Пролог

…Смотрю я на море, на мощную эту стихию, И в силе народа беру свою вечную силу.

Микола Миколаенко

Улица называется Портовой.

В старину она, наверное, и в самом деле вела к порту. Иначе откуда же и взяться такому названию. А теперь здесь только деревянный, поросший зелеными водорослями причал на низеньких сваях, возле которого покачиваются и трутся друг о друга деревянными ребрами рыбачьи шаланды.

Трудно найти в городе еще одну такую же улицу. Она то сужается, то становится шире, то падает вниз, то поднимается вверх. Улица петляет между одноэтажными домиками с зубчатыми заборами, выложенными из дикого камня, заросшими кое-где дерном и низкорослой колючей акацией. Поодаль от бухты она уже и на улицу не похожа, потому что длинной каменной лестницей круто поднимается вверх. Эта лестница не может не вызвать уважения к себе. От нее веет седой стариной. Ее ступени до блеска отшлифованы, может быть, миллионами пар ног, и, наверное, даже старейшие жители Портовой не могли б сказать, в какие времена и кем она построена.

А когда поднимешься по лестнице на скалистую гору, улица неожиданно сворачивает влево. Тут домики стоят только на одной, более высокой стороне, а другая ее сторона не застроена, открыта.

С кручи видна бухта, а за ней — море. В хорошую погоду оно переливается сине-зелеными волнами, а во время шторма перекатывает тяжелые, черные валы с белыми, холодными и лютыми вспышками пены.

Постороннему человеку трудно разобраться в лабиринтах Портовой улицы, тем более что таблички с номерами домиков увидишь тут редко. Да, собственно, они и не нужны. Все жители так хорошо знают друг друга, что стоит лишь назвать фамилию — и тебе сразу же покажут, куда идти, а то еще и в самую хату приведут, будто к себе домой.

Но на одних воротах, окрашенных свежей зеленой краской, четко и аккуратно, словно на борту корабля, выведена цифра «16».

Улица Портовая, 16.

И живет в этом дворе бывший боцман с «охотника» Федор Запорожец. Вот с ним-то нам и следует познакомиться, потому что какие бы события ни происходили в дальнейшем, а сюда мы возвратимся еще не раз.

Он родился и вырос на этой же улице. Как птенец, независимо от своего желания или нежелания, учится летать, так и Федор научился плавать в море. Собственно, «научился плавать» — это не те слова. Плавать он умел всегда. Известно, что севастопольские мальчишки еще и по земле не умеют ходить как следует, а в воде уже не тонут.

Вода для них — будто воздух. Без нее не проживешь.

К морю можно было спускаться по той стародавней лестнице, о которой уже говорилось, но Федор находил более красивые и романтические тропки. Такие, что голова кружится и замирает сердце. Нет, обыкновенный человек по ним вниз не сойдет. Не решится… А если и решится, то полетит с кручи вниз головой на прибрежные камни, вокруг которых всегда пенится коварная волна.

С Федором этого не могло случиться. Он был не только изобретателен в играх, но и ловок, как кошка. Даже его друзья-мальчишки испуганно таращили глаза, глядя, как он карабкается по зазубринам высокого и обрывистого берега, как прыгает с умопомрачительной высоты в воду.

А в воде он умел вытащить из-под камня самого большого и самого злого краба, не боясь, что тот может перекусить его палец своими стальными клешнями, умел разглядеть на дне огромную, как сито, камбалу, схватить ее и потом с гордостью понести на базар, чтобы в конце концов отдать рыбу за бесценок. О бычках он и думать не хотел, потому что считал их мелочью, не заслуживающей внимания. Что бычок? Его поймает даже тот, кто совсем не умеет ловить рыбу. Брось ему наживку — морского конька или кусочек моллюска, он и ухватится…

Федор рос. Была школа. Были спортивные соревнования по плаванию и на парусниках. А к тому времени, когда началась война, Федор Запорожец уже закончил школу боцманов. На большой корабль его не послали, потому что не хватало ему командирского опыта, и он стал боцманом «охотника», а боцман везде боцман.

С началом войны трудно стало с продуктами даже в армии и на флоте. А боцман должен, заботиться о своей команде. Поэтому однажды, когда корабль стоял в Поти на текущем ремонте, Федор Запорожец обратился к своему командиру, старшему лейтенанту Николаю Ивановичу Баглаю, с просьбой:

— Разрешите привезти свежей рыбы для команды. На море плаваем, а только соленые брызги глотаем.

— Откуда же вы ее привезете? — удивился Баглай. Федор Запорожец хитро прищурил глаза:

— Есть тут у меня неподалеку хороший знакомый, председатель рыболовецкого колхоза. Ни за что не откажет.

— Ну что ж, съездите, — согласился командир корабля.

На следующий день Запорожец и в самом деле возвратился с рыбой, привез и новенькие вентери.

— А это зачем? — спросил Баглай.

— Это же вентери, товарищ старший лейтенант!

— Вижу, что вентери, но где вы их взяли?

— Я же вам говорил, что для меня этот председатель колхоза ничего не пожалеет… Будем сами рыбу ловить.

— Ох и ловкач же вы! — с недоверием покачал головой Баглай. — Ну и ну!

Два дня команда лакомилась свежей рыбой и хвалила боцмана. С удовольствием ел рыбу и командир. А на третий день на причале появился полный мужчина и попросил вахтенного пропустить его к командиру корабля.

Баглай принял незнакомца у себя в каюте. И тут между ними произошел разговор, ставший роковым для Федора Запорожца.

— Я председатель рыболовецкого колхоза, — сказал сбывший. — Несколько дней назад у нас украли вентери, прошу прощения, но по всему видно, что следы тянутся к вашему кораблю.

Баглай помрачнел.

— Скажите, вам знаком человек по фамилии Запорожец?

Председатель колхоза скосил глаза, потер лоб, пожал плечами:

— Нет, впервые слышу.

Баглай некоторое время сидел молча. Лицо его медленно темнело, становилось твердым и жестким. Потом он стремительно поднялся с кресла и шагнул к дверям:

— Рассыльный! Боцмана ко мне! Быстро!

Хоть Баглай и приказал: «Быстро!», боцман Запорожец, словно предчувствуя беду, долго не приходил. Тем временем Баглай продолжал разговор:

— Скажите, а несколько дней тому назад вы давали кому-нибудь рыбу?

— Давал? — удивился председатель колхоза. — Давать мы никому не можем. Государству сдаем.

— А не приходил ли к вам мичман, невысокий такой, худощавый?

Председатель колхоза так и вскинулся:

— Приходил, а как же! Ведь как раз на него подозрение падает!

Наступила тягостная пауза. Баглай еще больше помрачнел, а лицо его окаменело. Помолчав, председатель колхоза хоть и почтительным, но твердым голосом сказал:

— Вы же сами понимаете: вентери что? Так себе. Пустяк! Сегодня связали, завтра они порвались, а послезавтра снова связать можно. Рыбацкие руки это умеют. Но сейчас, когда идет война, каждая ниточка на учете. Поэтому и возмущаются мои люди: «Куда вентери исчезли?» Они ведь по ночам их вязали. Я вам вот что скажу. Отдайте, да на этом и точку поставим… Случается… А я домой не с пустыми руками приеду. Не напрасно проездил…

В дверь каюты постучали.

— Войдите, — сказал капитан.

Порог переступил боцман. Лицо у него было не просто бледным, а мертвенно белым, всегда веселые и лукавые, глаза его смотрели испытующе и настороженно.

— Товарищ старший лейтенант, мичман Запорожец по вашему приказанию прибыл…

Это была очень неприятная минута. Прежде, когда Запорожец входил в каюту, капитан обычно приглашал и они вместе обсуждали корабельные радости и беды и решали, что и как делать дальше, потому что боцман для командира корабля — правая рука. Он почти такой же хозяин, как и сам командир,

А теперь Баглай пронзил его ледяным взглядом:

— Вентери — ваша работа?

— Моя, товарищ старший лейтенант.

— Вентери возвратить — и под арест. Больше разговаривать с вами не хочу.

И все же на другой день между командиром и боцманом разговор состоялся.

— Служить с вами на одном корабле я больше не могу. Вы меня понимаете?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — обреченно произнес Запорожец. — Только прошу вас… Ну как же мне без корабля, без моря? Хоть в морскую пехоту, я искуплю свою вину. Ведь море же будет рядом… Оно мне и силу даст…

Федора Запорожца понизили в звании, надели поперечные нашивки старшины первой статьи, и вскоре он очутился на суше, неподалеку от Новороссийского пролива.

К тому времени Крым уже был захвачен фашистами. На противоположном берегу пролива стояли вражеские корабли.

Федору Запорожцу дали отделение. А если ты командуешь хоть самым маленьким подразделением, ты — уже командир. В твоих руках — судьба людей. Даже за одного человека командир несет ответственность, а если их двенадцать, то ответственность становится в двенадцать раз больше. Правда, пока что на этом участке фронта было временное затишье. В больших и малых штабах вырабатывались планы контрнаступления, а тем временем морские пехотинцы учились, овладевали искусством боя.

Вечером, когда его ребята укладывались спать, Федор Запорожец выходил на берег пролива и сидел там часами. О чем он думал? Может, о том, с каким позором был вынужден оставить корабль… А может, грустил о море, с которым пришлось ему расстаться. Еще бы, был моряк — и нет его. Это тяжело, нестерпимо тяжело! Но наверное, больше всего думал он о том, что на той стороне, в Крыму, топчут нашу землю фашисты и ничего не делается для того, чтобы их выгнать…

Нет, где-то что-то делается. Иначе и быть не может. Просто ему, бывшему боцману, теперь бойцу морской пехоты, назначенному командиром отделения морских пехотинцев-штрафников, ничего об этом не известно.

Но ведь и без дела сидеть трудно…

И вот однажды вечером после долгих раздумий Федор Запорожец, захватив с собой надутую камеру, спустился в воду и поплыл. Он плыл через пролив к противоположному берегу, туда, где стояла немецкая самоходная баржа. Палуба у этих широких низкобортных барж была почти совсем голая. Стояла на ней лишь командирская рубка, из которой можно было управлять и рулем, и мотором, да две зенитные пушки.

Он подплыл к барже как раз в то время, когда вахтенный матрос, обойдя широкую палубу, спустился в люк. Тихо и ловко, как кошка, Запорожец вскарабкался на баржу, быстро закрыл люк и накрепко задраил его. Внутри баржи поднялся невообразимый крик, из кубрика чем-то тяжелым колотили в надежно завинченный люк, но Запорожец теперь ничего не боялся: команда баржи была надежно заперта! Потом он вбежал в командирскую рубку и нажал на стартер. Машина легко завелась.

Федор выбежал на палубу, мгновенно снял с причальных тумб швартовые концы и, возвратясь в рубку, включил машину на «полный вперед»…

Этому можно верить и не верить, но такой факт в биографии Федора Запорожца действительно был. Моряк проявил удивительную храбрость и находчивость. Конечно, за самовольные действия его можно было бы и наказать. Ведь такая вылазка могла закончиться непоправимой бедой, в первую очередь, для него самого. Но все увенчалось полнейшим успехом. Так за что же наказывать?

Когда Федор пришвартовал самоходную баржу к нашему причалу и открыл люк, из кубрика выбрались десять ошалевших с перепугу фашистских матросов и один офицер. Одиннадцать «языков» сразу и боевое исправное-преисправное судно!

Федора Запорожца наградили орденом Красной Звезды. Теперь он мог бы и уйти из морской пехоты, потому что вместе с орденом ему возвратили и звание мичмана. Но со дня на день ждали наступления, и Федор остался в части.

Когда советские войска высаживали десант на крымский берег, Запорожец с отобранными им самыми храбрыми парнями первым захватил плацдарм, удержал его до прихода нашего главного десанта и был тяжело ранен. Уже в госпитале он узнал, что его наградили еще одним орденом, теперь уже — Красного Знамени.

После госпиталя Федору дали месячный отпуск. Но он и не подумал об отдыхе. Искал свой «охотник». Корабль оказался в Туапсе.

Была послеобеденная пора, когда мичман Запорожец остановился у трапа, переброшенного с причала на корму. И без того бледное, лицо его еще больше побледнело он вдруг почувствовал, как его бросило в дрожь. Старался успокоиться и не мог.

«А может, «охотником» теперь не Баглай командует, а кто-то другой», — подумал он. И разволновался еще больше.

— Товарищ вахтенный, — негромко спросил он — скажите, кто теперь у вас командиром?

Он нарочно употребил слово «теперь», чтобы показать матросу, что знал того, кто командовал кораблем раньше.

Вахтенный насторожился: на такой вопрос отвечать не полагалось, и он подозрительно взглянул на Запорожца. Но перед ним стоял мичман да еще с двумя боевыми орденами… Ему, конечно, можно было бы и ответить. Но на всякий случай спросил:

— А вы кого знали?

— Старшего лейтенанта Николая Ивановича Баглая. Вахтенный улыбнулся.

— И теперь он — командир.

— В таком случае прошу доложить, что его хочет видеть мичман Федор Запорожец, — сказал хрипловатым от волнения голосом.

Вахтенный сделал большие глаза:

— Вы — мичман Запорожец? Бывший боцман?

— А вы откуда меня знаете? Я вас что-то не помню.

— Да как же! Тут вспоминают о вас… — И, заметив поблизости матроса с повязкой на рукаве, вахтенный крикнул: — Рассыльный! Беги доложи командиру, что его хочет видеть мичман Запорожец!

Вахтенный с любопытством смотрел на гостя.

— А ведь говорили же… говорили, что вы в морскую пехоту ушли?

— Было и такое, — невесело улыбнулся Федор Запорожец, — а теперь вот снова прибило к своему кораблю…

Прибежал рассыльный и нарочито громко крикнул:

— Вахтенный! Пропусти мичмана к командиру! Федор Запорожец ступил на палубу, и, казалось, даже голова у него закружилась. Его корабль! Его родная палуба! Здесь все до последнего винтика — его!

А что же теперь?.. Теперь он пришел сюда как посторонний человек, как гость, может быть, и не желанный. Еще неизвестно, как примет его старший лейтенант.

Баглай встретил его стоя. Мгновенно окинул взглядом невысокую стройную фигуру мичмана, заметил новенькие ордена и, не скрывая своего волнения, сказал:

— Рад вас видеть, мичман. От души рад… Садитесь, пожалуйста. — И, крепко пожав руку Запорожца, вынул из ящика стола папиросы: — Курите.

— Нет, спасибо. В госпитале бросил.

— Ну, а я закурю… Рассказывайте…

— Можно рассказывать и долго и коротко, товарищ старший лейтенант. Всего хлебнул. Бои, ранения. Вот тут, — показал он на плечо, — фашисты на всю жизнь метку оставили. А сейчас в отпуске после госпиталя. К своему кораблю потянуло.

— К своему… — Баглай тепло улыбнулся… — Добре, добре… Но ведь мы расстались с вами при обстоятельствах не очень-то приятных… Что же привело вас сюда?

— Вы же знаете меня, товарищ старший лейтенант… Севастопольский мальчишка. Потом — десятилетка. Боцманская школа… И — вот этот корабль… А самое главное — с вами хочу плавать и воевать, товарищ старший лейтенант. Не думайте, я уже не тот, что был. Жизнь научила.

— Вижу.

Баглай походил молча по своей маленькой каюте — пять шагов вперед, пять назад. На корабле, независимо от того, большой он или такой маленький, как «охотник», учтен и рассчитан каждый клочок площади. Ничего лишнего. Единственное, что может каждый — повесить картину, портрет жены или любимой девушки. Может быть, эти личные вещи и вносят в суровый корабельный быт тепло домашнего уюта. У командира висела фотография жены и сына. Баглай минуту-другую постоял перед портретами и повернулся к Федору Запорожцу.

— Хорошо. Я тоже не возражаю против того, чтобы плавать с вами. Вы вовремя появились. Нашего теперешнего боцмана должны перевести на другое судно с повышением по службе… Только вот о чем я думаю. Вы уже и навоевались, и в госпитале належались, а наш «охотник» снова идет в бой, на высадку десанта.

— Я готов, товарищ старший лейтенант.

* * *

Как всегда перед боевой операцией, Баглай волновался. Знал, что его корабль, команда и сам он идут под огонь пушек и пулеметов, в пекло яростной атаки.

Через тридцать минут должны были прибыть десантники. А через час корабль отшвартуется, чтобы выйти на заданную точку и встретиться с другими кораблями.

Баглай вышел па палубу, негромко позвал:

— Товарищ боцман! — Он был уверен: в такое время Запорожец находится не во внутреннем помещении, а на палубе.

И в самом деле, мичман сразу же вынырнул из каких-то корабельных закоулков, держа в руках свернутый в бухту тонкий трос.

— Есть, боцман!

— Среди команды «больных» нет?

Мичман улыбнулся. «Больными» командир корабля называл тех, кто перед боевым походом вешает голову, теряет бодрость и душевное равновесие.

— Все, как один, здоровы, товарищ старший лейтенант. В кубрике под гитару песни поют… Осечки ни у кого не будет.

— Ну, это уж вы придумали — «песни», «под гитару»… — Баглай почувствовал, что успокаивается, разговаривая с боцманом. Он подумал: «Нет, я все же не ошибся, приняв его на корабль».

— А зачем трос?

— Так мы же десант будем высаживать!

— Ну и что?

— А плавать, ясное дело, не все умеют. Сухопутные в основном люди… Вот пусть и держатся за трос. Матросы говорят, что этот трос они за секунду до берега дотянут. Надо же помочь десантникам. Одно дело делаем. А то еще наглотаются воды, не сообразят куда и стрелять…

— Ну хорошо… Людей разместите в кубриках и на палубе, чтобы не было крена… А с тросом вы это здорово придумали. Спасибо.

Старший лейтенант Баглай остался один. Стоял, опершись руками на тугие леера и всматриваясь в морскую даль.

Вечерняя темнота постепенно сгущалась. Изморось понемногу редела. Это хорошо. На верхней палубе люди не будут мокнуть и мерзнуть. Ведь идти придется около пяти часов. За это время море, дождь да встречный ветер могут так измотать, что человек уже не в силах будет высадиться на берег и вести бой. Поэтому Баглай заранее приказал на случай дождя приготовить несколько больших брезентов, чтобы было чем укрыться.

А тем временем ветер разорвал уже кое-где тяжелые тучи, в серо-синеватых просветах замигали звездочки. Баглай поймал себя на том, что улыбается. Почему-то эти одинокие звездочки напомнили ему о сыне — трехлетнем Юре.

Однажды, выбрав свободный денек, что так редко случается у моряков, он вместе с женой и Юрой пошел в горы. Море для них — не новость, им живут, им дышат, о нем только и говорят. А вот в горах всей семьей еще не бывали ни разу. Вот и решил Баглай провести день среди скал и водопадов, среди могучих горных дубов, кленов и сосен. Вместе варили в чугунке кулеш, фотографировались. Потом карабкались на скалы («а ну, кто выше!») и не заметили, как наступил вечер.

Маленький Юра устал больше всех, но глаза его блестели от возбуждения, и когда Баглай поднял мальчика на руки, жена воскликнула:

— Смотри, Коля, у нашего Юры глаза совсем как звездочки!

Сам он, может быть, и не заметил бы этого. А теперь, взглянув внимательней, он увидел, что глаза сына и в самом деле похожи на звездочки. Он крепче прижал мальчика к груди, а свободной рукой обнял жену.

— Товарищ старший лейтенант, идут, — послышался рядом голос боцмана так неожиданно, что Баглай даже вздрогнул.

Он мгновенно возвратился к реальной действительности.

— Команду наверх!

В связи с военным временем, причал, так же как и корабль, не освещали, поэтому колонна десантников издали лишь угадывалась на фоне нечетких очертаний портовых строений. Но все яснее и яснее слышалось бряцание оружия и топот ног.

Из кубриков на палубу высыпали матросы, чтобы встретить десантников. Думали, что увидят солдат в зеленых бушлатах, а тут — кто в чем. Бескозырки, каски, тельняшки, шинели — все смешалось.

Боцман Федор Запорожец носился по кораблю, появлялся то во внутренних помещениях, то на палубе. Он размещал десантников и на ходу предупреждал строгим голосом:

— В походе цигарок не вынимать. Увижу, что кто-нибудь курит, пусть пеняет на себя. У нас на корабле законы железные.

— А что будет? — улыбаясь, спросил кто-то из десантников.

— За борт полетишь. Выброшу.

— Этот выбросит! Так что давайте, братцы, накуримся из рукава, пока еще стоим возле причала!

— Вот фашистов выкурим из Крыма, а потом уже и закурим.

* * *

«Охотник» мчался с такой быстротой, что вода под форштевнем вздымалась по обе стороны, а за кормой кипела пенистым буруном.

Стал виден берег. Он темнел на фоне неба большой горбатой горой.

По волнам ударил острый ослепительный меч вражеского прожектора, выхватил из темноты корабль.

На палубе замерли.

Прозвучала команда Баглая:

— За борт! Давайте, хлопцы-герои! Палуба опустела.

Через несколько минут на берегу уже кипел бой.

Фашисты открыли ожесточенный огонь. Баглай бросал корабль вперед, назад, вправо, влево, и снаряды ложились около бортов, за кормой, где-то впереди. Небольшой кораблик трещал от взрывных волн и стонал, как стонет тяжело раненный человек. Казалось, еще немного усилий, еще немного выигранного времени — и корабль окажется в недостижимой для прицела зоне.

И все же один снаряд настиг «охотник», ударил в погреб боеприпасов и взорвался…

* * *

Старшего лейтенанта Баглая так и не нашли ни среди живых, ни среди мертвых.

А тяжело раненный боцман Запорожец очнулся только в госпитале и по сей день не ведает, кто его спас.

Позже он узнал, что старшему лейтенанту Николаю Ивановичу Баглаю за успешную высадку ударной десантной группы посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, а сам он, мичман Федор Запорожец, награжден еще одним орденом боевого Красного Знамени. Этот орден вручили там же, в госпитале.

Командующий эскадрой собственноручно прикрепил орден ему на грудь…

После госпиталя Федор Запорожец уже не мог воевать и возвратился в Севастополь. К этому времени уже весь Крым был освобожден от фашистской нечисти.

Города фактически не было. Лежали только груды камня. И среди этого хаотического нагромождения мерцали слабые и печальные огоньки. Вечером они были похожи на звездочки, упавшие с неба. Кто-то зажег их, эти звездочки, и кто-то греет возле них осиротевшую душу. Это, наверное, те, кто возвратился с гор, из лесов к родным, хотя и разрушенным гнездам.

И где же его дом? За время войны он лишился и родителей, и крова. О родителях осталось только воспоминание. От дома — куча камня и глины… Всю ночь просидел Федор Запорожец на голом камне, время от времени вытирая слезы…

А на следующий день Федор начал отстраивать свой дом.

Для фундамента оставил старый отцовский камень, а стены решил возводить из белого инкерманского, легкого, крепкого и красивого камня.

Небольшой дворик сразу же обсадил виноградом, чтобы вился по жердям и проволоке, натянутой над двором.

Такой виноград и урожай дает, и защищает от жгучего крымского солнца.

Конечно, делал он все это не один, а с помощью соседей, тоже возвратившихся в родные места. И в свою очередь помогал им.

Вместе со всеми работал он и на восстановлении Севастополя: разбирал завалы, разрушенные дома, расчищал улицы и целые кварталы от хаотического нагромождения камня, железа и дерева. А восстанавливали город мастера-строители, съехавшиеся сюда со всех концов страны…

Все это было давно, а кажется — совсем недавно.

А теперь Федор Запорожец, мичман в отставке, бывший боцман боевого корабля, награжденный орденами и медалями, живет на Портовой улице, в доме номер шестнадцать.

Понемногу рисует (у него с детства была склонность к рисованию, но не было возможности поучиться как следует), а еще — рыбачит.

Когда уже заканчивалось восстановление Севастополя, он женился на местной девушке Марине, работавшей каменщицей. Теперь у них растет сынок, шестиклассник Сашко, паренек всем интересующийся и так же, как отец, влюбленный в море.

Отец гордится сыном, а мать хоть и хвалит его, но держит в ежовых рукавицах.

Марина — вообще натура неуравновешенная. Легко переходит от веселья к грусти, от хорошего настроения к плохому, от похвалы к порицанию.

Часть 1. Соленый ветер

1

Вот и на этот раз перебранка возникла неожиданно.

Час назад Федор договорился с соседом Семеном Куликом, чтобы завтра на рассвете выйти в море наловить ставриды и пикши. Теперь он сидел на низенькой, собственными руками сделанной деревянной скамеечке под зеленым потолком густых виноградных листьев и готовил рыболовную снасть.

Снасть эта на первый взгляд немудреная, но сделать ее могут только умелые руки. На конец толстой капроновой нитки, длиной метров в пятьдесят — шестьдесят, нужно намертво прикрепить тяжелое грузило, а повыше привязать десять крючков. Возле каждого крючка вплетается небольшое пестренькое перышко цесарки, похожее на маленькую рыбку. Ставрида и пикша охотно бросаются па это перышко и попадаются на крючок. Случается, что за один раз вытащишь штук шесть, а то и десять. С утра до обеда можно и полпуда рыбы наловить.

Поэтому настроение у Федора хорошее, даже приподнятое, словно перед праздником.

Дело спорилось у него в руках. Ловкие боцманские пальцы и не такую работу выполняли на корабле! И морской узел завязать, и концы многожильного троса срастить — все у него получалось быстро, красиво и вдохновенно. Разумеется, и в боцманском деле есть своя музыка, да еще какая! И Федор Запорожец задумался, вспоминая корабль, своих боевых друзей и все пережитое.

Сашко тоже здесь, во дворе, густо заросшем виноградом и похожем на большую комнату с зелеными стенами и зеленым потолком. Он сидит у стола и не отрывает глаз от книги. Сашко давно приготовил уроки и теперь читает новый морской роман, он спит и видит, как бы поступить в военно-морское училище.

А Марина долго молча строчит на машинке. Но вот она оторвала нитку и поднялась из-за стола — статная, красивая, хоть уже и не молодая. Красивой ее делали, наверное, большие карие глаза и густые брови, похожие на крылья черной морской чайки.

— Сашко! Сашенька! Тебе Витька отдал сорок копеек за цыпленка?

Голос у нее, как у большинства южан, сильный, гортанный, его слышно за полквартала. Она и сама это хорошо знала, но не пыталась говорить тише: во-первых, ее Федор после контузии очень плохо слышит, а во-вторых, не было у нее от соседей никаких секретов, точно так же, как и у них от нее. Разве можно жить иначе на одной улице! Пусть слушают, кому интересно, ничего плохого тут не говорится и не делается.

Сашко оторвал голову от книги и тем ломающимся баском, который появляется у ребят его возраста, недовольно, с досадой, но все же сдержанно ответил:

— Опять ты, мама, про цыпленка. Дался он тебе…

— Что значит — «дался»? Что значит — «дался»?! Когда ты со своими друзьями уходил в поход, ты у меня двух цыплят выпросил?

— Ну, выпросил, и ты дала, спасибо.

— Спасибо? А я за них на базаре по сорок копеек заплатила. И ты тогда сказал, что Витька за одного отдаст тебе деньги, что вы договорились в складчину.

— Ну, нет у него сейчас.

— Ты мне не «нукай», а чтобы завтра или цыпленок был, или деньги!

Тут уж Федор не выдержал:

— Ну и чего ты, ей-богу, дался тебе этот цыпленок! Подумаешь, велико дело — сорок копеек!

Марина сразу же перенесла огонь на мужа:

— А ты поддерживай, поддерживай сыночка… Вот собрались двое на мою голову!

— Ну, в самом-то деле, — повысил голос и Федор.

«Цыпленок, цыпленок! Сорок копеек, сорок копеек»! Просто слушать стыдно!

— Стыдно? — пошла в атаку Марина. — А мне не стыдно! Пусть знает, что такое сорок копеек. Если не будет знать, что такое копейка, то и рубль будет для него ничто. Вот тогда и увидишь, какого сыночка вырастил!

— Мама! — умоляюще взглянул на нее Сашко.

— А ты слушай, что я тебе говорю!

Щеки ее раскраснелись, а сила голоса все нарастала. Федор понял, что она только «зарядилась».

Он готов уже был сказать: «Слушайся маму, сынок», но не успел.

В это мгновение кто-то позвонил.

Федор Запорожец отложил работу и пошел открывать калитку, хотя она и не была заперта. Если звонят, то это не сосед, не с этой улицы человек.

За калиткой на тротуаре стоял молодой офицер, лейтенант.

— Здравствуйте, — приложил он руку к своей новенькой фуражке, сиявшей таким же новеньким золотистым «крабом».

— Добрый день, — ответил ему Федор Запорожец и, подтянув домашние рабочие штаны, застегнул на груди рубашку: как-никак перед ним лейтенант, а он только отставной мичман. — Вы ко мне?

— Еще не знаю, может быть, и к вам, — улыбнулся лейтенант, — если вы — Федор Филиппович Запорожец.

— Он самый. Входите.

Что-то тревожное и щемящее шевельнулось в груди Федора Запорожца. «Как будто я уже видел где-то этого лейтенанта… Как будто видел… И лицо знакомое, и голос… Но где? Когда?»

Посреди двора стоял стол с двумя скамейками по сторонам. Федор Запорожец пригласил лейтенанта присесть.

Тот сел. Видно было, что он очень взволнован. Чистые, без единой морщинки щеки его пылали девичьим румянцем.

— Извините, может быть, это и ошибка, но… мне сказали, что вы плавали на одном корабле с моим отцом… Федор Запорожец так и рванулся к гостю.

— Старший лейтенант Баглай! — воскликнул он, не дав офицеру договорить. — Да неужели? Неужели вы его сын?

— Так точно, сын. Юрий.

— Боже мой! Марина! Сашко! Так это же сын Николая Ивановича Баглая! Ну, похож, ну, похож как две капли воды. А я как глянул — аж сердце екнуло! Я же вас еще по фотографии знаю. Вы там с мамой вдвоем, в каюте у Николая Ивановича.

— Вы и фотографию помните?

— Ну а как же! Захожу в каюту, а она висит над столом. На фотографии вы еще маленький мальчик. И мама ваша совсем молодая.

— Старенькая уже, — сказал Юрий Баглай, — на пенсии. Заслуженная учительница. После гибели отца быстро стала сдавать.

— Николай Иванович, Николай Иванович! — покачал головой Федор Запорожец, будто видел его перед собой, и снова обратился к гостю: — Я ведь думал, что вместе с ним и войну заканчивать буду. Не вышло. Несправедлива к нему судьба. Нет, несправедлива! Такой человек был!

Юрий слушал, не сводя с Запорожца глаз. И когда тот, опустив голову, умолк, тихо спросил:

— Вы видели, как погиб мой отец? Расскажите, как это случилось?

— Что же вам рассказать? Стоял он на командирском мостике, командовал, я голос его слышал, вдруг — взрыв… Ну, а что было потом, вы знаете — его не нашли… А десант он высадил. Первым прорвался на вражескую базу. Поэтому и Героя ему дали, а часть его именем назвали…

— Меня в эту часть и направили, — сказал Юрий Баглай. — Туда, где отец служил.

Глаза у Запорожца засветились радостью:

— Так это же здорово! Ну, чего же мы так сидим? Марина! Слышишь? Марина! Угощай Юрия Николаевича нашей самодельной таранкой. А я сейчас холодного пивка принесу.

Выпили пива и закусили вкусной таранкой, просвечивающей, как янтарь. Юрий Баглай сказал:

— Что это вы все — «Николаевич» да «Николаевич» Зовите меня просто Юрием. И на «ты», так проще будет.

— Ну что ж, Юрий так Юрий, — охотно согласился Федор Запорожец. — Как же это получилось? Сам в отцовскую часть попросился или направили?

— Все очень просто, дядя Федор. Закончил военно-морское училище, поплавал немного штурманом, небольшой корабль был, а потом попросил, чтобы сюда перевели. Когда уезжал, мне о вас рассказали: живет, мол, в этих местах один боцман, Федор Запорожец, который плавал с твоим отцом…

— Слышишь, Марина, слышишь? И обо мне знают!

— Да как же тебя не знать? — с гордостью ответила Марина. — Не на печке сидел, всю войну грудь под пули подставлял. Недаром ордена да медали заслужил.

— Не «подставлял», а воевал, как положено, — насупил брови Федор Запорожец. — Иначе не сидел бы сейчас за этим столом.

— Так я ж и говорю, что воевал. И на корабле, и в морской пехоте…

— Всякое бывало… — сдержанно сказал Запорожец, обращаясь к Баглаю. — Об этом я тебе как-нибудь потом… Ну, а жить где будешь?

Юрий Баглай не успел ответить. Калитка распахнулась без звонка, и во двор вошла девушка.

Она поздоровалась только с незнакомым лейтенантом и обратилась к хозяину:

— Дядя Федя, отец прислал спросить, на который час будильник ставить?

— Так теперь же рано светает. Скажи — на четыре… Это мы за рыбой с соседом собираемся, — объяснил он гостю. — Может, и ты с нами, Юра?

— Я бы не прочь, но, наверное, не получится… Завтра мне надо явиться к начальству.

А тем временем Марина уже приглашала девушку к столу:

— Чего же ты стоишь, Поля, будто вкопанная? Садись. Пивка выпьешь, тараночкой полакомишься.

— Не хочу, тетя Марина. Ни пива, ни таранки. Спасибо.

— Ну, так арбуза попробуй. На базаре сегодня купила. Боялась, что зеленый, а он, глянь, какой красный… Бери, бери, не стесняйся!

Поля и в самом деле чувствовала себя неловко. Как только вошла во двор, сразу же поймала на себе короткий, но очень внимательный взгляд незнакомого лейтенанта. Этот взгляд будто сковал ее. Правда, теперь лейтенант, казалось, не обращал на нее внимания, и все же девушке хотелось еще раз встретиться с ним глазами…

Кто он? Зачем тут сидит? А дядя Федор его еще и Юрой называет. Никогда ведь и не вспоминал о нем…

«Да нет, он мне абсолютно безразличен. Просто любопытно…» — думала девушка и понимала, что обманывает себя.

— Да вы познакомьтесь, — сказал хозяин. В эту минуту он готов был перезнакомить весь мир. — Это Юрий Баглай, сын Николая Ивановича Баглая, командира нашего корабля. Ты о нем слышала, я рассказывал.

— Слышала, а как же. — Теперь Поля уже с нескрываемым интересом посмотрела на лейтенанта.

— А это — Поля, дочь моего соседа, Семена Кулика. Вот здесь живут, через стенку… Только стенкой мы и отгорожены, а вообще-то как одна семья.

— Ну, а теперь садись к столу, — не успокаивалась Марина. Всей улице она была известна как очень гостеприимная хозяйка. — Не поешь арбуза, не выпущу со двора.

— Ну, разве что маленький кусочек, — сдалась Поля, зная, что от тети Марины так просто не отделаешься.

Она выбрала из миски самый тоненький и маленький ломтик, поднесла ко рту, и Юрий, который теперь уже смелее поглядывал на девушку, увидел, что губы у нее были почти того же цвета, что и арбуз.

«Красивая, — подумал он. — Только что мне до этого? За такой девушкой наверняка не один парень ухаживает… Познакомились — ну и ладно…»

Поля доела арбуз, поблагодарила и направилась к калитке, бросив на ходу:

— До свидания!

— А может, и ты с нами — рыбу ловить? — крикнул Федор Запорожец ей вслед.

Девушка, оглянувшись, улыбнулась.

— Почему бы и нет, с удовольствием. Но ведь вы же знаете, дипломная у меня. Если провалюсь, то и на порог не пустите. Лучше уж потом.

И, тряхнув рассыпанными по плечам волосами, исчезла за калиткой.

«Какого цвета у нее волосы? — подумал Юрий. — Белокурые? Нет, не просто белокурые. Они — как чистый, вызолоченный солнцем песок на берегу, подставь руку — так и потекут сквозь пальцы…»

Некоторое время после ухода Поли за столом было тихо. Будто вместе с девушкой исчезло и то оживление, которое принесла она с собой. Как весенний солнечный лучик, осветила двор, согрела своим теплом — и нет ее.

— Любим мы нашу Полю, — наконец произнес Федор Запорожец, обращаясь к гостю.

— А о каком дипломе она говорила? Где она учится? Хозяин, казалось, только и ждал этого вопроса. Поднял коричневый огрубевший палец и гордо сказал, словно о родной дочери:

— Да, в скором времени диплом защищать будет. Тут у нас неподалеку от памятника Славы биологический институт есть, а при нем аквариум. Все рыбы и животные Черного моря в нем собраны. Так вот, она проходит практику в этом институте. — Он помолчал немного и добавил: — Хотят ее после защиты диплома там оставить. Ну что ж, и правильно. С головой девушка. Научным работником будет… А сколько горя успела хлебнуть, скажу я тебе, ой-ой-ой…

— Ну чего ты разошелся? — перебила его Марина. — Может, человеку это и знать не интересно?

— Почему же? Наоборот, интересно, — поспешно возразил Баглай и, почувствовав, что краснеет, опустил глаза.

Запорожец, довольный, что гость поддержал его, оживился.

— Ну вот, а ты говоришь… О такой девушке каждому хочется послушать. Вот я и расскажу… Откуда она взялась в Севастополе, никто не знает. Да она и сама не может вспомнить. Рассказывала: «Убегали с мамой от фашистов, а потом маму убили». А как звали маму и почему они бежали именно в Севастополь, этого не помнит. Очень маленькая была… А вот смотри ж ты, и оборону тут пережила, и немцев. Просто диво! Ну, а когда наши освободили Крым и Севастополь, что тут было! Один родителей не найдет. Другого родители разыскивают. Горе у людей такое, что и не сказать… А город отстраивать надо. Ел ты что-нибудь сегодня или ни крошки во рту не было, есть у тебя, где голову приклонить на ночь или нет, а на работу выходи. И люди шли, потому что как же иначе? Мертвых из-под камней вытаскивали, хоть и сами на мертвецов были похожи… Приходила и Поля. Еще совсем маленькая и такая худая, что, того и гляди, от ветра упадет… Лохмотья на ней — смотреть жалко. А тоже трудится. Поднимет камень своими слабыми, тоненькими, как палочки, руками и несет. Или деревяшку какую-нибудь тянет. Как муравей.

Ей кто хлеба кусочек, кто картофелину или луковку. А тогда, надо тебе сказать, опять беспризорные появились, как после гражданской… Мы с Семеном Куликом тоже на восстановительные работы ходили. Сейчас-то он уже на пенсии, а в то время на морзаводе работал. И вот однажды идем мы с Семеном вечером домой, а он мне говорит: «Ты, Федор, знаешь, мою Саню убили?»

Саней дочку его звали, погибла она во время обороны Севастополя.

«Знаю», — говорю ему.

«Так вот, мы со своей старухой посоветовались и решили эту беспризорную сироту Полю себе в дочки взять…»

— Так она им не родная? — вырвалось у Юрия Баглая.

— А я тебе о чем? «В дочки, говорит, взять». «Хорошее дело сделаешь, Семен, — отвечаю я ему. — Ясное дело, и горсовет таких бездомных детей уже подбирает, детдома для них оборудует, но у тебя в семье лучше ей будет. Оба вы люди хорошие, ласковые, справедливые, плохому не научите».

— А на другой день такая картина… — продолжал Федор Запорожец. — О чем уже там говорил Семен с девочкой, мне неизвестно, не слыхал, а потом и расспрашивать не посмел, а только смотрю, обняла она его шею обеими ручонками, прижимается личиком и смотрит ему в глаза… Прижимается и смотрит… А потом взялись они за руки и пошли. Пошли в эту вот хату, в которой и сейчас живут. Правда, в то время тут тоже только стены торчали, да полкрыши висело. Так и осталась. Она им: «Папа, мама». А они оба: «Доченька наша милая». А теперь ишь какая выросла. Красивая. Ученая.

— И в самом деле, красивая, — не сдержался Юрий. Он сидел встревоженный, растроганный и почему-то… счастливый…

Да, он по-настоящему был счастлив. Послали его в Севастополь, о котором он всегда мечтал. Тут он встретился с прекрасными людьми, принявшими его, как родного сына. А впереди у него — корабль, море, плавание… И встреча с такой необыкновенной девушкой!

Разговор продолжался, а когда стало темнеть, Федор спохватился:

— Да, я же тебя спросил, а ты не ответил. Где жить будешь?

— Надеюсь, на корабле место найдется, — ответил Юрий, заранее зная, что для офицера каюта хоть на двух, но обязательно будет.

— Так это же на корабле, в плаванье. А когда на пирсе стоять будешь, то надо и в городе угол иметь.

— А ты оставайся у нас, Юра, — сказала Марина. — Оставайся. Нижняя комната совсем свободная, в ней и поживи. Мы с Федей в спальне будем да на веранде. Сашко — в своей комнате. Ключ от калитки тебе дадим. Когда ночью с моря придешь, то никого и беспокоить не будешь.

— Как же это? — смущенно развел руками Юрий. — Так неожиданно…

— А мы люди простые, плохого человека и на порог не пустим, а хорошему всегда рады.

— Откуда же вы знаете, что я хороший? — засмеялся Юрий.

— Видно, видно, — простодушно ответила ему Марина. — У такого отца сын плохим не вырастет. Вон мы своего Сашеньку, случается, и ругаем, и корим, а все для чего? Чтобы человеком вырос, люблю я его, а спуску не даю… Слышишь, Сашко? Чтобы завтра же мне цыпленок был. Скажи своему дружку.

И снова повернулась к Юрию:

— Вы, может быть, думаете, сколько нам платить? Нисколечки. Правда, Федя?

— Да боже ж ты мой! — всплеснул руками Федор Запорожец. — Где же это видано? Чтобы моряк с моряка? Чтобы я вот так с твоим отцом и — какую-то плату? Да пусть у меня руки отсохнут!

* * *

В тот же вечер Юрий Баглай остался у Запорожца. Комнатка была маленькая — в ней стояли кровать, стол, шкаф и два стула, — но уютная, чистая и окном смотрела в зеленый дворик.

Он долго не мог заснуть, лежал с открытыми глазами и думал. Жизнь так многогранна и неожиданна… Еще сегодня утром он даже не предполагал, что будет ночевать вот в этом домике, надеялся устроиться в гарнизонной гостинице.

«Завтра, когда получу назначение, сразу же напишу маме…» — подумал Юрий уже сквозь легкую дремоту.

В спокойной и ласковой ночной тишине было слышно, как далеко на причале бьются друг о друга сухими бортами рыбачьи шаланды, иногда доносился всплеск волн…

Неожиданно он услыхал какой-то шорох у открытого окна. Быстро поднялся на локте:

— Кто тут?

В окне появилась голова Сашка.

— Вы еще не спите, дядя Юра?

— Нет, не сплю, Сашко. А что?

— Я хотел спросить, вы долго учились на лейтенанта?

— Пять лет. А зачем тебе?

— Я тоже хочу… — горячо и взволнованно шепотом заговорил Сашко, — чтобы на всю жизнь моряком… А трудно попасть в училище?

— И поступить трудно, и учиться нелегко. Сам знаешь, какая теперь техника на кораблях.

— Знаю, — сказал. Сашко притихшим голосом.

— Но если очень захочешь, то поступишь. Учиться надо хорошо.

— А я хорошо учусь, дядя Юра… И морские книги читаю.

— Ну, тогда быть тебе моряком. Знаешь такую песню: «Кто хочет, тот добьется…»?

— Знаю… Ну, спите, дядя Юра… А вы мне поможете, если чего-нибудь не буду знать?

— Конечно, помогу.

— Спасибо… — Мальчик неохотно отошел от окна.

А Юрий Баглай уже не мог заснуть. Какие-то несвязные мысли, воспоминания, обрывки разговоров, лица, звуки наплывали друг на друга, исчезали и возникали вновь…

Потом он совсем ясно услышал Полип голос, казалось, она стоит совсем рядом. Вскочил, прислушался… Но вокруг было тихо и сонно.

Только далеко внизу плескалось о берег море.

2

У капитана второго ранга Курганова шло совещание, и Юрию Баглаю пришлось долго ждать в приемной. Чувствовал он себя как школьник, которому предстояло встретиться с грозным директором. Его бросало то в жар, то в холод, а сердце под новеньким темно-синим кителем таки замирало.

Молоденькая секретарь-машинистка легко и быстро постукивала тоненькими пальчиками по клавишам машинки. Время от времени она бросала на него короткие и, как ему казалось, насмешливые взгляды. Это раздражало его и заставляло еще больше смущаться.

Страшно хотелось курить, но он боялся пропустить тот момент, когда совещание у командира части закончится и надо будет войти в кабинет Курганова. Наконец он все-таки не выдержал:

— У вас в коридоре покурить можно?

