Елена Ткач

Золотая рыбка

ПРОЛОГ[1]

Дож Венеции Марино Фальери внезапно проснулся. Странный сон приснился ему: святой покровитель Венеции евангелист Марк восстал в воздухе над лагуной и, предостерегающе подняв правую руку, произнес: «Отпусти, Фальери! Отпусти рыбку в море!»

Сон как рукой сняло, хотя спал Марино не более часа. Он поднялся и, выглянув из окна, убедился – светает. Влажные облака, почти касаясь городских крыш, уже окрашивались золотом.

Марино вернулся к своему ложу, на котором, разметавшись, спала его молодая жена Вероника. Фальери тихонько коснулся золотистой вьющейся пряди волос и задумался. Да, на карту поставлено все! Сегодня, после традиционной церемонии обручения с морем, когда он, дож Венеции, бросит в море драгоценный дар, чтобы умилостивить стихию и подарить спокойствие городу, он… нарушит это спокойствие сам! Дож Марино Фальери готовит заговор против аристократов – Совета десяти. Он ограничит их влияние, и тогда его собственная власть и могущество станут безграничны! Венецианцы больше не будут избирать дожа из числа девяти знатнейших семейств, отныне этой чести будет удостоен только род Марино Фальери – и он сам закрепит за собой это право – передавать титул дожа по наследству. Он сделает это ради своего сына – сына Вероники… Марино с нежностью посмотрел на спящую жену – дыхание ее было совсем неслышным после ночи любви.

«Не бойся, моя госпожа, – превозмогая безотчетный страх, подумал Марино, – я сделаю все, чтобы тебе не грозила никакая опасность. Я дам тебе славу, богатство, я прикажу устроить для тебя лучшие в мире празднества и карнавалы. Я позабочусь, чтобы и после моей смерти беда не коснулась тебя…»

Он оделся и вновь подошел к окну. Странный сон не выходил из головы. Что за рыбка? Кого должен он отпустить в море? С минуты на минуту во дворец доставят дар морю – драгоценное украшение, заказанное самому искусному ювелиру Венеции. Пора готовиться к церемонии.

Марино снова залюбовался великолепием Большого канала, на котором уже появились первые празднично убранные гондолы. Вода словно бы излучала свет, спорящий по красоте со светом небес, ласкающих город солнечными переливами…

Да, в его жизни совершается поворот – эти дни определяют все. Никому не признался бы он, да и сам только теперь понял это: все задуманное свершается для нее одной – Вероники Франко, знавшей наизусть всего Петрарку и любившей читать его стихи после любви, сидя на коленях мужа… Марино задумался и не сразу услышал стук.

– Господин мой! Пришел человек от ювелира.

Через несколько минут перед дожем склонился в поклоне Джакомо – подмастерье знаменитого старца Альбани. Марино осторожно развернул кусок драгоценной парчи, в который была завернута маленькая, обитая зеленым бархатом шкатулка, и открыл ее.

– Бог мой! Она же живая!

На ладони заплясала, завертелась, играя, крошечная золотая рыбка. Ее золотые чешуйки были соединены так искусно, что при малейшем прикосновении рыбка начинала биться в руках, как живая. Глаза ее лукаво сияли, излучая синий сапфировый свет.

– Господин мой! – Джакомо склонился почти до самого пола. – Простите мне мою смелость…

– Говори! – Фальери не мог оторваться, глядя на это чудо.

– Мой учитель… Синьор Альбани…

– Ну? Ты теряешь драгоценное время.

– Он… Вы знаете, какая молва о нем идет в городе… Говорят, он чародей, чернокнижник, и я думаю, что… так оно и есть!

– К чему ты ведешь? – Фальери с сожалением положил рыбку в шкатулку и захлопнул крышку.

– Когда он завершал работу над этим… над этой рыбкой, он произносил какие-то заклинания… и еще что-то делал – я не все сумел рассмотреть. Он… синьор Альбани при смерти. Передавая мне шкатулку, он сказал, что это его последняя работа, он вложил в нее всю свою силу – всю свою жизнь, и что… – Джакомо замялся.

– Так что же? – Фальери надоел этот сбивчивый, путаный сказ.

– Что он будет жить в ней, пока рыбка сама собой не исчезнет с лица земли, а уж он постарается, чтобы этого не случилось…

– Бред сумасшедшего! – Марино всегда раздражали всякие суеверия и россказни о колдунах. Но сейчас раздражение перерастало в гнев: ему не хотелось, чтобы нелепое подозрение коснулось этой восхитительной вещицы, которая с первого взгляда пленила его.

– Господин мой, молю вас, поверьте мне! Учитель зол на весь мир, он не может смириться со своей немощью, с тем, что не способен больше любить. Он ненавидит женщин, потому что раньше не мог жить без них! Умоляю вас… я чувствую – он содеял с этой вещицей что-то ужасное. Это его месть миру! Самой жизни…

– Болван! Что ты понимаешь в высоком искусстве! Вот, это тебе. – Дож швырнул на пол кошелек с золотом. – С твоим хозяином я уже расплатился.

Марино заметно нервничал. Близилась церемония, он еще не готов… Все ли он продумал, все ли просчитал? Сразу после празднества они выступают, и пути назад нет. Вероника еще в постели, а пора бы уже…

Она появилась – свежая, улыбающаяся, вся ликующий юный свет, воплощенная теплота женственности… Венера, вышедшая из морской пены венецианского утра!

– Чем ты тут занимаешься без меня? – Жена приникла к нему, целуя и заглядывая в твердое, будто высеченное из камня лицо.

– Посмотри! – Марино раскрыл шкатулку. – Сегодня на празднике я брошу в волны эту вещицу – специально заказал ее у Бенедетто Альбани. Взгляни-ка в окно, сколько народу собралось уже на мосту Риальто…

– Какое чудо! – Вероника схватила рыбку и запрыгала, радуясь, как ребенок, почувствовав, как та трепещет у нее на ладони. – О, Марино, пожалуйста, не отдавай ее морю! Мы подарим ему что-нибудь другое… самое драгоценное… А, придумала! – Она стрелой вылетела из залы и через минуту вернулась, неся шкатулку с драгоценностями. – Вот, ты обручишься с морем моим кольцом! А рыбка… Марино, прошу тебя, пусть она будет моей! – Не дожидаясь ответа мужа, Вероника торопливо продела тонкую золотую цепочку в отверстие во рту рыбки и надела ее себе на шею. Та заблестела, играя, в вырезе платья, как раз в теплой, вздымающейся от дыхания ложбинке, которую Марино так любил целовать…

– Разве могу я отказать тебе в чем-то? – Он склонился и поцеловал жену. – Баловница! Ты готова? Нам пора…

И через час дож Венеции приветствовал море, стоя на лестнице Исполинов между статуями Нептуна и Марса. Спустившись вниз по ступеням, он бросил в пенящуюся лазурь усыпанное изумрудами кольцо Вероники с крупным алмазом в центре.

А через двадцать четыре часа он уже был заточен в крепость – бунт был подавлен. Совет десяти приговорил к смертной казни мятежного дожа.

Марино Фальери проклинал себя за то, что не прислушался к мольбам подмастерья Джакомо, – он уже понял: на рыбке лежит печать разрушительного и могущественного заклятья умирающего чародея… И заговор, и его самого, а возможно, и город погубила она – и только она! Чего бы он не дал сейчас, лишь бы вернуть назад эти двадцать четыре часа и зашвырнуть дьявольскую безделушку подальше в море. Но даже предупредить жену о страшной угрозе, таящейся в рыбке, он не мог – всякая связь с внешним миром для Фальери теперь прервалась, несмотря на все его былое могущество.

В день казни Вероника вышла на лестницу Исполинов и долго глядела в море. Если бы она могла спасти Марино, принеся в жертву морю себя… Останавливала лишь мысль о сыне и старшей дочери – пятилетней Катерине. Вероника тяжело, как старуха, начала подниматься вверх по ступеням, но что-то заставило ее обернуться.

Корабль! Самый обыкновенный корабль, каких много хаживало по Великому шелковому пути, по морям всего света, груженных самым разнообразным товаром, – Венеция торговала с целым светом… Но на этом корабле, шедшем из Константинополя, притаились зараженные крысы. В венецианскую гавань входила чума! Вероника Фальери еще не знала этого, как и не знала, что погибнет в числе первых жертв чумы… Сейчас она знала одно: вернувшись домой, она снимет цепочку с играющей рыбкой и наденет ее на шею своей дочери Катерине – передаст ей последний дар приговоренного к смерти отца. Ей самой теперь ничего уже не нужно…

Заговоренная драгоценность, несущая проклятье живому миру – миру, которым правит любовь, – начала свой гибельный путь по Европе… Путь через века.

1

Московские сумерки. Март. Подмораживает. Под ногами – раскисшая снежная жижа, кое-где покрытая ледяной коростой. Над головами – то ли дождь, то ли снег – разверзлись хляби небесные… Резкие порывы ветра разгоняют москвичей по домам – обычная для Москвы неприветливость и хмурость первых весенних дней…

На троллейбусной остановке у Аэровокзала – стройная молодая женщина, миловидная и, похоже, взбалмошная: никак ей не стоится на месте, мечется то туда, то сюда, роет каблучками раскисший снег. Одета явно не по погоде: легонький кремовый плащ, модный и сильно измятый, летучий крепдешиновый шарфик и ботиночки на шнуровке.

Рядом – ярко накрашенная блондинка в летах с явным удовольствием поглядывает на крупных карпов, шевелящихся в прозрачном пакете, который крутится в ее руке, постукивая по шарообразным икрам, туго затянутым в сапоги. Переведя взгляд на совершенно продрогшую соседку, она презрительно хмыкает: мол, тоже мне фифа! И чего вырядилась? Конечно, дали им волю, вот они и кинулись лежа на спинке денежки зарабатывать! А постояла бы за прилавком с мое, так узнала б почем фунт лиха… И, окинув победным взором вконец окоченевшую соседку по остановке, она притопнула каблуком по нежной корочке льда.

Корочка хрупнула. Владелица кремового плаща испуганно обернулась. Взгляд ее остановился на плавно кружащемся в воздухе целлофане, в котором судорожно дергались серебристые пучеглазые карпы.

«Все, не могу! – поднималась в ней неслышным воплем волна протеста. – Осточертело! Съездила в Париж, называется, оттянулась… Пустили Дуньку в Европу! Как там пелось в студенческой песенке: «Париж, Париж, пошел ты, братец, к черту!» Вот уж точно… Не-е-ет, хватит. Я им всем докажу, я прорву этот замкнутый круг – неудачница хренова!»

Ветер рвал зонтик из рук – поднималась метель. Она с неожиданной силой примяла вывернутые спицы и в сердцах зашвырнула покалеченный зонт в урну.

«Ну что за ребячество! – Она остановилась и топнула ногой. – Что за ребячество… Слушай, Верка, не пора ли тебе успокоиться, смириться с этой серятиной… Ну не задается жизнь! Вот уж дудки! – Она юркнула под навес остановки и забилась в угол. – Я из кожи вылезу, а докажу, чего стою. Напишу роман – если надо, все брошу, а напишу! Это будет бестселлер. Сяду на хлеб и воду, но стану знаменитой и уж въеду в Париж на белой лошади!»

Брызги из-под колес притормозившей машины прервали ее размышления.

– Не могу ли я чем помочь? – высунулся из остановившейся машины усатый мужчина лет тридцати пяти.

– Не можете – у меня на извоз денег нет! – выпалила она со злостью и отвернулась.

– Садитесь. – Он распахнул шире дверцу. – Да садитесь же! У меня время свободное – надо как-то убить, а вы сейчас, похоже, воспаление легких схватите…

Каблучком притопнула, секунду помедлила и – как в омут головой – на сиденье прыг, дверцей хлоп! Машина забуксовала на миг, мотор взревел – и понеслись за стеклом знакомые московские улочки, понурые пешеходы, дома…

– И часто так время-то убиваете? – покосилась иззябшая на своего нежданного избавителя.

– В первый раз, – просто ответил он хрипловатым баском, поглядел на свою пассажирку и внезапно расхохотался.

– Что это вас так развеселило? – Ее светло-карие распахнутые глаза полыхнули зелеными искрами, словно московскую мглу высвечивая.

А надо сказать, глаза у нее – у Веры Мурановой – были замечательные! Солнечные, сияющие и совершенно растерянные.

– Развеселило-то? А… – Он махнул рукой. – На самолет опоздал. Должен был лететь на выставку к другу – первая персональная у него – и вот… Куда едем?

– Домой. То есть… в Трехпрудный. Это недалеко. «Господи, ну почему же мне так не везет?» – пронеслось в голове, губы предательски закривились, и какая-то жилка под глазом забилась, задергалась… Если бы она знала, как ей везло…

Дома отлежалась, отмокла и на следующий день на работу в редакцию – в бой! Потому что Вера Муранова была журналисткой.

Покосившееся трехэтажное здание близ Рождественки в проулке с символическим названием Кисельный тупик. Синяя стеклянная вывеска: «Журнал "Лик"». По всей длине ущемленным зигзагом – трещина. Каменные выщербленные ступеньки у входа. Наверх – узкая лесенка. Кабинетики что скворечники – не повернуться.

Деланные восторги – мол, вернулась, перелетная птица, ахи и охи. Чей-то недобрый, косой, завистливый взгляд…

– Ба, парижанка наша явилась! Блудная дочь!

– Верка, с тебя причитается!

– Ну шо, почем в Парыже гарбузы?

– Дура ты, Маня, лучше пусть скажет, почем в Парыже французы! Ну, как мужики, Веруня, распробовала?

– Мать, плюнь ты на них, пойдем лучше кофею пить! – Это корректор Ленка Беспалова, «всешная мать», толстуха, утешительница и наставительница. В ее закуточке с кактусами все обычно душу отводят – и приходящие авторы, и свои, редакционные.

– Леночек, сейчас иду! – крикнула на ходу Вера, устремляясь в конец коридора – к подруге Наталье – Таше – редактору отдела прозы.

– Эй, куда разбежалась? Ташки нету – болеет. Вздохнула – и в закуток, к Ленке, куда тут же набилась чуть ли не вся редакция – слушать.

– Ну, рассказывай! – Желтозубая очкастая старая дева – техред Нина – прямо-таки сгорает от нетерпения.

– Дай ты ей с холоду чаю выпить, – вступается Ленка. – Пей, Верка, тут вот бараночки.

– Чай – не водка, много не выпьешь! – изрекает фотограф Слава и откуда-то из-под батареи жестом фокусника достает початую бутылку рижского бальзама. – Вчера из Риги привез, – поясняет он и щедро плещет из керамической темной бутылки в Верину чашку с чаем. – Кому еще, бабоньки?

Никто и не думал отказываться…

– Девочки-мальчики, я сейчас! – заговорщически подмигивает крутобедрая молоденькая секретарша Маня, у которой, как всем известно, имелся богатый и тертый любовник-армянин, владелец сети ларьков под названием «Маяк» возле Белорусской.

Маня притаскивает бутылку вонючего коньяка «Арго» (не балует, видно, покровитель!) и початую – грейпфрутового ликера.

Вот и сели. Вот и началось! Обычно такое начало рабочего дня знаменовало собою две вещи: первая – в редакции главного нет и не предвидится, и вторая – начатая, разгоревшись по малой, гульба не уляжется, а продолжится после в одном из кабинетов, а затем у кого-нибудь на дому.

Толком не выспавшись – перелет, нервы – да еще выпив, Вера, сама того не желая, начала рассказывать именно то, чего рассказывать вовсе не собиралась. И прежде всего: как получилось, что, приехав всего ничего – на неделю, она три последних дня промоталась по городу без гроша в кармане, голодная, измученная и несчастная…

– Понимаете, девочки, – говорила она торопясь, будто боялась, что сама себя перебьет, остановит и не выскажет наболевшего, – вползаю я в Гранд-Опера – у них Пале-Гарнье называется. Вы же знаете, я еще о прошлогодних гастролях их балетной труппы в Большом писала – я ж влюблена в это все, ну так вот… – Она задохнулась, отхлебнула вонючего коньяка и продолжала: – Озираюсь там, хожу как в лесу, дух перехватывает. То, что внутри, – это отдельное дело – красотища немыслимая, но снаружи… Я не думала никогда, что само здание такое громадное – просто монстр какой-то, серый с прозеленью, подавляет своим величием, совершенно живой! Да, чувство такое, что здание живое, глядит на тебя, прямо в душу заглядывает… Ясно – и по сей день живет там этот… ну, призрак Оперы!

– Ладно, Верка, про призрака мы читали, ты по делу давай. Вползла, выползла, дальше-то что? – Нинка даже на стуле заерзала.

– Что-что, выхожу как в тумане, прямо поплыло все. Ничего не соображаю. Тут и подскакивает ко мне этакий хлыщ с «Полароидом». «Мадам, мадам, силь ву пле, вотр фото пре де л'Опера!» – бормочет, бормочет – сфотографироваться, значит, мне предлагает. А я, знаете, плыву, точно температура сорок. И все слова французские из головы вылетели – я ж кое-как могу объясняться. В общем, я у него не спросила, во сколько это удовольствие обойдется. Сфотографировал он меня, а потом цену, на фотоаппарате прилепленную, мне показывает: двести сорок франков! То есть, по-нашему, двести сорок тыщ! Почти месячная зарплата! И в кармане на все про все – около трехсот франков. В общем, заплатила я этому гаду, бреду по Монмартру, как кошка ободранная! И Париж уж не в радость: ни на метро, ни на музеи уже не осталось – только на несколько булочек да на чашку кофе – и это на три дня… А этот – профессионал, психолог, знает, кого хватать – нас, совочков раззявленных… И это ж надо, – не могла успокоиться Вера, – год деньги на эту поездку копила, за свой счет отпуск брала – в командировочки заграничные у нас же только начальство ездит! Ох, да чего там, хорошо хоть, что заранее гостиницу оплатила.

Она разом махнула рюмку коньяку, и Маня, не моргнув, тут же подлила еще – чуть ли не с полстакана.

Тетки расслабились, успокоились: не больно-то разгулялась Верка по Парижам! Может, в нашей тьмутаракани хоть и тошно, а все свое – оно поспокойнее… Да и зависть их разом сгинула, разом на сердце потеплело.

– Плюнь ты, Верунь, на лягушатника этого! Двадцать раз еще в Париж этот съездишь, тебя еще от него тошнить будет, зато будешь ты у нас ученая, а ученость – она дорого стоит, – успокаивала Веру Маня.

– Да, Мань, ведь не в нем дело-то, а во мне! – с болью выпалила Вера. – Это со мной что-то не так, раз меня даже Париж вытолкнул. Значит, девочки, сама жизнь меня и выпихивает, кретинку закомплексованную…

Тут все загалдели, выпили, начали Веру тискать и обнимать, уверяя, что идиотка она в самом деле, если так думает, потому что ей Бог красоту да фигуру дал, да еще дар – ведь журналист она высшего класса, и никто у них, да что там – вообще никто – так не пишет!

– Верунь, а ведь тебе рубрику новую вести поручили, – заявила Ленка, выкладывая главный утешительный козырь.

– Какую рубрику? – встрепенулась совсем увядшая Вера.

– «Что такое красота?» называется, во как! Это тебе не хухры-мухры!

– Господи, и какой идиот такое придумал! – искренне возмутилась Вера.

Внезапно лица честной компании как-то разом вытянулись, «стухли» и стали совершенно отсутствующими. Вера обернулась и увидела в их прокуренной комнатушке бесшумно вошедшего главного редактора.

«Ну конечно! – лихорадочно соображала она. – Это ЕГО идея! Ах ты, дурища безмозглая, сама себе свинью подложила. Ну теперь все, война! Он мне этой фразочки не простит…»

Главный, Илья Васильевич Костомаров, вороватого вида, с пронырливым бабьим лицом, сильно смахивающий на кота, сжал губенки под щеткой усов, буркнул Лене: «Зайдите ко мне», – и немедленно скрылся в своем кабинете.

Повисла пауза, и все стали как-то бесшумно рассасываться по местам.

Вера, как оглушенная, посидела с минуту в каморке с кактусами и принялась собирать посуду. Решила: «Перемою все, приберу и – домой, спать. Чем попусту тут торчать, лучше сегодня по-быстрому смыться».

В коридоре ее перехватила вышедшая от главного Ленка:

– Слушай, тут для тебя список с адресами.

– С какими адресами?

– Я же говорила, тебе поручили вести рубрику – здесь адреса тех, кто будет нам вещать про красоту.

– А-а-а… Ну, давай. Как Костомарыч? Попало?

– Взгрел по первое число. Говорит, если еще раз такое застанет… Ну, сама понимаешь.

– А про меня сказал что-нибудь?

– Не-а. Только чтобы ты завтра же материал про красоту – к нему на стол!

– Понятно. Список давай.

Вера уже одевалась. Заглянув в ненавистный список с адресами и телефонами тех, с кем придется делать материал, решила начать не раздумывая, наугад: «Поеду сейчас… вот сюда!» – и, зажмурив глаза, ткнула пальцем в список.

Это был адрес известного московского антиквара, архивиста и реставратора: «Арбат, Хлебный переулок, 5, Даровацкий Владимир Андреевич».

Позвонила. Ответили, что немедленно ждут.

– Ну, с Богом! – вздохнула и ринулась в март, в метро…

Благо диктофон, как всегда, под рукой в сумочке.

2

Бредя к Хлебному от Никитских ворот, Вера старательно жевала пластинки «Орбит», чтобы запах отбить…

«Хороша журналисточка, – подумает мой собеседник, – два часа дня, а уже запашок-с! Ну да ладно, как-нибудь переживет. Интересно, – раздумывала она, размешивая ботиночками чавкающую жижу, – куда любезный дружок Аркадий запропастился? Знал ведь, что должна была прилететь вчера – и даже не позвонил… Может, не надо было серьги ему отдавать? Ну, подумаешь – есть у него ювелир знакомый – и оценит побольше, и продаст поскорее, но все-таки лучше бы было самой этим заняться. Самой всегда лучше. Больно уж мужики наши какие-то… ненадежные. Ой!»

Мысль на секундочку прервалась – Вера буквально чудом вывернулась из-под колес бесноватого «опеля»: рыкнув, машина на полном ходу вывернула с Большой Никитской в маленький переулочек, который Вера не спеша переходила.

«Ну ладно, поглядим еще сегодня – не может же он совсем исчезнуть с моими серьгами. И ведь знает, что я на мели – потому и серьги решилась продать…»

Она отыскала нужное здание – маленький, низенький, матово-белый особнячок. Вход был со двора: там приютились крошечный, мокрый от мартовской оттепели садик и некрашеная скамеечка под узловатым, накренившимся ясенем.

Позвонила в дверь, ей тотчас открыли. Первое, что почуяла Вера, – сухое, легкое, греющее душу тепло.

– У меня тут имеется и камин, и настоящая голландская печка! – услышала, будто в ответ на свои невысказанные ощущения, сухой, надтреснутый голос и наконец взглянула внимательно на встречавшего ее человека.

Это был крепкий, жилистый, невысокий старик со скульптурной лепкой лица: высокий гладкий коричневый лоб с голубоватой выпуклой веной наискосок, резко очерченные скулы, крупный породистый нос и тонкие, иронично поджатые губы. Он улыбался ей, щуря прозрачные глаза, глубоко спрятанные в ямках глазниц.

– Прошу вас, прошу, сударыня, раздевайтесь, будьте как дома!

И не успела она оглянуться, как ее коротенькая дубленка, и шапочка, и платок были водворены на положенные им места – на резную, темного дерева полочку и одноногую вешалку, расцветающую загнутыми деревянными лепестками-крючьями. Хозяин уже увлекал ее по коридору, мимо полутемных комнат – туда, где сияли светом старинные лампы с абажурами из узорчатого стекла и натурального шелка.

– Ну-с, присаживайтесь, где вам будет удобно… а впрочем, можете тут побродить – осмотритесь, пока я кое-чего соберу, – мы сейчас с вами будем чай пить. Беседа о красоте, она, знаете, успокоения требует… Да. Вера… Николаевна, если не ошибаюсь?

– Просто Вера, Владимир Андреич.

– Как вам угодно, сударыня. Итак, я с вашего дозволения… э-э-э… Вам чай или кофе?

– Кофейку, если можно.

– Все можно, сударыня, все! – И старик растворился где-то в глубине дома. А Вера стала осматриваться.

Картины. Даже рисунка обоев не разглядеть – все пространство здесь занимали предметы: зеркала, книжные полки, резные позолоченные рамы, в которых мерцали причудливым отраженным светом блики красок. Посреди комнаты – меж диваном и двумя креслами красного дерева – шестиугольный стол, покрытый гобеленовой скатертью. Горка со старинным фарфором в одном углу, в другом – резная консоль с мраморным бюстом на ней: девичья улыбающаяся головка, завитки из-под чепчика… У дверей сверкала белым кафелем высокая голландская печь, у окна – этажерка, сплошь уставленная горшками с самыми разнообразными растениями, листья свисали до самого пола.

Вера шагнула к высокому – во весь рост – зеркалу в изысканной золоченой раме: вот она, в зеркале – бледная, хрупкая, большеглазая, немного растрепанная… Нет, здесь так не годится – кинулась к сумочке, быстренько причесалась, подкрасила губы… села.

Все-таки она ничего! А Аркадий – просто слепой, если этого не замечает! И все-таки она по нему соскучилась. Совсем немножко… Чуть-чуть. Да ну его, этого Аркашку, тут ведь столько всего… интересно! И старик интересный. Из тех, что еще чудом выжили. Через таких вот, как он, на нас глядят те, настоящие времена. А какие они были-то, настоящие? И никто уж не знает… Веру клонило в сон.

Появился старик с подносом со всякими вкусностями, потекла беседа, она включила диктофон… потом выключила. Для ее журналистского материала он быстро наговорил более чем достаточно, а теперь беседа велась уже просто так, потому что, кажется, оба приглянулись друг другу.

Здесь было так хорошо… Хозяин говорил, а она слушала.

– Вещи, голубушка, они живые! И я верю, у многих из них есть душа. Они видят вас, реагируют на вас, общаются с вами – вы этого, может, и не замечаете, но знаете, сколько замечают они?! У каждой вещи – своя судьба, связанная с судьбами ее хозяев. И часто вещи влияют на нас гораздо больше, чем мы думаем. Вы представляете, сколько повидало, к примеру, вот это зеркало? С начала девятнадцатого-то века? Оно треснуло перед смертью одной из своих хозяек – предупредило мужа о ее близком конце!.. Он успел призвать священника, и тот исповедал ее, причастил, и душа ее с миром вознеслась к небесам.

– А если бы этого не произошло? То есть если умереть без причастия? – спросила Вера, затаив дыхание.

– Это нехорошо, моя дорогая, да. Хотя, конечно, многое зависит от того, в каком качестве, так сказать, человек приходит к концу. Если дух его жив и крепок, то тогда он и сам справится… Но той хозяйке зеркала без священника пришлось бы туго.

– А как же?.. – Вера кивнула на ровную зеркальную гладь стекла.

– Почему оно целое? Муж той дамы приказал немедленно вставить другое стекло и оберегал это зеркало в память о ней. Потом он не раз видел в нем отражение своей любимой жены.

– Отражение? Но она ведь умерла… – Вера чуть не поперхнулась кофе.

– Конечно умерла. Тело умерло… Но мы не умираем, мы-то ведь навсегда остаемся. Впрочем, душенька, вижу, что утомил вас беседой. Может быть, вы немного расскажете о себе? Простите стариковское любопытство, но я, как бы это сказать… совсем не общаюсь с людьми. Знаете, этак в год по чайной ложке! Я живу вот этим. – Он широким жестом обвел вокруг. – Только сын иногда заглядывает.

– У вас есть сын?

– А почему бы и нет? – лукаво спросил старик, подливая Вере кофе. – А у вас есть дети?

– Нет… – печально обронила Вера.

– Будут, будут, дорогая моя, вам жить да радоваться. А… – Он замялся и пристально на нее поглядел. – А кто ваши родители? Простите меня, старика, но у вас глаза… не современные, что ли. Напомнили мне они глаза одной женщины…

– А… какой? – прошептала Вера.

– Моей матери, – просто ответил Владимир Андреевич.

– Ну, моя мама… Нормальная, обыкновенная женщина. Стала. А была… легкокрылой! Впрочем, той, что была, уже нет… – Вера сказала это с каким-то ожесточением.

– А отец?

– А про отца я вообще ничего не знаю.

– То есть как?

– У меня отчим. А об отце мама отказалась рассказывать, сколько ни проси – бесполезно… Сказала – как отрезала!

– Да-а-а… – Владимир Андреевич теперь жалел, что невольно растревожил в Вере ее самое больное.

– Знаете что, моя милочка, мы с вами сейчас коньячку выпьем!

– Что вы, меня и так с утра в редакции угостили… хватит!

– Ничего не хватит! Что это такое: в редакции? Знать не знаю вашу редакцию! Но зато теперь я знаю вас и несказанно этому рад!

На столе появился графин из кроваво-красного хрусталя, две такие же рюмочки и тарелочка с тонко нарезанным лимоном.

– Ну-с, – разливая золотящуюся жидкость, возгласил хозяин, – за непреходящую красоту, скрытую, тайную, как судьбы людей и вещей… За ваше появление у меня – низкий поклон за это вашей редакции… Надеюсь, вы изредка станете проведывать старика!

Вера испытывала сейчас давно забытое чувство защищенности, покоя, уюта… Она почувствовала к этому старику какое-то удивительное доверие, душа ее раскрылась и потянулась к нему. Ей захотелось все-все ему рассказать, поплакаться в жилетку… И знала она, что это ему почему-то важно, – то ли от долгого одиночества, то ли напомнила она его молодые годы, – только неведомым образом соприкоснулись они и почувствовали себя совсем не чужими…

– Знаете, – внезапно призналась Вера, – я начала писать роман! Прямо вчера с самолета, из поездки примчалась домой, села – и начала!

– Господи, как это хорошо! Пишите, деточка, я знаю – у вас получится!

– Вы думаете? – Вера ожила, и глаза ее засияли.

– Не сомневаюсь! У человека с такими глазами, как ваши, должен быть дар. И о чем, сударыня, роман?

– Это история двух людей, полюбивших друг друга, не очень веселая, надо сказать. Их любовь и судьбу ломает взорвавшая все революция. Как смерч, как стихия, как символ самой жизни, которая часто отторгает гармонию…

– Похоже, вы попали в самую точку – наша земная жизнь замешена на страдании… И все-таки вы не допускаете, что возможна счастливая долгая жизнь в любви, радость вопреки всему?

– Не знаю… – Вера замялась. – Мне кажется… сам роман подскажет что-то. Я героев своих… знаете, я их вижу, я чувствую, будто гудит во мне что-то! Вот решила: все поставлю на карту, если надо – работу брошу, все продам… И села писать.

– Милая моя! – Даровацкий разволновался, даже подтянулся, помолодел, вскочил и забегал по комнате. – Роман вам поможет, вы даже не представляете как… И я помогу! Да-да! Я могу вам помочь. У меня тут материалов – на десять романов! Архивы старинных русских фамилий, удивительнейшие судьбы, и все неразгаданное, таинственное, что с ними связано… Я ведь всю свою жизнь собирал закрытую, недоступную информацию о старине, по капельке добывал… А! – Он махнул рукой и снова уселся к столу. – Сколько же судеб сломано, сколько любящих разлучено! И в моей семье это было: бабушку дед успел за границу отправить, можно сказать, с последним пароходом она… А сам не успел. Без вести сгинул в лагере. Об этом ничего я не смог раскопать. А любили они друг друга… У меня их письма хранятся – отец мой, когда умерла его мать, а она до-о-олго жила, – вернулся на родину… помирать. И вправду, почти сразу и помер тут, Царствие ему Небесное! Да что это я о своем – у меня масса любовных историй, подчас запутанных, сложных, а иные есть – ясные, как птичья песенка! Посылает, видно, Господь любовь на землю, только не всем такое дается… да. Так я для вас кое-что подыщу, может, пригодится.

– Ой, Владимир Андреич, это было бы чудесно!

– А я еще вам такие истории старых кладов порасскажу! Эти истории – гордость моя, этакие тайны раскрыть не каждому по плечу! – Старик просто сиял.

– Кладов? – удивилась Вера. – Настоящих?

– Самых настоящих… Есть у меня, к примеру, план усадьбы одной, где клад схоронен. И до сих пор он там! Целехонек! Я из истории этого рода такое вам расскажу…

Тут Вера заметила, что старик бледен, а лоб его покрылся испариной.

– Владимир Андреич, я вас утомила. Да и пора мне – поздно уже.

– Что же, Веруша, ваша правда – разволновался. Многое всколыхнулось, знаете ли. Расчувствовался, простите… Очень вы меня порадовали своим посещением, буду ждать звонка вашего. И сообщите, непременно мне сообщите, когда материал ваш в журнале выйдет.

– Я на днях готовый материал на подпись вам принесу, меня с ним торопят; как подготовлю – сразу поставят в номер.

– Что ж, буду рад лишний раз вас повидать.

И они стали прощаться. И Вера благодарила хозяина за тепло, за уют да за ласку. И – воспрянувшая, окрыленная – полетела к метро – думать, жить… оживать!

3

Весь следующий день Вера готовила материал: правила, перекомпоновывала – словом, трудилась. А день этот по календарю был праздничный – Восьмое марта.

«Вот, – думала она, – все отдыхают, веселятся, а мне – пахать. Номер горит – завтра же материал готовый им выложи… Ладно, не привыкать. И этот гад Аркадий не думает объявляться, ни слуху ни духу – плакали мои сережки!»

Конечно, все это портило праздник, но вчерашняя встреча с чудесным стариком Даровацким согревала, дарила надеждой – она не одна, к ней придут на помощь, и она напишет такой роман, что все наконец поймут, чего она стоит на самом деле…

Но самое странное – душу ее смущал вовсе не пропавший Аркадий, а… тот водитель, что подвез позавчера от Аэровокзала домой.

«Что за чушь, – сердилась она, – тоже мне супермен нашелся – денег не взял: что ж я по этому поводу, буду по гроб жизни ему благодарна? И ведь телефона даже не попросил, как зовут не поинтересовался… Обычно хотя бы телефон спрашивают, если уж не просят завтра же встретиться! А этот – хоть бы хны! Супермен чертов! Да обычный мужик – ну, собой неплох, ну – с юмором, ну – не хапуга, так что ж я теперь – иссохнуть должна?! Нет уж, дудки!»

Однако, помимо воли, образ усатого избавителя мешал сосредоточиться и спокойно работать.

«Очень странно все это, – недоумевала Вера, – ведь и думать о нем не думала… А тут – будто щелчок какой-то…» Словно кто-то кнопочку невидимую нажал, и зажегся в душе огонек, который высветил образ этого незнакомого, мимолетного ее попутчика. И неясным для самой себя образом она связывала это с посещением особняка в Хлебном переулке – со встречей со стариком.

«Да, что-то с памятью моей стало!» – решила, смеясь, Вера. Но шестым чувством угадывала она в этой странности знак судьбы. Какой – понять не могла, да и не хотела, словно попытка вглядеться в неведомое таила в себе опасность. Отталкивала и предупреждала: «Стоп! Эту черту не перешагивать… Стоп! Хода нет».

Наконец сумела собраться, работу закончила и позвонила маме – поздравить.

– Ты не приедешь? – В голосе Ирины Ивановны слышалась тревога – она всегда расстраивалась, если дочь не являлась на семейные праздники.

– Мам, я так устала – целый день, как пчелка. Понимаешь, работа срочная.

– Но ты уже закончила?

– Угу.

– Так приезжай, Верочка, порадуй меня, мы ведь почти месяц не виделись. И потом, у Николая сегодня день рождения.

«О-хо-хо, приеду, – вздохнув, решила Вера, жалея мать и чертыхаясь про себя, – и угораздило же этого стукнутого Восьмого марта родиться! Настоящий мужчина, черт бы его побрал!»

Когда Вера появилась в родимом гнезде, Ирина Ивановна ожесточенно гремела тарелками, накрывая на стол, – дурной знак: значит, они с отчимом уже успели поссориться. Мать сновала из кухни в гостиную, молчаливая и суровая, как всегда в таких случаях. Николай Николаевич балагурил, пытаясь смягчить ее, но тоже, как и всегда – напрасно. Из-за чего они поссорились: из-за невынесенного мусорного ведра или из-за подтекающего крана на кухне – было, в сущности, все равно. Из года в год они с непримиримым упорством выискивали повод для ссор, будто эти ссоры и составляли для них первейшую сладость жизни.

Вера всем сердцем жалела мать: ее золотая нежносердечная Ирина Ивановна – в юности шаловливое, длинноногое и любопытное существо – с годами утеряла себя и опустилась. Серолицая, грузная, в потных бесцветных кофточках, со спущенной петлей на чулке, носилась она по Москве с гигантскими сумками в заботе о хлебе насущном для любимой семьи. Николай Николаевич, женившись на ней, когда Вере был всего год с небольшим, основательно и удобно устроился, существуя в своем изолированном академическом мирке ВНИИ искусствознания и компенсируя свое полное невмешательство в бытовые проблемы семьи довольно приличной для советских времен зарплатой. Теперь же и денег не стало – профессорский его оклад развеялся в дым, а на то, что он приносил, можно было разве что заплатить за квартиру… Он озлобился, и тогда Ирина Ивановна – в пенсионные-то свои годы! – кинулась на заработки – помогать мужу: стала разносить по домам билеты крупной международной авиакомпании и все так же, как раньше, билась по дому. Николай Николаевич кричал на нее, оскорблял и все чаще стал пропадать вечерами.

«А какой он был раньше?» – брезгливо спрашивала себя Вера (она терпеть не могла отчима, не могла смириться с судьбой, которую приняла мать). И вспоминала, каков был отчим: весельчак, в юности – душа компании (это-то бедную маму и подкупило), искренне уверенный в своем умственном превосходстве над любым собеседником, а потому часто казавшийся смешным. Воскресным утром он приставал к домашним с наигранными, преувеличенными нежностями, а вечером мог оскорбить резко и несправедливо и уйти, хлопнув дверью. В сущности, это был большой ребенок, совершенно равнодушный ко всему, кроме своей особы. Он обожал громкие фразы, многозначительное выражение лица и разговоры о нравственности, безвкусные, пресные, будто списанные со страниц учебника по научному атеизму. А еще он пил, и хотя до длительных запоев не доходило, но по два, по три дня с утра до вечера – полон дом друзей, собутыльников, шум, гам, дым коромыслом – это было в порядке вещей. А потом Ирина Ивановна разгребала и выметала весь этот сор, отводя при этом в школу и забирая из школы маленькую Веру и пытаясь привести в чувство сорвавшегося мужа. Из-за этого ей пришлось бросить любимую работу – мать была ведущим экономистом в крупной организации. И из-за всего этого Вера с детства возненавидела мужчин…

В Вере заключалась вся жизнь Ирины Ивановны. Она гордилась своей прелестной девочкой и рассказывала о ней соседям и родственникам, как о чистокровном пуделе-медалисте. Вера всегда хорошо училась, а в институте – она окончила театроведческий факультет ГИТИСа – была одной из первых на курсе. Однако дочь из послушной девочки-розанчика постепенно стала превращаться в дикую колючую розу. Она замкнулась, дерзила, стала курить, выпивать и… общаться с представителями мужского пола. Это был ее вызов жизни, самой себе, Николаю Николаевичу, ни в чем не повинной Ирине Ивановне… Она ожесточилась. И перестала вписываться в какие бы то ни было рамки! Теперь далеко не все о ней можно было рассказать друзьям и многочисленным родственникам. А это было черной неблагодарностью – ведь Ирина Ивановна отдала дочери всю жизнь, все силы! И теперь ночи не спала, с ужасом понимая, что Вера живет какой-то своей, непонятной, самостоятельной и, возможно, гибельной для нее жизнью. Она никак не желала соответствовать идеалам матери: пусть будет полная семья, хоть и плохая, размеренность и аккуратность во всем и тихая, спокойная работа где-нибудь в государственном учреждении… И Ирина Ивановна объясняла метаморфозу, происшедшую с дочерью, богемным влиянием института, плохих подруг, рвалась во что бы то ни стало вновь подчинить Веру собственным стереотипам и вернуть ее образу парадный глянец семейного альбома.

Результатом растущей Вериной независимости стали выматывающие, тягостные скандалы. Ирина Ивановна срывалась, терялась, совершала грубые тактические промахи. Она оказалась плохим психологом, мучила дочь, себя и Николая Николаевича, после очередной Вериной провинности могла неделю пребывать в состоянии одуряюще-бестактной войны. Часами не разговаривала, внезапно рыдала из-за пустяка, а затем доводила домашних до безумия агрессивными и нескончаемыми нравоучениями – видно, не один отчим был в этом деле силен…

И, надо отдать ему должное (только Вера никак не хотела), Николай Николаевич, тогда еще работавший в полную силу и кормивший семью, терпел этот домашний ад и как-то к нему приспосабливался. Это потом он совсем сорвался «с катушек»… Вера отдалялась, а сама Ирина Ивановна стремительно увядала, болела, теряла интерес ко всему, кроме кошки, и вскоре надломилась всерьез…

Вера с легкостью меняла места работы, благо профессия давалась легко. Ездила по командировкам от еще не сгоревшего тогда ВТО, смотрела спектакли, выступала на критических семинарах, в общем, варилась в околотеатральной каше. И тем не менее что-то в работе ее всегда не удовлетворяло. То ли вечные сведения счетов между членами критической братии, то ли необходимость кому-то выносить приговор… Наконец года два тому назад, в середине смятенных девяностых, она прижилась в журнале «Лик». И во многом благодаря дружбе с редактором отдела прозы Натальей Сахновской. Та – прирожденная аристократка и по кровям и по духу – была лет на пятнадцать старше Веры – лет сорока пяти… И Вера стала учиться у нее тому, чему не мог научить ее собственный суматошный, безалаберный и до мозга костей совковый домашний очаг… А главное – научилась чувствовать слово. И теперь поняла, что именно слово и есть ее самое сокровенное – ее путь, призвание, дар…

Уже лет пять Вера жила в оставленной ей бабушкой небольшой двухкомнатной квартирке в Трехпрудном. И все пять лет, несмотря на щемившую сердце любовь к матери, старалась как можно реже навещать «отчий» дом. Оторвалась и закружилась в своем одиночестве, боли, в поисках своего пути и… любви! Любви, в которую верила, которой упрямо ждала, несмотря на почти врожденное недоверие к лицам противоположного пола… Она плакала по ночам, ждала: «Где ты, единственный, где твои верные руки, которые подхватят и унесут ото всех… Ты и сам сейчас маешься где-то, но мы встретимся, верю, ты придешь! Я люблю тебя! Всей душой, всем сердцем». И – странное дело – после сумасшедшей поездки в Париж, после принятого решения – писать, после того, как засела за свой роман, Вера знала: любовь уже подступает к ней. Судьба уже близко!