— В коридоре можно, — с насмешливой снисходительностью разрешила девушка, будто хотела сказать: «Сразу видно, что еще молодой да зеленый…» — Идите, покурите, а я доложу и позову вас…

«Обращается со мной, как с мальчишкой! — с возмущением подумал Юрий. — Я же назвал себя: «Лейтенант Баглай», но, видно, ей невдомек, что я сын того Баглая, потому что мало ли на свете однофамильцев? А если бы знала, весь бы ее гонор как рукой сняло!»

Вскоре дверь из кабинета в приемную открылась, послышались голоса, и сразу же в коридор один за другим стали выходить офицеры. Тут были и лейтенанты, и старшие лейтенанты, и капитан-лейтенанты. Баглай невольно вытянулся по стойке «смирно», словно был еще курсантом училища и, поспешно засунув сигарету в карман, погасил ее пальцами.

Как только офицеры вышли, в дверях появилась секретарша:

— Входите. Капитан второго ранга ждет вас.

Волнение достигло того предела, когда он вдруг перестал четко видеть все, что его окружало. Взгляд был прикован к седому человеку, сидящему за столом.

Юрий быстро прошел по длинному красному ковру, остановился перед столом и почти машинально произнес заученную фразу:

— Товарищ капитан второго ранга! Лейтенант Баглай прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы!

Курганов поднялся, подал ему руку.

— Садитесь, товарищ лейтенант, — сказал он. — Знаю, что вы назначены сюда… Так это вы и есть сын Героя Советского Союза Николая Ивановича Баглая?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга, — отчеканил Юрий, намереваясь встать.

— Сидите, сидите, — движением руки остановил его Курганов. Лицо у него было не суровое, как предполагал Юрий, а скорее добродушное. — Вначале я сомневался, следует ли вам служить в нашей части? А потом решил что, пожалуй, это даже хорошо. Часть имени Баглая. И тут же служит его сын, продолжает боевые традиции. На кораблях матросы молодые, войны не нюхали, и для них сам факт вашего присутствия будет иметь большое воспитательное значение.

— Но ведь я тоже войны не нюхал, — сдержанно улыбнулся Юрий, чувствуя, как понемногу исчезает скованность и страх.

— Это неважно. На вас у меня уже есть хорошая характеристика. Устная пока что… А на официальную давайте взглянем.

Юрий Баглай быстро выхватил из внутреннего кармана заранее приготовленные бумаги и подал Курганову. Тут были документы из училища и с последнего места службы. Он хорошо знал, что в них написано: «…училище закончил с золотой медалью…», «…в плавании проявил незаурядные способности…», «…может быть использован на ответственных командных постах». Пусть посмотрит командир части, кого ему прислали!

Пока Курганов внимательно читал бумаги, Юрий Баглай изучал его лицо… Конечно, ему уже за пятьдесят. Голова совсем седая, а брови черные, широкие, густые. Это свидетельствовало о том, что он много пережил, но сумел сохранить и физические, и душевные силы. Такие люди и после пятидесяти не сдают, как бы начиная новый жизненный круг.

Дверь в кабинет внезапно открылась. Юрий вздрогнул. Высокий, немного сутулый, в очках на тонком носу, капитан третьего ранга непринужденно, по-свойски, шел к столу Курганова.

— Здравствуйте, Виктор Васильевич, — негромко произнес он, подавая Курганову руку с длинными, желтоватыми от табака пальцами.

Командир части оторвался от документов, ответил на рукопожатие и сказал:

— Вот и хорошо, что вы пришли, Григорий Павлович. Прибыло пополнение. Познакомьтесь…

Юрий вскочил, стал навытяжку:

— Лейтенант Баглай. Прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Он сразу же догадался, что перед ним не кто иной, как заместитель Курганова по политчасти. Кому же еще разрешено вот так запросто заходить в кабинет и разговаривать с командиром, как равный с равным?

Замполит пожал Юрию руку и глуховатым, казалось, даже недовольным голосом сказал:

— Очень хорошо…

Курганов придвинул к нему документы Баглая и, не скрывая своего удовольствия, произнес:

— Вот, пожалуйста. Отличник, медалист, комсомолец… И моря уже попробовал.

В это мгновение зазвонил телефон. Курганов разговаривал долго, и Юрий получил возможность рассмотреть замполита, пока тот изучал его документы.

«А что, если бы тебя переодеть в штатскую одежду? — прикинул он мысленно. — Был бы обыкновенный человек с большой лысеющей головой, с припорошенными сединой бровями, с небольшими аккуратными усиками, в очках. Учитель, да и только… А может, бухгалтер из какого-нибудь учреждения. — Обычно у пожилых бухгалтеров, оттого что они день-деньской согнувшись сидят за столом, такая же сутулая спина и так же опущены плечи. Ничего нет от военного человека, только китель да погоны. Наверное, еще во время войны на флот пришел из запаса, да так и остался в кадрах…»

Тем временем Курганов закончил разговор по телефону, взглянул на замполита Вербенко большими, по-молодому блестящими глазами и, будто зная наперед, что ответит ему замполит, спросил:

— Ну как, Григорий Иванович, довольны?

— Ну что ж. Все в порядке, как и надлежит молодому офицеру, — ответил Вербенко и повернулся к Юрию. — Будем надеяться, что вы и в нашей части станете образцом для других. Ждем от вас отличной службы, товарищ лейтенант.

— Приложу все силы, товарищ капитан третьего ранга.

— Противолодочный катер вам дадим, — неожиданно сказал Курганов. — Судно небольшое, и команды там немного, но это — корабль, морская боевая единица.

Юрий вспыхнул. Чего-чего, а этого он уж никак не ожидал! Ну, на штурмана рассчитывал, пусть даже на старпома, но чтобы сразу противолодочный катер? Но слова Курганова польстили ему, и он подумал: «А почему бы и нет? Давайте и катер! Посмотрите, какой из меня командир получится!» Однако он понимал, что нескромно и даже нетактично сразу же соглашаться, поэтому, хоть и не очень решительно, ответил дипломатическим вопросом:

— Но справлюсь ли я, товарищ командир второго ранга?

— Поможем… Конечно, нелегко будет на первых порах, но настоящий моряк не ищет легкой службы. Да и нет ее на море… Команда там дружная, опытная, особенно боцман Небаба. Он сейчас временно исполняет обязанности командира. И комсомольцы — все. А теперь еще и командиром будет комсомолец. Очень хорошо. Комсомольский экипаж!

Замполит Вербенко молча поглядывал через очки то на Юрия Баглая, то на Курганова, будто определяя, способен ли молодой офицер быть командиром и не делает ли ошибки Курганов, предлагая ему эту ответственную должность? Хоть и небольшой, корабль все равно нуждается в умелом руководстве…

— Два-три дня для устройства личных дел вам хватит? — спросил Курганов.

— Могу приступить к исполнению служебных обязанностей хоть сегодня.

— А как у вас с жильем?

— Тут неподалеку живет бывший боцман, Федор Запорожец, он вместе с моим отцом воевал. Я у него остановился.

— Знаем, знаем Запорожца, — сказал Курганов. — Вот и прекрасно, что вы у него устроились… Он хоть и отслужил свое, а на флоте человек известный. Есть у нас комната Славы — небольшой музей, там вы и портрет его можете увидеть. Ну, ясное дело, и портрет своего отца… Поживите у Запорожца. А впрочем, вам больше придется жить на корабле. «Мой корабль — мой дом» — так у нас на флоте говорят. Верно?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга.

— Ну вот, на сегодня и все… У вас ничего нет, Григорий Павлович?

— У нас с лейтенантом еще будет отдельный разговор, — сдержанно ответил Вербенко.

Курганов придвинул к себе документы Юрия, что-то написал на них твердым размашистым почерком.

— Идите в штаб, оформляйтесь.

3

— Кажется, прислали нам хорошего офицера, — сказал Курганов, когда Юрий Баглай вышел. — Сразу видно, в отца пошел. Послужит, просолится, настоящим моряком станет. А впрочем, почему же — станет? От моря ему уже никуда не уйти.

Курганов, в самом деле, был очень доволен прибывшим лейтенантом и ждал, что Вербенко с ним согласится. Однако замполит не разделял его мнения и сдержанно заметил:

— Как будто ничего… Но может, не следовало бы сразу давать ему противолодочный катер, Виктор Васильевич? С лица Курганова как рукой сняло довольное выражение. Между бровями пролегли две параллельные морщины, в глазах погасли веселые искорки:

— Почему вы так считаете?

— Все-таки молод очень… Вернее, практического командирского опыта маловато…

— Григорий Павлович, а сколько нам с вами было, когда мы воевали и даже командовали кораблями?

— Да, наверное, столько же… — улыбнулся в седоватые усы Вербенко. — Но, то было другое время. Тогда это была крайняя необходимость. А сейчас такой настоятельной нужды нет.

— Но ведь было же… — не отступал Курганов. — И в бой ходили. И с командой умели общий язык найти. А знаний по сравнению с ним у нас было в десять раз меньше. Нынешняя молодежь не такая, какими были в свое время мы с вами. Юношей, подобных Баглаю, расхолаживать нельзя. Им дело в руки подавай, и они горы перевернут.

— Вы так говорите, Виктор Васильевич, будто я что-то имею против современной молодежи. Наоборот, я знаю ей цену. Это ребята с большими и разносторонними знаниями, воспитанные, дисциплинированные. Я уверен, что и Баглай не худший, а может, и лучший из них, но…

Он помолчал, закурил и после небольшой паузы закончил свою мысль:

— …но если уж говорить откровенно, боюсь, как бы у Баглая не закружилась голова… Еще бы! Сын Героя Советского Союза, служит в части, носящей имя его отца. Да к тому же он теперь — командир противолодочного катера! Есть от чего задрать нос.

— И я об этом подумал, Григорий Павлович. Но мы-то с вами тогда для чего? Горячей станет у человека голова, положим холодный компресс. А может, и не станет горячей. Не похоже на это…

— Кстати, какой корабль вы имеете в виду, Виктор Васильевич? Триста четвертый? Что на ремонте?

Тот самый. Командира там сейчас нет, сами знаете. Временно боцман Небаба командует, пока судно ремонтируется. А потом? Вот и пусть Баглай примет корабль. За время ремонта освоится, все своими руками пощупает, с командой познакомится. А тем временем и мы к нему поближе присмотримся… Курганов вдруг рассмеялся.

— Стареть начинаем, Григорий Павлович. Такое чрезмерное недоверие к молодому человеку — это от старости… Я вам вот что скажу: настанет время, уйдем мы с вами в отставку, и вдруг когда-нибудь захочется нам зайти сюда, в этот кабинет. Входим. На моем месте сидит Юрий Баглай. Заходим в ваш кабинет. А там тоже один из теперешних безусых молодых ребят. И они скажут: «Кто вы такие? А-А, это те, кто боялся нам штурвал в руки дать и не пускал на командирский мостик? А мы и без вас обошлись. Нашлись другие, которые не побоялись нашей молодости!» И правда будет на их стороне.

— Все может быть. — Почти незаметная улыбка тронула губы Вербенко. — А вот о чрезмерном недоверии — это вы напрасно.

— Ну, давайте назовем это чрезмерной осторожностью.

— Опять не то, Виктор Васильевич. Определенная осторожность — согласен, но в данном случае речь идет о конкретном человеке, о Баглае. Вы понимаете, почему я подчеркиваю именно это…

Вербенко догадывался, его собеседник не напрасно затеял этот разговор. Очевидно, Курганов и сам понимал, что поторопился, назначив Юрия Баглая командиром противолодочного катера, но теперь он уже ничего не мог изменить и потому в этом споре хотел себя же убедить в правильности своего решения.

…Много лет служили они вместе, хорошо знали друг друга и даже дружили, несмотря на то, что характеры у них были совсем разные.

Курганов был невысокого роста, стройный, как спортсмен, и очень подвижный. Его часто видели на кораблях. Он мог неожиданно появиться в машинном отделении или в кубрике, в радиорубке или среди боцманской команды на палубе и затеять разговор на любую тему: о новой книге, вызывавшей споры, и о новой звезде на футбольном горизонте.

Курганова любили за это. Хотя следует сказать, что его посещения для кое-кого заканчивались не очень-то весело. Пока длился непринужденный разговор, глаза Курганова успевали многое увидеть. Он мог, неожиданно прервав раз говор, обратиться к кому-нибудь из матросов и, как бы, между прочим, совсем не строгим тоном спросить:

— Робу давно стирали?

Если матрос сидел, он вскакивал, если стоял, то вытягивался в струну и, краснея, отвечал:

— В позапрошлую субботу, товарищ капитан второго ранга.

— Оно и видно… А почему же не в прошлую, вместе со всеми?

— На вахте стоял, товарищ капитан второго ранга.

— На ва-ахте?! Кто же мог такого неряху поставить на вахту?

Курганов хорошо знал каждого матроса: кто он, откуда, сколько лет служит. Но, несмотря на это спрашивал:

— Который год служите?

— Третий, товарищ капитан второго ранга.

— Ну, это уж совсем стыдно! Третий год прекрасную флотскую форму носите, а бережно обращаться с ней не научились… Пусть бы новичок, тому еще можно простить, а вы должны во всем быть примером.

— Сегодня же выстираю, товарищ капитан второго ранга.

— Сделайте такое одолжение, — говорил Курганов под дружный смех присутствующих и возвращался к прерванному разговору, будто ничего не случилось.

Иногда он неожиданно обращался к одному из молодых матросов:

— Что, товарищ Бережной, бороду решили завести? Матроса бросало в пот:

— Не успел побриться, товарищ капитан второго ранга.

— Вот здорово! — делал удивленное лицо Курганов. — Весь Черноморский флот успевает, а вы не успели… Который год служите?

— Первый, товарищ капитан второго ранга.

— Ну, это уже совсем ни на что не похоже! Только недавно флотскую форму надел, еще такой молодой, а уже бородатый. Представляю, какая борода у вас вырастет к концу службы! Как у Николая-угодника!

— Сегодня же побреюсь, товарищ капитан второго ранга.

— Почему — сегодня? Лучше сейчас. Пока мы здесь разговариваем, вы и побреетесь. Вернетесь, и мы увидим, каким красивым вы стали.

Правда, такие разговоры происходили все реже. Никто не знал, когда и на каком корабле появится Курганов, но всем хорошо было известно, что это может произойти в любую минуту. Никому не хотелось краснеть перед командиром части и перед товарищами, поэтому матросы старались быть подтянутыми, содержали свои рундуки и обзаведение в полном порядке.

Замполит Вербенко был человек другого склада. Он жил словно какой-то замедленной жизнью. Ходил не спеша, разговаривая глуховатым голосом, неторопливо, задумчиво растягивая слова. Казалось, он не обладал и десятой долей той неуемной энергии, которой был наделен Курганов.

Вербенко тоже часто бывал на кораблях, хорошо знал всех матросов и офицеров, умел, когда это было необходимо, дать нужный совет. Но больше всего поражала широта его разносторонних знаний. Юрий Баглай не ошибся. Вербенко до войны действительно был учителем-историком, директором средней школы. Он хорошо знал не только историю, но и физику, географию и литературу. Когда Вербенко пришел служить на флот, то как-то незаметно для всех изучил морское дело, радиосвязь, машины. А если добавить, что между офицерами он был высочайшим авторитетом в вопросах международной политики, то станет ясно, почему Курганов так ценил своего замполита и дорожил дружбой с ним.

Теперь, когда речь зашла о назначении Юрия Баглая, Курганов не хотел углублять спор, понимая, что Вербенко во многом прав.

А Вербенко не хотел ставить своего командира в неловкое положение. «Курганов правильно говорит, — мысленно успокоил он себя под конец разговора, — нас затем сюда и поставили, чтобы людей воспитывать… Возможно, Баглай, несмотря на свою молодость, проявит хорошие командирские способности и не зазнается. Все может быть».

4

Прошло две недели с того дня, когда Юрий Баглай впервые ступил на палубу своего корабля. Сейчас он не смог бы уже рассказать, что чувствовал в тот момент, что его поразило, порадовало или огорчило… Был ли он суровым или улыбался… Он не помнил, как приняла его команда. По правде сказать, он и лиц не различал, все плыло перед ним в тумане.

Запомнилось, как остался в своей каюте, наедине с самим собой. Несколько минут он не двигался с места, растерянный, ошеломленный и бурной радостью, и неясной тревогой…

Он стоял посреди небольшой каюты и чувствовал, как в висках шумит кровь, как гулко бьется сердце. Он невольно прижал руку к груди: «Ну, успокойся! Ведь все уже позади, корабль — вот он!»

«С чего же начинать?» — подумал Юрий Баглай, растерянно обводя глазами каюту, которая станет для него теперь не просто жилищем, но и штабом. Отсюда он будет руководить всей жизнью корабля.

Юрий прошелся по каюте, машинально подсел к столу, выдвинул ящики — первый, второй, третий… Ни единой бумажки, ни пылинки…

«Приготовили к моему приходу, — с удовольствием подумал Юрий. — Знали, что придет новый командир, да еще кто? Баглай!» Он обвел глазами стены, они поблескивали свежей белой краской. На желтом линолеуме пола лежал новый ковер. Иллюминаторы были надраены до солнечного блеска. И плафоны над головой, и настольная лампа, закрепленная так, чтобы не упала во время качки, сияли той чистотой, которая бывает только на корабле.

«Может, выйти на палубу да посмотреть, чем занята команда?» — снова подумал Юрий Баглай. Но ему почему-то было страшно появиться на палубе, и он, чтобы оттянуть время, открыл сейф и принялся просматривать личные дела команды.

Ему очень хотелось покурить, но он не решился сделать это, словно боялся, что его застигнут врасплох и сделают замечание.

Просматривая дела, он успокоился и закурил, увидев на столе круглую медную пепельницу. В дверь постучали, Баглай вздрогнул, как от выстрела, сердце быстро и тревожно забилось.

— Войдите, — сказал Юрий хрипловатым от волнения голосом.

Порог переступил боцман Небаба. У дверей остановился, заученным, чуть небрежным, но ловким движением бросил руку к мичманке.

— Товарищ лейтенант, пробу брать будете?

Юрий хорошо знал: на корабле искони заведено — перед тем как команда начнет обедать, командир «берет пробу», то есть получает ту же самую пищу, которую получат все. Но он почему-то ответил:

— Не буду… Прикажите, пусть раздают обед, а после обеда прошу зайти ко мне.

Баглай сказал не «зайдите», а «прошу зайти», и это ему самому понравилось: он дал понять боцману, что с первого же дня хочет быть с ним не слишком официальным.

— Есть, — коротко ответил боцман Небаба. — Разрешите идти?

— Идите.

Кажется, ничего особенного не произошло. Обыкновенный разговор старшего с подчиненным. Все — в рамках корабельного устава. Но Юрий ощутил удовольствие, и где-то глубоко в сердце шевельнулось чувство превосходства.

А боцман не уходил, задержался на пороге:

— Разрешите послать за вашими вещами?

— За вещами? — Юрий Баглай вдруг улыбнулся так просто, по-детски, непринужденно, словно он — не командир корабля. — Какие же у меня вещи? Так, мелочь разная. Сам принесу.

— Есть, — так же коротко сказал боцман Небаба и с видом то ли удивления, то ли неудовольствия тихо притворил за собой дверь.

И опять Юрий остался наедине с тишиной в четырех стенах каюты. «А может, не так нужно было? — подумал он. — Может, следовало бы пригласить боцмана сесть и потолковать с ним… Ведь что ни говори, он выполнял обязанности командира… Эх ты, Юрий Баглай! Голова твоя молодая да неопытная! Что же ты никак в себя не придешь? Обдумывай каждый свой поступок и каждое слово… Ведь на тебя смотрит вся команда, а ты всех сразу не увидишь…»

Теперь у него было единственное желание: чтобы скорее закончился обед и пришел боцман Небаба.

А кто он, боцман Небаба?

Юрий Баглай быстро нашел личное дело. Ага, вот… Небаба Иван Сергеевич… Год рождения… Действительная служба… сверхсрочник… комсомолец… А что еще? Юрий лихорадочно бегал глазами по графам анкеты, опасаясь, что за этим делом его застанет сам Небаба.

Едва успел спрятать личные дела в сейф, как в дверь постучали.

Юрий встретил боцмана у дверей.

— Входите, Иван Сергеевич. Садитесь, пожалуйста.

Небаба сел, положив на колени огрубевшие от боцманской работы руки. Его поза и настороженные глаза как будто говорили: «Кто знает, какой ты… И кто знает — как мне себя с тобой вести… Послушаем, посмотрим… Может, только для первого знакомства «Иван Сергеевич» а потом так прижмешь, что и пикнуть не дашь…»

— Хоть команда и небольшая, о каждом в отдельности расспрашивать не буду, — сказал Юрий. — Познакомимся позже. А пока я попросил бы вас коротенько рассказать, что тут у вас на корабле?

Вместо ответа боцман спросил:

— Не хотите ли, товарищ лейтенант, посмотреть заведывание, кубрики? Все содержим в наилучшем виде.

— Хорошо, — сразу согласился Баглай и в душе поблагодарил боцмана за такое предложение, теперь ему не нужно думать о том, как появиться на палубе и с чего начать.

Боцман пропустил командира корабля вперед и поднялся вслед за ним по коротенькому, из нескольких ступенек, трапу, ведущему на верхнюю палубу.

Корабль стоял на стапелях. Внизу лежала большая продолговатая бухта. Она жила обычной флотской трудовой жизнью. Сновали по ней суда и суденышки. В конце бухты плавучий кран переносил с места на место катерок портового назначения, который, очевидно, тоже был на ремонте и не мог идти собственным ходом. Слышен был лязг якорных цепей, громкие голоса. На марсовом мостике одного из кораблей быстро размахивал флажками сигнальщик… Со стороны бухты тянуло испарениями бензина и нефти, а с моря, смешиваясь с ними, лились потоки свежего солоноватого воздуха.

День был солнечный. Яркие блики плясали на неподвижной воде, слепили глаза. Юрий невольно зажмурился.

Рассыльный с блестящей боцманской трубкой на груди отдал честь командиру и, ожидая приказаний, тоже двинулся вслед за ним, но боцман незаметно для лейтенанта сделал знак рукой, чтобы он отстал.

Палуба не была идеально чистой, да нельзя было и требовать этого, когда судно на ремонте. Но порядок сразу был виден. Шлюпки на бортах прикрыты чистыми парусиновыми чехлами и тщательно зашнурованы, на палубе нигде ничего лишнего не валялось, концы и тросы, свернутые в бухты, лежали на своем месте, медные кнехты[1] и поручни хорошо надраены. Все это бросилось в глаза молодому командиру корабля, и он подумал, что боцман Небаба для того и повел его, чтобы показать, какой порядок он поддерживает на корабле.

Возле машинного люка работали матросы в синих комбинезонах и беретах, тралами опускали вниз какую-то тяжелую деталь. Увидев командира корабля, матросы прекратили работу, вытянулись по стойке «смирно», и один из них, невысокий, рыжеватый и коренастый, доложил:

— Заканчиваем собирать второй мотор, товарищ лейтенант.

Юрий Баглай был в новеньком, с иголочки, без единой морщинки кителе, но, несмотря на это, спустился в машинное отделение. Действительно, один мотор стоял уже собранный и чисто вытертый, а второй был еще разобран. Юрий окинул взглядом тесное, не очень удобное для работы помещение.

— Вы кто? — обратился Юрий к рыжеватому матросу.

— Старшина группы мотористов, старшина первой статьи Лубенец, товарищ лейтенант.

— И комсорг корабля, — добавил боцман Небаба, желая сразу же поднять моряка в глазах нового командира.

— Очень хорошо. После ужина зайдите ко мне, потолкуем… Так, когда же будет готов второй мотор?

— Через два дня закончим, товарищ лейтенант. Взялись досрочно сделать. В море хочется.

Юрий довольно улыбнулся. Ему понравился этот приземистый рыжеватый парень. Держался он свободно, в то же время сохраняя расстояние, которое отделяет подчиненного от старшего по рангу, в данном случае — старшину от командира корабля.

— Все необходимое есть? Ничто не тормозит?

— Были перебои, но мы с товарищем мичманом, как говорят, пошли на штурм, и все, что нужно было, достали. Теперь все только от нас зависит, от машинной команды.

— Хорошо, очень хорошо, — повторил довольный разговором Юрий и поднялся на верхнюю палубу.

В кубрике ему отрапортовал высокий черноволосый матрос с хитроватыми цыганскими глазами.

— Матрос боцманской команды Соляник! По приказанию товарища боцмана отбываю внеочередной наряд, убираю в кубрике, потом буду драить якорную цепь! — выпалил он одним духом, и глаза его весело поблескивали, хотя, казалось бы, никаких причин для радости у него не было.

— За что же это товарищ боцман так расщедрился? — с нескрываемым интересом взглянул Баглай на матроса.

— Запоздал с берега, товарищ лейтенант! — На лбу у Соляника дрожали капельки пота: видно, матрос старался усердной работой загладить свою вину. В кубрике было уже чисто, свежо, желтый линолеум блестел после мокрой швабры, которую он держал в руке.

— И часто с вами такое случается?

— Никак нет, товарищ лейтенант, редко… — Матрос немного косил, и в глазах его играла шельмоватая искорка, выдававшая хитреца и балагура.

— Значит, редко, но бывает? — мрачнея, переспросил Юрий.

— Так точно! — казалось, даже охотно согласился Соляник. — Часы подводят.

— Выбросить надо такие часы.

— Есть, выбросить! — И Соляник начал отстегивать свои наручные часы, правда, делал он это медленно, поглядывая то на командира корабля, то на боцмана и пряча веселого чертенка, прыгавшего в глазах.

— Прекратите паясничать! — резко бросил Баглай, чувствуя, как в его виске начинает дрожать какая-то жилка. — Тут вам не цирк!

Соляник вздрогнул, как от удара кнута, замер в положении «смирно» и уставился на командира корабля прямым немигающим взглядом. Чертенок в его глазах испуганно затаился.

Боцману было не по себе. Конечно, он знал Соляника как облупленного, знал, что этот непутевый матрос способен на такие проделки, которые другому и в голову не придут, но уж никак не думал, что Соляник при первом же знакомстве с командиром корабля будет вести себя так невежливо и даже дерзко.

«Ну, я тебе покажу! — мысленно пообещал он. — Я тебя, как швабру, семь раз опущу в воду, один раз вытяну!»

Юрий почувствовал, что не выдерживает этого прямого, вызывающего взгляда Соляника и обернулся к боцману:

— Проследить, чтобы не лодырничал. Вижу, что для матроса Соляника внеочередной наряд не наказание, а сплошная радость и развлечение.

Уходя, он знал, что Соляник пренебрежительно улыбнулся ему вслед, видали, мол, и таких, всяких видали…

За время своей короткой службы на флоте Юрий Баглай тоже видел таких, как Соляник, и в училище, и на кораблях. Но в училище с ними легче было справиться: отчислили неисправимого — и дело с концом. А тут, на корабле, матрос проходит действительную службу, его так легко не отчислишь и не спишешь на берег, потому что он в списке «плавсостава», значит, придется повозиться…

Юрий быстро успокоился. В сопровождении боцмана и командиров боевых постов он побывал у радистов, минеров и даже на камбузе. Везде был полный порядок. Осмотрев все, он поднялся на ходовой мостик. Во время походов ему придется провести здесь не один день и не одну ночь…

Потом Юрий снова долго сидел в своей каюте, просматривал личные дела команды.

Особенно внимательно изучал он анкету Андрея Соляника. Оказалось, что Андрей Соляник — парень из Кривбасса, монтажник, верхолаз, на корабле уже третий год, значит, вскоре демобилизуется. Но служить с ним еще довольно долго. Чем ближе к демобилизации, тем отчаяннее он будет, поэтому придется крепко взять его в руки. Скорее бы закончить ремонт, ведь всем известно, что во время ремонта люди выбиваются из обычного течения корабельной службы.

После ужина он долго разговаривал с комсоргом Николаем Лубенцом, расспрашивал, какая комсомольская работа ведется на стоянке и в походе, кто агитатор, кто выпускает стенгазету и радиогазету — словом, всесторонне знакомился с кораблем.

А после вечерней проверки и отбоя в наилучшем настроении отправился к Федору Запорожцу. Хотелось поделиться с ним своими впечатлениями, да и просто поговорить.

5

Можно было идти по центральным улицам, где ярко горели фонари и еще сновали взад и вперед немногочисленные пары, но он нарочно свернул в затемненные каштанами и широколистными платанами переулки, которые тянулись вдоль бухты или упирались в нее своими последними, уже темными домиками.

Тихо было вокруг. Лишь изредка, то в одном конце бухты, то в другом заскрежещет на клюзе цепь, опуская на дно большой, тяжелый якорь, или прозвучит на баркасе одинокий голос, вскрикнет запоздалая чайка, и послышится тонкий посвист ее быстрых крыльев… Небо будто золотом расшито звездами, но не отражаются они в воде, потому что полная блестящая и какая-то величавая луна проложила через бухту серебряную дорогу и залила все вокруг призрачным синеватым сиянием.

Было так красиво, что Юрию уже расхотелось идти на квартиру. Но хочешь — не хочешь, а нужна. Он ведь должен поговорить с Запорожцем, посоветоваться с ним как с опытным моряком, да и забрать свои вещи.

Он спустился ниже, к бухте. Домик Федора Запорожца был уже недалеко, и Юрий пошел медленнее. Вода сонно и ласково плескалась о берег и была такая прозрачная и чистая, что ясно вырисовывались на дне гладкие, отшлифованные камешки. Вблизи берега тихо колыхались синеватые водоросли, похожие на живые морские существа.

«Выкупаться бы сейчас», — подумал Юрий.

Он остановился, расстегнул китель и почувствовал, как приятно ласкает грудь теплый ветерок. Долго стоял, отыскивая глазами место, откуда удобнее прыгнуть в воду. Справа, возле низеньких деревянных причалов, покачивались шлюпки и яхты водной станции, Юрий прочитал: «Купаться запрещено». Слева бухта упиралась в причал для экскурсионных катеров, к нему сторож и приблизиться не разрешит.

А не поискать ли места на другой стороне бухты? Там берег дикий, не занятый, только каменные глыбы хаотично спускаются к воде. Да на той стороне и удобней: выскочил по крутым ступенькам наверх — и у Федора Запорожца.

Юрий зашагал быстрее. Обогнул бухту и побежал вдоль берега, легко, с удовольствием перепрыгивая через небольшие камни и обходя огромные валуны. Дышалось легко, во всем теле он ощущал бодрость и силу.

Вдруг Юрий Баглай остановился. Он услышал всплеск воды. Может, это набежала с моря волна и ударилась о каменистый мысок, который отделял бухту от открытого моря? А может, это какая-нибудь рыба ударила хвостом по воде…

Но вот снова послышался всплеск. Теперь уже ошибиться было нельзя — купался человек.

«Вот тебе и на! — разочарованно подумал Юрий. И ночью не спрячешься от этих курортников… А впрочем, что же тут такого? Пусть купаются, и я выкупаюсь. Моря хватит».

Юрий шагнул к воде, на ходу снимая китель. И вдруг остановился в тени большого камня.

Из воды на берег выходила девушка. Купальник плотно облегал ее высокое, стройное тело.

Юрий замер, боясь неосторожным движением обнаружить себя. Он не знал, что ему делать: оставаться на месте в густой тени каменной глыбы и ждать, пока девушка оденется и уйдет, или потихоньку исчезнуть.

Но уйти у него не хватило силы. Такого с ним никогда еще не случалось. Море, освещенное лунным светом, и по сияющей дорожке из воды выходит русалка… Во всем этом было что-то нереальное, фантастическое и притягательное.

Девушка повернулась лицом к Юрию, и он чуть не вскрикнул.

Это была Поля. Та самая тихая и застенчивая Поля, с которой он встретился и познакомился у Федора Запорожца. Занятый служебными хлопотами, он почти забыл о ней.

И все же по временам девушка приходила к нему в воспоминаниях, но была она вовсе не похожа на ту, которую он видел сейчас. Там, в тесном дворике, среди обычной мебели и разной домашней утвари, Поля была как-то буднично красива. А здесь, в лунном сиянии, на фоне широкого морского простора, она казалась одухотворенной. Юрий не мог оторвать от нее восторженных, очарованных глаз.

Но и продолжать стоять вот так, прижавшись по-воровски к камню, тоже было нелепо.

И он поступил, может быть, по-мальчишески, но более удобного решения не нашел. Осторожно крадучись, сдерживая биение сердца, он отошел подальше от берега, постоял, переводя дыхание, и снова направился к морю. Теперь он шел не скрываясь, и камни с шумом осыпались из-под его ног — пусть девушка слышит, что кто-то идет.

И Поля услышала. Еще издали Юрий увидел, что девушка начала быстро натягивать платье. Он даже замедлил шаг, чтобы она успела одеться. И когда приблизился, наигранно-удивленно воскликнул:

— О! Поля? Добрый вечер! Как это вы тут очутились в такой поздний час?

Поля улыбнулась, как показалось Юрию, не только приветливо, но и радостно.

— Добрый вечер, Юра… А что вы здесь делаете?

— Возвращаюсь с корабля, да вот ищу, где бы искупаться, берега я здесь еще не знаю…

— Вот тут и купайтесь, место хорошее, тихое. И вода, видите, какая прозрачная.

— А вы уже искупались? — спросил он, будто и в самом деле только что увидел девушку.

— Да… Я тут каждый вечер купаюсь. Днем-то некогда.

— А мне что-то расхотелось купаться… Может побродим по улицам, поговорим…

— По нашим улицам не ходят. Или на гору карабкаются, или вниз спускаются… Что вам больше по душе?

— Давайте сделаем так: вы пойдете, куда вам захочется, а я — за вами, или, вернее, с вами.

— Ну, в таком случае проводите меня домой. Однако домой они не пошли. Перепрыгивая с камня на камень, направились вдоль берега — она впереди, а он за нею — и, не сговариваясь, свернули в какой-то неосвещенный переулок. Он взял ее за руку, еще влажную после купанья, обоим стало хорошо, будто тепло этой руки сблизило их.

Поля тихо засмеялась и сказала:

— А вы хитрый…

Он вопросительно взглянул на нее:

— Почему это я хитрый? Не понимаю…

— Думали, что обманете меня, а я видела, как вы стояли под камнем.

Юрий почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он остановился.

— Как… видели?

— А вот так… Постоял. Потом ушел. Снова пришел… Жаль только, что я не знала, что это — вы. А то сразу окликнула бы.

— А я вначале не узнал вас, — сказал он, оправдываясь. — Понимаете… Вы были совсем не такая, как сейчас… как тогда во дворе.

— А какая же?

— Другая… — Юрий терялся, не находил слов, чтобы выразить то, что так взволновало его на берегу моря.

Девушка повернулась к нему и с искренним удивлением спросила:

— Другая? Нет, я другой никогда не бываю. Я всегда одинаковая.

— Вы из воды, как из сказки, выходили… — Он понял, что сказал что-то уж очень несуразное и прибавил проще: — Похожи были на русалку…

— Странный вы, — засмеялась Поля и вдруг спохватилась: — Поздно уже, домой пора.

Но и теперь домой они не направились, а долго еще бродили по глухим переулкам, в скверике, над бухтой, прошли мимо Полиного института.

Она рассказала о своей дипломной работе, о том, какие интересные опыты ставят над рыбами и дельфинами. Юрии слушал, и ему почему-то не верилось, что всем этим может заниматься девушка, идущая рядом с ним.

Луна, опустившись со звездного неба, зацепилась за острую верхушку маяка, словно для того, чтобы украсить это темное сооружение, а маяк играл с нею — вспыхнет на мгновение и погасит ее, а потом сам погаснет, и тогда луна сияла в полную силу.

Море еще спало, время от времени вздыхая во сне медлительной волной, но уже чувствовалось приближение рассвета. Расставаться не хотелось, а надо было идти домой, на Портовую.

Прощаясь у ворот, Юрий легонько обнял девушку за плечи. Она шепнула ему: «До свидания!» — и тихо, как тень, исчезла за калиткой.

А он бесшумно, чтобы не разбудить Федора Запорожца и его семью, пробрался в свою комнатку и лег. Но спать было некогда, да и не мог он заснуть…

6

Было воскресенье.

Как только команда закончила завтрак, по кораблю, пронзительно свистя в боцманскую дудку, пробежал рассыльный.

— Аврал! Аврал! — то там, то тут слышался его громкий голос.

Однако матросы еще с вечера знали, что на утро назначена большая приборка, поэтому не свернули и не зашнуровали свои подвесные койки, а, наоборот, заранее приготовили матрасы, чтобы хорошенько выбить и проветрить их, вынули из рундуков одежду, принесли швабры, цинковые белила и бензин — драить медяшку.

После аврала и вкусного обеда часть команды уволится на берег. А у тех, кто останется на корабле, тоже будет свободное время: можно почитать книжку, поиграть в шахматы, написать домой письмо или просто поспать.

Настроение у всех было приподнятое, веселое, поэтому и работа спорилась. Со всех сторон слышались шутки, смех, то там, то здесь матросы незлобиво препирались, подзадоривая друг друга.

Только боцман Небаба, как и все боцманы в мире, был чем-то недоволен. Что бы матрос ни сделал, как бы он ни вымыл палубу, как бы ни надраил поручни или кнехты, Небаба находил, к чему придраться, и его замечания всегда звучали грозно и язвительно.

— Вы что, стали плохо видеть в свои двадцать лет?

— Нет, еще хорошо вижу, товарищ боцман.

— В таком случае повернитесь к брашпилю и посмотрите, сколько под барабаном грязи оставили. Баржей не вывезешь!

Матрос принимался снова лить воду, тереть шваброй и под барабаном, и вокруг барабана, хотя никакой грязи там не было. Но если боцман приказал — вози мокрой шваброй по палубе, три до седьмого пота.

А Небаба переходил к другому матросу, оказывалось, что и тому нужно было заново переделывать работу. Успокоился боцман лишь тогда, когда увидал, что время большой приборки подходит к концу. Хотя лейтенант Баглай и не показался Небабе очень строгим или чрезмерно требовательным, но командир есть командир, и кто знает, куда он может ткнуть пальцем после аврала.

Однако не только это руководило боцманом. Он любил море, любил свой корабль. Поэтому и остался на сверхсрочной. До службы на флоте Иван Небаба не видел не только настоящего моря, но и плохонькой речонки. Он вырос среди южных степей. И когда Небабу, принимая во внимание его могучее здоровье, мускулистые плечи, круглую, как бочка, грудь и густой бас, послали в школу боцманов, он даже не умел плавать.

Лишь попав на корабль и убедившись, что с морем шутки плохи (вывалишься за борт, только пузыри пойдут!), честно признался командиру, что он, наверное, единственный боцман на всех морях и океанах мира, который боится воды.

Командир вначале не поверил, решил, что Небаба просто-напросто хочет, чтобы списали его на берег. Но когда убедился, что тот говорит правду, категорически заявил:

— С корабля я вас все равно не спишу. А плавать научитесь. Даю вам неделю сроку.

Очевидно, ему жаль было расставаться с таким колоритным и видным боцманом — настоящим украшением корабля, поэтому он прибавил в назидание:

— Не научитесь плавать в течение недели — наложу на вас строгое взыскание. Так и знайте. А потом дам еще один срок. Но о береге и не мечтайте.

После этого разговора в каюте командира Небаба вышел на палубу. С лютой ненавистью взглянул на море, как на личного врага.

— Ну, подожди же! Посмотрим, кто кого!

В тот же день, когда по корабельному расписанию наступило личное время, Иван Небаба позвал двух самых сильных матросов из своей же боцманской команды и, заглушая стыд и неловкость, пробасил:

— Вот вам задание: как можно скорее научить меня плавать.

Парни рты разинули, постояли немного, а потом дружно, как по команде, взорвались смехом: никак, боцман шутит.

Покраснев до корней волос, боцман глухо сказал:

— Ну, чего смеетесь? В степи я вырос, там и курице ноги негде замочить. А в корыте плавать не научишься… Поэтому берите из шкиперской самый крепкий линь, привязывайте меня хорошенько, опускайте в воду и держите… Если начну тонуть, подтяните немного — и снова в воду. Только не утопите случаем, черти полосатые!

Посмотреть на эту веселую комедию сбежался весь корабль. Но Небаба уже ни на кого не обращал внимания, разделся, обмотал себя концом линя, завязал самым крепким морским узлом — «удавкой», чтобы не сорваться, и по коротенькому шторм-трапу опустился за борт. С последней ступеньки плюхнулся в воду могучим телом так, что всплеск воды эхом прокатился над морем.

Он окунулся с головой, но матросы вовремя подтянули его и опять ослабили линь. Глотая горько-соленую воду и захлебываясь, боцман отчаянно колотил по воде руками и ногами. Он не слышал и не видел, что творилось на палубе. А творилось там такое, чего не случалось еще на корабле с момента спуска его на воду как боевой единицы. Матросы хохотали до слез и, перебивая друг друга, выкрикивали:

— Давай, давай, боцман! Полный вперед!

— Вот это цирк!

— Цирк, да еще и бесплатный!

— Такого и за деньги не увидишь!

— Ведь он так и до Турции доплывет!

Однако первый же урок дал хорошие результаты. Боцман, хоть и неуклюже, все-таки смог некоторое время самостоятельно продержаться на воде. И когда он, тяжело дыша, но улыбаясь всем своим широким мокрым лицом, выбрался на палубу, то даже самые острые на язык шутники похвалили его:

— Для первого раза — здорово! Знай наших!

А через несколько дней боцман Небаба доложил командиру корабля, что приказ выполнен — плавать научился.

Со временем история эта забылась, только моряки-старожилы иногда вспоминали ее, чтобы развлечься, да и то лишь в такие минуты, когда боцман был в хорошем настроении. Но «старичков» осталось немного: одни отслужили свой срок и демобилизовались, кое-кого перевели в другие части, а сам боцман уже служил сверхсрочную. Давно и на всю жизнь сдружился он с морем, учил молодых матросов, как надо служить на корабле, и даже подшучивал над теми, кто, как и он когда-то, не умели плавать. Корабль стал для него родным домом.

Вот почему он так ревниво следил, чтобы все тут от клотика до киля, от носа и до кормы, сияло идеальной чистотой и было в образцовом порядке.

Вместе со всеми мыл палубу, драил медяшку и матрос боцманской команды Андрей Соляник. Он то и дело косил своими плутоватыми глазами по сторонам, не выпуская из поля зрения боцмана, и, когда тот приближался, начинал работать особенно старательно. После внеочередного наряда Андрей Соляник целую неделю и не заикался об увольнении на берег, образцово нес службу, норовил чаще попадаться на глаза боцману, пусть убедится, что и он, Соляник, матрос не из последних.

А в субботу, когда боцман Небаба был в хорошем настроении, Андрей Соляник, скромно потупив глаза, обратился к нему с просьбой:

— Товарищ мичман, разрешите мне завтра пойти на берег.

При этом лицо его выражало такую благонадежность и покорность, такое послушание, что у боцмана не хватило духа сразу же отказать.

— А что тебе делать на берегу? — спросил он. Когда боцман Небаба переходил с матросом на «ты», это считалось хорошим признаком.

— В кино схожу. Говорят, очень хорошая картина идет. Воспитательного характера.

— Воспита-а-тельного?

Боцман недоверчиво покосился на Соляника.

— Так точно! На морально-этическую тему!

— С каких пор ты стал таким морально-этическим? — недоверчиво щурил глаза Небаба. — Что-то не припомню, чтобы тебя к воспитательной теме тянуло.

— Решил воспитывать в себе самодисциплину, товарищ боцман. Нужно, чтобы во всем был порядочек…

— Ну, ну, — неопределенно покачал головой боцман. — Завтра посмотрю, что мне делать с твоей самодисциплиной…

И вот сегодня Андрей Соляник потом обливался, зарабатывая увольнение. Он, бедный, даже постанывал от усердия, стараясь окончательно покорить сердце боцмана.

И добился своего. Проходя мимо, боцман Небаба сказал:

— Матрос Соляник! После обеда можете собираться на берег. Только смотрите мне! Вернетесь — покажете билет в кино. — Подумал и прибавил: — На эту самую вашу морально-этическую тему…

— Есть, на берег! Есть, показать билет! Да я вам их аж два принесу, товарищ мичман! — вытянулся Соляник.

— А почему два? — насторожился боцман. — С Лялей собираешься?

— Так точно, с Лялей.

— Ну, вот так-то, может, и лучше будет, надежнее… Все на корабле, в том числе и боцман Небаба, знали, что Андрей Соляник давно уже встречается с библиотекаршей клуба морзавода.

Это была хрупкая, миниатюрная, веселая девушка, влюбленная в солнце, море и книги. Ребята иногда подшучивали над ее маленьким ростом, а у Соляника каждое напоминание о Ляле вызывало счастливую улыбку.

Теперь уж он старался не напоказ, чтобы отличиться перед боцманом. Работал от души, радужные мысли о береге подгоняли его.

Но что ему этот берег? Подумаешь, берега не видал! Лялечка — вот кто тянул его туда невидимой цепью.

«Она ведь меня не ждет, — расцветал душой Соляник. — Вот обрадуется! Надо будет и в самом деле в кино с ней сходить, чтобы боцман не подумал, что я его обманываю. И два билета ему принесу. Пусть собирает коллекцию, если ему больше делать нечего… А боцман молодчина, поверил, хоть имел все основания не верить…» — И Андрей так начищает медный кнехт, что в него уже можно смотреться, как в зеркало.

Перед обедом рассыльный дал дудку: «Команде купаться!», а боцман Небаба спустился в каюту к командиру, доложить, что аврал закончен.

— Хорошо, — добродушно сказал Юрий Баглай.

У него с самого утра было прекрасное настроение, может быть, оттого, что так хорошо проходила служба на корабле, может, причиной была Поля, с которой он сегодня обязательно встретится, а может, и просто молодость. Видя, что Небаба мнется, он поинтересовался:

— У вас еще что-то есть?

— Есть, товарищ лейтенант… Я позволил Солянику сойти на берег.

— Как он теперь?

— Старается, товарищ лейтенант. Работящий, дисциплинированный стал.

— Ну что ж, пусть идет. Только предупредите, что нарушений или опозданий я не потерплю.

— Есть, предупредить.

Обедали весело, с шутками. И не в кубрике, а под открытым небом на чисто вымытой и уже высушенной солнцем палубе, где все по-праздничному блестело и радовало глаз.

Корабельный кок не поленился и сварил такой вкусный борщ, что язык проглотишь. На второе приготовил янтарный плов по-флотски, от одного запаха которого слюнки текли. А к сладкому компоту ради выходного дня он напек пирожков с повидлом. Кока все дружно хвалили, а он, в колпаке, в белом переднике, с улыбкой смотрел на матросов, приглаживая пальцами маленькие рыжеватые усики, которые, как он говорил, косили девушек наповал.

Погода стояла на диво хорошая. В высоком синем небе белыми парусами плыли редкие тучки, они нет-нет, да и закрывали солнце, и тогда на зеленоватую воду бухты, на палубу корабля ложилась теплая, мягкая тень. Свежий морской ветерок охлаждал лица, играл лентами матросских бескозырок и синими воротниками. Над кораблем весело носились белогрудые чайки, дружески кричали что-то матросам, выжидая, когда им бросят что-нибудь съестное. Они садились на воду, качались на ней белыми комочками или хватали кусочек на лету, черкнув крыльями по волне.

Как только отобедали и бачковые принялись мыть посуду, прозвучала долгожданная дудка: «Тем, кто увольняется на берег, приготовиться по форме номер два!»

Форма номер два у всех уже приготовлена. Ботинки надраены. Черные суконные брюки отглажены. Блестят под солнцем белые форменки с синими воротниками и «гюйсами». Под форменкой должна быть тельняшка, в которой «зимой не холодно, а летом не жарко», но в очень уж большую жару вместо тельняшки может быть подшит снизу полосатый клинышек, к которому боцман иногда придирается, а иногда делает вид, что не замечает его.

Ну, и, конечно же, воспетая в песнях бескозырка с золотой надписью на муаровой ленте: «Черноморский флот» и с золотыми якорьками. Когда поднимается ветер, матросы зажимают ленты в зубах, чтобы не сорвало с головы бескозырку и не унесло в море, а на берегу можно пофорсить перед девчатами: то перебросить ленты на плечи, то, вроде бы небрежным движением, на грудь, как перебрасывает девушка заплетенную косу, да еще той стороной, где золотятся эти самые якорьки.

Но есть еще один предмет матросской гордости — широкий пояс с тяжелой медной пряжкой. Пояс может быть и старым и потрескаться, но пряжка с якорем должна блестеть, как солнце. Ее надраивают зубным порошком, цинковыми белилами, трут одежной щеткой, потом тонким суконцем, на нее дуют, как на оптическое стекло, ею любуются, и не дай бог, стать в строй с неначищенной пряжкой, тебя ждет беспредельное презрение не только командира корабля или боцмана, но и всей команды.

Андрей Соляник сиял в строю, как новая копейка. Подтянутый, наглаженный, начищенный, он, чтобы не очень выделяться среди других и не привлекать к себе излишнее внимание корабельного начальства, старался даже притушить обычный озорной блеск своих глаз.

— Все, кто увольняется на берег, стройся! — прозвучала команда.

Но это так, для порядка. Какое там «стройся»? Они уже давно стоят в строю и только ждут, чтобы их поскорее осмотрели и разрешили сойти с корабля.

Церемониал увольнения был неизменен. Матросы выстраивались на шкафуте, боцман Небаба обходил строй со всех сторон, придирчиво оглядывая каждого, и ждал командира корабля.

Когда Юрий Баглай вышел из каюты, матросы невольно залюбовались им. Свежее, юное лицо, погоны, пуговицы и нашивки на рукавах — все блестит, на кителе и брюках ни единой морщинки… Смотреть приятно!

Боцман подбежал с рапортом:

— Товарищ лейтенант! Увольняющиеся на берег построились!

Командир корабля не должен осматривать каждого матроса. Юрий увидел сосредоточенные, напряженные лица, золото букв на бескозырках, белые поблескивающие форменки, надраенные пряжки и ботинки и, обращаясь к боцману, сказал:

— Увольняйте.

А сам подумал: «Вот как просто. Служба налажена. Все идет по уставу. А мне остается только сказать свое последнее слово…»

И опять где-то глубоко в груди зашевелился, зазвучал сладкой струной и защекотал уже знакомый голос: «Командир корабля! Вот взглянули бы со стороны бывшие однокурсники! Не один позавидовал бы! Да и есть чему!»

Курганов, как и в первый день, был с ним неизменно приветлив. При случае расспрашивал, как чувствует себя Баглай в должности командира катера, какое впечатление произвел на него боцман Небаба, что он скажет о матросах и старшинах…

Беспокоил Юрия замполит Вербенко. Этот побывал на катере несколько раз. Проверял, как оборудована после ремонта Ленинская комната, сделал замечание библиотекарю за то, что не обновил книжный фонд. Потом он долго разговаривал с секретарем комсомольской организации Николаем Лубенцом, помог ему составить план работы. Беседовал Вербенко и с Юрием Баглаем, посоветовав активней вмешиваться в жизнь комсомольской организации судна, да и всей части. Все это он делал не торопясь, больше молчал и слушал, задавая лишь наводящие вопросы. Когда с ним говоришь, все время кажется, что ты в чем-то виноват, чего-то недоделал, о чем-то не подумал… На Юрия он смотрел через свои очки испытующе, и, казалось, чуть-чуть недовольно.

7

За высокие решетчатые портовые ворота вышли веселой шумной толпой и сразу же рассыпались — кто куда. Одни торопились взять на вечер билеты в кино или в театр. Другие направились на городской пляж. А те, кто служат недавно, решили побывать в Панораме или на Сапун-горе.

Соляник направился в библиотеку, где работала Ляля.

— А Ляли сегодня нет, — сказала пожилая женщина, заведующая библиотекой, и улыбнулась доброй приветливой улыбкой. — У нее сегодня день рождения, вот и попросила, чтобы ее подменили.

Андрей схватился за голову. Как же он мог позабыть? Да нет, не забыл, просто Ляля не сказала, когда именно у нее день рождения, поэтому и выскочило из головы.

— Спасибо, — поблагодарил он и пулей вылетел из библиотеки.

На улице Андрей жадно выпил стакан холодной газированной воды и направился к цветочному киоску.

Он долго выбирал букет и, не взяв сдачи, почти побежал по улице. Возле гостиницы его неожиданно остановил комендантский обход — три матроса и лейтенант с повязками на рукавах. Страшно не хотелось Солянику в эти радостные минуты стоять по стойке «смирно», показывать бумажку об увольнении на берег и чувствовать на себе взгляды блюстителей порядка. Но у него — все в ажуре, придраться не к чему.

Однако лейтенант спросил:

— А почему не приветствовали своевременно?

— Не сразу заметил, товарищ лейтенант.

— Надо быть внимательным, — лейтенант вертел в руках отпускную Соляника.

— А что это за цветы у вас? На свадьбу идете?

— На именины, товарищ лейтенант, — улыбнулся Соляник.

— На именины? — Лейтенант подозрительно взглянул на матроса. — Смотрите, чтобы…

— Не беспокойтесь, товарищ лейтенант, я службу знаю. Да и непьющий я. Сам против этого.

Лейтенант посмотрел ему в глаза. К счастью, шельмоватых бесенят в них сейчас не было — они спрятались, прислушиваясь к опасному разговору.

— Ну, хорошо, идите.

Ляля была дома. Обрадованный Андрей влетел к ней, как вихрь, крепко обнял, протянул цветы:

— Это тебе… поздравляю с днем рождения.

Она удивленно посмотрела ему в глаза:

— Не забыл? А я ведь думала, что не говорила тебе. Поэтому и в порту только что была, мне сказали, что ты уже ушел… Я опрометью домой! И как видишь, успела!

— А где же гости?

— Гостей не будет, — ответила Ляля. — Хочу побыть только с тобой. Почему ты так долго не приходил?

Он промолчал о внеочередном наряде.

— У нас новый командир корабля. Временно никого не отпускали.

— Новый командир? — подняла она брови. — Старый или молодой?

— А зачем тебе? — в голосе его прозвучала ревность.

— Секрет? — засмеялась она, дразня Андрея. — Значит, молодой, если не хочешь говорить… А я и сама увижу.

Скоро будем в вашей части давать концерт самодеятельности.

— Ну и увидишь, — насупился Андреи, вспомнив красивого лейтенанта Юрия Баглая.

Она провела ладонью по его щеке:

— Ну чего ты, глупенький? Зачем мне твой командир? Знаешь что? Давай сходим на море, а потом поужинаем.

Андрей не возражал.

Они шли, взявшись за руки. Андрей снял бескозырку, и теплый ветер играл его черными волнистыми волосами.

Море было таким же спокойным, как небо. Только не чисто голубое, а разноцветное и как бы разделенное на отдельные полосы. Поближе к берегу синеватая, за ней — зеленая, еще дальше — фиолетовая, а уже возле самого горизонта — темно-синяя. Несколько дней назад штормило, теперь вдоль берега темно-зеленой каймой лежала морская трава, остро пахнувшая йодом.

— Вот тут и позагораем, — остановилась Ляля, ступив ногой на горячий песчаный пятачок.

— Зачем тебе загорать? Ты и так на цыганку похожа. Только глаза да зубы блестят, — засмеялся Андрей.

С удовольствием выкупались. Лежа на песке, Ляля грустно сказала:

— Значит, ремонт вы закончили, скоро опять в море уйдете, и тогда — жди тебя…

— Еще ведь неизвестно, когда пойдем, — не совсем уверенно попытался успокоить ее Андрей.

— А тебе нравится быть моряком?

Он засмеялся, ответил то ли шутя, то ли серьезно:

— Я люблю море с берега, а корабль на картине.

— Почему же так?

— А потому… Я строитель-верхолаз. С детства полюбил эту профессию. Вот закончу службу и махну в свой Кривбасс. И тебя с собой заберу.

— А что я там буду делать?

— То же, что и здесь. У нас во Дворцах культуры такие библиотеки, что тебе и не снилось.

— А я, может, учиться хочу?

— Учись на здоровье! — воскликнул Андрей. — У нас и техникумы, и институты всякие! А какие мы дома ставим! Вот приедешь, посмотришь, на какой высоте я работаю…

Он был влюблен в свою профессию и долго рассказывал Ляле о работе верхолаза. А девушка, широко раскрывая блестящие, черные глаза, восклицала:

— Ой, так это ж очень страшно! И опасно… Оттуда и ветром сдуть может!

Андрей довольно улыбался:

— Такую маленькую, как ты, сдует. А мне там — как на ровной земле. Даже лучше. К небу и солнцу ближе… Но тебя я и оттуда, с той высоты, узнал бы! Среди тысяч других девушек узнал бы!

Домой отправились под вечер, когда предзакатное солнце бросило на волны золотые блики. Ляля, пропахшая морским ветром, была, как никогда, веселая, живая.

Накрыла на стол, выставила разные закуски.

Андрею хотелось мечтать и говорить о будущем.

— Ты, Лялечка, только представь… Я все для тебя сделаю… Квартира? Будет как игрушечка! Живи, радуйся… Служить мне уже недолго. Нет, я не останусь, как наш боцман, на сверхсрочную…

— Но ведь другие остаются, — возразила Ляля.

— Ну и пусть! Меня тоже уговаривают, — неожиданно для себя солгал он. — Говорят: «Оставайся, флоту кадры нужны, а ведь ты — настоящий моряк!» Но я — нет. Потому что я — вер-хо-лаз! Золотая профессия. И везде нужная.

Он налил себе вторую рюмку. Ляля нерешительно сказала:

— Может, довольно, Андрюша? Тебе же — на корабль.

— А что со мной случится? — весело блеснул цыганскими глазами Соляник. — Вот, глянь, по одной доске пройду и не покачнусь.

Он встал из-за стола, прошелся вперед и назад по узенькой доске свежевыкрашенного пола и, довольный своей мальчишеской выходкой, снова сел.

— Видала? Верхолаз! Чувство равновесия, координация движений… Мне и сейчас письма пишут: «Приезжай, Андрей, для тебя место всегда найдется». Ждут меня там. Потому что знают, какой я монтажник-верхолаз… Но один я не поеду. Мы вдвоем поедем. Правда, Лялечка, поедем? А захочешь на море, пожалуйста… Я тебя всегда привезу. По путевке, на самый лучший курорт. Отдыхай, загорай… Да у нас там, пишут, и свое уже море есть. Пляж, лодки, солнце… То, что ты любишь…

Он вдруг спохватился, что уже пора на корабль, надел бескозырку, наскоро попрощался и застучал каблуками вниз по лестнице.

Соляник все-таки был слегка навеселе, но внешне это было совершенно незаметно. Он чувствовал, что на свежем воздухе хмель постепенно выветривается. Прежде чем подняться на корабль, Андрей решил ополоснуть лицо в бухте. И все будет в порядке. Еще раз взглянул на часы — время есть, сейчас половина одиннадцатого, а до корабля идти не больше пятнадцати минут… «Жаль, что нет билетов в кино. Ну, да это — не проступок. Может, боцман и пошутил. Не мальчишка же я, а взрослый человек!»

И вдруг Соляник замер на месте. Навстречу ему медленно двигался комендантский обход. «Все! — промелькнуло в голове. — Влопался! Сейчас остановят, почувствуют запах спиртного — и конец… Что же делать? Что делать?!» Андрей шмыгнул в какой-то переулок и прислушался. Сердце билось быстро и гулко. Он снял бескозырку и выглянул из-за угла дома. Теперь патруль шагал быстрее. И был совсем недалеко! Значит, его все-таки успели заметить.

Тогда Соляник, не теряя времени, побежал. Через минуту он был уже в другом переулке, совсем незнакомом и темном. Помедлил и снова побежал… Он понял, что теперь ему придется долго петлять, пока доберется до порта. Но время! Время! Оно неумолимо приближалось к одиннадцати.

Еще через десять минут Андрей Соляник с ужасом осознал, что окончательно запутался в этих незнакомых улочках. Куда бежать, как скорее попасть в порт, он не знал. Бросился в одну сторону, в другую и опять остановился, с отчаянием оглядываясь вокруг. Он тяжело дышал и весь взмок. Волосы у него прилипли ко лбу горячими прядями.

Вдалеке появился одинокий прохожий. Соляник бросился к нему:

— Скажите, пожалуйста, как кратчайшим путем выйти отсюда к порту?

— Запаздываешь? — улыбнулся прохожий. — Есть немного… — Соляник от нетерпения даже на месте не мог устоять. — Да скорее же, скорей объясните…

— А вот так давай… По этому переулку до конца, потом квартал налево, два квартала прямо… Нет, постой, не два, а три квартала, потом снова налево и прямо к порту. А там уж тебе самому станет ясно.

Андрей наскоро поблагодарил и снова побежал. Да, прохожий не обманул. Лабиринты улочек вывели его к порту. Но стрелки часов двигались уже к двенадцати…

На корабль Соляник прибежал после отбоя, разгоряченный, запыхавшийся. На трапе он неожиданно пошатнулся от усталости. Это случилось на глазах у вахтенного и боцмана Небабы, они рядом стояли на палубе и, очевидно, поджидали его.

Поднявшись на катер, Соляник нечетким движением приложил руку к бескозырке и, тяжело дыша, доложил:

— Тов-варищ мичман! Матрос Соляник с берега прибыл, никаких происшествий не было!

— Вижу, — сказал боцман, едва сдерживая обиду и ярость. — Взгляните, который час.

— Четверть двенадцатого, товарищ боцман.

— Оказывается, вы не только опоздали, но еще и выпили, — внимательно присматриваясь к Солянику, заметил Небаба.

— Немножечко… почти ничего…

— Идите спать. Завтра разберемся.

— Есть, идти спать…

Неловко повернулся кругом и с трудом шагнул в люк к своему кубрику.

8

Зная о том, что Поля каждый вечер купается на мыске, отделяющем бухту от моря, Юрий направился туда. Но Поли не было. Огорченный, он свернул на Портовую.

Еще издалека услышал он голос Марины. Она добродушно, но изобретательно и многословно ругала мужа, а он что-то бубнил в ответ, защищался.

Оказалось, что у Поли — знаменательное событие! Девушка защитила диплом. «Так вот почему она сегодня не пришла к морю!» — подумал обрадованный Юрий. Федор Запорожец обещал нарисовать ей в подарок картину — и не нарисовал, вернее, не успел закончить, и вот теперь Марина наседала на него:

— Садись, дорисовывай, пока люди соберутся! А то будешь перед девушкой глазами хлопать, как морской окунь. И я вместе с тобой!

— Морской окунь глазами не хлопает, — возразил Федор Запорожец.

— Очень мне нужно знать, хлопает или не хлопает. Разводишь тут антимонии! Тебе что? На вот, бери краски и дорисовывай.

— Да разве же я могу так — наспех? — пытался отделаться от неугомонной жены Федор.

— Смог бы, если бы захотел. Ведь ты сейчас только о том и думаешь, как бы скорее к столу да чарку в руки!

Я же тебя знаю!

Он посмотрел на нее укоризненно, но спорить не стал, чтобы не испортить вечера.

— Я завтра дорисую, — коротко сказал он. — Какая разница, сегодня или завтра?

— На завтра у тебя работы хватит. Уже целую неделю обещаешь мне ножи да секач наточить.

— И ножи наточу, и картину дорисую… Поля не обидится, и кричать не будет. Она не такая, как ты…

Именно в эту минуту и вошел во двор Юрий Баглай, и Марина тем же громким голосом поздоровалась:

— Добрый вечер, Юрий Николаевич! Видал ты старого лежебоку? Обещал девушке: «Я тебе картину нарисую», «Я тебе картину подарю», а теперь сидит да глазами водит, как морской окунь!

— Не велика беда, потом дорисует, — попробовал успокоить ее Юрий, — ведь для того чтобы рисовать, вдохновение нужно.

— Вдохновение? — удивленно взглянула на него Марина. — Он и без вдохновения умеет. Я у него — вместо вдохновения! Такую, вздрючку дам, что забудет, как и зовут его… Еще чего захотел! До сих пор без вдохновения рисовал, и люди хвалят. Вот глянь, Юра, я сейчас принесу.

Она бросилась на второй этаж и принесла несколько пейзажей на подрамниках, расставила их.

— Смотри, нравится?

— Хорошие, — похвалил Юрий, то подходя к картинам ближе, то отступая назад. — Да вы по-настоящему хорошо рисуете, дядя Федор! Откуда это у вас?

— Так… самоучкой… Тут у нас раньше художники месяцами жили, пейзажи рисовали, портреты, вот я от них и нахватался. Да и в детстве рисовать любил.

— Нет, и в самом деле хорошо. Своими глазами видите и море, и берега, и даль… Колорит какой-то особенный, теплый…

— Краски я чувствую, — довольно улыбаясь, сказал польщенный Федор Запорожец. — Мне это и художники говорили. Жалели, что я не учился.

Марина некоторое время молча слушала их, а потом поняла, что разговор переведен с ее колеи на какую-то другую, и снова вмешалась:

— Тебе, Юра, какая больше всего нравится?

— Вот эта, солнечный морской берег с рыбачьей шаландой.

— Значит, ее и подаришь Поле, — обернулась она к мужу, безапелляционно решив дело. — Если понравилось Юрию, то понравится и Поле.

Распорядившись таким образом, она внезапно перенесла огонь на Юрия:

— А ты почему пришел без подарка? Или, может, теперь среди молодых людей мода такая?

Юрий смутился.

— Что вы, тетя Марина? Я же не знал. Поля ничего не говорила.

— А она у нас такая… Не любит раньше времени трезвонить. Скромная девушка.

— Но ведь меня никто не приглашал на этот праздник, — сказал Юрий, и в его голосе прозвучала скрытая обида.

— А у нас не приглашают, — шумела Марина. — Тут все свои, как одна семья… А ведь ты теперь — тоже свой… Значит, беги, покупай подарок, пока там стол накрывают. Наш художник уже губы облизывает, никак не дождется…

И в самом деле, за стеной слышался звон тарелок, вилок, ножей, неясный разговор, и Юрий уловил певучий Полин голос.

— Я сейчас, — сказал он, направляясь к калитке и радуясь неожиданной возможности сделать Поле приятное.

Через полчаса Юрий возвратился, в руках его была коробка с подарком. Марина уже ушла к соседям, а Федор Запорожец вставлял в раму картину, выбранную его женой не без участия Юрия. Как бы извиняясь, он сказал:

— Ты, Юра, не обижайся… Шумит она, шумит, а злости — ни капельки нет… А кричать умеет, этого у нее не отнимешь.

Пришел Сашко. И теперь уже втроем они затеяли разговор о море и кораблях, о морском училище, которое грезилось пареньку даже во сне.

Через некоторое время постучали в стенку, крикнули, чтобы приходили, потому что «картошка остывает», и Юрий с Федором Запорожцем отправились: один с коробкой, перевязанной крест-накрест розовой лентой, а второй с картиной. Вид у обоих был торжественный.

Когда шумно и весело рассаживались за столом, все единодушно настояли на том, чтобы Поля и Юрий, как самые молодые, сидели рядом, и они, понятно, не возражали.

Все тут в большей или меньшей степени связаны с морем, поэтому лейтенантские погоны Юрия среди штатских пиджаков казались делом обычным. Для старших по возрасту он был просто хорошим парнем. В других условиях он, может, и покрасовался бы своими погонами, но здесь, среди этих добрых простых людей, не вспоминал о них, чувствовал себя непринужденно, как дома. А еще — и это самое главное — ему было здесь так хорошо, потому что рядом сидела Поля.

Марина, поглядывая на Юрия и Полю с присущими ей прямотой и непосредственностью, воскликнула:

— А давайте поженим их! Вот пара будет!

Все на мгновение притихли, а она не дала никому опомниться:

— Женим — вот и все! Вы только посмотрите, сама судьба свела их друг с другом!

И у нее тут же возник план:

— Вот эту стенку развалим, к чертовой бабушке, чтобы больше было места свадьбу играть, потому что ты ведь для нас, Юрочка, как родной сын, а Поля — как дочь…

* * *

Баглай сидит в своей каюте и с горечью думает о том, что матрос его корабля опоздал с берега да к тому же явился нетрезвым.

Конечно, всякое бывает. Но Юрию Баглаю казалось, что Андрей Соляник опоздал намеренно, чтобы оскорбить своего нового командира, показать, что не очень-то считается с его властью и вообще никого и ничего не боится. Гнев и недоумение владели в эти минуты Юрием Баглаем.

«Я ведь пришел сюда, как в родную семью, — с болью думал он, — и никого не задел, не обидел, ни на кого понапрасну не накричал, не требовал чего-то особенного, невыполнимого, за что же меня так оскорбили? В чем я виноват, почему теперь вынужден идти к командиру части и докладывать о ЧП на корабле? Виноват только в том, что разрешил Солянику сойти на берег, проявил ненужную слабохарактерность…»

И чем дольше Юрий Баглай размышлял, тем сильнее гневался он и на Соляника, и на боцмана Небабу, ведь он лучше знает этого матроса, да и вообще должен вести себя с командой потверже.

«Ну что ж, — думал Юрий Баглай, — если так, то и я себя покажу. У меня хватит и воли, и власти. Я не оставлю без внимания даже малейшего нарушения…»

И, исполненный решимости, сразу же после завтрака приказал рассыльному позвать к нему матроса Соляника.

Андрей Соляник в это время вязал кранец. Хоть и улегся он последним, но проснулся, когда все еще спали. Его разбудило беспокойство, разбудили неясные мысли о том, что впереди у него — очень тревожный и трудный день. Завтракал он плохо, и, вопреки постоянной своей привычке, избегал разговоров и прятал свои всегда дерзкие глаза.

Связывая кранец, он каждое появление рассыльного на палубе встречал настороженно и, когда тот, наконец, подошел к нему и сказал: «Соляник, к командиру корабля!», Андрей с большим усилием принял независимый вид, стрельнул на рассыльного насмешливым взглядом и как ни в чем не бывало нагловато улыбнулся:

— Значит, к командиру, говоришь?

— Говорю ж тебе…

— Значит, говоришь: «Говорю ж тебе»? А чай на стол он уже поставил?

— Да ну тебя! — отмахнулся рассыльный. — Лучше иди поскорей, не дразни его, а уж на чай тебе будет!

— Веселенький разговор состоится, это точно, — подмигнул Соляник.

— Думаю, что не соскучишься.

— А что он? Какой?

— Так рад, что аж танцует… Аж подпрыгивает!

— Ясно, — поставил на разговоре точку Соляник и, поправив темно-синий фланелевый берет, пошел в каюту командира корабля.

Он несмело постучал в дверь и услыхал знакомый грудной баритон:

— Войдите.

Переступил порог, доложил:

— Товарищ лейтенант, матрос Соляник по вашему приказанию прибыл!

Юрий Баглай быстрым взглядом окинул матроса с головы до ног.

— Где вы вчера напились и почему опоздали? Вопрос был из тех, к которым Соляник заранее подготовился.

Конечно, Лялю он не упомянет ни единым словом. Не хватало впутать в это дело ни в чем не повинную Девушку.

— Земляка встретил, товарищ лейтенант. Из одного города мы, из Кривого Рога. И не напился я. Выпил одну рюмочку вина…

Соляник держался совсем не так, как тогда, во время первого знакомства. Андрей думал только о том, что его снова надолго оставят без увольнительной и они с Лялей не смогут встречаться. Всегда озорные, глаза его теперь то и дело опускались вниз.

— Ну, дальше? — Юрий чувствовал, что недавняя злость начинает угасать.

— Работали вместе, он тоже монтажник-верхолаз, как и я, — прибавил Соляник для большей убедительности. — Я хотел в кино сходить… И товарищу боцману пообещал, а тут вдруг встретил… На экскурсию он приехал… Ну и на радостях немного…

«Может быть, все так и было, — подумал Баглай, — но мне от этого не легче… А может, и врет этот хитрец… Ясное дело, врет!»

— Хорошо, встретились с земляком… А опоздали почему?

— Я его к автобусу провожал.

— Какой же это автобус идет в одиннадцать часов ночи?

— Так он же не один, а с группой… Они из Алушты специальным из Дома отдыха приехали…

— Значит, вы считаете, что если встретили друга или земляка, то можно выпить и о корабле забыть?

— Нет, просто так получилось… Я понимаю, нехорошо…

Андрей Соляник поднял глаза, Юрий Баглай заглянул в них. Слишком смиренные. Будто и не его… Нет, хитрит, прикидывается, извернуться хочет, чтобы потом поиздеваться над ним. Вот, мол, какой я ловкий, самого командира корабля вокруг пальца обвел!

Возмущение с новой силой вспыхнуло в груди Баглая. Ни о чем больше не расспрашивая, он сказал:

— Ну, так запомните, товарищ Соляник: кого вы там встретили, это меня не касается. Вы — матрос военного корабля. Главное для вас — дисциплина. А чтобы вы как следует все это себе уяснили, даю вам на первый раз двое суток гауптвахты. Доложите боцману, пусть сейчас же и отправит. А еще раз случится, пеняйте на себя. Можете идти.

— Есть, двое суток гауптвахты! — вытянулся Соляник, но из каюты не выходил, смотрел на своего командира как будто еще надеясь, что тот отменит свое решение.

— Кру-гом! — скомандовал Юрий Баглай, чувствуя, что бледнеет и теряет над собой власть. — Шагом марш!

Минут через пятнадцать Соляник уже стоял на палубе без синего с полосками воротничка на плечах, без пояса и ленты на бескозырке. Что и говорить, вид у него был далеко не бравый.

Без воротника плечи Соляника оголились, без пояса флотская одежда потеряла свою форму и обвисла, как на портовом грузчике, а бескозырка, лишенная ленточки, сделала его уже совсем арестантом.

Вокруг Андрея Соляника собрались матросы, чтобы почесать языки.

— А ты знаешь, тебе такая форма больше к лицу, — под общий смех говорил кто-то из окружающих.

— Да он будто в ней и родился! — подсыпал жару второй.

Но Андрея Соляника нелегко было вывести из себя. В ответ на шутки он и сам улыбался, будто касались они не его, а кого-то другого, и, поблескивая своими шельмоватыми глазами, шутливо приказывал:

— Вы тут смотрите, чтобы во время моего отсутствия все было в порядке. Возвращусь — проверю…

Появился конвойный, маленький, неказистый Сеня Куценький, с автоматом на груди. И черноволосый красавец богатырь Андрей Соляник возмутился:

— Неужели вы, товарищ боцман, кого-нибудь другого не нашли? С ним же по улице идти стыдно!

Сеня Куценький вспыхнул:

— Ты у меня поразговаривай! Заставлю строевым по самой середине улицы шагать, чтобы все видели! Ишь какой герой нашелся! — И его острый носик покраснел, а маленькие птичьи глазки гневно блеснули. — Люди делом заняты, а его, пьянчугу, на гауптвахту веди! Я бы тебя, на месте командира, не на губу, а в канатный ящик на неделю засадил! Жаль, что нет у меня такой власти.

После этих слов все вокруг стали серьезными, потому что правда была на стороне Куценького. И Андрей Соляник перестал валять дурака.

Так и поплелся он по гулкой палубе до трапа под пристальным взглядом Сени Куценького и под дулом его автомата.

Команда разошлась по работам и учениям. А Юрий Баглай вышел из своей каюты и сказал боцману:

— Я буду в штабе.

* * *

С нелегким сердцем шел он в штаб. Еще бы: не успел принять корабль, как уже вынужден идти докладывать о ЧП.

«А может, я погорячился? — думал он. — Может быть, на первый раз надо было ограничиться строгим выговором, ну, наконец, лишить его берега? Тогда не нужно было бы докладывать в штабе, и все обошлось бы… Но нет, пусть не только Соляник, но и все на корабле зарубят себе на носу, что со мной шутки плохи. Дисциплина есть дисциплина. А на меру наказания жаловаться не разрешается!»

Курганова он не застал. Когда вышел из его приемной, наткнулся на замполита Вербенко. Этой встречи он боялся больше всего. Вербенко ответил на приветствие и сразу же спросил глуховатым голосом, глядя сквозь очки из-под тяжелых век прямо в лицо Юрию:

— Пришли доложить о ЧП на корабле?

— Вы уже знаете? — не в силах скрыть удивления, спросил Баглай.

— Знаю… Встретил и Соляника и Куценького. Зайдите ко мне.

Кабинет у замполита был поменьше, чем у Курганова, и казался тесным оттого, что вдоль стен стояли шкафы с книгами. На четвертой висела огромная карта мира с разными пометками синим и красным карандашом.

— Расскажите, как это произошло.

Юрий Баглай очень волновался, поэтому его сообщение было несколько непоследовательным. Он всеми силами старался доказать, что действовал правильно. Как командир корабля, он не позволит не только таких проступков, но и самых незначительных нарушений дисциплины… Слова «командир корабля» несколько раз сорвались с его языка. Вербенко перебил его.

— Не подчеркивайте, — сказал он, морщась, как от зубной боли. — Мы все знаем, что вы — командир корабля.

Хотя я лично дал бы вам возможность более основательно подготовить себя к этой должности…

Юрий почувствовал, как сердце у него замерло, от лица отхлынула кровь. Замполит заметил его состояние, но не смягчился. Коротко покашливая, Вербенко говорил глуховатым голосом:

— Командирская власть — еще не все. Надо уметь пользоваться этой властью. Кое-кто прибегает к грубому администрированию и называет его единоначалием. Но единоначалие надо понимать правильно. Это не слепое использование власти. Его нельзя строить на эмоциональных вспышках. Оно требует вдумчивого отношения к людям, с которыми ты живешь, работаешь, ходишь в море, за которых, наконец, отвечаешь… Скажите, что вы знаете о Солянике?

— Я внимательно прочитал его анкету… Бывший монтажник-верхолаз.

— Ну вот, видите, как у вас все просто. Анкета. Бывший верхолаз. Теперь матрос. Кажется, нечего ни прибавить, ни убавить. А нам с вами надо знать не только кем он был когда-то и кто он теперь, а еще и то, каким был он когда-то и каким стал теперь. Что в нем изменилось? И как изменилось: к лучшему или к худшему? Или вы, может быть, думаете, что в человеке ничто не меняется? Нет, такого не бывает. Жизнь вносит свои коррективы и в человеческую душу, и в человеческое сознание, а отсюда — и в поведение… Давайте доискиваться, почему же происходят эти изменения. Мы с вами должны быть психологами, ведь мы имеем дело с людьми… И не подумайте, что мы с вами обязательно умнее, чем они, только потому, что у нас власть…

Он снова поднял на Юрия глаза, испытующе взглянул через очки:

— Как вы думаете, поможет Солянику ваша гауптвахта?

— В уставе есть такая мера наказания.

— Действительно, есть… Но я бы на вашем месте не с этого начал, а с откровенного разговора.

— Разговор у нас не получился.

— Почему же не получился?

— Я увидел, как он изворачивается, старается обмануть меня…

— И тогда вы решили, что легче всего закончить разговор гауптвахтой?

— Так точно, решил… В противном случае он торжествовал бы надо мной, считая, что вокруг пальца обвел своего командира.

Вербенко долго молчал, глядя в сторону.

— И все же советую вам поговорить с ним не языком устава, а обыкновенным, человеческим. Вы многое поймете. Человек значительно сложнее, чем таблица умножения, хоть и она по своей сути гениальна… Других с собой сравнивайте. А себя — с другими. Это будет для вас хорошим самоконтролем…

Юрий вышел от Вербенко встревоженный и растерянный. Как будто ничего конкретного замполит и не сказал, а подумать есть о чем.

«Нет, Юрий Баглай, — говорил он себе, возвращаясь на корабль, — твоя флотская жизнь только начинается. Ой, будут еще на твоем пути и штормы, и штили, и снова штормы…»

9

Луны не было, она взойдет после полуночи. Поэтому мерцающие разноцветными огоньками звезды в далеком ночном небе горели ярче.

Море на горизонте сливалось с небом, глухо шумело, и в нем тоже плавали звезды. Темную бухту расцвечивали огоньки портовых суденышек, красные, зеленые, белые, они делали ее праздничной. В бухту бесшумно и медленно входил белый пассажирский пароход, ярко светились во тьме его освещенные иллюминаторы, с его палубы лилась приглушенная расстоянием музыка.

— «Россия», — сказала Поля, — она всегда в это время возвращается из рейса… Я люблю сидеть здесь и смотреть, как судно заходит в порт… Столько там людей, и у каждого свое счастье…

Юрий удивленно посмотрел на нее:

— Почему же у каждого? А может быть, среди них и несчастные есть…

— Нет несчастных. Счастье уже в том, что ты живешь, что-то делаешь, о чем-то мечтаешь…

— А разве все мечты сбываются?

— Не все, конечно. Но если есть в человеке устремленность, он счастлив. Ну, я объясню. Тот, кто сложил руки при жизни, — уже мертв. А я о живых говорю.

— А ты счастлива, Поля?

— Да, я счастлива… Но не спрашивай почему, я все равно не скажу…

Она звонко рассмеялась, и ее смех слился с тихим всплеском волны.

— Но ведь ты уже сказала, в чем счастье.

— Но это еще не все… Потом…

Он долго молчал. Так долго, что она наконец не выдержала:

— Почему ты молчишь? О чем думаешь?

— Наверное, место такое.

— Какое? — Она подняла на него удивленные глаза.

— Волшебное… Тут я каждый раз вижу тебя другой…

Они просидели на своем камне почти всю ночь. И лишь на рассвете, когда подул с моря свежий ветерок, Юрий проводил Полю домой, подождал, пока закроется за ней калитка, и медленно пошел на корабль.

10

В шесть часов, едва пронзительная боцманская дудка вспугнула ясную, прозрачную утреннюю тишину, на корабле появился посыльный из штаба и передал Юрию Баглаю приказ прибыть в восемь тридцать на совещание к Курганову.

Это удивило и слегка встревожило Юрия: Курганов обычно собирал совещание во второй половине дня, так как считал, что утренние часы должны использоваться исключительно для боевой подготовки и в это время командирский глаз крайне необходим.

Вербенко был уже в кабинете Курганова. Он так взглянул на Баглая, будто хотел спросить: «Ну что, не забыл нашего разговора?» Собрались и другие работники штаба, отличавшиеся от плавсостава аккуратной, франтовато подогнанной одеждой, блестящими пуговицами на кителях, сияющими погонами и нашивками.

По-юношески стройный и подтянутый Курганов каждое слово произносил четко и категорично:

— Товарищи офицеры! Сегодня в девятнадцать ноль-ноль все корабли выйдут в море. Задание получите сейчас в штабе. На конвертах будет написано, когда следует их распечатать. О готовности выйти в море доложить мне лично в семнадцать ноль-ноль. Боевая готовность — номер два. После семнадцати — номер один…

На корабль Юрий вернулся очень обеспокоенный. «Вот оно, мое первое испытание, первое самостоятельное командование в открытом море! Все проверить. Правда, каких-либо неприятных неожиданностей быть не должно. Только что из ремонта. Выходили в море, чтобы проверить механизмы… Но это же первое самостоятельное плавание! Тревожно…»

Боцман Небаба встретил его возле трапа. Он ничего не спросил, а глаза его говорили: «Понимаю, поход в море. Но вы не беспокойтесь, товарищ командир корабля, команда не подведет».

И заговорил о другом:

— Матрос Соляник наказание отбыл. Разрешите послать за ним конвойного.

— Посылайте. И немедленно. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль выходим в море. Еще раз проверьте запасы воды, продуктов.

— Bce согласно положению, товарищ лейтенант.

— Хорошо. — Баглай спустился в свою каюту, чтобы переодеться, и, когда вышел на палубу, увидел конвойного.

Тот же маленький матросик радист Куценький с автоматом на груди в это время сходил на берег.

Вахтенный у трапа шутливо бросил ему вслед:

— Смотри, чтобы не убежал!

— Куда ему бежать? — обернулся Куценький. — После гауптвахтовских харчей ему так живот подвело, что борзым щенком к корабельному бачку побежит.

И оба засмеялись.

Юрий улыбнулся: «Языкатые, черти! А может, не нужно было, чтобы Куценький с автоматом… Нет, пусть… Если уж наказан, то пусть будет все как положено — и гауптвахта, и позор…» А на душе скребли кошки: «Есть правда в словах Вербенко, что-то не так я сделал…»

Он спустился в машинное отделение.

Доложив командиру корабля о том, что у него все в порядке, старшина Николай Лубенец спросил совсем не официально:

— В море идем, товарищ лейтенант?

— Что, в море хочется?

— Много ли толку на приколе стоять? Тоска зеленая…

Гидроакустики делали свое — колдовали над сложными приборами. Комендоры,[2] минеры, электрики, сигнальщики — к кому бы он не подходил — встречали его в полной боевой готовности, все подтянутые, веселые. Никогда еще Юрий не видел такой выправки у матросов. Словно праздник пришел на корабль.

Настроение у него стало совсем радужным, когда вестовой принес в каюту наглаженные брюки, китель с надраенными до блеска пуговицами и начищенные ботинки.

— А это зачем? — удивился Юрий. — Ведь в море идем!

Но вестовой только улыбнулся ему, как близкому другу:

— В том-то и дело, что в море. Нужно, чтобы все было чистое, как само море.

В семнадцать часов командиры всех кораблей докладывали Курганову. Юрий надеялся, что командир части поговорит с ним отдельно, но этого не случилось. Как и ко всем, Курганов обратился к нему с кратким вопросом:

— Вы готовы?

— Так точно, капитан второго ранга. Корабль готов выйти в море.

После того как был отдан приказ разойтись по кораблям, на пирсе к Баглаю подошел командир одного из кораблей, Лавров, и, взяв его за блестящую пуговицу кителя, улыбнулся:

— Новенький китель снимай, в походе тебе в нем жарко будет.

Этот старший лейтенант понравился Баглаю. Чем? Может быть, тем, что так дружелюбно взглянул на него. Поэтому искренне признался:

— У меня старого кителя еще нет, вот схожу в море, станет старым… Как-то тревожно в первый раз. Вот конверт: «Распечатать в 23.00». А что в нем?

— Курганов — неспокойная душа, — уклонился от ответа Лавров. — Ну, ни пуха тебе, ни пера!

И быстро зашагал прочь.

Юрий направился к своему кораблю. Он хорошо знал: с той минуты, когда командир ступит на палубу, связь с берегом будет прервана, ему уже никто ничего не подскажет и не посоветует. Вот в этом запечатанном желтом конверте указано, что ему делать в двадцать три ноль-ноль. Через час он должен отшвартоваться и идти в сорок третий квадрат. Палуба под ногами мелко дрожала. Из внутренности корабля доносился едва уловимый ровный гул — машинисты прогревали машины. Проходя мимо ходового мостика, Баглай остановился возле свежего номера корабельной газеты. «Лубенец времени зря не терял, — тепло подумал он о комсорге, — везде успевает…»

В каюте он еще раз просмотрел навигационную карту. Требовалось рассчитать не только расстояние и скорость хода корабля, но и сделать поправки на ветер и на волну. Карта, разделенная на квадраты, пестрела линиями, цифрами и различными значками. Выходило, что корабль будет в сорок третьем квадрате в двадцать два часа пятнадцать минут. Если погода не помешает, придется лечь в дрейф и ждать до двадцати трех часов, чтобы распечатать конверт с дальнейшими указаниями. Если же погода испортится, корабль тихим ходом будет курсировать вперед и назад…

11

У Баглая в каюте висел барометр. Ом время от времени посматривал на него. Ничто не предвещало изменения погоды. Весь день ярко сияло солнце, в небе, будто украшая его, появлялись и таяли легкие, как вуаль, белые лепестки облаков.

А теперь, когда корабль уже вышел в море, Юрий стоял на ходовом мостике, и чувство тревоги не покидало его. Время от времени он заходил в штурманскую рубку взглянуть на барограф. Стрелка этого точного прибора упрямо сползала вниз.

Ветер крепчал. Море становилось все беспокойнее. Кое-где уже вскипали зловещие белые барашки. С высокого командирского мостика Юрий видел, как боцман Небаба прошел по палубе — завинчивал покрепче задрайки люков. Потом его приземистая фигура появилась на шкафуте;[3] он проверил, хорошо ли принайтованы шлюпки, не ослабели ли блочки на шлюп-балках.

Осмотрев всю верхнюю палубу и надстройки, боцман исчез, но вскоре появился на мостике с регланом в руках.

— Возьмите, товарищ лейтенант, скоро начнет штормить. Взгляните, какие валы катит, — он показал на море, — и ветер беснуется… Они ведь всегда в одной упряжке: небо тихое — и море тихое, а теперь будто сговорились.

Юрий надел реглан, но не застегнулся, лишь запахнул полы.

— Может, подменить вас, товарищ лейтенант?

— Спасибо, я не устал, — ответил Баглай.

Небаба с каждым днем вызывал у Баглая все большую симпатию. Делал свое дело по-хозяйски, хорошо знал его. Матросы боцмана не боялись, но никто из них не посмел бы ему возразить: если наказывает, значит, заслужил.

Сейчас он стоял возле Юрия в старенькой мичманке, в таком же стареньком, заношенном бушлате и в высоких резиновых сапогах, голенища которых были прикреплены к широкому флотскому поясу.

— Сапоги зачем? — поинтересовался Юрий.

Боцман улыбнулся.

— Чтобы потом не торопиться да не переобуваться…

Когда начнет штормить, другие заботы будут.