Праздничный ужин не заладился с самого начала. Вера угрюмо молчала. Николай Николаевич, в парадном костюме, при галстуке, восседал во главе уставленного хрусталем и фарфором стола и проклинал про себя и этот хрусталь, и набычившуюся жену, и глядящую с укором падчерицу, и необходимость вписываться в этот, давно ставший формальным, триумвират и в это образцово-показательное семейное застолье.

– Ну, дорогие мои, вот и наступила весна! – Он сделал многозначительную паузу, цыкнул и мечтательно запрокинул голову. – Скоро на дачу! Отпуск! Грибочки-ягодки! Давай, Вера, выпьем за нашу мамочку, она сегодня у нас такая симпатичная – кофточка с рюшечками просто прелесть!

Он обошел вокруг стола, чмокнул «мамочку», которая, сжав бескровные губы и не поднимая глаз, благосклонно кивнула, и вернулся на свое место.

– Верунчик, расскажи родителям, как там у тебя в редакции. Что о тебе думает главный? С кем общаешься в последнее время? По-моему, у тебя какая-то новая подруга, я что-то ее не знаю.

– Эта подруга у меня уже два года, и я сто раз о ней рассказывала, ты просто об этом не помнишь. Главный обо мне ничего не думает. И ни с кем я сейчас не общаюсь.

– Но как же так? Что у нас, нет приличных людей? Или ты, может, думаешь, что до твоей высоты никому не дотянуться?

– Почему, наверное, есть люди интересные и приятные… во всех отношениях. Салат будешь? Мам, ты совсем не ешь. Ты же любишь заливное, давай я тебе положу.

Вера старалась дождаться конца этого вымученного семейного ужина и поскорее умчаться к себе в Трехпрудный. А в сердце стучало: «Мамочка, бедная моя мамочка, что с тобой время сделало… Задавил-таки проклятый совок!»

– Ты читала в «Комсомольце» о мафии? А в «Огоньке» весь расклад про президентские выборы? Погоди-ка, сейчас зачитаю одну страничку…

– Пожалуйста, не надо.

– Так. Тебе, значит, не интересно. А что тебя вообще интересует? Она, видите ли, слишком далека от нас, грешных! Она парит в небесах и снизойти до убогих родителей не желает! Газет не читает – это журналистка-то профессиональная! Публицистику презирает. Ну ладно, не любишь – твое дело. Но поговорить-то с родителями по-человечески можно? Я, между прочим, тоже не в котельной работаю. А не чураюсь, ничего не чураюсь! В курсе событий. Ты во что превратилась? Высохла вся! А в дом к себе критикесса наша великая не зовет… Не войти!

– А ты и не входи. – Вера налила себе коньяку и одним махом выпила.

– Родители, значит, не нужны! А ты что, думаешь, добилась бы чего-нибудь без родителей? Мать всю жизнь черт-те в чем – все ей, все ей! На тебе сапожки сейчас тыщ за четыреста, а это ведь больше моей профе-е-ессор-ской зарплаты! На мать ей наплевать! А что мать по ночам не спит, на грани уже – это так и полагается! Ты же мумия – не человек, пустышка несчастная, только одно у тебя за душой и есть: рав-но-ду-ши-е! А человека и нету… А чего живешь – мужика ждешь? Так такая и не нужна никому. Тридцать стукнуло, а все в девках!

– Коля, не надо. – Ирина Ивановна, помертвевшая, с дрожащими уголками губ, напоминала сейчас убитую горем участницу тризны.

Вера медленно, стараясь не спешить, вышла из-за стола и стала натягивать пальто.

– Никуда не пойдешь! – Отчим побагровел. Он распалился не на шутку. – Наш ужин еще не окончен, и будь добра досидеть до конца. То-о-о-ртик мать испекла!

Но Вера молча продолжала одеваться.

Роль взыскующего порядка главы семьи пробудила в Николае Николаевиче гневного истерика. Стараясь скрыть дрожь, он выскочил в коридор и встал на пороге.

– Я сказал, ты сейчас никуда не пойдешь! Куда понесло? На пьянку? В постель к мужичку?

– Я добром прошу тебя, отойди. – Вера закипала. – Отойди, говорю. Ты не смеешь!

– А-а-а, я не смею? Еще как смею! – По-рысьи кинувшись к Вере, отчим изо всех сил отшвырнул ее прочь от двери. Пролетев по коридору, она ударилась спиной о книжные полки.

«Мама, – у нее стучало в висках, – ради тебя это вынесу!»

– Коля, уйди! – Ирина Ивановна рванулась к дочери, заслоняя ее от разъяренного мужа. Она колотила его кулачками по голове, по плечам, пинала, жалобно взвизгивая, и, оказавшись неожиданно сильной, затащила мужа в комнату и повалила на диван.

Зазвенело разбитое блюдо. Ирина Ивановна рыдала в голос. Вера поднялась, схватила сумочку, рванула дверь и выбежала.

Вон из своего бывшего дома!

Но не успела она дойти до угла, как ее догнала побелевшая, растрепанная Ирина Ивановна – без шапки, в распахнутом пальто.

– Доченька, девочка моя, как же это… Что же… – Она обняла Веру, прижалась к ней мокрой от слез щекой.

– Мамочка, родная моя, не обращай ты внимания, плюнь на него, я давно тебе говорила… Ну зачем он тебе? Нам будет хорошо вместе, я так тебя люблю. Переезжай ко мне. Сегодня же!

– Нет уж, куда уж, маленькая моя, жизнь-то кончена. Прожита! А на старости лет из дому не бегут… Ты вот только береги себя да появляйся почаще. – Она начала успокаиваться, и суровая резкая складка пролегла у нее меж бровей.

– Мамочка моя, – зарыдала Вера, – ну почему, почему… – Она, порывшись в сумочке, достала платок и стала утирать градом лившиеся слезы. – Почему ты не хочешь сказать… кто был мой отец? – Она мотала головой, уткнувшись в материно плечо.

– Милая моя, не надо, не береди мне душу. Может быть, перед смертью… Не тронь ты этого, не проси! – Тут Ирина Ивановна стала железной и твердой как скала – Вера даже на ощупь почувствовала в ней эту перемену. – Держись, мой звоночек, и ничего не бойся! Я же рядом с тобой. А об отце – не проси, забудь! Не было его… Не было и нет.

Они постояли еще немного, обнявшись, потом Ирина Ивановна перекрестила Веру, поцеловала, сказала, что заглянет на днях, та пообещала почаще звонить, и они оторвались друг от друга. И у каждой душу – словно бы пополам…

Добредя до метро, Вера подумала: «Ну, куда теперь? Позвонить Таше? Или к Маринке на огонек – у нее всегда людно, отвлекусь…»

Но помимо воли, будто чьей-то незримой рукой, ее повлекло домой, в Трехпрудный. Сердце подсказывало: чтобы преодолеть эту боль, нужно переломить себя, собственный душевный раздрызг, вернуться к белым листам бумаги. И писать роман.

4

На следующий день Вера стремглав летела в редакцию. Удивительное дело: работа над рукописью вовсе не утомила ее – наоборот, прибавила сил и, словно живой водой, омыла душу. Тяжелый осадок, оставшийся после «праздника», исчез, точно по волшебству.

Герои ее романа впервые встретились, и она, сидя в ночи в свете лампы, наслаждалась словом, оживляя их зарождавшееся чувство.

– Вера, по-быстрому в библиотеку, – с порога встретил ее белесый завотделом Сысоев, похожий на расплывшийся студень. – А, материал принесли, хорошо. Я посмотрю и передам на компьютер.

– Что за срочность? – застыла она на пороге. И подумала: «И почему это все мужики в нашей редакции так походят на баб?»

– Главный велел. Надо проверить факты и даты в статье Сорокина: кажется, автор здорово напутал.

– Но это же не моя работа – перепроверять информацию!

– Ничем не могу помочь – распоряжение Костомарова. Если что-то не устраивает – зайдите к нему и сами с ним разбирайтесь…

Вера выхватила у него статью треклятого Сорокина и, резко повернувшись на каблуках, выскочила из кабинета.

«Так, – думала она, рванув сквозь толпу к Страстному бульвару, – похоже, я становлюсь у них девочкой на побегушках! Как и предполагала, той фразочки главный мне не простит…»

На Страстном бульваре находилась родная ее Театральная библиотека, где в студенческие годы просиживала дни напролет. Низкое, вытянутое в длину желтое здание обещало тишину и покой, а Вере это было сейчас необходимо.

Народу было мало, а в отделе библиографии – вообще никого.

– Будьте добры, мне нужна информация по музею-усадьбе Архангельское: имена владельцев, данные по реконструкции, словом, все, что у вас есть. – Вера мило улыбалась подошедшей библиотекарше, а сама кляла на чем свет стоит путаника Сорокина.

«Погоди-ка, погодика-ка, – подумала вдруг она, – раз уж я здесь… Ведь герои романа – дворяне, последние из могикан… Неплохо бы подсобрать и самой для работы кое-какой материал».

– Минутку, будьте добры, – подозвала она удалявшуюся девушку, – посмотрите еще, пожалуйста, журнал «Старые годы» за десять лет с начала нашего века, потом… «Быт старинных усадеб» и еще… может, у вас есть какие-то архивные материалы по подмосковным усадьбам начала века… Сейчас я заполню требования.

– Эти материалы, к сожалению, придется какое-то время подождать.

– А что такое?

– Они все уже востребованы.

– Как? Так уж и все?

– Именно. Они на руках у одного… вон у того молодого человека. – Любезная девушка распахнула стеклянную дверь, отделявшую библиографический отдел от читального зала, и указала на сидевшего у окна в предпоследнем ряду мужчину. Вернее, на его спину, потому что все посетители библиотеки сидели к их отделу спиной…

Вера мигом оказалась у двери. В этот момент, словно почувствовав, что на него смотрят, мужчина обернулся и…

«Не может быть!» – пронеслось в голове у Веры.

Это был он, тот самый, что подвез ее домой от Аэровокзала! Предмет неустанных помыслов двух последних дней…

Он на секунду замер, увидев ее… потом улыбнулся с удивлением и нескрываемой радостью. Приподнялся со стула… Но Вера уже сама, неожиданно громко хлопнув дверью, спешила к нему.

На стук обернулись редкие склоненные головы… И тут же вновь уткнулись в свою работу.

– Вы… – Он почему-то схватил ее за руку. – Как я рад!

– Да, знаете ли, неожиданность. Никак не ожидала снова вас встретить!

– Да и я, признаться, тоже… Знаете, я страшно себя ругал, что не представился тогда, что… В общем, ужасно хотелось вас видеть!

– Ну вот, теперь видите. Меня зовут Вера. И вы, между прочим, перехватили весь интересующий меня материал!

– А я… Алексей. Ну и дурак, стою пень пнем – не сообразил назваться… Погодите… – Он схватил ближайший стул и приставил к своему столу. – Может быть, вы присядете? И расскажите мне, как так могло получиться, что нас с вами интересуют одни и те же материалы?..

– Нет уж, это вы расскажите! – рассмеялась Вера, и ее звонкий смех вспугнул тишину библиотеки.

Снова к ним повернулись недовольные головы. И тут же снова воцарились тишина и покой – Вера с Алексеем сидели рядышком и вели беседу тихим-претихим шепотом. И, надо сказать, им обоим это ужасно нравилось.

– Я… – говорил он, – понимаете, у меня есть план одной усадьбы. Но я не знаю, какой именно: ни где она находится, ни как называется… Знаю только, что где-то в Подмосковье. Вот я и перепахиваю груды материала, чтобы отыскать точно такой же план, – ну, тот, который совпал бы с моим.

– Интересно! Ну а я… пишу роман. Вот! О начале века.

– Вот все, что вы просили по музею Архангельское. – Девушка-библиограф бухнула на стол толстенную стопу книг, журналов, альбомов.

– А-а-а, спасибо. – Вере совсем расхотелось заниматься сейчас всеми этими сверками и проверками.

И, словно угадав ее настроение, Алексей предложил:

– Давайте пошлем все к бесу и по бульварам пройдемся – погода чудесная, а потом перекусим чего-нибудь, а?

– Погода – да! Солнышко. Давайте попробуем, только мне все-таки придется чуть-чуть поработать. Понимаете, это срочно – горит! А не то с меня три шкуры наш главный снимет – я ведь в журнале работаю…

– Да вы не спешите. Я подожду, мне торопиться некуда.

И через час они уже не спеша брели по Рождественскому бульвару – Вера отнесла готовую работу в редакцию и теперь была свободна как ветер!

Небеса голубели сквозь темный узор ветвей, дул свежий мартовский ветерок, и оба они ощущали какую-то особую раскованность и свободу.

А потом сидели в кафе «Маргарита» возле Патриарших, ели жюльен, пили кофе и говорили, говорили… Алексей оказался художником, у него была маленькая мастерская в одном из переулочков близ Петровки, совсем рядом с Вериной работой. Он интересовался историей старинных родов. («Прямо молодой Даровацкий», – подумала Вера.) А еще он увлекался стилем модерн – началом века – его живописью, архитектурой, поэзией. Читал Вере стихи, в ритм стиха разрубая воздух рукой. Потом повел ее к своему любимому дому в Москве – особняку Рябушинского на углу Малой Никитской и Спиридоновки – к дому, построенному родоначальником московского модерна Шехтелем.

На стенах – мозаичные орхидеи. Внутри – знаменитая мраморная лестница, подобная застывшей волне. Вера глядела, ахала, слушала – она словно перенеслась в совершенно другой мир, и тот, кто вел ее, нравился ей все больше.

На улице на них заглядывались – красивая пара! Высокий, темноволосый Алексей с крупными чертами породистого лица и горделиво посаженной головой казался колоссом рядом с хрупкой, тоненькой Верой. Говоря, он не отрывал взгляда от ее лица, а глаза его – синие, ясные – лучились светом. А ее светло-карие сверкали в свете этих синих лучей…

– Знаете, Вера, Шехтель – личность совершенно удивительная. Он был знаменит на весь мир, в двадцатые годы ему не раз предлагали выгодную работу за границей, а он не уехал…

– А куда было ехать, Алеша, если все его дома оставались здесь… Мне кажется, невозможно оставить то, что тебе дороже всего…

– Ну конечно, вы правы! Нельзя, невозможно, но в этом-то и парадокс… За это часто приходится расплачиваться.

– А… как расплатился он?

– Ужасно. Его выселили из построенного им особняка на Большой Садовой, и до конца дней он жил в коммуналках.

– Да-а-а… Человек, подаривший Москве такую красоту! Это время или судьба?

– Не знаю. Судьба художника часто бывает тяжелой, если не сказать – трагической. Может быть, плата за дар…

– А вот вы… Ведь вы – художник. Вы рады своей судьбе?

Алексей помолчал, отвел взгляд. А когда снова взглянул на Веру, она чуть не отшатнулась – так он переменился. Взгляд его стал замкнуто-отстраненным, точно он смотрел сейчас на нее через пуленепробиваемое стекло… Он видел ее – и словно не замечал.

– Да… рад, – глухо сказал он, сказал – как отрезал. И продолжал о Шехтеле, словно эта тема была той соломинкой, за которую хватается утопающий: – Шехтель умер в двадцать шестом году, больной, голодающий и всеми забытый.

– А… любовь? Была? – тихо спросила Вера.

– О-о-о, этот человек много любил: и циркачек, и Полину Виардо… И жена была, дети, внуки. Эх, Верочка, даже несмотря на такой финал, какие люди жили в начале нашего века!

– Нам тоже, Бог даст, жить в начале века – следующего. Интересно, что будет тогда?

Они затронули слишком серьезные темы, и теперь оба хотели как-то выбраться из этого разговора: он почему-то пугал. Тем более что Вера видела: Алексей становился все мрачней, все отстраненней…

Вдруг он подхватил Веру на руки, закружил над бульваром – они уже вышли к Гоголевскому – и начал балагурить, смеяться, и смеялась она, и этой волной веселья смыло их внезапную полуосознанную тревогу.

Весна!

И с этого дня они стали встречаться в Театралке. Работали за соседними столиками. Ходили гулять. В театр. По музеям. И Алексей все так же много и интересно рассказывал, а Вера слушала. И тоже рассказывала. И подшучивала над его пристрастием к модерну. И словно смахивала с него музейную пыль – Алексей оживал, все более увлекала его сама жизнь – современная, неприглаженная, живая… А она все больше погружалась в прошлое, находила в этом удивительную прелесть и хорошела день ото дня.

Он тоже над ней подшучивал – над ее журналистской дотошностью, над желанием докопаться до сути, ухватить мелочи, детали любой истории, судьбы, ситуации – будь то история старой усадьбы или судьба человека. Он шутя называл ее Землеройкой, а она его Порхающим ящером – он и в самом деле как будто летел, парил над землей, красовался, чудачествовал, пытаясь увлечь ее своими рассказами.

Так прошел март.

В редакции началась запарка по сдаче очередного номера, на Веру взвалили, кроме своей, еще и чужую работу – многих подкосил грипп. Аркадий так и не появлялся, и она поставила на нем крест. Впрочем, ей теперь было не до него…

Вера не раз звонила старику Даровацкому, но телефон не отвечал. Может, уехал куда-нибудь? – недоумевала она. Но он бы предупредил – ведь обещал архивы свои показать, помочь с романом… Впрочем, роман двигался столь стремительно и так ее захватил, что, похоже, она управится без посторонней помощи: героев уже опалила страстная, отчаянная любовь на краю разверзающейся бездны – к ним подступала революция.

Наконец в первых числах апреля, после почти недельного перерыва, Вера снова появилась в библиотеке. До того они с Алексеем несколько дней не виделись: хотя ей ужасно хотелось просто поговорить по телефону, рассудок оказался сильней. Она понимала: один звонок – и она сорвется на свидание, кинется головой в прорубь, а нельзя – полетит работа, и тогда ей уж точно несдобровать – выгонят! А как прожить без работы? Куча долгов, да и кушать надо… Вот и наступила на горло собственной песне – просто дома выключила телефон. Только сердце отчаянно билось, когда шла по Страстному к редакции: вдруг увидит его? Ведь где-то в районе Петровки его мастерская… Но он на бульваре не появлялся…

Входя в читальный зал, Вера трепетала: здесь ли он? Он был здесь, вскочил, и она кинулась к нему, чуть не опрокинув стул, позабытый кем-то в проходе.

– Вера, ну где ты пропадала? Телефон не отвечает, я уж волноваться начал…

– Работа срочная – дневала и ночевала в редакции.

Он как-то посерел, осунулся, был небрит… Может, бородку решил отпустить? Вере и хотелось, и в то же время боязно было принять эту перемену в нем на свой счет.

Что там говорить – она влюбилась, и – смешно сказать – с первого взгляда! Поняла это еще в памятный день Восьмого марта, расшифровывая беседу со стариком, когда мысль об этом, тогда незнакомом человеке начала неотступно преследовать ее. Веру тянуло к нему как магнитом, один Бог знает, чего стоила ей эта неделя, проведенная без Алеши! Но… Вот в этом-то все дело: Вера боялась своего чувства! Не накала его, не глубины – нет, она опасалась тех странных, почти мистических обстоятельств, которые сопутствовали ее встрече с Алексеем: стоило ей решить, что будет писать роман, – там, на троллейбусной остановке, как возле притормозила его машина… Стоило описать сцену первой встречи героев – они повстречались в библиотеке… Да, тут было над чем призадуматься! Судьба?! Но кто или что посылает ее? Что за силы вызвала она из небытия? Сил этих она пугалась. Во всяком случае, знак был слишком очевиден, чтобы не расшифровать: это был он, ее долгожданный! ее возлюбленный!

Но как объяснить его внезапно возникавшую отстраненность? Замкнутость посреди оживленной беседы, во время прогулки, в театре или в кафе… Иногда он молча глядел на нее, и Вере казалось: смотрит – и не замечает. Как будто и нет ее – живой, теплой, – а существует лишь изящный предмет, вроде тех, которыми заполнен дом старика Даровацкого…

И странно – за две с лишним недели их встреч он ни разу даже не поцеловал ее. Ни одной попытки не сделал! А как она этого ждала, как хотела – только слепой не заметил бы… И это в наше-то стремительное время, когда не то что поцелуй – постель воспринимается как само собой разумеющееся – немедленно и без обиняков…

Если честно признаться, Вера исчезла-то в эти дни еще и от обиды на Алексея, на его пассивность и… равнодушие. Да! Ничем, кроме равнодушия к себе как к женщине, она не могла объяснить его холодности.

Как часто казалось ей – вот сейчас! Когда он бережно полуобнимал ее, помогая перебраться через лужицу на бульваре, или когда сидели они бок о бок в театре и он, склонившись, шептал что-то на ухо… Она же видела, как он волновался тогда, ощущала, как учащалось его дыхание…

А может, он болен? – спрашивала она себя, теряясь перед этой загадкой. И тут же решительно протестовала: нет, этого быть не может! Единственное, что ей оставалось, – отнести все это к странностям художника…

– Алеш, с тобой все в порядке? – тронула она его за руку. – Ты как-то… – Вера запнулась, видя, как лихорадочно блестят его глаза на осунувшемся лице.

– Плохо выгляжу? – уточнил он. – Знаешь, тоже работы много, картину заканчиваю. Две ночи не спал. Слушай, – они так и продолжали стоять посреди читального зала, – давай на все наплюнем и – ко мне в мастерскую! А? Давай! Я работы свои покажу…

– На все наплевать – исконное свойство русского человека! Пошли.

И они отправились на Петровку.

5

Кухонька – маленький, выгороженный самодельной перегородкой закуток. Табурет. Столик. Плита. Горка чисто вымытых сковородок. Закопченный до черноты эмалированный чайник. Размороженный холодильник с открытой дверцей – совершенно пустой.

– Как же ты тут живешь? – посочувствовала Вера.

– Кофе есть! Чай. Крупы какие-то…

– Ты что, одни крупы ешь? Сутками напролет? – Она было разделась, но тут же снова начала одеваться. – Сейчас я в магазин, а ты пока чайник ставь.

– Погоди-погоди… – мягко остановил он, – все у нас есть! Сейчас достану.

Снова помог ей раздеться и повел в мастерскую – просторное полупустое помещение. В одном углу – узкий допотопный диванчик, покрытый вытертым пледом, в другом – два продавленных кресла и стол. Неподалеку от диванчика ширма. И венский колченогий стул, прислоненный к стенке. На нем – небрежно наброшенная вязаная женская шаль с кистями.

Глянув на эту шаль, Вера стиснула зубы.

«Дура! – сообщила она себе. – Что он тут – анахоретом живет, акридами питается?! Такой мужик… Небось одних натурщиц… И кто ты ему, чтобы ревновать? Не любовница даже…»

Но, несмотря на здравые эти размышления, заноза в душе саднила.

Посередине мастерской на мольберте был укреплен холст, натянутый на подрамник. На нем – обнаженная дива восточного типа, свернувшаяся на постели клубочком. И круг, образованный ее телом, свернутым в спираль, отчетливо ассоциировался с витой раковиной. Вере картина понравилась, но образ был слишком лобовым, слишком уж очевидным… Тут не хватало чего-то… Может быть, тайны?

Но внимание тут же переключилось на картины, развешанные по стенам. На всех была изображена одна модель – очень красивая и очень грустная, задумчивая женщина. Черты ее были чуть-чуть размыты. Слезами, дождем? Предположить можно было все что угодно. Она пристально глядела на вошедших, будто следила за ними. Вера поежилась. Как живая!..

Алексей между тем достал из деревянного подвесного шкафчика вазочку с фисташками, конфеты, несколько яблок, бутылку армянского коньяка, хрустальные рюмочки.

– Алеш, кто эта очаровательная женщина? Твоя модель? – спросила Вера, кивнув на портреты.

– Садись. – Он указал ей на кресло. – Это мы положим так, а это – так. По-моему, совсем неплохо, как думаешь? – С довольным видом он осматривал столик, уставленный нехитрым угощением, и явно уходил от ответа. – Слушай, я так рад, что мы сбежали из библиотеки. Давай выпьем за то, что я наконец могу показать тебе мое царство. За то, что ты здесь! – Они чокнулись, выпили, и Вера захрустела сочным краснобоким яблоком – она с утра ничего не ела.

– Ну, как тебе у меня? – Он подошел к этажерке с кассетником, стоявшей в углу у стола, порылся в куче кассет. Мастерская зазвенела хрустальными переливчатыми мелодиями. Чистые, прозрачные, они переливались, дрожали, вспыхивая гирляндами разноцветных огоньков звука.

– Что это? Никогда не слышала ничего подобного! – воскликнула восхищенная Вера.

– Ты любишь джаз?

– Нет, пожалуй. Может, просто не мое… Не знаю. Я классику больше люблю.

– Хочешь, поставлю Моцарта? Или Рахманинова…

– Нет, пусть остается. Мне нравится. – Она встала и принялась бродить по мастерской, осматриваясь, пытаясь вжиться в это пространство.

Хозяин, не скрывая удовольствия, наблюдал за ней.

Движения Верины были порывистыми, немного нервными, но не утрачивали от этого природной фации и изящества. Она словно бы танцевала, слегка покачивая бедрами и склоняя голову то вправо, то влево. Руки касались картин, рам, всех предметов, будто знакомились с ними.

– Слушай, а это что такое? – Вера остановилась перед прикрепленным к стене небольшим квадратом белого шелка, на котором сияла алая окружность и три алых круга в ней.

– Знамя Рериха. Знамя Мира. Один приятель из Индии привез.

– А что это значит?

– Большой круг – бесконечность. Маленькие в нем – символ триединства. Прошлое, настоящее, будущее. Вера, надежда, любовь. Можешь сама этот ряд продолжить.

– Это как символ веры. Во что?

– В Красоту с большой буквы. Это знак мировой гармонии, пути к совершенству.

– А как у тебя с совершенством? Достиг?

– Смеешься? Я еще в самом начале пути.

– Ха-ха, сколько же тебе лет?

– Тридцать шесть. Давай-ка за красоту выпьем.

– За совершенство? – не без ехидства уточнила Вера.

– Да нет, за такую, которая нам доступна.

– Вот за такую? – продолжала ехидничать Вера, указывая на девушку-раковину на мольберте.

– За… твою красоту! Глупая… – Он встал и направился к ней, держа в руках рюмки с качавшейся в них темно-коричневой жидкостью.

– Ага, значит, моя красота доступна, – рассмеялась Вера, не скрывая, однако, удовольствия: разродился-таки! И тут же приложила палец к его губам, едва Алеша собрался что-то ответить… Боялась – вдруг скажет банальность и разрушит ту искренность и теплоту, которая, кажется, начала возникать между ними…

Они выпили. Откуда-то возник на столе наивный, по-детски нежный салат, умиротворенный оливковым маслом и ранними помидорами.

– Да ты волшебник, оказывается! У тебя же ничего не было… Да и отлучался на кухню на секунду какую-то. Ты что, ждал кого-то? Заранее к встрече готовился? – Ей все это страшно нравилось: и музыка, и нежданное угощение, и вся атмосфера праздника – непринужденная, легкая, идущая, кажется, от самих стен, картин.

«Господи, глупость какая! – подумала Вера. – При чем тут стены? Просто он рядом, и сердце поет…»

– Волшебники никогда не раскрывают своих секретов, – сообщил он ей «страшным» шепотом и состроил рожицу.

Вера рассмеялась. И наступил вечер.

Легонько капали минуты. В мастерской качался сиреневый сигаретный призрак. И Верино лицо, склоненное над изломом тонкой кисти, теплело, разгоралось, становилось по-домашнему задумчивым. Ей было покойно и хорошо.

– Ты знаешь, Алеш, не могу смотреть на эти дома. У меня от них чувство удушья, голова какой-то чугунной становится. И дело даже не в архитектуре… И я говорю не только о новостройках, когда, как в «Иронии судьбы», можно Ленинград перепутать с Москвой… Любые дома… Что сталинский ампир, что хрущобы, что высотки – они все, как бы это сказать… неживые, что ли. И люди – бедные, у всех лица такие опрокинутые, такие подавленные. Испуганные… Так жаль людей, разве они не заслуживают хоть капли радости!

– А себя тебе не жаль? Разве ты – с твоей грацией, с этакими глазами – живешь не в том же времени? Разве ты сама не заслуживаешь иной жизни?

– Как и все! Разве я чем-то отличаюсь от всех?

– Еще как отличаешься!

Вера, довольная, покраснела и потерла лоб, чтобы скрыть смущение.

– Ну, не знаю… Так я про дома… Как представлю, сколько в них боли… Сколько горя там, за стенами.

– Слушай, ты, по-моему, преувеличиваешь… Зачем так мрачно? Там ведь и счастье есть…

– Счастье? Это что такое? – спросила Вера, в упор глядя на Алексея.

– Ну-у-у, я не знаю… – Он даже растерялся от такого вопроса. – Любовь. Семья, дети…

– Любовь? – переспросила Вера. И сама себе ответила горько: – Это на первые несколько месяцев.

– А ты… – Алексей вскочил и широкими шагами принялся мерить мастерскую, – была замужем?

– Замужем? – Она улыбнулась. – Нет, не была.

– Так откуда ты знаешь, сколько длится любовь… в браке?

– А я не о браке говорила – я вообще, так сказать, в принципе.

– Значит, несколько месяцев… Что за глупость такая! Говорят ведь, любовь сильнее смерти! – Он злился на собственную горячность, а Вера про себя прыгала от восторга – она его расколола! Своим напускным нигилизмом она заставила его признаться, что он верит в это чувство. Нет, он не лягушка холодная, не замороженный – он живой, настоящий! Она ликовала. Только виду старалась не подать…

– Леш, ты меня все время отвлекаешь от темы. Дай досказать.

– Да говори, Христа ради, кто тебе не дает… – Он вернулся к столу и сел в свое кресло.

– Знаешь, я в детстве подолгу стояла возле замка в Покровском-Стрешневе, мы там дачу снимали… Там такой замок из темно-красного кирпича, и мама говорила, что, наверное, это замок Синей Бороды… Ну вот, он тогда был заброшен, да и сейчас, скорее всего… А я ждала – вот его двери распахнутся и случится что-то тайное и чудесное… я так ждала чуда! Но двери оставались закрытыми, а на меня наваливались блочные пятиэтажки и эти… толпы с раздавленными серыми лицами. И бедная моя мама – она словно стала частью этой толпы – у нее теперь почти такое же лицо… Не знаю, ты понимаешь, о чем я говорю?..

– Понимаю, – сказал он ласково и положил свою руку поверх ее маленькой тонкой ладони. И стал наклоняться к ее лицу – вот уже губы коснулись ее губ…

В передней раздался резкий звонок.

– Черт! Кого это принесло? – Алексей выпрямился, мотнул головой, стараясь прийти в себя… – Извини, я сейчас.

И скрылся в прихожей.

А Вера плыла в теплом тумане. Его поцелуй – близкий, почти ощутимый, его затаенное дыхание и чувство… Да, теперь она не сомневалась – он испытывал то же, что и она… Боже, вот счастье!

Оно, однако, длилось недолго. В мастерскую вошла девица лет восемнадцати, в короткой норковой шубке («Вот вырядилась, ведь не по погоде!» – мысленно поморщилась Вера), мини-юбке и черных обтягивающих сапогах выше колена.

Девица деловито обошла мастерскую, словно проверяя, все ли на месте, даже не кивнула гостье и с деловитым видом принялась разоблачаться.

Вслед за ней в дверях появился Алексей. Он был мрачнее тучи.

– Слушай, Каринэ, мы же сеанс отменили… Я тебя завтра ждал.

– Ничего ты, Лешик, не отменял, наверно, головка после вчерашнего бо-бо – классно мы врезали… Работа есть работа, так что вперед, дорогой!

– Э-э-э, – запнулся Алеша. – Вера, познакомься – это Карина, моя модель. Каринэ, моя… знакомая – Вера.

Девушки небрежно кивнули друг другу. Только теперь Вера сообразила, что изображенная на холсте дива и есть эта самая, с первого взгляда ненавистная, Каринэ! Так это ее шаль на стуле? Чья бы то ни было – вскочить вот и разорвать ее в клочья!!!

Алексей послушно поплелся к мольберту – готовить краски и кисти. Выдавливая на палитру нечто ядовито-розовое из толстого тюбика, Алеша, стоя к Вере вполоборота, сообщил, что ничего не поделаешь, он, мол, просит его извинить – начальник пришел! Мол, картину надо закончить, пока краски высохнуть не успели, – у него, мол, этап подготовки под лессировку самый ответственный, а если, случаем, краска-зараза высохнет – все, каюк картине! При этом он как-то зло, и Вере даже показалось – с отчаянием, глядел на висящие на стене портреты задумчивой женщины.

Карина между тем деловито прошла за ширму («У нее, видимо, все деловито», – брезгливо подумала Вера), пошуршала там, потопталась и вышла на середину комнаты в чем мать родила! Судя по тому, как она поглядывала при этом на Веру – заносчиво, с вызовом, – смущение было ей в принципе не знакомо.

Алексей засуетился, притащил откуда-то коврик, на котором эта нахалка тут же свернулась.

«Тоже мне ракушка-побрякушка», – подумала Вера. Чихать на нее – ее волновал Алексей. А тот будто забыл о Верином существовании: включил обогреватель, снял пиджак, засучил рукава и…

– Ну, поехали! – И к Вере, так же вполоборота: – Хочешь, посмотри, как мы работаем. Ты пей коньяк, закусывай, не стесняйся! – говорил он с каким-то остервенением.

«МЫ! Они, значит, «мы»! А я… – Шквал пронесся в ее голове. – А я, значит, тут посторонняя! Непрошеный гость, так сказать… вломилась без стука, всех растревожила… не-е-ет, баста!»

Вскочила, схватила сумочку:

– Не буду мешать! – и вихрем в прихожую, руки в рукава, ноги в руки – и вон, на улицу…

6

В тот день Вера писать не смогла – выпила таблетку снотворного и провалилась в сон. Лишь бы не думать…

Наутро понеслась в редакцию – к Таше.

Та уже сидела в своем крохотном кабинетике, увешанном фотографиями и плакатами, нарядная и собранная, как всегда. Увидев Веру, засмеялась, покачала головой:

– Похоже, за тобой маньяк гнался!

– Гонится, мамуся, гонится, только не маньяк, а… знаешь, чушь какая-то!

– Ну, что с тобой, девочка? – Таша вышла из-за стола и обняла Веру, без сил опустившуюся на стул.

У них были на редкость доверительные отношения. Таша сразу, едва только Вера появилась в редакции, приняла ее, очень по-женски стала опекать, улаживала всяческие конфликты, которые неминуемо возникали из-за Вериного взрывного характера, учила работать, помогая обрести точность слова. Они часто вместе ездили в командировки. Вскоре Вера уже не могла представить себе жизни без подруги-наставницы.

Наталья Михайловна, Таша, была единственным человеком, которому Вера рассказала об Алексее. Ироничная, мудрая и опытная, она с ходу принялась охлаждать Верин пыл:

– Ты не спеши, приглядись к нему спокойно и будь внимательна. А то ты сразу горишь: «Ох, ах, он такой, он сякой!» Ведь так же и с Аркадием было, помнишь? И что? Сама знаешь… Больно ты влюбчивая у меня.

Сама Таша уже в третий раз была замужем, но все у нее получалось в жизни как-то спокойно, без рывков. Жили они с Верой поблизости – Таша обитала на Малой Бронной, и дом ее, поистине полная чаша, принимал, случалось, чуть ли не пол театральной Москвы. Всегда приветливая, подтянутая, она привлекала к себе людей, но при этом хорошо в них разбиралась и не позволяла обводить себя вокруг пальца.

Вера сбивчиво рассказала ей о вчерашней сцене в мастерской, потрясая сжатыми кулачками и ругая себя на чем свет стоит.

– Понимаешь, выходит, днем он меня по бульварам выгуливал, голову байками своими дурацкими морочил, а вечерком у него кувырочки с моделью… А я уши развесила! Ах, Шехтель, ах, серебряный век… И ведь влюбилась, что тут поделать – влюбилась! Ну почему все люди как люди, а я?!

– Киска, но он же художник, ты ведь не бухгалтера выбрала… Как ему без модели? Это же естественно.

– Да, но… мог он все это как-то по-другому обставить… А я себя почувствовала… как бы предметом мебели, что ли!

– Судя по тому, что ты говоришь, он и сам был не рад появлению этой, как ее?

– Карины, – выпустив пар и чуть успокоившись, прошептала Вера.

– Слушай, плюнь ты на нее! Посмотри, как дальше будет. А лучше – подальше бы от него, ну зачем тебе эта богема?

– Я, по-моему, просто пошлю его без разговоров. Конечно, лет восемнадцать – свежачок! – продолжала она без перехода. – Да посмотрю я на нее, когда ей мой тридцатник стукнет – кошка будет облезлая. Да ее к тридцати на свалку можно выбрасывать будет! Расплывется квашней, брюхо выпустит, нос еще больше загнет – лимон им в чае давить – вот на это только и сгодится его Карина!

– Слушай, ну что ты злишься! От злости дурнеют. А мы с тобой должны быть красивыми, – утешала Таша вошедшую в раж подругу. – По-моему, ты разошлась! Приди-ка в себя, Веруша!

– Я не злюсь, мамуся, а просто… Если бы он знал, какая я в постели… Ну что она знает? Что умеет?..

– Котенок! – Таша указательными пальцами зачесала Верины волосы за ушки. – Милый мой, ты и сама все знаешь… С твоим умом, талантом, с твоим-то обаянием… Да мы с тобой найдем покудрявее! Значит, недостоин он твоей женственности. Настоящее – дорогого стоит и не каждому по плечу…

– По плечу… – проскулила Вера.

– Что-что?

– Он достоин… В том-то все и дело… Достоин он! Я знаю.

– Ну, раз достоин… Слушай, – притворно вскипела Таша, – мне материал сдавать, а ты тут со своими принцами… Хватит уж, перестань! Достоин – так пускай доказывает! А ты в форме должна быть! Ты знаешь, завтра четвертый номер выходит с твоей беседой. Как этого твоего архивиста и реставратора?..

– Даровацкий?

– Да, с ним. Звони ему, порадуй. Ну все, киска, давай в бой, а вечерком созвонимся.

Вера вышла из Ташиного кабинета уже несколько в ином расположении духа. Пройдя к себе, набрала номер Даровацкого. Трубку сняли.

– Владимир Андреевич? Это Вера Муранова из журнала «Лик» – я была у вас три недели назад. Помните? Хочу вас порадовать – завтра выходит номер с вашим материалом… Мне очень неудобно – я обещала принести материал вам на подпись, звонила все время, но вас не было. Что? Болели? Да. Да. Ну конечно! Хорошо. Как только номер журнала будет у меня на руках, сразу же привезу. До встречи…

Она, побелев, повесила трубку. В ушах звучали слова Даровацкого:

– Простите, сударыня, мою бестактность, но уверен, в нашей беседе – в том виде, в котором она выйдет в свет, нет ни слова о карте и кладе… Моя вина – я должен был предупредить вас об этом, но понадеялся на вашу тактичность и чуткость. Это ведь я вам рассказал, информация эта не подлежит разглашению… Еще раз простите, рад вас слышать, помню о своем обещании, надеюсь скоро увидеть. Теперь я доступен. Звоните.

И голос, и манера речи заметно изменились – появилась какая-то сухость, сдержанность, если не сказать – отчуждение. Принимая ее у себя, он был совсем другим. Может, болезнь повлияла? – терялась в догадках Вера…

Но интонации сейчас не имели значения – Вера была просто в ужасе: в пылу журналистского азарта она «выдала» запретную информацию, приведя слова старика о карте с местом, где спрятан ненайденный клад! Непростительная оплошность – она и сама могла догадаться, что в их разговоре предназначалось для печати, а что нет… Вера кинулась к главному:

– Илья Васильевич, у меня неприятность. Понимаете, я не отвезла вовремя материал на подпись… и не по своей вине – Даровацкий… ну, архивист, с которым я делала беседу о красоте для четвертого номера, он болел. К телефону не подходил – я просто не могла его выловить…

– Ну и что, Вера? – Костомаров при этом изучал чей-то материал, лежащий перед ним на столе, не удостаивая ее даже взглядом.

– А то, что он… В общем, номер еще в типографии?

– Еще.

– Нужно выкинуть из беседы ма-а-аленький кусочек. Всего две строки. А то будет большой скандал!

– Но помилуйте… Все, из песни слова не выкинешь! Номер сверстан, набран, утром забираем тираж – о чем речь?

– Но вы же можете! Один ваш звонок – и все! Зачем нашему журналу лишние неприятности – один звонок наборщикам…

– Дорогая моя, вы напортачили – вот вы и расхлебывайте. У журнала больших проблем с этим, надеюсь, не будет. Автору я, если что, позвоню. С ним все уладим. Но вот у вас неприятности будут. Если он возникнет с протестом – неприятности вам я гарантирую… Простите, ничем не могу помочь…

Вера вышла из кабинета как побитая собака. А чего иного могла она от Костомарова ожидать? Сама ляпнула тогда – вот самой и расхлебывать! Так он и сказал. И зачем унижалась, просила? Нет, пора в себе что-то менять – нельзя жить так вот, с налету! Ну почему она не такая, как Таша, – у той все продумано, все рассчитано… А у нее – все спонтанно, все – взрыв, пожар!

Боже, какая дура! Да и старика жалко – доверился такой безмозглой курице, о сокровенном своем поведал… А я… на всю страну раззвонила! Что же теперь делать, что делать?

На следующее утро в редакцию привезли пачку свеженьких номеров, где в беседе под рубрикой «Что такое Красота?» красовались слова старика Даровацкого о карте и кладе. Вера места себе не находила – металась как затравленная и в конце концов, поревев на Ташином плече, чуть-чуть успокоилась и отправилась домой – писать свой роман. Таша сказала, что ничего лучшего сейчас не придумать…

– Поработай, приди в себя, а завтра поезжай к старику с повинной – поймет! Чего не простишь молоденькой да хорошенькой – не горюй, Веруся, обойдется… А в редакции, если пойдет волна, я попробую уладить.

Дома работа не шла – мысли путались, но под вечер Вера сумела себя обуздать – и все сдвинулось, задышало. Возвращаясь к жизни на волне рождавшегося слова, она вновь почувствовала себя уверенной.

Часов в восемь в дверь позвонили.

«Кто там по мою душу?» Злясь, что оторвали от только что наладившейся работы, Вера открыла дверь.

На пороге стоял Аркадий.

7

– Ры-ы-ыбка моя! – возопил он, подхватывая ошеломленную Веру на руки и таким образом проникая в квартиру. – Птичка ты моя перелетная! Парижанка моя! Возгордилась, да? Конечно, она там по Парижам рыщет, а я, как дурак, названиваю – телефон оборвал, по вечерам у подъезда дежурил, так ведь нет ее – ни привета ни ответа! – вдохновенно врал Аркадий, похожий на распушившего перья бойцового петуха, только несколько встрепанного и ободранного – волосы на лбу слиплись, шарф мотался из стороны в сторону, полуоторванная пуговица пальто висела на ниточке…

Лягнув входную дверь, он захлопнул ее за собой, протащил брыкавшуюся хозяйку в комнату, опустил в кресло и принялся осыпать поцелуями. Вера пыталась вырваться, но при таком натиске это оказалось непросто, тем более что ее действиям мешал громадный букет, даже не букет – охапка тюльпанов.

Почувствовав, что она несколько утихомирилась, не вопит и не брыкается, Аркадий не закрывая рта плел трагическую историю о том, как он вот уже три недели неутешно и безуспешно пытается встретиться с ней, повидать, обнять, поцеловать, накормить, пригреть, поговорить, любить, любить, любить… Словесный поток не иссякал, Вера не могла вставить и слова… Пусть будет как будет – сопротивляться у нее просто не было сил…

Аркадий поминутно подхватывал ее на руки, кружил по комнате, потом опускал на диван и зажимал рот внушительным поцелуем, потом кидался к своей увесистой спортивной сумке и принимался, чуть ли не жонглируя, извлекать из нее всевозможные деликатесы.

– Видишь ли, рыбонька, сыр французский. Вот, держи, – сунул он ей тяжелый сверток в золотистой обертке. – А это спаржа, сейчас мы ее отварим – и под майонезом, с красной рыбкой, которую немцы-гады «лахс» называют, – вот с этим-то лахсом мы… ох, не могу, соскучился! – Он снова кинулся к Вере, навалился на нее своим – довольно-таки мощным – телом: – Ах ты, гадючка, ах ты, вертихвостка противная, до чего мужика довела! Ты гляди – исхудал весь…

– Прямо иссох, – состроила Вера гримаску, вывертываясь из его объятий.

– А ты что думаешь, – вскричал Аркадий, потрясая крепкими кулаками, – карауль тут ее без сна и роздыху!..

И, не дав Вере опомниться, он распахнул створки буфета, ухватил два бокала, прыжок – и он уже у стола, рывок – и пробка летит в потолок!

– И еще, и еще, – уговаривал Аркадий как маленькую, подливая и подливая Вере шампанского и напоминая заботливую бабусю, которая молит внученьку: «А теперь за маму… за папу…»

И вскоре все ее протесты, все возмущение как ветром сдуло: Вера с ногами угнездилась в кресле, Аркадий прикрыл ее пледом и потчевал, потчевал… Он носился из комнаты в кухню – что-то шипело там, булькало, – втаскивал на подносе то одно, то другое… Вот уже отварилась молочная спаржа, от нее идет пар, рядом – прозрачная масленистая рыбка, а по кругленьким аппетитным побегам спаржи плывет майонез… Аркадий на вилочку кусок поддевает, в майонезик макает, в золотисто-оранжевый ломтик рыбки обертывает… и Вере – в упрямый ротик.

– Вот так вот: ам, и готово! – комментировал Аркадий этот процесс, присев перед Вериным креслом на корточки.

– Ох, отстань, я сама!

– Конечно, сама, еще кусочек… Будь умницей, не ленись – это только закуска. А какое у нас горячее!.. У-у-у-у…

Аркадий был пижон и гурман, считал, что надо уметь наслаждаться процессом, будь то еда, вождение автомобиля, занятие любовью или принятие ванны… До хризантемы в петлице он пока еще не дошел, но смокинг имел, любил красоваться в нем перед дамами по поводу и без, иногда, по настроению, доходил даже до ношения трости с костяным набалдашником, кружил головы московским дурехам байками про дендизм и Оскара Уайльда, хотя внешность при этом имел довольно-таки обыкновенную: крупный, даже мясистый нос, несколько вздернутый кверху (недоброжелатели говорили – курносый), выгнутые иксом ноги с толстоватыми ляжками, слегка намечающееся пузцо, масленистые глазки навыкате и толстые, короткие пальцы-сосиски…

Вера размякла, расслабилась, позволила себя накормить и рассеянно внимала нескончаемому словесному потоку, изливаемому ее нахрапистым визитером.

– Слушай… а что с моими серьгами? – наконец смогла она вставить словечко.

– Как что? Продал, как ты просила… Вот твои денежки. – Он извлек из внутреннего кармана пачку купюр, перевязанную розовой ленточкой. – Никаких проблем!

«Вот уж не ожидала», – подумала Вера. Она уже примирилась с мыслью о потере серег – двух удлиненных капелек, усыпанных мелкими бриллиантами, доставшихся ей от бабушки. Вера разнежилась, успокоилась и… поверила Аркадиевым россказням про неработающий телефон и долгие вечера, проведенные под ее окнами… Конечно, сочиняет… а, пускай, махнула она рукой про себя, пусть все идет как идет…

И все-таки сердце кололо… Алексей! Алешка, где ты? Зачем ты так со мной поступил… там, в мастерской? Он словно присутствовал здесь, наблюдая за Верой, глядя на весь этот фейерверк с шампанским, посмеиваясь и прищуриваясь иронично… по своему обыкновению.

И, назло незримому этому присутствию, она Аркадия не прогнала, оставила на ночь…

«Поделом тебе!» Вера закусывала губу, словно стараясь отомстить… Алеше? Так ведь они даже любовниками не были… Себе? Ночь с Аркадием – это не вызов, это вполне укладывалось в строй ее жизни – их отношения длились уже с полгода. Но этой ночью она все-таки мстила и себе, и Алексею – всей своей жизни, которая никак не хотела залаживаться.

Если бы на месте Аркадия сейчас оказался другой! Но реальность подмигивала, играя, – пузырьки шелестели в бокале, мерцали свечи, – да, реальность играла с ней!

И тогда Вера решила: «Я не позволю обводить меня вокруг пальца. Я тебя не отпущу!» Кому это предназначалось – жизни ли, Алексею, – толком она не знала… Решила, и все!

«Завтра! – шептала она еле слышно. – Аркашка уйдет, и я поверну все так, как захочу. В жизни моих героев будет первый удар – их разлучат! Они расстанутся, чтобы встретиться снова – сильными, преодолевшими испытание… Я совершу поворот, поворот в своей жизни – я снова вызову его, я его позову! И он, мой любимый, появится, чтобы никогда больше не исчезнуть! Или… я сама у него появлюсь».

Вера уже поняла: ее роман каким-то особенным образом сомкнут с реальной жизнью, он воздействует на нее, и надо попытаться воспользоваться этой таинственной взаимосвязью.

И, решив это, Вера заснула. А Аркадий еще долго не спал – он раздумывал, как лучше подступиться к тому разговору, ради которого он и затеял весь этот фейерверк…

Все было очень просто. В то утро Аркадий притормозил у киоска, чтобы купить свежую газету с телепрограммой. В витрине он увидел свежий номер «Лика» и решил купить – отдать дань памяти своей бывшей подруге, с которой решил бесповоротно порвать: получил от нее достаточно, чтобы помахать ручкой, – серьги продал, а деньги возвращать чего-то не хотелось… Он пустил их в оборот, рассчитался с кое-какими долгами, – словом, они оказались кстати!

Конечно, жалко лишаться такой любовницы – пылкой, горячей, да еще умницы, красавицы, но…

«Ах, деньги, деньги! – вздохнул Аркадий, садясь в машину и раскрывая журнал. – Беседа о красоте… Постой-ка… что это она тут пишет: карта с местом, где спрятан клад! Пожалуй, не стоит нам прощаться, моя рыбка… Пожалуй, стоит встретиться снова. И поскорей – на эту наживку многие могут клюнуть! Ах, черт! Деньги-то где достать? Надо ж ей их вернуть. Придется побегать, дело того стоит!»

Промотавшись по Москве целый день, он достал нужную сумму – и даже больше, чтобы появиться у Веры и устроить небольшой бэмс с шампанским и всякой всячиной…

Первый этап, кажется, был пройден успешно, он снова ее охмурил, дело оставалось за малым – уговорить «рыбоньку» свести его со стариком или самой достать карту. В успехе Аркадий не сомневался, близкое богатство уже горячило кровь!

Наутро он поцеловал ее:

– Исчезаю, дела! Там журнал твой в прихожей, совсем забыл сказать – вчера утром купил, статья у тебя – закачаешься! Поднимешься – погляди! Вечером буду. Ну, давай, – и растворился в дождливом апрельском утре.

8

Проснувшись около двенадцати, Вера прибрала квартиру, съела остатки вчерашнего великолепия и села работать.

Понеслись, помчались перед глазами строчки… Она радовалась этому чуду, и пугалась его, и… наслаждалась! Да, ничто в целом свете не способно было сравниться с этим царственным наслаждением – творчеством. Словно мчалась она в неведомое – слово вело само, оставалось только изо всех сил натягивать поводья, чтобы не вылететь на вираже.

Так свершила она свой поворот. Герои, преодолев испытание, снова были вместе.

«Теперь посмотрим! – говорила Вера самой себе, откладывая тоненькую стопку листов с напечатанным, еще «горячим» текстом. – Только ты будь внимательна, теперь нужно глядеть в оба! А что из этого выйдет – один Бог знает…»

Возвращаясь к реальности, она медленными глотками пила кофе и набиралась смелости – пора было звонить старику Даровацкому!

– Да? – услыхала она в трубке знакомый надтреснутый голос.

– Владимир Андреевич, это Вера Муранова из редакции «Лика», номер с нашей беседой вышел сегодня и… – Она не знала, как сказать ему. – Понимаете, я…

– Вы что-то слишком взволнованны, моя милая! Что там у вас стряслось – роман не идет?

– Да нет, с романом все в порядке. А вот с материалом… Владимир Андреич, я не сообразила тогда… А вы меня слишком поздно предупредили… Словом, в материале упомянуты карта и клад! – бухнула она.

– Что? – Вера почувствовала, как сбилось его дыхание, представила, как старик бледнеет, хватается за сердце.

– Я не хотела вас подводить! – закричала она, изо всех сил прижимая трубку к щеке. – Я как-то не сообразила, что эта информация не предназначена для печати… Я могу дать опровержение, я все сделаю, что вы скажете, я…

– Постойте, Вера, не надо так шуметь, успокойтесь. – Его голос теперь звучал совсем глухо. – Это моя вина – я сразу должен был вас предупредить. Вы же звонили, хотели материал показать… Ведь так?

– Конечно, я звонила вам, по всем правилам вы должны были сначала его подписать, а уж потом – в печать, но…

– Что теперь гнаться за вчерашним днем? Дело сделано! – Голос Даровацкого несколько окреп, а Вера чуть-чуть разжала пальцы, вцепившиеся в телефонную трубку. Она поняла, что большого скандала не будет, а главное – ему лучше.

– Ради Бога, простите меня! Мне так было у вас хорошо – и вот такую вам свинью подложила.

– Ну, это не самая большая свинья! А вы теперь будете внимательнее. Вера, вы можете подъехать ко мне?

– Конечно! Когда?

– Сейчас.

– Уже еду, – выпалила Вера, и в трубке послышались частые короткие гудки…

«Чем бы его порадовать? – прикидывала она, лихорадочно одеваясь. – Цветов куплю, коробку конфет… хотя, кажется, он не ел конфеты – только меня угощал. Куплю торт! Деньги хоть есть теперь…»

А еще, зная, как старик любит редкие красивые вещицы, как радуется им, она надела свое любимое украшение – маленькую золотую рыбку, которая играла и била хвостом как живая, сверкая золотыми чешуйками. Это украшение досталось ей в ранней юности при довольно странных обстоятельствах: мама привела ее в дом к незнакомой умирающей старухе – у постели той уже находился священник. Старуха сделала Вере знак, чтобы та наклонилась, поцеловала ее и надела на шею эту чудесную безделушку со словами: «Храни, но никогда больше не надевай!»

Вера накинулась на мать с расспросами, но мать упорно не желала отвечать. Тут не надо было лишних слов – Вера и так догадалась: это была бабушка – мать ее настоящего отца! Больше той старухи Вера не видела. Пыталась по памяти сообразить, куда мать приводила ее попрощаться, но Ирина Ивановна так хитро запутала их маршрут, что Вера, как ни старалась, дома того отыскать не могла… Да и что бы это дало: бабушка, скорее всего, умерла в тот же день – она была очень плоха. А соседи наверняка ничего путного ей рассказать не смогли бы – очень уж замкнуто живут нынче люди.

Надо ли говорить, что веления умирающей она не послушалась, да и не придала особого значения ее наказу: как это – украшение никогда не надевать! И надевала, правда, очень редко – под настроение, когда было или очень худо, или, наоборот, хорошо…

– Ну вот, моя золотая, – Вера пальчиком любовно погладила рыбку, и та в ответ вильнула хвостом, – порадуй старика! Загладь уж как-нибудь перед ним мою вину.

Для такого случая выбрала торжественное платье с глубоким вырезом. Но, подумав, надела на шею легкий шарф, прикрыв им и рыбку, и вырез – не на свидание идет…

Платье было до щиколоток и торчало из-под плаща, а это Веру всегда раздражало. Но переодеваться времени не было – старик велел приехать быстрей, значит, надо спешить…

И вот уже – Хлебный, знакомый маленький дворик и дверь с бронзовой ручкой. Вера нажала кнопку звонка.

«Пусть все будет хорошо, – заклинала она, – помоги мне, моя золотая рыбка, бабушка, милая, помоги!»

Дверь распахнулась, на пороге стоял Даровацкий. Он очень изменился – кожа обтянула скулы и приобрела мертвенно-восковой оттенок, а глаза, еще глубже запавшие, болезненно блестели.

Да, видно, досталось ему… Болеет, решила Вера, вручая старику букет палевых роз и торт.

Он помог ей раздеться, провел в комнату, усадил.

– Я попросил вас приехать так спешно вовсе не из пустого каприза, – начал Даровацкий, пристально глядя ей в глаза. – Понимаете, сударыня, я беспокоюсь не за себя – за вас!

– За меня? Бога ради, Владимир Андреевич… Самое страшное, что мне грозит из-за моей оплошности, – конфликт в редакции… Но поверьте… как-нибудь…

– Я совсем не об этом. – Он помолчал, откинувшись в кресле. – Своей публикацией вы выпустили из бутылки джинна.

– ???

– Вы, не ведая того, вызвали огонь на себя: теперь вы оказались причастны к тайне этого клада, к тайне рода, которому принадлежит клад… Вы как бы вписали свою судьбу в историю этого рода, а она страшноватая – да! На ней – родовое заклятье…

– Но почему?..

– Вы предали огласке одну из тайн этого рода, через вас информация стала доступной многим. Она вышла в мир! А это совсем не случайно – ничего случайного нет и быть не может… Значит, именно вас избрали и ваша судьба теперь сомкнута с длинной цепью загадочных событий…

Даровацкий сидел неподвижно, а она ерзала в своем кресле под его застывшим взглядом. Видя, что гостье не по себе, старик поднялся и, извинившись, исчез в коридоре.

– Сейчас мы с вами чайку попьем! – донеслось из кухоньки. – А вы пока отдохните – разговор у нас с вами нелегкий.

Вера огляделась – в комнате как будто ничего не переменилось, только на столе, у которого она сидела, не было скатерти – на нем лежала небольшая стопка акварелей. Вера стала рассматривать ту, что лежала сверху: на ней был изображен старинный парк, справа вдалеке виднелся едва намеченный силуэт усадьбы, а на переднем плане – скамейка, на ней… Где она видела это лицо? Женщина с задумчивым грустным лицом. Где же? Знакомых с такими лицами у нее нет. В галерее на одном из портретов? Похоже… Но в какой галерее?..

Верины раздумья прервал Даровацкий, появившийся в дверях с подносом, на котором дымился чай.

– Я расскажу вам одну легенду, связанную с этим кладом, а вы уж сами решайте, как быть… Нужно вам все это или нет… Впрочем, что это я – тут уже не до выбора, вы, как сейчас говорят, влипли, сударыня! И мы подумаем, как лучше в этой ситуации поступить… Выпейте-ка чайку, и лучше всего – со сливками. – Он расставил на столе чашки, чайник, молочник и блюдо с аккуратно нарезанными кусочками ее торта.

– Спасибо. – У Веры пересохло в горле, и чай сейчас был очень кстати. Она почему-то нервничала.

– Понимаете, моя милая, жизнь так устроена: один неверный шаг – и вы вовлечены в совершенно иное пространство, где все непривычно и невозможно предугадать, что станется завтра… Впрочем, вы, журналисты, презираете мистику…

– Нет, отчего же… – пролепетала Вера. Чашка застыла у ее губ. – Раньше, может быть, это так и было, но после встречи с вами… Знаете, Владимир Андреич, я тогда как будто дышать по-новому начала…

– О-о-о, какой комплимент, сударыня… – Старик после этих слов начал будто оживать – даже восковые щеки слабо порозовели.

– Нет, это не комплимент – это правда. И роман мой тоже будто задышал – он как бы ожил… он сам теперь меня в жизни ведет!

– Вот-вот, я именно об этом и хотел вам сказать. Простите мою резкость, но вы не допускаете, что роман может… сломать вас, завести в такие дебри, из которых вам не выбраться? Знаете, творчество – не самое простое испытание!

– Но ведь только теперь, когда я почувствовала, что это – мое, когда поняла, что могу писать, что нашла то, что искала… Только теперь в моей жизни появился какой-то смысл.

– Да, все так. Но, видите ли, творчество – это пространство магическое! И вы вступили на магическую территорию, а там другие законы. Вернее, их вообще нет! Только один – тот, который дан свыше… – Старик указал высохшим своим пальцем в лепной потолок. И продолжал, склонив голову набок и испытующе глядя на Веру: – Для творчества нужны особые силы. Есть они у вас?

– Мне кажется, есть, – очень тихо ответила Вера, робея, словно ученица на экзамене.

– Ну, я несколько отвлекся. Да. Так вот, рассказываю легенду. Это даже не легенда – все произошло на самом деле, только очень давно. Героиню этой истории звали Софья, и она принадлежала к очень старинному роду, владевшему несколькими поместьями в разных губерниях, в том числе и под Москвой… Она была молода, хороша собой, счастлива в браке, у нее была полугодовалая дочь Елизавета, и Софья души в ней не чаяла…

Старик продолжал, будто читая выученный урок:

– Как-то майским вечером, помолившись на ночь, она поцеловала свою девочку, спавшую тут же, в ее спальне, и легла с книгой в постель. Часы пробили двенадцать. Софья приподнялась, чтобы задуть свечку, и услышала в коридоре медленные, тяжелые мужские шаги. Они приближались к ее комнате. Софья подумала, что это, верно, камердинер, и подивилась, что ему понадобилось возле ее покоев в столь поздний час.

«Николай, – окликнула она, – что нужно?» Ответа не последовало. А шаги все приближались. Вот они уже за стеклянными ширмами, стоявшими за ее кроватью… Охваченная неясным страхом, Софья откинулась на подушки.

Комната была освещена свечой и горящей перед киотом лампадой, и в этом неверном свете Софья разглядела черты вошедшего и вставшего у ее постели человека – своего дядю, брата отца, жившего в родовом имении в Ярославской губернии. Дядю она недолюбливала, чувствуя его тайную страсть к ней, вопреки божескому и человеческому закону…

Вошедший был в черной монашеской рясе до пола, с длинными до плеч волосами и с большой окладистой бородой, которой тот никогда не носил. Встав вплотную к кровати, он положил левую, мертвенно-холодную руку на губы Софьи со словами: «Целуй мою руку!»

При этих словах Даровацкого Верина рука, подносящая к губам чашку с чаем, дернулась, и чай выплеснулся, залив лежавшую рядом акварель.

– Боже, какая я неловкая, извините! – Вера вскочила, не зная, что делать, – краска на рисунке медленно поплыла под чайной лужицей.

– Ничего страшного, – невозмутимо ответил старик, отряхнул рисунок и положил его к печке – сушиться. – Итак, продолжим…

Софья при появлении дяди, принявшего такое странное обличье, почувствовала, что не может двинуться с места, пошевелиться – все тело ее оцепенело. Она не могла произнести ни звука – и только воля, рассудок, зрение и слух сохранялись в ней… Всеми силами духа, всем сознанием своим противилась она повелению вошедшего.

Тогда он крепче нажал рукой на ее рот и еще более повелительно повторил: «Целуй мою руку!» Она еще сильнее воспротивилась страшному приказу. Тогда в третий раз повторились те же слова. Софья поняла, что задыхается, тяжесть и холод сдавившей ей рот руки душили ее. Но поддаться страшному повелению было для нее хуже смерти – она чувствовала, что умирает. Изо всех последних сил гаснущего сознания Софья начала про себя читать «Отче наш». Старик отнял руку от ее губ и сказал: «Ты не хочешь целовать мою руку, так вот что ожидает тебя!»

С этими словами он положил на ночной столик пергаментный свиток, и, когда убрал руку, свиток начал медленно, с тихим шелестом разворачиваться. Скосив глаза, Софья увидела, что на пергаменте начертан план какой-то усадьбы. Она продолжала читать молитвы, образ вошедшего начал истончаться, таять – теперь он виден был ей точно сквозь пелену.

Но она ясно слышала его слова: «На карте указано место, где спрятан клад, – в нем несметные богатства. Передаю тебе эту тайну, а с ней – древнее родовое заклятье. Дед твой больно хитер был – хотел обмануть судьбу и закопал сокровища предков, чтобы избавить род от заклятья. Но он просчитался – спрятанное сокровище только сильней разожжет родовые распри и погубит не одну душу… Потому что я так хочу! Твой талисман, – указал он на золотой кулон Софьи – рыбку, которая при малейшем прикосновении била хвостом, как живая, – пока он существует – существую и я, и моя месть миру!»

«Без рыбки клада не найти! – глохнувшим голосом продолжал страшный призрак, тающий на глазах. – Приложи рыбку к карте – и все узнаешь. Только будет поздно – она погубит тебя. Тебя и весь наш проклятый род!» С этими словами призрак исчез, а Софья вскрикнула и потеряла сознание.

Припадок хозяйки разбудил весь дом и длился до утра. Три дня Софья пролежала без сил из-за сильного горлового кровотечения, сопровождавшего припадок.

Очнувшись, она поведала мужу о случившемся, и тот не мог сомневаться в правдивости ее рассказа – в ночь припадка он обнаружил у постели больной лежавшую на полу золотую рыбку и старинный пергамент с планом усадьбы.

А на другой день было получено известие о кончине дяди, последовавшей в ту самую ночь…

Старик Даровацкий замолчал. Вера затаила дыхание. Ее охватил мистический ужас, прежде ей незнакомый… Дикая, немыслимая догадка вдруг пришла в голову. Вера пыталась ее отогнать, но догадка, словно насмехаясь, зашевелилась в вырезе платья, спрятанная под широким шелковым шарфом…

– А… – выдохнула наконец Вера, придерживая шелк на груди, – а что было дальше?

– Дальше? – Старик поднялся с кресла, подошел к печи и положил ладони на разогретый кафель. – Дальше хуже… Софья после болезни так и не оправилась. Муж ее стал словно одержим поисками клада… Для начала он пытался определить, какая именно усадьба указана на пергаменте, где она находится… А пока он искал, между родственниками начались распри. Да, забыл главное! Страшный призрак повелел: чтобы заклятье не стало сильнее и смертоноснее, надо неукоснительно соблюдать одно правило – рыбку можно передавать по наследству только по женской линии, и никогда не должна она передаваться никому, кроме прямых наследниц этого рода… Моего рода.

Веру трясло. Все в сознании ее словно сорвалось, смешалось; она не могла совладать с этим шквалом мыслей. Казалось, еще минута – и Вера упадет в обморок.

– Сударыня, что с вами? Ах ты Господи, какая же вы чувствительная! Нельзя же все так близко к сердцу… – засуетился старик. – Сейчас! Я сейчас… у меня есть одно очень хорошее средство… Ох ты, но это ж моя история, милая вы моя… Не ваша… Я сейчас…

Вера без сил откинулась в кресле. Ей казалось, что золотая рыбка жжет ей грудь, что это именно она, та самая, – Вера ни секунды не сомневалась…

За окнами потемнело. Комната погрузилась в сумрак, и только кое-где вспыхивали огнем отблески бронзы, освещенной угасающими лучами солнца.

И тут Вере показалось, что в комнату кто-то вошел. Она вздрогнула и открыла глаза. На пороге стоял… Алексей.

– Ты?! – вскочила она, точно подкинутая пружиной, и тут же снова упала в кресло.

– Вера?! – замер он на пороге. – А что ты… здесь делаешь? – выдавил он, медленно входя в комнату.

– Я? – Понемногу она приходила в себя; его появление здесь так потрясло ее, что вытеснило то смятение, которое вызвал рассказ старика о призраке и золотой рыбке. – Я принесла Владимиру Андреевичу журнал… Там его интервью о красоте. А ты… Что ты тут делаешь?

– Как – что? Он мой отец!

– Оте-ец?! – ошеломленно воскликнула Вера. Все эти совпадения и в самом деле не могли быть случайными. Ясно одно: жизнь настигла ее, пришпилила, словно бабочку, в чью-то коллекцию, и над судьбой своей она больше не властна…

– Ну да… Постой… выходит, это ты и есть?

– Кто?

– Автор этой гадости. Вера… Муранова. Так, значит, это ты тиснула эту подленькую статейку!

– Выбирай выражения!

– Ты такие и заслуживаешь! Утром отец чуть не умер, когда я принес ему это. Гляжу – в киоске «Лик», помню – ты в нем работаешь, вот и решил посмотреть, может, что твое попадет… Как ты могла?.. Использовала его доверчивость ради дешевой сенсации: ах, карта! ах, клад!

– Прекрати.

– Что за шум, а драки нет? – В дверях возник Владимир Андреевич с пузырьком в руках. – Алешка, что ты опять у меня позабыл? У нас с Верой Николаевной очень важный разговор. Познакомьтесь, Верочка, это мой сын…

– Мы знакомы, – глухо обронила Вера.

– Вот как? Интересно, очень инте…

– Папа! – перебил отца Алексей. – Я сижу здесь больше часа. Ты забыл… – Он говорил рублеными, короткими фразами, нахлестывал, раззадоривал свою боль. – Ты обещал. Посмотреть работы. И сказать, что ты о них… – Он заметил акварель, прислоненную к кафельной печи. Краска в одном месте здорово потекла. – Но она ведь совсем испорчена!

– Не беда, Алешенька, это легко поправить. Я сам… – начал было Владимир Андреевич, но Вера прервала его:

– Это я виновата! Я опрокинула чай, – заявила она с вызовом и поднялась, вытянувшись как струна.

– Та-а-ак! – зловеще протянул Алексей. – Хоро-ша-а-а… Значит, раззвонила на весь свет то, что для отца свято. Еще и мою лучшую работу испортила! – Он был взбешен.

А Вера вдруг вспомнила, где видела задумчивую женщину, изображенную на испорченной акварели. В его мастерской. Там ее портретами были увешаны все стены. Сомнений быть не могло – он любил эту женщину, иначе чем объяснить такое постоянство: повсюду она, во всех работах, а значит, во всех его помыслах…

«Давай, дуреха, исправляй жизнь, старайся, поворачивай – пиши свой роман! – с горечью подумала Вера. – Пиши, пиши… И надейся на чудо! Да скорее луна с неба свалится, чем этот… тебя полюбит! И надо же было влюбиться в такого… хама…» И, расправив плечи, вскинув голову, Вера твердым шагом прошествовала мимо застывших мужчин в коридор.

Оба кинулись за ней. Алексей опередил отца и в два прыжка нагнал Веру, рвавшую с вешалки свой плащ.

– Прош-шу вас! – Он выхватил плащ у нее из рук и распахнул перед ней, словно тореадор перед быком. – Вы уж позвольте помочь даме одеться! – Алексей потерял контроль над собой, его, что называется, понесло…

– Обойдусь без твоей помощи! – вскипела Вера и рванула плащ к себе, но тот не отпускал. Вера оттолкнула его, вырвалась, он попытался ее удержать, зацепил случайно тоненькую цепочку у нее на шее, та порвалась, и золотая рыбка упала на пол…

Оторопев, застыв, все трое с минуту глядели, как бьется на полу это диво. Первым пришел в себя старик Даровацкий.

– Откуда это у вас? – Он побелел, на глазах выступили слезы.

– Какое вам дело? – с вызовом крикнула Вера. Ей было так плохо, что она почти утратила контроль над собой. – Не бойтесь, не своровала! Она моя, бабушкина! – И, уже вовсе не соображая, что делает, со всего размаху влепила Алексею пощечину и скорей – только бы он не видел ее слез – выскочила на улицу, позабыв о своей рыбке.

Алексей застыл, прижав руку к горящей щеке, а старик поднял с пола Верину драгоценность, держа ее на ладони с таким трепетом, будто она живая…

– Верни ее, слышишь! – крикнул он сыну. – И не смей никогда так обращаться с женщиной! Тем более с этой женщиной! Верни ее немедленно… Я должен сказать… Я должен открыть ей все! Речь идет о ее жизни…

Последних слов отца Алексей не услышал – он уже был во дворе и не видел, как старик захрипел, хватаясь за сердце, и начал медленно опускаться на пол…

9

Вера брела по вечерней, остывающей Москве. Сердце колотилось гулко, тяжело и сбивалось с ритма.

«Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что…» – повторяла она про себя, ощущая властную силу, которая словно выдернула ее из прежнего, относительно спокойного и размеренного существования и ввергла в иное, неведомое…

«Да, прав старик, – билось в мозгу, – теперь со мной может произойти все что угодно… Мой роман что-то сдвинул в судьбе с мертвой точки, и меня понесло куда-то… Словно законтачило что-то, соединились невидимые проводки, и меня вынесло в иное измерение… Что же это за рыбка? Без сомнения, та самая! Рыбка из жуткой легенды… Даровацкий сказал, что это быль. Рыбка приносит несчастье… Старик не успел мне все рассказать – нас прервал Алексей. Алешка, зачем я…» – мысли ее путались, в ушах звенело.

Двигаясь к Трехпрудному, Вера вышла на Тверской бульвар.

– Ну что за дура? Вот наказание, Господи! – Она присела на влажную, выстуженную ветром скамейку, порылась в сумочке в поисках пудреницы и носового платка и стала вытирать заплаканные глаза.

– Чего грустим, красавица? – Перед ней качался щуплый мужичонка неопределенного возраста, видно, сильно пьющий.

Этого еще не хватало! Вера брезгливо поджала губы. Но внезапно накатил новый приступ боли и слез, и она, склонившись, закрыла лицо руками.

Мужичонка, присев на корточки, осторожно отвел ее руку и заглянул в лицо.

– Ой ты, милая моя! Да что ты… Вот те на! Обидел кто? Да не убивайся, все пройдет, лапушка! И-эх! Ты вот что… – Он бормотал что-то ласковое и хорошее, словно младшей сестренке… Потом достал из-за пазухи початую бутылку какого-то немыслимого портвейна, а из бездонного кармана – захватанный граненый стакан. Налил, радостно улыбаясь, и подал Вере. Она тихонечко рассмеялась, глядя на этот стакан.

«Он же мне последнее отдает… – пронеслось у нее в голове. – Как же я их всех люблю! Всех – замученных… нищих! И отказываться – нельзя».

Обернувшись, она увидела темнеющий силуэт мрачного здания театра и троллейбус, увозящий намыкавшихся москвичей куда-то во тьму… Вздохнула – и стала пить глубокими глотками мерзость, пахнущую паленым.

Город свернулся клубочком у ее ног, по-детски беспомощный и одинокий. Вера поднялась и заторопилась домой.

Она будет писать! Она подарит радость им всем, живущим рядом с нею в этом смутном раздавленном времени… Она выбрала путь и должна пройти его до конца.

«Алешенька, милый! – шептала она. – Я не знаю, что творится со мной… Ты прости меня… за пощечину эту… за все, за все! – Хотя за что он должен простить ее, она толком не понимала. Но, произнося эти слова, словно смывала с души всю накипь, всю боль обиды… – Неужели мы больше никогда не увидимся? Неужели роман мой вызвал тебя, кого ждала я всю жизнь, для того только, чтобы тотчас же потерять… и почему ты так разозлился, так накинулся на меня, ты же ведь не такой – я знаю!»

Да, чем больше Вера размышляла над происшедшим в особняке, тем больше убеждалась – все это неспроста… Алексей от природы совсем не был злым и жестоким… Тут какая-то тайна, что-то жгло ему душу, и каким-то неясным образом это было связано с ней…

Слишком много тайн! Слишком много загадок. Вера решила оставить тщетные попытки что-либо разгадать в этом навороте событий…

Роман, Алексей, старик, рыбка… Умирающая бабушка, ее предостережение: никогда не надевать драгоценность… Заклятье призрака. Неизвестный отец… Все это было как-то связано между собой, но как? Лучше не думать!

И, придя домой, Вера кинулась к пишущей машинке, инстинктивно чувствуя, что роман – единственная нить, способная вывести ее из лабиринта…

Около одиннадцати в дверь позвонил Аркадий.

– Ты что, трубку опять не берешь? – начал он с порога, не раздеваясь. – На глубину залегла, рыбка моя? Битых три часа тебе названиваю, мы ж договорились, что буду вечером. Вечером, рыбонька, а вечер – это девятнадцать ноль-ноль… Двадцать, наконец, но никак не одиннадцать ночи!

– Аркаша, я не живу по уставу, – устало отмахнулась Вера. – И строевым шагом ходить не приучена!

– Ага, значит, а ты поди-ка умойся! Так?

– Послушай, я очень устала, давай не будем выяснять отношения? Глупо это и… ничего не исправит.

– А нужно что-то исправлять? На что это ты намекаешь?! – Он разделся и, раздраженный, прошел на кухню. – Как дурак тащишь ей в клювике, а она тут сцены устраивает…

На сей раз из сумки на кухонный стол были извлечены лимоны, два апельсина, баночка печени минтая и бутылка коньяка «Белый аист».

– Слушай, я работаю, пить не хочу, и вообще, не надо мне ничего таскать – у меня все есть.

– Ну да, это вместо спасибо! – Он упорно не хотел сбрасывать личину насмерть обиженного в лучших чувствах… – Думал, обрадуешься, встретишь по-человечески, а ты… А! – Он махнул рукой, открыл коньяк, налил себе полстакана, одним махом выпил и уселся на табурет, обреченно уставясь в угол.

– У тебя что-то случилось?

– Ничего, справимся. Да ведь тебе-то все равно плевать…

– Ну что ты несешь? Выкладывай, что стряслось? – забеспокоилась Вера. – Ты же как в воду опущенный.

– «Наехали» на меня деятели одни… – Он снова налил себе коньяку и махнул одним глотком. – Долг вернуть требуют. Завтра к вечеру. А у меня нету – все в обороте.

– А нельзя с ними как-то договориться?

Вера догадывалась, что Аркадий занимается какими-то сомнительными делишками, но какими именно – не знала. Он говорил, что раньше работал младшим научным в НИИ, но работу оставил, чуть только появилась возможность заняться собственным бизнесом. Говорил, что держит на Курском вокзале пару-тройку ларьков, но ей было ясно, что этим его бурная деятельность не ограничивается. Азартный и пробивной, он быстро сходился с людьми, умел убеждать, мог показаться персоной значительной и вхожей в верха, в особенности любил иметь дело с дамами, «покупая» беззастенчивой лестью и рассказами о личной своей неустроенности, – и те кидались его утешать, опекали, часто себе во вред, а он неизменно оказывался в выигрыше. Там урвал нужную информацию, тут – выгодное знакомство… Так он «въехал» в круг киношников, подобрался к видеорынку, но более о делах своих не распространялся, отнекивался, отшучивался, сыпал байками… Да Вера этим особенно и не интересовалась… Теперь она встревожилась – знала, чем оканчиваются «наезды» нетерпеливых кредиторов.

– И большая сумма? – спросила она обеспокоенно.

– Не маленькая! За один день не собрать.

– Что же будет? – Вера уже забыла о том, что хотела сразу его выставить, что ей надо работать, а он ей вовсе не нужен, что сердце ее теперь принадлежит другому, а этот другой всего несколько часов назад выставил ее за дверь, что она, не помня себя, врезала ему по физиономии, а потом летела по улице, будто за ней гналась стая волков… Все это вмиг померкло перед одним – человек в беде! Ему плохо… Аркадий снова все правильно рассчитал…

– Что будет – ку-ку, вот что будет! – И Аркадий полоснул ребром ладони поперек горла.

– Ты с ума сошел! Зачем ты меня пугаешь? – Вера вскочила и заметалась по комнате. – Мы придумаем что-нибудь. Слушай, а не хватит тех денег, что ты мне вчера отдал?

– Смеешься! Там штуки две, а мне надо десять!

– Чего? Тысяч… долларов? – оторопела Вера. – Боже мой, где же их взять за один день?

– Вот и я о том же… Похоже, это наш с тобой прощальный ужин! – натянуто рассмеялся Аркадий и привлек Веру к себе. – Не печалься, рыбка, дело житейское: был у тебя непутевый Аркашка и… сплыл!

– Не смей такое говорить! И не шути этим. – Вера снова заметалась по комнате. – Неужели никакого выхода нет?!

– Есть один, – словно бы нехотя проронил Аркадий, наливая Вере коньяку. – На! Разогрей кровушку.

– Ну, что ты тянешь, говори скорей!

– Понимаешь… прочел я беседу твою… с реставратором этим… – Аркадий снова наполнил Верину рюмку. – Любопытные вещи он там говорит!

– Как-кие вещи? – Она похолодела.

– Сама знаешь, – небрежно бросил Аркадий, зажевывая коньяк лимоном. – Но самое интересное… да ты выпей, чего не пьешь! – так вот, самое интересное, – поднялся он и, облокотясь на спинку Вериного кресла, наклонился к ее плечу, – матерьялец твой не один я заметил… Сегодня, – легонько коснулся он губами ее виска, – мне сделали одно занятное предложеньице. Если я с твоей помощью… – выдержал он паузу, – достану карту… – Вера вскочила с криком «Замолчи!», но Аркадий продолжал: —…и передам этим людям, они сей же час выложат за нее десять тысяч баксов! Десять, рыбонька, десять, и ты меня вытащишь… Очень просто!

Маска загнанного, затравленного и обиженного сползла, на Веру глянул истинный Аркаша – и она отшатнулась, разом все поняв: и вчерашний фейерверк, и сегодняшнюю игру – весь его нехитрый замысел…

– Пошел вон! – Она произнесла это медленно, всеми силами удерживаясь, чтобы не сорваться.

Такого поворота Аркадий не ожидал, на секунду даже растерялся, но, быстро сориентировавшись, понял, что она не шутит, и попер напролом.

– Рыбонька! Моя сладкая! – Он уже не скрывал издевки. – Ну что тебе стоит – один адресок – и ты спасешь униженного и оскорбленного! А? Ты же любишь всем помогать, ты же у нас душевная девушка… Ну? Какой адресочек у твоего старпера? Давай-ка…

– Я сказала: пошел вон! – все так же тихо повторила Вера. Она видела, как в глазах медленно наступавшего на нее Аркадия загорелся недобрый огонь, а улыбка его все больше смахивала на звериный оскал…

Кажется, игры кончились, дело принимало серьезный оборот.

– Заткнись, сука! – процедил Аркадий сквозь зубы и с силой оттолкнул ее в угол комнаты. – Давай адрес… живо!

– Что, думаешь, сладишь со мной? – улыбалась Вера ему в лицо. – Да, только на это ты и способен…

Она не договорила. Аркадий обхватил ее за плечи и рывком отшвырнул назад, в комнату.

Вера отлетела на несколько шагов, сильно ударившись затылком об угол журнального столика. Бутылка коньяка, тарелочка с яблоками и кружками лимона – все полетело на пол. Вера потеряла сознание…

Аркадий, чертыхаясь, выдвигал ящики письменного стола в поисках адреса. Наконец наткнулся на список с адресами и телефонами, где была и фамилия Даровацкого. Схватив список, он ринулся в коридор, сорвал с вешалки куртку и, не дожидаясь лифта, кинулся вниз по ступенькам.

10

Вера очнулась. С трудом поднялась, цепляясь за кресло, кое-как добралась до кухни. Голова кружилась, в ушах звенело, а отяжелевший затылок раскалывался от боли. Пошарив в аптечке, она нашла баралгин и приняла две таблетки, запив водой из-под крана.

Мыслей не было – их вытеснила тупая безысходная боль – болела душа, и от этой муки Вере хотелось криком кричать. Слез не было, хотя они принесли бы хоть какое-то облегчение…

Она вернулась в комнату и прилегла на диван. Что, так и лежать пластом? Встала, застонав от боли в затылке, налила стакан «Херши» и выпила жадно, большими глотками. Позвонить маме? Нет, не надо ее тревожить, потом будет ночи не спать… Об этом обо всем лучше не думать. Это все потом, после… Как она подставила Даровацкого! Ох, надо его предупредить. Как стыдно-то, Боже! «Что ж я? – вышла она из оцепенения. – Что же я время теряю – надо срочно старика предупредить. Ведь Аркашка… Ох!» И она кинулась к телефону, благо номер Даровацкого помнила наизусть.

Телефон не отвечал… Может, выключен на ночь? Что же делать?

Едва Вера положила трубку, как раздался звонок, – Маринка, однокашница, подруга по институту, озорница, гулена и хохотушка, вечно собирающая у себя разношерстные компании с посиделками и танцульками, с непременным гуляньем по уснувшей Москве, сопровождавшимся оранием песен, всяческими шутками и проделками…

– Ты чего, дрыхнешь, что ли? – В трубке слышались шум, звяканье, смех – у Маринки явно шел пир горой.

– Не-а, – вяло протянула Вера.

– Давай-ка руки в ноги – и ко мне! Тут у меня сегодня телевизионщики собираются, и очень интересные человечки подъедут… мужеского пола.

– С детства ненавижу музыку! – ответила Вера излюбленной фразочкой музыкантов. – Ты ж знаешь, у меня на мужиков аллергия…

– Верка, иди ты к черту, – знаю я, какая у тебя аллергия… Будешь в своих четырех стенах киснуть – так вся сыпью покроешься!