— А штормить начнет, — согласился с ним Юрий. — Вон как море разгулялось! Вы и в самом деле умеете погоду угадывать. Боцман улыбнулся.

— Шестой год на море… Прирос, как ракушка к днищу. Сначала — действительная, потом — сверхсрочная

— А женаты давно?

— Уже сынок растет, два годика ему… И его моряком сделаю. Так и пойдет…

— Но ведь вы с Полтавщины, из села. Откуда же у вас такая любовь к морю?

— Раньше не было. Взяли меня на флот по комсомольской линии. Ох, и не хотелось! Думал: как я без родной степи жить буду? Помру от тоски… И когда учился на боцмана, чуть не умер. Проснусь, бывало, ночью, а у меня щеки от слез мокрые… Но прошло какое-то время, смотрю я: до чего же оно красивое! И родными мы с ним стали. Теперь об океане мечтаю. В мореходке ведь я, заочник… На штурмана учусь…

С правого борта ударила большая волна, повеяла холодом, зашипела, истаивая на палубе, облила и Юрия и Небабу. Они стряхивали с себя воду, облизывали соленые губы.

— Извините, Юрий Николаевич, язык развязался…

— Что вы, наоборот, так хорошо побеседовали.

Впервые боцман назвал своего командира по имени и отчеству, и Юрию это понравилось. «Когда-то даже к большим флотоводцам обращались так матросы, — подумал он, — и это было высочайшим проявлением уважения и любви».

— Ну, хорошо, — сказал Юрий, — идите отдыхайте… Если нужно будет, я позову.

Небаба медленно сошел с мостика. Вскоре сменились сигнальщики. На правом крыле возле поручней стал Андрей Соляник. Юрий несколько раз взглянул на него краешком глаза: как он? Заметил или не заметил Соляник эти взгляды, однако сразу доложил:

— Товарищ лейтенант, на горизонте чисто.

Оба знали, что горизонта нет. Нет ни моря, ни неба. Все пространство сузилось, сжалось, видны были только борта корабля. Море бесится, пляшет, перекатывает волны, оно утратило над собою власть, и теперь нет над ним повелителя, некому укротить эту разбушевавшуюся стихию. Тяжелые водяные валы разбивались о железную грудь киля, волны накатывались одна на другую, чтобы, объединившись, ударить с удвоенной силой. Густые брызги то и дело обсыпали мостик, Юрий Баглай горбился, втягивал голову в плечи, плотнее запахивал полы своего реглана.

Он перешел в штурманскую рубку, хотелось взглянуть на барограф. Перо круто двигалось вниз. Значит, следует ждать усиления шторма. Да еще на ночь глядя… А кроме того, в двадцать три ноль-ноль надо распечатать конверт. Какое задание будет в нем?

Конечно, его можно распечатать и сейчас. А если по радио прикажут возвратиться на базу? Ведь еще нет двадцати трех, мало ли какая телеграмма может прийти? Наверное, сейчас Курганов и Вербенко не спят. Корабли в море — не до сна. Ясное дело, знают они и о шторме. А может, это им заранее было известно, потому и послали корабли в море. Пусть, мол, ребята не забывают, что они моряки!

Юрий наклонился над переговорной трубой:

— В радиорубке!

«Вахтенный радист Куценький слушает!»

— Радиограммы никакой?

«Нет, товарищ лейтенант».

Юрий нервничал. До двадцати трех осталось тридцать минут. В дрейф ложиться нельзя. Волны будут играть его корабликом, как щепкой. Никто на ногах не удержится не только на верхней палубе, но и во внутренних помещениях.

Надо двигаться, не выходя за пределы квадрата.

Он до боли в глазах всматривался в темноту. Прислушивался, выжидал, пока схлынет очередной водяной вал, и быстро поворачивал на обратный курс. Вперед и назад. Вперед и назад. Нелегко так маневрировать. Он понимал, что машинисты замучились, выбивается из сил рулевой. Но ведь и сам он напряжен до предела…

Гигантская волна, яростно пенясь, выдвинулась из темноты и покатилась на корабль. Она будто ждала, когда Юрий решит поворачивать. Нужно было немедленно дать команду: «Право руля!», чтобы острым килем разбить, разрезать ее пополам, но было уже поздно. Всей своей тысячетонной массой волна ударила о борт, накрыла не только бак, но и ходовой мостик. Юрий услыхал, как застонало судно, и ему стало страшно: «Выдержит ли?» Кораблик выдержал.

Но коварная волна сделала свое дело. От ее мощного удара открылась крышка бакового люка, и теперь вода потоком лилась в помещение. Крышку то откидывало вверх, то бросало вниз. Грохот перекрывал рев воли и неистовое завывание ветра.

Внутренними ходами на мостик добрался боцман Небаба.

— Товарищ командир! Я же ее, проклятую, собственными руками завинчивал!

— Пошлите задраить люк, иначе нас затопит! — наклонился Юрий к уху Небабы.

— Я сам задраю.

— Одному нельзя. Опасно. Возьмите еще кого-нибудь! К ним подошел Андрей Соляник.

— Я пойду с боцманом, товарищ лейтенант. Вдвоем мы скорее сделаем.

Баглай вопросительно поднял глаза на боцмана. Небаба понял этот взгляд.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — коротко сказал он.

— Хорошо, идите.

Боцман и Соляник надели спасательные пояса и, чтобы не смыло за борт, привязались к железной скобе страховочными концами. Теперь надо было уловить момент, когда одна волна схлынет с палубы, а следующая за ней еще не успеет подойти. Днем это можно было увидеть. А сейчас — разбушевавшаяся, штормовая, ветреная ночь. Но люк, так или иначе, задраить необходимо…

Баглай снова повернул корабль навстречу волнам. Теперь началась килевая качка. Нос корабля поднимался вверх на гребень пенистой волны и, не в силах преодолеть ее, почти останавливался. Потом он вдруг проваливался в бездну, и тогда палуба выскальзывала из-под ног Юрий чувствовал себя беспомощным.

Боцман Небаба и Андрей Соляник выжидали. Наступила минута, когда море, казалось, немного утихомирилось. Небаба приказал:

— Пошли!

Едва они сделали несколько шагов, как их свалило на палубу. Они поползли, думая лишь о том, как бы удержаться, уцепиться руками было не за что…

Пока не ударила новая волна, им удалось проползти от ходовой рубки до открытого люка. К счастью, задрайку не оторвало, она отошла, немного ослабла от бесчисленных ударов волн. Тяжелую железную крышку опустили и завинтили наново.

Один человек этого сделать не смог бы. Но их было двое.

— Морской порядочек! — прохрипел Небаба. — Давай в рубку…

В это мгновение тяжелая волна накрыла и оглушила их… Раскрыв глаза, боцман увидел, как высокий кипящий вал катит Соляника к борту.

— Держись! Держись! — изо всех сил закричал Небаба.

Но тут его самого подняло и ударило о железный волнорез. Боцман сжался, потом тело его обмякло, руки раскинулись в стороны.

Андрей Соляник ухватился за страховочный конец, которым был привязан. Он тоже больно ударился боком о леерный стояк, но мигом вскочил: где боцман?

Небаба лежал на спине, хватая ртом воздух, грудь его с хрипом подымалась и быстро опадала. Соляник подполз, обхватил боцмана руками, но волна снова сбила его с ног, и он упал.

— Ты ложись, боцман… На спину мне ложись, а я доползу…

— Держи-ись, Андрей, — невнятно пробормотал Небаба.

Собрав последние силы, Соляник взвалил боцмана на спину и пополз к рубке. И лишь когда перебрался через порог и никакая опасность им больше не угрожала, спросил:

— Ну, как ты, боцман? Что с тобой?

Небаба открыл мутные, невидящие глаза и попытался приподняться.

— Ну вот и хорошо, — обрадовался Соляник. — А я уж было испугался, что ты концы отдал. Эх ты, боцман мой дорогой! Чем ударился?

Небаба с трудом прикоснулся рукой к правому боку:

— Только бы… ребра, не поломало…

— Сейчас посмотрим. Лежи и не двигайся.

Он быстро снял с боцмана спасательный пояс, засунул руку под тельняшку и пощупал холодными мокрыми пальцами ребра.

— Целы твои шпангоуты. Как железные! Ну покряхтишь, известное дело. Давай перевяжу потуже.

Юрий видел все, что произошло на палубе, ему хотелось сбежать с ходового мостика, помочь, но он не мог этого сделать, не имел права оставить свое командирское место.

— Что с боцманом? — крикнул он.

— Все в порядке, товарищ лейтенант. Случается… Пусть полежит немного — ударился он здорово, — ответил Соляник.

— А вы как?

— Да что со мной случится! Я с морем на «ты».

— Спасибо, — растроганно поблагодарил Юрий.

Он почти не отрывал глаз от часов. Оставалось пять минут… три… одна…

— Наконец-то!

Он срывает сургучную печать, торопливо вынимает из плотного конверта маленький листок.

«В двадцать восьмом квадрате подводная лодка противника. Обнаружить и атаковать ее. Командир части, капитан второго ранга В. Курганов».

Некоторое время Юрий Баглай не мог прийти в себя. Только теперь признался себе, что ждал иного. Надеялся, что Курганов возвратит корабль на базу… Не мог же Курганов не знать о шторме. Для чего рисковать кораблями, людьми?

— Передайте: «Задача ясна. Иду на выполнение», — приказал он радисту.

Баглай занялся прокладкой на карте. По прокладке выходило: в двадцать восьмом квадрате он должен быть в пять часов. Пять часов — уже утро. Будет светло. А сейчас еще ночь. И по всему видно, шторм усиливается! Пошел дождь. В такелаже неистово высвистывает ветер, играет на вантах и фалах дикую мелодию.

На ходовой мостик, еле передвигая ногами, поднялся боцман Небаба, неповоротливый в своем брезентовом плаще.

— Зачем вы встали? — поеживаясь и поворачиваясь спиной к дождю и ветру, спросил Юрий, хотя был несказанно рад, увидев боцмана рядом с собой.

— Отпустило немного… Может, что-нибудь нужно… Вам ведь трудно…

— В шесть часов приказано атаковать подводную лодку. Но до шести еще далеко… Пойдите-ка полежите. Я позову.

— Ясно. — И боцман, держась обеими руками за перила, спустился с мостика.

Густая, непроглядная тьма окружала корабль. Даже не верилось, что может быть так темно. Море ревело и стонало, в ушах стоял такой грохот, будто беспрерывно гремел гром.

Новым курсом идти стало труднее. Волны били в корму и в правый борт. Корму заносило, винты оголялись, и судно плохо слушалось руля. Баглай уже несколько раз приказывал рулевому точнее держаться на румбе,[4] но и сам понимал, что сделать это очень трудно.

Были минуты, когда казалось, будто шторм немного стихает, и Юрий с надеждой всматривался в тьму. Но после короткой передышки, словно сговорившись, море и ветер взрывались еще яростней. Корабль заливало водой, где-то внутри его скрежетало железо, и было даже странно, что он еще держится на воде, что работают его машины, что не лопнули рулевые тросы.

Юрий хорошо переносил качку, но от каждого удара волны под ложечкой у него холодело. Он чувствовал, как его охватывает страх… Если бы ему сказали на берегу, что в море придется пережить чувство страха, он только посмеялся бы в ответ. А сейчас именно страх все больше и больше овладевал им, хоть и стыдно было самому себе в этом признаться…

Вдруг нос корабля поднялся: судно начало взбираться на невидимую в темноте огромную волну. Юрию казалось, что это водяная гора с каждой секундой растет, становится все выше и шире.

«Сейчас перевернется! — в ужасе подумал он. — И конец… вот и конец…» Бессильный что-либо предпринять, он вцепился руками в поручни и только смотрел, широко раскрыв глаза, как корабль продолжает подниматься все выше и выше. Потом он перевалит через вершину этой горы и рухнет вниз, в пропасть, — и все… Дыхание перехватило, тело начало деревенеть…

Но случилось не так, как предполагал Юрий. За водяной горой выросла другая, судно остановилось на мгновение, потом его с силой ударило в днище. Уже не покоряясь ничьей воле, потеряв управление, корабль боком пополз в черную пропасть. Юрий закрыл глаза…

Он не мог определить, сколько времени длилось это падение, только вдруг почувствовал неимоверной силы удар слева, и его отбросило на противоположную сторону мостика.

Было поразительно: корабль не перевернулся и не раскололся. Видимо, его спасла эта внезапно налетевшая волна слева, и он опять двинулся вперед, преодолевая волны.

«Ну что ж, не сейчас, так чуть позже, но случится, случится… Ведь это не большое морское судно, а всего лишь маленький кораблик… Как мог Курганов послать? Он же знает, что творится в море! А может, дать ему радиограмму? Нет, что бы там ни было, что бы ни случилось…»

В это время переговорная труба свистнула, Юрий с надеждой склонился над ней:

Что там? Скорее! — он не узнал собственного голоса — хриплый, нетвердый, совсем не командирский.

«База спрашивает, где мы находимся».

Воспользовавшись коротеньким затишьем, Юрий быстро определился по карте. Прошли уже половину пути. Значит, еще три часа хода. Три часа! Многое может случиться за эти три часа! Вот сейчас и следовало бы доложить Курганову о шторме. К координатам прибавить несколько слов: «Шторм угрожает жизни корабля и команды». Это не выдумка, а правда… Но какими глазами посмотрит Курганов на эту правду? Скажет: «Не выдержал, товарищ лейтенант, не сдал экзамен, не велик у тебя запас прочности! А я для того и послал тебя в море, чтобы проверить, какой ты. И оказалось — слабак. Не наглотался еще соленой воды, не надышался морским воздухом. Рано тебе командовать кораблем».

И Баглай не написал этих слов. Он добавил другие: «Продолжаем идти на выполнение задания».

Лучше самый страшный конец здесь, чем позор на берегу.

Когда Юрий вышел из ярко освещенной штурманской рубки и поднялся на мостик, он несколько минут почти ничего не видел. Но вот глаза привыкли к темноте, и ему почудилось, что она уже не такая черно-густая. Светает, что ли?

А в природе действительно что-то изменилось. Уже неясно вырисовывался нос корабля, кое-где сквозь тучи проглядывало небо. И Юрий, к величайшей своей радости, почувствовал, что в нем самом что-то изменяется. Уходящая ночь больше не казалась ему такой страшной. Рождалась надежда, что все обойдется. С рассветом и ветер немного утихнет, и море успокоится.

А рассвет наступал… Уже были видны пенистые водяные валы за бортом, голая палуба. И таким одиноким, сиротливым казался корабль в этом взбесившемся море, в этой взвихренной пустыне…

Страх еще несколько раз сжимал сердце Юрия, но это было совсем не то, что пришлось ему пережить ночью. Теперь, когда рассвело, он мог хоть как-то маневрировать, подсказывать рулевому. Боцман Небаба снова поднялся на палубу, на левом крыле стоял Соляник. Они следили за каждым его движением. И это заставляло держать себя в руках.

Теперь он уже не стыдился признаться, что в этом первом и таком трудном для него походе он не был настоящим командиром, слово и воля которого ежеминутно влияли бы на каждого члена экипажа. Матросы исходили потом, задыхались среди раскаленных машин, радисты и акустики без сна и отдыха вслушивались и всматривались в радиосигналы. Боцман Небаба и Соляник фактически спасли корабль. Если бы в трюм налилась вода, то, погрузившись ниже ватерлинии, он не смог бы бороться с волнами и море проглотило бы его… Да, это все они, независимо от командира, обеспечили безаварийный поход корабля. А он, Юрий Баглай, только стоял на мостике…

Занятый своими мыслями, он не заметил, как ветер поутих, волны на море стали длиннее. Теперь судно не всползало на гребни волн, не проваливалось стремглав в бушующую бездну, а, плавно скользнув, как по снежной горке, снова становилось послушным. По морю катились спокойные волны. Наступала штилевая погода.

В пять тридцать Юрий Баглай еще раз зашел в штурманскую рубку и определил координаты. Отклонение от намеченного курса оказалось незначительным, всего на один градус. Через полчаса корабль будет в заданном квадрате. Остается главное — атаковать и уничтожить лодку противника, а потом — на базу.

На базу… Мысль о том, что он скоро возвратится на берег, подбодрила его. На мостик он поднялся более спокойным и уверенным в себе.

— Объявите боевую тревогу, Иван Сергеевич, — обратился он к боцману ровным, сдержанным тоном.

— Есть, боевую тревогу!

На корабле раздались пронзительные громкие звонки, и сразу же послышались доклады с постов:

«Пост номер один к бою готов!»

«…номер пять готов!»

«…номер второй готов!»

Молодые голоса звучали громко, бодро, так, словно люди хорошо отдохнули и стали на боевые посты полные новой энергии и силы.

«А может, и не было этой кошмарной ночи? — подумал Юрий. — Может, все это — мое болезненное воображение? Нет, была, была! И дикий шторм, и корабль над черной бездной, и страх был… Но об этом не надо сейчас думать, не надо…»

Оставалось около десяти минут хода. Небо прояснилось. Сквозь пелену туч кое-где проглядывали голубые просветы.

Юрий Баглай прикинул, что бомбардировка займет полчаса, на обратный курс потребуется еще четыре часа а там и база.

Послышался голос гидроакустика.

«Вижу цель. Похоже, что подводная лодка».

Вначале Юрий даже не поверил. Почудилось гидроакустику после бессонной ночи, что ли? Или в голове все кругом пошло после шторма? Откуда может взяться здесь подводная лодка? Ведь этот поход — обычное боевое учение. Никакой настоящей подводной лодки, конечно, быть не может. Что же увидел гидроакустик на экране? Может, косяк рыбы принял за подводную лодку? И такое случается.

И Баглай с явным неудовольствием приказал:

— Присмотритесь внимательней.

Через несколько минут гидроакустик доложил:

«На дне железный предмет. Конфигурация лодки. Вот пеленг… дистанция…»

Юрий был озадачен. Ничего подобного он не ожидал. Какая лодка? Вражеская? Не может быть… Своя, нарочно посланная в этот квадрат? Но как же атаковать своего?

Минута, еще минута, еще… Корабль приближался к цели. Юрий взглянул на часы. До подводной лодки остается четыре-пять минут хода. Юрий побледнел. Он приказывает:

— Подготовиться к атаке! Услышал в ответ: «Контакт».

И снова:

— Атака!… Еще атака!…

Несколько взрывов один за другим разорвали прозрачную утреннюю тишину. Высокие водяные столбы поднялись в воздух и заискрились холодной радугой на фоне уже чистого, безоблачного неба.

Взрывы отгремели. Водяные фонтаны медленно осели, слились с волнами, но море на этом месте осталось чистым — не было ни малейшего признака, что лодка разбомблена: ни жирных пятен, ни воздушных пузырьков.

— Что за черт? — взволнованно воскликнул Баглай. — Неужели мимо?

После того как он решился бомбить лодку, в его движениях, в голосе появилась твердость, хоть лицо по-прежнему оставалось бледным, а глаза лихорадочно блестели. Он бросился в акустическую рубку:

— Покажите мне лодку!

Гидроакустик Кавтарадзе взглянул на него испуганно, вскочил.

— Я вижу ее, товарищ лейтенант… Вот, смотрите. Юрий Баглай некоторое время молча смотрел на экран: действительно в месте пересечения линий ярко светился какой-то предмет. Нет, гидроакустик не ошибся.

— Еще один заход! — приказал Баглай.

Корабль повернул поперек волн, закачался с боку на бок. За кормой всходило солнце, холодное и неприветливое.

Снова отгремели взрывы, осели водяные столбы, розовые от косых солнечных лучей, но не было даже признака того, что лодка поражена.

— Что же это такое, боцман? — с отчаянием спросил Юрий.

Небаба вел себя спокойнее.

— Это может быть уже затопленная лодка, товарищ лейтенант, — сказал он задумчиво. — Возможно, она лежит на дне с военных лет.

— Вы думаете, Курганов только за этим и послал нас сюда?

Боцман пожал плечами.

— А что же еще можно думать? Задание мы выполнили. Нашли лодку, атаковали…

Ответ успокоил Юрия Баглая. Но не надолго. После подъема флага он оставил Небабу на мостике, а сам перешел в штурманскую рубку. Заполнил вахтенный журнал, привел в порядок все бумаги, связанные с походом и, подперев голову руками, отдался горьким мыслям…

12

Случилось то, чего он не мог даже предполагать, выходя в море. Как он вел себя перед командой? Мальчишка! Суетился, кричал. А ведь давал себе слово при любых обстоятельствах держаться достойно, как надлежит командиру.

Но это еще — полбеды. Заканчивается трудный поход, а задание он фактически не выполнил. Бомбардировка никаких результатов не дала. Да и нужно ли было вообще бомбить эту лодку? Как докладывать Курганову? Что писать в рапорте?

«Ну, что ж, напишу все, как было».

Он положил перед собой чистый лист бумаги, написал несколько фраз и остановился. Нет, лучше он напишет рапорт потом, после устного доклада Курганову. Тогда хоть станет ясно, что к чему. А не то с этим рапортом наделаешь беды, выставишь себя на посмешище.

Тяжело было на сердце у Юрия. Чтобы немного успокоиться, он снова поднялся на ходовой мостик. Теперь море и небо будто соревновались между собой в яркости красок и чистоте. В высокой синеве ни единой тучки, на безграничной сине-зеленоватой глади моря ни одного белого, даже маленького барашка, и только еще не нагретый солнцем встречный ветер напоминал о том, что ночью бушевал неимоверной силы шторм.

Солнце уже высушило и мачты, и надстройки на палубе. Вымытая, чистая, она чуть-чуть искрилась мельчайшими, почти не заметными для глаза кристалликами соли. Что-то торжественное чувствовалось в морском просторе. Казалось, недавняя буря подготовила мир к какому-то празднику.

На палубе в одиночку и группами появлялись свободные от вахты матросы, курили на юте, по флотской привычке держа папиросы в кулаке, оживленно разговаривали, смеялись. На мостик, выбивая ногами металлическую дробь, по крутой лестнице взбежал старшина радистов Куценький и попросил разрешения «покрутить пластинки». Юрий разрешил, и через минуту из динамиков поплыли мелодии вальсов и лирических песен.

«Чему они радуются? — удивлялся Юрий. — Тому, что так счастливо вырвались из этого проклятого шторма? Или тому, что был шторм и они победили его в жестокой борьбе и утвердились в своей силе? А может, радует этот чудесный день, празднично сверкающее море, высокое небо, яркое солнце, чистый и свежий встречный ветер, играющий лентами их бескозырок?»

И вдруг Юрий вспомнил, что сегодня — воскресенье, выходной день. Кое-кто из команды пойдет на берег и в кругу своих знакомых будет рассказывать о походе и о том, как боролся со штормом. А ему, Юрию Баглаю, похвалиться нечем. Он возвращается на базу, так и не поняв, что же произошло…

Словно далекое марево, вдали показался берег. Постепенно он вырисовывался все четче, становился выше и, казалось, поднимался из воды. Только теперь дошло до Юрия, что через час он будет в бухте.

Небаба спустился с мостика, чтобы подготовить корабль к швартовке. Берег приближался быстро. Уже хорошо были видны не только нагромождения гор, отдельные, самые высокие дома и портовые строения на их фоне, но и полосатые створы — ориентиры, по которым суда заходят в порт.

В самом порту чувствовался выходной день, не было суеты, характерной для рабочего времени, не гремели якорные цепи, не перекликались гудками неутомимые трудяги-буксиры.

Сбавив ход, Юрий повел корабль к месту стоянки. Невдалеке от причала он развернул судно кормой вперед и вовремя остановился.

На берег подали концы, и машины умолкли. На корабле стало непривычно тихо.

Сходя с мостика, Юрий увидел на берегу командира соседнего корабля Лаврова. Тот, даже не поздоровавшись, издали похвалил:

— Молодчина, Юрий Николаевич, лихо швартуешься.

— Что толку? — невесело ответил Юрий. — Возвращаюсь с моря, будто на казнь. Сам не свой…

— Это почему же? — легкая насмешка прозвучала в голосе Лаврова. — Тут тебя уже в герои записали.

— Кто записал? И почему в герои?

— А как же? В первый раз и с таким заданием справился!

— Не надо. Пошутил и хватит. И без того на душе стопудовый камень… — Вид у Баглая и в самом деле был угнетенный.

— Да ты что? — сверкнул улыбкой синих глаз Лавров и энергично потряс Юрия за плечо. — Ведь ты же подводную лодку разбомбил!

— В том-то и дело, что не разбомбил, — горестно промолвил Юрий, удивляясь не столько веселью Лаврова, сколько его осведомленности.

Сказанные тоном обреченного, слова Юрия Баглая еще больше развеселили Лаврова, он звонко расхохотался и, наклонясь к уху Баглая, прошептал:

— Эх ты! Ну, так скажу по секрету: эту проклятую лодку я тоже бомбил… Только погода тогда была отличная, а ты в шторм попал… Ну, иди, докладывай.

Ничего не поняв из этого разговора, Юрий Баглай медленно зашагал к штабу. Странное поведение и какие-то неясные намеки Лаврова еще больше встревожили его, но в то же время вселили надежду на счастливый конец этой загадочной истории с подводной лодкой.

Курганову Юрки доложил по всей форме:

— Товарищ капитан второго ранга, ваше задание выполнено! Корабль, согласно приказу, в двадцать три ноль-ноль прибыл в сорок третий квадрат, потом в квадрат номер двадцать восемь, обнаружил подводную лодку и атаковал ее. После бомбардировки возвратился на базу. Докладывает лейтенант Баглай.

Курганов слушал Юрия, стоя за столом и не сводя с него глаз, в которых пряталась хитроватая, пригашенная ресницами улыбка. А когда Баглай закончил, он наклонил голову и, поглядывая на него искоса, спросил:

— Подводную лодку вы разбомбили, уничтожили?

— Никаких признаков не видел, товарищ капитан второго ранга.

— А почему же вы докладываете, что задание выполнили? На каком основании?

Этот вопрос прозвучал для Юрия как суровый и бесповоротный приговор его дальнейшей карьере. Он побледнел, но осмелился объяснить:

— Товарищ капитан второго ранга, я думаю, что лодка была потоплена еще до меня.

— Вы думаете… Почему вы так думаете, разрешите вас спросить?

— Бомбы достигли цели, я уверен в этом. После такой бомбардировки ни одна лодка не осталась бы целой.

В словах Баглая звучала такая убежденность, что Курганов наконец не выдержал и улыбнулся:

— Ясно. Достаточно. Мне все известно. Хочу поздравить вас с успешным выполнением первого боевого задания. А бомбили вы и в самом деле мертвое судно. Только не подводную лодку, а немецкую самоходную баржу, затопленную торпедным катером во время войны.

— Как?! — вырвалось у Юрия. — Железная масса… конфигурация…

— Очень просто. На индикаторе у гидроакустика будет то же самое, если в поле зрения попадет даже не баржа, а небольшой буксирный катер. Вам это следовало бы знать, — добавил он с укоризной.

— Так точно, знаю, товарищ капитан второго ранга.

— Ну вот, знаете, а я должен вам еще раз объяснять. Садитесь, расскажите о походе. Такого шторма давно уже не было в этом районе моря.

— Не скрываю, поход был трудным. — Юрий чувствовал, что в нем все поет и горячей радостью бьется каждая жилочка в теле. — Были минуты, когда казалось, что корабль не выдержит. Но — выдержал. На базу возвратились без единой неполадки. Хоть сейчас снова в море.

— А как показала себя команда? На ваш свежий взгляд?

— Кроме хорошего, ничего не могу сказать. Все выполняли свои обязанности безукоризненно. Особенно отличились боцман Небаба и матрос Соляник. С большим риском для жизни во время шторма они задраили баковый люк, крышку которого сорвало ударами волн…

Юрий чувствовал, что после всего пережитого он рассказывает слишком сухо, скупо, но ведь его вызвали для официального доклада и тут лишние эмоции ни к чему. Вот так и надо, коротко, по-деловому. Пусть Курганов убедится, что он, Юрий Баглай, и управлять кораблем умеет, и докладывать умеет…

— Это тот Соляник, который недавно на гауптвахте сидел?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга. Но в походе он проявил себя отлично. Настоящий моряк. Смелый, неутомимый.

— А как чувствовал себя командир корабля? — И чуть заметная улыбка тронула губы Курганова.

— Не скрываю, трудновато было. Но, в общем, хорошо.

Командир части умолк, задумался. И Юрий опять насторожился: не сказал ли он чего-нибудь лишнего? А может, не теми словами?

— Рапорт подадите завтра. Сегодня вы свободны. Команду отпустите на берег. По норме, конечно.

— Есть, — поднялся Юрий. — Разрешите идти?

— Да, идите… Тех, кто особенно отличился, отметьте приказом. Своею властью.

И, когда уже Юрий был у дверей, добавил:

— Соляника тоже.

На пороге штаба Юрия встретило теплое и ласковое солнце. Он остановился на мгновение, улыбнулся ему, как самому близкому другу, и широким шагом направился к своему кораблю.

У коротенького трапа, ведущего в кают-компанию, Юрия ожидал боцман. По его глазам было видно, что ему очень хочется знать, как Курганов оценил поход.

— Задание мы выполнили отлично! — не мог сдержать бурной радости Баглай. — Потом расскажу подробнее. А сейчас увольняйте по норме на берег. Команде отдыхать.

13

В части готовились к встрече шефов с морзавода.

Такие встречи всегда проходили интересно и весело. Матросы, имевшие право пойти в этот день на берег, предпочитали оставаться на корабле.

Андрей Соляник утром подошел к боцману Небабе и, невинно глядя ему в глаза, попросил:

— Товарищ боцман, не выписывайте мне увольнительную записку, я хочу отдать кому-нибудь свою очередь.

Для боцмана эта просьба прозвучала будто гром среди ясного неба. Соляник — и пропускает свою очередь?! Такого случая он не помнит. Иногда матрос просился на берег даже тогда, когда ему не положено было. А тут — на тебе! Что с ним стряслось?

Небаба недоверчиво взглянул в чистые глаза Соляника и спросил:

— Может, я ослышался? Ты и в самом деле не хочешь идти на берег?

— Так точно, товарищ боцман! Не хочу!

— Тогда хоть скажи, почему? Какой это зверь в лесу сдох? Ты ведь свободен от вахты. И твоя очередь.

— Да-а… Пусть кто-нибудь другой вместо меня сходит, кому нужней… — И улыбнулся. — А то еще опять выпью…

— Ну-ну! — грозно насупил брови боцман. — Я тебе «выпью»!

А сам подумал: «Ну что ж, ему недолго. И в самом деле. Пусть лучше посидит на корабле, меньше возни будет…»

Но все же спросил:

— А Ляля? Что, черная кошка между вами пробежала?

Андрей Соляник покраснел:

— Так ведь из-за Ляли я и не хочу идти… — и загадочно улыбнулся, а в антрацитово-черных глазах его запрыгали веселые искорки.

— Гм… — пожал плечами боцман. — Ну, не хочешь — и не надо. Не заставляю.

Соляник не обманул боцмана. Когда они виделись последний раз, Ляля пообещала Андрею прийти в часть вместе с шефами — она принимала участие в концерте самодеятельности. Теперь он ждал шефов с нетерпением

Ждал и готовился к их приходу. Выгладил выходную форму, надраил ботинки и пряжку на широком флотском поясе, тщательно побрился. Вид у него был как у именинника.

А впрочем, никто на это не обратил особенного внимания. Готовилась к встрече вся команда: знали, что среди гостей наверняка будет много девушек.

Но не только сами прихорашивались: усердно мыли надстройки, палубу и борта, не жалея рук, драили поручни, иллюминаторы, дверные ручки, даже маленькие шляпки медных гвоздиков.

И когда перед обедом Юрий Баглай в сопровождении боцмана обошел корабль, заглянув во все кубрики, отсеки и на все боевые посты, он сказал коротко:

— Так держать!

… Шефы прибыли во второй половине дня. Большинство — молодые девушки и парни. С баяном, гитарами и другими музыкальными инструментами: после официальной части они должны были дать концерт.

Юрий Баглай пригласил на свой корабль представителя завкома профсоюза, двух молодых людей и двух девушек. Одна из них — миниатюрная, загоревшая до черноты, привлекла его внимание. Шла она так, будто каждый ее шаг, каждое движение говорили: «Смотрите, какая я красивая!»

Знакомясь с девушкой, Юрий взглянул ей в лицо и увидел, что глаза у нее — цвета темной морской волны, в них угадывалась безграничная и загадочная глубина.

— Ляля, — назвала она себя. Баглай улыбнулся:

— Очень приятно… А я — Юрий.

Прозвучало это непринужденно, будто они были не на военном корабле, а где-нибудь на Приморском бульваре. Но сразу же Баглай вспомнил, что он — командир корабля, лицо его стало серьезным, и он повел гостей к своему трапу: «Надо принять их так, чтобы и за это похвалил Курганов».

Поднявшись с гостями на палубу, Юрий на миг растерялся. Одетые в нарядную выходную форму, матросы выстроились на палубе у трапа. Их лица светились приветливыми улыбками — заходите, мол, дорогие гости, мы вам очень рады!

В белом, туго накрахмаленном колпаке стоял корабельный кок с огромным караваем на блестящем подносе. За спиной кока лихо вытянулся в струнку боцман Небаба. Юрий заметил на его левом рукаве три шеврона — за три года сверхсрочной службы. Позади боцмана стояла команда.

На груди у ребят поблескивали знаки воинской доблести, и сияли они на белых форменках так цветисто, что Юрий невольно подумал: «Вот они и есть герои: в мирное время — значкисты, а на войне — орденоносцы!» И пока матросы здоровались с гостями, он внимательно, словно впервые видел, присматривался к каждому.

Вот секретарь комсомольской организации старшина мотористов Николай Лубенец. Приземистый, волосы рыжие и нос в веснушках, но плечистый, крепкий, загорелый. Бескозырка с белым чехлом сидит на голове не по уставу, лихо, набекрень, но и это ему к лицу.

А рядом — старшина гидроакустиков Кавтарадзе. Тонкие черты лица. Большие черные глаза. Поблескивает значками на груди, а на губах играет улыбка.

На что уж Куценький, старшина радистов, — маленький, невзрачный, будто ребенок среди остальных, и тот выпятил грудь, украшенную значками отличника.

Юрий Баглай ревнивым взглядом посматривал на боцмана Небабу: «Это же ты без моего ведома, не советуясь со мной, такой парад устроил! И не знаю я, ругать тебя за это или хвалить? А в общем-то, хорошо! Гости расскажут Курганову, и он будет доволен…»

Но тут внимание его приковало другое. К Солянику подошла Ляля. Нет, не подошла, а подлетела и радостно воскликнула:

— Здравствуй, Андрюша! А вот и я! Говорила же тебе…

Выходит, они — близкие знакомые… «Андрюша»! Соляник для нее — «Андрюша». Вот так-то, Юрий Баглай! Не знаешь ты своей команды, совсем не знаешь…

Однако ты — командир корабля и должен вести себя соответственно: принимать гостей, показывать, рассказывать, отвечать на вопросы, а потом, по корабельному обычаю, угостить их в своей каюте вкусным борщом и горячими макаронами по-флотски, которые с непревзойденным мастерством может приготовить только корабельный кок, «бог кулинарии».

* * *

Вечер художественной самодеятельности затянулся до отбоя. Ляля пела под аккомпанемент баяна. И как пела! Даже всегда суровый и, кажется, равнодушный ко всему, кроме служебных дел, замполит Вербенко и тот, поддавшись общему настроению, аплодировал, и его суровое лицо помолодело!

Юрий сидел в первых, офицерских, рядах. В кают-компании он не мог сосредоточить свое внимание только на Ляле. Зато теперь, когда, ярко освещенная прожекторами, она стояла на сцене, Юрий не сводил с нее глаз.

Но вместе с тем Юрий все время чувствовал, что за спиной у него сидит Андрей Соляник и тоже смотрит на Лялю такими же восторженными глазами. И завидовал ему. Соляник для нее «Андрюша», а он сам — просто лейтенант Баглай…

Закончился вечер художественной самодеятельности. Юрий увидел, как Андрей Соляник провожает Лялю до ворот. Они постояли немного, поговорили, и матрос вернулся на корабль.

И тогда Юрий — позже он долго не мог объяснить себе, что на него нашло, — пользуясь правом свободного выхода с территории воинской части, поспешил за ворота, чтобы догнать девушку.

— Ляля, задержитесь, пожалуйста, на минутку! Она остановилась, дождалась, пока Юрий приблизился, и спросила:

— Вы тоже домой?

— Да… Разрешите, я провожу вас.

Даже в темноте он увидел, как брови ее дрогнули, а широко открытые глаза удивленно посмотрели на него.

— А зачем меня провожать? Я и сама дорогу знаю. Юрий растерялся:

— Но ведь… скоро полночь…

— Ну и что же? Мне каждый камешек знаком. И это провожанье не нужно ни вам, ни мне. Спокойной ночи.

Она быстро пошла прочь.

У Баглая было такое чувство, словно ему дали пощечину. Оглянулся: «Хоть бы не видел никто!» Но, как на грех, из ворот выходил замполит Вербенко.

— Вы что тут делаете, товарищ лейтенант?

Юрий Баглай готов был провалиться сквозь землю. Чуть слышно пробормотал:

— На корабль иду, товарищ капитан третьего ранга.

Вербенко посмотрел вслед удаляющейся девичьей фигуре и перевел, внимательный взгляд на Баглая:

— Понимаю… Вы молоды и красивы. Андрей Соляник — тоже. Не вмешивайтесь в чужое счастье.

И в этот вечер Юрий не пошел к Поле.

14

По утрам в кубрике Андрей Соляник обычно точит балясы, необидно насмехается над всеми, кто попадется под руку:

— Спишь на ходу… И кто это тебя в матросы взял, такого растяпу! Твоя Маруська на тебя и смотреть не захочет.

Матрос пробует огрызнуться:

— А какое тебе дело до меня и моей Маруськи?

Но Солянику только этого и надо, ему лишь бы за ниточку зацепиться в этой шутливой перебранке.

— Так я ж хочу, чтобы из тебя человек вышел! Приедешь в отпуск, а там все глаза вытаращат: «Неужели море такого увальня воспитало?»

Сам Андрей Соляник — расторопный матрос. За что ни возьмется, все горит в его руках, недаром же он в боцманской команде служит! Но его не всегда хватало на хорошие дела, случалось, и проштрафится. Набедокурит, а потом весело рассказывает, да так, будто о какой-то комедии речь идет. С той поры как служит Соляник на флоте, боцман Небаба безуспешно воюет с его кудрями, густыми волнами ниспадающими из-под бескозырки на лоб. Однажды Небаба посоветовал матросам:

— Вы его остригите, когда он спать будет. Никого не накажу, а, может, еще и благодарность вынесу.

Но Андрей Соляник показал матросам огромный, с гирю, кулачище и с угрозой в голосе спросил:

— А это видели?

Конечно, все были уверены, что если бы даже его и остригли, в драку Соляник не полез бы, да никто не взялся осуществить совет боцмана — матроса уважали за умелые руки, неутомимость в работе и отвагу в походах. Не забывали и о том, что он среди всей команды — единственный монтажник-верхолаз в прошлом, а такой профессии любой позавидует. И рассказывал он о своей работе увлеченно, фантазируя на ходу:

— Эх, ребята, закончу службу, возвращусь в Кривой Рог, построю пятидесятиэтажный небоскреб, заберусь на самую крышу и крикну: «Эге-гей, хлопцы-черноморцы! Видите ли вы меня? Слышите ли?» А вы мне в ответ: «Видим, слышим! На такой высоте тебя весь мир видит!» А потом я в гости к вам приеду. Командир корабля сразу же скомандует: «Боцман! Построить всю команду на правом шкафуте! На знаменитого монтажника-верхолаза, бывшего матроса нашего корабля, равня-а-ись!» Я прохожу мимо строя, а вы все стоите и глазами меня поедаете. «Здравствуйте, товарищи матросы боевого корабля!» — крикну я…

— И проснешься, — под общий смех подбрасывает кто-то острое словцо.

Однако боцман Небаба хотел, чтобы дальнейшая судьба Соляника сложилась по-иному. И однажды, в свободное время, когда оба они были в прекрасном настроении, заговорил с ним о сверхсрочной службе:

— Ты хоть и горячая голова, а моряк настоящий, моряком родился — одним словом, кровь морская в твоих жилах течет. А если еще научишься жить по полной морской форме, то будет тебе на флоте и уважение и слава… Тут глянь, какой простор, чувствуешь, как легко дышится? А романтика! Будто на свет заново рождаешься, когда в море выходишь.

Но Соляник был непробиваем, как самая крепкая броня.

— Меня, боцман, хитрыми словами не проймешь. Моя романтика вон там, под синим небом. Оттуда и мир далеко виден… А кроме того, на этой вышине не надо по струнке ходить и волосы подстригать, как устав требует, не надо бояться, как бы с берега не опоздать. А там? Больше построй, выше поднимись — вот тебе и слава… Я еще героем труда стану, обо мне во всех газетах писать будут, и с портретов буду тебе улыбаться. Так что, не агитируй, боцман, как говорят, напрасный труд…

Но в это утро Андрей Соляник был молчалив и хмур.

Вчера вечером, проводив Лялю до ворот и вернувшись на корабль, он с палубы видел, как лейтенант Баглай догнал девушку, как остановились они и разговаривали.

Правда, недолго.

Но о чем-то же они говорили…

Измученный ревностью, он ворочался с боку на бок на своей подвесной койке и почти всю ночь не спал.

Ребята удивились, что Соляника не слышно. Куценький спросил:

— А чего это, братцы, наш Соляник сегодня в дрейф лег? Даже скучно как-то.

— Наверное, вчера Лялечка сглазила, — подхватил шутку Лубенец.

Но Андрея все это будто и не касалось. Он молчал.

Над люком свесилась голова рассыльного, пронзительно свистнула дудка: «На зарядку!»

Соляник одним из первых вышел на палубу, чтобы не слышать неуместных шуток. В глаза ударило солнце. Оно плыло низко над горизонтом, но было уже теплое и ласковое. Чистым голубым шелком висело над головой небо. Над бухтой, то касаясь грудью волн и выхватывая рыбешек, то взмывая вверх, носились и кричали неугомонные белокрылые чайки.

Андрей Соляник засмотрелся на них. «Ляля тоже, наверное, уже встала и собирается на работу», — подумал он. Вчерашнее не выходило из головы. Прощаясь, они условились встретиться в следующую субботу. Ох, как долго дожидаться ее, этой субботы! Целую неделю!

А командир корабля, Юрий Баглай, может хоть сегодня увидеть Лялю… Но вот и он сам. Вышел из каюты, остановился на палубе, смотрит на ручные часы. И сердито бросает боцману:

— Долго стягиваются на зарядку, товарищ мичман! «Это он, наверное, меня имеет в виду», — подумал Соляник, последним сходя на пирс.

Но именно теперь Андрею не хочется попадаться командиру или боцману под горячую руку. Чего доброго, и без берега оставить могут. А Солянику без берега никак нельзя. Ему надо встретиться с Лялей, узнать, о чем говорил с ней лейтенант Баглай. Ведь к нему самому не подойдешь, не спросишь…

И все же в этот день Солянику очень не повезло.

Началось с того, что после подъема флага командир корабля сошел на берег и, придирчиво осмотрев правый и левый борт корабля, крикнул рассыльному:

— Позовите сюда боцмана!

Небаба с момента побудки понял, что у Баглая почему-то плохое настроение, и поэтому держался с ним по-служебному официально, ловя каждое его движение, каждое слово.

— Слушаю вас, товарищ лейтенант.

— Кажется мне, — не глядя на боцмана, глуховатым голосом сказал Баглай, — что вот эти царапины на бортах становятся для вас привычными…

Никаких царапин Небаба не заметил, но и возразить ничего не мог. Где это видано, чтобы на боевом корабле младший возражал старшему! Да боцман и сам такого не стерпел бы по отношению к себе.

— Сегодня же поставлю матросов, чтобы покрасили. Все будет в порядке.

— Не «сегодня», а сделайте это сейчас же, — нетерпеливо и резко приказал Баглай.

— Есть, сделать сейчас! — Небаба подбросил руку к мичманке

— И еще одно… На шканцах и полубаке грязно!

У боцмана даже язык зачесался — так хотелось ему заметить, что там совсем не грязно, а если и остались какие-то следы после вчерашних гостей, так была же утренняя приборка, палубу вымыли, окатили, она уже и высохнуть успела. Но и на этот раз он только козырнул:

— Есть, произвести уборку! Разрешите идти?

— Идите.

Ясное дело, командир корабля, как и всякий живой человек, имеет право на хорошее и плохое настроение, но во всем должна быть справедливость. Он, боцман Небаба, может даже накричать на матроса, но никто из команды не обижается на него, знают, что он не шумит понапрасну… Боцман Небаба чувствовал себя обиженным. Ведь с ним можно иначе разговаривать. Разве он, боцман, не болеет душой за корабль, чтобы был он как игрушечка? Разве он не любит свой корабль?