– Марусь, ну когда ты угомонишься, ты в зеркало погляди – ведь не студентка уже! – Вера чувствовала, что от ее отповеди за версту несет занудством, но поделать с собой ничего не могла: когда было очень уж плохо, она могла сорвать раздражение, читая мораль подвернувшейся под горячую руку подруге, и ненавидела себя за это…

– Да, я, положим, давно не студентка, только сдаваться не собираюсь, а вот ты… Верусь, что там стряслось у тебя? У тебя голос такой… Может, приедешь? Тебе же два шага всего… Если что-то не ладится, тем более нельзя одной. Надо к людям…

– «Уж лучше быть одной, чем вместе с кем попало!» – процитировала Вера Хайяма. Перед ее мысленным взором возник Алексей, он глядел на нее, прищурившись, и улыбался… – Марусенька, понимаешь, я бы и рада, но… дело одно есть. Очень срочное… Связалась тут с одним подонком, теперь надо расхлебывать… – Мысль об Аркадии разом осушила слезы. Она не могла позволить себе раскисать – дело приняло серьезный оборот и надо было быть в форме. – Марусь, можешь секундочку подождать, а?

– Ну конечно могу! Только лучше б тебе было развеяться, что одной-то киснуть в тоске?

– Ну что ты завела: одной, одной… Погоди секундочку у телефона.

– Ладно, давай! А я пока возьму сигаретку.

Вера положила трубку, дотянулась до бутылки – в ней как раз осталось на одну рюмочку. Налила, выпила, закурила… Кажется, боль в затылке начинала понемногу отпускать.

– Алло, Марусь, извини! Понимаешь, обрыдло все… И эти наши посиделки: мне кажется, они все на одно лицо. Девиц интересует одно: кто женат, а кто холост. Мужиков – кто даст, кто не даст… Вот и все. И ни жизни в этом, ни радости, ни… легкости, что ли. А зачем тогда все, если не для радости? Если все мы как заведенные… Дышать нечем! Я, знаешь, забыть никак не могу, как в Париже, ты уж прости, сама знаю, что нам себя с ними не равнять… Только знаешь, сценка на улице: идут себе двое, взявшись за руки, обоим – хорошо за пятьдесят, оба красивые, шикарные, видно, богатые. Но дело-то совсем ведь не в этом, а в том, как они прыгали, понимаешь, прыгали оба на улице, перед носом машин улицу перебегали, а у них ведь это не принято… Ни на кого внимания не обращали и целовались… Как дети! Понимаешь, такая была в этом свобода… Такая радость. Наслаждение жизнью, друг другом, волюшка вольная! Я не знаю – любовники они, муж и жена… Они – живые, а мы… У нас такое возможно?.. Мы все пристукнутые, задавленные…

– Да погодите вы, дайте с человеком поговорить! – крикнула кому-то Маринка – видно, гости хозяйку требовали.

– Маришок, ты иди к ним, иди, повеселись там за меня, от души, слышишь? А я… в другой раз как-нибудь. Улетаю я, Марусенька, а ты ругай меня, чести на всю катушку! Очень нужно узел один развязать – душит. Ну все, пока! – И Вера бухнула трубку, кинулась в ванную – краситься, одеваться.

Молотом стучало в висках, сдавливало горло, смятенное сердце выстукивало: Алешка! Алешка!..

Только бы не оборвалась эта нить, только бы его снова увидеть… Или все кончено – она сама все испортила, и отныне закрыт для нее этот дом, этот его мир? Да, он пугал ее, этот мир, с его треснувшими зеркалами, с его легендами, со всеми тайными знаками, которые предостерегают, ведут, помогая вырваться из оскуделого, мертвенного быта и бытия, обрести себя заново…

И сильнее страха, сильнее гордости было неодолимое влечение к Алексею, которое с каждым часом крепло, росло, оттесняя все иные помыслы и желания. Только бы его увидеть! Неужели он сломил ее гордость? Ее независимость? Неужели готова она, забыв про обиду, бежать к нему по первому зову…

Но теперь Вере было не до обид. Она просто обязана предупредить: Аркадий не остановится ни перед чем, ему нужна карта, и он способен на все! И беду навлекла на их дом она. На дом, закрытый для чужаков, обороняющийся от невидимого врага – варварского, продажного времени; дом, который она полюбила с первого взгляда и всей душою мечтала войти туда желанной гостьей. Она предала этот дом! Это она связалась с ничтожеством, вором… Нельзя больше терять ни минуты – она и так слишком много времени упустила… И, запахивая поплотнее полы плаща, сбегая по лестнице, Вера больше не сомневалась: путь ее – на Петровку! К нему в мастерскую.

«Ночь глубокая – к старику нельзя – потревожу. Хотя там моя рыбка… Плевать! Не до нее сейчас», – думала Вера, перебегая Тверскую и боясь признаться себе, что, услышав легенду, страшится своей рыбки…

И еще в одном не решалась признаться Вера: в желании увидеть Алешу…

Вера была почему-то уверена, что Алексей должен быть сейчас в мастерской. Интуиция ее не подвела: едва она позвонила, как за дверью послышались шаги, и вот уже он помогает ей раздеться – нисколько не удивившись позднему ее визиту…

В пустой мастерской горели оплывавшие свечи, и две громадные тени задвигались по стенам, когда они вошли.

– Садись, – кивнул он на кресло. – Есть хочешь? Калину-малину… – Только теперь она заметила, что он если не пьян, то довольно крепко выпил. Перехватив ее взгляд, он кивнул: – Да вот! Сижу. Пью в одиночку. Виски без содовой. Будешь?

Вера отрицательно покачала головой. Видела: несмотря на выпитое, он в напряжении – губы сжаты, на виске вздулась вена, похожая на ту, что пересекала отцовский лоб, на побелевшем лице блистают глаза диковатым, неистовым блеском, выдававшим такое волнение, что, кажется, еще миг – и что-то в нем оборвется, а из глаз полыхнет синее пламя…

С минуту они сидели молча, глядя друг на друга. Вера первой не выдержала, отвела взгляд, потупилась:

– Я хотела извиниться… за ту пощечину. И вообще… Но он не дал договорить и неожиданно с силой сжал ее плечи:

– Это я должен просить прощения! Я вел себя вечером как истеричный мальчишка! Орал, метался… и получил по заслугам.

Она замерла, впервые ощутив крепость его объятий, хотя этот жест объятиями не назовешь… А он, почувствовав, что она вздрогнула и как-то вся разом обмякла, осела в кресле, отнял руки и, откинувшись назад, полуприкрыл глаза.

– Я погнался за тобой… как сумасшедший. Хотел вернуть… Но тебя унесло от меня. И я подумал: значит, не суждено! И я не смогу ничего рассказать, объяснить… Ни об этом, – кивнул он на портреты задумчивой женщины, испытующе взирающей на них со стен, – ни об отце… о карте… Но ты летаешь… сильфида. Ты летаешь по ветру! А у меня земля разверзается под ногами. Я не умею летать…

Он говорил медленно, как в забытьи. С таким отчаянием, с такой болью, что Вера больше не могла сдерживаться, – у нее точно и в самом деле крылья выросли: метнулась к нему, присела на пол у ног, положила ладонь на разгоряченный лоб и заворковала:

– Алешенька, милый! Я здесь, я вернулась. Я тоже не умею летать – меня мучит стыд! Я так виновата перед твоим отцом, перед тобой… Я не хотела! С этой статьей так глупо все получилось. Я тогда с головой ушла в свой роман, а остальное все было как в тумане… Все, кроме тебя! Вот и недоглядела – оставила в тексте слова о карте и кладе. А теперь из-за этого… ох, даже дурно делается, как об этом подумаю. И еще здесь у тебя… эта Карина…

При этих ее словах он открыл глаза, улыбнулся. Взял ее руку в свои – так бережно, с такой нежностью, что у нее дыхание перехватило. Вера знала, что мысли ее путаются, говорит она бессвязно, сбивчиво, но ничего не могла с этим поделать: его близость и то, что предстояло сообщить о похищенном адресе, совершенно выбивало ее из колеи.

– Все, не могу больше! – выдохнула она, встала у него за спиной, уткнувшись подбородком в макушку. – Я… В общем, есть у меня приятель один…

Он резко выпрямился, секунду помедлил, встал и, не глядя на нее, прошел к своему подвесному шкафчику, извлек оттуда на две трети опорожненную бутылку виски «Сигрэм», налил с полстакана и залпом выпил.

– И что… твой приятель? – чужим, металлическим голосом переспросил Алексей, не глядя на Веру.

– Да ничего особенного… – пролепетала она упавшим голосом. Потом бросилась к нему, рванула из рук бутылку, плеснула в стакан и так же, как он, залпом выпила. Виски придало сил, и ясно, четко, глядя прямо в глаза, Вера выпалила: – Мой приятель Аркадий оказался мерзавцем. Из моей статьи он узнал о карте. Ему посулили за нее большие деньги. Он потребовал у меня содействия в этой мерзости, я указала ему на дверь, и он… В общем, у него теперь есть координаты твоего отца – адрес и телефон. Я не давала, Алеша, он сам забрал. Силой… – Она умоляюще взглянула на него, но он, казалось, не обратил на эти ее слова никакого внимания.

– Он… твой любовник? – после длинной паузы процедил Алексей.

– Он был моим любовником. – Вере хотелось провалиться сквозь землю.

Алексей заметался по мастерской, пиная попадавшиеся на пути предметы. От удара этюдник, стоявший на середине комнаты, опрокинулся, картина полетела на пол, Алексей в ярости схватил ее и изо всех сил шарахнул ею об пол. Подрамник разлетелся в куски, холст разорвался, а рассвирепевший художник довершил свою разрушительную работу, разодрав в куски изображение дивы-раковины. Покончив с картиной, тяжело дыша, он отбросил клочья в угол и повернулся к оторопевшей Вере:

– Кто ты такая, черт возьми, что лезешь в чужую жизнь? Мой старик просто непрошибаем был, никого и ничего близко к сердцу не принимал, а тут… «Верочка» да «Верочка» – только и слышал от него в последний месяц, – она такая да она рассякая… И душа-то у нее чуткая, и одарена-то она необычайно, и умница-то, и обаятельная, и мечтательная… А эта одаренная шевельнула пальчиком – и все его спокойствие разлетелось в куски! Он все восхищался, наивный, мол, ты не от мира сего… От сего, очень даже от сего – и любовничка себе под стать подобрала: мошенники, они нюхом чуют, где можно руки нагреть, глядь – от его стараний и тебе лакомый кусочек перепадет! Так, моя чуткая?!

– Ты не смеешь! Немедленно замолчи, ты пьян! – Кровь прихлынула к ее лицу, вся накопившаяся за годы ненависть к мужикам вскипела в душе: и этот не лучше других! И этот – всего-навсего самовлюбленный наглец, который понятия не имеет, что такое женщина… – Она готова была кинуться на него с кулаками и разорвать на куски.

– Нет, ты послушай! Послушай! Я думал, что ты не такая, как все, что отец прав – ты особенная! Что ты – личность! Сильная, независимая, гордая! А какая ты, если так запросто, от нечего делать губишь старого человека, который не тебе чета… Он – аристократ духа, а ты… Кто ты такая? Чего тебе надо? Стать знаменитой? Для этого твой роман?! Одаренная наша! Пишут ведь, птичка моя, тогда, когда не писать не могут – когда огонь полыхает в душе! А твой прокол со статьей оттого, что ты, ты бездарна! Такая небрежность в словах не может ужиться с творческим даром… Нет, моя птичка, романчик твой нужен тебе для славы! Бирюльки, успех – это вы, бабы, любите. Это скольжение по верхам. Впрочем, вполне в духе времени. Зачем нутро свое переворачивать, путь свой особый искать, предназначение высшее. Зачем? Проще по-тре-блять! Душа теперь не в цене – она денег не стоит. Все теперь поделилось на нищих и на бандитов: у кого хватка есть – ноги в руки – и вперед! А кто не сдюжил – тот помирай… Я понимаю, ты помирать не хочешь, очень даже тебя понимаю…

Алексей пошатнулся, подошел к столу, налил себе. Вера хотела воспользоваться паузой, чтобы высказать все, что она думает и о нем, и обо всех представителях мужского пола, но вдруг увидела его глаза – такую муку, что помимо воли прикоснулась к его руке. Ласково, нежно… Он дернулся, как от удара током.

– Говори, говори, бей наотмашь – я это заслужила! – выпалила она.

– Я не бью женщин, – глухо произнес он, опускаясь в кресло. – Ни в прямом, ни в переносном смысле. Я говорю с тобой как с человеком, который возомнил себя литератором… Назвалась груздем – так полезай в кузов! Ты для меня не женщина.

– Ах вот как! – Она так и осталась стоять, чувствуя, как на глаза медленно наворачиваются слезы. Это было уже слишком!

– Да, так! Если ты всерьез хочешь писать, если творчество – не игра, то надо отбросить все, понимаешь? Надо думать не об успехе, не о деньгах, не о личном счастье… Любовь – она слишком много сил требует, она поглощает, а художник не имеет права разбазаривать свои силы. У него может быть только одна любовь – творчество!

– Что ты несешь? – тихо сказала Вера. – Все великие любили… Чувство придавало им сил преодолеть и быт, и безденежье, и гонения…

– Ты говоришь, как школьница, которая затвердила урок. Начиталась книжек и думаешь, что в жизни все так, как в книжках написано… – Он уронил голову на руки. – Ты, как слепой котенок, который мяучит о солнце, которого никогда не видел… А солнце… Оно сжигает тебя, если ты не бездарность. Вот такая цена! Что ты знаешь о творчестве? Над тобой, под тобой – бездны, одно неверное движение – нота, слово, мазок – и ты провалишься в бездну, погубив и душу свою, и сознание – инструмент, через который на землю передается весть из высших миров… И самая страшная бездна разверзнется в тебе самой… Рай и ад – все в тебе. А ты должна пройти по лезвию бритвы, чтобы восстать над своими слабостями и страстями и обрести свет…

– Какой свет, Алеша? – Вера чувствовала, что он говорит сейчас о самом своем наболевшем, о сокровенном…

– Он называется благодатью. Это высшая радость, и приходит она, только когда пишешь собственной кровью, когда душа по капле переливается в слово, в краски, в материал… которым творишь. Тогда твое творчество станет молитвой, а ничем иным оно быть не должно.

«Господи, как же он исстрадался!» – подумала Вера и поняла: она любит его! Вопреки разуму, вопреки собственной гордости и пережитому унижению, она любит этого исступленного человека, который пытается жить всерьез. Который предъявляет себе и другим самый высокий счет. Не позволяет времени разменять на гроши собственную душу…

А он сидел в той же позе – уронив голову на руки и не глядя на Веру. А когда поднял голову и увидел слезы, медленно катившиеся по ее щекам, улыбнулся ей вдруг. И сказал:

– Беги, девочка! Беги, покуда еще не поздно… пока не вкусила сполна этой муки и этого света! В тебе великий дар – дар женственности. Ты – настоящая женщина: обязана стать счастливой, любить… Нарожать кучу детей. Ты должна сохранить себя. А творчество… это слишком тяжелый путь. Он не каждому мужику по плечу. И если с этой силой не сладить – ломает.

Вере хотелось крикнуть: «Ничего мне не нужно, кроме тебя!» – но сдержалась, поняла, что не она, а он нуждается в помощи. Что ему плохо. Что он обессилел от борьбы с самим собой… И она поможет ему. Она вернет ему силы…

Вера схватила бутылку и протянула ему.

– Что раскис? Пьешь – так пей! Выпей – любые страхи отступят! Ведь так? Давай, пей – это проще, чем перебороть себя и взяться за дело! Конечно, легко поучать дуреху, которая примчалась к тебе посреди ночи, чтобы предупредить… А сам ты на что способен? Художник от слова «худо»! Или первая же неудача может сломить тебя? Что же ты медлишь, пей!

Алексей глядел на нее, словно впервые увидев. Взял из ее рук стакан, выплеснул в угол.

Вера стояла, тяжело дыша, точно сдвинула с места неподъемную тяжесть. А он, потрясенный силой, которой прежде в ней не замечал, все не мог оторваться от ее разгневанного, похорошевшего лица… И тень прежней – открытой и ясной – улыбки тронула его губы.

– Я не могу работать… – начал он. – Не могу, потому что отказался от услуг Карины. Она позировала мне практически бесплатно, а взять профессиональную натурщицу мне сейчас не по средствам…

– Выходит, у тебя нет модели?

– Нет.

– Так ею могу стать я!

Вера, сама толком не понимая, что делает, быстро прошла за ширму и принялась сбрасывать одежду. Оставшись в одних трусиках, она выглянула из-за створки и увидела, что Алексей, совершенно растерянный, по-прежнему сидит в своем кресле.

– Что ты сидишь? Начинай! – крикнула Вера неожиданно охрипшим голосом. – Через секунду я буду готова. Ну?

Алексей кивнул и поднялся. Включил обогреватель, выдвинул кресло на середину комнаты, снял с полки свернутое полотнище синего бархата, развернул и набросил на кресло.

– Садись!

Его движения, вначале несколько суматошные, постепенно становились выверенными и точными. Он словно преобразился: в мастерской не было больше нервного, взвинченного человека, сокрушенного душевной смутой, – перед Верой стоял художник, профессионал, уверенный в своих силах. И его работа была ритуалом, священнодействием, недоступным для непосвященных. Теперь он был в своей стихии.

А Вера…

«Только бы он не заметил, как меня трясет! Только бы не заметил…» – повторяла она про себя, пытаясь полностью сосредоточиться на этой мысли, чтобы ни о чем больше не думать.

– Нет, не так – вот так. – Он приблизился к ней вплотную, коснулся плеча. Она испуганно вжалась в кресло.

– Расслабься, сейчас воздух нагреется, тебе будет теплей.

«Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал!» – молнией чиркнула в сознании строчка Лермонтова. Господи, что это с ней? Кажется, легче на улицу выскочить нагишом, чем вот так перед ним.

– Сядь поглубже. Откинься назад. Вот, хорошо! А эту руку – за голову. – Он уложил ее руку в нужное положение, ненароком коснувшись соска, и ей показалось, что сейчас она потеряет сознание. – А эту – сюда, брось ее свободно, пускай кисть будет чуть-чуть изломана. Угу… вот так и сиди.

«Что ж такое творится? – Ее сердце стучало гулким молотом, в голове шумело, душа ушла в пятки. – Что это? Ведь не девочка! Не впервые меня мужчина раздетой видит…»

Однако постепенно его спокойствие начало передаваться и ей. Алексей отошел к опрокинутому этюднику, установил его, подобрал подходящий холст, натянутый на подрамник, приговаривая:

– Так, этот слишком велик… Этот все перекосит… А! Вот то, что нужно!

Готовясь к работе, он все время глядел на нее, взгляд его ловил плавные изгибы ее округлого тела, в котором – в этом она не сомневалась! – не было ни одного изъяна.

В свете горящих свечей ее матовая бархатистая кожа словно бы отливала жемчужным блеском, высвечиваясь изнутри. Золотистое тело тонуло в бездне темного бархата, оно само становилось источником света, трепетного, живого и теплого.

Уголь шуршал по холсту, рука Алексея танцевала, нанося быстрые точные линии; она превратилась в некое существо, живущее в особом ритме и особом пространстве… Оно ведало о Вере все – даже то, чего сама Вера о себе не знала, не подозревая, что таилось в ее красоте – в ее естестве, раскрывшемся перед глазами художника… И эти его глаза… Вначале Вера не знала, куда деться от этого цепкого взгляда, пронизывающего насквозь. Но потом уже не могла от него оторваться: их глаза, устремленные друг на друга, как будто слились, соединившись неразрывной незримой нитью, по которой устремилась от одного к другому радость, энергия, красота…

Внезапно Вера почувствовала себя сосудом, в котором хранится нечто столь редкое, столь драгоценное, что ей захотелось всю себя – до последнего вздоха, до клеточки женского своего существа – отдать этому человеку, открывшему ей ее собственную неповторимую красоту… Никакие слова, никакие признания не убеждали, что она прекрасна, что она любима, красноречивей, чем этот горящий взгляд художника.

И никогда прежде она не была так счастлива!

11

Когда сеанс был окончен, за окнами уже брезжил слабый, призрачный свет.

Алексей удалился на кухоньку, чтобы дать Вере спокойно одеться. Она едва могла подняться – от долгой неподвижности тело занемело, словно налитое свинцом. Одевшись и медленно, точно во сне, добравшись до стола, она опустилась в кресло.

«Сейчас бы поспать!» – промурлыкала она про себя.

Но какой тут сон, если он – рядом!

И через каких-нибудь пять минут перед ней дымился крепкий кофе, на овальном блюде остывали горячие тосты с подрумяненным сыром, на отдельной тарелочке красовалось крутобокое зеленое яблоко, а рядом – в крошечной серебряной вазочке – горстка конфет.

Вера принялась грызть яблоко, с наслаждением чувствуя, как живительный сок стекает по небу, как оживает она в это рассветное утро…

Если бы она знала, каким кошмаром закончится этот день…

Теперь Вера понимала, почему в тот злосчастный вечер, когда в мастерской появилась Карина, Алеша словно позабыл о ее существовании. Просто его личное время кончилось и началась работа! Он не мог иначе – работа поглощала его целиком, была для него всем… Взяв в руки кисть, он тотчас оказывался в ином измерении, а окружающий мир переставал для него существовать!

Но исчезла где-то, растаяла беззаботная Каринэ – у него теперь есть она – Вера! Это было ясно без слов – Вера сердцем чувствовала, что он нашел именно ту модель, о которой мечтал… Он не захочет больше работать ни с какой другой! И дело тут было не только в работе – он был покорен ее женственностью, властью ее женского очарования, он восхищался ею, и… да, конечно, он был влюблен! Вера боялась себе в этом признаться, боялась спугнуть свое хрупкое счастье, но ничего поделать с собой не могла – она ликовала!

Ночь, проведенная за работой, колдовская ночь слияния душ, ночь творчества одарила их какой-то особенной близостью. В этой близости слились воедино те чувства, которые испытывали друг к другу любовники и брат с сестрой… Да, теперь они были роднее и ближе друг другу, чем просто любовники, хотя огонь неутоленного желания горел в глазах обоих… И какой же радостью был наполнен этот расцветающий день, когда они оба знали: безвременье кончилось, их время настало, и все задуманное сбудется, только не надо ничего торопить…

Вот они и не торопили. Пили кофе, прихлебывая маленькими глоточками. Передавали друг другу сахар и вазочку с конфетами и наслаждались этими короткими ласковыми прикосновениями.

– Какое все-таки чудо, что ты появилась здесь вчера! – воскликнул Алексей, восторженно глядя на нее.

– Да… вчера… ночью, – задумчиво повторила Вера, и с лиц обоих сползла улыбка. Оба, словно очнувшись, вспомнили: Аркадий, укравший адрес и телефон… Владимир Андреевич там один… в опасности!

– Пойду отцу позвоню, – помрачнев, сказал Алексей.

– Может быть, еще рано? Ведь только начало шестого… – Вера опустила глаза. Снова чувство вины возвращалось к ней.

– Он в последние дни встает ни свет ни заря. По-моему, он вообще не спит. – Заметив ее напряженность, он нежно коснулся губами ее руки: – Не волнуйся, мы все исправим.

«Слава Богу! – взмолилась она. – Слава Богу, он сказал мы…»

Алеша торопливо набрал номер отца. В трубке слышались длинные гудки – телефон Даровацкого не отвечал…

– Какой же я идиот! – вдруг подскочил Алеша, стукнув кулаком по лбу. – Он же просил… он кричал, да, в голос кричал тогда, чтобы я тебя вернул немедленно! Но я тебя не догнал… Знаешь, все перепуталось в голове, и я как-то совсем не подумал вернуться… Вот идио-о-от! Хорош сынок, ничего не скажешь! Он же так плохо чувствовал себя в эти дни…

– Что же мы тут сидим! – рванулась Вера. – Скорей к нему!

Они наскоро оделись и понеслись через спящую Москву в Хлебный…

Дверь в квартире Даровацкого оказалась незапертой. Недоброе предчувствие охватило обоих.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить старика, если тот еще спит, они на цыпочках двинулись по длинному коридору. Алексей тихонечко приоткрыл одну из дверей, и Вера увидела маленькую прямоугольную комнатку с наборным паркетом, в которой стояла аккуратно застеленная кровать с тумбочкой у изголовья.

– Это его спальня? – шепнула Вера. Алексей молча кивнул.

Было ясно – Даровацкий этой ночью не ложился в постель.

Торопясь, Алексей приблизился к двери в гостиную и рывком распахнул ее. Вера услышала его сдавленный крик:

– Отец!

Владимир Андреевич был мертв. Это было ясно с первого взгляда. Он лежал на полу возле кресел, раскинув руки и запрокинув голову, а на изжелта-восковом лице застыло по-детски изумленное выражение.

В комнате все было перевернуто вверх дном, ящики письменного стола были выдвинуты и выпотрошены, повсюду валялись старинные документы, карты, бумаги; разгром довершали осколки массивной фарфоровой лампы.

Алексей кинулся к отцу, обхватил его худые плечи и замер.

Вера застыла, не в силах поверить в то, что случившегося уже не исправить… Ей хотелось кричать, плакать, но она не смела – ведь именно она была повинна в смерти этого человека, перед которым благоговела… Одна мысль сверлила мозг: может быть, Владимир Андреевич до последней минуты ждал помощи, надеялся, что вот-вот появится сын… Но и тут она сыграла роль его злого гения – это из-за нее Алеша всю ночь провел в мастерской, забыв просьбу отца как можно скорее вернуться…

Нет, с этим ужасом в душе ей не жить! Вот она, плата за легкомыслие, – смерть человека! Человека, который стал ей так дорог… Как она мечтала, чтобы у нее был такой отец! Но отца у нее не было, и не было наставника, который научил бы таким вещам, которым не учат в школе, не преподают в институте, – умению видеть и слышать не внешнее, наносное, а скрытое – истинное. Да разве перечислишь все, что отвергло самонадеянное время, но что хранили такие люди, как Даровацкий… Она знала, что он был сильным, что его доброта умела и защищать, и защищаться – он не был безвольным и беззащитным. Но только вот перед ней, Верой, защититься не сумел! Что же за бес вселился в нее! По чьей злой воле ее появление в жизни старика Даровацкого повлекло за собою такую трагедию?

«Не смей раскисать! – приказала она себе. – Возьми себя в руки. Ты не смеешь думать о себе! Сейчас главное – Алексей! Алешенька…»

Сердце у нее сжалось, когда она снова взглянула на них – на отца и сына, застывших на полу посреди комнаты.

Как помочь ему пережить этот ужас? Только оберегая сына, она сможет искупить свою вину перед отцом.

– Господи, прости меня! – шептала она. – Господи, дай мне силы! А вы, Владимир Андреевич… – губы ее затряслись, искривились, слезы хлынули из глаз, – вы, Христа ради, простите меня… Видит Бог, я не хотела! Я полюбила вас… И люблю… вашего сына.

Вера опустилась возле неподвижного Алексея, осторожно коснулась его плеча:

– Алешенька, милый! Очнись, умоляю тебя. Пожалуйста…

Ей вдруг стало страшно: а вдруг он теперь возненавидит ее? Вдруг не сможет простить ей смерть отца?

Алексей тяжело поднялся с колен. С минуту постоял молча. Потом повернулся к ней.

– У отца было больное сердце. Он уже два инфаркта перенес, – словно через силу проговорил Алексей, прочитав в ее глазах немую мольбу о помощи. – Ты здесь ни при чем.

Он обнял Веру и привлек к себе. Этот жест дал ей понять, что она здесь не посторонняя, что они едины в их общем горе…

Вера приникла щекой к его плечу и заплакала, всхлипывая, как ребенок.

– Алешенька… Что же это? За что?..

Он, не отвечая, гладил ее растрепавшиеся волосы. Потом осторожно отстранился и вышел. Вернувшись через минуту с пледом в руках, вновь склонился над телом и накрыл его.

Все! Нет человека… Только холмик, лежащий посреди разоренной комнаты.

– Надо в «скорую» позвонить. – Вера коснулась руки Алексея. – Где телефон?

– Я сам. – Он кивнул ей и вышел.

А она принялась машинально собирать разбросанные бумаги и книги, чтобы делать что-то, лишь бы не сосредоточиваться на своих мыслях, лишь бы не позволить укрепиться тому безотчетному чувству опасности, которое становилось все отчетливей. Будто кто-то незримый присутствовал здесь, угрожая гибелью всему живому – всем, кто осмеливался двигаться и дышать в его скрытом присутствии.

Минут через двадцать приехала «скорая». Врач осмотрел тело, подтвердил обширный инфаркт, сообщил, что это только предположение, а окончательную причину смерти установит вскрытие, и выписал заключение о смерти Даровацкого В. А.

Когда они остались одни в пустой квартире – тело увезла «скорая», – чувство нависшей беды только усилилось. Вера видела, что Алеша испытывает то же: им не нужно было слов – между ними установилось полное взаимопонимание, которое возникает между людьми, долгие годы прожившими бок о бок… И смерть Владимира Андреевича только усилила эту обоюдную чуткость.

– Алешенька… пойдем в мастерскую. – Она сжала его ледяные ладони. – Тебе не нужно здесь оставаться.

– Да… пойдем.

Весенняя, пьянящая радость природы, преисполненной силы, только усугубила чувство непоправимой утраты… Мир вокруг ликовал, напоенный живой водою весны, а Вере казалось, что жизнь ее засыхает, точно чахлое деревце, не пережившее морозной зимы, что душа ее сожжена роковой свинцовой печатью – печатью причастности к тайне, ни совладать с которой, ни проникнуть в которую она не властна…

Но она не думала о себе; глядя на Алексея, бредущего рядом, разом постаревшего и осунувшегося, она мучилась – как помочь ему, как отвлечь от невыносимых раздумий, как разделить с ним эту утрату… Ответа она не знала.

В мастерской на столе стояли чашки с остатками утреннего кофе. На этюднике портрет – Вера, полулежащая в кресле. На полу – пустая бутылка. Все было по-прежнему, будто ничего не случилось. Все было так, будто жизнь все еще улыбалась им… Но эта улыбка теперь исказилась гримасой боли и страха. И нужно было жить, глядя этой жизни в лицо.

Вера в растерянности стояла посреди мастерской, не зная, что предпринять. Она подумала: может, убрать посуду… Но Алеша опередил ее.

– Не нужно ничего… Мы оба сейчас нуждаемся в отдыхе. Держи. – Он протянул ей свежее полотенце, которое извлек из самодельного комода, стоящего возле ширмы. – Там, возле кухни – ванная. Прими душ, тебе станет легче. Возьми там мой халат. Он чистый, я его еще надеть не успел, – тихо произнес Алеша.

– Чистый, – машинально повторила Вера. Алеша поднял глаза, и их взгляды соединились.

Полотенце выскользнуло у него из рук и упало на пол. Она шагнула к нему. Мир вдруг исчез, растворившись в его глазах.

Она ощутила прикосновение ладоней к своим пылавшим щекам: бережно, точно боясь спугнуть это мгновение близости, Алексей притянул к себе ее лицо и покрыл его быстрыми жаркими поцелуями. Губы их слились, и Вера почувствовала, как мир вокруг поплыл…

Она пошатнулась, он подхватил ее на руки, и они шагнули в неведомое, где не было страха, горечи и стыда, где обнаженное тело, сотворенное как сосуд благодати, не знало греха – оно было храмом чистого, просветленного духа. И, познав эту радость, они дарили ее друг другу щедро и без остатка, и не было больше преград, разделяющих их тела, – они стали единым целым, они словно вошли друг в друга, раскрылись друг другу, и благодарной песней Творцу была их любовь…

Крошечный диванчик в углу мастерской стал ковчегом, на котором двое отплыли к новому берегу, к новой жизни, в которой не будет больше вечной битвы двух разделенных начал – мужчины и женщины, несхожих, как две планеты, где сама их несхожесть была залогом единства…

И Вера радовалась чуткости своих пальцев, которые могли так щедро ласкать того, кто сейчас стал частью ее самой, и отдавать, дарить наслаждение значило для нее больше, чем получать! И Алексей благодарил небо, заново открывшее для него мир, называемый женщиной, этот мир, в котором он был растворен, и все – зрение, слух, осязание – помогало ему проникать в этот мир снова и снова, переполняться им и славить его как высшую награду и драгоценность, которую дано обрести на земле…

12

– Любовь моя! – шептал Алексей, зарывшись лицом в теплые разметавшиеся волосы любимой, приникшей к его груди. – Как же я жил без тебя…

– А как я ждала тебя… – Она улыбнулась, блаженно полуприкрыв глаза, и в улыбке ее растворились разом все былые его горести и печали. – Где ты был-пропадал, мой любимый? – Она наклонилась над ним, и весь мир земной улыбался ему сейчас, сияя зеленью ее глаз. – Почему тебя так долго не было? Где ты был?

– Везде… – улыбнулся Алеша в ответ, целуя ее тонкие пальцы. – И нигде. А теперь нашелся. Я здесь!

– И ты не исчезнешь?

– А ты?..

День уже угасал, когда умолк их едва слышный шепот – шепот влюбленных, заново открывающих мир в словах, которые наполнялись особым смыслом, понятным лишь им обоим. Они обретали свой язык – язык любви, – и не было для них на свете занятия более важного, чем это…

И пока они лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу, ничто не могло омрачить этот день – день рождения любви… Но едва оторвались друг от друга, надвинулась реальность, холодная и беспощадная, и смолкло пение райских птиц, и растворились в небытии манившие благодатью сады Эдема…

И вновь они очутились на грешной земле, с ее тяготами и заботами, и вновь нависла над ними тень несчастья.

– Алешенька, я… – потерянно прошептала Вера, присев у края кровати. – Мне кажется, мы не должны были сегодня… Это грех!

– Успокойся. Не нужно об этом… – Он привстал и обнял ее. – Должны, и именно сегодня! И отец бы нас понял… и благословил. Ты ведь ему полюбилась так… Как-то сразу. Даже я удивлялся. Теперь не удивляюсь. Он ведь всегда – и в старости – был настоящим мужчиной… И видел дальше, и чувствовал тоньше, чем я. И потом… – Он замялся.

– Что потом?

– Понимаешь, я должен тебе рассказать. Теперь должен. Это была моя тайна, моя клятва, но теперь от тебя у меня нет тайн. И клятву теперь я нарушил.

– Что такое, что? – Вера в испуге вскочила. Снова тревожащие тени прошлого вставали меж ними. – Какая тайна?

Алеша поднялся и подошел к противоположной стене мастерской, сплошь увешанной портретами прекрасной задумчивой женщины.

– Это моя жена.

– Ты женат! – ужаснулась Вера. Ей показалось, что стены сейчас обрушатся на нее, погребая под собой тот ясный огонек, который только-только начал в ней разгораться, – огонек жизни, которую она наконец обрела…

– Да. То есть нет… Понимаешь… Ох, милая моя, успокойся, нашей любви ничто теперь не угрожает, весь грех я приму на себя!

Он обхватил ее хрупкие, вздрагивающие плечи, сжал в объятиях так, что они хрустнули, прижал голову к своей груди.

– Никому тебя не отдам! Прошлое больше не властно над нами. Мы прорвались друг к другу, слышишь! Вопреки всему прорвались! А значит, это благословение свыше…

– Ты объяснишь мне наконец, что все это значит? – все еще дрожа, умоляла Вера.

– Ты садись. Сядь! Вот так. Сейчас чаю выпьем, ты чуть-чуть успокоишься, да и мне надо… А потом я все тебе расскажу.

Он говорил, говорил… Будто сорвало невидимый засов, долгое время закрывавший и душу его, и уста; и с радостью, с облегчением рассказывал он о себе той, которая одна в целом мире смогла стать сильнее судьбы, сильнее рока, а значит, стала самой любовью.

– Я любил ее… Олю. Мы прожили вместе пять лет. Она была балериной. Очень талантливой. Только знаешь, балет – искусство мучительное. В ней словно надорвалось что-то… Словно бывала она иногда не в себе. Врачи это называли неадекватными реакциями… Нет, о серьезной болезни речи не шло, но все же… Она могла внезапно исчезнуть на несколько дней… И я не знал ни что с ней, ни где она… Потом появлялась как ни в чем не бывало. И я… У меня язык не поворачивался ее упрекнуть. Она все время жила в каком-то вымышленном мире. Ей нужны были ее тайны. Не знаю, может быть, в самом деле ей было открыто что-то такое… Чего мы не знаем, не чувствуем. Ей нужны были эти воздушные замки. Так ей было легче справляться с реальностью. В душе ее все время сквозил ветерок. Шальной такой ветер. Это была плата за творчество. К нему она относилась как к святыне, балет был для нее превыше всего. Если хочешь, повышенная ранимость, смятенность ее души была платой за творчество. В общем… Оля много ездила на гастроли по всему миру. И однажды… она не вернулась. Это были гастроли в Германии. Уезжая, она сказала, что в ней ожила Лорелея – та девушка из легенды, что бросилась со скалы в Рейн, узнав о смерти возлюбленного… Пошла гулять и не вернулась. Ее искали. Повсюду. У меня друг там, в Германии. Мы подняли на ноги всю полицию. Но не нашли ее. Прошел год. Знаешь, я понимал, что ее больше нет, но все во мне восставало, протестовало… И будто душа ее переселилась в меня, переливалась по капле. Я перестал интересоваться всем, что было за стенами моей мастерской. С головой ушел в творчество. Писал и писал ее. По памяти. И каждый раз видел, что образ ее мне не дается. Она стала вечно ускользающей, неуловимой. Она, словно преграда, вставала между мной и жизнью. Я общался только с отцом. Жил затворником. Натурщицы… они меня не волновали как женщины. Я видел не плоть, а образ, несовершенный земной образ какой-то иной реальности.

– Она вошла в твою душу. Она завладела ею… и ожила в тебе, – тихо сказала Вера.

– Да, наверное. В общем, спустя год – да, это был как раз день Олиного исчезновения – ко мне в мастерскую завалилась шальная компания – приятель привел. Он иногда заглядывал ко мне, ругал, что живу как отшельник. Он, по-моему, специально их всех тогда ко мне затащил – девиц, натурщиц… Искусственное вливание свежей крови в мою застоявшуюся, так сказать! Но их кровь оказалась другой группы… Знаешь, для меня весь мир сейчас чужой… кроме тебя. – Он поцеловал ее руку и улыбнулся так светло и беззащитно, что слезы невольно выступили у нее на глазах. – И одна из этой компании у меня осталась. Напились… сама понимаешь. Я, как ни бьюсь, не могу вспомнить ее лица. И это было так жутко – утро потом. И ощущение… пропасти, там кишит что-то мерзкое, а тебя туда тянет, тянет…

– Милый мой, не надо, это все позади! – Она вскочила с кресла и прильнула к нему, устроившись на коленях.

– Да, теперь позади. Слава Богу!

Алексей долго молчал, приникнув губами к ее волосам. А потом продолжал каким-то чужим, потерянным и безразличным голосом:

– И когда непрошеная гостья ушла… я дал обет. Я сказал себе: клянусь Богом, больше у меня никого не будет! Никого! Клятву даю в память об Ольге. Понимаешь… это была самозащита. Я обрубил все концы, чтобы не растерять себя… А иначе… Пропал бы, наверное…

– Ты никогда не мог бы пропасть. Ты очень сильный! Сильнее, чем ты думаешь, – прошептала она, обвивая его шею руками.

– И когда ты появилась… Со времени исчезновения Ольги прошло уже четыре года. Едва ты вошла в мою жизнь, там, на бульваре… когда мы гуляли в первый раз и светило весеннее солнце… Я глядел на тебя, полупрозрачную, будто парящую в этом свете, и думал: если бы не Оля… Если бы не мой обет… Но с каждой нашей встречей что-то во мне подтачивалось… Будто размыкало оковы, сжимавшие душу… Словно кто-то высший, благой – я все время чувствовал свет в душе, ощущая это негласное повеление, – говорил мне: настало время! Морок кончился. Ты свободен. Жизнь зовет тебя – не сопротивляйся, иди! Но, видит Бог, я сопротивлялся!

– Да, я это чувствовала, – просто сказала Вера, крепче прижимаясь к нему.

– А я знал, что веду себя глупо, меня тянет к тебе как магнитом, а я… словно замороженный, неживой… Ох, как я мучился!

– Все позади!

– Да. Тяжко об этом говорить, но… знаешь, что послужило последним велением свыше?

– Что?

– Смерть отца. Все искусственные преграды рухнули. Что-то смело их, жизнь рвалась во мне, взывала: живи! Мне кажется, это отец – он наказал мне… Уже из иного мира, из своего запредельного бытия. Это он соединил нас. И да будет так!

– Царствие ему Небесное! – прошептала Вера и перекрестилась.

Тишина надолго воцарилась в полупустой мастерской. И долго сидели они обнявшись, не говоря ни слова. И наступил вечер.

Вера уложила спать своего милого – завтра их ждал трудный день, со всей мучительной суетой подготовки к похоронам. А ее еще поджидали муторные объяснения в редакции, где она сегодня не появилась… Но все это будет завтра.

А пока…

– Есть у тебя бумага? – спросила она Алешу, уже засыпавшего с легкой улыбкой на ясном, хоть и измученном лице.

– Бумага? Посмотри вон там, на полу. Ты ложись поскорее… иди ко мне.

– Я сейчас, я здесь! Я иду…

Но он уже спал, обхватив подушку, а она… Прежде чем лечь, она должна была защитить их любовь!

Что-то странное творилось в ее душе. Вера вдруг ощутила в себе силу, которая прежде спала в ней, не проявлялась, – силу женщины-берегини, хранительницы, защитницы очага… Слишком много тайн окружало их, слишком велика была их прорвавшая все преграды любовь, чтобы силы зла просто так, без борьбы, оставили их в покое… И хоть Алеша и видел в смерти отца знак, позволивший им соединить свои судьбы, но сама по себе смерть была дурным знаком. Знаком беды.

«Берегись! – предостерегала ее ставшая безмерно чуткой душа. – Береги и его, и себя, и ваше только обретенное чувство… Весь мир может восстать против вас!»

И Вера, удивляясь проснувшемуся в ней знанию, делала то, что подсказывало ей шестое чувство – ее женская интуиция.