И тут Небаба подумал: с тех пор, как Баглай начал командовать кораблем, они ни разу не поговорили друг с другом запросто, по-дружески, по-морскому. Ни разу не посидел командир корабля и в кругу матросов….

Однако и очень сетовать на Баглая он не мог. Не о своем, личном — о корабле беспокоится командир.

Небаба позвал Андрея Соляника и приказал:

— Возьмите в шкиперской шаровую краску, спустите шлюпку и обойдите корабль, посмотрите, где нужно подновить.

Других матросов послал внимательно осмотреть всю верхнюю палубу.

— Чтобы нигде ни пятнышка не осталось!

Андрей Соляник взял себе в помощь свободного от вахты сигнальщика, и они вдвоем спустили шлюпку на воду.

Теперь надо было добавить в краску олифы, размешать хорошенько и начать работу. Но, видно, правду говорят: если черт захочет, то и на ровном месте ногу сломаешь Андрей Соляник хотел пролезть под леером, чтобы спрыгнуть в шлюпку, да зацепил нечаянно банку с краской банка покатилась по чистой палубе, оставляя за собой серые, жирные ручейки… Андрей громко вскрикнул. Боцман, стоявший у противоположного борта, подошел, взглянул и выругался:

— Что же это ты наделал, черт бы тебя побрал?

— Сейчас все уберу, боцман. И следа не останется. Будет еще чище, чем было, — говорил Соляник, собирая пригоршнями краску и сливая ее в банку.

На том бы и закончилось. Но, как на грех, шум на палубе услыхал и Юрий Баглай. Он тотчас же вышел из своей каюты и остановился перед Соляником, который, ползая на коленях, сгребал ладонями краску. Горячая кровь ударила Баглаю в виски. «Так это же он нарочно сделал! Ясное дело, нарочно, — промелькнуло в голове. — Чтобы хоть чем-нибудь насолить мне». И Юрий Баглай крикнул, не помня себя:

— Матрос Соляник! Встать! Смирно!

Андрей медленно и неловко поднялся, вытянулся всем своим могучим телом, а руки с растопыренными пальцами, с которых капала краска, так и держал на отлете.

Баглай долго смотрел на матроса, губы его мелко подергивались. На скулах заиграли желваки.

— Прямо чучело какое-то! — вырвалось вдруг у него. В то же мгновение Баглай пожалел о том, что не сдержался, но было уже поздно. Глаза Соляника сверкнули.

— Товарищ лейтенант, я матрос боевого корабля! И прошу меня не оскорблять!

Это был вызов. Его можно было прочитать в больших черных глазах матроса. Баглаю следовало бы немедленно найти какое-то разумное решение, чтобы погасить возникшее напряжение. Но, чувствуя, что бледнеет, он воскликнул:

— Не возражать! С вами разговаривает командир корабля!

— Так точно, — согласился Андрей Соляник. — Но перед вами тоже не чучело… А краску я нечаянно… Так сам же и уберу.

И тут последовало неслыханное, невиданное на корабле. Юрий Баглай шагнул вперед и протянул руку к плечу Соляника, чтобы сорвать синий флотский воротник.

Соляник отшатнулся и хрипло, но довольно громко сказал:

— Не троньте, товарищ лейтенант! Предупреждаю, не троньте!

Баглай смотрел на него побелевшими от гнева глазами. Оглянулся, увидел боцмана Небабу, матросов, замерших на юте и шкафутах, увидел… замполита Вербенко. Тот стоял на причале и молча наблюдал за происходившим.

Огонь в груди Баглая мгновенно погас. Он вдруг почувствовал слабость и, с трудом ворочая языком, обратился к боцману:

— Палубу убрать… Матроса Соляника оставить на две очереди без берега.

Он намеревался скомандовать: «Смирно!» — и подойти к замполиту с рапортом, но тот повернулся и ушел. И Баглай закончил уже совсем тихо:

— Команде разойтись по занятиям и работам!

В каюте Юрий Баглай схватился за голову и застонал. Каких только глупостей не натворит человек за пять — десять минут! Что же теперь делать? Что делать? Если бы хоть замполит всего этого не видел, а то ведь стоял и смотрел. Смотрел и слушал! И даже на корабль не поднялся… Ну, на корабль он, может быть, и не собирался, наверное, просто шел мимо и остановился. Но это не меняет положения. Хоть бы чучелом Соляника не назвал! Хотя бы не пытался сорвать с него матросский воротник… И как такое могло прийти в голову?!

«Но ведь и Соляник виноват. Виноват в первую очередь. Нарочно он разлил краску на палубе или нечаянно, это его дело, а матрос, да еще служащий третий год, не имеет права быть таким неповоротливым. Так можно весь корабль в свинарник превратить. Тогда уже и с меня спросят, да еще как! А то, что случилось, пусть будет наукой для всей команды. Пусть знают, что служба есть служба, и не только Солянику — никому не разрешено бесчинствовать и возражать старшему, тем более ему, командиру корабля. Все это так, но что же делать дальше? Сидеть на корабле и ждать, пока замполит Вербенко вызовет, или самому отправиться? Все равно разговора не избежать. Лучше уж самому…»

Он вышел из каюты и удивился. Корабль жил обычной повседневной трудовой жизнью. Словно ничего и не произошло… От краски на палубе не осталось и следа, Соляник стоял с тремя матросами в шлюпке, красил борта. На юте боцман Небаба учил двух молодых матросов вязать кранцы и морские узлы. Из машинного отделения доносился стук молотка, там со своими ребятами орудовал старшина машинистов Лубенец.

Всегда, когда командир сходит с корабля, вахтенный возле трапа командует: «Смирно!». На этот раз Юрий Баглай хотел сойти с корабля незамеченным. Еще издали он подал знак вахтенному, и тот лишь молча козырнул.

Баглаю казалось, что команда сейчас следит за каждым его движением и в глазах у всех — презрение.

Он долго ожидал в коридоре: у замполита Вербенко шло какое-то совещание. А когда наконец дождался, Вербенко не принял его.

Смотря в лицо Юрия тяжелым взглядом, он сказал:

— Меня больно поразило то, что я увидел и услышал сегодня утром… Но разговаривать с вами я буду не сейчас и не здесь. К семи вечера приходите ко мне домой.

— Есть, прийти домой… — растерянно ответил Юрий. Он старался в тоне замполита и в самом содержании сказанных слов уловить, что ждет его, но Вербенко, как всегда, был непроницаем. И, как всегда, наводил на Юрия непонятный страх.

15

Двухэтажный корпус начсостава стоял на склоне, неподалеку от цементной стенки, возле которой швартовались корабли. Зайти в этот дом можно было только по вызову или к друзьям. Но какая же у Баглая и Вербенко дружба? Он идет к замполиту в ожидании выговора, крупных неприятностей.

Ноги еле несут его, хотя ему не терпится поскорее пережить все, что предстоит.

Дверь открыл хозяин. Глаза Вербенко смотрели на Юрия не так тяжело и испытующе, как всегда. Они были даже приветливы. Может быть, потому, что хозяину положено быть вежливым с гостем.

Комната чем-то напоминала его кабинет в штабе. Книги, книги, книги. На стеллажах, на столе и даже на подоконниках. На одной из стен — три большие фотографии. В центре — красивая женщина, толстая коса переброшена через плечо. Слева — два мальчика, старший — пионер, с ярким галстуком, младший — в матроске, на лбу ровная челка. Справа — молодой человек с тяжеловатыми веками. В нем Юрий узнал Вербенко. Набрался смелости, спросил:

— Извините, капитан третьего ранга, не вы ли это?

— Да, это я, — сказал Вербенко. Он, задумавшись, прошелся по комнате, поправил очки и повторил: — Да… Удивляетесь, почему не в форме? А у меня тогда ее еще не было. Я учительствовал. Думал, что всю жизнь буду учителем. Но сложилось иначе. Военным стал. И теперь вот этой морской формы уже никогда не сниму.

— А это… жена, семья? — осторожно спросил Юрий, припоминая, что ни разу не видел Вербенко с женой и никогда не слыхал, есть ли у него сыновья. Сыновья выросли и могли разъехаться. А жена? Может, она в соседней комнате?

— Жена… семья… — глухо произнес замполит и замолчал, меряя комнату медленными шагами.

Юрий сидел, затаив дыхание и не спуская глаз с Вербенко. По лицу замполита скользили тени пережитого горя.

Он остановился перед Юрием.

— Я был лейтенантом запаса, флотским лейтенантом. За два месяца до войны меня взяли на переподготовку. А жена с детьми была в это время в Павлограде. Она тоже учительствовала. Язык преподавала и литературу… Ну, а потом — война. Домой я уже не попал, оказался в Севастополе… А семья не успела выехать, там и осталась, в оккупации…

Он снова начал ходить. Юрий чувствовал себя неловко, ему хотелось встать, но он боялся нарушить ход мыслей Вербенко, помешать ему рассказывать.

— Конечно, я не знал, что с семьей. Я писал письма домой. Думал: освободят наши Павлоград, и жена получит все сразу… Тогда многие с фронта писали в оккупированные города и села. Такие треугольнички, без марки. Наша почта где-то хранила их и отсылала по адресу в освобожденные районы. Освободили и Павлоград, но ответа я не получил… Подвернулся случай, меня отпустили на несколько дней домой. «Домой»! — На его губах мелькнула горькая улыбка. — Приехал, а оказалось, что дома у меня уже нет. Нет и семьи — ни жены, ни детей… Фашисты заперли их в школе и заживо сожгли. За то, что семья директора школы, за то, что я и моя жена — коммунисты… Люди рассказали, что детские крики были слышны, пока не упала пылающая крыша…

Вербенко подошел к фотографии и остановился.

— Это они кричали… Витюшка и Юрик… Мои дети… Меньшего звали, как и вас, Юрий. Ему сейчас было бы столько же, сколько и вам. И вот тогда я поклялся не снимать военного кителя, до конца моих дней служить на флоте. Воспитывать таких, как вы, потому что в каждом из вас я вижу своих сыновей…

— Товарищ капитан третьего ранга… Григорий Павлович, я ведь не знал… Простите, пожалуйста, что растревожил вас своими вопросами.

— Ничего, ничего, — остановил его Вербенко движением руки. — О прошлом надо вспоминать почаще. Потому что враг снова разжигает пожар, чтобы бросить в огонь чьих-то детей. Тех, которые живут сегодня. Тех, которые появятся на свет…

Он сел к столу, выдвинул ящик, взял сигареты и протянул Юрию.

— Курите, пожалуйста.

— Спасибо, не буду, — почему-то отказался Юрий, хотя ему очень хотелось закурить. Он смотрел на посеревшее лицо Вербенко, на его лысеющую голову, на тяжелые веки, прикрывающие, казалось, всегда сердитые глаза, на его твердые неулыбающиеся губы и видел перед собой не сурового замполита, а просто человека, пережившего непоправимое горе, но не сломавшегося, а до конца своей жизни ставшего на боевой пост.

Вербенко закурил сигарету и, взглянув через очки прямо в глаза Баглаю, вдруг спросил:

— Ну так что же, снова Соляник?

Переход был таким неожиданным, что в первое мгновение Юрий онемел. После всего, что тут сейчас говорилось, история с Соляником показалась ему мелкой, не заслуживающей внимания. О ней даже вспоминать неловко. А замполит ждал ответа… И Баглай поспешно сказал:

— Все уладится, товарищ капитан третьего ранга.

— Как уладится? — поднял тяжелые веки Вербенко. — Расскажите по порядку, с чего у вас началось и чем кончилось?

Баглай вконец растерялся. Вопрос поставлен четко и прямо. И отвечать на него надо так же. Но он уклонился от прямого ответа:

— Может быть, я погорячился, товарищ капитан третьего ранга… Соляник разлил краску на палубе и мне почудилось, что сделано это нарочно… А потом он пререкался, вел себя просто нагло. Ну и… — Юрий запнулся. — И я оставил его на две очереди без берега.

— А почему вы думаете, что он опрокинул краску нарочно? Разве с вами такого не могло случиться?

— Конечно, могло… Но тут другое…

— Что именно?

Юрий понял, что перед этим человеком он не может, не имеет права изворачиваться и фальшивить. Но и всю правду вот так сразу сказать тоже трудно.

— Неуважение к новому командиру…

— Почему неуважение? Вы дали для этого повод? Юрий вспомнил, как после вечера художественной самодеятельности он догнал Лялю, намереваясь проводить ее домой, хотя прекрасно понимал, что Ляля и Андрей — не просто знакомые.

— Да, повод был, товарищ капитан третьего ранга, — опустив голову, глухо сказал Баглай.

— Это хорошо, что вы… не кривите душой. А теперь, как говорится, возьмем голый факт. Соляник пролил на палубу краску, вы назвали его «чучелом» и оставили без берега. Оскорбили, да еще и наказали человека… Я советую вам извиниться перед Соляником и отменить свое взыскание.

Всего мог ждать Юрий, только не этого.

— Товарищ капитан третьего ранга! Как же это — отменить? Извиниться?

Вербенко протянул руку за новой сигаретой и неторопливо заговорил:

— Чтобы наказать подчиненного, мужества много не требуется, достаточно власти. Но военный устав писан не только для рядовых матросов, но и для офицеров, и для вас в том числе. В нем и для Соляника, и для вас — справедливость одна. Вы это хорошо и сами понимаете. Перед государством, перед военным уставом мы все равны, только должности у нас разные. Но из этого не следует, что вы можете использовать свое служебное положение, как вам вздумается.

Юрий Баглай сидел пораженный. Все смешалось в его голове… Может, прислушаться к совету этого мудрого человека, прожившего такую трудную жизнь и воспитавшего не одну смену моряков? Но как же извиняться перед матросом? Да еще перед Соляником?!

И он почти простонал:

— Не могу я… Пусть лучше так все остается, а вы наложите на меня взыскание.

— Значит, я — на вас, вы — на Соляника, а Соляник на кого?

И тут Юрий впервые увидел, как губы Вербенко дрогнули в мимолетной улыбке, и эта улыбка сделала его лицо моложе и красивее. А Юрия она будто кнутом хлестнула, все существо его взбунтовалось. Уж не издевается ли над ним замполит? Не испытывает ли его командирскую твердость? И Юрий Баглай, чувствуя, что в груди у него не хватает воздуха, спросил:

— Разрешите, капитан третьего ранга… А случалось ли в нашей части, чтобы командир корабля извинялся перед матросом?

— Нет, такого не бывало. Но не было и случая, чтобы командир так тяжко оскорбил матроса! И вот что я еще хочу сказать вам. Независимо от того, извинитесь вы перед Соляником или нет, взгляните на случившееся шире. Ну, скажем, подумайте об офицерской чести. Надо иметь много мужества, чтобы, допустив ошибку, признать ее и исправить.

— А что подумает обо мне команда корабля? — В голове Юрия не укладывалось то, на чем настаивал Вербенко.

Замполит прервал его встречным вопросом:

— А как вы думаете, что говорит о вас команда сейчас?

— Очевидно… нехорошо говорит.

— Не «очевидно», а я уверен, что так оно и есть. Крепко подумайте, о чем мы тут беседовали.

Через двор, а потом по тротуару Юрий шел почти вслепую. Не знал, куда идет. Но не на корабль и не на квартиру к бывшему боцману Федору Запорожцу. Хотелось наедине с собой обдумать все, что произошло в течение этого дня.

Мысли роились вокруг одного: замполит советует ему извиниться перед Соляником! «Может, еще и перед строем? — горько улыбнулся в душе Баглай. — Вот так, выстроить всю команду на шкафуте, стать перед ней и, склонив голову, обратиться к Солянику: «Покорнейше прошу, дорогой и многоуважаемый Андрей Соляник, извинить меня за то, что я вас оскорбил и наложил на вас взыскание. Больше не буду!»

Нет, предложение Вербенко звучало как издевательство!

Интересно, говорил ли замполит от себя лично, или он выразил также мнение командира части Курганова…

Конечно, спросить об этом Юрий Баглай не мог. Но как бы там ни было, он, Юрий Баглай, ни за что не извинится, себя на посмешище не выставит! Ох, Юрий, Юрий! Думал ли ты, что так начнется твоя служба?

* * *

Наверное, еще ни разу с тех пор, как свела их военная судьба, между Кургановым и Вербенко не было такого трудного разговора.

Вербенко стоял лицом к окну, а Курганов, вконец рассерженный, смотрел на его ссутулившуюся спину и с возмущением спрашивал:

— И вы предложили ему отменить взыскание?

— Не предложил, а посоветовал. А дальнейшее — дело его чести и совести, — не оборачиваясь, глухо ответил Вербенко.

— Но, Григорий Павлович, вы понимаете, что это такое? — Курганов стремительно поднялся из-за стола. — Да после этого Соляник Баглаю на голову сядет. Мы-то с вами хорошо знаем его.

— А я думаю, наоборот, Виктор Васильевич. Соляник убедится, что есть справедливость на свете, что его командир — человек порядочный. Ну, погорячился, с кем не бывает, а потом все-таки изменил свое решение. А Баглаю впредь хороший урок. Пусть навсегда запомнит: подумай, потом говори или делай. И что он тоже должен отвечать за свои поступки.

— Да за что же он должен отвечать? — с новой силой вспыхнул Курганов. — В чем вы видите его вину? Григорий Павлович, да вы меня просто удивляете! Подчиненный повел себя недостойно. Чтобы исключить в дальнейшем возможность повторения подобного, командир использовал свое право. И силу, и право дает ему устав. А как же иначе?

— Это не сила, Виктор Васильевич, а бессилие. — Не мигая, Вербенко смотрел на Курганова, и, что случалось редко, в глазах его был гнев. — Назвать матроса чучелом, протянуть руку к флотскому воротнику, ни за что ни про что оставить без берега, разве это сила? Нет, всему этому есть другое определение: невыдержанность своеволие, мне, мол, все дозволено, я командир корабля, а ты — рядовой матрос, стерпишь…

— Знаете, — поморщился Курганов, — слишком уж мы мягкотелыми стали. Забыли, как на войне было. Там не обсуждали, как сейчас мы с вами, то или не то слово употребил командир, а часто слова эти были крутые вспомните… А теперь подумать только! — командир может быть, несколько строже, чем следовало, обошелся с матросом, и из этого нужно делать целую историю! Да, в конце концов, где мы с вами, Григорий Павлович, на флоте или в институте благородных девиц?

Он уже не сидел и не стоял возле стола, а быстро шагал по кабинету, невысокий, крепкий, с буйной седой шевелюрой, разгоряченный и сердитый.

— Вот вы все про войну, Виктор Васильевич, — произнес Вербенко. — Да и крутое словцо нередко нужно было, но даже там, в тяжелейших условиях, где смерть ходила рядом с жизнью, царила справедливость. И солдат и матрос видели ее. Поэтому могли, спасая командира, и грудь свою подставить под пулю. А Соляник… Соляник, после всего, что произошло, защитит Баглая своей грудью? Думаю, что нет…

— Ну, это уж вы слишком упрощенно, прямолинейно.

— Почему же «упрощенно»? Наша армия, наш флот — не безликая масса. Армия и флот состоят из Соляников, Баглаев, Вербенко, Кургановых… И если мы сегодня не воспитаем глубокого уважения, любви друг к другу, не проникнемся верой друг в друга, то кто знает, что случится, если снова, не дай бог, вспыхнет война…

Некоторое время в кабинете царила тишина. Курганов не отвечал, о чем-то задумался, собрав над широкими черными бровями глубокие морщины. А Вербенко, воспользовавшись паузой, продолжал:

— Мы, Виктор Васильевич, почти все свое время, энергию отдаем боевой подготовке, и это правильно. Иначе нельзя. Новая техника, новая сложная аппаратура, новые корабли… Но не мне вам говорить, что есть еще один вид оружия — морально-патриотическая сила бойца, закаленная, крепче любой стали. А ее одним уставом не воспитаешь. И таким поведением, как у Баглая, — тоже.

— Но ведь и таким, как у Соляника…

— Согласен. Соляник часто бывает недисциплинированным. И Баглай должен ставить его на место. Это его обязанность. Но не так, как в данном, конкретном случае. Сейчас Баглай фактически сыграл антивоспитательную роль. И дал Солянику все козыри в руки… Ведь команда все видела и слышала, и, уверяю вас, она — на стороне Соляника. А когда тот же Соляник опоздал с берега, пришел под хмельком и Баглай посадил его на гауптвахту, команда была на стороне командира корабля, вы это хорошо знаете. И комсомольская организация обсудила поступок Соляника, и в стенгазету он попал. И мы с вами не спорили, правильно поступил Баглай или неправильно. А вот сейчас — спорим… И я уверен: пока мы тут с вами беседуем, продолжаются разговоры и на корабле. Неприятные для Баглая разговоры.

Курганов долго молчал.

— Значит, вы считаете, — спросил он, наконец, — что Баглай должен снять взыскание? Иного выхода нет?

— Это еще не все, — поднял глаза Вербенко. — Я посоветовал Баглаю извиниться перед Соляником.

Худощавое лицо Курганова медленно начало бледнеть. Некоторое время он смотрел на своего замполита недоверчивым и ошеломленным взглядом, а потом спросил, сдерживая дрожь в голосе:

— Вы… вы не шутите, Григорий Павлович? Вербенко поправил на носу очки и ответил:

— Это мое мнение, Виктор Васильевич. А для Баглая это лучший выход. Очистит совесть.

— Лучший, говорите? — серые глаза Курганова потемнели. — По-вашему, лучший? Тогда вот что… Вот что… Баглая не трогать! Никаких извинений! Никакой отмены взыскания. Он — командир корабля, и это его право — карать или миловать! И я вас прошу, товарищ замполит, не вмешиваться…

Он понимал, что так с Вербенко разговаривать нельзя, но не мог подобрать слов, которыми можно было бы определить, во что же именно его замполит не должен вмешиваться…

— Хорошо, — медленно поднимаясь со стула, глухо сказал Вербенко. Он уже направился к дверям, но остановился и с болью в голосе произнес: — Что с вами, Виктор Васильевич? Ведь мы всегда понимали друг друга.

Курганов холодно взглянул на него:

— В части и на кораблях должна быть железная дисциплина. Тут двух мнений быть не может. Пусть Баглай в чем-то и перегнул, но он — за твердую дисциплину. Вот почему я его поддерживаю. Разве это не понятно?

16

Наконец Юрий Баглай выбрал время сходить к Федору Запорожцу.

Шел он к нему в прекрасном настроении, потому что все у него сложилось наилучшим образом. Перед Соляником он не извинился, но вызвал его к себе в каюту и сказал что отменяет свое взыскание, а это можно было расценивать и как извинение, если уж так хочется Вербенко. Корабль посетил командир части Курганов, побывал на всех боевых постах и в кубриках и остался доволен четкостью службы и образцовой чистотой. Во время разговора командир части намекнул, что вскоре состоятся большие учения и он намерен пойти в море на корабле Баглая… Ну что ж, пусть идет. Если в прошлом походе такой неистовый шторм одолели, то теперь труднее не будет. Взобравшись по высокой крутой каменной лестнице на гору, Юрий еще издалека услыхал голос жены Федора. А когда подошел ближе, то понял, что Марина бранит своего мужа, который принес с моря не ту рыбу, какую ей нужно.

— Ну для чего ты мне эту худоребрую пикшу притащил? Вон люди ставриду, скумбрию, кефаль ловят! Может, и барабульку или хамсу принесешь? А может, пойдешь с мальчишками бычков ловить на рачка? Тебе больше ничего и не осталось! Только матросскую тельняшку носишь, а пользы от тебя — как от этой вот пикши!

Федор Запорожец, как всегда, ворчливо защищался:

— Да я тебе из этой пикши таких блюд наготовлю — за уши не оттянешь… А тельняшку мою не трогай, на ней ордена висели.

— Подумаешь, висели! — не успокаивалась Марина. — Уже и коробочка с орденами пылью покрылась… Хоть бы когда-нибудь надел да показался!

— А зачем это мне их надевать? Вот будет День Победы или Октябрьские праздники, тогда и надену… А ты все кричишь, лишь бы к чему-нибудь придраться. Потому что если не покричишь, тебя и сон не возьмет.

Юрий Баглай мог бы просто открыть калитку и войти во двор на правах своего, но решил позвонить, пусть утихомирятся, услыхав, что кто-то пришел.

Калитку открыла Марина.

Открыла и, увидев Юрия, вдруг недовольно и даже сердито потупилась, крепко поджала губы, словно замкнулась.

— А-а, заходите… — процедила сквозь зубы. Почему «заходите»? Юрой называла, говорила ему «ты». А тут «заходите», будто чужому.

У низенького столика, за которым всегда потрошили рыбу, сидел Федор Запорожец. Рукава тельняшки закатаны до локтей. Оголенные руки серебрятся рыбьей чешуей…

Он отложил нож, которым чистил рыбу, но руки не подал, показал глазами на загрязненные ладони:

— Видишь не могу… Здорово, здорово… Почему так долго не приходил? — и бросил заговорщицкий взгляд на жену — Мы-то уже знаем, а теперь ты сам скажи…

— Служба… — ответил Юрий, невольно насторожившись.

— Служба службой, но на свете, как говорится, есть еще и дружба, — многозначительно заметил Запорожец.

— Да что ему до нас? — с вызовом бросила Марина. — Мы старые, глупые, ворчливые… А у него — свое…

Никогда здесь не встречали так Юрия! Он взглянул на Федора Запорожца, на его жену и почувствовал, что попал в немилость. Может, они сердятся, что долго не приходил? Ну, ведь пришел же, как только смог. Он подошел к столику за которым сидел Запорожец.

— Тетя Марина, дайте чем-нибудь колени прикрыть, помогу рыбу чистить.

— Да уж мы как-нибудь сами справимся… за себя и за мужа ответила Марина. — Зачем вам руки марать? Потом мыть придется.

Юрий взглянул на Федора Запорожца, на его жену.

— Что случилось, дядя Федор? Тетя Марина?

— А что у нас может случиться? У нас все по-старому… Если поругаемся, то и помиримся… А вы как? — Марина спросила, казалось, без всякого интереса, просто так, ради приличия.

— Что я? Служу, плаваю… Начальство довольно.

— Довольно говоришь? — Федор Запорожец взял из тазика рыбу и так черкнул ножом против чешуи, что несколько чешуек упали на колени на китель Юрия.

Баглай смахнул их ладонью и снова, уже с нескрываемой тревогой, спросил:

— Что-то есть у вас против меня? Может, что плохое услыхали?

— А как же, услыхали, — подошла ближе Марина. — Мы здесь так живем: если на корабле или на берегу что-нибудь случается, все знаем. Одной семьей живом, флотской.

Юрия бросило в жар: неужели и сюда дошел слух об истории с Соляником? Этого не хватало! А если и дошел, то кто дал им право вмешиваться? И он раздраженно бросил:

— Ну, так говорите же, не тяните.

Марина взяла маленькую скамеечку, подсела поближе к мужу и Юрию, полная, красивая, уперлась могучими локтями о стол так, что тот даже пошатнулся, и посмотрела прямо Юрию в глаза.

— Я же вам и говорю… У нас с морским флотом секретов нет. Потому что мы тут все моряки. А вы, хоть и сын героя, и командир корабля, но не к лицу вам так поступать. Стыдно.

— За что же стыдно, тетя Марина?

— За Полю! Зачем девушку обидел?

— Я? Обидел?! — искренне удивился Юрий и мигом повеселел, решив, что про случай на корабле они ни сном, ни духом не ведают. — Чем же я ее обидел? О чем это вы?

— Пусть она сама тебе скажет… Эх, ты! Разве так можно? Кого-кого, а Полю обижать — и перед людьми стыдно, и перед богом грешно. Нет, мы ее в обиду не дадим, она всем нам как дочка…

— Да в чем же я провинился перед ней? — допытывался Юрий.

— С ней, с ней иди поговори… — ничего не объясняя, отвечала Марина. В ее голосе уже не было прежней отчужденности, звучала только обида.

Баглай поднялся.

— Не уходи, подожди немного… — остановил его Запорожец. — Я тебе еще ничего не сказал…

Он помолчал немного, подыскивая слова, поерзал на скамейке, взял тряпку и начал вытирать руки. Видно было, что он нервничает.

— Ну, Поля — это уж такое дело… Тут тебе никто не указ и не подсказчик. А вот Соляник… Зачем ты так?

— Знаете? — глухо вырвалось у Юрия.

— Знаем… Марина правду говорит — корабли ведь не на Марсе плавают, а в нашем море и к нашему берегу причаливают. А люди есть люди: знает один — секрет, а двое знают — уже не секрет…

И, заметно волнуясь, заговорил о другом:

— Я тебе рассказывал, что со мной на корабле произошло. Ну, об этой истории с вентерями. Опозорил я тогда честь своего корабля. И расстались мы с твоим отцом. А когда загладил свою вину и смыл ее кровью, мы с Николаем Ивановичем на всю жизнь боевыми друзьями стали.

Никогда он не вспоминал о том, как я поскользнулся. Уважал и доверял. Вот каким был твой отец. А ты? Мыслимое ли дело — так обидеть матроса! Даже воротничок хотел сорвать. Гордость матросскую хотел под ноги бросить! Л ведь он же, этот матрос, твой побратим и верный товарищ в бою. Без него не проживешь, хоть ты и офицер… Нет, Юрий, не старайся перед людьми свое превосходство показывать. Это до добра не доведет. А будешь человеком среди людей, тогда и они для тебя ничего не пожалеют, даже жизни, если понадобится.

Морщинистое лицо Запорожца покрылось красными пятнами, глаза ярко блестели.

— Я тебе, Юрий, не начальник, но если уж свела нас судьба и ты в нашей хате стал своим, то я скажу тебе, как своему. Хочется мне, чтобы ты всем на отца был похож. И храбростью, и справедливостью… Вот я о чем… Ты не хмурься, не обижайся, я добра тебе хочу. Жизнь длинная, а ты ее только начинаешь…

— Ясно, дядя Федор, — прервал Юрий, чтобы прекратить этот тяжелый разговор.

— Ну, а если ясно, то будем ужинать. — Видно, и Запорожцу было нелегко отчитывать Юрия.

— Нет, нет, — поспешно поднялся Баглай. — Пойду уже, я ведь только на минутку забежал…

Марина не задерживала и не приглашала к столу, как бывало прежде.

* * *

Юрий ходил мимо института туда-сюда.

Заканчивался рабочий день, и вот-вот должна выйти Поля.

Сейчас…

Какой трудный вечер! От Запорожца Баглай шел как побитый. За воротами встретился с Сашком, но и тот не обрадовался ему, а лишь бросил невнятное «здрасть» и пробежал мимо, будто спешил куда-то.

А теперь — встреча с Полей. Какой она будет, эта встреча? Что еще ждет его?

Девушка быстро вышла из дверей, на минутку остановилась на лестнице, посмотрела вокруг, прижала локтем маленький портфель и застучала каблучками по тротуару. Свет фонаря на мгновение упал на ее лицо, и Юрий не успел рассмотреть его… Лишь четко вырисовывалась ее высокая, стройная фигура. Было в ней что-то новое, необычное и даже… чужое. Будто Поля — и не Поля…

Она шла легко, хотя, должно быть, устала порядком. А может, она так увлеклась своей научной работой, что и об усталости забыла. И ей сейчас безразлично, есть на свете Юрий или нет его, какое ей дело?

Ему стало больно. Он почувствовал себя так, будто был один-одинешенек в целом свете. Захотелось крикнуть, чтобы услышали его все: и Поля, и дядя Федор, и тетя Марина, и Сашко. Чтобы они поняли: не такой уж плохой он человек, как им кажется. И пусть не сердятся, не презирают! Разве можно вот так безжалостно вдруг взять да и отказаться от него? Нет, не может быть, чтобы и Поля… Он должен поговорить с ней.

Он быстро догнал девушку:

— Поля!

Она оглянулась и остановилась, поджидая его. А когда он приблизился, как-то равнодушно спросила: — Это ты? На него повеяло холодком. А девушка продолжала:

— Странно… А я думала, ты уже не придешь…

— Почему, Поля?

Он взял девушку за руку. Она не отняла ее, но взгляд ее, был по-прежнему холоден и равнодушен.

— Почему? — спросил он снова и, не получив ответа, взволнованно заговорил: — Хоть ты мне скажи, что случилось? Сейчас я был у Запорожцев, они встретили меня, как чужого… А теперь и ты…

— Я просто устала, — ровным, бесцветным голосом ответила Поля. — Видишь, как поздно с работы. Готовимся недели на две уйти в море. Будем проводить научные исследования… Поэтому мне сейчас некогда…

Этими словами она дала понять, что разговор окончен, но Юрий сделал вид, что не понимает этого и спросил:

— Значит, мы с тобой не скоро увидимся?

— А зачем нам видеться? — Поля остановилась под развесистым каштаном, сквозь лапчатые листья которого пробивался неровный яркий свет фонаря. Теперь он увидел ее глаза. Большие, выразительные, они смотрели на него испытующе и неотрывно.

— Как зачем? Что ты говоришь, Поля? — У него перехватило дыхание.

— Ну да, зачем? Тебе теперь есть с кем встречаться… — с издевкой сказала она, и в глазах ее заиграли насмешливые искорки.

— Не понимаю… Ничего не понимаю… Что это со мной сегодня происходит?

— Так-таки не понимаешь? — Поля выдержала короткую паузу. — А Ляля? Любовь с первого взгляда?

— Ляля?! — вырвалось у Юрия. — Ляля? Ты ее знаешь?

— Не только знаю. Она — моя подруга. С детских лет. Она и живет на Портовой, только немного подальше, в конце улицы.

— Но ведь у меня же ничего с ней не было, Поля! — воскликнул с отчаянием в голосе Юрий. Теперь он, наконец, понял, почему так неприязненно встретили его Запорожцы.

Поля чуть заметно улыбнулась:

— Еще бы! Она — девушка прямая и честная. И Андрея Соляника ни на кого не променяет.

— Соляника ты тоже знаешь?!

— А почему бы мне его не знать, если он с моей подругой встречается. Хороший парень…

— Так вот откуда вам все известно!

— Только ты его не трогай, — серьезно предупредила Поля, — ведь ты, как я погляжу, на все способен.

— О чем ты говоришь, Поля?! На что я способен?

— Еще и спрашиваешь? А с Андреем ты как поступил?

Некоторое время Юрий стоял ошеломленный и не мог произнести ни слова. Разве мог он подумать, что все это станет известным Запорожцам и Поле? Какой-то замкнутый круг! Ну, Соляник — это, в конце концов, дела служебные, а вот Ляля! И Юрий снова заговорил:

— Но послушай же, Поля! У меня не было никаких намерений… Я просто хотел ее проводить. А она… действительно отказалась. И больше ничего.

— А я и не говорю, что еще что-то было… Но как ты мог? Там — Андрей, тут — я… — В ее голосе звучала глубокая обида.

— Но пойми же, Поля. Это была обыкновенная вежливость.

— Зачем выкручиваешься, как мальчишка? — Девушка с презрением взглянула на него. — Или ты думаешь, что я такая уж наивная?!

Перед крутой каменной лестницей она снова остановилась:

— Дальше провожать меня не надо. Я пойду одна.

— Поля… — Голос Юрия задрожал.

— Я же тебе сказала, что очень устала и… мне некогда.

— Нет, я так не могу, — решительно сказал Юрий. — Я все равно буду приходить. Буду ждать твоего возвращения, думать о тебе. Я без тебя не могу…

Она подняла на него внимательный, испытующий взгляд, в нем промелькнуло что-то теплое, родное. На миг Юрию показалось, что Поля непринужденно и легко засмеется, скажет, что она не обижается, не сердится на него. Но глаза ее снова погасли.

— Я не говорю, что больше не встретимся, но сегодня уходи. — Она мягко оттолкнула его от себя.

И, не оглядываясь, начала подниматься по лестнице.

Он долго стоял, глядя девушке вслед, пока она не исчезла за поворотом стены и не стало слышно ее шагов. Потом, убедившись, что она уже не вернется, пошел вдоль бухты к своему кораблю. Хотелось лишь одного: поскорее забыться… Забыться? Наоборот, ему надо подумать обо всем, что случилось с ним с тех пор, как приехал он в этот город и начал тут свою службу. «Думай же, думай! — будто подсказывал ему кто-то невидимый. — И не убегай от самого себя, все равно не убежишь. От жизни некуда бежать. Она — в тебе, она — во всем, что тебя окружает. Надо видеть ее такой, как она есть. Но не только видеть — это еще не все… Это еще не все…»

Нет, сейчас Юрий ни о чем не мог думать логично и последовательно. Он ощущал боль в груди, перед глазами у него все шло кругом, и земля словно качалась под ногами, как палуба во время шторма. Все мысли были об одном: «Поля, Поля… Неужели утратил ее? Сказала, что уходит в море. И не назначила встречи…»

* * *

Понемногу все неприятности на корабле как будто улеглись. Служба шла ровно и размеренно. Несколько раз выходили в море, но недалеко и ненадолго, чтобы в морских условиях отработать задание и сдать зачет. На зачетных учениях на корабле всегда присутствовали представитель штаба и чаще всего командир корабля такого же типа. Первый — для проверки. Второй — для обмена опытом. Такой порядок завел Курганов.

Однажды на корабле Баглая в море вышел Лавров. Юрий подумал: «Уж не сам ли напросился? Ясное дело, сам, чтобы посмотреть, каков я в деле». Но встретил его с удовольствием. Что ни говори, а среди офицеров Лавров был ему наиболее близок.

Зачет, как и все предыдущие, команда сдала на «отлично». Это с нескрываемым одобрением отметил и представитель штаба. Когда возвратились из похода, Юрий провел его на пристань, а Лаврову шепнул:

— Задержись на минутку.

В каюте он вынул из стенного шкафчика хрустальный графинчик и налил две рюмки коньяка.

— Выпей со мной за успешный зачет.

— Выпью, — согласился Лавров. — Что и говорить, хорошая у тебя команда… — И неожиданно добавил: — А все-таки счастливый ты. Я просто удивляюсь, как тебе удалось выкрутиться из этой истории с Соляником?

— Что значит «выкрутиться»? — настороженно взглянул на него Юрий. — Все так, как и должно быть.

— Э, нет, — покачал головой Лавров, дружески улыбаясь и этим словно подчеркивая, что он говорит как товарищ с товарищем и потому, мол, обижаться не надо. — Если бы, скажем, со мной такое случилось, то меня бы семь раз выстирали, выжали и сушить повесили… — Он похлопал Юрия по плечу. — Что ни говори, а любит тебя старик Курганов, любит…

— Не знаю, он мне не сват, не брат. Службу требует, как и у всех.

Неприятный осадок оставил этот коротенький разговор в сердце Юрия. Очевидно, и среди офицеров идут разговоры о том, что он, Юрий Баглай, как-то «выкрутился». А может, это личное мнение Лаврова? Но зачем понадобилось ему уколоть в самое сердце?

17

О маневрах стало известно буквально за несколько часов до выхода в море.

И вот заработали машины, засветились экраны, вспыхнули белые, зеленые и красные индикаторные лампочки в рубках, стали к своей боевой технике комендоры и минеры, боцманская команда найтовала все на корабле по-походному, чтобы ни штормы, ни шквалы не застигли врасплох. Ведь море бывает не только ласковым, но и грозным, коварным — так неожиданно взыграет, что не успеешь и оглянуться, как попадешь в его стихийный круговорот.

Гауптвахты, «без берега», внеочередные наряды если и не забывались совсем, то сейчас казались не заслуживающими внимания, незначительными — все отступало на задний план. Юрий Баглай видел это и радовался. Он уже дважды подходил к вахтенному у трапа и предупреждал:

— Не прозевайте командира части. Как только появится на пирсе, немедленно — звонок в каюту.

— Есть, товарищ лейтенант! Не беспокойтесь, все будет в порядке!

Последние слова были сказаны не по уставу, но Юрий Баглай, как и вся команда, был в праздничном настроении и замечания матросу не сделал.

Он снова спустился в свою каюту, проверил, хорошо ли приготовлена постель для Курганова. «Сам буду на ходовом мостике отдыхать, пусть Курганов еще раз убедится, что у него хороший командир корабля… Правда, впереди, наверное, не меньше трех недель моря, но ничего, выдержу, зато потом — и благодарность, и уважение…»

И вдруг — звонок. Несколько коротких звонков.

Юрий уже возле трапа. Рапортует:

— Товарищ капитан второго ранга! Корабль к походу готов. Докладывает командир корабля лейтенант Баглай!

Все как положено. Шумит машинами судно. Команда — на своих местах. Курганов доволен. Это видно по его глазам. Поход в море — и для него событие, ответственное и вместе с тем праздничное. На прошлых маневрах он ходил в море на корабле Лаврова. Тогда Лавров был еще молодой командир. Теперь идет на корабле Баглая. Таков обычай у Курганова — идти в море с самым молодым из командиров, понаблюдать за ним в походе, на мостике.

В каюте Курганов вынул из папки бумаги и начал их просматривать, а Баглай, решив, что его присутствие здесь лишнее, попросил разрешения подняться на ходовой мостик. Море в бухте было спокойное, короткие низкие волны мирно и ласково плескались о борта и светились под солнцем. На волнах цветистыми зонтиками покачивались легкие, прозрачные медузы. А за бонами море густо синело, и в этой синеве то тут, то там вспыхивали маленькие белые игривые барашки.

«Погода установилась хорошая, — с радостью подумал Юрий. — Но если и заштормит, то шторм — для всех шторм, а мы уже побывали в его объятиях… Интересно, какие бумаги просматривал Курганов? Конечно, на инструктаже он далеко не все сказал. Может, будут и совсем другие квадраты, он назовет их только после выхода в море. На маневрах как на войне: сейчас — одно, а через полчаса — другое. Да, Курганову есть о чем подумать. У него много кораблей. А их действиями руководить он будет отсюда, с моего корабля…»

Эта мысль наполняла Юрия и радостью и тревогой. Как бы радисты не подвели, у них нагрузка будет раз в десять больше, чем обычно. Он открыл раструб в радиорубку.

— Старшина Куценький? Как там у вас, все в порядке?

«Так точно, товарищ лейтенант, связь абсолютно надежная».

— Будьте внимательны… Сами понимаете.

«Так точно, товарищ лейтенант!»

Из машинного люка высунулся старшина машинистов Николай Лубенец. Он, как всегда, в темно-синем расстегнутом на груди комбинезоне. Но лицо у него почему-то встревоженное. Увидел на мостике командира и заторопился к нему.

— Разрешите, товарищ лейтенант? Мне кажется, у нас не все в порядке с подшипником главного вала…

Юрий Баглай посмотрел на него каким-то отсутствующим взглядом и холодно спросил:

— Это вы о чем? Мы должны выходить в море.

— Я прошу два часа, может быть, и меньше. Мы быстро ликвидируем неисправность, если она есть. У меня ведь только подозрение, но проверить надо.

Баглай долго молчал. Что-то словно оборвалось у него внутри. И море и безбрежная даль потускнели. Наконец он тихо спросил:

— Значит, вы хотите, чтобы я сейчас пошел к командиру части и доложил ему, что мы должны задержаться на два часа? Этого вы хотите, старшина Лубенец? — Баглай смотрел в лицо матроса пронзительно, почти с ненавистью.

— Это же машина, товарищ лейтенант…

Но Юрий перебил его:

— За машину отвечаете вы! А с вас я спрошу!

Лубенец ушел с мостика. «Ладно, где-нибудь будет стоянка, тогда мы с хлопцами быстрехонько и проверим вал», — решил он.

Юрий смотрел ему в спину, не мигая, все еще скованный, оцепеневший от страха. Что делать? Если доложить Курганову, получится такой скандал, о котором даже подумать страшно! И тогда командир части наверняка пойдет в море на другом корабле!

Машины запустили. Стоя на мостике, Баглай старался уловить их рабочий ритм. «Что это придумал Лубенец. Никаких перебоев нет. Все как обычно… Однако который теперь час? Через десять минут сниматься со швартовых…»

Из каюты вышел Курганов. Он тоже взглянул на часы.

— Ну, командир, время. Командуйте.

Он сел, взялся за поручни ходового мостика и окинул взором широкое море. К вечеру оно потемнело, синие краски его сгустились, белых барашков стало меньше, казалось, море укладывается спать. Медленно катились зеленоватые на поверхности и темные в глубине волны, ничего плохого не предвещавшие.

Курганов не вмешивался в действия командира. Он то сидел, то стоял и все время смотрел на море, думая о чем-то. А рядом с ним не находил себе места Юрий Баглай. Хотел показаться перед командиром части в наилучшем виде и поэтому нервничал, слишком громко отдавал команды, а сам непрерывно прислушивался к работе машин. Были моменты, когда ему казалось, что кормовая часть корабля и в самом деле вибрирует больше, чем положено, но он убеждал себя, что это ему только кажется, и успокаивался. А в открытом море, когда корабль набрал скорость и рокотанье машин слилось в ровный шум, Юрий Баглай облегченно вздохнул: ошибся Лубенец.

Вечерело. В небе задрожали первые звезды.

Около полуночи Курганов обошел все боевые посты Баглай с сигнальщиками остался на мостике. Командира части долго не было, но возвратился он довольный:

— Полный порядок у вас. Молодцы ребята!

— Когда выходим в море, будто перерождаются все, — охотно поддержал приятный для него разговор Юрий Баглай. — Даже Соляник и тот в походе становится иным… Перед выходом в море комсомольское собрание было, он первый выступил.

— Вот видите. Мы еще, из него хорошего боцмана сделаем, потому что Небаба, закончив мореходное училище, наверное, оставит нас.

— Я знаю, мы с ним говорили об этом, — сказал довольный Юрий. — Но Соляник в запас уходит. Он и думать не хочет о сверхсрочной. Влюблен в свою профессию. Верхолаз.

— Вот такой верхолаз и нужен морю. Чтобы ничего не боялся. А здоровья ему не занимать… С ним надо поговорить хорошенько. Наступит время, вы это и сделаете.

Вместо ответа Баглай спросил:

— Не хотите ли отдохнуть, товарищ капитан второго ранга?

— Нет, жаль проспать такую хорошую ночь. Стоять вот тут на мостике — для меня удовольствие… Вспоминаю молодость… И многое приходит на память под шум моря…

Юрий умолк. Он понял, что сейчас надо оставить Курганова наедине с его мыслями и воспоминаниями.

* * *

Беда пришла на рассвете, когда уже начали бледнеть звезды и на едва заметном горизонте заалело далекое, чистое небо.

Корабль тряхнуло, будто ударило о невидимую под водой скалу, и он сразу же остановился, закачался на волнах, еще теплый, но уже беспомощный, неживой.

На ходовой мостик прибежал бледный как смерть старшина Николай Лубенец и, не спросив разрешения у командира части, обратился прямо к лейтенанту:

— Я остановил машины…

— Да что же это вы? — беспомощно спросил Баглай охрипшим голосом, понимая, что вопрос его бессмысленный. И добавил: — Не ждал я от вас этого, не ждал.

— Что случилось? — обратился Курганов к Лубенцу.

— Авария… Вал… Подшипник главного вала, товарищ капитан второго ранга.

— Сколько понадобится времени на ликвидацию повреждения?

— Самое меньшее два часа, товарищ капитан второго ранга.

— Та-ак… — протянул Курганов. — Приехали… Вот вам и отличный корабль! А почему вы не проверили как следует свои механизмы перед выходом в море?

— Я проверил, товарищ капитан второго ранга.

— И ничего не заметили? Или, может быть, вы не знаете своей материальной части?

Лубенец, то бледнея, то краснея, молча мялся на месте.

— Перед выходом в море я доложил товарищу лейтенанту, что машины не в порядке, — наконец сказал он.

Курганов, не веря, переспросил:

— Что? Что вы сказали? До-ло-жи-ли?

— Так точно, доложил.

Курганов взглянул на Юрия. Тот стоял, опустив голову, и чувствовал, как слабость разливается по всему телу. Хотелось забыться, лечь вот тут прямо на палубе, чтобы не видеть Курганова, не слышать его голоса, не видеть его глаз под насупленными черными бровями.

— Хорошо, идите, — обратился Курганов к Лубенцу. — И все-таки постарайтесь поскорее закончить ремонт. Не качаться же нам вот так посреди моря на волнах. После ухода Лубенца Курганов долго молчал.

— Как же это понимать, товарищ лейтенант? — наконец заговорил он. — Старшина машинистов докладывает вам, что в машине неисправность, а вы берете на борт командира части и выходите в море!

Юрий Баглай оправдывался, как школьник:

— Лубенец сообщил мне, когда вы были уже на борту.

— Тем более! Вы обязаны были сразу же доложить мне.

— Надеялся, что все будет в порядке, товарищ капитан второго ранга.

— «Надеялся»! Вы командир корабля! Старшина находит в себе мужество доложить командиру корабля о неготовности выйти в море, а у командира не хватает духа доложить об этом командиру части! Да какой же вы после этого командир корабля? Вы понимаете, что произошло?

— Понимаю. Я очень виноват, товарищ капитан второго ранга.

— Возьмите координаты от всех кораблей, — немного успокоившись, приказал Курганов.

Баглай спустился в радиорубку. Увидев его, Куценький с наушниками на голове вскочил, чтобы доложить, но Баглай лишь рукой махнул.

— Поскорее возьмите координаты от всех кораблей.

Рука Куценького натренированно затанцевала по радиотелеграфному ключу. Юрий смотрел на эту руку с жадной надеждой, будто именно в ней было сейчас спасение.

Спасение? Нет, спасения не будет. Всему конец. Он, Юрий Баглай, опозорился на весь Черноморский флот. Теперь только и разговоров будет, что о нем. И на совещаниях — о нем, и в дружеском кругу — тоже о нем. Прохода не дадут, будут расспрашивать, смаковать. После этого хоть на глаза никому не показывайся… Вот ты и прославился, Юрий Баглай! Но это еще не все. Кто знает, какой вывод сделает Курганов… Он ведь сказал: «Какой же вы командир корабля»! Значит, кораблем ему больше не командовать. Это — последний поход…

Курганов долго просматривал радиограммы.

— Сообщите, что мы задерживаемся, — сказал он Баглаю и спустился в каюту.

А Юрий стоял на мостике, и горькие мысли терзали его. Он вспомнил своего отца. «Когда ты шел в атаку на врага, — мысленно обратился он к нему, — ты знал, что, может быть, идешь на смерть, но шел. И погиб ради других, ради меня. Надеялся, что, когда я вырасту, я буду таким, как ты. А я не оправдал твоих надежд, опозорил себя в ответственном походе. Значит, Вербенко прав, рано еще мне командовать кораблем. А если так, то из части я попрошусь, чтобы не смотреть в глаза Курганову, Вербенко, Лубенцу, Небабе и остальным. Ведь все они знают теперь, что я побоялся доложить командиру части о повреждении, испугался за себя, за свое служебное положение… Говоришь, если я уйду из части, то совершу еще одну ошибку? Что это будет малодушно? Да, ты прав, отец, никуда я отсюда не уйду. Пусть назначат меня кем угодно, хоть рядовым матросом, а не уйду. Здесь буду искупать свою вину…»

Время от времени он обводил взглядом корабль, видел боцмана Небабу, других членов команды и пытался угадать, что они думают сейчас о нем. Но матросы были заняты своими делами, боцман деловито сновал по палубе. И только машинистов совсем не было видно, словно их навеки скрыл корабль в своем железном чреве.

Доложив об аварии командиру корабля и Курганову, Николай Лубенец, растерянный, посеревший, спустился в машинное отделение. Матросы встретили его одним тревожным вопросом:

— Ну, что там?

— Плохо, хлопцы. Совсем плохо.

— Свирепствует Курганов?

— Ну как же не свирепствовать? — Лубенец оперся на машину и опустил голову. — Даже подумать страшно: где-то идут маневры, и Курганову нужно быть там, и всем нам, а нас, как дохлую рыбу, качают волны. Позор. Ох, какой позор!

— Что и говорить, такого еще не бывало. — Если подумать, — поднял измученные глаза Лубенец, — то в первую очередь виноват я.

— В чем же твоя вина, старшина? — удивились матросы. — Ведь ты же доложил командиру корабля еще на базе.

— Доложить-то я доложил, да на этом и точка вышла. Мало доложить, нужно было доказать, убедить… Ну, пусть бы мы позже вышли в море, пусть бы меня строго наказали, так зато сейчас горя не знали бы…

Все долго молчали. Безмолвствовали и машины. И в этой жуткой, необычной тишине слышно было, как бьется о борта вода, напоминая о том, что они не у причала, а далеко в море.

— Ну что ж, взялись, хлопцы? — вдруг словно проснулся Лубенец. — Слезами, говорят, делу не поможешь.

Нельзя терять ни минуты. Я пообещал Курганову, что через два часа машины заработают.

— Ясное дело, взялись, — охотно согласились машинисты, — можно и скорее, от нас зависит.

* * *

Баглай появился в машинном отделении через полтора часа после начала работы. И как раз вовремя. Ребята уже заканчивали собирать отремонтированный узел. Казалось, они не торопились, а на самом деле работали быстро. Им и самим не терпелось проверить, как работает машина, и доложить о ее полной исправности.

Но вот Лубенец старательно вытер руки ветошью и подошел к пусковому механизму. Машины ожили. Матросы радостно заулыбались.

— Все в порядке, товарищ лейтенант! — крикнул Лубенец, перекрывая гул машин.

Горячая волна радости всплеснулась в груди Баглая. Он шагнул к старшине и крепко пожал ему руку.

— Благодарю вас от всей души! — И, окинув взглядом всех машинистов, добавил: — Всех благодарю, товарищи.

А через минуту, пройдя мимо группы матросов, столпившихся вокруг машинного люка, он уже стоял у дверей собственной каюты.

— Разрешите, капитан второго ранга?

— Слышу, слышу. — Курганов взглянул на часы. — Значит, не два часа понадобилось, а только полтора.

— Так точно, товарищ капитан второго ранга. Машинная команда поработала на совесть.

— Иначе и быть не могло. Не на прогулку ведь вышли в море.

Голос Курганова уже не был таким суровым, как прежде, но и особой радости в нем не чувствовалось: чему же тут, собственно, радоваться, если потеряно столько времени?

Поход на поиски подводной лодки «противника» был задуман им, как проверочный перед общей операцией обстрела «вражеского» берега. Теперь необходим самый быстрый ход, чтобы наверстать упущенное и вовремя прийти в район встречи с другими кораблями. Поэтому Курганов лично следил за тем, чтобы не снижалась скорость и рулевой ни на один градус не отклонялся от заданного курса.

Машинисты по очереди выходили на палубу глотнуть чистого воздуха, о чем-то оживленно разговаривали со свободными от вахты матросами. Вышел и Лубенец, расправил плечи, разводя руки, сделал несколько раз вдох-выдох. Курганов подождал, пока он закончит, и жестом пригласил его на ходовой мостик. Лубенец одернул на себе комбинезон, поправил берет и быстро взбежал по узенькому крутому трапу

— Что же это вы? — обратился к нему Курганов, не дав доложить. — Хотели напугать меня своими двумя часами?

— Работы было много, товарищ капитан второго ранга. Да и море качает, это же не на стапелях. Но хлопцы постарались.

— Гм… хлопцы… А вы лично тут ни при чем? — Курганов улыбнулся. — Как теперь? Надежно? Машины вы держат такие обороты, какие даем сейчас?

— Как за себя, ручаюсь, товарищ капитан второго ранга.

— Вот какие люди у вас, товарищ лейтенант, — обратился Курганов к Баглаю, когда Лубенец вышел.

И в этом замечании Юрий почувствовал похвалу команде и укор себе.

Море по-прежнему было спокойно. Лишь изредка на его поверхности вспыхивали белые барашки, да ветер понемногу крепчал, а над далеким горизонтом появились сизоватые тучи.

Под вечер сигнальщик доложил, что видит корабли. Почти в то же время доложили и радисты, что с флагманского корабля приказано открыть вахту на ультракоротких волнах. Теперь Курганов держал непосредственную связь с флагманом.[5] Внешне он был спокоен. Молча переходил с правого крыла ходового мостика на левое и смотрел вдаль слегка прищуренными глазами.

Через некоторое время корабли начали сближаться. Теперь можно было без бинокля различить силуэты больших и малых противолодочных судов, сторожевиков, тральщиков, эсминцев и флагманского крейсера. Это было грозное и величественное зрелище. Вспенивая винтами и форштевнями воду, корабли мчались в одном направлении. На палубах четко вырисовывались ракеты, торпедные аппараты и расчехленные пушки, направленные стволами вперед.

— Как, товарищ лейтенант, есть на что посмотреть? — вдруг нарушил молчание Курганов, глаза его светились восторгом.

— Никогда еще ничего подобного не видел, товарищ капитан второго ранга! — Юрий тоже не мог оторвать глаз от этой армады кораблей, будто на крыльях летевших друг за другом. Услышав обращенные к нему слова Курганова, он очень обрадовался: наконец-то командир части заговорил с ним так, будто до этого ничего не произошло.

Вечерние сумерки над морем сгущались, суда понемногу начали терять отчетливые очертания. Но беспрерывно работали радиостанции, живые голоса связывали их друг с другом, и казалось, что идут они совсем рядом.

Поступила команда объявить боевую тревогу. В кубриках, на боевых постах, во всех отделениях зазвенели звонки. По палубе пробежали матросы и исчезли. Только возле пушек остались комендоры и сразу же доложили о готовности вести огонь. То же доложили и с остальных постов.

Через несколько минут вспышки разрезали тьму, и над морем прокатились громы тяжелых выстрелов.

Вот когда Юрий почувствовал себя настоящим командиром корабля! Он забыл не только о минувших неприятностях, но и о такой еще близкой истории с машинами. Все осталось позади, а сейчас был лишь корабль, который в одном строю с другими, вздрагивая от тяжелых выстрелов, посылал снаряды в темноту ночи.

18

Через две недели с разных направлений, но почти одно временно корабли возвращались на базу.

Возвращался и корабль Юрия Баглая. Над море плыло теплое розовое предвечерье. Вода за кормой отсвечивала красноватыми бликами. Юрий Баглай и Курганов стояли рядом на ходовом мостике. Они почти не разговаривали друг с другом, хотя мысли их заняты были одним и тем же…

На протяжении маневров корабль лейтенанта Баглая, как и остальные корабли, успешно выполнил, все поставленные перед ним задачи. И все было бы хорошо, если бы не скандальное начало, если бы не авария, — она испортила, перечеркнула то, что заслуживало высокой похвалы.

А виноват во всем он, Юрий Баглай. Поэтому и успехи двух недель не радовали, а только давали надежду на то, что, в конце концов, командир части, может быть, отнесется к нему не так уж строго. Юрий краешком глаза время от времени поглядывал на Курганова, стараясь угадать его настроение, однако лицо командира части было непроницаемым, молчаливо-задумчивым.

Когда на темнеющем фоне неба возникли очертания порта, Баглай приказал боцману Небабе подготовиться к швартовке. Тревожные мысли исчезли, теперь все его внимание было приковано к кораблю.

На базе он увидел, что почти все корабли уже возвратились, не было лишь нескольких, в том числе и корабля Лаврова. «Жаль! — подумал Юрий. — Уж кто-кто, а Лавров откровенно рассказал бы, какой резонанс получило происшествие с машинами».

Когда прибыли остальные корабли, Курганов собрал всех командиров в своем кабинете. На его лице не заметно даже следов усталости, он успел побриться, переоделся в новый китель и выглядел так, будто и не было этого многодневного морского похода. Голос его был громким и чистым:

— Товарищи командиры! Учебно-боевые маневры закончены. Экипажи всех кораблей показали высокую боевую и морально-политическую подготовку. Но были и серьезные недоделки, они свидетельствуют о том, что нам надо еще много поработать.

«Это он обо мне», — подумал Юрий Баглай и невольно вобрал голову в плечи.

— Детально обсудим результаты учений на совещании, которое состоится послезавтра в четырнадцать ноль-ноль. Рапорты сдайте завтра во второй половине дня. На сегодня — все.

Юрий чувствовал себя очень утомленным после похода и всего пережитого, однако решил, что начнет писать рапорт сегодня же. Ему есть о чем писать… В коридоре к нему подошел замполит Вербенко.

— Товарищ лейтенант, для вас новость. Приехала ваша мать.

Юрий вздрогнул.

— Мама?! Когда?

— Она приехала вечером того дня, когда вы ушли в море. Я ее устроил на вашей квартире у Федора Запорожца. Предлагал пожить у меня, не захотела.

Юрий удивленно смотрел на замполита: «Вербенко это или не Вербенко? Что с ним? Он предлагал маме пожить у него? И о чем разговаривал с ней?» Он не мог сдержаться и взволнованно спросил:

— Вы ей… рассказали? И про Соляника? И о том, что случилось в море?

— Нет, не рассказывал. Вы сделаете это сами. Расскажете так, как я, может быть, и не сумел бы.

— Товарищ капитан третьего ранга… Григорий Павлович… вы извините. Спасибо вам. И за тот последний разговор, и за все-все… Я много пережил и передумал.

Глаза их встретились. У Вербенко за стеклышками очков затеплилась добрая улыбка.

— Ну, вот и хорошо. Идите, мама вас ждет. А о том, что вы пережили, передумали, мы с вами поговорим позже.

Оказавшись за воротами, Юрий почти побежал. Но спустя некоторое время замедлил шаг. Перед тем как встретиться с матерью, ему хотелось побыть наедине с собою, еще раз подумать о том, что случилось с ним после того, как они расстались…

Все бывало. И хорошо поступал, и плохо. Иногда терял голову. Наступило время подвести первые итоги, чтобы понять самого себя и подумать над тем, как жить дальше. Да, ему есть о чем поразмыслить. Пока что он убежден в одном, может быть, самом главном: жизнь — это не увеселительная прогулка, а осуществление своего долга перед людьми. Есть в жизни и мечты, есть и романтика, но самое главное — долг. И все это представляет собой единое целое…

У входа в бухту в вечерней тишине ему послышался вдруг всплеск волн. Сердце его вздрогнуло. Он остановился, постоял немного и направился к тому месту, на котором всегда купалась по вечерам Поля…

И снова, как тогда, сияла в небе большая, полнолицая луна, и снова над беспредельным морским простором стояла легкая серебристая дымка.

А из воды на берег, похожая на русалку, выходила девушка, вся в искринках водяных жемчужин.

Может быть, это из моря ему навстречу шла его судьба…

Часть 2. Тугие паруса

1

Летом море радостно-игривое и синее-синее.

А с наступлением осени оно темнеет, словно наливается оловом, катит бесконечною чередою тяжелые волны и бьет о прибрежные скалы, будто вызывает на поединок: «А ну, кто отважится померяться со мной силой?»

«Я могу, — думал Юрий Баглай, глядя с палубы на разбушевавшуюся стихию. — Потому что я уже знаю тебя. Ты и ласкало меня, и беспощадно било. Но я не покорялся, я выходил победителем в схватке с тобой. Нам враждовать нельзя. Наоборот, мы навеки должны стать побратимами, ведь нам друг без друга уже не прожить. На всю жизнь свела нас с тобою судьба.

Снова и снова Юрий перебирает в памяти все, о чем с такой тревогой думал, что выстрадал и пережил.

Мать. Она обняла его тонкими, дрожащими от волнения руками. В глазах светилась радость встречи и таилась печаль, потому что встреча была не такой, как ей хотелось бы.

— Сыночек… Юрочка… Как же это ты?

Видно, обо всем уже знала от Федора и Марины Запорожцев: и о Поле, и о неудачном выходе в море, и о том, как нехорошо сложилось у него на корабле. Поэтому и терялась: не знала, о чём спрашивать, что говорить.

А Юрий ответил сдержанно, даже загадочно, так что старушка не все поняла.

— И на подводные скалы бросало меня, мама, и на спокойные волны выносило. Но не беспокойся, все будет в порядке…

— А я и не сомневаюсь в этом. И расспрашивать ни о чем не буду, чтобы не бередить твое сердце. И поучать не стану… — Она смотрела на него внимательными, любящими глазами. — Ты уже взрослый, я верю в тебя.

Потом до полуночи они сидели вдвоем в заросшем виноградом дворике Запорожца. Вспоминали отца, детство Юрия… Мать рассказывала о себе: как живет, как тоскует о сыне. Юрий просил ее переехать к нему в Севастополь, но она отказалась:

— Ведь ты же и сам еще гнезда не свил… — Она хотела еще что-то сказать, наверное, о Поле, но промолчала.

А на следующий день мать побывала в части, в комнате Славы. Прижав руки к груди, долго стояла молча перед портретом своего погибшего мужа. А позади нее, будто опасаясь, что может упасть эта маленькая, сухонькая, седая женщина, стояли Курганов и Вербенко.

Курганов. — Вас, товарищ лейтенант, следовало бы снять с должности командира корабля. Для этого у меня достаточно власти и оснований. Но я учитываю вашу молодость, отсутствие опыта и ваше стремление бороться с собственными недостатками. Я оставляю вас под свою ответственность…

В синих глазах командира части теперь не было даже признака мягкости и доброжелательности, к которым Юрий уже привык. Его бросало то в жар, то в холод, он боялся переступить с ноги на ногу, но все же решился сказать:

— Я вас понимаю, товарищ капитан второго ранга, и готов понести любое наказание.

Курганов поморщился, досадливо отмахнулся:

— Не в наказании дело. Достаточно того, что вы понимаете, что заслужили его. До сих пор кое в чем я делал вам поблажки, вы это хорошо знаете, и для остальных — не тайна. Но это оказалось вам во вред. Запомните — в дальнейшем этого не будет… Начинайте с корабельных уставов и инструкций. Неважно, что вы их читали и перечитывали. Их следует не просто читать, а с карандашом в руках. Вскоре придет пополнение. Служить и плавать с молодыми будет труднее, поэтому распишите каждый свой день, каждый час и даже минуту для личной подготовки. Не бойтесь усталости, вы еще очень молоды… Он мельком взглянул на часы и заговорил резкими, короткими фразами:

— О малейшем происшествии на корабле докладывать мне лично сразу же. Детальным рапортом. Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга!

От стола Курганова до дверей командир корабля Юрий Баглай шагал, как курсант, печатая шаг по длинной цветистой дорожке.

Вербенко. Разговор состоялся в тесной каюте Юрия Баглая. За маленьким столиком они сидели близко друг к другу, и Юрий ясно видел глубокие морщины под глазами за стеклышками очков, стареющую кожу рук.

Замполит говорил, поглядывая на Юрия:

— Не так начали, товарищ лейтенант. Начали с заботы о себе, о своем престиже. А нужно было начинать с людей, которых вам доверили. Вы — молодой офицер, на вас смотрят. Благодаря вашему служебному положению, каждому подчиненному вы кажетесь вдвое старше, хотя, может быть, вы и одногодки. Подчиненный смотрит на вас, как на отца, которого надо во всем слушаться, от которого надо набираться ума-разума… А чем вы обогати ли Соляника, боцмана Небабу, радиста Куценького и других? Разбрасывались «гауптвахтой» и «без берега». Вот и перестали вас уважать ваши подчиненные.

— Мне очень тяжело это слушать, — сказал Юрий. — Но… может быть, у меня меньше грехов?

— Может, и меньше, — согласился Вербенко, — но я не хочу, чтобы их становилось больше. Запомните раз и навсегда: наши уставы, законы, инструкции требуют от командира не только строгости, требовательности, твердости, но и чуткости, душевной теплоты, человеческого внимания к подчиненным.

Лицо Вербенко неожиданно посветлело. Он снял очки и, неведомо чему улыбаясь близорукими глазами, протер стекла носовым платком.

— А вот мне повезло… В начале войны попал я к одному командиру. Усадил он меня, сам сел напротив и начал расспрашивать: кто, откуда, что с семьей? Я и не заметил, как обо всей своей жизни ему рассказал. И как учительствовал, и как погибли жена и дети. Как поклялся я себе никогда не снимать флотского кителя. А он тогда и говорит: «Ну, если так, то давайте вместе плечом к плечу идти».

— Это капитан второго ранга Курганов? — спросил Юрий Баглай.

Вербенко поднял на него глаза:

— А почему вы решили, что я о нем рассказываю? А впрочем, да, это Курганов. Он. Кстати, из-за вас мы с ним крепко поспорили, впервые за все время службы.

— Из-за меня?

Юрий Баглай выпрямился в кресле, готовый каждое мгновение вскочить.

Вербенко махнул рукой:

— Сидите, сидите, лейтенант. Мне не нужно, чтобы вы передо мной навытяжку стояли. А вот разговор наш постарайтесь не забыть… Я понимаю вас. Вы сейчас слушаете меня и думаете: «Легко вам, товарищ замполит, со мной разговаривать, у вас погоны пошире и звездочки на них покрупнее…» Дело не в погонах, а в человеке. Но если бы и не было у меня этих широких погонов, я сказал бы вам то же самое. Я ухожу. А вы еще раз обойдите корабль, поговорите с матросами и подумайте, какая сила дана вам!

Поля. В море никто уже не купался.

Норд-остовый ветер еще дышал иногда неожиданным теплом, но высокие волны были холодны и сердиты, они разбивались о прибрежные камни со стоном и грохотом, швыряя вверх, к серому небу, пену и густые, тоже серые, брызги.

Юрий и Поля сидели на своем обычном месте и разговаривали с чувством неловкости или, может быть, даже вины. На это были причины. Странно как-то сложились их отношения.

Девушка куталась в легкое пальтишко и, не глядя на Юрия, расспрашивала о его служебных делах, словно это беспокоило ее больше всего.

— Почему молчишь? Почему ты ничего не рассказываешь?

— Кому? — спросил Юрий, не отрывая глаз от серой гривастой волны, катившейся на берег.

— Всем нам. Мне. А может, и себе самому. И это меня пугает…

— А почему ты думаешь, что я и с тобой играю в молчанку? — Он повернулся к ней неожиданно резко, и лицо его вмиг заострилось. В глазах вспыхнула злость. — Ты в душу мою заглядывала? Ты знаешь, что там творится?

Поля подняла голову, глаза их встретились.

— Понимаю, тебе тяжело. Все мы это понимаем. И дядя Федор, и тетя Марина. Но если ты нам ничего не говоришь, и себе не все до конца договариваешь… А ведь живешь ты среди добрых людей…

Оба они были взволнованы.

— Собственно, что ты от меня хочешь? Чтобы я себя распинал, выворачивал наизнанку? И только этим жил?

— Вот-вот, в этом-то и дело. В этом ты весь… Мне твоя мама рассказывала. Рос ты, как говорят, в шелковых пеленках, хоть и без отца. Все тебе давалось легко. Во всем — полная независимость. Как же — сын героя! Ну и что из того, что сын героя? Чем гордиться? Вокруг тебя много героев, даже у тебя на корабле, а ты их не замечаешь. Потому что собственное «я» держит тебя в плену. Отсюда и история с Соляником, и авария в море…

Юрий стремительно поднялся:

— Хватит! Наговорились! — и начал застегивать шинель. Не торопился, ждал, что Поля опомнится, загладит резкость сказанного, но она произнесла еще жестче:

— Ну, что ж, хватит так хватит… — И тоже поднялась с камня. — Если то, что с тобой произошло, ничему тебя не научило и мои слова до тебя не доходят, то думай сам… Сам…

Она не захотела, чтобы Юрий ее провожал. А он не очень-то и напрашивался. Оставшись один, перебирал в памяти сказанное Полей.

«И правда, и неправда в ее словах, — думал Юрий. — Да, я не кричу на всех перекрестах о том, что произошло во время последнего похода, о том, что пережил, передумал и какие выводы для себя сделал, да это и не обязательно. Словами этого не передать. Не казнить себя надо, а делом доказать, чего я стою».

Он долго пробыл на берегу, слушая шум моря, не знавшего теперь покоя ни днем, ни ночью.

«Глубокая осень, — подумал Юрий. — Еще неделю, и на корабль придет новое пополнение…».

И так заторопился, будто молодые матросы уже прибыли.

2

Юрий поднялся рано. Тщательно побрился. Не дожидаясь вестового, надраил медные пуговицы на темно-синем кителе, выгладил брюки, до блеска начистил ботинки.

Одевался тщательно, придирчиво рассматривая себя в зеркале, вправленном в белую стену каюты. Наконец решил, что выглядит он хорошо, даже празднично. Но тут же поймал себя на том, что на душе — далеко не празднично. Сел в кресло, вытянул ноги, чтобы не измять остро заутюженные складки на брюках, закурил и задумался. В самом деле, какая радость, если сегодня боцман Небаба навсегда оставляет корабль! Недолго с ним проплавал, всего лишь год, но сжился, сроднился так, что от одной мысли о разлуке сердце щемит.

Все случалось: иногда он был недоволен боцманом, и боцман не всегда одобрял действия командира корабля, но взаимная симпатия постепенно крепла, и настало время, когда они оба почувствовали, что дополняют друг друга в нелегкой корабельной службе. Так и служить бы… Но жизнь на месте не стоит. Не мог Юрий расстаться с Небабой легко и просто: «Будьте здоровы» и «Желаю успеха». Решил устроить торжественные проводы, как и надлежит морякам, которые вместе глотали соленую воду и подставляли грудь штормовым ветрам. Пусть добрым словом вспоминает Небаба корабль, команду и его, Юрия Баглая.

Взглянул на круглые морские часы, висевшие над столом. До побудки оставалось еще десять минут. Стараясь не стукнуть дверями и тихо ступая, он поднялся на верхнюю палубу. В глаза брызнуло по-осеннему чистое солнце. Воскресный день обещал быть погожим. После проводов команде не надо будет сразу же приниматься за работу, проводить учения на боевых постах. Матросы на досуге смогут поговорить о своем бывшем боцмане (теперь уже бывшем, даже не верится!), отдохнуть в городе. Большую приборку сделали вчера, и теперь корабль блестел чистой палубой, старательно вымытыми бортами, сверкал медью поручней и кнехтов.

К Баглаю, гулко стуча ботинками, подбежал дежурный по кораблю и отнюдь не приглушенным, как это следовало бы, голосом, начал докладывать:

— Товарищ лейтенант! За время моего дежурства…

Но Юрии остановил его:

— Отставить! Почему вы поднимаете на палубе такой грохот и кричите на всю бухту в то время, когда команда еще спит?

— Есть, отставить… — сказал дежурный, опустил руку, которую держал у виска, и чуть заметно, загадочно улыбнулся.

— Чего это вы улыбаетесь? — удивился Баглай.

Дежурный смущенно переступил с ноги на ногу.

— Произошло нарушение распорядка, товарищ лейтенант.

Баглай поднял брови.

— Какое нарушение?! Дежурный вытянулся.

— Не ждали, что вы раньше встанете…

— Ну и что же? — с тревогой в голосе спросил Баглай. Мелькнула мысль: снова на корабле ЧП, да еще в то время, когда надо торжественно провожать боцмана. Поэтому он, повысив голос, приказал: — Докладывайте по всей форме, что случилось.

— Команда не спит, товарищ лейтенант. Все уже встали. Готовятся боцмана провожать.

На мгновение Юрий Баглай даже растерялся: ЧП это или не ЧП? Но что же они там делают, в кубрике? Ведь все должны спать, пока не поднимет их дудка рассыльного!

То, что он увидел в кубрике, поразило его. Матросы будто и спать не ложились. Один гладил брюки, второй надраивал пуговицы на бушлате, третий подшивал белый подворотничок, четвертый чистил щеткой выходные ботинки, пятый заправлял новую ленту в бескозырку… Одним словом, все были заняты делом.

Лишь Андрей Соляник, у которого, наверное, все уже было приготовлено, добровольно взял на себя обязанности дежурного по кубрику и, увидев командира корабля, гаркнул так, что вздрогнули стены:

— Смир-р-но!

И все сразу же вскочили со своих мест и замерли по стойке «смирно» — лицом к Баглаю, руки по швам, грудь вперед. Выглядели они довольно комично: кто стоял в трусах и тельняшке, кто — в серой парусиновой робе и в одном ботинке, не успев обуть второй…

Баглай строго спросил:

— Что тут у вас происходит? — Он взглянул на ручные часы. — Ведь время побудки еще не наступило!

— Так точно, товарищ лейтенант, — охотно подтвердил Соляник — Только нам сегодня не спится.

— Почему не спится?

Матрос улыбнулся антрацитовыми глазами, в которых заблестели знакомые Баглаю смешинки, и ответил:

— По той же причине, что и вам, товарищ лейтенант. Ведь сегодня он последний день с нами…

И в это мгновение рассыльный громко просвистал в дудку и выкрикнул обычную команду:

— Подъем! Приготовиться к зарядке!

Но никто в кубрике и не пошевелился. Все смотрели на своего командира. Что он скажет? Действительно, произошло нарушение распорядка. Но ведь такой день! Неужели командир корабля не поймет их?

Наверно, именно эти мысли и прочитал в глазах матросов Баглай, и потому спокойным, ровным голосом сказал:

— Выполняйте дудку, — и первым вышел из кубрика. К своему величайшему удивлению, командир увидел боцмана Небабу, который по узкому шаткому трапу, переброшенному с кормы на берег, поднимался на корабль. Был он, как и Юрий Баглай, аккуратно и по-праздничному одет, старательно выбрит. Видно, тоже поднялся на рассвете.

— Иван Сергеевич! — воскликнул Юрий, называя Небабу не мичманом и не боцманом, а по имени и отчеству. — Чего это вы так рано? Ведь условились к подъему флага.

Боцман вчера после ужина ушел домой с тем, чтобы прийти на корабль в восемь. Казалось, теперь можно было бы и поспать подольше, отдохнуть после ежедневных морских забот. Разве мало лет отдал он флоту?

Небаба смущенно улыбнулся:

— Если разрешите, товарищ лейтенант, я сегодня до обеда побуду боцманом. Последний раз…

— Буду рад, товарищ мичман.

На пирсе махали руками, наклонялись и приседали, делая зарядку, матросы, а боцман Небаба ходил по кораблю и заглядывал во все уголки. Он знал, что везде найдет полный порядок, ведь сам вчера руководил большой приборкой, но, наверное, ему хотелось в последний раз потрогать руками, приласкать глазами все то, что за много лет будто стало личным достоянием.

А матросы, расходясь с зарядки, перешептывались:

— Боцман с кораблем прощается. Не надо ему мешать.

Но едва успели они умыться, как услышали его властный голос:

— По приборкам разойтись!

Все сразу же разбежались по своим заведованиям, кубрикам и боевым постам, и, хотя хорошо знали, что после вчерашней тщательной большой приборки сегодняшняя малая — только для поддержания чистоты, все принялись за работу с таким рвением, будто соскучились по ней.

А боцман Небаба появлялся на верхней палубе, в жилых и служебных помещениях, на ходовом мостике, на камбузе, возле пушек и шлюпок и покрикивал:

— Веселей, веселей, морячки! Палубу скатать и пролопатить! Медяшку почистить! Сигнальные флажки проветрить и сложить, как следует! Чехлы на шлюпках натянуть потуже!

И ходил, ходил по кораблю, как полновластный хозяин. Ох, какой же неугомонный этот боцман! И как же он мил каждому матросу! Разве можно на него обижаться? Все видели, что он очень опечален, да и у ребят глаза были грустные.

Не станет Небабы, а кто же будет вместо него? Пришлют какого-нибудь салагу, начнет он свои порядки заводить. Конечно, корабельного устава будет придерживаться и тот, новый, может, он и хорошим человеком окажется, но другого Небабу не найдешь!

— Шевелись, шевелись! — покрикивал боцман. И матросы не жалели ни рук, ни силы.

3

На подъем флага не переодеваются в выходную одежду. Можно стоять в шеренге и в рабочей. Но на этот раз Юрий Баглай вызвал дежурного по кораблю и приказал, чтобы вся свободная от вахты команда надела форму номер три: не напрасно же, проснувшись спозаранку, готовились матросы, и было бы грешно не дать им возможности в последний раз покрасоваться перед боцманом в своей парадной форме. Уже переодетые, к боцману Небабе подошли Андрей Соляник, Николай Лубенец и радист Куценький.

— Разрешите обратиться, товарищ боцман! — Соляник подбросил руку к бескозырке с особым флотским шиком, то же сделали и его друзья-матросы.

— Слушаю вас… — удивленно посмотрел на них боцман.

— От имени всей команды просим вас поднять сегодня флаг.

— Но ведь есть вахтенный… — совсем растерялся Небаба.

— Так точно! — ответил Соляник. — Но вы на этом корабле остаетесь для нас вахтенным навсегда: в каких бы штормах мы ни были, всегда будем думать, что вместе с нами вы несете морскую вахту.

Небаба почувствовал, как в глазах его защипало. Он стиснул челюсти: разве может боцман плакать перед матросами? И сказал лишь одно слово:

— Спасибо…

Может быть, ничто так не волнует военного моряка, как подъем флага. Длится эта процедура всего-навсего какую-то минуту. Но ты стоишь в строю. Справа и слева ощущаешь плечи друзей, такие же сильные, как и твои, и ты чувствуешь их силу, так же, как свою. Кажется, что и сердце на всех — одно. И матросы отдают сейчас частицу этого сердца боцману Небабе…

…Замерла, затихла бухта в ожидании торжественной минуты.

И вот она наступила.

На корабле, что стоял на рейде и держал флаг командующего эскадрой, ударил первый двойной колокол, и в то же мгновение запели рынды и на остальных кораблях. Медные чистые звуки взлетели над бухтой, как на крыльях чаек, уже носившихся в голубом небе.

На всех кораблях медленно и торжественно плыли вверх флаги.

Небаба обеими руками перебирал фал, а флаг, поднимаясь все выше и выше над его головой, трепетал на утреннем ветерке. Небаба чувствовал биение своего сердца и щемящую тоску в груди. Вот поднимет он корабельный флаг, попрощается с командой — и нет больше для него корабля.

Как будто и подготовился, знал ведь, что придется прощаться, но до сих пор представлял себе это неясно, а вот сейчас разлука стала реальностью… Он окидывал взором бухту, корабли, и не было для него ничего более родного, чем все то, что лежало сейчас перед его глазами. Словно с родным домом навеки прощался.

После подъема флага прозвучала команда «вольно».

— Иван Сергеевич, — обратился Баглай к Небабе, — прошу вас стать перед строем.

И сам стал рядом и заговорил о боцмане, о его безукоризненной службе, о заслугах перед кораблем. Закончил он так:

— Мне очень жаль расставаться с вами, Иван Сергеевич, да и команда всегда будет помнить вас. Примите от нас на память подарок, чтобы не забывали вы о корабле… — Юрий вынул из кармана боцманскую дудку и повесил ее на грудь Небабы.

Солнце засияло на ее плоских боках, заструилось по длинной золотисто-медной цепочке.

«Ну вот, теперь уже все…» — с грустью подумал Небаба.

Но вдруг послышался голос Лубенца:

— Товарищ лейтенант, разрешите выйти из строя и на минутку спуститься в машинное отделение.

— Разрешаю.

Вскоре Лубенец был уже на палубе. В руках он держал макет корабля. Бронзовый корпус. Металлические мачты и рубки. Ходовой мостик. Шлюпки по бортам, закрепленные на шлюп-балках. Якорные лебедки. Даже якоря в клюзах. Все было сделано изящно и мастерски точно.

Лубенец протянул макет Небабе.

— От меня лично и от всей команды прошу вас принять этот скромный подарок. Чтобы никогда не забывали, на каком корабле плавали!

Небаба знал, что Лубенец мастерит копию их корабля, но ему и в голову не приходило, что это для него готовится такой драгоценный подарок!

В полдень Небаба сошел с корабля.

Все долго смотрели ему вслед, пока его стройная фигура не исчезла за воротами причала. И лишь тогда у кого-то вырвалось:

— Вот и нет нашего боцмана… Расходились с палубы медленно, молча. Корабль словно осиротел.

4

Долго готовился Юрий Баглай к этому разговору, хорошо понимая, что он неизбежен. Не выходили из памяти слова командира части Курганова, которые тот будто вскользь бросил о Солянике: «Мы из него хорошего боцмана сделаем — придет время, и вы поговорите с ним…»

И вот это время наступило.

Уже несколько недель Андрей Соляник исполняет обязанности боцмана. С делом справляется хорошо. Да, наверное, и привык к своему положению.

Была суббота, вторая половина дня. Те, кто получил увольнительные, сошли на берег. Соляник остался на корабле. Юрий наблюдал, как тщательно осматривал он матросов, идущих в увольнение. Подражая Небабе, даже носовые платки проверил. Кто-то из матросов попробовал было пошутить:

— И зачем тебе все это?

Но Соляник тут же рубанул под самый корень:

— Разговоры в строю! И запомнить: во время исполнения служебных обязанностей «ты» не существует!

Смешок в шеренге угас.

«Именно сейчас настал момент поговорить, — подумал Юрий. — На корабле никаких работ нет. Соляник свободен».

Он вызвал рассыльного:

— Пригласите ко мне старшину Соляника.

Баглай закурил и прошелся по каюте. В открытый иллюминатор светило солнце. Затянул иллюминатор шторой. Каюта наполнилась розовым полусветом.

В дверь постучали.

— Войдите, — сдерживая волнение, сказал Юрий. Андрей был в чисто выстиранной и наглаженной робе, красиво облегавшей его широкие крепкие плечи. Он остановился у порога в ожидании очередного распоряжения. Но Баглай показал рукой на кресло у стола.

— Садитесь. Мне с вами нужно поговорить.

Соляник сел. В его черных цыганских глазах на мгновение мелькнуло любопытство, но он умел владеть своими чувствами и не показывать того, что таилось в душе.

— Наш разговор будет для вас неожиданностью, — улыбнулся Баглай, не решаясь сразу же приступить к делу.

— Я вас слушаю, товарищ лейтенант.

Теперь Соляник уже не скрывал своего любопытства.

«И чего это я волнуюсь! — мысленно упрекнул себя Юрий. — Согласится — согласится, а нет, так нет… Пусть с ним сам Курганов разговаривает…»

И прямо спросил:

— Что бы вы сказали, если бы вам предложили стать боцманом корабля?

Глаза Соляника стали круглыми:

— Мне?!

— Именно вам.

— Но ведь я же… Я же настроился на демобилизацию!

— Вот об этом-то и речь… А не подумаете ли вы о том, чтобы перестроиться на сверхсрочную службу?

Разговор получался каким-то сухим, казенным. Юрий это почувствовал и схватился за довод, который вдруг пришел ему в голову:

— Я с вами говорю не только от своего имени, но и от имени командира части капитана второго ранга Курганова.

Лицо Соляника вспыхнуло. Бывший боцман Небаба уже разговаривал с ним об этом. Тогда он отделался шутливой болтовней да прибаутками. А с командиром корабля так не поговоришь. Да еще если и в самом деле он предлагает от имени командира части!

Решил отрубить сразу:

— Не смогу я, товарищ лейтенант, служить сверхсрочную.

— Почему не сможете?

— Ну… сами знаете… С дисциплиной у меня не в порядке. На гауптвахте сидел…

Юрий Баглай растерялся, он почувствовал себя виноватым.

— Сидел… Всякое случается… Но я ведь знаю вас и другим. Все знают на корабле. Отличный моряк. Дело в руках горит. Команда вас уважает. Верю, что и боцманом хорошим будете. А дисциплина… Мы вместе с вами будем бороться за высокую дисциплину на корабле.

Андрей Соляник некоторое время сидел молча, что-то трудно обдумывал, над переносицей у него задрожали две морщинки.

— Товарищ лейтенант, вы знаете, какая у меня профессия там?

— Знаю. Монтажник-высотник… Очень ценная профессия, ничего не скажешь.

— Ну так вот, прочитайте… Только вчера получил… Оттуда…

Соляник достал из кармана конверт, протянул Баглаю.

Юрий развернул письмо. Под ним стояло несколько подписей. Товарищи-монтажники писали Андрею, что не забыли своего бригадира и что ждут его на новостройке.

А работы — работы непочатый край! И новый обогатительный комбинат закладывается, и новая гигантская, самая большая в Европе, шахта, и новый горняцкий поселок с высотными домами!

"Только ты, Андрей, задерживайся там долго, — читал командир корабля, — мы тебя снова поставим своим бригадиром. С тобой хорошо было: если уж работать, так работать. А может быть, ты женился, пришвартовался к какой-нибудь морячке? Ты и морячку свою сюда вези. Мы ее тут переквалифицируем. А если нет у тебя морячки, то и не надо, у нас есть такие горнячки — взглянешь и зашатает тебя, как при десятибалльном черноморском шторме… Мы прочитали в газетах приказ о демобилизации. Получается, что и ты под этот приказ подходишь. Вот и решили написать тебе все вместе, чтобы возвращался в свою бригаду, потому, что и начальник о тебе каждый раз спрашивает…»

Дальше Юрий не читал. Письмо будто выбило почву из-под ног. После него не о чем говорить с Соляником. Уедет. Ясное дело, уедет. И, уже ни на что не надеясь, спросил:

— У вас родители в Кривом Роге?

— У меня нет родителей. Погибли во время войны. Отец моряком был на Балтике, капитан-лейтенант… Мать — врач… Я их едва помню… как в тумане…

— А братья, сестры?