Она зажгла свечу и с молитвой перекрестила горящей свечой стены мастерской и его, спящего безмятежно, и себя, замершую в благоговении. А потом села писать. Она очертит круг защиты – священную и нерушимую броню защиты, творимую с мольбой и с молитвой: соединить их навек, защитить и спасти…

Ее осенила догадка: если творчество привело их друг к другу, если, начав писать свой роман, она встретила своего единственного на свете, то само творчество и станет им защитой, словно невидимая твердыня, оборонит их от зла…

Она изменит сюжет своего романа – ее герои не расстанутся, их не поглотит безжалостное время, они соединятся навек, вопреки времени, вопреки обстоятельствам и самой судьбе…

Долго горел в ночи огонек – Вера творила свою нерушимую, невидимую и священную защиту, творила с молитвой к силам небесным, творила с мольбой к старику Даровацкому, чтобы простил их, благословил и помнил о них…

13

Уже под утро Вера заснула, прижавшись к Алеше. И приснился ей страшный сон…

Из тьмы мастерской к их утлой кровати – как лодочке, переправлявшей двоих через воды реки забвения из царства небытия назад, к жизни, – к их кровати приблизился мрачный призрак, и был он темнее ночи! Вот он обрел очертания человека, встал перед ней во плоти и крови – встал наяву тот, которого она никогда прежде не видала. И тяжкая холодная рука легла ей на горло, она словно обледенела, и жизнь ее замерла, застыла, готовая отлететь, как только страшная рука надавит чуть крепче…

И гулкий голос прогрохотал в тишине:

– Род ваш загублен, пропал… На нем – мое проклятье. Из тьмы веков исходит оно. Во тьме веков существую. И оживаю всякий раз в новом обличье, пока моя рыбка блистает на этой земле. Из тьмы забвения всплывает она. Из древней Венеции по венам, по крови людской переплыла моя рыбка в Россию. Для нее нет преград. Она не ведает времени, расстояний… Я так хотел! Я повелел – властью, данной мне князем тьмы… И не вам преградить ей путь!.. Не тебе ее остановить… И ты первая падешь ее жертвой! Так целуй мою руку!

Вера хотела крикнуть – во сне ли пребывала она или наяву – не знала, но только казалось ей, что всем весенним силам земли, переполнявшим сегодня ее сердце, всем силам жизни и пробуждения не одолеть эту могильную тяжесть, эту руку, камнем навалившуюся ей на горло…

Стиснув зубы, замерев и собрав все свои духовные силы, она начала творить про себя молитву.

«Отче наш…» – твердила ее душа, слившись с каждым благословенным словом. И тяжесть стала иссякать, растворяться в небытии, и жуткий призрак качнулся во тьме черным облаком, качнулся еще – раз, другой – и вмиг развеялся, став ничем. Вера стала кричать, кричать; ей казалось: вся Москва – замороченная, огромная – поднялась сейчас на этот крик. И тут же она поняла, что крика ее никто не услышал… И задумчивая печальная женщина в костюме с картины Врубеля «Царевна-лебедь» склонилась над ней и царственно повела рукой: «Он твой! Я его отпускаю…»

И тотчас Вера очутилась в особняке Даровацкого, в его комнате. И так же лежал он мертвый, распростершись на полу возле кресел, а под одним из кресел Вера увидела краешек белого листа… И рука старика указывала на эту бумагу, словно говоря ей: «Это тебе! Возьми!»

И с этим она проснулась.

– Господи! – Вера села в кровати, обхватив руками лицо, вся в холодном поту.

– Что? Что ты, милая? – Алеша мгновенно проснулся и привлек ее к себе. – Тебе что-то приснилось?

– Да… – Она уткнулась ему в плечо, пытаясь сдержать озноб.

– Ты вся дрожишь. Сейчас я согрею чаю. Ты лежи, я быстро. – Он было вскочил, но Вера его удержала.

– Я увидела… – Она запнулась, поняв, что не станет его тревожить рассказом о жутком призраке. – Я записку увидела.

– Какую записку?

– Там, под креслом… в комнате Владимира Андреевича. Он лежал как наяву… а под креслом я ясно разглядела лист бумаги.

Они переглянулись.

– Может быть, она и в самом деле там лежит? – Алеша покачал головой. – Мы не догадались все осмотреть. Похоже, это он что-то подсказывает тебе…

– А вдруг и в самом деле… – Вера вскочила и принялась лихорадочно одеваться. – Знаешь, я подумала – не может быть, чтобы со смертью твоего отца оказались обрублены все концы и мы так никогда и не узнаем, что связывает все это: рыбку, легенду, клад, историю вашей семьи… меня… Клад! – воскликнула она, замерев с полузастегнутой «молнией» на платье.

– Ты хочешь сказать, там был Аркадий… И у него карта…

Они, не сговариваясь, весь прошлый день не касались запретной темы – Аркадия, который, скорее всего, сыграл злую роль во всей этой трагедии: сомкнув судьбу Веры с судьбой старика, вырвав у нее адрес, он сделал так, что именно Вера оказалась виновницей гибели Даровацкого…

– Да, смерть твоего отца затмила все остальное… И карту, и клад… Но мы не должны забывать, хотя бы в память о нем, – ведь все это было для него так дорого – ты сам говорил…

– Да, было… но это была скорее игра.

– Как – игра?

– Ну, так! Мы с ним играли в это… двое взрослых мужчин. Понимаешь, мы подыгрывали друг другу, делая вид, что принимаем всю эту историю с семейной тайной, заклятьем, картой и кладом всерьез… Мы подначивали друг друга по-своему: он – роясь в старинных архивах и добывая все новые и новые подробности истории нашего рода. Настоящие, неподдельные… Кстати, легенда, которую он тебе рассказал, – подлинная. Все было на самом деле, и этому есть документальные подтверждения. Но это так, к слову. Я заводил его по-своему: просиживал в библиотеках, пытаясь найти план усадьбы, похожий на тот план, который хранился у отца… Понимаешь, во всей этой истории много темного и неясного, а самый главный пробел – мы не знаем… до сих пор не знали, план какой конкретно усадьбы у нас в руках… Нашему старинному роду в девятнадцатом веке принадлежало несколько подмосковных усадеб, кроме того, вовсе не обязательно, что клад зарыт именно в нашей усадьбе, – в роду были разветвленные родственные связи, и тайну могла хранить практически любая из подмосковных усадеб… В общем, тут все было неясно… и мы даже этому радовались! Нам не хотелось искать клад! Это был способ оживить и, если хочешь, как-то расцветить нашу жизнь… такую пресную, такую обыденную… Мы оба становились мальчишками, когда подыгрывали друг другу.

– Да, я очень хорошо тебя понимаю.

– И вот… в нашу игру вторглась реальность. С твоей публикацией эта история перестала принадлежать только нам, она перестала быть только нашей игрой… А потом реальность сгустилась до жути, приняв облик Аркадия, который превратил миф в прямую и вполне осязаемую угрозу. Реальность не простила нам попытки восстать над ней, построить свой мир и жить в нем по своим законам… И чем невиннее была наша игра, тем ужасней оказалась расплата.

Они замолчали.

– Да, игры кончились, – упавшим голосом произнесла Вера.

– Ну, маленькая, не надо падать духом! – Он нежно обнял ее и поцеловал. – Теперь мы победим – мы ведь вдвоем!

– Да… – Вера замялась, не желая признаваться в своих опасениях. – Только у меня такое чувство, будто что-то темное все равно нависает над нами… не отпускает…

– Без выкупа? – Он стал серьезным.

– Да, если хочешь… Видно, дело намного серьезнее, чем мы думаем, и мы оказались втянуты в историю, корни которой уходят глубоко во мглу времен… Которую не мы начинали…

– Так, может быть, нам доверено ее закончить? – Он склонился над нею, словно спрашивая: «А ты к этому готова?»

– Не знаю. Во всяком случае, нам надо быть очень внимательными сейчас. Во всем. Знаешь, у меня такое чувство, будто, только я нашла тебя, рядом разверзлась бездна. Один неверный шаг – и…

– Не думай об этом. Теперь мы вместе, нам все по плечу.

«Вот как раз теперь-то и нужно думать!» – ответила мысленно Вера.

Она сама себе удивлялась – от ее былой беспечности не осталось и следа. Все в ней как бы подобралось – вся воля, все силы, направленные на то, чтобы сберечь их любовь.

«Кто бы ты ни был, – крикнула она про себя ночному призраку, – какие бы злые силы ты ни навлек на нас… Я им не сдамся! Я никому не позволю погубить нашу любовь!»

Она взглянула на Алексея. Он стоял перед ней, удивленно, будто впервые, вглядываясь в ее лицо.

– Ты такая хрупкая… и такая сильная! Откуда в тебе эта сила? Мне кажется, ты сейчас горы можешь свернуть.

– Могу, – со спокойной уверенностью ответила она, положив руки ему на плечи.

– И все же… Мне кажется, ты слишком сгущаешь краски, опасаясь кого-то… или чего-то. Ведь не Аркадия же… С ним-то мы справимся, можешь быть уверена. Я от всех на свете смогу тебя защитить! И от всего, слышишь?

– Слышу. И верю. И все-таки… Прошу тебя, будь поосторожнее.

– Конечно.

Они обнялись и стояли так, тихонько покачиваясь, будто теплые волны времени накатывали на них, обнимали, ластились и скользили прочь. Волны мимолетного времени…

«Господи! – внезапная боль пронизала ее сердце. – Это как прощание…»

Она высвободилась из его объятий и взглянула на Алешины часы, лежавшие на полу возле кровати.

– Ой, уже скоро десять! А мне после двенадцати нужно быть в редакции – и так из-за вчерашнего будет скандал, я на работе не появлялась… Алешенька, милый, давай поскорее в Хлебный! Посмотрим, вдруг мой сон в руку…

– Я готов!

И они отправились в особняк Даровацкого.

14

Дом встретил их сумраком и тишиной. Шторы на окнах были задернуты, зеркала занавешены черной тканью – Алексей сделал это еще вчера. Тень смерти витала в доме, и Вера с ужасом вспомнила вчерашнее – безжизненное тело, распростертое на полу посреди разгромленной комнаты…

И все же ей казалось, что Владимир Андреевич все еще здесь – видит их, смотрит на них и… помогает им. Почему-то она была уверена, что он рад ей и не держит на нее зла…

«Вы не допускаете, что возможна долгая счастливая жизнь в любви, радости, вопреки всему?» – вдруг вспомнилось ей.

«Я все сделаю, Владимир Андреевич… – мысленно обратилась она к нему. – Я обещаю вам, что у вашего сына будет именно такая жизнь – в радости… и вопреки всему!»

Вера заметила, как помрачнел Алеша, как заиграли желваки на скулах, а глубокая морщина обозначилась на переносице. Как он весь подобрался, как напряглись его мускулы здесь, в отчем доме, в котором не было больше отца…

– Милый мой… – коснулась она его руки, пытаясь отвлечь от черных мыслей, – давай посмотрим… по-моему, во сне записка была здесь. Под этим креслом.

Резким движением Алексей отодвинул кресло. Под ним лежал лист бумаги!

Оба кинулись к листу, и обоих одновременно осенила догадка: это последняя весточка от старика Даровацкого…

– Наверное, когда он упал, листок выпал из рук и отлетел в сторону, – предположила Вера. – Читай скорее!

– «Алешенька, сын! – начал читать Алексей севшим от волнения голосом. – Боюсь, ты не застанешь старика в живых – плохо мне. Сердце…»

Буквы в записке скакали, прыгали, выбиваясь со строки то вверх, то вниз: видно было, что человек собрал последние силы, чтобы успеть написать это письмо.

Безотчетный страх охватил вдруг Веру – ей показалось, что в этом последнем послании Даровацкого содержится какая-то весть, способная их разлучить. Затаив дыхание, она слушала Алешу:

– «Милый мой сын! Игры с жизнью опасны – она мстит за любую попытку вырваться из ее власти, творить собственный мир, не считаясь с реальностью. Мы с тобой доигрались – мы сами спровоцировали ситуацию, из которой выбираться – тебе одному… Когда я увидел у Веры рыбку, то понял – жизнь ответила на наш зов, и смертоносная драгоценность – заклятье нашего рода – возвращается к нам. Как бы помимо нашей воли и все-таки – именно благодаря ей! Мы сами вызвали ее из небытия.

Алешенька! Я не открывал тебе до поры одной детали: на карте пунктиром обозначена эта рыбка – не зная об этом, можно ее не заметить. Возьми карту и приложи к ней рыбку точно по месту пунктира: украшение и рисунок должны совпасть. Мои записи, сделанные в последние дни (ты их еще не видел), и карта спрятаны в спальне под двенадцатым ромбом паркета, считая от левого переднего угла комнаты. Возьми их!»

– Алеша! – воскликнула Вера. – Давай скорей поглядим!

– Но тут еще… Мы же не дочитали.

– Давай найдем карту и записи. А где моя рыбка?

– Тут она, я ее тогда поднял и в передней в шкатулку для бумаг положил.

– Давай все сличим поскорей! Пожалуйста… – умоляла Вера, увлекая его в коридор, – ей до смерти не хотелось дочитывать это письмо, она старалась по возможности оттянуть время, как будто в письме крылась какая-то западня.

В прихожей на полочке стояла деревянная резная шкатулка. Алеша открыл ее – поверх стопки писем и телефонных квитанций лежала Верина драгоценность. Он взял рыбку и протянул Вере.

– Цепочка порвана… – сказал он, не глядя на Веру, – видно, вспомнил, как груб был с нею тогда…

– Это ерунда, починим. – Она уже тянула его в спальню Владимира Андреевича. – Левый передний угол… вот он. Начинай!

Они отсчитали нужное число паркетин и, найдя двенадцатую, убедились, что она не закреплена. Алексей легко вынул паркет – под ним образовалось небольшое углубление, где лежала связка бумаг и старинная карта на тонком листе пергамента.

Алексей развернул карту.

– Я знаю ее чуть не наизусть. Мне кажется, я мог бы даже во сне нарисовать ее по памяти… Но никогда не замечал никакого пунктира.

– Попробуй на свет поглядеть, – подсказала Вера.

Он отдернул шторы, и яркий солнечный свет затопил комнату. Хорошенько расправив карту, он поднес ее прямо к окну, и – о, чудо! – оба увидели тонкую линию пунктира, обозначившего рисунок – рыбку, свернувшуюся полукольцом.

– Это она, моя рыбка, смотри! – Вера приложила драгоценность к рисунку, свернув ее полукольцом, – и гибкое золотое украшение точно совпало с пунктиром на карте.

– Что же она обозначает? На карте нет точного указания места, где спрятан клад, – отец как раз в последнее время искал в архивах хоть какие-то упоминания об этой карте… Искал и не находил. Может быть, твоя рыбка…

– И есть указатель места, где спрятан клад! – догадалась Вера.

– Мы должны дочитать письмо. – Алексей с картой и рыбкой в руках поспешил в комнату, схватил письмо отца и торопливо нашел место, где они прервались:

– Так… Вот здесь: «Ты убедился? Рисунок и рыбка совпали! В моих бумагах ты найдешь более подробные разъяснения, а сейчас я тороплюсь успеть сказать тебе главное. Сердце отказывает… Увидев у Веры рыбку, я был сражен – судьба настигла нас… Всех троих! И, обретя дорогого человека, мы с тобой оказались вовлечены в игру роковых сил… Они неотвратимы. И, похоже, сынок, тебе одному придется принять огонь на себя – тебе, последнему в нашем роду… Тебе предназначено спасти и весь род, и себя – добыть этот клад, хоть это и смертельно опасно. И последний знак, указывающий на это, – появление Веры. Не удивляйся, она – та единственная, кто поможет тебе остановить зло. Это судьба! Знай, Алешка, Вера – твоя сест…»

Дальше текст обрывался…

– Сестра, о Господи! – вскрикнула Вера и потеряла сознание.

15

Вера взглянула на градусник: тридцать девять и пять! Ее горячая влажная рука без сил упала поверх одеяла.

«Боже мой! Завтра похороны… А я едва могу встать!» – подумала она, безнадежно глядя на таблетки аспирина, лежащие на тумбочке возле кровати, – они не снимали жар…

Второй день Вера металась в горячке у себя в Трехпрудном. Жизнь ее словно застыла у сорокаградусной отметки – жизнь ее сгорала в жару…

В тот страшный день, когда Алексей читал предсмертное письмо Даровацкого, она потеряла сознание – оно не способно было вместить то, что довелось им узнать…

Наверное, если бы не обморок, она сошла бы с ума… Жизнь настигла ее и навалилась, подминая, сжигая клетки смятенного мозга, разрывая на части сознание… Едва очнувшись, увидев Алешу, она закричала, пронзительно и отчаянно, а он безуспешно пытался ее успокоить, прижав к груди и осыпая поцелуями. Но она была как сумасшедшая: то хватала его руки, тянула к себе, то отталкивала, боролась с ним с неженской силой. А потом, обессилев, сникла, застыла… Дикое напряжение прорвалось в ней рыданиями – это были даже не рыдания, а вой – вой смертной тоски, каким во все времена исходили на Руси бабы, оплакивая убитых мужей…

Но Алексей не успел стать ее мужем – он был ее возлюбленным, которого она потеряла, едва успев обрести… чтобы прожить с ним рядом всю жизнь – как с братом!

Разум не мог этого вместить, и Вера слегла в бреду.

Женский инстинкт подсказывал ей, что сейчас лучше его не видеть, лучше побыть одной, чтобы в одиночестве зализать свои раны, преодолеть свое безумие…

И сейчас, к вечеру второго дня, она почувствовала, что, кажется, несмотря на жар, выкарабкивается, что способна говорить и общаться с людьми… С кем угодно, только не с ним! Она еще была слишком слаба, чтобы справляться со своими чувствами.

Мама – вот единственный человек, который ей нужен. И пусть предстоящий разговор только разбередит ее рану… но им необходимо поговорить. Именно сейчас!

Вера подвинула к себе телефон и набрала номер.

– Мамочка, это я. Как ты? Понятно. Я? В общем, ничего. Мам, а ты не могла бы ко мне приехать? Да, прямо сейчас. Нет, ничего не случилось. – Голос ее задрожал, и Вера прикрыла трубку рукой, чтобы проглотить комок в горле.

Мать сразу почувствовала, что с дочерью что-то всерьез неладно, – слава Богу, она хорошо знала малейшие оттенки ее голоса. Через полчаса Ирина Ивановна звонила в дверь.

– Господи, детка, что с тобой! – Ирина Ивановна ворвалась в квартиру как вихрь с сумкой, до краев наполненной всякой всячиной. – Да на тебе же лица нет! И мокрая вся… даже волосы. Ложись-ка поскорее и рассказывай.

Вера послушно легла, натянув одеяло до самых глаз. И глаза эти, не мигая глядевшие в одну точку, постепенно наполнялись слезами.

Ирина Ивановна присела к дочери на кровать и прижала ее голову к своей груди, гладя волосы и целуя, как в детстве, сухими бескровными губами в самую макушку.

– Ну-ну, моя маленькая, поплачь! Поплачь, это доля наша такая женская – плакать! Вот и не стесняйся ее, своей долюшки… Кому, как не нам с тобой, вместе поплакать, а?

Она и сама уже плакала, чувствуя, что с ее девочкой стряслась беда. Не отпуская Вериной руки, принялась рыться в сумке, выкладывая на тумбочку возле кровати апельсины, бананы, киви и шоколад.

– Ты вот покушаешь моих гостинцев и сразу поправишься. Так… – Ирина Ивановна увидела градусник и поднесла к близоруким глазам. – Господи, да у тебя под сорок! Сейчас «скорую» вызову.

– Мамочка… не надо «скорой». Это пройдет. Я знаю – пройдет – у меня так бывало, – бормотала Вера первое, что приходило в голову. – Это от усталости, наверное, переработала… Было много работы. Несколько ночей не спала…

– Только не надо мне морочить голову – переработала она! Что я, тебя не знаю? Выкладывай, что стряслось!

– Сейчас, мамочка, сейчас… – Вера пыталась собраться с силами, чтобы начать мучительный разговор, который им предстоял, но все ее усилия окончились взрывом рыданий.

Немного придя в себя, она откинулась на подушки и рассказала Ирине Ивановне все, что стряслось в ее жизни в этот последний месяц.

Та долго молчала, спрятав лицо в ладонях. Потом, нежно и бережно поглаживая руку дочери, покачала головой:

– Правду говорят – рано или поздно все тайное становится явным… Теперь ты знаешь… Хотя, видит Бог, я этого не хотела!

– Мама! Почему ты меня лишила… такого отца? Почему не говорила, кто он, не позволяла нам видеться? Я была бы совсем другой… Я бы его так любила! – Губы ее задрожали, но она удержалась от слез. – Мамочка, почему?

– Это долгая история. – Ирина Ивановна внимательно разглядывала свои руки, сложенные на коленях. – Мы познакомились в конце пятидесятых. Мне тогда было около тридцати, и у меня никого не было. А он чуть больше года как потерял жену – она погибла при невыясненных обстоятельствах. Может, ее убили… Не знаю, он старался не касаться этой темы, а я… Я так его любила… Боялась хоть чем-нибудь потревожить. У него был сын Алеша четырех лет. Ох, я как-то сбивчиво говорю, извини…

– Мамочка, все хорошо, ты только рассказывай. – Вера вся превратилась в слух.

– Ну вот… Мы около года прожили вместе у него в Хлебном.

«Господи, – подумала Вера, – там, в этом доме, жила моя мама! Там они жили втроем!»

– Я восхищалась Володей – его тонкостью, интеллектом… Он был элегантен, красив, умен, он так выделялся среди всех, ну, ты понимаешь… Словно сошел со страниц рыцарского романа! Ни время, ни порядки в стране его не коснулись… Он всегда жил затворником… в своем царстве. И оберегал это царство от вторжений. В доме бывало только несколько самых близких друзей: иеромонах из Валаама, врач-гомеопат, который потом стал светилом, профессором. Кажется, умер недавно… Потом был один художник, уже тогда пожилой, принадлежал в молодости к объединению «Голубая роза». Он учил маленького Алешу рисовать, говорил, что мальчик очень талантлив… Ты говоришь, он стал художником?

– Да. И он на самом деле талантлив! Ох, мама! Если бы ты раньше все мне рассказала… Не было бы этого ужаса!

– Доченька, я так хотела тебя уберечь! Я все предусмотрела… кроме того, что ты встретишь и полюбишь во всем этом безумном городе единственного человека, которого не можешь любить!..

– Так от чего ж ты хотела меня уберечь? От общения с братом? От достойнейшего отца?

– Погоди, я ведь не все рассказала. Я знала, что Володя принадлежит к очень древнему дворянскому роду. Но о том, что род этот проклят, о заклятье, лежащем на нем, я узнала только, когда появилась ты… Тогда он рассказал мне о золотой рыбке, которая приносит несчастье… О том, что она передается по женской линии из поколения в поколение. Его бабушка долгие годы жила за границей, а перед самой смертью вернулась с сыном в Россию. Сын ее – отец Володи – здесь очень скоро женился на его матери, Марии Александровне, которой бабушка, умирая, передала золотую рыбку. Все в их роду как огня боялись этой рыбки, но ничего не могли: ни самовольно отделаться от нее, ни подарить кому-то постороннему, ни нарушить цепочку передачи ее по наследству… тогда их, по преданию, ожидали бы еще большие бедствия и несчастья. Они жили как под дамокловым мечом! И вот, когда родилась ты – девочка, единственная в роду, которой должна перейти эта ужасная рыбка, я поняла, что ценой собственного счастья, ценой разрыва с Володей должна уберечь тебя. Я должна была вырвать тебя из этого замкнутого круга загубленных судеб. Володя протестовал, говорил, что я должна довериться Божьей воле и ничего не творить самовольно… Видишь, он оказался прав! Эта история все же настигла тебя!.. Я ушла из роддома тайно, ничего не сказав мужу, с помощью подруг сняла квартиру, и Володя долгое время не знал, где мы, что с нами… Он разыскивал нас, но безуспешно – тут уж я постаралась… А потом я все-таки позвонила ему. Сказала, что он должен забыть нас, что я его разлюбила… Это был страшный грех! И я заплатила за это сполна…

– Не ты одна – мы обе. – Вера была белее подушки, на которой лежала.

– Да, обе! Прости меня, если сможешь.

– Мама, а как же… помнишь, ты привезла меня к умирающей, она передала мне рыбку? Как она узнала о нас? Это была мать отца?

– Да, Мария Александровна. Она была очень сильной и властной женщиной. Какими-то путями она без Володиной помощи все-таки разыскала меня. И велела, буквально приказала исполнить ее последнюю волю. Мол, воля умирающей – закон! Я не посмела ослушаться. Она сказала, что, если рыбка не перейдет к тебе, как и положено – по наследству, последствия будут ужасны. Что лучше не нарушать этой страшной традиции – лучше для тебя… Что человеку нельзя вмешиваться в волю высших предначертаний… Мы долго с ней проговорили, и я сдалась. Я привезла тебя к ней, постаравшись, чтобы ты ничего не узнала и не смогла докопаться до корней всей этой истории…

– А Владимир Андреевич… отец знал, что рыбка все-таки перешла к его дочери?

– Я думаю, знал! Конечно, мать ему рассказала.

– И он не пытался… найти меня! Хоть позже, когда я выросла?

– Пытался. Еще как пытался! Но я не дала. У нас уже была своя семья, ты росла рядом с Николай Николаичем, хоть и знала, что он тебе не родной… Я не хотела тебя тревожить, думала, что появление невесть откуда отца перевернет налаженную, спокойную жизнь. Я взяла с него слово, что он не предпримет попыток повстречаться с тобой. Ты не виновата, что принадлежишь к проклятому роду… Я сказала: пусть он этой клятвой искупит свою вину перед тобой…

– В чем же его вина?

– В том, что он – твой отец! Что он накликал на тебя угрозу беды, став твоим отцом.

– Но ведь он не виноват, что является потомком этого рода, что у него родилась дочь… Это же все было не в его воле…

– Конечно, не в его! Но что это меняет?..

– Мама, видишь, от того, что ты вмешалась в эту цепь событий, стало только хуже! Значит, и вправду человеку надо нести свой крест, не спрашивая, зачем дана ему такая ноша?

– Значит, и вправду! Но нам дано знать так мало! И человек всегда хочет сделать как лучше.

– По своему разумению… А получается, что разум наш слеп и глух?!

– Что ты терзаешь меня? – не выдержала Ирина Ивановна. – Я многого не понимала… и сейчас не понимаю. Я выросла в той стране и в то время, когда о таких вещах не принято было думать! Мы все жили тогда как слепые котята…

– Мама, но были же и другие люди… кому и тогда многое было открыто. Верующие люди. Такие, как мой отец! Судьба свела тебя с ним – с таким человеком! Как же ты могла променять его на… это ничтожество, мама?!

– Я уже сказала – это все из-за тебя… И не требуй от меня большего, чем я могу… Я за все сполна заплатила!

– Мамочка, милая, прости меня! – Вера приникла к матери, обняла, и долго просидели они так, обнявшись.

Ирина Ивановна перекрестила Веру:

– Держись, девочка. Видно, от судьбы не уйдешь… Я буду думать… Я всю жизнь свою об этом думала и теперь буду думать. Может быть, можно еще что-то изменить…

– Нет, мама, тут уж ничего не изменишь… У меня нет ни отца, ни любимого…

– Да, но у тебя есть брат! А это немало.

– О Боже, только не это! – закричала Вера. – Не говори мне об этом! Никогда, слышишь! Я не смогу!..

– Прости меня, Верушка! Не помни зла.

– Ты не виновата. Тут никто не виноват. Значит, так надо. И я постараюсь выжить, я приму этот крест…

Оставив наконец Веру, Ирина Ивановна долго стояла на лестнице, опершись о перила, – не было сил двинуться в обратный путь – к дому, где ни тепла, ни радости… Она подумала, что потеряла дочь, ради которой пожертвовала всем – женским счастьем, любовью… Выходит, жертва ее была напрасна. И что она могла теперь дать своей взрослой дочери, кроме кулечка с фруктами?.. Та отвергала ее заботу. Похоже, они стали чужими. Ведь Ирина Ивановна хотела остаться с Верой, но та, умоляюще поглядев на мать, сказала, что хочет побыть одна…

– Милая моя девочка… – шептала Ирина Ивановна. – Я разбила тебе сердце. Как мне искупить вину перед тобой?

Медленно, обреченно стала она спускаться по лестнице, и каждый шаг давался с таким трудом, словно невыносимая тяжесть легла на плечи, придавливала к земле. На миг ей показалось, что идет она не вниз, а вверх – на Голгофу…

А Вера приняла аспирин и таблетку снотворного – ей хотелось забыться. И, проваливаясь в пустоту, думала: «Господи, прости нас, прости наш род! Что-то нечеловеческое произошло там, во мгле времен. Такое страшное, что все потомки того человека, совершившего зло, должны ценой земных страданий искупать его преступление… А иначе Ты бы не допустил… Господи, когда же наступит конец? Когда мы искупим зло, искупим сполна? Я буду нести свой крест до конца. Да будет воля Твоя! Только, пожалуйста, прости мне грехи мои, вольные и невольные… и те, которых я не совершала. И прости мою милую, бедную маму…»

16

На следующий день температура спала – видно, на нервной почве – в преддверии похорон. Вера была еще очень слаба, но через силу оделась и вышла из дому. Было ветрено, сумрачное небо низко нависло над городом.

Возле церкви стояли, жавшись друг к другу, какие-то незнакомые люди, из подъехавшего автобуса выбирались другие. Алексея среди них не было.

Она в нерешительности потопталась у входа, почему-то боясь войти внутрь. Никогда она не ощущала себя такой одинокой… Наверное, фоб с телом уже там, внутри. Ей нужно пересилить себя и войти… Но внезапная робость мешала переступить церковный порог. Вера чувствовала себя непрошеной, посторонней.

«Разве дочь может быть посторонней на похоронах отца? – подумала она. – Господи, разве об этом нужно думать сейчас?.. Все о себе, о себе… Эгоистка! Себялюбивая дрянь!»

Она поежилась – ветер был сырой, пронизывающий. Он трепал полы ее плаща, надувал его парусом, словно гоня прочь. Мысли путались.

«Кому жить теплее от того, что я, Вера Муранова, на свете живу? Да никому! Могу я ради кого-то всю себя отдавать, ничего не требуя взамен? Нет, всегда собой была занята: видно, правильно меня Бог наказал! Ни отца, ни любимого… Господи, но я ведь хотела! Я все бы им отдала – и отцу, и Алешке! Да не судьба! Где же Алеша? Неужели забыл обо мне? Господи, опять о себе! Разве ему сейчас до меня? Придет ли мама? Я ведь вчера говорила, что в одиннадцать похороны на Ваганьковском. Наверное, не придет. Я ее понимаю – тяжело… Виновата она очень перед отцом. А я? Я разве не виновата?»

Вера растерянно оглядела редевшую группку пришедших на похороны – по-видимому, бывших сослуживцев Владимира Андреевича, исчезающих в мерцавшем огнями свечей храме.

«Что я стою здесь? Ну, давай, иди, пересиль себя! Что тебе, особое приглашение нужно?»

Она внутренне собралась, готовясь пересечь невеликое пространство, отделяющее ее от паперти, и тут в дверях церкви показался Алеша. Он был без пальто, худой, побледневший. Стоял, пристально высматривая кого-то в толпе. Увидев ее, помахал рукой, и тень улыбки осветила его скорбное, сосредоточенное лицо.

Вера заторопилась навстречу, сокрушаясь: «И тут ты мешаешь! Заставила человека ждать… Клуша! Не могла вовремя себя пересилить, без сопровождающего в храм войти…»

Но сердечко ее забилось сильней: он ждал ее, помнил о ней, даже в такой день! А сколько забот легло на его плечи…

Вера взлетела по ступенькам, Алексей посторонился, пропуская ее, коротким движением пожал руку, шепнув: «Держись!»

Панихида уже началась. Вздрогнув, Вера увидела заваленный цветами фоб с телом. Его окружало плотное кольцо людей, которые, завидев Алешу, расступились, и он, обеими руками крепко обняв сестру за плечи, подвел ее к телу отца.

Она застыла, в растерянности прижимая к себе букет. «Папочка, папа!» – замер на ее губах немой вопль, но она была его дочерью, а значит, не имела права позволить себе раскисать!

Вера стояла, глядя на маленькое, разом ставшее детским лицо отца, с бумажной лентой на лбу со словами молитвы. «Ныне отпущаеши раба твоего…» – низким басом возвещал священник, ему вторил хор, и чистые, проникновенные голоса разносились под сводами храма, и творимое священником таинство объединило собравшихся вокруг гроба людей в единое братство…

«Отец, я обещаю… – Вера бережно положила розы возле его лица. – Я стану тебя достойна! Я сделаю все, чтобы уберечь наш род… Я не знаю, сколько сил потребуется на это, но знай, теперь они у меня есть».

Стали прощаться. Вера приникла губами к холодному лбу, на миг ей показалось, что колени ее подгибаются и сейчас она упадет, не выстоит, но тут она почувствовала, что Алеша поддержал ее под руку, и устояла, только пошатнулась едва заметно…

Гроб подняли высоко на руках, вынесли из церкви, и траурная процессия двинулась вдоль нескончаемого ряда могил. Одни могилы утопали в цветах, другие были совсем заброшены – кладбище обнажало печальную судьбу тех, кто ушел в небытие, не оставив потомков. Или потомки лишены были чувства верности памяти предков… Это было ужасное зрелище: покосившиеся кресты, жалкие холмики, почти сровнявшиеся с землей осиротевшие безымянные могилы… Но над всеми – и над ухоженными, и над позабытыми – чирикали воробьи, набухали почки, вольный ветер взметал груды прошлогодней листвы, обнажая влажную, пропитавшуюся талым снегом землю, готовую ожить…

Жизнь противилась смерти. Она превозмогала смерть. И, словно в подтверждение этому, над Ваганьковом расступилась свинцовая пелена и проглянул бездонный сияющий голубой лик небес.

Вера чуть поотстала, чтобы перевести дух, оперлась на какую-то ограду и постояла с минуту, глубоко вдыхая свежий весенний воздух.

Поравнявшаяся с ней пожилая женщина в черном кружевном платке тоже приостановилась, оглядывая могилы.

– Лучшие уходят… – обратилась она к Вере. – Кончилось наше время. Все хорошее кончилось.

– Ну что вы, не надо так думать. – Вера поправила ее сползавший на плечи платок. – Всегда есть что-то хорошее.

– А! – Женщина безнадежно махнула рукой. – Это вам, молодым, так кажется. А у нас, стариков, какие радости…

– Но ведь и Владимир Андреевич был совсем не молод… А как жизнь любил, как интересовался всем, с какой радостью любую добрую весть принимал… – Она вспомнила, как впервые пришла к нему в Хлебный, как он ожил, узнав, что она – человек ему посторонний – решилась писать роман… – Он и в старости был полон жизни. Просто он любил жизнь и верил в нее. Всегда верил в хорошее!

– Так это он! – с тою же безнадежностью в голосе возразила незнакомка в платке. – Он всегда был исключением из всех правил. Я-то уж знаю – не один год с ним вместе на кафедре проработала. А вы, наверное, одна из его студенток?

– Каких студенток? – удивилась Вера.

– Ну как же, он ведь долгие годы в историко-архивном у нас читал лекции, семинары вел. Студенты его обожали. И здесь я вижу много его студентов – не забыли… Его невозможно забыть.

– Да! Но я не его студентка…

Вера поспешила догнать процессию, свернувшую с основной аллеи направо, в узенькую аллейку, где все чаще попадались старинные памятники и надгробия.

«Папа, я совсем ничего о тебе не знаю… – подумала она, зябко кутаясь в свою шаль. – Но я узнаю, я по крупицам восстановлю твою жизнь. И Алеша мне поможет».

Алеша… Он шел впереди, согнувшись под тяжестью гроба, который плыл по воздуху, чуть покачиваясь на руках. Плыл к последнему пристанищу на земле…

В эти страшные дни Вера старалась не думать о брате, надеясь, что жар выжжет в ее сердце любовь… Но надежды ее были тщетны, а жар только еще сильней воспламенил разгоравшееся чувство – любовь оказалась сильнее родства! Она ничего не могла с собою поделать…

И отец, которого провожала она в последний путь, будто незримо помогал ей, отвлекая мысли, не давая сосредоточиться на той воспаленной точке в сознании, где слились воедино любимый и брат, слились…

И сегодня… она не должна, она не будет думать об этом. Об этом кошмаре, который разрывал ее душу… Сегодня она прощается со своим отцом! А завтра… Пусть оно сначала настанет.

Гроб опустили на землю возле группы старинных надгробий, над которыми застыл в немой скорби мраморный ангел, распростерший крыла. Надгробия со всех сторон и даже поверху – наподобие крыши – обнесены были плетеным сетчатым ограждением. Сетчатая же дверца была распахнута, в глубине этого подобия склепа зияла могила с высоким холмиком свежевыкопанной земли. Чуть поодаль, облокотясь на лопаты, покуривали могильщики, без всякого интереса, равнодушно следившие за приближением траурной процессии.

Вера постаралась протиснуться поближе к склепу, видя, что Алексей снова ищет ее глазами поверх сгрудившейся толпы. Наконец это ей удалось, и она почувствовала, как его ладонь успокаивающе и крепко пожимает ее руку. Их взгляды встретились. Взгляд его был тверд и непроницаем, и она поняла, что он тоже, как и она, старается отогнать от себя мысли о них, сосредоточившись на похоронном обряде.

– Алеша, – тихонько шепнула она, чтобы никто, кроме него, не услышал, – он здесь, с нами. Он глядит на нас.

Алексей согласно кивнул, в глазах его что-то дрогнуло, словно в них засветилась надежда…

– Знаешь, он сказал мне… – Она пыталась отвлечь его от самого страшного момента церемонии, когда из гроба начали убирать цветы и тяжелая деревянная крышка навсегда скрыла тело. – Он сказал… Мы не умираем, нет! Он всегда это знал. И ты – ты тоже должен знать это. Наш отец не умер, я верю – он на пороге Царства… Он в пути!

– Он всегда в пути! – подтвердил ее слова Алексей, говоря об отце в настоящем времени.

Началось самое страшное – послышался стук молотков, забивающих гвозди в крышку гроба. И стук этот ударил Веру в самое сердце, она глухо застонала и, закрыв лицо руками, начала оседать. Алеша успел подхватить ее, прижал к себе, и Вера сникла, беззвучно рыдая у него на груди.

– А моя мама… Она не пришла! – с отчаянием, борясь со слезами, проговорила она, заглядывая ему в лицо.

– Ничего, девочка, ничего! – успокаивал он ее как маленькую, поправляя сбившийся платок. – У тебя хорошая мама… я помню ее… Она придет к отцу, я уверен. Вот увидишь, придет. Только без посторонних, одна.

Над могилой вырос высокий холм свежей земли, сплошь усыпанный цветами, убранный венками с лентами. Что за надписи были на них, Вера не смогла разобрать из-за слез, застилавших глаза.

С минуту постояли в молчании, отдавая ушедшему последнюю дань. Алексей поклонился отцу до земли. Поклонилась и Вера.

Молча двинулись в обратный путь, разбредаясь по группкам. Вера пугливо жалась к Алеше, который заботливо поддерживал ее под руку. Из царства мертвых они возвращались к жизни, которая не обещала ничего доброго и казалась ловушкой, ловчей сетью, расставленной для смельчаков, рискующих бросить ей вызов, выбиться из общего ряда и кинуться напролом…

У ворот кладбища, где их поджидали автобусы, к Алексею подошел высокий пожилой священник в черном монашеском клобуке. Вера с самого начала, еще в церкви на отпевании, заметила эту темную фигуру, выделяющуюся среди толпы. Во все время похорон он держался в стороне, а тут они с Алешей поприветствовали друг друга как давние и близкие знакомые.

Монах извинился, что не сможет присутствовать на поминках, сообщил, что уже отслужил в своем храме заупокойную панихиду, что будет неустанно молиться об ушедшем и о здравии Алексея. Благословил его и растворился в толпе.

Перехватив Верин вопрошающий взгляд, Алеша сказал: – Это отец Александр, духовник отца. Они были близки чуть ли не с юности, много пережили вместе… Я потом расскажу о нем. Хотел вас познакомить… да он торопился очень.

Подсаживая в автобус, он обнял ее, и у Веры перехватило дыхание…

Теперь, за воротами кладбища, он больше не был для нее братом!

17

Был уже поздний вечер, когда Вера домыла посуду, – поминки закончились, дом Даровацкого опустел…

В какое тягостное испытание превратился этот поминальный ужин… Они с Алексеем, не сговариваясь, скрывали ото всех, что она – дочь Даровацкого. Но от посторонних глаз не укрылось, как они держались друг друга на похоронах, как она плакала, прижавшись к нему, как он поддерживал ее, как был внимателен к ней весь день и какими глазами она на него глядела…

Да, их приняли за влюбленную пару, быть может, даже за жениха и невесту! О, это всезнающее людское мнение! Вера специально села подальше от Алеши, еще на кладбище заметив любопытные взоры, направленные на них. И тем не менее ей пришлось выслушивать умильный шепот своей соседки – иссохшей, ярко накрашенной старухи в завитом парике, которая, закусив, скрипела ей в ухо:

– Что же вы, деточка, Алешу покинули? Вы такая красивая пара! А какие у вас будут детки прелестные… Наверно, покойник, Царство ему Небесное, не мог нарадоваться, на вас глядя…

Вера выскользнула из-за стола, заперлась в ванной. Умылась и долго стояла, глядя на себя в зеркало. Приказывала себе:

– Живи! Надо жить, смириться с этим кошмаром. Да, он – брат! Все мы на земле – братья и сестры… Только об этом никто не помнит. Вот тебе и напомнили!

Но от этого она не меньше любила его, с ужасом понимая, что огонь в ее сердце разгорается все сильней, и каждый его взгляд, каждое прикосновение были топливом, которое питало этот жадный огонь!

«Что же делать?» – металась ее душа, разорванная между жаждой любить и табу, запрещавшим это. И табу уже было нарушено – они любили друг друга, тела их уже породнились, и забыть, перечеркнуть память об этом ни один из них был не в силах…

…И когда гости наконец разошлись, Вера кинулась убирать со стола с такой лихорадочной поспешностью, словно грязная посуда была тем спасательным кругом, который поможет ей, тонущей, выбраться на берег. Только бы не оставаться без дела, только бы отдалить ту минуту, когда все будет сделано и они останутся вдвоем, с глазу на глаз…

Алексей старался помочь ей, приносил в кухню большие овальные блюда, столовое серебро, замочил в ванной испорченную скатерть. И каждое его появление на кухне она ощущала как удар током! Поняв это, он занялся уборкой в комнате – собрал раздвинутый стол, разнес по комнатам стулья, а потом надолго застыл, глядя в окно и выкуривая одну сигарету за другой.

Но вот и настала эта минута… Вера, на секунду застыв в нерешительности, бросилась в коридор и, торопливо надевая свой плащ, крикнула на ходу:

– Алеша, я ухожу, запри за мной дверь!

Он вырос перед ней как из-под земли, видно, ждал этого момента, загородил выход и решительно, ни слова не говоря, начал стаскивать с нее плащ.

– Прошу тебя, отпусти! Я не могу сейчас оставаться с тобой. Пойми меня! Ну, пожалуйста… пощади! – умоляла Вера, понимая, что все уговоры тщетны – он ее не отпустит.

– Ты не можешь так вот уйти… Нам нужно поговорить!

– Не сегодня, пожалуйста! Я очень устала. Потом… после, – слабо возражала она, но Алеша увлек ее в комнату.

– Прошу тебя, сядь. – Он легонько подтолкнул ее, усадив в кресло. – Я знаю, что ты устала, сегодня был очень тяжелый день, но… Вера! – Он помедлил и отошел от нее, сев на диван. – Не знаю, с чего начать… Кажется, взял бы тебя на руки и унес далеко-далеко отсюда… Еле сдерживался весь вечер, чтобы не обнять тебя, не исцеловать всю… милая!

– Прошу тебя! – Она вскочила и отбежала в дальний угол, словно это смешное расстояние придавало ситуации менее взрывоопасный характер. – Алеша! Если ты скажешь еще хоть слово, я не выдержу! Ну ты же все понимаешь! Мы не можем, пойми… мы брат и сестра! И не мучай меня, пожалуйста!

– Я сам не знаю, что говорю… Извини. Это самая изощренная пытка, которую только можно выдумать… Я люблю тебя!

– Ты мой брат!

Нет, это было невыносимо! Вера не знала, как выбраться из этой ловушки… Казалось, еще мгновение – и она бросится к нему в объятия, их губы сольются и… Нет, она должна бежать от него, бежать во что бы то ни стало!

– Алеша! – собрав силы, она пересекла комнату и села возле него. – Это не может больше так продолжаться. Мы оба не в силах справиться… Мы должны навсегда расстаться! А иначе я просто сойду с ума!

– Но мы не можем расстаться. Даже в память об отце… Мы же брат и сестра, Вера! Это теперь и твой дом. И дом этот не должен опустеть со смертью отца.

– А ты?

– А что я? Я буду жить в мастерской. Иногда стану заходить к тебе… Может, будем обедать вместе…

– Ты же и сам знаешь, что это невозможно. Это все будет сплошной ложью: братик… сестричка… Чушь! Мы любовники!

– Неправда, мы не любовники, – глухо, не глядя на нее, проронил Алексей. – Любовники – это слишком просто, а я… не могу жить без тебя!

Но и она, и она тоже! Только нельзя им об этом… Нельзя даже произносить этих слов вслух! «Боже, помоги нам!» – взмолилась Вера.

– И потом, есть еще одно… самое главное. – Он с мукой взглянул на нее, словно каждый взгляд причинял невыносимую боль.

– Что же?

– Последняя воля отца. Мы о ней позабыли, поглощенные собственной бедой.

– Последняя воля?..

– Помнишь, в его предсмертной записке? Там сказано: я должен спасти наш род, а ты – тот единственный человек, который может мне помочь. Я должен… мы должны добыть клад!

Вот оно! Призрак проклятья снова вставал перед ними. Клад! Золотая рыбка!.. За эти несколько дней кошмара она и вправду позабыла…

И сразу незримая мрачная тень сгустилась в комнате, пала и замерла… Они разом почувствовали, как воздух завибрировал, задрожал, пронзенный невидимой угрозой. Точно кто-то глянул на них из небытия, время исчезло, и под прицелом этого взгляда к ним потянулись из прошлого щупальца родового проклятья. Не спрятаться, не убежать – они настигнут повсюду.

Вдруг, словно предупреждая об опасности, со стены сорвалась картина в тяжелой позолоченной раме и со стуком тяжело рухнула на пол. Вера с Алешей, словно пригвожденные, застыли на месте… Рама раскололась пополам, холст треснул и оборвался. В комнате застыла гнетущая тишина…

Веру охватила дрожь. Неподвижными глазами смотрела она прямо перед собой… И вдруг увидела свое отражение в зеркале – в том самом зеркале, которое треснуло век тому назад, предупреждая о близкой смерти своей хозяйки…

Сдавленный крик вырвался у нее, и, не помня себя, она кинулась в объятия Алексея.

– Это зеркало… – шептала она как в бреду, – оно знало тогда… Мне отец говорил. И картина что-то узнала! Они знают все, видишь! Вещи… они предчувствуют. Они нас предупреждают! Господи, как страшно, Алешка!

– Милая моя, успокойся! Мало ли что случается… Картины падают, это бывает…

Он снова держал в руках ее лицо, покрывая поцелуями, и она с радостью отдавалась мгновению минутной слабости. Но потом вырвалась, отвела его руки… Ее все еще трясло.

– Алешка, мы не должны! Ты видишь… круг замкнулся! И нас предупреждают. Игры кончились. Беда окружила со всех сторон. Она – и вовне, и внутри нас… Нужно спешить. Я боюсь, что мы опоздаем. Видно, замкнулась на нас какая-то связь времен… Или погибнем, или – преодолеем заклятье!

Она видела, что и он потрясен не меньше… Только старался не подавать виду.

– Да, ты права, нам нужно спешить. Там, в спальне отца, вместе с картой лежали его записи – он упоминал о них в своей предсмертной записке, только… Ты тогда упала, и стало уж не до них… А все эти дни до похорон не было ни минуты свободной. Да я и не хотел без тебя…

– Где они?

– Здесь. Я спрятал их вместе с картой в этой шкатулке.

Алексей снял с книжной полки резную шкатулку слоновой кости. Откинул крышку. Сверху лежала уже знакомая Вере старинная карта, начертанная на тонком листе пергамента. А под нею – связка бумаг.

– Скорей, развяжи их!

Вера сама не понимала, что с нею, – от испуга и растерянности не осталось следа. Ей вдруг показалось, что перед нею – ключ к разгадке всех тайн, магическая нить Ариадны, которая поможет им выбраться из лабиринта. Только вначале нужно убить Минотавра – освободиться из-под власти родового заклятья. По силам ли им это?

«Да будет над нами Божья воля!» – подумала Вера и перекрестилась.

Алексей развернул бумаги. Здесь было еще одно письмо отца, датированное июнем прошлого года, подробнейшее исследование, посвященное старинным кладам, и гравюра конца XIX века с изображением родословного древа.

– Читай сначала письмо! – воскликнула Вера, чувствуя, как кровь приливает к ее лицу, и дивясь тем душевным силам, которых сама в себе не подозревала, – кажется, теперь она могла горы свернуть! Надежда затеплилась в ней – может, найдя клад, они сумеют разрубить гордиев узел, связавший брата и сестру совсем не братской любовью… Но где этот выход – ведь, даже достигнув цели, они не перестанут любить и желать друг друга, как и не перестанут оставаться братом и сестрой…

– Скорее! Ну что же ты медлишь! – волновалась она, глядя, как Алеша возится с узелком тонкой бечевки, стянувшей письмо. – Давай я попробую! У меня ногти длиннее…

Ей быстро удалось справиться с узелком, и она передала письмо Алексею.

– «Алешенька! Этот второй инфаркт – последнее предупреждение для меня. Пишу это письмо на случай моей внезапной смерти, если не успею передать тебе все на словах… Каюсь, я поддерживал нашу игру, уже зная точно, где спрятан клад. Раскопал эти данные в Историческом музее, в архиве, который вскоре погиб при невыясненных обстоятельствах. Видишь! Слишком много тайн вокруг нашего рода, и, по мере того как мы продвигаемся к разгадке, вокруг словно стены рушатся… Потому я до последнего времени оттягиваю тот момент, когда ты поймешь, что наши чудесные игры кончились и наступает время действовать. Я боюсь за тебя, Алеша! Но это стариковская слабость, не я ли учил тебя, что у каждого из нас на земле – своя битва, в которую мы должны рано или поздно вступить, не думая о последствиях… Битва за предназначение свое на земле, за свою бессмертную душу…

Я верю, сын, что ты выстоишь! Но час твой еще не настал. Потому я и медлю, потому и не рассеиваю твоего заблуждения, будто нам не известно точное месторасположение усадьбы. Ты просиживаешь в библиотеках и архивах в поисках разгадки… а она уже поджидает тебя! Но час решительных действий настанет только тогда, когда к нам приплывет золотая рыбка – драгоценное украшение, сделанное из золота, которое, как я понимаю, и послужило первопричиной несчастий, преследующих наш род. Да и не только наш… Рыбка попала в Россию из Италии, где, надо думать, успела наделать немало бед… Но более подробная информация об этой рыбке, как я понял, находится в сундуке с кладом. И если тебе доведется найти этот клад, ты завладеешь и тайной золотой рыбки! Сам я ее никогда не видел – она передается по женской линии нашего рода. Ничто не может прервать традицию, иначе наступит бедствие в масштабах целой страны… Насколько я понял, подобное бедствие положило начало ее гибельному пути по свету; кажется, это была чума! Как ты сам понимаешь, никто из нашего рода не мог и помыслить навлечь катастрофу на свой народ! Все они были людьми чести и предпочитали умирать, всех простив, передавая смерть в наследство потомкам. Смерть словно гордо реющий стяг! Да, никто из них не свернул с пути, никто не увиливал, стараясь скрыться от предначертанного… Будь их достоин, Алешка!

Так вот, когда рыбка – не ведаю как, но знаю, что непременно, – попадет к нам в руки – это и будет знак к наступлению. Протрубят невидимые трубы. Они уже протрубили!

Отец Александр, который посвящен в нашу тайну, недавно открыл мне: он много молился, чтобы Бог поведал ему, когда же будет положен предел роковому заклятью, когда наш род будет освобожден, а ужасная драгоценность исчезнет с лица земли… И ему было открыто, что время близко! Чаша страданий уже переполнена, искупление ждет нас. Именно наше время – конец XX века – положит предел заклятью. Как он узнал об этом – тайна, он не стал говорить, а я не расспрашивал. Таким людям, как отец Александр, открыто много больше, чем нам, простым смертным. И, если я уйду, пусть он станет и твоим духовным наставником…

Теперь – о главном. Алексей, у тебя есть сестра! Мой грех – скрывал это от тебя. Хоть и не по своей воле… Ты помнишь, может быть, ее мать – тебе было четыре года, когда мы расстались, она исчезла из моей жизни, унеся на руках новорожденного младенца – твою сестру Веру. Вера тоже не знает о твоем существовании. Но вам суждено встретиться, и, по-видимому, совсем скоро. Так сказал отец Александр. Так предопределено… По преданию, клад достанется в руки только двоим – мужчине и женщине, – тем двоим из нашего рода, которые всю жизнь не знали о существовании друг друга… Видишь, все сходится. Моя мать в свой последний час сказала, что передала рыбку Вере. Но я никогда не видел своей дочери и не предпринимал никаких попыток увидеть – не хотел делать это тайком, нарушая клятву, данную ее матери.

Ожидай появления ее со дня на день! Вы вдвоем должны добыть клад, только вам он достанется в руки, и тем самым вы освободите от страшной угрозы и себя, и своих потомков! В добрый час!

А теперь последнее – место, где находится клад. Это заброшенная усадьба недалеко от Ногинска. В Ногинске нужно справиться, как добраться до села Голованова. За селом, на берегу реки – церковь. В полукилометре правее – усадьба. Рыбка укажет место, где спрятан клад. Нужно согнуть ее и совместить с незаметным пунктиром на карте: карту нужно глядеть на свет. Мысленно проведи из трех точек пересекающиеся линии: из головы рыбки, из ее хвоста и из центра изогнутой спинки. Прочерти их на карте – они должны сойтись в едином фокусе – это и есть место, где зарыт клад. Вот, теперь ты все знаешь! Скорее всего, когда тебе попадется в руки это письмо, меня уже не будет в живых. Но помни, я всегда с тобой! С тобой и с Верой. Благословляю вас, дети! И благословит вас Бог!»

Вера украдкой утирала слезы – не хотела, чтобы Алеша их видел. И так уже пролито слишком много слез. Теперь нужно не плакать – действовать!

Она взглянула на брата – снова и снова он перечитывал письмо. И тут… Вера почувствовала что-то недоброе. Словно кто-то глядел на нее в упор, и она, ощутив на себе этот взгляд, попыталась определить его источник. Сосредоточившись, она поняла, что враждебные волны исходят от окна комнаты.

Вера поднялась и медленно, как лунатик, направилась к окну.

– Село Голованово возле Ногинска, – вслух повторил Алексей, – Ногинск – это, кажется, где-то в районе сорока километров… Что с тобой?

Он увидел, как Вера, крадучись, подобралась к окну, отдернула занавеску и с криком отпрянула прочь.

– Алешка! Там кто-то есть!

18

Алексей одним прыжком оказался возле нее. Он успел заметить, как чья-то тень метнулась в сторону от окна.

– Я перехвачу его на улице! Успею. – Он уже был в коридоре, когда Вера остановила его:

– Нет! – Краска схлынула с ее лица. – Прошу тебя, не надо.

– Почему? – Он в недоумении уставился на нее. – Я должен схватить его…

– Разве и так не понятно, кто это был? Кто мог подсматривать за нами… – Вера опустила голову.

– Ты хочешь сказать…

– Да. Это Аркадий.

Она произнесла это через силу, все так же не поднимая глаз, медленно повернулась, прошла в комнату и без сил опустилась в кресло.

– Ты успела его разглядеть? – Алеша вернулся в комнату вслед за ней и стоял в дверях, опершись о косяк.

– Нет. Но я знаю… Я просто уверена! Он не мог просто так исчезнуть, узнав о карте и кладе. А теперь ему известно и место, где спрятан клад!

– Ты думаешь…

– Я не сомневаюсь, что он слышал все. Ты прочитал вслух письмо отца не только для нас…

– Но почему же все-таки ты меня остановила?

– А что бы ты изменил? Подрался бы с ним? Ты ведь не стал бы его убивать! И потом… как ты не понимаешь! – Она закрыла лицо руками. – Я не хочу, чтобы эта грязь снова коснулась нас. Пусть все будет как будет… И еще тебе нужно поберечь силы. Тебе скоро потребуется много сил…

– Не мне одному – нам обоим. За меня не волнуйся – я в порядке. А вот ты… Тебе необходим отдых, ты еле держишься на ногах! Хочешь, я отвезу тебя на дачу к своему другу? Он там не живет, и тебя никто не побеспокоит. Придешь в себя, выспишься…

– Об этом и речи быть не может! Мы должны выполнить волю отца, а все остальное не имеет значения. Поверь, так мне будет легче… Сегодня четверг. Завтра мне нужно быть на работе. А в субботу мы должны ехать в Ногинск. Послезавтра – и ни днем позже! Понимаешь, нужно поставить точку. Надо добыть этот чертов клад! Время крадется за нами… и у нас его больше нет.

Собрав последние силы, она поднялась. В голове гудело, будто в ней вился рой растревоженных пчел. Только бы все поскорее кончилось… А что потом? Пчелиный рой в голове закипел, завертелся, ей показалось, что голова сейчас взорвется. Нет, ей с этим не справиться! Кажется, это испытание ей не по силам…

«Офелия, ступай в монастырь!» – так, кажется, рассудил принц Датский? И его любимая сошла с ума.

И она тоже сходит с ума. Потому что больше не сможет без него, как и не сможет быть с ним… Чем больше ее глаза глядели, тем больше жаждали видеть. Чем чаще касались руки, тем большим мечтали владеть… Это был он – желанный, любимый, он – ее суженый… Которого судьба отняла у нее, привязав к нему крепко-накрепко. Что может быть крепче, чем узы кровного родства?

Только любовь!

Вере вдруг показалось, что он прочел ее мысли – ее сумасшедшие мысли: а что, если им взбунтоваться и разорвать эти узы родства! Ведь никто не знает, что они брат и сестра… мама не в счет. Мама поймет… Да она и не узнает. Они исчезнут, уедут отсюда, сбегут от судьбы, преследующей их по пятам. Ведь они уже были близки… И ничего в жизни не было прекраснее этого! Так почему они должны загубить свою жизнь, только почувствовав, как она прекрасна? И какой закон запретит им это?

– Вера… – Его руки легли ей на плечи.

– Не-е-ет! – закричала она, сбросила его руки и стремглав выбежала в коридор.

Это не он, не Алеша стоял сейчас перед ней! Это не его руки коснулись ее… То был человек из ее ночного кошмара!

Алексей поймал ее уже в дверях, но она билась, царапалась, кричала: «Сгинь! Пропади!», а он, понимая, что она не в себе, только старался защитить лицо, подставляя под удары руки и плечи и крича в ответ:

– Это я! Успокойся! Это я, твой брат Алеша! Твой брат!

Кажется, приступ начал стихать. Алексей подхватил сестру на руки и отнес в свою комнату, рядом со спальней отца. Уложил на диван.

– Все в порядке, девочка, все хорошо… Ну вот, слава Богу, тебе уже лучше! Сейчас принесу воды.

– Нет! – Она вцепилась в него. – Не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня здесь… одну.

– Я с тобой, я никуда не уйду, не волнуйся. – Он гладил ее ледяные руки. – Видишь, здесь тепло, спокойно… Сейчас ты согреешься. Мы выпьем чайку. Ну, как ты?

– Хорошо, Алешенька. Кажется, все прошло. Только не оставляй меня.

– Ну что ты, моя маленькая! Я тебя никогда не оставлю. Все будет хорошо, вот увидишь.

Слабая улыбка появилась на ее искаженном страхом лице. Зубы выбивали частую дробь.

– Может быть, «скорую» вызвать? – с тревогой склонился он над ней.

– Не надо, мне лучше. Ты извини… – Она снова попробовала улыбнуться: – Я совсем не соображала, что делаю… Мне показалось…

– Что? Тебе что-то привиделось?

– Да нет, ничего. Это, наверное, просто нервы.

– У тебя не было каких-то видений? Может быть, галлюцинации… – Похоже, он начинал о чем-то догадываться, но Вере не хотелось, чтобы Алеша знал правду, как будто кошмар, высказанный словами, станет реальностью, имеющей право на существование…

Она отказывалась его признавать! Если только допустить, что призрак явился ей на самом деле, вселившись в Алешу… нет, тогда она и вправду сойдет с ума… Этого не было и быть не может! Просто у нее богатое воображение, нервы напряжены до предела, и вот…

– Нет, Алешенька, просто в голове помутилось, наверное, это был нервный срыв… – уговаривала она его, пытаясь отогнать ужасные мысли. – Знаешь… давай уйдем отсюда!

– Как хочешь. Но, может быть, разумнее все же не двигаться никуда, тихо-спокойно лечь спать, а? Я тебе дам таблетку успокоительного. Сам лягу в отцовской комнате…

– Нет, прошу тебя, поедем ко мне. Так мне будет легче. И ты у меня ни разу не был… – Ей ни минуты больше не хотелось оставаться в этом доме, где слишком многое хранило память о прошлом, где, казалось, сам воздух пропитан незримыми токами прошлого, которое подчиняло себе настоящее и было могущественнее, чем сама реальность…

– Ну хорошо, едем.

Алеша помог ей подняться, надеть плащ, бережно укутал в платок.

– Вот так, обопрись на мою руку. Сейчас поймаем такси.

Они доехали быстро, и скоро Вера уже забылась сном, приняв таблетку снотворного, а Алексей долго не мог уснуть, меряя шагами соседнюю комнату. Он понял: призраки вступили в игру! Тени прошлого восстали из небытия, и сигналом, давшим им приказ к наступлению, был страх! Вся эта таинственность вокруг родового проклятия, история с призраком, золотая рыбка и клад – все это подействовало на Верино сознание, воспламенило ее воображение, поселяя в нем страх. А ожидание беды притягивает беду, фантом порождает реальность… И кто знает, какова реальная связь между рассудком и действительностью: не порождает ли мысль о кошмаре реальный кошмар?!

Он забылся под утро с единственной мыслью: он должен защитить ее не от Аркадия, не от проклятия золотой рыбки, а от себя самой!..

19

Вера проснулась с чудовищной головной болью. Поморщилась, пальцами растирая виски. Вспомнила о вчерашнем… и леденящий ужас волной захлестнул ее сердце.

Он появился! И не во сне – наяву! Неужели он мог вселиться в Алешу? А это значит…

– Господи, что за бред! – Она помотала головой, отгоняя дурные мысли. Она не должна давать им волю. Так черт знает до чего можно додуматься… Но ведь она видела это, видела существо, которое протягивало к ней руки! Она его не придумала!

«Не смей больше об этом!» – приказала себе Вера.

Ничего не было. Она ничего не видела. У нее просто был нервный срыв. Сейчас она в порядке. И точка!

На кухне слышалось какое-то движение. Она поднялась, надела свой длинный – до пят – махровый темно-зеленый халат, сунула ноги в пушистые тапочки и потихоньку, чтобы Алеша ее не заметил, пробралась в ванную.

«Только бы не увидел меня такой – бледная, растрепанная, синяки под глазами…» – думала она, глядя на себя в зеркало. Торопливо умылась, расчесала волосы, хотела было накраситься… и передумала.

– Это твой брат! – сообщила она своему отражению. – Вот пусть и видит, какая ты есть!

И вышла на кухню.

– Ты уже встала? А я тут хозяйничаю. – Он улыбался немного смущенно, и Вера увидела, что Алеша заканчивал сервировать завтрак на ее овальном жостовском подносе: в кофеварке дымился только что сваренный кофе, на тарелке – горячие тосты с сыром, хлеб, вареные яйца, масло, баночка с джемом… И в маленьком граненом стаканчике – букет голубых подснежников.

– Боже, какая прелесть, Алешка! Где ты их взял?

– Сами выросли…

«Господи, значит, он бегал за ними к метро! Торопился успеть, пока я не проснулась… Но так не бывает!»

Ей захотелось кинуться ему на шею, расцеловать, но она сдержалась, решив про себя: «Это последнее утро, когда мы просыпаемся под одной крышей. Потому что эта дорожка очень далеко может завести нас обоих… Мы можем не устоять… и не надо больше таких искушений!»

А вслух сказала:

– Спасибо, они чудесные… Доброе утро. Как спалось?

– Спал без задних ног. Ну, садись!

Они молча позавтракали. Тень вчерашнего словно витала в воздухе, омрачая солнечное, безмятежное утро. Но едва взгляд падал на нежные голубые цветы, как эта тень отступала, рассеивалась и в душе оживала надежда.

– Все будет хорошо! – Алексей вслух подтвердил ее мысли. – Завтра мы добудем клад и разделаемся со всем этим. Мы справимся, слышишь?

– Мы со всем справимся! – кивнула она.

А про себя подумала: «Только с одним нам не справиться. С тем, что мы брат и сестра…»

Они решили, что Вера сегодня займется своими делами в редакции, а Алексей – подготовкой к завтрашней поездке в Ногинск.

– Да чего там особо готовиться, – отшучивался Алеша, – известно, какие атрибуты у кладоискателей – мешок, кирка да лопата!

– Слушай, кроме шуток… Перечти повнимательней все, что отец записал о кладах. Мало ли что может пригодиться.

– Не волнуйся, сделаю. Постарайся сегодня вечером отдохнуть – завтра мы должны быть в форме. Ну все, побежал, надо еще машиной заняться – масло проверить, бак залить. Вечером позвоню.

И они распрощались. Вера приникла к окну, загадав: «Если обернется, взглянет на мои окна, значит, все будет хорошо!»

И он обернулся. Помахал ей рукой, скорчил смешную рожицу и растворился в лучистом утреннем свете.

Значит, все, что загадала, сбудется!

«А что ты могла загадать? Что у нас может быть хорошего?.. – бередила она себя назойливыми вопросами. – Кроме клеток, в которые нас заключили. И поставили друг против друга… Мы можем смотреть, разговаривать. Даже протянуть руку меж прутьями… И все! Дальше хода нет. Слушай, перестань ныть! Что тебе еще нужно – вон на столе цветочки стоят… Вот и довольствуйся… Что, тебе мало? Да у других и такой малости нет!»

Собралась и помчалась в редакцию, а в голове упрямо засело: «Что ж это было вчера, что мне привиделось?»

Вот и знакомое покосившееся здание. Кисельный тупик. Всюду – одни тупики… Где выход из тупика?.. Найти клад? Это им не поможет! Роман? Может быть… Как ей хотелось оградить, защитить их любовь, когда ночью в мастерской рождался новый виток сюжета! И теперь ее герои наперекор всему не расстанутся вовек. Да, им повезло! А ей? Она понадеялась на магию творчества, решив, что роман каким-то образом воздействует на ее жизнь…

– Привет, Маня!

– О-о-о, какие лю-ю-ди! Кто к нам пришел!

…Он и воздействовал. Она повстречалась с Алешей. Она нашла свою единственную любовь…

– Привет, Ленок! Таша у себя?

– Костомаров рвет и мечет! У тебя бюллетень оформлен?

– Нет у меня никакого бюллетеня…

… А дальше все пошло кувырком. Связи нарушились. Изменив сюжет и соединив героев, она, сама того не желая, изменила все к худшему – ее любовь, ее Синяя птица билась в силках неведомого птицелова…

– Не стучись, бесполезно – нет Наташи, – сиплым, простуженным голосом сообщил Слава-фотограф.

– А когда будет?

– Ни-ко-гда! Съели! По сокращению штатов…

– То есть как?

– То есть так! На работе надо почаще бывать, солнышко! У нас иногда случаются перемены.

Бегом в свой отдел. И – с порога:

– Илья Харитоныч, это правда, что Сахновскую уволили?

Студенистый Сысоев перетекал из своего кресла на стол, давя бумаги жировыми излишествами рыхлой плоти.

– Давно не видались, Вера… Я звонил вам домой, срочная работа, вас не было… Как я понимаю, оправдательного документа у вас нет?

Черт с ним, с документом! Она должна знать, что случилось с Ташей…

– Вы правильно понимаете – никакого! Я была на похоронах.

– Сожалею. Кто-то близкий?

– Нет. Просто знакомый… – Она не хотела говорить этому жирному студню, что у нее умер отец.

– В таком случае ничем не могу помочь – это прогул. Впрочем, решайте с Костомаровым. Он вас ждет не дождется…

– Илья Харитоныч, что с Сахновской?

– По сокращению штатов ее отдел расформирован – у нас больше не будет прозы. Одна поэзия, – попытался неуклюже сострить Сысоев, щуря свои заплывшие глазки. – Ей предложили перейти в отдел писем, но она отказалась и подала заявление по собственному желанию. Вот и все! Кстати, вашей штатной единицы в моем отделе больше не имеется, так что, похоже, вам грозит та же перетасовка – отдел писем! Я пытался вас отстоять… работник вы грамотный… Но, сами понимаете, когда бьешься за того, кого попросту нет… Вы упустили момент, Вера!

«Одна поэзия… Одна поэзия… – почему-то застряло в голове. – Пишите письма!»

Нет, здесь все кончено! Круг сужался. Жизнь выталкивала ее в небытие. Веру Муранову со всех сторон обступала мгла…

Резко хлопнула дверью и – нос к носу – столкнулась на лестнице с Костомаровым.

– Зайдите ко мне, – процедил он сквозь зубы, не поздоровавшись.

О, конечно, она зайдет! Сейчас, через две минуты… Только сначала…

– Ленок, дай листочек бумажки.

В каморке у Лены яблоку негде было упасть – немытые чашки, хлебные крошки вперемешку с рукописями и фотографиями. В пепельнице – дымящаяся сигарета, в воздухе – чьи-то позабытые помыслы, разговоры, всхлипывания, смех, гудки… Звонок телефона. Кривая улыбка. Шаги… Стрекот машинки. Разорванный мятый конверт. В нем – чьи-то стенания и слезы… Или кляуза.

«В напечатанной вами статье от такого-то и такого-то содержатся клеветнические нападки…» Времена меняются. Стиль – не менялся.

Зачем ей все это? Теперь, когда нет Таши… Надо ей позвонить. Нет, надо заехать. Нет, сначала – клад! Какой, к черту, клад! Алешка… Алешки – нет. Ничего нет! А что же есть? «Дайте до детства обратный билет…» Песенка… Бред.

– Ты чего тут строчишь? – Толстая Ленка заглядывает через плечо.

– Нетленку. Отстань, Ленка!

Бегом – через две ступеньки – наверх, в кабинет главного.

– Вызывали, Илья Васильевич? Вот я здесь! – И пляшет в руке прозрачный листик бумаги – ее непробиваемый щит!

Он глянул на часы, поднял голову и уставился на нее своими круглыми выкаченными глазами.

– Вера, вы опоздали на работу на сорок пять минут – и это после трех дней отсутствия без уважительной причины… Это ни в какие рамки!.. Мне придется…

– Умерьте ваш пыл. – Она наслаждалась возможностью выпалить ему это в лицо. – Вам больше не придется тратить на меня ваши бесценные нервы… Вот мое заявление.

И легким движением она послала по воздуху белый листок – летите, голуби! – он порхнул и улегся точно посередине стола.

– Что такое? – Он сдвинул на нос очки, ошарашенно уставившись на ее заявление.

– Я больше не буду с вами работать. Мне это неинтересно. Всего вам хорошего.

– Вера… Вы с ума сошли! – неслось ей вдогонку, но она уже стремглав слетала по лестнице на развевавшихся крыльях плаща – на простор, на воздух, к цветам и садам – в подступавшее лето.

Свобода! И да здравствует все, чего она была лишена, просиживая в душных стенах редакции!

Свобода! И да здравствует ее роман! Привет тебе, творчество!

Почему так колотится сердце? Разве это – не лучший выход? Деньги – есть пока. Благословенны проданные сережки! Ведь хотела все поставить на карту, себя испытать – вот и поставила… Пограничная ситуация – только в ней человек может познать себя, понять, чего стоит, – так, кажется, у экзистенциалистов…

На бегу она притормозила у киоска, купила мороженое и стала с жадностью кусать его ледяную плоть разом онемевшими зубами.

«Остынь, девочка! Тебе надо собраться. Ну хорошо, с работой покончено. Что дальше? Вернуться домой и сесть за роман? Не могу. Что-то мешает… Что?»

Смертный грех. Они с Алешей повинны в смертном грехе! Пусть не сознательно, пусть невольно, но они его совершили! Кровные брат и сестра, занимающиеся любовью… Смертный грех. И ничего уже не поправишь…

Она кинулась вниз по Рождественке к Трубной площади, вскочила на ходу в отъезжающий троллейбус, тщетно надеясь, что иллюзия движения развеет страх, грозящий изрешетить сознание, рвущееся в клочки. Но троллейбус измучил ее, зависая в чаду и гари на каждом перекрестке, светофоры, словно сговариваясь, встречали его красным светом, и, жалкий, бессильный, он дергался и замирал, словно дохлый жук с длинными усиками. Вера металась по салону, перебегая от кабины водителя в хвост и обратно, словно ее затравленный бег мог ускорить движение.

Прощай, мертвая букашка! Она спрыгнула на мостовую у памятника поэту, с неизбывной печалью взглянувшему на нее, и быстро зашагала по Тверской.

В горле пересохло, сердце шарахалось в груди, застревая в горле, ноги отказывались служить, а каблучки – стучать по выщербленному асфальту. Но она все бежала, не зная – куда, точно могла убежать от запекшихся в душе страшных слов, раскаленной спицей буравящих сознание, – смертный грех…

Брызги из-под колес… Старушка комочком метнулась в сторону… Из булочной пахнуло запахом хлеба…

«Не могу больше. Стой! Надо остановиться…»

И – резким шагом, не сбавляя скорости, – в переулок, направо, вглубь…

Жарким золотом крест на солнце сверкнул. Через узкую улочку – многооконное здание с куполом. И красно пламенеет лампадка, отделенная переулочком от угарной Тверской-Ямской, красным оком своим на Веру глядит… Манит.

Войти? Две ступенечки. И надпись: «Подворье Валаамского монастыря».

«Вот не думала, что в Москве есть такое… Хитрая ты, Москва, все таишься? Или ведешь меня… мой загадочный город».

Отворила дверь – и вошла. Лестница наверх ведет, за ней длинный коридор расстилается. А прямо у входа – налево – еще одна дверь, а над нею надпись: «Вход в храм».

Вера вздохнула и пошла вверх по ступенькам. Может, и впрямь вело ее что-то… Только знала она: в храм ей нельзя – грех не пускает! Тогда зачем же идти?

Застыла в нерешительности на лестничной площадке. Впереди – пустынный коридор, направо – лестница снова наверх устремляется. Нигде – ни души… И тут Вера отчетливо услышала чьи-то шаги – они направлялись навстречу ей с верхней площадки, и эхо разносило под сводами отголоски тяжелых печатных шагов…

Она все стояла на месте, сердце упало куда-то, а глаза зажмурились от ужаса – вмиг она догадалась, кто приближается к ней, и душа ее оцепенела.

Тот, кто спускался сверху, все приближался. Вот сейчас он лицом к лицу встретится с ней. Надо спасаться, ну же! Скорей… И Вера бросилась по безлюдному коридору, мимо закрытых дверей. Каблучки ее дробно застучали по полу, на шум из-за одной двери выглянул охранник в высоких хромовых сапогах и защитно-маскировочной форме. Вера на бегу обернулась: кто-то черный показался в проеме лестничной клетки, она вскрикнула и забилась в руках подхватившего ее охранника… А черный человек медленно приближался!

Поздно вечером Вера зябко куталась в шаль и глядела на образок святого Серафима Саровского, подаренный ей отцом Александром. Тем самым отцом Александром – духовником старика Даровацкого, которого она так неожиданно встретила в подворье…

Увидев молодую женщину, которая вырывалась из рук подоспевших монахов с криком: «Это он, это он! Он идет за мной!», священник сразу узнал ее – он хорошо запомнил это лицо в день похорон своего старого друга.

Отцу Александру не нужно было лишних слов, чтобы понять: эта женщина нуждается в помощи. Она на краю…

Вере вновь чудился черный призрак. Он начал свою охоту, его разящим оружием был ее страх перед ним, а ее собственное сознание – той тропинкой, на которой он настигал ее и загонял в тупик.

Вера вновь и вновь перебирала в памяти каждую минуту встречи со священником, который, кажется, знал о ней все! Который мало говорил и больше слушал ее сбивчивый, путаный, но до дна – до душевного донышка – откровенный и искренний сказ.

Отец Александр спас ее – Вера не отдавала себе отчета, как именно спас, от чего… Она просто знала это! И сердце ее впервые за эти дни билось спокойно: невидимая защита покровом простерлась над нею.

«И как вовремя он явился – ведь у меня уже начинался припадок – сознание не выдерживает борьбы с этим монстром, и я… Это я, не отец Александр явился ко мне, это я набрела на его обитель… Значит, он звал меня? Он – знак высшей воли?.. Ах, Боже мой, если бы знать!»

Так рассуждала Вера, вспоминая свой разговор со священником. Он попросил ее не смущаясь говорить только о том, что тревожит лично ее, Веру; и в историю их рода, и в тайну ее рождения он давно посвящен…

– Лично меня… – задумавшись, Вера помедлила. – Иногда мне хотелось бы… вернуться назад, знаете, в этакое тихое житье-бытье в девичьей светелке… Так ведь многие сейчас живут, прячась от жизни, – страшно ведь нынче! А сама обыденная накатанность жизни словно бы гарантирует некий условный покой. Жизнь сознательно заковывают, не пуская на волю! Потому что один неловкий шаг – и ты кубарем летишь с накатанной колеи, а там, в неизвестности, ничего не предугадаешь, там надо не бояться и действовать, а к этому мы не привыкли…

– Вы хотите сказать, что до этой весны вы и сами жили закованной в железо? Боялись нос на двор высунуть? Простите великодушно, но это на вас не похоже.

– Ну, не знаю… Наверно, у меня было другое. Я никогда не боялась перемен, не боялась остаться без работы, без денег… Может быть, потому, что профессия мне всегда давалась легко и в журналистике у меня уже есть имя… В этой сфере все просто – чему-то научилась, чему-то еще научусь. Но проблемы, связанные с работой, никогда не затрагивали душу. В этой сфере я не чувствую боли… почти. Я ко всему отношусь так спокойно, потому что чувствую себя довольно уверенно… Вы… смеетесь надо мной? – Вера медленно подняла голову – весь этот самооправдательный монолог она произносила, внимательно разглядывая свои сложенные на коленях руки.

Она не знала, как разговаривать со священником, да еще с самим настоятелем монастыря. Она никогда прежде не исповедовалась, правда иногда, повинуясь внезапному порыву, забредала в церковь, но опыта духовного общения у нее не было никакого. И хотя это была не исповедь – они с отцом Александром сидели в маленьком рабочем кабинете возле заваленного рукописями письменного стола, – Вера хотела бы излить свою душу. Хотела… и не могла. Мысль ее то и дело сбивалась с направления, и она несла всякий вздор вроде перечисления своих профессиональных достоинств… Ей стало стыдно. И показалось – вот сейчас она поднимет глаза и встретит в отце Александре осуждение своей светской суетливости. Чего доброго, он начнет ее поучать…

Но ничего этого не случилось. Священник сидел перед ней очень прямо, изредка проводя рукой по темной, с проседью, бородке, и взгляд его темно-карих глаз был спокоен. В его обращении с Верой проглядывала неподдельная, искренняя доброжелательность и забота.

– Вы сказали, Вера, что деловая сфера не затрагивает вашей души, что вы чувствуете себя в ней защищенной, – продолжал отец Александр. – Как я понял, в сфере чувств это совсем не так. А ваша ранимость, как говорят, «родом из детства», когда вы росли рядом с ненавидимым отчимом. Вы, как и всякая женщина, мечтали встретить своего единственного, кому возможно раскрыть душу… Во всякой живой душе сегодняшняя наша жизнь, вызывая протест, только обостряет жажду иного, высшего… А мужчины сегодня по большей части утеряли эту жажду. И конфликт между мечтой и действительностью…

– Вы хотите сказать, что романтическим героем в наше время может быть только женщина?! – Вера, подавшись вперед, даже не заметила, что перебила собеседника.

– Видите, мы хорошо понимаем друг друга. Да, во времена романтизма разлад между мечтой и действительностью разрывал сердце и нервы героя – мужчины. Но сегодня это крест женщины. Вам ощущать весь этот морок безвременья, вам его и преодолевать.

– Но как? Как можно преодолеть это всеобщее сумасшествие в сорвавшейся с тормозов стране?.. Мы же существуем в жанре трагифарса. А фарс не предполагает героя… Вернее, это уже не герой!

– И не нужно героев. Преодоление возможно только любовью, с любовью и через любовь. А вам это чувство – по силам.

– Мне?! Отец Александр, после всего… Но я наказана за грехи – и свои и чужие, сама жизнь посмеялась над самым для меня сокровенным, жизнь издевается надо мной, блефует… заманивает… А когда доверишься ей, раскроешь душу, она в эту душу – серной кислотой! Чтоб выжечь всю, без остатка, да чтоб другим неповадно было. Сидите, бабоньки, по своим углам, не высовывайтесь, не доверяйтесь никому… Потому что мои обещания – блеф, туман, призрак… И любовь, мои девоньки, это миф, так вы в облаках не витайте, по радуге не гуляйте, а перемогайтесь кто как на грешной земле: стерпится – слюбится… А вы говорите – любовь мне по силам! Я тоже было так думала, да получила хороший урок. Любимый оказывается братом, да еще открывается это уже после того, как… В Древней Греции подобное породило высокую трагедию, а у нас… Наше время не знает котурнов, не владеет шпагой, не способно вызывать на дуэль… Оно тычет тебя носом да об асфальт и приговаривает: вот он, твой родимый сермяжный фарс, вот, гляди – как нелепо все, что окружает тебя, как смешна ты с твоей надеждою жить… быть… любить! О Господи! – Вера закрыла лицо руками, пытаясь сдержаться, но слезы – бурные, горькие, отчаянные – горячими ручьями стекали в ее ладони. Когда Вера заплакала, глаза отца Александра просияли, долгожданная радость осенила благородный лик: он увидел то, что хотел увидеть, и убедился в том, о чем только догадывался…

Когда Вера успокоилась, он протянул ей чистый сухой платочек и маленький образок святого Серафима Саровского:

– Вот, пусть он всегда будет с вами. Он будет хранить вас.

Вера приняла образок, поцеловала… и сразу точно тяжесть спала с ее души.

– Отец Александр… Значит, после всего… я могу… Вы мне это дарите?

– А вы считали себя недостойной даже войти в храм?

– А как вы…

– Я, Верушка, уже очень долго живу на земле, и часто мне вовсе не нужно слов, чтобы понять, что лежит на сердце у человека… Простите, я касаюсь незажитых ран, но вы позволите мне задать вам еще вопрос? Я понял так, что ваши отношения с Аркадием… то, что вы такого человека до себя допустили…

– Да, это был вызов самой себе! Мечты не сбываются, не приходит желанный – так пусть рядом будет эта пародия, карикатура… Это было направлено против самой себя, против несовпадения моей души со временем. Выпадение из времени, если хотите… Это был осознанный трагифарс… Не даешься, жизнь, – будь по-твоему, но только позволь мне посмеяться над тем, над чем сама захочу… А смеяться я хочу над собой!

– Я так и думал, – негромко произнес священник. – Вы вызвали огонь на себя! Я прав – вы героиня! Самая настоящая, Верушка, по Божьему промыслу, а время… оно не в счет. Суть не во времени – она в самом человеке. И забудьте вы этот ваш трагифарс. Вы на пороге иного жанра…

– Какого же? – встрепенулась Вера.

– Вы узнаете… очень скоро. Не будем опережать события. Ваш брат, как я понял, задал вам очень верный вопрос. Чего вы хотите? Счастья? Богатства? Славы? Успеха? Любви? Ведь это все очень разные вещи… и, как правило, несовместимые! Не бывает так, что дается все сразу. Вы должны сделать выбор, понять свой путь. И если вы правильно угадаете ваше предназначение, то, ради чего Господь привел вас на землю, вы обретете смысл жизни…

– Ни больше ни меньше… – улыбнулась Вера. – Скажу откровенно, для меня всегда был важен успех. Я понимала, что мне дано отнюдь не меньше тех, кто достиг всего…

– Я думаю, вам дано больше… – вставил отец Александр, едва заметно улыбаясь.