— Никого у меня нет, один я. Рос в детдоме… Там и специальность получил. После войны, сами знаете, строители очень нужны были… Вот нас, почти всех ребят, и научили строительному делу, к тому же еще и высотником стал. А я — только благодарен. В высотники не всех берут. Здоровье нужно иметь и… талант, что ли…

— Да, да, конечно, — машинально согласился Баглай, а сам подумал: «Так вот ты кто, Андрей Соляник! Вот ты какой со всей своей вроде и несложной биографией… Правду сказал замполит Вербенко: «Не с себя начинай, а с людей, с подчиненных!» Наверняка он знает все о Солянике. А я не знал».

Он поднялся, заходил по каюте.

Соляник, напряженный, собранный, исподтишка следил за ним. Что еще скажет командир? Будет просто замечательно, если на этом разговор закончится. Но Юрий Баглай снова сел в кресло напротив.

— Вы уже ответили на это письмо?

— Еще нет…

«Ага! Значит, раздумывает, колеблется… Разговор заканчивать нельзя…»

— Конечно, такое письмо и меня не оставило бы равнодушным, тем более вас. Но хочу, чтобы вы меня поняли. Не мне лично и не Курганову нужно, чтобы вы остались на корабле, а всему флоту. Флот состоит из таких, как мы с вами. Вы уйдете, я уйду, а кто останется? Да и о себе скажу: я был бы рад служить с вами… Не всякому предлагают сверхсрочную службу, и тем более не каждому — быть боцманом на корабле. Это же честь… Да еще если тебя повышают в звании…

— Извините, товарищ лейтенант, я вас не понимаю, какое повышение? — Соляник знал, что где-то в штабных канцеляриях уже оформляется его демобилизация, что скоро он забросит через плечо синий рюкзачок с запасной или старой формой и поэтому в разговоре с командиром корабля держался проще, чем обычно.

— Вам будет присвоено звание главного старшины, — сказал Баглай и сам удивился, потому что ни с Кургановым, ни с Вербенко об этом разговора у него не было. Просто ему показалось, что это самый сильный аргумент, которым можно убедить Соляника, а кроме того, он подумал, что боцмана на своем корабле он действительно хотел бы иметь в звании главного старшины…

Услыхав это, Соляник не мог остаться равнодушным. Зашевелилась коварная мысль: «А может, и в самом деле остаться? Неплохо быть главным старшиной. И на корабле, и на берегу к тебе совсем по-иному относятся. Но не следует вот так сразу соглашаться…»

И Андрей Соляник ответил:

— Разрешите подумать, товарищ лейтенант.

Юрий Баглай облегченно вздохнул.

5

Купаться уже нельзя. Холодно.

Но Ляля есть Ляля:

— К морю! И только к морю! У тебя же сегодня столько свободного времени. Ну, подари его мне!

Соляник расцвел:

— Да я подарю тебе весь мир… Все подарю…

Издали море было похоже на огромный серый смушек. Тяжелые темно-зеленые волны бились о берег. Брызги летали над камнями и накрывали их сизыми крыльями.

— Как хорошо! — задумчиво проговорила девушка. — Неужели ты сможешь прожить без моря?

Андрей сказал то, с чем, собственно, и спешил сегодня к Ляле:

— Со мной разговаривал командир корабля.

Ляля сразу же догадалась:

— О сверхсрочной? Да?

Андрей удивленно взглянул на нее. Знает?! Настоящая цыганка-гадалка! И не без гордости ответил:

— Конечно.

— И как он с тобой говорил? Рассказывай, рассказывай скорее…

— Никогда еще так со мной не разговаривал. Просто. Даже по-дружески… Боцманом хотят меня сделать, звание главного старшины дают.

— И ты еще раздумываешь? Колеблешься?

— Легко говорить… Ты же знаешь — я так ждал демобилизации… Мечтал о ней… Сплю и вижу себя на новостройке, среди старых друзей…

— А разве здесь, на море, нет у тебя друзей? Да и Баглай теперь стал другим. Все будет хорошо, вот увидишь…

— Пожалуй, ты права… — Андрей вспомнил разговор с командиром корабля и вдруг засмеялся: — Вот как в жизни получается, разругаешься с человеком при первом знакомстве, а потом и до дружбы дело доходит.

Разговор с командиром корабля растревожил душу Андрея Соляника. «Остаться или уехать?» — думал он, и, хоть право выбора поднимало его в собственных глазах, он никак не мог решить, к какому же берегу пристать.

— Так что же делать будем, Лялечка? — спросил наконец Андрей.

Накатилась с моря большая волна, взмыла в поднебесье, повисела, будто что-то поддерживало ее снизу, с самого дна, и с грохотом рухнула на камни, а соленые брызги, подхваченные ветром, рассеялись серебристым маревом, осыпая Андрея и Лялю.

Девушка вздохнула и покорно сказала:

— Где ты, Андрюша, там и я… Вот только как же мы — без моря? Смотри, какое оно! Ох, Андрюша!

Сам сильный и волевой, Соляник любил в ней эту покорность, понимая, что она у девушки не от характера, а от любви к нему.

6

По распоряжению замполита Вербенко еще с вечера над воротами, ведущими к причалу, вывесили длинное красное полотнище. На нем белели большие буквы. «Привет новому пополнению!»

Утром Юрий Баглай прочитал эти слова и разволновался. Новое пополнение! Новые люди на корабле. Одни демобилизуются, уходят, другие придут. А какие они, те, что придут? С чего начать работу с ними?

Правда, это случится не в один день, не в течение недели. Старшина машинистов Николай Лубенец, радист Куценький, гидроакустик Кавтарадзе останутся, чтобы подготовить себе замену. На «гражданке» у них впереди целая жизнь, а с кораблем, что ни говори, расставаться жаль. Вот и послужат еще некоторое время. Тут все будет в порядке. И мысли Баглая переключаются на другое. Он понимает, что уже не сможет, не должен идти по проторенному пути, нужно закатывать рукава и по-новому браться за организацию учебы и за воспитательную работу. Кажется, все просто: учи так, как тебя учили, руководи так, как тобой руководили. Но нет, этого слишком мало. Его корабль, хоть и небольшой, но оснащен новейшей гидроакустической аппаратурой, радиостанциями. Новое появилось и на других боевых постах. Он еще и сам всего этого не освоил. Не все знает. А что знают те, кто придет? Одним словом, если до сих пор Юрий Баглай чувствовал себя на корабле уверенно, то теперь его опять одолевало сомнение: «Сумею ли? Справлюсь ли?»

Хорошо, что с Соляником все уладилось. Андрей остался и назначен боцманом. Одно лишь не давало покоя: он так неосмотрительно пообещал Солянику звание главного старшины! Да еще как пообещал: не только от своего имени, но и от имени командира части! А тот ни сном, ни духом ничего не знает! И верно, почему бы не присвоить Солянику высшее звание, если он уже стал боцманом корабля? Ведь это же не какой-нибудь портовый буксир, а грозное боевое судно, от которого вражеская подводная лодка и не спрячется и не убежит… Нет, обязательно нужно поговорить с Вербенко и Кургановым.

* * *

Пополнение пришло в десять часов утра.

Бравые ребята — молодые, стройные, сильные, как на подбор. Все в новеньких бушлатах с блестящими пуговицами, в старательно наглаженных брюках, в бескозырках по всей форме. Посмотришь — залюбуешься! Но в строю — все на одно лицо. Юрий Баглай пробегает глазами по лицам и старается угадать: «Кто же из новеньких попадет на мой корабль?»

Командир части Курганов выступил с краткой речью.

— Вы все уже получили военную морскую специальность, — говорил он, — стали комендорами, машинистами, гидроакустиками, сигнальщиками. Но это не означает, что вы уже закончили свою учебу. Наоборот, настоящее учение для вас только начинается. Тут вы приобретете большую морскую практику, станете классными специалистами. Вас будут учить опытные командиры. Свой опыт передадут вам и моряки, которые отслужили свой срок и остались на кораблях только для того, чтобы подготовить себе достойную смену. Им совсем не безразлично, кто заступит на их боевые посты, потому, что корабль для них — родной дом. Наверное, вы уже полюбили море, а плавая на корабле, еще и подружитесь с ним… Но, может быть, среди вас есть такие, кто не хочет плавать? — неожиданно спросил Курганов.

Строй зашевелился. Молодые матросы, улыбаясь, смотрели друг на друга, будто глазами спрашивая: «Может, ты не хочешь?», «Или ты?».

Нет, не нашлось никого, кто не хотел бы плавать на корабле! Они ведь так мечтали поскорее оказаться на палубе, стоять по-моряцки, широко расставив ноги, и чтобы ветер в лицо, чтобы — волна!

Курганов довольно улыбнулся.

— Ну, вот и хорошо, — сказал он. — Рад, что вижу перед собой настоящих сынов моря…

Потом их повели в комнату Славы — таков был обычай. И тут инициатива перешла в руки замполита Вербенко.

И снова Баглай увидел в нем учителя. Обыкновенного учителя, только во флотской форме. Он стоял, немного сутулясь и, поблескивая очками, рассказывал молодым морякам:

— Мы сейчас с вами на Черном море, в Крыму, в Севастополе. А знаете, почему этот город так называется? По-гречески Севастополь означает «город славы». Такой он и есть, этот город… Все вы, наверное, уже побывали на Историческом бульваре, в Панораме, на Малаховом кургане и на Сапун-горе…

— Были… — откликнулось несколько голосов.

— Значит, с историей Севастополя знакомы. А теперь давайте ознакомимся с историей части, в которой вы будете служить. Часть противолодочных катеров существовала и до Великой Отечественной войны, но те катера были не похожи на современные. Теперь это — могучие бронированные суда с новейшей техникой, а тогда, представьте себе, даже палубы были деревянные. Сейчас подводную лодку мы обнаруживаем очень точными приборами, а в то время таких приборов не было и часто глубинные бомбы сбрасывали в воду наугад. Теперь глубинную бомбу мы выстреливаем, как снаряд, а тогда сбрасывали примитивными рычагами с кормы. Одним словом, произошла настоящая военно-техническая революция… Но, несмотря ни на что, те прежние, небольшие корабли наносили фашистам мощные удары. Топили подводные лодки, сбивали огнем зенитной артиллерии вражеские самолеты, совершали огневые налеты на вражеские базы и высаживали десанты… На этих стендах вы видите фотографии, газеты того времени, другие документы, которые рассказывают о подвигах моряков противолодочных кораблей. У вас еще будет время ознакомиться подробней со всеми экспонатами.

Вербенко привычным движением поправил очки на носу и заговорил глуше:

— Конечно, погибло и много наших кораблей. Война есть война… Одним из кораблей командовал старший лейтенант Николай Иванович Баглай. Вы видите его на этом портрете… Он был умелым и отважным командиром. Его корабль часто появлялся там, где фашисты его не ждали, и наносил им сокрушительные удары. Несколько раз немцы объявляли по радио, что корабль Баглая потоплен, но он снова появлялся в самых опасных местах и, выполнив боевое задание, благополучно возвращался на базу… Но однажды, после высадки десанта, недалеко от берега корабль попал под обстрел вражеских береговых батарей и взорвался. Старшему лейтенанту Баглаю посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, а нашу часть назвали его именем…

Юрий взволнованно слушал рассказ Вербенко, никогда еще замполит не говорил так о его отце. Будто они вместе служили. Будто вместе были в этом последнем бою.

— Среди нас присутствует сын Героя Советского Союза, командир корабля лейтенант Баглай Юрий Николаевич. Он закончил военно-морское училище и навсегда связал свою судьбу с морем…

Юрию стало жарко. Лицо вспыхнуло. К нему обратились взоры всех присутствующих. И зачем Вербенко заговорил о нем… Пусть бы молодые матросы узнали об этом позже…

А тем временем Вербенко подвел матросов к другому портрету.

— А вот это — бывший боцман того же корабля, мичман в отставке Федор Запорожец.

— Тоже погиб? — спросил кто-то.

— Нет, он уцелел. Взрывной волной его выбросило в море, и его удалось спасти. А живет он здесь, неподалеку, на Портовой улице. Надеюсь, что вы с ним еще встретитесь…

Вербенко подводил молодых матросов к другим стендам и экспонатам (комната Славы со временем превратилась в маленький музей, в котором можно было увидеть части кораблей, снасти, одежду и многое другое) и, наконец, остановился возле последнего.

— А тут вы видите наших сегодняшних отличников боевой и политической подготовки, передовых матросов, старшин и офицеров.

Он коротко рассказал о каждом из них.

Юрию было не по себе. Со стендов смотрели на него его матросы и старшины, а он до сих пор не удосужился поинтересоваться комнатой Славы, заходил в нее лишь для того, чтобы взглянуть на портрет отца. «Собственными заботами жил, только собой занимался…» — с горечью думал он.

— А теперь отдохните в нашем скверике, — закончил Вербенко. — Через час вас будут расписывать по кораблям.

Скверик огибал бухту полукольцом. Во все стороны расходились аккуратные, посыпанные мелкой галькой дорожки. То там, то тут виднелись красивые ажурные беседки, деревянные столы со вкопанными в землю скамеечками. Однако на каждом шагу чувствовалось, что это — территория воинской части. Вдоль дорожек стояли большие щиты с лозунгами и плакатами, призывающими настойчиво овладевать боевым мастерством, доски с показателями социалистического соревнования, с номерами кораблей, рядами фамилий и цифр. Теперь все это уже перестало быть тайной для молодых матросов. Наступит время, на этих досках напишут и их имена.

Внимание всех привлек памятник — каменная глыба, формой своей напоминавшая волну, на гребне которой застыл корабль. Ребята бросились к нему, чтобы рассмотреть поближе, засыпали Юрия Баглая вопросами:

— Кому поставлен этот памятник, товарищ лейтенант. Когда? Почему в самом центре парка?

— Вы только что слышали о подвиге старшего лейтенанта Баглая… Это и есть тот корабль, на котором он погиб. Умелые мастера сделали точную копию.

Интересно здесь молодым матросам, и все же ребята рвутся к причалу, туда где стоят корабли. Вот они перед глазами! Серо-голубого цвета корабли выстроились в ряд, форштевнями к морю, готовые в любую минуту сняться с якоря и дать «полный вперед!». Надстройки, ходовые мостики, мачты с разнообразными приборами, пушки, множество механизмов, разместившихся от носа до кормы — все таило в себе скрытую силу, которая начнет действовать по первому сигналу… Кормовые флаги едва шевелились под легким ветерком, дувшим с моря.

Распределение по кораблям прошло быстро. Юрий повел на корабль пять человек из нового пополнения. Неплохие ребята. Стройные, подтянутые. Вот только один… Невысокий, толстенький, кругленький, как мячик, идет по-утиному, вперевалочку. И зачем таких на флот берут? А впрочем, время покажет. Не надо судить заранее.

7

На другой день Юрий Баглай вызвал к себе Соляника.

— Как новоприбывшие, товарищ боцман?

— Да с виду хорошие… Стараются… Но каждому ведь в душу не заглянешь.

— Как вы думаете, не устроить ли нам сегодня на корабле «вечер автобиографий»?

Соляник удивленно посмотрел на Баглая.

— Извините… не понял, товарищ лейтенант. Какой вечер?

— Соберем всю команду, и пусть каждый новоприбывший расскажет о себе. — Откуда прибыл? Что делал до флота? Кто родители? А мы расскажем о нашем корабле. Вот так и познакомимся.

— Не бывало еще такого… Сколько лет плаваю, а не бывало… Да и на других кораблях…

— Знаю, что не было. А мы начнем. Думаю, что ни Курганов, ни Вербенко ругать нас не будут…

Юрий волновался. Мысль о таком вечере появилась у него неожиданно, ночью, когда он долго не мог заснуть, и не дала ему покоя до утра.

— Мне кажется, что так мы скорее узнаем друг друга. Каждый — у всех на глазах. Говори, что хочешь, сколько хочешь, только искренне. Тут человек как на ладони виден будет. Ведь нам же вместе плавать.

— Товарищ лейтенант, а мне и самому интересно стало. Пусть расскажут…

* * *

В кубрике — яблоку негде упасть. Сидели, тесно прижавшись друг к другу, на скамейках, на нижних койках и просто на корточках. Юрий Баглай обвел глазами лица: где молодые? Нет, они не сидели отдельной группой, а устроились среди «стариков» — уже успели перезнакомиться.

Вел собрание комсорг корабля Николай Лубенец. Его рыжие волосы при свете электрических лампочек отливали золотом.

— Ну что ж, — сказал он. — Начнем. Мы знаем уже, что все вы комсомольцы. Это хорошо, наш экипаж — комсомольский. «Старики» друг друга знают. А вот с вами, молодыми, нам хочется познакомиться поближе, чтобы знать, кто примет от нас вахту. Вот и расскажите о себе. Ну, кто первый?

Как всегда бывает в таких случаях, выступить первым никто не решался. Посматривали друг на друга, смущенно улыбались. Наконец раздался низкий сильный голос:

— Разрешите мне… Не в молчанку же играть мы сюда пришли…

Поднялся высокий юноша. Волосы у него, как и у Андрея Соляника, густые-прегустые, только не черные, а белые, как лен, глаза серые.

— Иван Байдачный, — назвался он. — Родился я на Херсонщине, в семье колхозника. После восьмилетки работал в своем колхозе на тракторе и учился. Закончил сельскохозяйственный техникум. А тут пришло время идти в армию. Хоть и степняк я, а, честно говоря, на флот хотелось. Может, потому, что море от нас недалеко, и я часто к нему ездил. А может, потому, что мой старший брат — тоже моряк, на Каспии служит. Ну, вот и все. Биография у меня короткая… Ага, еще не все… Сюда меня прислали в боцманскую команду. Обещаю, что справлюсь.

Поднялся второй юноша. Он был абсолютной противоположностью Байдачному. Невысокий, широкоплечий, волосы черные, как смоль, глаза тоже черные — большие, выразительные и властные. Такие глаза умеют приказывать, покорять. Держится свободно, даже независимо. Гортанным голосом с очень заметным акцентом он сказал:

— По национальности я — армянин. Зовут меня Вартан Жамкочян. Отец у меня — нефтяник, инженер. Мать — учительница, преподает физику и математику… Я закончил десятилетку и работал на буровой вышке бригадиром. Правда, мало работал. Взяли на флот. Люблю технику. Поэтому и на корабль меня послали машинистом… Хочу спросить: можно ли во время службы учиться заочно? Мечтаю о том, чтобы закончить институт и тоже стать инженером-нефтяником, как мой отец. Это очень интересно — нефть добывать…

— Учитесь, было бы желание, — ответил Лубенец. — Скажите, а в комсомольской работе участие принимали?

— А как же не принимали?! — встрепенулся и возмущенно блеснул глазами Жамкочян, и Баглаю показалось, что Лубенец даже смутился под этим взглядом. — Секретарем комсомольской организации были. Членом бюро райкома были! Принимали участие, дорогой, принимали!

— Вот и хорошо, — сказал Лубенец, а сам подумал: «Меня заменит, это готовый комсорг корабля».

Вартан Жамкочян понравился всем. Ждали, что он еще скажет, но Лубенец уже спросил:

— Кто следующий?

— Я, — отозвался молодой матрос, чем-то очень напоминавший Куценького.

— Аркадий Морозов, — назвался он. — Радист по профессии.

И тут кубрик зашевелился, послышался оживленный и веселый шепот, и кто-то осторожно спросил:

— А вы, случаем, не брат нашего Куценького?

Аркадий улыбнулся.

— Что, похожи? Мы с Александром уж и сами в зеркало смотрели. Здорово похожи. Но не братья. Только оба одинаково свое дело любим. Что же рассказать о себе? — неторопливо продолжал Аркадий Морозов. — Я из Запорожья. Родители мои работают на заводе «Запорожсталь». Отец — сталевар, а мать заведует детским садом… И старшие братья — сталевары. А меня еще со школы потянуло к радио. А когда научился приемники делать, морзянку самостоятельно выучил. Кто-то передает в эфир, а я ловлю, читаю. А потом меня в геологическую партию взяли, там мой дядя геологом работал. Интересная у них работа, Целый день под солнцем, на ветру в земле копаются. А вечером соберутся, песни поют. А я им на гитаре играю.

— А почему сюда гитару с собой не взял?

— Не знал, что можно… Если разрешается, то я куплю, когда на берег сойду.

— Покупай, — сказал Лубенец, — если денег не хватит, мы тебе поможем.

Лицо Морозова раскраснелось, глаза радостно заблестели.

— Вот и хорошо, мне больше ничего и не надо. Потому что… на гитаре играю, а в музыке морзянка слышится, а в морзянке — музыка…

«Ох, и хлебну я с тобой горя, — подумал Баглай, — какой-то очень уж ты чувствительный, как девушка… Ну да ничего, флот закалит».

— А в учебном отряде, какие оценки?

— Все на «отлично». А прием и передача, не хочу хвастаться, шла у меня лучше всех. Все передавали и принимали восемьдесят знаков в минуту, а я — сто двадцать. Вот и старшина Куценький подтвердит, он меня вчера вечером проверял. Пусть скажет.

— Точно, подтверждаю, — сказал Куценький. — И технику не хуже меня знает. Я его как следует по материальной части погонял. Знает. Мне даже не верилось…

Одобрительный гул прокатился по кубрику. А на Морозова это не произвело никакого впечатления, он только обвел всех немного удивленными глазами, мол, чего это вы? А как же иначе?

Потом выступил акустик Григорий Шевчук. Был он худощав и узкоплеч. Лицо продолговатое, бледное. Сказал, что имеет среднее техническое образование, работал в конструкторском бюро, оттуда его взяли на действительную службу…

Думал, что и на флоте есть его специальность, а когда узнал, что нет, очень разочаровался. Пришлось изучить гидроакустику…

— Вы недовольны? — спросил Баглай.

— Нет, почему же. Изучил и гидроакустику, интересно. Хочется поскорее к делу приступить.

— Остается еще наш будущий кок, — сказал Лубенец. — Прошу…

Семеня короткими ногами, к столу пошел невысокий, толстенький, краснощекий матрос. Его круглому, плотному телу было тесно в робе. Он обвел присутствующих веселыми глазами, сказал, что его зовут Мартын Здоровега, чем сразу же вызвал дружный смех, и повернулся к Баглаю:

— Ну, вот видите, товарищ лейтенант? Смеются! И правильно делают. И я смеялся бы на их месте…

— Я вас не совсем понимаю, — ответил Баглай, еле сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.

— Разрешите, объясню… Ну, взяли бы меня в какие-нибудь запасные тыловые сухопутники, я и слова не сказал бы. Служи, Мартын, если тебе срок пришел. А то — в моряки! Ну, взгляните, какой из меня моряк?

Пока он говорил, в кубрике не затихал шум и смех.

— Так ты же — Здоровега! На что жалуешься? — крикнул кто-то.

— На своего отца жалуюсь, — наивно пояснил матрос.

Он переждал, пока утихнет хохот, и продолжал: — Собственно, зачем же на него жаловаться? Он у меня и в самом деле здоровега. Рост — два метра, метр в плечах, идет по улице — все люди оборачиваются… Когда я родился, он думал, что и я таким же буду. Но вы же видите, что из меня вышло?

— А почему вы не попросили в военкомате, чтобы вас послали в сухопутную часть?

Мартын Здоровега отмахнулся так небрежно, словно разговаривал не с командиром корабля, а с каким-нибудь другом на улице:

— Где там! Просился, ничего не помогло. Говорят: «У тебя профессия такая, что и на флоте понадобится, тебя в школу коков пошлют, вот и будешь плавать за милую душу».

— А какая же у вас была профессия? — поинтересовался Юрий Баглай.

— Я мясом торговал в магазине…

Тут уже ребят невозможно было сдержать, стены кубрика сотрясались от хохота.

— Да не смейтесь вы! — Улыбающийся Здоровега крутил во все стороны остриженной, круглой, как арбуз, головой. — Я вам все объясню… Вот, значит, и спрашивают они меня в военкомате: «Школу продавцов закончил?» «Закончил», — говорю. «Ну, так в самый раз, — говорят они мне. — На флоте и в борще мясо, и на второе — мясо. Справишься…»

Потребовалось несколько минут для того, чтобы матросы успокоились, то в одном, то в другом углу вспыхивал короткий неудержимый смех.

— Так что же вы хотите? — наконец спросил Лубенец, подняв руку, чтобы хоть как-то укротить разбушевавшуюся стихию.

Но Мартын Здоровега только взглянул на Лубенца и снова обратился к Баглаю.

— Спишите меня на берег, товарищ лейтенант. В сухопутную. Чтобы в солдатское оделся. Тогда я не такой заметный буду.

— Не обещаю, — сказал Юрий Баглай. — Если уж вы все комиссии прошли и флотскую школу коков закончили, то будете плавать…

— Плавать?! — обреченно переспросил Мартын Здоровега.

— Конечно. И пусть вас не волнует ваш невысокий рост. Всякие люди бывают… — и, убедившись что в кубрике наконец наступила тишина, продолжал: — Не в этом дело, товарищ Здоровега. Важно, каков человек. Отдается ли он своему делу всей душой или служит на флоте, а сам думает, как бы поскорее срок закончился… Наш теперешний кок еще не демобилизовался. Поработаете с ним, он вас многому научит… И настанет время, когда вы с гордостью будете вспоминать, что плавали на этом корабле…

Казалось, Баглай отвечал только Здоровеге, но обращался он ко всем новоприбывшим, ко всей команде.

— Хорошо, что вы собрались, — после короткой паузы продолжал Баглай. — Теперь мы уже знаем, кем пополнилась наша корабельная семья. Хочу я еще кое-что сказать новоприбывшим, чтобы знали они, куда пришли служить. Корабль наш, как вы видите, небольшой и называется он противолодочным катером, но не в названии дело. Это грозная боевая единица на море в борьбе с вражескими подводными лодками, самолетами. Он неоднократно выдерживал лютые штормы, а команда показывала высокую боевую выучку. — Он обвел кубрик глазами. — Все классные специалисты, у каждого большие заслуги. Возьмите хотя бы нашего боцмана, старшину первой статьи Соляника. До флота — рабочий высокой квалификации. Во всех отношениях высокой. Монтажник-высотник! А за время службы на корабле полюбил море. Поэтому отслужил свое и на сверхсрочную остался. Боцман у нас знающий и строгий. Советую вам выполнять его приказы и не нарушать дисциплину…

Андрей Соляник сидел в первом ряду. С легкой улыбкой он смотрел на Баглая, и в глазах его светилась благодарность… Может быть, в эту минуту он вспоминал и стычку на палубе, и гауптвахту, и штормовые походы и радость победы над морем, над стихией, в борьбе с которой победителями выходят только храбрые и сплоченные люди.

* * *

Он дождался, когда команда уляжется. Обошел корабль, заглянул во все уголки и только после этого спустился в свою каюту. Было тихо, лишь за бортами шелестели легкие волны, словно перешептывались во сне. Бронзовая, с зеленым абажуром лампа бросала на стол пятно мягкого спокойного света, которое то удлинялось, то вновь становилось круглым в такт покачиванию корабля. Юрий положил перед собой личные дела. Снова перед глазами Иван Байдачный, Вартан Жамкочян, Аркадий Морозов, Григорий Шевчук и Мартын Здоровега… Постой, постой, а что же это записано в характеристике Ивана Байдачного? «Специальностью матроса боцманской команды в рамках программы овладел на «отлично», но по временам непокорен, любит спорить…» Вот тебе и на! А как же хорошо выступал! Да еще и первым. А может, это он там, во флотском экипаже, проявлял строптивость и непокорность, пока привыкал к воинской дисциплине, а тут, на корабле, будет совсем другим? Посмотрим. Во всяком случае, нужен глаз да глаз…

А с Мартыном Здоровегой что делать? Заранее можно сказать, что он будет объектом корабельных шуток. Но, как видно, и сам он против этого не возражает. Так и старается каждым словом вызвать смех. Но кто знает, во что выльется его шутовство…

Вот они какие, молодые. Не похожие друг на друга. Да это и не удивительно. Одинаковых не бывает. Ученые разделили людей на холериков, сангвиников и флегматиков. Холерики — горячие натуры, эмоционально уязвимы, чувствительны, бурно на все реагируют (это, по всей вероятности, Вартан Жамкочян), сангвиники — рассудительные, чаще всего это люди твердой воли, целеустремленные (к ним, наверное, относится Анатолий Морозов), а флегматики — инертные, на мир они смотрят спокойно, таким, как говорят, подъемный кран подавай (это, конечно же, Григорий Шевчук и Мартын Здоровега). Но ученым легче. Они определили характеры, написали о них в учебниках, и делу конец. «А у тебя, командир корабля, — обращался к себе Юрий, — живые люди, и холерики, и сангвиники, и флегматики. С ними надо служить на одном корабле, ходить в море, выполнять боевые задания… Нет, дорогие ученые, мне придется по-своему определять характеры, искать к ним подход, изучать их…» Юрий взглянул на часы. Перевалило за полночь.

Но сон еще и крылом его не коснулся. Он снова почувствовал в груди холодок тревоги. Еще несколько часов и начнется новый день. Совсем не такой, какими были дни сих пор…

8

Андрей Соляник стоял перед лейтенантом в его каюте и, смущаясь, что с ним случалось очень редко, говорил:

— Я прошу дать мне увольнительную на два дня: субботу и воскресенье…

— Что у вас? — недовольно спросил Юрий, удивленный такой просьбой.

Последние две недели, с тех пор как пришло пополнение, он и сам забыл о береге, и бывал недоволен, когда отпрашивались его ближайшие подчиненные. «Старики» скоро уедут домой, нагуляются вволю. А молодые пусть привыкают с первых же дней не к берегу, а к трудностям службы. Пусть не думают, что корабль — это курорт.

Правда, боцман Андрей Соляник — не молодой матрос, а сверхсрочник, но и ему следует помнить: сейчас на корабле — молодежь, которая нуждается в постоянном присмотре. А тут — на два дня! Ну, как это можно?! Вот почему Юрий Баглай так сухо спросил: «Что у вас?» Но ответ Соляника его ошеломил:

— Женюсь я, товарищ лейтенант. И приглашаю вас на свадьбу.

— Женитесь?! — вырвалось у Баглая. — Вот так новость!

— Для вас — новость, а для нас с Лялей все уже решено. И Ляля приглашает вас, товарищ лейтенант. Оба мы просим…

Баглай напряженно думал. Если по-человечески, то следует принять приглашение и поблагодарить. Но к лицу ли командиру идти на свадьбу к подчиненному. Не расценят ли это как панибратство?

И Баглай, чтобы как-то прервать затянувшееся молчание, спросил:

— А много гостей будет на свадьбе?

— Да нет, товарищ лейтенант. Только свои, самые близкие.

— Я тоже принадлежу к самым близким?

— Конечно! Столько прослужили на одном корабле. В каких походах побывали. Да и еще не раз придется.

«Конечно, придется», — подумал Баглай и вслух сказал:

— Спасибо. Приду. Передайте Ляле мой привет.

А после этого потерял покой. Будто попал в зависимость к Солянику: что бы ни делал, где бы ни был, думал о том, что надо идти к нему на свадьбу.

И снова подкрадывались сомнения. А надо ли? И все же чувствовал, что пойдет. Потому что если откажется, то как же он потом будет смотреть в глаза Соляника? Нет, между ними никогда уже не будет той близости, которая есть сейчас. Останутся обычные служебные отношения, будут выполняться его распоряжения и приказы, но при всем этом Соляник всегда будет думать: «Не пришел, загордился или просто не захотел спуститься с высоты своего командирского поста». Но что же им, молодым, купить на свадьбу?

Несколько раз Юрий в поисках подарка сходил на берег, бродил по городу, останавливался возле широких светлых витрин и долго рассматривал их, толкался среди покупателей возле прилавков и возвращался на корабль с пустыми руками, досадуя на Соляника, причинившего ему столько хлопот.

Но вот однажды он зашел в художественный салон и, удивленный, остановился: перед ним была чеканка по металлу. По волнам плыла бригантина. У художника-чеканщика, очевидно, была не только искусная рука, но и пылкая фантазия.

Купив чеканку, Юрий зашел к граверу и заказал надпись. И странно: как только все это было сделано, сомнения, мучившие его, исчезли, и он с удовольствием начал думать о предстоящей свадьбе. Оставалось доложить Курганову и Вербенко о том, что он отпустил боцмана Соляника с корабля на двое суток в связи с таким исключительным событием.

Но случилось так, что Вербенко опередил его. После командирской политучебы он оставил Баглая, усадил напротив себя за стол и спросил:

— Вы знаете, что ваш боцман Соляник женится? Юрий вспыхнул:

— Знаю, товарищ капитан третьего ранга. Я уже и подарок купил. И хочу просить вас, чтобы разрешили отпустить Соляника на два дня. Ведь такое событие…

— Конечно, отпустите, — сразу же согласился замполит.

Он наклонился через стол к Баглаю и, улыбнувшись, сообщил, словно какую-то тайну:

— А ведь Андрей Соляник меня тоже пригласил. И командира части. Капитан второго ранга, наверное, не сможет, а я зайду на часок, чтобы поздравить… Компаньон я никудышный, нудный. Да и стеснять буду вас, молодых, своим присутствием… А подарок Солянику я тоже приготовил. Не ушел он с флота, остался в нашей семье. Это ценить надо. Значит, вы обязательно будете. Вот и хорошо, — закончил он, вставая.

Юрий понял, что задерживаться больше не следует, и поднялся.

— Разрешите идти?

В дверях он невольно обернулся. Вербенко сидел за столом, опустив высокий с залысинами лоб на переплетенные пальцы рук. И что-то печальное было во всей его фигуре.

* * *

Та же высокая каменная лестница от бухты до Портовой улицы. Давненько не был он тут. После того не слишком приятного разговора с Полей он почти перестал ходить и к Запорожцам. Нехорошо, конечно, но ведь и некогда было. Корабельные дела забирали все время.

И вдруг он остановился, его даже в жар бросило: ведь Ляля с Полей подруги! Как же он встретится с ней? О чем заговорит? Он стоял на лестнице, опершись на перила, и долго смотрел на море, раскачивающее свои волны далеко внизу. Его охватило чувство неуверенности в себе, растерянности.

И тут он увидел Вербенко. Замполит поднимался по лестнице медленно, с трудом, останавливался передохнуть. Видно было, что он уже заметил Баглая. Постоял немного и зашагал вверх. Юрию хотелось побежать ему навстречу, взять его под руку… Нет, это было бы бестактно, возможно, даже оскорбительно для старого моряка. Поэтому, когда Вербенко поравнялся е ним, только спросил:

— Разрешите вместе с вами, товарищ капитан третьего ранга?

— А почему вы еще тут? Я думал, что вы уже на свадьбе.

— На море засмотрелся, товарищ капитан третьего ранга. Оно никогда не надоедает.

— А на свадьбу мы с вами не опоздаем? Неудобно — будут ждать.

Их и в самом деле ждали.

Молодые уже вернулись из Дворца бракосочетаний. Хозяева суетились вокруг стола. Марина Запорожец каждую минуту выбегала за ворота, смотрела вдоль Портовой улицы и, возвратясь, сообщала: «Еще не видно». Наконец заметила, что приближаются двое. Юрия она узнала сразу же и бросилась в дом, взмахнув подолом широкого цветастого платья.

— Идут! — едва выдохнула она.

И снова отправилась за ворота — встречать. За ней выбежал Андрей. Он был в штатском — новый черный костюм, ослепительно белая сорочка и черный с искорками галстук. Красивые черные волосы тугими кольцами падали на лоб. Замполит развел руками и шутливо спросил:

— Вы ли это?

— Я, товарищ капитан третьего ранга, я. Такой уж у меня сегодня день.

— Правда, правда, — согласился Вербенко. — Ну, что ж, приглашайте в дом.

Хозяйничала в доме Марина Запорожец.

— Сюда, сюда, дорогие гости…

Хоть и знал Юрий, что встретит тут Полю, но, переступив порог, замер. Девушки сидели рядом. Поля была в голубом платье, с широким белым воротничком, открывавшим высокую, загоревшую шею. На плечи падали густые, светлые волосы, цветом своим напоминавшие чистый, промытый морем, прокаленный солнцем песок.

Поля улыбалась ему. Только ему. Юрий ответил улыбкой. Это был немой, но такой радостный, сердечный разговор…

Все ждали, что первое слово скажет замполит Вербенко. Подняв бокал, он встал и обратился к молодым:

— Поздравляю вас, Ляля, поздравляю вас, Андрей Васильевич. Искренне верю, что вы создаете сегодня хорошую советскую семью. Не буду кричать «горько», потому, что и сам не знаю, откуда это неудачное слово появилось на свадьбах. Почему же «горько»? Наоборот, мы видим счастье в ваших глазах. Пусть оно и сопровождает вас всю жизнь…

Он помолчал немного, хитровато щуря глаза, и сказал:

— Поздравляю вас, товарищ главный старшина, и вас, Ляля, жену главного старшины.

— Извините, товарищ капитан третьего ранга, я — не главный старшина, а старшина первой статьи, — растерянно ответил Соляник. Он стоял за столом навытяжку, хоть был и не в форме, и приятно было смотреть на его широко развернутые плечи, на сильную грудь, на загорелое красивое лицо.

— Нет, вы уже главный старшина, — улыбнулся Вербенко. Есть приказ… Это вам, как говорится, свадебный подарок от капитана второго ранга, командира части. Просил передать. Рад буду видеть вас в новой форме… Ну, а что же я вам подарю? И так и этак прикидывал, да и придумал… Уверен, что заякорились вы на флоте на всю жизнь. Так вот вам морской якорь от замполита Вербенко, перед которым вам еще не раз придется стоять по стойке «смирно»…

Последние слова он произнес с теплым юмором, и все весело засмеялись. А Вербенко вынул из коробки гладко отшлифованную мраморную пластинку, на которой был прикреплен посеребренный якорь, обвитый такой же цепочкой.

Он подошел сначала к Ляле и расцеловал ее в обе щеки, потом немного неловко поцеловал Андрея. Выпил вместе со всеми бокал шампанского и тихо, как-то печально произнес:

— Извините, теперь я уйду. Не буду вам мешать.

Его удерживали, просили побыть еще хоть немного, но все видели, как лицо его вдруг осунулось и посерело, в глазах проступила глубокая грусть.

«Вспомнил, наверное, своих детей», — подумал Юрий и вполголоса обратился к Вербенко:

— Разрешите проводить вас, товарищ капитан третьего ранга.

— Нет, нет, не надо, — отказался замполит, — хочется побыть одному…

Он медленно шел по направлению к порту и думал. На лбу у него залегла глубокая складка. «Говорят, что старость наступает незаметно. Это не совсем так. Вот сейчас… в эту минуту ко мне приходит старость…»

Юрий был прав. Молодые люди, среди которых Вербенко только что был, пробудили в нем воспоминания о его собственных детях…

* * *

Были тосты, поздравления, подарки — все, что обычно бывает в таких случаях.

Юрий не отрывал глаз от Поли, следил за каждым ее движением, но она, как нарочно, ничего не замечала. Танцевала с незнакомыми ему молодыми людьми, снова подсаживалась к Ляле, о чем-то шепталась с ней, будто поддразнивая Юрия.

А потом Юрием завладел Федор Запорожец. Он был в изрядно поношенном, но вычищенном и отутюжено кителе с блестящими пуговицами. На кителе висели ордена и медали.

— А ну-ка, иди сюда, побудь со мной, а то что-то ты очень уж загордился, как я погляжу, — позвал Юрия старый боцман.

Баглай с радостью сел было рядом, но тут же вскочил:

— А ведь подарок-то мой до сих пор во-он там под стенкой стоит. Что же это я!

— Так чего же ты молчишь, басурман?! Эй, молодые гости! — закричала Марина, словно на широкой площади. — Наш Юрко хочет что-то сказать!

В комнате наступила тишина. Все придвинулись к столу. Баянист оборвал вальс и положил подбородок на стянутые меха. Поля снова села рядом с Лялей и с интересом смотрела на Юрия…

— Я еще не в том возрасте, чтобы говорить вам напутственные слова, — обратился Юрий к Ляле и Андрею. — Мне и самому такие слова послушать не мешало бы. Просто от души поздравляю вас и желаю большого счастья… Сейчас замполит поздравил Андрея с новым званием. Я рад был услышать, что Андрей Соляник — главный старшина. Настоящим кадровым моряком стал. И, наверное, я не ошибся, принеся в подарок нашим молодым вот эту бригантину…

Он поставил чеканку на стол так, чтобы все увидели освещенную солнцем бригантину, мчавшуюся вперед, подгоняемую свежим ветром.

— Идите под этими тугими парусами к большому человеческому счастью!

И снова играл баян и танцевали пары. Поля подошла к Юрию.

— Может, пройдемся немного, Юра, проветримся? Он обрадовано рванулся к девушке, взял ее под руку.

— Пойдем на наш мысок.

Берег моря был неспокоен, гремел прибоем, хотя ничто не предвещало шторма. По безоблачному небу среди первых несмело дрожащих звездочек плыла полноликая луна, заливая землю синеватым и холодным светом.

— Вот тут, на этом месте, ты снова такая, как тогда… тихо сказал Юрий.

— Какая же?

— Загадочная… Как в сказке…

Она счастливо засмеялась и прижалась щекой к его щеке.

9

В последнее время походов в море не было. Молодым матросам предоставили возможность овладевать техникой на тренажерах в учебных кабинетах. Юрий Баглай ежедневно посещал эти занятия, но особенно часто бывал у радистов, машинистов и гидроакустиков.

Вот и сегодня все учебное время он провел в гидроакустической рубке. Кавтарадзе и Григорий Шевчук горячо спорили по какому-то теоретическому вопросу. Баглай с удовольствием слушал их. Оба молодые, упрямые, горячие, уступить друг другу не хотят. И, несмотря на это, частенько вместе добираются до истины. Обычно побеждал Кавтарадзе, но бывало, что и Шевчук припирал своего учителя к стенке. Наблюдая за ними, Баглай молча улыбался.

Он вспоминал, что на «вечере автобиографий» ему не очень понравился этот долговязый Григорий Шевчук. Не понравился своим слишком уж интеллигентным видом, белыми руками с синими прожилками под тонкой кожей, а главное, ироническим взглядом холодноватых глаз: в них скрывалось пренебрежение ко всему окружающему.

Теперь этот «интеллигент» мало отличался от остальных матросов. Его узкое продолговатое лицо пополнело на флотских борщах, пловах да макаронах с мясом, руки огрубели от физического труда, которого на корабле даже радистам и акустикам не избежать, и флотская форма уже не висела на нем мешком.

Однажды Юрий спросил у Кавтарадзе:

— Вы говорили как-то, что гидроакустик, кроме глубоких знаний, должен обладать еще чисто субъективными данными, что не каждый может быть гидроакустиком. А что вы скажете о Григории Шевчуке?

— Все необходимые данные у него, безусловно, есть! — не задумываясь, ответил Кавтарадзе. — Я без колебаний передам ему аппаратуру. Прошу не сомневаться, товарищ лейтенант, не подведет.

В радиорубке несли вахту круглосуточно. Молодой радист Аркадий Морозов часто отсиживал не только свою, но и чужую вахту. О нем во время первого знакомства Юрий подумал тоже не особенно лестно: «Мечтатель… гитарист… Не хлебнуть бы мне с тобою горя». Теперь он видел, как это «мечтатель» сноровисто, почти шутя работает на радиотелеграфном ключе и без малейшего усилия читает шифровки с других радиостанций.

Баглай заметил на столе перед Морозовым еще один ключ необычной формы: не торцевой, а поперечный с плоской головкой.

— А это зачем? — поинтересовался Юрий.

— Я на нем работаю вдвое быстрее.

— Быстрее? А кто сможет принять такую быструю передачу?

Морозов хитро улыбнулся.

— Пусть учатся. В бою решает каждая минута. А впрочем, на этом ключе можно работать и медленно. Звуки получаются плавнее, выразительнее и… музыкальнее. Их приятно слушать во время приема.

— Покажите, как вы на нем работаете.

— Есть. Сейчас я переключусь на зуммер, потому что он у меня на волнах гражданских кораблей. Вот этот самодельный приемник — тоже. На нем я тренируюсь в свободное время.

Юрий с интересом следил, как ловко и быстро Аркадий Морозов переключал и привинчивал гайками проводнички. Он взял с полки какую-то книжку, раскрыл ее наугад и показал пальцем.

— Ну вот, хотя бы отсюда…

В рубке поплыли удивительные звуки. Ясно различались короткие точки, протяжные тире. И все это сливалось в какую-то мелодию. Рука Морозова не висела в воздухе, как при работе на торцевом ключе, а свободно лежала на столе, и лишь большой да указательный пальцы будто играли плоской головкой ключа. Аркадий не смотрел ни на ключ, ни на свои пальцы, глаза его были прикованы к книге. А зуммер тем временем пел.

«В звуках морзянки мне слышится музыка», — вспомнил он слова Морозова и сейчас вполне согласился с ним. Похоже, для Аркадия работа на ключе не требует ни усилий, ни напряжения, в ней он находит эстетическое наслаждение. Это было настоящее искусство, которое дается не всем.