– Может быть, но это неважно… теперь. Когда я повстречала Алешку… Это трудно объяснить – я сама еще многого не понимаю, но все мои прежние представления о счастье как-то скорчились и угасли… И успех, и слава, и деньги – все ушло… кроме творчества. Оно одно устояло рядом с любовью.

– Как я понял, вы встретили свою любовь, когда решились писать… Поверили в себя. Душа ваша откликнулась на зов, которым Господь призывает избранных…

– Но вначале мною двигало желание взять реванш, доказать, чего стою… Мелочь, шелуха… Сор!

– Все настоящее прорастает из такого сора. Помните у Ахматовой?

– Да, вы правы, одно связано с другим. Но связь эта не прямая и не обратная. Я сама нажала на потайную кнопочку, сев за роман, – тотчас в моей жизни появился Алеша. Прямо как у Булгакова: «соткался из воздуха»! Только он не темный, он – светлый! Он – моя жизнь, моя тайна и… моя судьба. Мы приговорены друг к другу, и, хотя нашу мечту заарканило кровными узами, мы все равно будем рядом друг с другом! Но долго мы не протянем – я чувствую, что этот узел затягивается все туже и скоро судьба разрубит его, снося заодно и головы… Мы ведь заложники своего проклятого рода!

– Вера, вот вы говорите, мол, «сама нажала кнопочку» – и появился Алексей… Выходит, он фантом, порожденный вашим воображением! Не исходит ли из этого, что жизнь – всего лишь череда миражей?

– Нет! – Эти слова задели ее за живое, ее – так любящую жизнь и так верящую в нее, несмотря на все синяки и подножки. – Он не фантом! Он мой любимый… и мой брат! И я никому его не отдам! А жизнь – не призрак… Она… она… просто душа от нее кровоточит, если она живая…

– Молодец! – Отец Александр, не скрывая своей радости, поднялся и шагнул ей навстречу. – Молодец, Вера! Если болит – значит, душа живая. А если все оправдывать: мол, такова судьба! Это она – всесильна, а я – ничто, я – только тень, я – мираж… Тут-то и растворяется бедняга в небытии. Потому что все, что уводит от живой жизни, за которую нужно биться, которую нужно выстрадать, влечет от любви! А истина открывается нам только в любви… Скажите, Вера… это самый важный вопрос…

– Да, я готова.

– Этот призрак… Тот черный человек из вашего сна… О чем вы думали в тот момент, когда он появился впервые? Только хорошенько подумайте, если сомневаетесь – лучше не отвечать.

– Мы стояли с Алешкой… Мне так хотелось обнять его, прижаться к нему и… Да, вспомнила – я подумала, что ведь никто не знает, что мы брат и сестра. Мы можем сбежать от судьбы и… любить друг друга. И еще – последняя мысль: какой закон запретит нам это!

– Вот оно! И после явился призрак? Алексей приближался к вам…

– Это был уже не он! Это был тот человек из сна… – Веру затрясло при одном воспоминании о той страшной минуте.

– Вера, разве вам не ясен ответ? Вы сами выпустили его, подумав, что можно обмануть самих себя… Собственную душу. Вы отступили из света во мрак. И тьма сгустилась до зримого образа, который – еще немного – и мог бы свести вас с ума.

– То есть… Отец Александр, вы напомнили мне Достоевского с его «все дозволено», вернее, не вы – я сама готова была допустить это… Боже мой, значит, только один-единственный помысел, одна мысль…

– И все! И нет человека… Успокойтесь, с вами все хорошо, вас, Вера, Бог хранит… Главное, вы теперь, все поняв, сами себя защитили.

– Он больше не придет?

– Не придет, нет! Скажите, страх еще владеет вами?

– Он почти исчез. Так… самую малость. Отец Александр, ради Бога, скажите мне еще раз, что это существо больше никогда за мной не придет!

– Если вы сами не станете его вызывать – нет, никогда!

– Значит, опасность все-таки существует?

– Она существует всегда, пока жив человек. Не впускайте страх, бейтесь за свою душу, бейтесь за души близких – и никто не войдет! Никакая тьма, никакое зло… Тем более – вы! В вас вдохнули такую силу, вам дарован самый бесценный дар…

– Какой?

– Любовь.

– Но… Я и Алеша… У меня душа разорвана пополам…

– Не мучьте себя понапрасну, – священник не дал ей договорить, – помните, как в сказке: утро вечера мудренее… Дождитесь утра.

– А оно настанет? – Вера широко раскрыла глаза, сразу поняв, что речь идет не о завтрашнем – не о каком-то конкретном утре, а о высшем освобождении…

– Оно всегда настает. Для тех, у кого есть то, что заложено в вашем имени… Вера.

– И… вы думаете, нам нужно завтра ехать… в Ногинск? И вы благословите на то, чтоб мы добыли этот проклятый клад? И как искупить этот смертный грех…

– Пути Господни неисповедимы… Я знаю одно, Вера: иди с Алексеем и ничего не бойся!

С этими словами отец Александр благословил ее и отпустил с миром, наказав явиться к нему вдвоем с Алексеем тотчас, как только они выполнят волю отца и возьмут клад.

«Завтра. Завтра!» – стучало сердце гулко и ровно. «Завтра… Мы с Алешей… Наш путь…» – гасли мысли во тьме – она засыпала.

20

В восемь утра, как и условились, Алексей просигналил под Вериными окнами. Она высунулась из окна и помахала рукой:

– Поднимись на минутку!

– Привет. – Он возник на пороге, толкнув незапертую дверь, и Вера, как ни старалась в это утро настроиться на деловой лад, поневоле залюбовалась его высокой статной фигурой. Косой луч солнца, падавший из окна лестничной клетки, искрился в темных волосах, а глаза его как-то вдруг потемнели и полыхнули синим огнем, перехватив ее восхищенно засветившийся взгляд…

Губы их одновременно дрогнули – оба хотели что-то сказать, но сдержались, продолжая молча глядеть друг на друга. И в этой минутной немотной паузе оба любили друг друга глазами, любили на предельном накале чувств, со всей страстью и нежностью, на которые только были способны и которых прежде в себе не подозревали…

И в этот момент они поняли: как ни старайся – существовать рядом, пытаясь честно играть роли брата и сестры, они никогда не смогут… Этот минутный взгляд, в котором они потонули, в котором мысленно любили друг друга так, как мечтали, – взгляд этот перечеркнул все их усилия поверить в то, что они и в самом деле – брат и сестра! Нет, это были только роли, а исполнители ролей оказались плохими актерами. И достойно сыграть спектакль им вряд ли удастся…

Только под его взглядом Вера поняла, что ее надетая на голое тело блузка полурасстегнута, и, краснея, торопливо застегнула ее до самого воротничка.

– Ты готова? – глухим голосом спросил Алексей, откидывая со лба упавшую прядь.

– Да. Вот это возьми.

Она протянула ему две заранее приготовленные объемистые спортивные сумки.

– Ого! – Алеша с трудом приподнял их. – Ты что, кирпичей туда наложила?

– Знаешь, в таком деле всякое может понадобиться, вот я и… Тебе тяжело? Давай помогу!

– Глупости только не говори – сумки как сумки… Так я спускаюсь?

– Угу, спускайся. А я только дверь запру.

– Слушай… – Он критически оглядел ее фигурку, одетую в джинсы, легкую блузку и курточку. – Ты бы чего потеплее надела… Замерзнешь! Сколько мы там времени проторчим – неизвестно, а на улице ветер.

– Не волнуйся. – Вера с благодарностью ему кивнула: кто еще, кроме мамы, стал бы заботиться о таких вещах… – Я теплое с собой прихватила.

Алексей поставил сумки в багажник, Вера уселась на переднее сиденье, накинула ремень и опустила боковое стекло – в салоне было очень накурено.

«Ну что он там возится!» – нервничала она. Алеша что-то замешкался, а ей отчего-то не терпелось поскорее тронуться с места.

Наконец он уселся за руль, закурил, улыбнулся ей:

– Ну, в добрый час! Тебя не продует?

Распугав мирно чирикающих воробьев, машина рванулась к Садовому, чтобы, промчавшись вдоль осевой, вырулить на шоссе Энтузиастов, а там уж до окружной рукой подать… И вот она – дальнобойная трасса, позади – тяжко ворочающийся со сна субботний похмельный город, впереди – встрепанные и сомлевшие, словно птички, весенние деревушки, разнежившиеся на солнце поля, – скорость, весна, неизвестность!

И Вера радовалась, глядя в окно, – и полям, и солнышку, и свистящему за приоткрытым окошком ветру, а пуще всего – тому, что мчались они все дальше от города, таящего камень за пазухой, от города монстров, нападающих из-за угла… Это расцветающее вольготное утро, загородная трасса с ее бегом наперегонки, диковинная и неведомая цель их путешествия – все это влекло, будоражило и вселяло надежду: а вдруг и впрямь все темное, все ужасное кончилось, вдруг. Всегда теперь будет так – солнце, дорога, свобода и они…

Она поглядывала то в окно, то на Алексея и вспоминала слова отца Александра: «Утро вечера мудренее… Вы на пороге иного жанра!»

«Неужели и вправду?» – подумала Вера и вздохнула, не смея открыть свое сердце радости. А как бы хотелось…

Там, в городе, у подъезда, Вера отчего-то разнервничалась и никак не могла дождаться, когда сборы закончатся, чтобы выехать со двора. У нее было такое чувство, словно они – мишени для невидимого, хорошо замаскированного снайпера. Словно кто-то следит за ними, оставаясь в тени…

Но теперь, вырвавшись за черту города, она воспрянула духом и впервые за долгое время смеялась, наслаждаясь весенним утром, и дышала полной грудью, словно выдохнув угар кошмара, душивший ее… И Алеша тоже немного расслабился и любовался, на нее глядя, а Вера, делая страшное лицо, тыкала пальцем, указывая на дорогу: мол, туда смотри, туда!

И казалось – прошлому не угнаться за ними, на бешеной скорости рвущимися в новый век, за ними – вечными как мир мужчиной и женщиной, любящими наперекор целому свету, восставшему против них… Да, ничто не существовало сейчас для этих двоих… Вот только лежала в бардачке старинная карта… и посверкивала у Веры на шее золотая рыбка… и оба они принадлежали к проклятому роду, и заклятья с них никто не снимал!

А вслед за их бежевым «жигуленком», скрываясь за вереницей машин, неотступно следовал видавший виды, затерханный «мерседес» ядовито-желтого цвета…

Если бы Вера внимательнее вглядывалась в зеркало заднего вида и следила, не сидит ли кто у них на хвосте, она бы непременно узнала этот потертый «мерседес»… и его владельца!

Интуиция не обманула ее. Там, в доме Даровацкого, готовясь к отъезду, они находились под прицелом красных от бессонницы глаз. С самого дня гибели старика Аркадий следил за каждым их шагом. Он знал теперь не только о карте и кладе – ему было известно и место расположения усадьбы, и назначение золотой рыбки. Вера была права, догадавшись, кто именно прятался под окнами особняка в ту ночь…

И теперь он гнал вслед за ними, стараясь не отставать, но при этом и себя не выдать… Все эти дни Аркадий не пил спиртного, не спал и практически ничего не ел – сознательно изнурял себя, чтобы достичь состояния голодного дикого зверя, готового ко всему… Он держался на допинге, добытом за немалую сумму, и теперь мог быть уверен в себе – злой азарт переполнял его мускулы, нервы взвинчены и напряжены до предела, а цель горячила воображение: богатство, несметное и никому не ведомое богатство, ждало его впереди! Вот оно! Кажется, теперь он достигнет всего, жизнь высоко вознесет его над толпой – настоящая жизнь, в которой все, что бы ни окружало его – и люди, и антураж от виллы до безделушек, – было бы по-настоящему дорого и красиво… И на пути к этой цели стояли только двое – эта парочка, замученная своими интеллигентскими комплексами. Да чего там, Верка не в счет – что он, с бабой не справится? Остается один «сыночек» – так он мысленно окрестил Алексея, – ну да с этим он разберется одной левой…

Аркадий распалял себя, понимая, что придется идти до конца, – свидетелей в этом деле быть не должно. Что ж, такой шанс судьба дарит только однажды, и он докажет судьбе и себе самому, что он, Аркадий Корецкий, из породы победителей, что он сумеет выигрывать и эта жизнь ему по плечу!

И когда его влажная от пота рука соскальзывала в карман за платком, чтобы обтереть лоб, ладонь ласкала холодная сталь пистолета.

Ногинск оказался городочком милым, стареньким и уютным. Он словно бы улыбался застенчиво, щуря глазки-окошки своих деревянных домишек и лавочек, спускаясь по косогору к реке, перепоясанной мостом, торгуя чем Бог приведет прямо с машин на рыночной площади.

Вера попросила Алешу притормозить на одной из покатых улочек возле центрального универмага, окруженного ларьками и магазинчиками. Выскочила из машины, юркнула в щель деревянной двери на толстенной тугой пружине, которая бахнула за ее спиной, сотрясая расписную фанерную вывеску с надписью «ОВОЩИ», и вскоре появилась из овощных недр, обнимая газетный кулек с жареным арахисом.

– Сейчас чуть перекусим и двинемся дальше, – возвестила она. – Открой-ка багажник.

– Зачем? – Алеша начал заметно нервничать. – Как я понял по плану, мы минут через двадцать будем у цели. Можем и потерпеть!

– Нет, не можем. Во всяком случае, я не могу – зверски хочется есть! Достань вон ту синюю сумку – в ней термос. Знаешь, говорят, перед смертью не надышишься…

– Ну что ты в самом деле! – Алеша прекрасно понимал, что Веру что-то встревожило, и эта остановка с закусыванием нужна ей, чтобы отвлечься и успокоиться. – Даже в шутку не говори так… Перед смертью! Погляди: птички поют, солнышко светит, ты из редакции своей наконец вырвалась! Свобода… Да еще сейчас добудем клад!

– Солнышко… Птички… Да еще клад! Тебе не кажется, что все это несколько… несерьезно? Ну ты только взгляни на нас – ну какие мы кладоискатели! – Все это она проговорила, жуя бутерброд и наливая Алеше в пластиковый стаканчик кофе из термоса. – Ты посмотри только на свои руки – ты когда-нибудь в жизни землю копал?

– Копал… Ох, черт! Горячий! – Алексей, обжегшись, расплескал кофе, и теперь у него на коленях красовались два мокрых пятна.

– Ну вот, джинсы испортил! Горюшко… – Она взглянула на его растерянное лицо с коричневыми капельками, повисшими на густых темных усах, и расхохоталась. – Не беда, мы это поправим, надевай-ка вот это!

Вера извлекла из своей необъятной сумки комбинезон из парашютного шелка на теплой подкладке.

– Что это? Где ты его взяла? И как раз мой размер…

– Не теряй даром времени – джинсы снимай, я отвернусь. – Она шутливо командовала, похоже начиная входить во вкус. – Где взяла, где взяла!.. Могут быть у девушки свои тайны?

– Ты и себе такой припасла? – Алеша возился со штанинами комбинезона, с трудом вытягивая длинные ноги в тесном салоне.

– А как же! Только другого цвета. У тебя коричневый, а у меня зеленый. Ну что, готов? Теперь отвернись.

Она начала расстегивать «молнию» на джинсах… и вдруг поняла, что не сможет переодеваться бок о бок с ним на этом узеньком пятачке, что это слишком жестокое искушение для них обоих, и по тому, как напряглась его спина, догадалась, что он испытывает те же чувства…

– Алеш, извини… Ты не мог бы выйти?

Он молча вышел из машины и деревянными шагами двинулся вверх по улочке, а Вера начала лихорадочно переодеваться.

Ну вот, она все испортила! Хотела сделать сюрприз, посмеяться, чуть-чуть разрядить напряжение, жестом факира извлекши из сумки злосчастные комбинезоны… Но все – любое движение, каждый, казалось бы, безобидный жест – натыкалось на их непреодолимую тягу друг к другу и страх не совладать с собой… И этому нет исхода.

«Ты забыла, что вы оба проклятые? – обреченно покачала она головой и подумала: – Скорей бы покончить со всем этим. Встрепенулась, затрепыхалась: солнышко, птички… Не для нас все это. Жизни нет и никогда уж не будет!»

– Можно я сяду за руль? – Вера вылезла из машины, переодетая, бледная и сосредоточенная.

– Я не знал, что ты водишь. – Алеша согласно уселся на место рядом с водителем.

– Много ли ты обо мне знаешь? – с горечью бросила она, включая зажигание.

– Слушай… Что случилось?

– Ничего. Просто игры кончились.

– Какие игры? Не забудь – за мостом дорога раздваивается, нам направо.

– Не забуду. А игры… Сам разве не понимаешь? Сначала вы с отцом играли в бирюльки, делая вид, что принимаете всю историю с картой и кладом всерьез. Потом «приплыла» моя рыбка, подтвердив, что, по всей видимости, все это не выдумки и клад действительно существует. Не говоря уже о родовом проклятье, очередными жертвами которого мы оказались… Да, игра спровоцировала ситуацию – жизнь в ответ на ваш зов мгновенно включилась в игру. Это жизнь – игрок! А мы…

– Слушай, сто двадцать – это не слишком? – Алексей с некоторой тревогой смотрел на спидометр.

– Здесь нет ограничений скорости. И гаишников – тоже. Пустынное загородное шоссе. А если и поймает гаишник – чего там, откупимся! Мы же с тобой богаты! Едем брать родовую кассу!

– Ты слишком завелась, поостынь. Да, ты права – это не игры! Мы исполняем последнюю волю отца. Ты что, забыла? Дело же не в богатстве – это наша битва! Добыв клад, мы можем положить предел власти заклятья.

– Я помню об этом. Только все-таки в голове это как-то не очень укладывается… Лешенька, прости, я что-то сама не своя! Дергаюсь. Утром все так хорошо было, а сейчас…

– Это ничего. Это нормально. У кладоискателей всегда так! – попробовал отшутиться Алеша, а потом спохватился: – Слушай! Мы не спросили в Ногинске дорогу до Голованова…

– А тут дорога одна. Сама приведет. Увидим кого-нибудь – спросим. Леш, – вздохнула Вера и убавила газ, – а в самом деле, что за клад? Что в нем – золото, драгоценности, монеты старинные? Мы ведь как-то об этом совсем не думали.

– Вот потому и не думали, что играли… Мы с отцом в мечтах иногда меняли содержимое клада: то в нем были жемчуга и рубины, то золотые кубки и серебряные чаши, то сундук золотых монет…

– А что там может быть на самом деле, нигде не сказано? Может, в семейном архиве где-нибудь, а?

– Насколько я знаю, ничего определенного… Скоро сами узнаем. Вер, там впереди телега какая-то тащится. Притормози – я спрошу дорогу.

Мужик, правивший патлатой замученной лошаденкой, пояснил, что едут они в нужную сторону – до села Голованова еще километров пять будет, а там церковь и речка имеются. Про усадьбу Алексей спрашивать у мужика не стал, чтобы не привлекать к ней излишнего внимания – так, на всякий случай.

Вскоре показалась небольшая церквушка с высокой колокольней, забранной в строительные леса. Она стояла над излучиной неширокой быстроходной речки, разлившейся по весеннему половодью и кое-где вышедшей из берегов. За речкой чуть поодаль виднелся прозрачный лесок, скрывавший ее очередную излучину.

Шоссе тянулось вдоль реки. За поворотом открылось довольно большое село со скотным двором и круглой водонапорной башней. Возле широкого, утоптанного копытами двора высились добрые щедрые кучи навоза – по-видимому, их подготовили на продажу каким-нибудь дачникам-неудачникам…

Даже в салон, овеваемый ветром на скорости, запах проник такой, что Вера зажмурилась и уткнулась лицом в носовой платок, а Алексей только крякнул и с нескрываемым восхищением помотал головой:

– Хорошо в краю родном! Пахнет сеном и…

– Вот именно! – перебила Вера. – И мы готовы умчаться от этого амбре сломя голову, вместо того чтобы…

– Вот она! – крикнул Алеша, высовывая голову из окна. – Вон, за селом, видишь?

– Где, где? А, вижу!

Вера переключила скорость, нажала на газ и глянула в зеркало на убегающую дорогу – она была пустынна. Ни души, слава Богу!

А на невысоком холме над рекой, делающей здесь широкий и плавный поворот, виднелся фасад барской усадьбы.

Кажется, добрались!

21

– Ну что, где машину оставим? – Вера притормозила у обочины.

Дальше шоссе круто сворачивало влево, а усадьба оставалась по правую руку. Ни подъездной аллеи, ни грунтовой дороги, ведущей к ней, не было видно – здание окружал дикий, запущенный липовый парк, густо поросший зарослями малинника и бузины.

– Давай чуть-чуть углубимся, вон на ту полянку. Все-таки в стороне от шоссе. – Алеша оглядел придорожные канавы и опушки. – Вроде сухо. Не завязнем?

– Да нет, не должны.

Машина переползла сухую канавку и встала под сенью кряжистого дуба, чуть поодаль от проезжей дороги. Выйдя из машины, Вера с наслаждением вдохнула чистый душистый воздух, переполненный запахами весенней земли, оживавших деревьев, травы и цветов – вся поляна лучилась светом, словно радовалась, глядя во все глаза на волхвованье весны… А надо сказать, глаз у нее было не счесть – ласковых золотых глазков, опушенных шелковыми ресницами цветов мать-и-мачехи.

Вера не удержалась – сорвала один пушистый цветок и наклонилась над ним, вдыхая терпкий, чуть горьковатый запах.

– Алеш, ты только посмотри! Прелесть какая…

Он посмотрел на нее, грустно улыбнулся и, ни слова не говоря, принялся разгружать багаж.

Нагруженные, как альпинисты, они стали подниматься по склону холма, продираясь сквозь колючий кустарник. Подобравшись к дому, выбрали освещенную солнцем сухую полянку и побросали на землю все свои сумки и свертки, решив устроить здесь нечто вроде базового лагеря. Первый привал!

– Чай будешь? – Вера раскладывала на салфетке бутерброды с копченой рыбой и с сыром, вареные яйца, малосольные огурчики и свежие помидоры.

– А ты что, еще и чай приготовила?

– Неизвестно, сколько времени нам тут торчать. Я подумала – пить захочется, магазинов поблизости нет… У нас еще кофе остался, а здесь в термосе – крепкий чай. И большая бутылка «Спрайта»!

– Ну ты и запасливая! – подивился Алеша.

Мысленно он уже был там – в усадьбе, в родовом гнезде, где едва ли не целых два века обитали его незнакомые предки. Неужели сейчас он проникнет туда – в этот дом, который по праву мог бы ему принадлежать…

«Я здесь, с вами…» Он испытывал ни с чем не сравнимое чувство, будто все его предки собрались здесь, встречая последнего своего потомка, и, незримые, наблюдают за ним, напутствуют его с высот своей потусторонней свободы…

Но приветствовали они не его одного – с ним была владелица рыбки – последняя из женщин в их злосчастном роду, кому была доверена его тайна, наследница поколений, получившая в дар не славу, не честь и богатство, а только безысходность и боль…

Его сердце защемило от нежности – и за что ей такое? Разве не достойна она лучшей доли?!

«Как же ты хороша, моя девочка, моя милая, ненаглядная и несчастная девочка! Как жестока женственность, воплощенная в тебе, – в твоей ранимости, в твоем отвращении ко всякой мышиной возне, в твоей импульсивности, которая презирает расчетливость, в твоей искренности, которая порой губит тебя, и в твоем упрямом ожидании праздника, который тебя предает…

Как ты умудрилась сохранить эту беззащитность – при всех ударах, которые наносит судьба, ударах, которые ты научилась держать, как профессионал на ринге… Ты не позволишь себя сломать, к тебе не пристанет грязь, тебя не коснется пошлость в таких ситуациях, побывав в которых другая – не такая хрупкая и с виду более жизнестойкая – сгорбится и угаснет, навсегда утеряв способность радоваться жизни и верить ей. Верить, несмотря ни на что… Ты научилась улыбаться сквозь слезы, а такая улыбка никогда не угаснет! И твоя видимая беззащитность – это твоя мелодия, которую пронесешь ты сквозь все времена, способные только лгать и убивать, мелодия, ставшая лейтмотивом истинной женственности…

Ты никогда не утратишь своей детской способности удивляться, своей загадочной полуулыбки… Ты никогда не откажешься от них ради выгоды! Ты, моя милая, вся сотканная из светотени, лунных бликов и полутонов, – ты стоишь на ветру, никем и ничем не защищенная – ни деньгами, ни властью, ни громким именем, – ты стоишь на ветру, чтобы сохранить и пронести сквозь время свою неотмирность, наивность и простоту – свою красоту – душу женственности!

И как бы я хотел защитить тебя, подхватить на руки и унести прочь – укрыть от ветра – прочь от этого времени, разорванного между ухмылкой вседозволенности правящих бал бандитов и озлобленной нищетой… и от себя самого, который не смеет тебя от этой доли заслонить… и просто любить!»

Он отошел в тень, прислонился к колонне, с которой сыпалась известь, обнажая остов из кирпичей, и поглядел на Веру. Это был взгляд, каким узник глядит сквозь прутья решетки на парящего в небе голубя: Алексей любовался ею – любовался издали, исподтишка, оберегая ее покой, стараясь избежать любых проявлений своего отнюдь не братского чувства – той страсти, противостоять которой с каждым часом становилось все трудней…

А Вера, поняв, что ему сейчас не до бутербродов, стала сворачивать свою самобранку, убирая ненужные, приготовленные ею с таким тщанием и любовью дары…

И, словно разогретая солнышком, оттаяла в ней внезапная мысль: «Как бы мне хотелось ребеночка Алешке родить!» И сама себе удивилась – никогда прежде подобных помыслов не возникало, она не принадлежала к типу женщин-наседок и к возне с детишками относилась с некоторой долей иронии. А тут… Может, это место вызвало в ней такое желание – родовое гнездо, вырастившее не одно поколение. Ныне гнездо одряхлело, на нем лежала печать вырождения и в прямом, и в переносном смысле – дом обветшал, а род, можно считать, был на грани исчезновения: они с Алексеем оказались последними веточками на родовом древе, и при этом оба не имели детей…

Алексей тем временем справился с собой и явился из своего укрытия как ни в чем не бывало, надев личину деловитой озабоченности…

Так бродили они вокруг да около, погруженные в свои мысли, стремясь всячески оттянуть тот момент, когда надо будет приступать к делу. Слишком опасным, судя по предостережениям отца, могло стать это дело, и самое неприятное крылось в том, что опасность эта была неведомой, а сама ее природа – внезапной и неожиданной, подстерегавшей смельчаков из-за угла…

22

– Ну что, давай прикинем по плану, где копать… – Алексей достал из кармана карту и протянул руку за золотой рыбкой.

Вера торопливо сняла цепочку с украшением через голову и с видимым облегчением отдала Алеше – рыбка порой казалась ей раскаленной, порой – отравленной… Но они решили, что вплоть до момента, когда украшение понадобится, оно должно находиться на Вере…

– Надо проникнуть внутрь, – пожала плечами Вера.

Мы же уже вычислили, что точка, на которую указывает рыбка, находится в третьей по счету комнате от вестибюля. Там и будем копать.

– Я просто хотел все еще раз проверить и перепроверить. Знаешь, семь раз отмерь… Малейшая неточность, ошибка на пару метров – и мы будем рыть тут, покуда рак не свистнет!

– Давай поглядим… – Они в который раз приложили рыбку к плану усадьбы, и в который раз выходило, что тайник – в левом крыле здания, в одном из его помещений – спальне, гостиной или кабинете.

– Нам нужно, проникнув внутрь, измерить эту комнату и установить ее масштаб относительно нашего плана на карте.

– Вроде бы дело нехитрое. Ну что? – Она огляделась вокруг. – Вроде никого… Через дверь или через окно?

– Сейчас попробуем. – Алексей вынул из брезентового свертка ломик и двинулся с ним вдоль заколоченных окон. – Вроде вот это окно подойдет – смотри, тут доски подгнили…

Он поддел ломом одну из досок, и она с треском оторвалась, повиснув на ржавом гвозде.

– Порядок! Сейчас оторву остальные. Ты согласна – лезем через окно?

– Похоже… Я дверь осмотрела – она стальными скобами забита – с ней дольше провозимся. Давай – отрывай остальные доски!

Вера топталась на месте, то и дело оглядываясь по сторонам, – их ведь запросто могли сцапать какие-нибудь шальные милиционеры или чересчур рьяные местные жители… Правда, доски, подтверждающей, что сие здание является памятником архитектуры и охраняется государством, они не обнаружили, но, во-первых, ее могли сбить хулиганы, а во-вторых, в любом случае их действия только с большой оговоркой можно было отнести к разряду законных…

Наконец Алеше удалось сорвать все доски и очистить от них оконную раму. Стекла были выбиты, и ему без труда удалось просунуть голову внутрь – в темноту.

– Ну что там? – Вера затаила дыхание.

– Ничего не видать. Темно… Попробую отыскать шпингалет… А, черт! Не поддается. Заржавел, видно. Сейчас собью его ломиком.

– Может, мы так пролезем? Стекла-то все равно выбиты…

– Да ты посмотри – тут кругом осколки в раме торчат. Еще поранишься, чего доброго… Нет уж, я… ага! Порядок! – Он в несколько коротких ударов сбил заржавленный шпингалет и распахнул окно.

Перед ним зиял черный провал.

– Так… – Он обернулся к ней. – Ну что, ты готова?

– Угу.

Вера кивнула. Заглянула внутрь – и ей стало не по себе.

– Тэк-с, тэк-с… Не забыть бы чего… Где фонарик?

– У меня. Там еще на полянке твой брезентовый сверток – я его сейчас принесу.

– Нет, он тяжелый, я сам.

Алексей в три прыжка оказался возле внушительного длинного свертка и, вернувшись, закинул его в окно.

– Давай! – Он перемахнул через раму и протянул ей руки. – Залезай.

Через минуту они оказались в кромешном мраке, который не освещали слабые лучи солнца, косо падавшие через окно и угасавшие тут же, словно задушенные настоявшейся тьмой, крепкой и терпкой, как выдержанный коньяк… Воздух был сырой и спертый, пахло плесенью, гнилым деревом, влажной землей. Алеша взял у Веры фонарик и осветил полусгнивший, местами провалившийся пол и стены со взбухшими, свисавшими клочками обоями.

– Интересно, что здесь было в советское время? – сказал он полушепотом, тщательно высвечивая отдаленные углы просторного помещения.

– Никаких следов не осталось, – так же тихо отозвалась Вера. – Пусто. Все вывезли. Может, тут была какая-нибудь контора?

– В сельской местности, вдали от райцентра? Вряд ли… На завод или на склад не похоже – внутри планировка вроде сохранена, никаких особенных повреждений, брошенного хлама не видно. Ну что, ближе к делу? Мы сейчас находимся в правом крыле, а нам нужно левое.

– Тогда вперед, вот сюда – по-моему, здесь должен быть вестибюль.

– Да, тут как раз снаружи колонны портика, значит, прямо за ними – центральный вестибюль.

Они медленно двинулись, осторожно ступая по гнилым доскам, которые потрескивали и кое-где прогибались под ногами. Миновав вестибюль, прошли через просторное помещение, которое, скорее всего, раньше было гостиной, и другое, поменьше, с узорными разводами плесени по стенам. Эта вторая комната была угловой, и через нее открывался проход в круглый зал с лепными карнизами, купольным потолком-плафоном и поддерживающими его полуколоннами.

– Ну вот, кажется, это здесь – мы в третьем помещении, считая от вестибюля. – Дрожащим лучом фонарика Алексей обшаривал стены и пол круглой залы.

– Смотри-ка, здесь камин сохранился! – Вера бережно провела рукой по мраморной каминной доске, покрытой слоем многолетней пыли и паутины.

– Руки не пачкай! – Алеша присоединился к ней, рассматривая камин. – На-ка вот, вытри. – Он протянул ей чистую тряпочку, которую предусмотрительно засунул в карман.

– Здесь, наверное, часы стояли. Или ваза какая-нибудь… – Вера мечтательно улыбнулась, стараясь мысленно представить себе, как выглядела эта необычная круглая зала, когда по натертому, сверкающему паркету шелестели пышные юбки ее прапрабабушек, а огонь зажженных в канделябрах свечей отражался в их влажно блестевших глазах…

Между тем Алеша опустил на пол тяжелый брезентовый сверток, который доставил сюда, водрузив на плечо и придерживая рукой. Развернул его и извлек чугунный ломик, кирку, лопату, моток крепкой веревки, проволоку и большой стационарный фонарь.

– Ну вот, теперь просчитаем. – Он принялся взвешивать и прикидывать что-то в уме, глядя на карту, где они красной точкой отметили нужное место. – Пожалуй, здесь! Посвети-ка.

Он вынул из кармана рулетку и принялся обмерять пол и стены в той части залы, где находился камин.

– Плохо видно. Вера, зажги большой фонарь – там сзади круглая кнопочка. А, вот это – совсем другое дело!

Закончив обмеры, Алеша присел на корточки и очертил мелом круг на полу.

– Сейчас начало двенадцатого. По моим расчетам, где-то в районе восьми-девяти вечера мы поймем, есть там что-нибудь или нет.

– Ты хочешь сказать, здесь работы на целых восемь часов?

– Если не больше… Пока вскроем пол, расчистим кусок земли… метра полтора на полтора, я думаю, – меньше никак нельзя. Надо бы яму побольше копать – я мог ошибиться, просчитаемся на жалких полметра и будем копать в каких-нибудь двадцати сантиметрах от тайника… Представляешь!

– Нет, я думаю, ты все определил очень точно, мы не должны сомневаться, а то и браться не стоит! – Вера вошла в очерченный круг и стала рядом с ним. – Мы должны помнить, что делаем это ради отца, – и не ошибемся!

Он вдруг отрывисто рассмеялся, крепко-крепко прижал ее голову к своей груди, потом легонько оттолкнул, как бы гоня за пределы круга.

– Это ж кому ни сказать… смех, да и только! – Он продолжал хохотать, запрокидывая голову и уперев руки в бока.

– А что такое? – удивилась Вера такому истерическому веселью.

– Да сама посуди. Двое непуганых идиотов стоят над тайником с сокровищами, от этого тайника – от мига, когда они станут несметно богаты, их отделяют какие-то восемь часов… а они… ой, не могу! носы вытянули, ходят как в воду опущенные и рассуждают о высоких материях. Ни азарта, ни блеска в глазах – точно сонные мухи…

Он перехватил Верин недоуменный и обиженный взгляд и осекся:

– Прости, это… видно, не выспался, – и, сообразив, что совсем уж несет ахинею, признался: – Нервничаю – сама видишь!

– Вижу, – тихо отозвалась Вера, отойдя в противоположный угол залы и ковыряя носком резинового сапога сохранившуюся чудом паркетину. – Алеш, я и сама нервничаю! Тут такое богатство, что… бежать бы подальше! Сам знаешь, если мы хотим развязать этот проклятый узел, то лишь бы ноги потом унести – Бог знает чем это может кончиться! Если речь идет об освобождении от родового проклятья, то представляешь, какие силы тут действовали! И мы вызываем их на себя!..

– Да, мы с тобой камикадзе! – попытался он отшутиться, но шутка вышла не слишком удачной.

Вера направилась к нему через тонущую в темноте залу, ее шаги гулко отдавались в напряженной, настороженной тишине, повисшей под его сводами, и в ярком свете фонаря, разрубавшего мрак, Алексей увидел, как она побледнела.

– Знаешь, Алеша, в любом случае… я чувствую… – Она замялась, опустила глаза, а потом крепко впилась ему в плечи, притянула к себе и поцеловала – и поцелуй этот, короткий и быстрый, обжег ему сердце.

Кровь прихлынула к его лицу, но Вера уже отпрянула на безопасное расстояние, подняла с пола тяжелый лом и протянула его Алексею.

– Что, Верушка? Ты хотела что-то сказать! Скажи мне, прошу тебя, что ты недоговорила?

– Алеш, не надо, это потом – я скажу тебе… после. Нам нельзя больше оттягивать… Только будь осторожен – помнишь, нас предупредила упавшая картина…

– Да, пора! Ну, благословясь… – Он поплевал на руки и взялся за лом. Поддел одну из досок пола, и она легко поддалась – треснула и обломилась.

– С Богом! – Вера взялась за ломик поменьше и, налегая изо всех сил, принялась крушить доски.

Вскоре довольно большой участок пола был полностью расчищен. Под ним открывалась дыра глубиною около полуметра. Там, внизу, лежала сырая, полтора столетия не видевшая света, простуженная и неживая земля. Помогая друг другу, они принялись копать яму, крутясь на крохотном пятачке и то и дело задевая друг друга то щекой, то плечом, то коленом. И эта работа бок о бок друг с другом была для них самым тягостным и невыносимым испытанием.

«За что? – думали оба, вгрызаясь в еще не оттаявшую апрельскую землю. – За что нам такое? Это испытание выжигает душу, рвет сердце…» Проклятье рода здесь, в этих стенах, навалилось на них, словно гробовая плита! И, полузадавленные, придушенные этой тяжестью, они с остервенением, с исступлением били лопатами землю, все ясней, все отчетливей понимая, что близится тот момент, когда роковой механизм выйдет из строя, пружина лопнет и время проклятья, натянутое тетивою через века, прорвется и канет во мгле.

Они не знали, изменится ли их жизнь от того, что, выполнив волю отца, они добудут клад… Не понимали, какую роль сыграет он в их собственной судьбе, отравленной запретной любовью… Но, по мере того как росли возле ямы кучи свежевыкопанной земли, а оба они все глубже уходили вниз – в землю, работа кипела все сноровистей, все быстрей, несмотря на стертые в кровь ладони…

Они так торопились, что почти не чувствовали голода, только скользящий шорох лопаты, только отблески яркого луча света в лихорадочно блестевших глазах…

Наконец лопата Алеши наткнулась на что-то твердое.

– Постой-ка! Кажется, тут что-то есть! – Он выпрямился, стоя по пояс в яме и тяжело дыша.

Вера была наверху – глядя в пол остановившимся взглядом, пыталась передохнуть и прийти в себя. Было уже около девяти вечера, закат отгорел – они работали восемь с половиной часов, и она просто валилась с ног…

Невесть откуда пришло третье или четвертое дыхание, и она в мгновение ока оказалась у края ямы.

– Ну что там? Я ничего не вижу! – Она перегнулась, заглядывая внутрь.

– Бери маленькую лопату и прыгай сюда. Тут сундук! – Через десять минут они откопали крышку кованого сундука с рисунком из перекрещивающихся нитевидных полосок, образующих ромбики. Земля по мере продвижения вглубь становилась все более влажной, глинообразной, почти жидкой, и работа пошла сравнительно легко.

– А здоров сундук! – восхитился Алеша. – Полтора метра на метр будет… И тяжел небось!

– Слушай, мы ж его отсюда не вытащим!

– Ничего, как-нибудь… Давай поскорей откроем и поглядим, что там. Да тут замок навесной.

Они топтались на крышке кованого сундука, словно исполняя какой-то нелепый ритуальный танец. Надо сказать, Алеша рассчитал очень точно – сундук оказался как раз посередке вырытой ямы, обрамленный приблизительно полуметровой полоской влажной земли, которая мягко проседала под ногами.

– Леш, что-то мне земля эта не нравится, – заметила Вера. – Посмотри, сквозь нее вода просачивается снизу, как будто там фунтовые воды или родник.

– Да ладно, не до того сейчас! Потом разберемся.

Он изо всех сил колотил ломиком по кованому засову на крышке сундука, но тот не поддавался.

– Слушай, я совсем забыла! Ты прочитал отцовские записи – ну те, где говорится о кладах?

– Естественно. А, черт! Не хочет, гад! А мы его так вот и еще вот так и… ах ты, крепкий какой! – По лицу Алексея ручьями лился пот.

– И что там отец писал? – не отставала Вера.

– Разное. Например, чтобы получить клад, надо знать зарок… ох, немного передохну!

– Какой зарок?

– С которым клад положен. Ну, это такое тайное заклятье, которое не допустит, чтобы клад достался первому встречному.

– А если не знать зарока? Вот мы ведь не знаем!

– Ну… не добудем! Но мы-то, считай, добыли!

– А еще? Было там еще что-то важное? – пытала его Вера.

– Что это целая наука – о кладах. Что мало его найти, нужно еще уметь его взять! Для этого существуют особые молитвы и заклинания, разные вызывные книги или такие люди, которые разбираются в таких делах. Спецы, так сказать. А то бывает, уже открытый, найденный клад прямо из рук уходит! Не дается, кому не хочет…

– Так что ж ты раньше об этом не сказал?! Это же очень важно! – заволновалась Вера.

– Так ведь говори не говори, а мы все равно не знаем ни зарока, ни заклинаний, ни молитв… Если считать, что все эти байки – не бред…

– Алешка, ну как же так! Ты-то понимаешь, что это не байки! Ты ведь сам говорил мне о безднах, которые вокруг нас: один неверный шаг – и пропадешь ни за грош! Ты же ведь сын своего отца, ты прекрасно знаешь, что видимый мир не равен самому себе и…

– Это все истинная правда, но другого пути… ага! Кажется, поддается!

Алексей снова взялся за ломик, и наконец крепкий засов треснул и отвалился.

– Слезай с крышки – сейчас откроем! – Алексей уже стоял, вжавшись в земляную стену выкопанной ямы, и жидкая земля с отвратительным глухим чавканьем проминалась у него под ногами.

Вера спрыгнула на ту крохотную полоску земли, которая отделяла сундук от краев глубокой ямы, и вскрикнула – она не ожидала, что твердая до сих пор почва так внезапно переменилась и буквально ушла из-под ног.

Но тут было не до почвы – Алексей поднатужился и одним рывком поднял крышку. Свет фонаря, казалось, сразу померк перед другим светом – ровным, неброским и царственно невозмутимым… Это горело золото. Сундук доверху был заполнен золотыми монетами. Сверху, небрежно брошенная, лежала горсть драгоценностей: среди перепутанных нитей крупного потускнелого жемчуга кроваво перемигивались настороженные рубины, оправленные в золото. Их тревожный блеск оттеняли умиротворенные сапфиры, подобные грозди синего винограда. А чуть в стороне от свившихся в клубок украшений лежала пара бесценных серег-подвесок: победно сверкали искрящиеся изумруды, обрамленные бриллиантами. Поверх этой груды драгоценностей лежал какой-то свиток, завернутый в кусок полуистлевшего холста.

Потрясенные, Вера с Алешей долго не могли вымолвить ни слова – только присели на корточки, склонившись над ровно мерцавшим холодным огнем, отсверкивающим в их широко раскрытых глазах. Вера первой осмелилась прикоснуться к этому чуду и тронула пальцем одну из монет. Та вздрогнула, шелохнулась; Вера погрузила в прохладную груду золота свою заледеневшую руку – и монеты тотчас сдвинулись, стронулись, раскатились по краям сундука, отвечая ей звонким шелестом.

– Какой шепот звонкий… – словно в забытьи протянула она, завороженная этим невиданным зрелищем.

– Да, они шепчут, – отозвался Алеша, судорожно вздохнув, дотронулся до изумрудных подвесок, бережно положил на ладонь, с минуту разглядывал с детски-наивным изумлением, будто не верил своим глазам, а потом осторожно вдел серьги – одну за другой – в Верины уши. Щелкнули запоры замков, оттянулись книзу от непривычной тяжести мочки ушей, Вера чуть откинула голову, и дрогнули, закачались бесценные изумруды, ликуя и искрясь, – видно, радовались освобождению из долгого плена.

– Ну вот, у вас теперь есть хозяйка, – улыбнулся Алеша, – залежались, заждались, бедные!

– Ты думаешь… я могу носить это?

– Не просто можешь – ты должна, потому что это единственная вещь, которая тебя достойна!

– Мне бы стать их достойной… такая совершенная красота!

– Но твоя красота – живая! Значит, она еще совершенней…

Он, любуясь ею, зардевшейся от волнения, подался вперед и, перегнувшись над сундуком золота, коснулся губами темного завитка волос, который порхал, играя, возле праздничных изумрудов.

– Как же ты хороша! Если бы ты могла сейчас себя видеть…

– Воркуете, голубки! – раздался над ними резкий насмешливый голос.

Оба от неожиданности вздрогнули и подняли головы.

Над ними на краю ямы стоял ухмыляющийся Аркадий с пистолетом в руке.

Вера сдавленно вскрикнула и вцепилась в край сундука.

– Ах ты, мерзавец! – только и смогла она выговорить, качая головой. Серьги в ее ушах заметались и забили тревогу.

– Ну почему же?.. Почему это все должно принадлежать только вам? Это эгоистично, Верочка! Вся в папашу: он вот тоже не захотел со мной поделиться – взял и помер от волнения! Так что будь шире, надо делиться с ближним. Я ведь тебе не чужой, правда?

– Заткнись! От тебя смердит! – Алексей выпрямился и сжал кулаки. – Выследил нас – твоя удача. И не трать время: хочешь взять это – так прыгай вниз!

– Не-е-ет, детушки! Там у вас места мало. Вы не волнуйтесь, я возьму все, что мне надо, только сначала полезайте сюда, наверх. Так оно вернее будет. Ну! Кому сказано? – Он навел на Веру ствол пистолета. – Давай ты первая.

Алексей наклонился к Вере и выдохнул на ухо: «Отвлеки его!» А сам, делая вид, что готов выбираться из ямы, начал двигаться по периметру, подбираясь к Аркадию.

Вера выпрямилась и, с ненавистью глядя в лицо человека, который так подло предал ее, подумала: «Нет, ты за все заплатишь!» А вслух крикнула:

– Дай мне руку! Мне так не выбраться.

Аркадий присел у края глубокой дыры и протянул ей руку. Но ладонь его перехватила не Вера – подоспевший Алеша, как клещами, обхватил запястье Аркадия и одним рывком сдернул его вниз – в яму. Тот упал прямо на раскрытый сундук, по щиколотку утонув в золоте. От такой тяжести сундук сразу резко осел в землю и накренился, смещаясь от центра к краю ямы. Падая, Аркадий потерял равновесие и не сразу смог выпрямиться – он увяз в золоте, качаясь на полусогнутых ногах и размахивая пистолетом. Воспользовавшись моментом, Алеша выбил из его руки пистолет и всем своим весом упал на Аркадия, вцепившись в него мертвой хваткой.

Вдруг сундук вздрогнул, зашатался и стал резко крениться набок, опрокидываясь под тяжестью двух сцепившихся тел. Алеша, задыхаясь, крикнул Вере: «Быстро наверх!», стараясь удержать Аркадия, притиснутого к сундуку. Однако тот изловчился и, привстав на колени, ударом в челюсть повалил Алешу и сдавил ему горло. Теперь он был в более выгодном положении, потеряв, однако, Веру из поля зрения.

Недолго думая, она прыгнула к нему на спину, использовав ее как ступеньку, и выкарабкалась наверх. Теперь в яме осталось двое – они боролись, топчась на пятачке – на сундуке с золотом, увязнув в нем уже чуть ли не по колено. Сундук под ними ходил ходуном, как живой, а земля хлюпала, булькала вкруг него и как бы с издевкой подначивала сражающихся…

Вера с ужасом глядела на этот гибельный танец, она видела: там, внизу, уже нет тверди, там – зыбучая бездна, жадно раскрывшая свою пасть. Твердя себе: «Думай! Думай!» – она пыталась понять, как помочь Алеше, но рассудок пасовал перед разверстым жерлом, готовым поглотить его, завязшего – в прямом смысле слова – в несметном богатстве!

Дальнейшее произошло в считанные минуты… Аркадий выпростал ногу из золотого плена – видно, хотелось встать поудобнее, расставить ноги пошире. Он не глядел вниз, не видел, во что превращалась предательская земля, и ступил в нее, надеясь найти опору, но опоры не было… Взмахнув руками, ударившись спиной о борт ямы-ловушки, он соскользнул в бездонную жижу.

Мгновенно погрузившись по пояс, он закричал – визгливо, истошно – и вцепился в край качающегося, как на волнах, сундука.

– Помо-ги-и-и-те! Сделайте что ни-и-и… – Крик его оборвался – на глазах окаменевших «зрителей» Аркадий провалился в бездну под дьявольски торжествующие звуки бурлящей земли…

Потрясенные этим чудовищным зрелищем, Вера и Алексей все еще вглядывались в трясину, где исчез Аркадий… когда сундук, толкаемый кипучей подземной силой, вдруг приподнялся – словно вздохнул, словно прощался, – и начал медленно погружаться в бездонную зыбь. Вот она перехлестнула через край, потекла по россыпи золотых, перекрыла нитки мертвого жемчуга, перепутавшегося с сапфирами, стала подниматься вверх по Алешиным сапогам… Но он успел нагнуться и схватить свиток, лежащий поверх драгоценностей. Размахнулся и кинул его наверх – Вере.

Она побелела как смерть, крик в горле захлебнулся от ужаса. Машинально, не понимая, что делает, Вера царапала ногтями землю у края ямы.

– Любимая моя! – Алексей глядел на нее, погружаясь в колеблющуюся пучину, и взгляд его был спокоен и светел. – Прости за все! Но это, верно, к лучшему… Я не смог бы жить рядом с тобой, но без тебя. Прощай!

При этих словах ее оцепенение прошло, из глаз хлынули слезы, и, рыдая, Вера смотрела, как медленно, неотвратимо он погружается в бездну… Внезапно в безотчетном порыве она сорвала с себя золотую рыбку и швырнула ее вниз, в эту предательскую могилу, к его ногам… Хлюпнув, рыбка ушла под землю. И в тот же миг погружение замедлилось, а сундук – один край его все еще торчал из трясины – вздрогнул и остановился. Словно на перепутье – выбирая между свободным пространством, воздушным дыханием и раскрытым жадным чревом земли…

Все так же машинально и безотчетно Вера стала шарить руками, стараясь нащупать свиток, брошенный ей Алексеем. Не найдя его, она, как загнанный зверь, начала озираться по сторонам и увидала, что он откатился в сторону и лежал возле мотка проволоки. Сразу сообразив, что делать, и крикнув «Держись!», она метнулась к добыче – к спасительной проволоке…

– Только бы успеть! Только бы успеть! – шептала она в горячке, трясущимися руками разматывая проволоку.

Кинувшись к каминной решетке, Вера замотала вокруг ее прутьев один конец проволоки, а другой бросила в яму Алеше. Тот сразу поймал, ухватился и начал подтягиваться, с неимоверным трудом стараясь вытянуть завязшие ноги.

Ах, как не хотела чертова пасть отпускать свою жертву!

Веру колотил озноб – она видела, что проржавевшая решетка трещит и ломается, еще мгновение – и она не выдержит тяжести, а Алеша сорвется вниз… Она подбежала к яме, протянула руку, прекрасно понимая, что вытянуть его у нее сил не хватит… Но вот его руки коснулись края, одна нога подтянулась и оперлась о край коленом… В этот момент решетка не выдержала и сорвалась, по пути саданув Алексея в висок. Каким-то чудом он все-таки удержался на самом краю. Вера, одной рукой впиваясь в землю, чтобы удержать равновесие, другой изо всех сил вытягивала его наружу… Вот уже и второй ногой зацепился он за неспешно осыпающийся край ямы… и выбрался на поверхность.

В тот же миг торчащий край сундука ухнул в жижу. С плотоядным чавканьем земля проглотила свое добро!

23

Как долго стояли они обнявшись! Чуть раскачиваясь из стороны в сторону у самого края ямы… С ног до головы перепачканные, измученные, они сияли от счастья, снова получив в дар от жизни возможность быть рядом и касаться друг друга…

– Господи, я не верю, я не хочу верить, что ты мой брат! – стонала Вера, припадая к его груди. – Ты любимый мой, мне предназначенный! Господи, какое счастье, что ты уцелел… Пусть я грешница, пусть меня накажут – но не могу больше… я хочу быть с тобой!

– А может быть, мы просто одно целое, которое в мифические времена звалось андрогином? – улыбался Алексей, вытирая слезы с ее лица.

– Андрогины – это гермафродиты, что ли? – с капризной гримаской всхлипнула Вера.

– Дурочка, это наши предки… ну, по крайней мере, так считали древние греки. По их мнению, предки людей были трех родов: мужчины, женщины и андрогины, у которых были признаки обоих полов. И этим они страшно гордились! А Зевс рассердился на них – чего, мол, гордиться-то!.. – и разрубил каждого вдоль, чтобы с тех пор они мучились и искали свою половинку. И тот, кому это удавалось, вот как нам с тобой, находил свою любовь! Он нежно поцеловал ее в кончик заплаканного носа.

– Давай поскорей выбираться отсюда. Ночь!

Им обоим стало не по себе… Радость спасения на миг заслонила весь кошмар пережитого. Но теперь все случившееся разом встало перед их мысленным взором. Взявшись за руки, они подошли к краю страшной могилы, постояли молча с минуту, прощаясь со сгинувшим в ней человеком. Ни у одного, ни у другого ни на секунду не возникло и тени злорадного мстительного чувства – человек уже поплатился за все, и поплатился ужасно! Не дай Бог такой кончины даже самому закоренелому злодею… Однако небеса приговорили Аркадия именно к ней!

Быстренько завернув в кусок брезента свои инструменты, они бросились прочь из старого дома. Свет фонаря, словно припадочный, бился в истерике, освещая им путь. Выбравшись наружу через окно, они увидели, что на дворе черным-черно. Только высоко над головами в иссиня-черном небе застыла круглая всевидящая луна. Полнолуние!

Алексей посмотрел на часы – было четверть одиннадцатого.

– Значит, дома будем около часа, – прикинул он. – Отмоемся, выспимся… Устала, малыш? – Он прижал ее к себе.

Как чудесно было снова вдыхать запах ее волос! Это и означало – жить…

– Лешенька… – Вера, смутившись, выскользнула из-под его руки. – Я все-таки не знаю… это был порыв – там, у ямы. Ты и сам понимаешь…

– Ты хочешь сказать, – помрачнел он, – что мы снова будем играть в эти игры – в братика и сестру?

– Я не знаю. Я совсем запуталась. Знаешь, душа мне говорит, что можно, что мы должны любить друг друга и ничего запретного в этом нет… Такое абсолютно интуитивное чувство… А вот разум!

– Давай сейчас не будем об этом. Утро вечера мудренее…

– Как? – Эти его слова мгновенно напомнили ей отца Александра.

– А так – сообразно старинной мудрости! Пошли, пошли, давай-ка к машине, ты вот эту сумку бери – она полегче, а остальное я понесу.

– А свиток, свиток! – вспомнила Вера. – Где наш спасенный свиток? Спасенный и спасший… он ведь тебя спас!

– Как это – он? – удивился Алексей, потрясая над головой старинным свитком, который он предусмотрительно спрятал за пазуху.

– Да так… Он откатился точнехонько к мотку проволоки, про который я напрочь забыла. А он мне напомнил! Давай поглядим, что там!

– А может, утром? На свежую голову? Честно говоря, с меня хватит!

– Утро вечера… – Какая-то мысль не давала Вере покоя, но, похоже, она сама еще толком ее до конца не осознавала.

Скорым шагом они спустились к машине, преспокойно стоящей там, где они ее и оставили. Только рядом – чуть-чуть поодаль – желтел старенький осиротевший «мерседес».

– Может, в город его отогнать? – предложила Вера. Сердце ее сжалось – они были живы, здоровы и при всех превратностях судьбы – все-таки были вместе… Вся жизнь впереди – лучшая ее часть, когда, натыкавшись по молодости, как слепой щенок, по углам, человек обретает зрение, обретает вкус к жизни… А Аркашка! Хотя и был он скотиной бессовестной, а все же живая душа…

– Здесь оставим. Кому-то приглянется… Ты простила его? – Алексей резким движением повернул ее лицом к себе и заглянул в глаза. – Я – нет! И не надо его жалеть – поделом получил. Лучше подумай, что он хотел с нами сделать… Он тебя не жалел!

– А кто тебе сказал, что я его жалею? Просто всегда жаль, когда чья-то жизнь ломается. Мог бы человеком быть… Он ведь умер намного раньше, понимаешь? Душа его умерла, жаль!

– Ладно, пошли. – Алексей отпер дверцу машины и стал укладывать в багажник вещи. – Садись впереди, теперь я поведу.

Когда оба уселись, Вера включила лампочку и протянула руку:

– Давай!

Алеша молча отдал ей старинный свиток.

– Только поаккуратнее с ним, вообще-то надо бы в специальные условия хранения его поместить, защитить от всяких воздействий вредных – света, воздуха, – он же невесть сколько взаперти под землей пролежал, того и гляди – рассыплется…

– Я все понимаю, милый, но ничего не могу с собой поделать… Слаба! Пресловутое женское любопытство! Ну сам ты разве сможешь спокойно ехать до самой Москвы, когда за пазухой такое! Может, в нем разгадка тайны рода…

– Сыт я по горло тайнами рода… Ну давай, разворачивай! Только осторожнее…

Они склонились над кусочком холста, соприкоснувшись висками, и дыхание их смешивалось над старинными записями, которые содержались внутри.

– Тут послание! С ятями! – вскрикнула Вера, когда холст был развернут и их взорам открылось письмо, написанное на плотной полуистлевшей бумаге. – Ой, у меня от волнения в глазах двоится, читай!

– Сейчас попробуем… – Алеша немного помедлил и начал читать чуть ли не по складам, с трудом разбирая буквы:

«Добывшему сие открываю волю барина моего, его высокоблагородия Даровацкого Павла Андреевича, завещавшего мне после кончины своей схоронить навеки сей клад. Чтобы не пустить его вновь в мир сей губить души человеческие, просил меня господин мой приложить к бесовскому сокровищу сию записку. И открыть в ней источник всех бед его рода – тайну, сгубившую множество предков его и его самого. Древний род Даровацких берет начало во тьме времен – в четырнадцатом веке. Тогда появилась у нас в Москве родовитая девочка-венецианка – дочь тамошнего правителя – по-ихнему дожа. Как она попала в Москву – доподлинно не известно, только знаем, что сделано это было по воле умирающей матери – отец ее к тому времени уж погиб от вражьей руки. При девочке той – Катерине – был сей сундук с золотом и драгоценностями – ее приданое, посланное за нею матерью. Определили ее в дом знатного боярина Кудеярова, где она должна была содержаться вплоть до совершеннолетия, – а там ей положено было замуж идти. А Кудеяров воспылал сердечно к Катиному приданому, и не захотелось ему отдавать сие сокровище в чужие руки. И определил он девочку в Новодевичий монастырь, а приданое ее при себе оставил. Однако девочка была памятливая и смышленая – она помнила и про материн завет, и про сундук с золотом. От всего богатства осталось при ней одно нательное украшение – золотая рыбка сверкучая, которую носила она на груди тайком от монашек. Росла Катерина, стала девушкой взрослой, красавицей необычайной. Волос темный вьется, глаза блестят, что маслины их итальянские, носик тонкий, прямой, ноздри выгнуты – с норовом и с упорством девица росла! И повадился в монастырь на молитву ходить молодой купец Водопьянов. Приглянулась ему молодая монашенка, да и он был парень рослый да видный – волосом светел, глазом остер. И Катерина полюбила его всем сердечком своим, и любовь их творилась медленно – не спеша разгоралась, потому что купец наш морским путем с Венецией торговал. Пока – туда, пока – сюда возвернется, а Катя все расцветает да ждет… Уговорились они, что, как только купец на обзаведенье семьи денег соберет – своих денег у него в ту пору не было: в деле он был вместе с отцом своим, – так Катерину из монастыря и похитит. А она, как только ему в море плыть, так молила все, что можно, про их семью разузнать – сердцем чуяла, что неспроста родители ее умерли… Вот и хотела, чтоб допытался избранник ее, не было ли в смерти их тайны какой, не повинен ли кто… Тот и расстарался – узнал от какого-то ювелира, который, еще будучи подмастерьем, служил у ее отца, что учитель его – первый в Венеции золотых дел мастер, чернокнижник и дивный мудрец – перед смертью передал отцу Катерины сделанное им особенное украшение – золотую рыбку, которая прыгает, как живая. И рыбку эту чародей тот заговорил – наслал на нее проклятье на долгие времена. И тотчас после того сперва отец, а потом и мать ее умерли в одночасье. Отца – казнили, а мать – от чумы сгорела. Тогда всю Венецию спалила чума. И молодой ювелир тот, чудом оставшийся в живых, все твердил нашему купцу Водопьянову, что страшнее той заклятой золотой рыбки в свете вещицы нет, что она – страшнее чумы и от нее пойдут по земле немыслимые злодейства… Эту небылицу и сообщил купец своей ненаглядной монашенке. А она – не будь дурна – и поверила! И рассказала своему купчику, что, мол, верно, и на нее то проклятье легло – про наследство свое рассказала, из-за которого ее в монастырь упекли и свободы лишили. А Водопьянов-то, брат, струхнул – больно италийских рассказов о проклятой рыбке он испужался – и утек от своей монашки. Как в воду канул! А она стала чахнуть, болеть, а вскоре и вовсе слегла пластом. И не знала она до поры, что купчик ее, прознав от монашки своей про несметное сокровище, которое Кудеяров-враг заграбастал, начал вокруг дочери Кудеярова Олены все увиваться. Раз такой клад старику достался, хоть малую толику его – в наследство дочери да в приданое – ей небось передаст! Тут ему и удача вышла – князь Московский его до себя возвысил, и стал купец при князе служить. Ну, тут – делать нечего – как приближенному князя дочь не отдать! Уступил Кудеяров Олену – стали к свадьбе готовиться. И монашка, которая за Катериной ходила и в дела ее сердечные посвящена была, о той свадьбе угасавшей подруженьке рассказала… А у той сердце и запеклось! Кровушкой изошло, и стала она от горя ночи черней, и все в ее душеньке умерло, кроме одного лишь желания – успеть отомстить! И страшным проклятьем прокляла она богатство свое – достояние своей несчастной семьи, на котором хотел построить счастье всей жизни погубитель-возлюбленный. Да не будет счастья-радости ни ему, ни его потомкам, пусть почернеют они от горя так, как почернела она! И повелела она подруге своей: когда молодые сойдут с церковного крыльца в день венчания в Новодевичьем, передать Олене золотую рыбку с блестящими лукавыми глазками – драгоценный подарок от неизвестной монашки, которая, мол, только что померла и велела подарить драгоценность эту первой невесте, какая будет венчаться в храме после ее смерти… Вот такое Катя надумала! И еще велела подруге, чтобы та передала новобрачной и последний наказ неизвестной ее благодетельницы: сей подарок свадебный беречь от мужского глаза, пуще зеницы ока хранить, а более всего – от мужа… И когда Катерина проговорила все это, сняла с шеи цепочку с рыбкой и передала ходившей за нею монашке – та вскрикнула и отшатнулась: ей показалось, что не умирающая слабая Катерина приподнимается со своего ложа пред нею, а ухмыляющийся бородатый мужчина, который был ликом темен и весьма ужасен… Но то, видать, показалось монашке – на ложе лежала сама Катерина, только мертвая… И наказ ее выполнила подруга слово в слово – Олена с радостью приняла чей-то тайный и столь прекрасный дар, даже до слез растрогалась! И стала она жить с Водопьяновым в богатстве и довольстве – много ценного отдал за нею отец, в том числе и полный сундук золота. Водопьянов не просчитался! Только до содержимого того сундука не дотрагивался он – берег до поры, и лишь, изрядно выпивши, поднимался к себе в каморку тайную, где хоронил сундук, отпирал его и копошил ручонками в чудном злате… Стал он пить без просыху и спустя всего три годка помер от белой горячки… И как при смерти был, все кричал: «Уйди, сгинь, Катерина!» А какая такая была та Катерина – про то только один его старый слуга и догадывался… А слуга его – Дормидон – шибко грамотный был, в монастыре сызмальства воспитывался, покуда монахи его в мир не отпустили – пострига принять он не захотел; вот этот-то слуга подробнейшим образом всю историю записал, а потом передал запись свою в Новодевичий. Там и сохранилась она. Он и далее тоже все описал… покуда жив был. Как Олена двойню родила и померла при родах. А отходя, повелела детей наречь по фамилии Даровацкие – в память бесценного дара безвестной монашки, который полюбился ей пуще всего другого, – ночами напролет любовалась она золотой играющей рыбкой в свете свечей, втайне от мужа… А не то – враз бы он признал, какова была та золотая рыбка, что страшнее чумы, и кто была тайная та дарительница… А еще завещала Олена передавать ту рыбку по женской линии, в память о наказе той, что ее подарила. И, стало быть, перешла она к ее дочери, Наталье. А сын Олены Димитрий повторил путь отца – влюбился без памяти в красавицу сироту, рощенную под присмотром монашек Новодевичьего монастыря. И девица та была Катеринина дочь Мария. Димитрий же не весь был в отца – взял бесприданницу в жены, благо у самого богатства хватало. Вот и сталось, что Катерина, того не зная, навлекла проклятье свое на родную дочь! Ведь та принадлежала теперь к проклятому роду… Но мало того, молодые и не догадывались, что были они единокровными братом и сестрой, жили в смертном грехе и от кровосмесительного того союза еще наплодили детей… Так и перешло проклятое то наследство к первым в Москве Даровацким. И как ни чудно это, но никто в роду не пустил в оборот золота из злосчастного сундука, не отдал сокровища в чужие руки! Знали ли потомки Оленины про тайну заклятья страшного – смертного Катиного заклятья, про которое ведал один слуга Дормидон, коий, помирая, передал записки свои в Новодевичий монастырь?.. То ли знали, то ли не ведали – только род их и воистину нес на себе печать проклятья – все мучились страшно, страдали от несчастной любви, впадали в немилость царскую, нищали и разорялись внезапно, шли по этапу в ссылку или внезапно чахли и умирали от неведомого врачам недуга… От такой неизвестной болезни сгорел и благодетель мой, Павел Андреевич. А перед самой кончиной повелел все сие изложить на бумаге, бумагу сложить поверх золота и драгоценностей в тот треклятый сундук, крепко-накрепко запереть и закопать под полом круглой залы здесь, в подмосковной усадьбе… Чтобы, ежели, не дай Бог, кто-то клад сей отроет, бежал бы от него как от огня, жизнь свою и детей своих сберегал… Что я доподлинно и исполнил, оставаясь преданным слугою Господа нашего и благодетеля моего, да обрящет он Царствие Небесное. Ныне и присно и во веки веков. Аминь!»

– Подпись тут неразборчива – с краю бумага рассыпалась, – закончил Алеша. Некоторое время они молчали, глядя друг на друга, не в силах обсуждать прочитанное… Вера, поймав в зеркальце свое отражение, вспомнила, что в ушах ее все еще вдеты бесценные изумрудные серьги. В этой горячке она о них совсем позабыла! Так же молча Вера вынула серьги из ушей, завернула в салфетку и положила в бардачок возле теперь бесполезной карты.

– Круг замкнулся, – сказала она пересохшими губами.

– Да… он замкнулся на нас! – подтвердил Алексей. – Все повторяется. И от судьбы не уйдешь! Вот что следует из этого предупреждения, посланного для нас из стародавних времен.

– Нет, неправда! Мы все-таки кое-что изменили: вспомни письмо отца – рыбка сгинула, клад тоже пропал, а значит, наш род освобожден от заклятья. А теперь едем!

– Да, пора. Дома, говорят, и стены помогают! – кивнул Алексей, поворачивая ключ в замке зажигания.

– Но мы поедем не домой.

– А куда же? – Он удивленно уставился на нее.

– На подворье Валаамского монастыря – к отцу Александру. – И Вера, перехватив его недоумевающий взгляд, добавила: – Я вчера была у него. Случайно… Словно кто-то привел меня, вот… как к тебе. И я все ему рассказала.

– Что «все»? – Его удивление все возрастало.

– Про нас! – Она протестующе мотнула головой. – Не выспрашивай меня сейчас! Пожалуйста… У меня все это не укладывается в голове. А он нам поможет. Он велел, как только с кладом покончим, сейчас же к нему!

– Зря ты мне ничего не сказала! – Алексей нажал на педаль газа, аккуратно вывел машину с обочины на шоссе, переключил скорость и понесся к Москве…

Ровно в двенадцать ночи Вера с Алексеем звонили в дверь квартиры отца Александра на Пречистенке. Отец Александр нисколько не удивился ни их визиту, ни столь позднему часу вторжения, – взглянув на них, посеревших от усталости, еле держащихся на ногах, перепачканных глиной, он все понял. Казалось, что он понял не только то, откуда они к нему явились, – он знал обо всем, что с ними произошло, вплоть до последнего потрясения – содержания попавшего к ним послания… Они готовы были поклясться, что священник был ясновидящим! Им такое было не дано, да и к лучшему – уж больно опасными казались теперь попытки приблизиться к сокрытому от людей тайному знанию…

Отец Александр провел своих поздних гостей в комнату, предложив им сначала помыться и перекусить. Они, поблагодарив, отказались – сильнее всего было в них сейчас желание говорить с ним, слушать его – некое шестое чувство говорило обоим, что отец Александр посвящен в какую-то самую важную тайну их рода, о которой они не знали!

– Ну что ж, дорогие мои, поздравляю вас – вы победили!

Священник стоял перед ними, высокий, прямой, сложив руки на груди. Гостей же он усадил в кресло и попросил монашку, приставленную вести его домашнее хозяйство, приготовить для них крепкий кофе.

Вера с Алексеем глядели на отца Александра во все глаза, и на устах их замер вопрос: в чем же была их победа?..

– Прежде всего, вы выполнили волю Владимира Андреевича, а это победа, потому что исполнить его волю вам было немыслимо трудно по известным мне обстоятельствам. Однако вы с собой справились!

Алеша быстрым и незаметным движением пожал Вере руку, – они сидели рядком на диванчике, откинувшись на целую груду вышитых шелком подушек.

Однако от глаза отца Александра ничто не ускользало, – заметив это тайное рукопожатие, он отошел к окну, улыбнулся, чрезвычайно довольный, и раздернул занавески.

В окно пристально глянула полная, все знающая луна.

– Где твоя рыбка, Вера? – отвернувшись от окна, спросил отец Александр.

– Она… в яме. Под землю ушла. Там не земля была, а пучина бездонная. Она вся ходуном ходила, булькала… бр-р-р-р! – Она вынула из кармана уже порядком испачканный платок и принялась мять его в руках, как будто хотела оттереть следы той земли. – И золотая рыбка… она утонула.

– То есть, можно сказать, исчезла с лица земли? – переспросил отец Александр.

– Именно так! Она канула в Лету, – подтвердил Алексей.

– Вот вам и главное доказательство вашей победы. Победы не в простом, житейском смысле слова – вам за нее не дадут медаль… Эта победа из области метафизики. Она – над временем, над судьбой… Вы замкнули круг, соединили концы невидимой глазом цепочки – и тем побороли вековое чудовищное заклятье! Вы победили одного из самых сильных слуг Люцифера, который мог воплощаться из века в век с помощью власти, данной им золотой рыбке. Помните, отец вам писал, что родовое проклятье тогда потеряет силу, когда рыбка бесследно исчезнет с лица земли… Именно это и случилось, не так ли?

– На здоровьице, миленькие, пейте кофеек! Горя-я-ченький… – Вошедшая старушка монашенка, поклонившись, поставила перед гостями поднос с двумя чашечками, в которых дымился ароматный кофе, сахарницей, тарелкой с румяными пирожками и плетеной сухарницей с круглыми печеньицами.

– Спасибо! – воскликнули в один голос Вера с Алешей сиплыми от волнения голосами.

– Ах, отец архиерей, – подплыла она меленькими шажками к стоявшему у окна отцу Александру, – какие у вас голубочки-то славные!

Старушка, видно, была глуховата и думала, что слов, произнесенных ею на ухо отцу архиерею, никто, кроме него, не услышит. Однако ее громкий шепот раскатился по комнате и заставил гостей залиться краской…

Подметив и это, отец Александр отпустил монашенку и сел перед своими смущенными друзьями.

– Голубочки… Хм! Ну и глаз у матушки Евдокии… А вы не смущайтесь! Не вам, победителям, смущаться – вон какой груз тяжкий скинули с земли-матушки… Какого врага победили! Теперь отец твой, Верушка, там, на небесах, не нарадуется – род его свободен теперь, а значит – и ты свободна… – Он выпрямился во весь рост, голос его нарастал, словно старался он передать глас неслышимый – волю небес!

Вера, поддавшись его порыву, медленно приподнялась с дивана и тоже вытянулась в струну, став перед священником. Она трепетала от предчувствия близости самой важной минуты в своей жизни…

– Вы сказали… мой отец… – начала она и недоговорила…

– Да. Ты не ослышалась, девочка. Ты – единственное родное дитя Владимира Андреевича Даровацкого. Потому что Алеша – его приемный сын!

Алексей вскочил, опрокинув поднос с чашечками и сухариками, всполошенно взмахнул руками, глядя на учиненный разгром, и отскочил в сторону – разлившийся кофе змейкой потек ему под ноги.

– Простите… отец Александр!

– Отец Александр!

Эти два возгласа вырвались одновременно. Вера уже не старалась унять дрожь и только обеими руками вцепилась в край стола так, что костяшки пальцев ее побелели.

– Да, мои дорогие, а это значит, что вы – не брат и сестра. Вы родные по духу, но не по крови, а попросту вы – мужчина и женщина, созданные друг для друга! И мне остается только вас благословить…

Вера пошатнулась, улыбнулась священнику блуждающей странноватой улыбкой и, попятившись, рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

Как бы ей хотелось выглядеть здесь сейчас не такой беспомощной и бессильной, но она ничего не могла с собою поделать – эта весть, внезапная, как разрыв сердца, оглушила ее. Сознание, работавшее на последнем пределе, как бы раздвоилось: одна Вера сжалась на диванчике, спасаясь от переизбытка нахлынувших чувств способом страуса – уткнув лицо в ладони… – а другая – спокойно и трезво оглядывала себя, скукоженную, со стороны и результатом осмотра была весьма недовольна! Еще бы – в фильмах или в романах в такую минуту героиня, роняя скупую слезу, должна была тотчас оказаться в объятиях любимого мужчины… И под занавес – поцелуй в диафрагму! А она? На Алешу и не взглянула, он там топчется, собирая осколки и, кажется, утеряв способность что-либо соображать… А сама-то: нет чтобы помочь – только глядит испуганно да ресницами хлопает…

Это раздвоение закончилось тем, что в Вериной голове вдруг что-то словно бы лопнуло, и всеми силами сердца, души, гортани она закричала, падая в пустоту:

– Але-е-шка-а-а!

ЭПИЛОГ

…Воскресное утро. Солнце слепит приоткрытые глаза. И порхает, подрагивает у раскрытой форточки занавеска. В Москве теплынь… Май!

– Что ты делаешь?

– Вылезаю. Кофе поставлю.

– Уже? Еще рано! И потом, кто позволил без разрешения?!

– Вот уж вас, мусью, не спросили!

– Ага-а-а-а! Держите ее!

– Ой! О-о-о-ой!!! Пусти! Да пусти сейчас же! Я не буду, не бу… у… у-у-у…

Совершенно непристойная сцена. Через полчаса все в комнате перевернуто вверх дном: подушки валяются на полу, ковер сбился, обнажив свою блеклую изнанку, столик отъехал в угол (хорошо еще, что хоть цел!), и посреди всего этого безобразия – они… Обнимаются. Нежатся. Сосредоточенно рассматривают порванную в клочки прозрачную ночную рубашку, состоящую из пары полосок кружавчиков… Фыркают. Кусаются. Падают притворно без сил. И, наконец, встают!

День делится на долгие путешествия в рай в объятиях друг друга и короткие промежутки между…

– Слушай! – Вера сидит на кухне в Алешиной рубашке, с хрустом отламывая куриную ножку. – А ты никогда не задумывался, как грустно бывает, когда сбываются мечты?

– Я? Интересно, чем это ты меня кормишь, тут же есть нечего – не кура, а сущая колибри!

– Вот и не ешь! А потом, почему это я тебя кормлю? По-моему, это ты меня кормишь!

– Ну конечно, продал одну-единственную акварельку, и это называется прокормил…

– Да я не о том, дурашка! Кто меня в магазин не пускает? Кто сумки запрещает таскать?! То-то… Сам выбирать не умеет, а потом на куриц ругается! Да еще на вопросы мои не отвечает…

– Дай поесть – хуже будет! А то у нее все мечты, мечты… Мечтопомешанная… Хватит мечтать! Ты работать когда собираешься? Роман обещала к маю закончить. И главное, мне читать не дает – я весь уж изныл тут от нетерпения! Интересно же…

– Говоришь, работать когда?! – Вера с деланным возмущением вскочила и принялась мутузить противника колючими кулачками. – Да ты же мне и не даешь! А на самом деле, знаешь… – Она неожиданно прервала свое занятие, разулыбалась и уселась на колени к Алеше, обхватив его шею руками. – Бывает же грустно… правда?

– Это когда понимаешь, что все сбылось?

Она кивнула. Алексей засмеялся:

– Ну, во-первых, не все! Нам еще знаешь сколько успеть надо всего… А потом, какая тут грусть, если человек жил, весь замурованный в гипс, а потом с него этот гипс сняли! А тебе бывает грустно?

– Иногда.

– А почему? – Он немного нахмурился и крепче сжал ее тоненькое запястье.

– Потому что исчезает предвкушение… Ну, когда все впереди, понимаешь? Предвкушение счастья – вот оно, близко, лови! И ты стоишь в воротах и понимаешь, что мяч сейчас будет твой! А это такое чудесное чувство… Кстати, цени – для тебя постаралась, объяснение для дураков – ты же болельщик буйнопомешанный!

– Предвкушение, говоришь! – Он подхватил ее на руки и через весь коридор понес в гостиную. Опустив на диван под старинным зеркалом, нежно поцеловал со словами: – Это тебе за футбол!

А потом слегка откинулся и заглянул в сиявшие влажным глубоким блеском глаза.

– А ты предвкушала, что вся эта наша кутерьма с братом и сестрой может закончиться… вот таким светом? Или чем-то подобным… Этим вот утром, когда андрогинчик наш гуляет по травке целенький, а не разрубленный пополам!

– Андрогинчик ты мой! – Вера расцвела улыбкой и зашептала на ушко: – Не знаю… Может, и было что-то такое. Такое предчувствие, что это особое испытание и, если мы его выдержим, все будет хорошо… Уж очень все это было… как… во сне. Невероятно и ирреально. Клад…

Золотая рыбка… И мой отец! Вот он один был реальным во всей этой странной истории.

– И ты получила все, о чем мечтала, моя столбовая дворянка! – Он бережно развел ее руки и шепнул: – Погоди… Сейчас приду.

И когда Вера осталась одна в этой волшебной комнате, которую полюбила с первого взгляда, с первого своего появления здесь, – в комнате, населенной прошлым, она приподнялась с дивана и взглянула на себя в зеркало.

Ее глаза еще больше позеленели за эту весну – они стали подобны цвету молодой прозрачной листвы, сквозь которую светит солнце…

Она взяла лежащие возле зеркала на комоде бесценные изумрудные серьги и приложила к ушам. С той самой минуты, как прочли они с Алексеем послание, поведавшее о печальной судьбе юной Катерины, Вера наотрез отказалась их надевать… Но все же не могла иногда устоять против искушения примерить перед зеркалом вот так, не вдевая… И сейчас, любуясь густыми снопами лучей, бьющих из бесчисленных изумрудных и бриллиантовых граней, она подумала: «Интересно, какой была Катерина… И Олена. И та хозяйка зеркала, которая умерла после того, как оно треснуло… Похожа я хоть сколько-нибудь на одну из них? Или во всех нас есть черты сходства?..»

Она не знала, что была почти точной копией матери Катерины – венецианки Вероники Франко, шесть веков назад владевшей серьгами, которые подрагивали теперь в ее руках! Серьги эти были на Веронике, когда обручалась она с дожем Венеции, а на пальце сверкало кольцо, сделанное к серьгам, – свадебный подарок мужа. И кольцо это Вероника отдала, чтобы муж швырнул его в волны на церемонии обручения с морем вместо маленькой золотой рыбки, что была заранее для того изготовлена. Но Вероника ни за что не пожелала пожертвовать этой рыбкой… которая ее погубила! Рыбкой, которая добралась до далекой России, чтобы извести целый род… Рыбкой, которую наша современница – просто москвичка – зашвырнула в бездонное чрево земли. И стала свободной!

Ничего этого Вера не знала. Как не знала и Вероника о страшной разрушительной силе, заключенной в прелестной и безобидной на вид безделушке. И, быть может, не было бы этой истории, растянувшейся на столетия, если б не позарилась Вероника на украшение, предназначенное в жертву… Только вряд ли могла она бороться с неодолимым влечением – ведь ювелир Бенедетто Альбани, знавшийся с темными силами, уже наложил на золотое украшение роковое заклятье… И не накликал ли беду сам Марино Фальери, бунтовщик, решивший разрушить республику, повергнуть покой Венеции в хаос во имя собственной единоличной власти… Не зародись в его голове темный замысел, быть может, и рыбка была бы бессильна! Ведь зло отворяет ворота злу.

Вера положила серьги на комод, свернулась клубочком в углу дивана и задумалась. Выходит, интуиция ее не подвела. С тех пор как узнала она об их с Алексеем мнимом родстве, любовь ее разгоралась сильнее – вопреки доводам разума, вопиющего о смертном грехе! Так, может быть, именно интуиция – загадочное шестое чувство – и есть та единственная связь с Провидением, которое ведет нас, помогая не заблудиться на путях изменчивой и бесконечно обманчивой, играющей с нами реальности…

Она внутренне передернулась, вспомнив о том, как чуть не сошла с ума от своих кошмарных видений… И поблагодарила своего ангела-хранителя, спасшего ее, приведя на подворье к отцу Александру. И как объяснить, почему после встречи с ним она поверила, что черный человек больше не явится к ней?.. Сумела перебороть свой страх… По крайней мере, она знала теперь, что такое страх! И что такое любовь. В ту памятную ночь, когда они с Алешей примчались к отцу Александру, он еще долго не отпускал их, и они говорили, говорили обо всем… И как ни старался священник подробно им все разъяснить, Вере до сих пор не верилось, что они – двое самых обыкновенных людей – не просто завоевали право быть друг с другом, а еще и сумели покончить с заклятьем, сгубившим не одно поколение…

Зазвонил телефон.

– Алло! Ташенька, как я рада! Вечером? Ничего не делаем. Придем обязательно! Что-нибудь захватить? Ладно. Пока, целую. – Вера повесила трубку. – Э-э-э! Где ты там? – крикнула она в направлении коридора.

– Вторая часть Барбизонского балета! – послышалось в ответ, и на пороге возник Алеша в белой тоге из простыни с подносом в руках.

Вера завизжала и вскочила на ноги: на подносе в круглой глубокой хрустальной чаше снежно сияло мороженое, украшенное ягодами клубники и дольками апельсина.

– И когда ты это все… А главное, утаил! Сюда ставь, сюда!

– Молчи, женщина! – Алексей царственным жестом повелителя отстранил ее, водрузил посреди шестигранного стола чашу с мороженым и извлек из-под стола ведерко с шампанским, обложенным льдом.

Вера ахнула:

– И по какому поводу?

– Беспамятная! Позор тебе… Ну подумай как следует. Хотя для того, чтобы думать, надо же иметь чем!

– Ох! – Вера вспомнила: ровно месяц тому назад они переступили порог особнячка в Хлебном, вернувшись под утро от отца Александра. И поселились здесь, чтобы больше не расставаться…

– За наш медовый месяц! – Алеша открыл шампанское, разлил по бокалам и поднял свой.

И скоро позабытое мороженое таяло сиротливо, потому что им было не до него…

– Слушай, ты не знаешь, куда я свои запонки подевал? – выглянул Алеша из ванной.

– Они в папином кабинете, в верхнем ящике стола. Ты бы не мог поскорее – мы опаздываем! А к Таше нельзя опаздывать…

– Не беспокойся – такси возьмем.

– Да у нас денег нет на такси! И зачем только машину продал?

– Чтобы дачу купить. Ты ж мечтала…

– Ну мало ли о чем я мечтала! В Париж въехать на белой лошади… Бестселлер написать.

– Так твой роман и будет бестселлером… – авторитетно заявил Алексей.

– Ты думаешь? – Вера просияла.

– Я не думаю – я в этом не сомневаюсь! А если о чем и думаю, так о том, что ты жу-у-у-ткая занудина! У-у-у… – Он подкрался к ней сзади и цапнул за плечи. – А насчет денег… Это ты тоже не сомневайся – я одну штуку знаю! – Его глаза заискрились лукавством, как всегда, когда он хотел над ней подшутить.

– Какую штуку?

– Я знаю… – И Алеша внезапно стал более чем серьезным. – Только ты сядь.

– Да в чем дело-то?

– Видишь ли… Мне известно, где находится пропавшая библиотека Ивана Грозного!

Примечания

1

Все события, имена действующих лиц в этой книге вымышлены. Всякое сходство с реальными событиями и людьми, ныне живущими и ушедшими, не более чем игра случая…

Content

Елена Ткач
Золотая рыбка

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ЭПИЛОГ

Примечания