Закончив, Аркадий повернулся к Баглаю:

— Таким ключом я работал в геологических экспедициях. Они часто стоят и на торговых судах. Там есть настоящие мастера. Но со мной им не сравниться.

Последние слова можно было принять за бахвальство, но Аркадий Морозов улыбнулся Баглаю такой ясной улыбкой, что никому и в голову не могло прийти расценить их как нескромность или самодовольство.

— У нас ежегодно проводятся общефлотские соревнования радистов, — вспомнил Баглай. — Может, и вы примете участие?

— Конечно! Можете заранее записать меня, товарищ лейтенант.

«Хорошая смена пришла, — радостно думал Баглай, возвращаясь к себе в каюту. — Вот она, наша сегодняшняя молодежь, вот они, наши сегодняшние матросы!»

Он сел к столу, чтобы просмотреть вахтенный журнал. За дверями послышался шорох, и в каюту протиснулся Мартын Здоровега. На его круглом лице с розовыми щеками-яблоками — выражение скорби и даже страдания.

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант.

— Обращайтесь, — сказал Баглай, сразу же почувствовав, что разговор будет не из приятных. — Садитесь.

Здоровега сел на краешек кресла, перебирая в пальцах острый рубец бескозырки.

— Очень прошу вас, переведите меня в боцманскую команду.

— То есть как?!

— Не хочу я на камбузе… Не умею…

— Не хотите или не умеете?

— Да… все вместе, товарищ лейтенант.

— Но ведь вы закончили школу коков. Учились… Почему же вы в свое время не сказали, что не хотите?

— Говорил, товарищ лейтенант. А они в одну точку: «Прислали, вот и учись. Знали, кого и куда посылать», ну, и учился через пень колоду… А теперь… сил моих нет!

— Вы, помнится, просили, чтобы вас списали на берег.

Мартын Здоровега вскочил с кресла. Глаза его испуганно округлились, лицо побледнело.

— Нет-нет, не списывайте меня, товарищ лейтенант. Я уже прижился на корабле, привык. Тут так хорошо. На суше служить каждый сможет, а на море…

Терпение Баглая лопнуло.

— Так чего же вы все-таки хотите?

— В боцманскую команду хочу, товарищ лейтенант!

— Вот так новость!

— Не новость, товарищ лейтенант. Хоть у боцмана спросите, он знает. Я и палубу швабрю, и медяшку драю, а сегодня даже на берег не пошел, шлюпку подкрашивал. Боцман похвалил, говорит: «Я из тебя настоящего моряка сделаю».

— Настоящим моряком хочется стать?

— А как же, товарищ лейтенант! Вернусь на «гражданку», меня первым делом спросят: «Ты кем на корабле служил?» Что я им скажу? Коком? Смеху будет на весь поселок. А если в команде — я тельняшку напоказ, чтобы у них аж в глазах зарябило, бескозырку… — тут он замялся немного. — Бескозырку, как надлежит по уставу, на два пальца над бровями, штаны заглажены, ботинки блестят. «Матрос боцманской команды, вот кто я такой на флоте!» Они и приумолкнут, потому что в нашем поселке еще ни одного матроса не было и нет… Товарищ лейтенант, переведите меня из коков в боцманские матросы…

«Ой, Здоровега, Здоровега Мартын! — думал Баглай. — И откуда ты взялся на мою голову?»

— Хорошо, — сказал Баглай, — идите в камбуз, занимайтесь своим делом, а я подумаю.

— Спасибо, — поблагодарил Здоровега, но спохватился — ведь разговаривает с командиром корабля — и сразу вытянулся, как мог. — Есть, идти в камбуз, а вы подумаете!

10

Приказ о выходе в море Юрий Баглай получил в конце дня.

Задание несложное. Но на корабле снова будет Курганов.

Юрий до позднего вечера просидел над планом похода и потом долго не мог уснуть. Думал о молодых (как сдадут они свой первый морской экзамен?), вспоминал «стариков», ушедших с корабля… И Куценького нет, и Кавтарадзе, и Лубенца, остался только кок — он и сам видел, что из Мартына Здоровеги кока не получится.

Утром Юрий чувствовал себя разбитым: не выспался, да и нервничал порядком. Приказал Солянику сделать особенно тщательную приборку — корабль должен сиять чистотой. Погода стояла сухая, солнечная, шторма не предвиделось. Времени до отхода в море было в обрез, и, чтобы успеть все сделать, Соляник послал на уборку самых быстрых и ловких матросов, а неповоротливый Мартын Здоровега стал вахтенным возле трапа.

Обходя корабль, боцман задержался возле него.

— Смотрите же, отрапортуйте командиру дивизиона как положено, по всей форме! — приказал он.

— Есть, отрапортовать, как положено! — И Здоровега затянул потуже пояс на своем круглом животе, выпрямился и сделался, будто выше и стройней. Он представил себе, как четко доложит, даже услышал разговор, который произойдет потом в каюте командира корабля:

«Кто этот молодой матрос, который так хорошо рапортовал мне?» — спросит командир части.

«Это Мартын Здоровега, — ответит с гордостью командир корабля. — По флотской специальности кок, но матрос очень исправный».

«Отметить матроса Мартына Здоровегу за хорошую службу», — прикажет командир части.

Он вовремя увидел, как Курганов вышел из дверей штаба и направился к кораблю.

И вдруг разволновался. Командир части подходил все ближе, и волнение молодого матроса нарастало. Мартыну уже казалось, что у него дрожат руки и ноги. Он старался успокоиться и поэтому нервничал еще больше. А когда Курганов ступил на трехметровый деревянный трап, переброшенный с кормы на берег, в глазах Здоровеги потемнело… Он шагнул навстречу капитану второго ранга, скомандовал всем, кто был поблизости «смирно!» и вдруг… грохнулся на палубу…

Упал как подкошенный.

Подвела его надраенная до блеска, скользкая, как лед, палуба… Однако Мартын Здоровега не растерялся и, держа руку у бескозырки, лежа отрапортовал:

— Товарищ капитан второго ранга, докладывает вахтенный у трапа матрос Мартын Здоровега!

Курганов, конечно, видел, как все это произошло, и, стараясь не улыбнуться, приказал:

— Встаньте и повторите.

Здоровега вскочил с такой быстротой, словно его подбросила неведомая сила, одернул на себе одежду и доложил так звонко, что на палубу выбежал ничего не подозревавший командир корабля.

Разговор в каюте состоялся, но вовсе не такой, каким представлял его себе Мартын Здоровега. Командир части, теперь уже не скрывая улыбки, сказал:

— Бравый матрос. Упал, а рапортует. Кто он?

— Кок, товарищ капитан второго ранга. Из новеньких… Но… Не хочет быть коком. В боцманскую команду просится. Ни на кого из молодых не жалуюсь, а с ним — просто беда!

— А вы присмотритесь хорошенько. Не торопитесь… Может быть, у него и в самом деле боцманское призвание, а не поварское? А что упал… не повезло, видать, хотел как лучше, с шиком…

— Я приказал боцману ставить его на все палубные работы… Старается, но неповоротливый.

— Вот видите, старается. А пройдет хорошую школу на корабле в боевом коллективе, и вы его не узнаете. А как Соляник?

— Лучшего боцмана мне и не надо, товарищ капитан второго ранга.

— А помните наш разговор? — Курганов смотрел на Баглая хитровато прищуренными глазами.

— Помню, товарищ капитан второго ранга. Тут все одно к другому: и женитьба, и повышение по службе и в звании…

— А о самом главном вы не сказали. Любовь к кораблю, любовь к морю… Знаете, это приходит незаметно, постепенно, но если уж придет, то на всю жизнь. — И неожиданно сухо добавил: — Ну а молодежь вашу увидим в походе. По ней и о вас судить буду.

Поднявшись на ходовой мостик, он сел на левом крыле, а Баглай, как всегда, стал на свое место, в центре. Отсюда ему виден был весь корабль от носа до кормы, виден каждый матрос на корабле.

Здоровега, сняв с рукава повязку вахтенного, исполнял теперь обязанности палубного матроса. Внутри корабля, глубоко внизу, ровно и еще не на полную мощность гудели машины. Там хозяйничал Вартан Жамкочян. Это была его первая самостоятельная вахта в походе, и готовился он к ней особенно тщательно. Не менее старательно готовились к своим вахтам и радист Аркадий Морозов, и гидроакустик Григорий Шевчук.

Никто, даже командир корабля, не знал, какое задание даст командир части, поэтому нужно быть готовыми ко всему.

— Отдать концы! — скомандовал Юрий Баглай с мостика.

Мартын Здоровега быстрее, чем можно было от него ожидать, сбежал по трапу на берег, снял с битенгов толстые канаты, бросил их на палубу и вместе с Иваном Байдачным, который подоспел ему на помощь, втащил на корму трап.

— За кормой чисто! — воскликнул Здоровега, удивляясь, как у него хорошо получилось. И в то же время его не оставляла мысль: наложит на него командир корабля взыскание за позорный случай на вахте или на этот раз обойдется? «Я теперь стану посмешищем для всего корабля, а может, и всей части, — сокрушенно думал Здоровега, — ведь справа и слева стояли другие корабли, матросы все видели… И пойдет по всему флоту трезвон, как матрос Мартын Здоровега лежа рапортовал командиру части».

Зазвенел машинный телеграф. За кормой забурлила, заклокотала зеленовато-синяя и такая прозрачная вода что Здоровега видел, как на трехметровой глубине она кипит, вихрится белыми воздушными пузырьками, они всплывают, расстилаются далеко за кораблем тонким ажурным кружевом.

Море было чистое и необозримое. Корабль шел быстро, его чуть покачивало. Удивительно приятно было стоять вот так, широко расставив ноги, смотреть вдаль, туда, где море сливается с небом, и дышать чистым морским воздухом.

И вдруг Мартын Здоровега почувствовал, что в голове помутилось, перед глазами, будто в каком-то причудливом сне, затанцевали серебристые, розовые, зеленые, синие круги. «Что это со мной? — со страхом подумал Мартын. — Неужели меня на такой небольшой волне укачало?» Ему становилось все хуже, палуба уже выскальзывала из-под ног. Тогда он, хватаясь за что попало, поплелся к боцману, стоявшему на левом шкафуте, и чуть слышным голосом попросил:

— Товарищ главстаршина, разрешите пойти в кубрик, полежать немного… Плохо мне!

Андрей Соляник взглянул в его потускневшие глаза и без всякого милосердия ответил:

— Не разрешаю. Мне нужны матросы, а не пассажиры, у которых подгибаются ноги на первой волне…

Мартын Здоровега страдальчески смотрел на Соляника.

— На несколько минут, товарищ боцман… Я полежу немного и возвращусь на палубу.

— И на несколько минут не разрешаю, — еще жестче сказал Андрей Соляник. Потом ему жаль стало молодого, еще не «оморяченного» матроса, и он отечески посоветовал: — Дурень… В кубрике совсем скиснешь, будешь лежать, как медуза на берегу. Иди лучше возле шкиперской посиди, пусть тебя проберет ветерком до косточек, не заметишь, куда и денется твоя морская болезнь.

— Есть! — Мартын Здоровега покорно поплелся к шкиперской.

Он подложил под себя пробковый, спасательный пояс и прижался спиной к железной стенке. Голова его качалась из стороны в сторону, он тихо постанывал, то закрывая, то раскрывая посоловевшие, затуманенные глаза… Встречный ветер бил в грудь, в лицо, надувал расстегнутую на груди робу. Здоровеге стало холодно, но он почувствовал, что силы его восстанавливаются. «И зачем я поторопился обратиться к боцману, — посетовал Мартын. — Сейчас подойду к нему и скажу, что чувствую себя хорошо. А то, чего доброго, и с корабля спишут. И тогда навеки прощайся, Мартын, с морем».

И в это время по трансляции послышался голос: «Человек за бортом! Слева по борту!» Мартын Здоровега знал свои обязанности по этой команде. Он бросился к левой шлюпке и начал развязывать шкертики туго натянутого чехла. Иван Байдачный уже заводил шлюп-балки.

Шлюпка на воде, на тугих веслах, она идет уже к «человеку».

«Человеком» оказался обыкновенный спасательный круг, брошенный за борт. Байдачный подхватил его, и шлюпка помчалась назад к кораблю. Шлюп-балками ее подняли на борт.

На все это ушло несколько минут. Курганов следил за каждым движением на корабле и смотрел на часы.

— Хорошо, командир, — сказал он. — Для первого раза хорошо. Но для зачета придется еще поработать, потренироваться. Надо бороться за секунды. Ведь — человек за бортом. Человек, а не спасательный круг! Понимаете меня?

— Понимаю, товарищ капитан второго ранга.

Все в Юрии пело. То, что сказал Курганов, фактически было похвалой. Правда, еще неизвестно, какую новую вводную он даст, но начало удачное.

Однако Курганов никакого задания больше не давал. Он оставил Баглая на ходовом мостике, а сам пошел по кораблю. И надо же было, чтобы первым на глаза ему попался Мартын Здоровега! Матрос сделал такое движение, будто хотел убежать, но было уже поздно, поэтому он вытянулся в струнку и, что называется, ни к селу, ни к городу, доложил:

— Матрос Мартын Здоровега! Чувствую себя хорошо!

— Знаю, знаю вас… — улыбнулся Курганов. — Знакомы… Что же это вы? Палуба для матроса — тверже земли должна быть, а вы — падать…

— Извините, товарищ капитан третьего ранга, так получилось…

— Да что с вами поделаешь… В боцманскую команду хочется? Правильно меня информировали?

— Хочется, товарищ капитан второго ранга.

— Боцман! — позвал Курганов Андрея Соляника, который стоял поодаль и не осмеливался подойти. — Ну так как, сделаете из Здоровеги стоящего матроса?

— Так точно, сделаю, товарищ капитан второго ранга! Выдержал бы только! — А сам подумал: «Ну, погоди, будешь ты у меня из-под киля ракушки зубами выгрызать, а соленой морской водой запивать!»

Потом Курганов исчез во внутренних боевых постах. На ходовом мостике он появился только под вечер.

— Хорошая у вас молодежь, знающая, — коротко бросил он Баглаю, и было видно, что он доволен. — Теперь все зависит только от вас… Я буду в каюте. Курс — на Ялту…

На Ялту? Зачем?!

Когда в последний раз Юрий виделся с Полей, они договорились сегодня, в субботу, встретиться. И вдруг — на Ялту. А это значит, что сегодня в Севастополь он не вернется! Да и море становится неспокойным. Сейчас оно бурно играет, но волны поднимаются все выше и выше — жди, готовься!

Ялта встретила корабль миганием небольшого маяка. Маячок этот в конце мола известен всем морякам — и военным, и гражданским, и советским, и иностранным. Ялтинский порт посещают корабли почти всех стран мира. И теперь там стояло много разных судов. Они смотрели друг на друга круглыми светящимися глазами иллюминаторов, блики света играли на воде, переливались, вода то просвечивалась, то становилась непроглядно-черной.

Баглай пришвартовал свой корабль у военного причала и приказал принести на мостик матрас и реглан.

Ему не спалось. Он видел, как ночное небо быстро изменяется. Сначала проплыли легкие тучки, пронизанные лунным светом, а потом небо затушевала черная пелена. Луна и звезды исчезли. Ветер с моря крепчал, становился упругим, порывистым и резким.

— Боцман! — позвал Баглай. — Повесьте кранцы с левого борта.

— Уже повесили, товарищ лейтенант.

Юрий закрыл глаза. Слышно было, как мягко трется корабль бортом, хоть его и прижимает к пирсу все сильнее. Ветер подкрадывался, шуршал в вантах и фалах. Под его шелест Юрий начал дремать. И сквозь дрему видел Полю такой, какой она была на свадьбе Андрея Соляника… Сон… Грезы… Сладкие грезы… Потому что в них — Поля. Она поет. И ее голос сливается с плеском волн.

Юрий раскрыл глаза. Поли нет. А песня все звучит. Поднялся, окинул взглядом корабль. На юте матросы окружили радиста Морозова, он играет на гитаре и поет. Хорошо поет… Недаром ему даже в морзянке слышится музыка.

О чем он поет? Юрий оперся грудью о поручни ходового мостика и прислушался. Порывистый ветер рвал слова песни, уносил их, но смысл можно было понять. Аркадий пел о далеком океане, о чужом береге, о тоске моряка по своей родной земле… И Юрий видит этот берег. Вот он, молчаливый и загадочный, поднимается крутыми высокими горами, еще более черными, чем небо сейчас.

Перед отбоем матросы разошлись, и Баглай подозвал к себе Морозова.

— Какую это песню вы пели? Я ее впервые слышу.

— Сам сочинил, товарищ лейтенант.

Юрий удивленно взглянул на Аркадия:

— А слова? Музыка?

— Все мое. Иногда, бывает, слова придут, а музыку я подберу. А если сначала появляется мотив — слова подыскиваю…

— Так вы — и поэт, и композитор?

— Куда мне, — смущенно улыбнулся Аркадий, — так, пробую… — И вдруг спохватился: — Но вы не беспокойтесь, товарищ лейтенант, все это — в свободное время, работе не мешает.

— Спасибо за песню, — сказал Баглай. — Идите, отдыхайте.

11

В двадцать три ноль-ноль на мостик поднялся Курганов. Лицо у него было озабоченное. Метеорологи обещали ночью три балла моря и четыре ветра, но было видно, что они ошиблись — стрелка барографа безудержно падала, вычерчивая острые углы.

Нет, Курганов не был слабодушным. Море закалило его с детских лет. Тогда он часто выходил в море с рыбаками, вместе с ними делил все трудности этой тяжелой и опасной профессии, рассыпал и вытягивал сети с рыбой, голодал, мерз, жарился на солнце.

Однажды во время шторма сорвало со швартовых концов рыбачий парусно-весельный бот. Виктор, тогда еще ученик седьмого класса, увидев, что поблизости никого нет, бросился спасать суденышко. Прыгнул в бот, схватился за весла, но они оказались не под силу его слабым рукам. Тогда он лихорадочно начал ставить паруса. А бот уносило в море все дальше. Когда наконец белую тугую парусину подхватил ветер, трудно уже было определить, где север, где юг, запад или восток. Ветер и волны вертели ботом как хотели. Виктор делал все, чтобы не перевернуться. Так в одиночку боролся паренек с морем всю ночь.

Но и утро не принесло ничего утешительного. На море упал холодный проливной дождь и плотной пеленой окутал все вокруг: видимость сократилась до нескольких метров. Обдирая до крови ладони, Виктор поворачивал суденышко то в одну, то в другую сторону — искал берег. Вместе с холодным дождем по его щекам катились слезы: он хорошо понимал, что помощи ждать неоткуда, ни одно судно сейчас не выйдет в море, а если даже и выйдет, то все равно его не найдут.

Тем временем в рыбачьем поселке разнеслась весть о том, что Виктор исчез вместе с ботом. Дали знать командиру отряда пограничных катеров. Как правило, корабли во время шторма отстаиваются в портах, в надежных тихих бухтах, а небольшие пограничные кораблики неутомимо и бесстрашно бороздят море днем и ночью, в штиль и непогоду, неся свою бессменную вахту. Три таких катера вышли искать мальчика.

Двое суток штормило. Двое суток лил дождь. На третьи сутки распогодилось: небо прояснилось, волны стали мягкими и пологими, горизонт посветлел. Один из пограничных катеров заметил парусник, покачивающийся на волнах.

Трое суток Виктор ничего не ел, лишь пил дождевую воду. Уже совсем обессиленный, он выплескивал ее пригоршнями, чтобы бот не затонул под тяжестью воды. Это было настоящее испытание морем, и он выдержал его… Нет, море не страшило Курганова. Он думал о молодой команде. Поднявшись на ходовой мостик, прямо спросил:

— Как считаете, командир, команда не подведет?

— Моряки молодые, но люди взрослые, товарищ капитан второго ранга… Посмотрим, кто на что способен.

— Делайте прокладку на Севастополь.

В море вышли точно в полночь. И сразу же будто нырнули во тьму. Некоторое время по родному и, казалось, печально мигал маячок, а потом и его проглотила черная, как смола, мгла.

За акваторией порта в железную грудь корабля ударила первая тяжелая волна. Она с такой силой толкнула корабль, что на миг он остановился, будто присел на корму. Машины натужно заревели. Волна не хотела оставаться побежденной, разделенная надвое, она накрыла ходовой мостик и со злобным шипением прокатилась по палубе от бака до кормы. Казалось, этой первой волной море предупреждало корабль: «Не выходи на поединок со мной, не выстоишь. Я проглочу тебя, маленького и дерзкого, осмелившегося противопоставить свою мизерную силу моей, безгранично могучей!»

А корабль продвигался вперед. Все двери, люки и иллюминаторы были наглухо задраены. Боцман Андрей Соляник, еще не очень доверяя молодым, сам обошел все кубрики, отсеки и боевые посты, довинтил гайки, где было нужно, приказал, чтобы спасательные пояса лежали рядом с каждым матросом, а потом крепко задраился в рулевой рубке. Рулевой не был новичком, но в таком трудном походе все может случиться, и надо каждое мгновение быть готовым прийти ему на помощь.

Только Курганов, Юрий Баглай и два сигнальщика — на правом и левом крыле — стояли на ходовом мостике и смотрели вперед, по ходу судна. Они ничего не видели, но таков уж закон мореплавания — стоять и смотреть, слушать с мостика, как работают машины, получать донесения, отдавать приказы.

Ни минуты отдыха, потому что не отдыхало и море. Волны осатанело набрасывались на корабль, ветер старался сбить его с курса, пытался перевернуть. Соляник то и дело смотрел на кренометр. Стрелка прибора прыгала за восьмибальную черту. Крен приближался к сорока пяти градусам. Положение было критическим.

— Давай я подменю тебя, — сказал Соляник, увидев, что у рулевого по лбу и щекам бегут ручейки пота.

— Ничего, выдержу…

В это время заговорила переговорная труба: «Боцман, на мостик!»

— Есть, на мостик!

Держась одной рукой за поручни, чтобы не упасть, он начал докладывать Курганову, но тот перебил его:

— Взгляните во-он туда. Что видите?

— Огонек, товарищ капитан второго ранга.

— Корабельный огонек, — сурово поправил Курганов. — Корабль не на ходу. Его бросает на волнах. Командир, узнайте у радиста.

Аркадий Морозов ответил быстро:

— Товарищ лейтенант, я связался с судном. Это «Гидрограф». Он потерял рулевое управление. Один из научных сотрудников тяжело ранен. Просят помощи.

Некоторое время Курганов молчал. Ситуация и в самом деле была необычной. Гражданское судно. Научное.

— Что собираетесь делать, товарищ командир?

— Возьму на буксир, товарищ капитан второго ранга.

— Сможете?

— Надо, во что бы то ни стало. Не оставлять же судно и людей в море.

— Добро.

Баглай сразу же приказал Солянику:

— Приготовить буксирный трос, бросательные концы. Включить прожекторы. Всем, кто будет на палубе, привязаться. Вам — тоже. Выполняйте.

Корабль круто повернул сначала за волной, потом — против волны. Теперь Юрий не опускал глаз с огонька на клотике «Гидрографа», который то появлялся из тьмы, то терялся в ней…

Между тем наступало утро. Уже видны были пенистые горы. Волны наседали друг на друга и разбивались с глухим стоном. «Гидрограф» так внезапно возник перед самым кораблем, словно вынырнул из глубины и повис на гребне исполинской волны. Трудно было сказать, в какую сторону его швырнет в следующий миг.

— Лево на борт! — крикнул Баглай рулевому, и корабль, сделав дугу, прошел мимо «Гидрографа». Юрий успел заметить, что на палубе собралось много людей, а капитал сидел на своем мостике, держась рукой за поручни.

Юрий обошел «Гидрограф» раз, второй. Он старался приблизиться к судну настолько, чтобы можно было говорить в мегафон. Кроме того, он выжидал, когда станет светлее, потому что лучи прожекторов то скрывали волны, то увеличивали их, и они казались большими, чем были на самом деле.

Наконец удалось приблизиться к «Гидрографу», и Юрий приложил к губам мегафон:

— Мы берем вас на буксир! Приготовьтесь взять и закрепить трос! Запустите машины и идите малым ходом!

— Слушаюсь! — ответил капитан.

* * *

Андрей Соляник, Юрий Байдачный, Мартын Здоровега и еще двое из боцманской команды стояли на корме, привязанные к пушке так, чтобы можно было свободно двигаться. На них лежала большая ответственность — своевременно подать на «Гидрограф» буксирный конец.

Многое зависело от Юрия. Но действовал он решительно и, может быть, даже отчаянно. Если бы это было обыкновенное учение, он, наверное, не чувствовал бы в себе такой решимости, но сейчас речь шла о спасении судна, терпящего бедствие. Тут следовало собрать в кулак всю свою силу, умение и находчивость.

— Подать бросательный конец!

Первая попытка оказалась неудачной. Брошенная Соляником свинцовая «груша», оплетенная пеньковым шпагатом, летела точно на палубу, но в последнее мгновение огромная волна повела «Гидрографа» влево, и «груша», скользнув по борту, упала в воду.

И вдруг заговорил Курганов:

— Зайдите с левого борта, командир. Меньше будет риска.

Юрий сразу же понял: прикрытый «Гидрографом» от ветра, он сможет подойти ближе, да и волны тут более пологие. Сделал разворот. Снова стал приближаться к судну, осторожно, не снимая руки с машинного телеграфа. Каждое мгновение могла возникнуть необходимость застопорить машины или дать задний ход.

Андрей Соляник в свою очередь решил не ждать, пока его корма поравняется с носом «Гидрографа», и, улучив момент, крикнул:

— Подаю конец!

Брошенная сильной, умелой рукой, «груша» пролетела метров двадцать и упала посредине палубы «Гидрографа». К ней стремглав бросились двое, и две пары рук лихорадочно начали вытаскивать из воды тяжелый стальной трос. Ох, как быстро нужно было управиться!

Корабли должны были вот-вот разминуться. Юрий перевел телеграф на «малый ход», хорошо понимая, что это слишком рискованно, но другого выхода не было. Он стоял на командирском мостике в одном кителе и зюйдвестке, не чувствуя холода, не замечая воды, заливавшей мостик.

Наконец из воды показался толстый стальной буксирный трос. Юрий Баглай напряженно следил за тем, как матросы на «Гидрографе» тянут трос к носовым кнехтам, как они падают под ударами волн, вскакивают и снова тянут, поддерживая друг друга.

И когда матросы, наконец, набросили петлю троса на кнехт и начали закреплять ее намертво, чтобы она не сорвалась, он вдруг засмеялся. Очевидно, это была разрядка после небывалого еще в его жизни нервного напряжения.

— Чему вы смеетесь, товарищ лейтенант?

— Не знаю, товарищ капитан второго ранга… Просто так…

Юрию стало холодно, он набросил на себя реглан, взял мегафон и крикнул:

— Боцман, проверьте еще раз крепление буксирного троса! — Потом наклонился над переговорной трубой в машинное отделение: — Постепенно, очень медленно увеличивать скорость.

Теперь он думал о том, чтобы не дернуть, чтобы не вырвались кнехты. Тяжелый стальной канат был еще под водой, но Юрий уже чувствовал, как там, в глубине, под черными волнами туго сплетенная сталь медленно расправляется. И вот уже «Гидрограф» набирает ход, вода под его форштевнем начинает закипать белой холодной пеной, и Баглаю снова становится весело. Нет, он больше не смеется. Тихая спокойная радость пришла от сознания того, что он победил в борьбе за спасение корабля и людей на нем.

Наконец показался весь трос. Вначале он повис над водой, потом натянулся, как гигантская струна. От кнехтов на «Гидрографе» и на корабле Баглая пошел дымок и посыпались искры — горела сталь. Однако это уже не беспокоило Баглая. Он дал машинам средний ход и позвонил в радиорубку:

— Спросите у «Гидрографа», кто ранен и в каком он состоянии? — Баглай подумал о том, чтобы радиограммой вызвать к причалу машину «скорой помощи».

Если бы радист Аркадий Морозов не был новичком на корабле, он, может быть, и сообразил, что не следует называть имени Поли, но он передал все слово в слово:

— Во время борьбы со штормом перелом ноги получила научный сотрудник Полина Кулик. Первую помощь ей оказал корабельный фельдшер…

Лицо Юрия Баглая помертвело. Он склонился на поручни. Ветер сорвал с него реглан, бросил под ноги, но он ничего не заметил…

— Что с вами? — спросил Курганов.

— На «Гидрографе» тяжело ранена Поля.

— Поля? — Это имя ничего Курганову не говорило. Кто такая Поля?

— Научный работник. И… моя невеста…

Разговор прервался. Слышно было только натужное гудение машин да грохот волн. Тучи, изорванные ветром, мчались на юг, среди них плыло холодное солнце.

Море бушевало, сбивало корабль с курса и, казалось, еще не насытилось своей властью.

— Когда вы брали судно на буксир, знали, что там Поля?

— Нет. Она не каждый раз выходит в море.

Курганов снова помолчал.

— «Гидрограф» швартуйте к нашему причалу… Дайте от моего имени радиограмму, чтобы ждала машина «скорой помощи» с главным врачом нашего госпиталя. Сколько нам еще идти?

— Два часа и сорок минут, товарищ капитан второго ранга.

— Хорошо… — Курганов взглянул на ручные часы, снял с головы теперь уже ненужную зюйдвестку, надел фуражку и плотнее запахнул реглан: осенний ветер пробирал до костей.

Баглай только сейчас почувствовал, что очень озяб. Он поднял реглан, надел его и застегнулся на все пуговицы.

Мысли его снова перенеслись на «Гидрограф». «Как чувствует себя Поля? Разве нельзя было уберечь девушку? Пусть шторм, но ведь она же единственная женщина на корабле! И не уберегли! Знает ли Поля, что я веду ее корабль на буксире? Наверное, не знает… Поля, Поля, хоть бы скорее к берегу! Скорее увидеть тебя, узнать, что с тобой…» Не мог Юрий представить искалеченной эту стройную, беловолосую девушку.

А море постепенно успокаивалось, ветер стихал. Стало легче вести «Гидрограф», и Баглай приказал прибавить оборотов. Пошли быстрее…

Наконец показался Севастополь. Деревья уже сбросили с себя зеленый убор, поэтому хорошо были видны белые дома центра, а дальше, на склонах, частные маленькие домики среди извилистых улиц, улочек и переулков. За памятником Славы — Приморский бульвар, он и сейчас темнеет зеленью, потому что растет на нем много вечнозеленых деревьев. А справа на самом берегу — институт, в котором работает Поля. Если со стороны института обогнуть бухту, то попадешь на тот мысок, где провели они с Полей столько вечеров, и грустных, и радостных. Сама судьба свела их там…

— Поднимите сигнал: ведем на буксире судно, — негромко и спокойно произнес Курганов. — Вы слишком задумались, командир.

Юрий Баглай очнулся, испуганно вздрогнул. Как же это он?!

Через минуту затрепетал на мачте сигнальный флажок, и сразу же прозвучал усиленный мегафоном голос Баглая, обращенный к капитану «Гидрографа»:

— Приготовьте швартовые концы и багры, я вас подведу к самой стенке, затем сманеврируете машинами. Становитесь кормой. Вода в бухте тихая!

— Добро, — откликнулся капитан.

Следовало отдать команду «смирно!» — командир части сходил с корабля. Но Курганов лишь махнул рукой и сказал:

— Не надо. Идемте к Поле.

Если бы он мог знать, какой благодарностью наполнилось сердце Юрия!

На всех кораблях выстроились командиры и матросы, провожая Курганова и Баглая удивленными взглядами… Они не понимали, что происходит. Ничего не знал и замполит Вербенко. Машину «скорой помощи» подали к кораблю Баглая, решив, что там кто-то серьезно заболел или произошло какое-то несчастье, но Курганов, поздоровавшись, сказал:

— Машину — к «Гидрографу».

Когда они втроем подошли к судну, матросы уже несли на носилках Полю. Она до подбородка была укрыта одеялом. Ее светлые волосы растрепались, в больших серых глазах затаилась боль. Увидев Юрия, девушка попыталась приподняться и удивленно спросила:

— Почему ты здесь?

— Потом… потом…

— Поедете с Полей, — сказал Курганов, обращаясь к Баглаю. — Выясните у докторов, что и как… Доложите мне. И сообщите родителям… Где они живут?

— На Портовой, рядом с Федором Запорожцем.

— Сходите туда.

Полю уже внесли в машину. Юрий вошел следом.

По дороге Поля пыталась что-то говорить, но мотор заглушал ее слабый голос. Юрий с трудом разобрал лишь несколько слов: «Передай Курганову… Вербенко… спасибо…»

Бледные губы ее дрожали, в глазах стояли слезы.

* * *

Он ждал, сидя на мягком стульчике, обитом белым дерматином. Сердце замирало. Дежурный врач долго не выходил к нему, наверное, это не предвещало ничего хорошего. Переломы разные бывают… Нет, нет, о плохом не надо думать… На то и госпиталь, на то и врачи, чтобы спасти человека. Юрий вздрогнул, как от неожиданного выстрела. А это всего-навсего открылась дверь. Он вскочил, бросился навстречу уже немолодой полной женщине.

— Здравствуйте. Я — дежурный врач… — Голос у нее был приятный, спокойный и ровный.

А Юрию казалось, что сейчас все здесь, в больнице, должны быть взволнованы, должны думать только о Поле, страдать ее болью.

У него перехватило дыхание.

— Я… о Полине Кулик хотел…

— Не волнуйтесь. — Голос женщины стал теплым, материнским. — Все будет хорошо. Ей уже сделали операцию, и она спит. Очень вовремя ее сюда доставили. Немного опоздали бы и… все могло случиться. Перелом серьезный, скрывать не стану. Но операцию делал опытный хирург. Еще будете вальсы танцевать… Полежать, конечно, придется.

Юрию хотелось обнять эту милую, хорошую, лучшую в мире незнакомую женщину, но он сдержался и воскликнул:

— Я сейчас цветы принесу! Ведь можно цветы?

* * *

«Как удивительна жизнь, — размышлял Юрий Баглай, медленно поднимаясь по крутым вытертым каменным ступенькам. — Еще год назад я даже не предполагал, что есть на свете эта лестница, что есть Портовая улица, где живут Федор Запорожец и тетя Марина, а по соседству с ними — Поля. И вот сейчас моя жизнь сомкнулась с их жизнью, пути наши скрестились и переплелись…»

Он поднимался очень медленно. И не мудрено. Около двух суток в море, без сна, без отдыха, нелегкая буксировка «Гидрографа», несчастье с Полей, госпиталь… Выйдя из госпиталя, он ощутил неведомую прежде слабость. Голова его горела, ноги подкашивались. Лечь бы и заснуть…

Но не только физическая усталость заставляла Баглая не торопиться. Словно тяжелый камень, нес он нерадостную весть Полиным родителям, Запорожцам. А может, не идти сейчас? Ведь дежурный врач сказала наведаться завтра… Но тут же он поймал себя на том, что проявляет малодушие, будто ищет уловки, стараясь отдалить трудный разговор. Ну, допустим, сообщит он им не сегодня, а завтра. Что от этого изменится? Так или иначе, Поля в больнице. Имеет ли он право скрывать это от ее родных?

Портовая, 16… Маленький домик, в летнюю пору обвитый виноградными лозами, теперь оголился, и вместо зеленой крыши над головой чернеют плети. Не слышно во дворе гортанного голоса тети Марины и глуховатого — Федора Запорожца. Осенний холод, очевидно, загнал их в дом.

Так и есть. Из керамической трубы над красной черепичной крышей вьется сизый легонький дымок. Там, в доме, уют и покой. А он, Юрий, сейчас принесет туда горе… Будь что будет…

Нажал широкую железную скобу и шагнул через высокий порог калитки. Марина увидела его из окна, радостно всплеснула руками:

— Ой, Федя, какой гость у нас! Юра пришел!

И мгновенно оказалась на крылечке.

— Заходи, заходи, пропавшая душа, заходи, ясный месяц. Сейчас я тебя отчитаю хорошенько, ты ведь давно не слышал моего голоса…

Вслед за ней выбежал Запорожец, как всегда в тельняшке с закатанными по локоть рукавами.

— Ты сначала угости человека варениками с творогом и сметаной, — добродушно прикрикнул он на Марину, — а потом уже и отчитывай.

— Так и быть, угощу, — легко сдалась Марина. — Заходи, Юра, мы по тебе порядком соскучились.

У Баглая сжалось сердце: «Как же им сказать, этим добрым людям? Нет, не сейчас, попозже… Пусть уляжется первая радость встречи…»

— Тетя Марина, с варениками возиться не стоит. Не голоден я…

Он вспомнил, что последний раз ел вчера, но ему действительно есть совсем не хотелось.

Пока Марина звенела посудой, Федор Запорожец показывал свой новый натюрморт. На большом стеклянном блюде — несколько гроздей винограда. Они будто только что срезаны с лозы. Крупные, желтоватые, с солнечной подпалиной ягоды просвечивались, на них прозрачными каплями лежала роса.

— Это мой виноград, — Федор радостно, по-детски улыбался. — Нарисовал на память, потому что такого хорошего урожая еще ни разу не было.

— Вы талантливый человек, дядя Федор, — искренне похвалил Юрий. — Ваши картины любой купит.

— Купит? — нахмурился Запорожец. — Нет, я не на продажу… Подарить могу, если кому-нибудь понравится, там их стоит больше, чем полсотни… А продавать — не продаю.

— Да вы не обижайтесь, это я просто так, не подумав, сболтнул.

— Уже хвастаешь? — спросила Марина, входя в комнату. — Ну, а теперь к столу, вареники остывают.

Но не утерпела, задержалась и похвалила мужа:

— Смотрю, малюет, а что — не пойму. А ты глянь, как получилось! Ох, и красиво же, Федя! Тебе стоит только захотеть…

В соседней комнате на столе, покрытом чистой белой, скатертью, в большой глиняной миске дымились вареники, рядом стоял графинчик с янтарным вином.

— А Поля в море, ты знаешь?

«Вот сейчас и сказать», — мелькнуло в голове у Юрия.

— Дядя Федор, тетя Марина, а ведь я с плохой вестью пришел…

— Что стряслось, Юра? — всполошилась Марина.

Федор не сводил с Юрия встревоженных глаз.

— Я о Поле. Не в море она, а в госпитале…

Слова эти прозвучали как гром среди ясного неба. Первой опомнилась Марина и обрушилась на Юрия:

— Да ты что, с ума спятил?! Она же в море ушла, на «Гидрографе». Все знают…

— Да, ушла… Но не все знают, что «Гидрограф» стоит уже возле нашего причала. Я сам его с моря на буксире привел. Недавно, несколько часов назад.

— Так что же с Полей?

— Во время шторма она сломала себе ногу. В госпитале ее прооперировали… Я там сидел и ждал… Сказали, что операция прошла удачно.

Марина вдруг заголосила горько:

— Поля, доченька наша! За какие грехи? А тут еще, как назло, и Семена дома нет, уехал к родичам в Симферополь. Звездочка ты наша ненаглядная!

— Цыц! — прикрикнул на нее Федор. — Твои слезы да причитания ни к чему. Зови Ульяну.

…Юрий возвращался на корабль совсем разбитый. В мыслях было одно: «Как там Поля?»

Утро началось командирским учением, потом тренировка на боевых постах. И только после этого Юрий помчался в больницу.

Его беспрепятственно пропустили — был день посещений.

Поля улыбнулась ему навстречу, еще слабо, но радостно, и протянула руку.

— Ну, что, что? — Он прижал ее руку к груди.

— Папа и мама были… И дядя Федя с тетей Мариной… — Улыбка тронула губы Поли: — Она тут наделала шуму, сам знаешь, какая она…

— Как ты себя чувствуешь? Что говорят доктора?

— Выздоровею. Но боюсь, как бы не остаться хромой. Мне ведь в море выходить надо… Спасибо за цветы. Я сразу поняла, что от тебя.

— Ты не скучай, я буду приходить каждый день. Правда, в те дни, когда в море придется… Курганов и Вербенко о тебе спрашивают. Андрей Соляник тоже интересуется. Они с Лялей тебя проведают. Мы вместе придем.

— Я буду ждать.

12

В конце дня по кораблям пробежал штабной рассыльный и передал приказ всем командирам в восемнадцать ноль-ноль быть у капитана второго ранга Курганова.

Что случилось? Похода не предвиделось, а проводить совещания в неслужебное время командир части не любил.

За широким столом сидел Курганов, слева — замполит Вербенко, справа с папкой в руке — высокий, с желтоватым лицом начальник штаба.

— Товарищи офицеры, — обратился он к присутствующим. — Слушайте приказ командира части…

Все поднялись со своих мест, встали Курганов и Вербенко.

— «В ночь с двадцать второго на двадцать третье ноября корабль лейтенанта Баглая в условиях штормовой погоды встретил научное судно «Гидрограф», потерявшее рулевое управление. Лейтенант Баглай, как и надлежит советскому офицеру, умело и грамотно маневрируя, взял судно на буксир и привел на базу, чем спас и само судно, и его экипаж, а также группу научных сотрудников от возможной гибели…»

Начальник штаба обвел взглядом офицеров и закончил:

— «За спасение научного судна «Гидрограф» и проявленные при этом мужество и командирскую сноровку объявляю лейтенанту Баглаю Юрию Николаевичу благодарность. В борьбе за спасение судна отличились боцман корабля главстаршина Андрей Соляник, матросы Иван Байдачный и Мартын Здоровега. Приказываю лейтенанту Баглаю отметить их работу.

Командир части противолодочных катеров, капитан второго ранга Курганов».

Юрий Баглай сделал три шага вперед и отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!»

Юрий был взволнован, чувствовал себя неловко. Ему хотелось поскорее уйти, но подходили товарищи, пожимали руку, поздравляли.

Последним, уже во дворе, подошел Лавров:

— Разреши и мне поздравить тебя.

Они обнялись.

— Знаешь что? Пошли ко мне. Я недалеко живу. Приличная комнатка, отдельный ход. На Большой Морской.

— Неудобно, — заколебался Юрий. — Да и поздно уже. Что скажет твоя жена?

Лавров засмеялся:

— Жена? А у меня нет жены.

— Почему же?

— Долгая и сложная история. Ну, так что?

Они неторопливо шли по притихшему Севастополю. Хорошо было на душе у Юрия. Он чувствовал, что сегодня произошло нечто очень важное для него… Отныне он полноправный член офицерской семьи всей части. Он перестал быть новичком. Теперь на него уже будут смотреть как на человека, который заслуживает уважения… Хотя, собственно, за что? Каждый из командиров сделал бы то же самое. Просто так случилось, что именно на его пути оказался беспомощный «Гидрограф».

Комнатка у Лаврова и в самом деле была уютная, чистая, как каюта на корабле, и такая же удобная — ничего лишнего и все необходимое — под рукой.

— Вот сейчас мы с тобой и устроим «тайную вечерю»… — Лавров накрывал на стол. Он снял китель, черный галстук. Его фигура без кителя утратила стройность, подтянутость, стало заметно, что он полнеет.

Юрий легонько ткнул его пальцем в живот.

— Запасы делаешь?

— Не живу, а живот наращиваю, — отшутился Лавров, наполняя коньяком маленькие рюмочки. — Как и положено сегодня, первую за тебя, за объявленную тебе благодарность, да будет она не последней.

Юрий тоже снял китель, расслабил галстук и, взяв рюмку, сказал:

— Последний раз пробовал это зелье на свадьбе у Соляника.

Лавров удивленно поднял брови.

— Ты был на свадьбе у Соляника?

— Был, а что?

— Ну, знаешь…

— Ты удивлен? — спросил Юрий.

— А как теперь у тебя с ним служба идет?

— Не понимаю… так же, как и шла… Кстати, не только я был у Соляника, но и Вербенко.

— Ну, это уж ты травишь, — употребил Лавров популярное на флоте словцо и засмеялся: — После второй рюмочки ты еще и не такое выдумаешь…

— Да не выдумываю я! Оба там были. Вместе и пошли туда… И что в этом плохого?

Наконец Лавров поверил. Его глаза холодно блеснули.

— Здорово у тебя получается! — Кривая улыбка скользнула по губам Лаврова. — Вместе с замполитом на свадьбы ходишь, командир части благодарность тебе объявляет… Есть чему позавидовать.

— Чему же тут завидовать? — тихо спросил Юрий, глядя на Лаврова так, будто не узнавал его. — Сегодня — благодарность. Может, и заслуженная. А было… Ты же сам знаешь… Думал, что и с корабля вылечу…

— Не только ты — все так думали.

— Кто — все?

— Командиры кораблей.

Юрий Баглай долго сидел молча, не двигаясь.

— Ты знаешь, как это было… Всем все известно… Но ты не знаешь, через какие муки я прошел и сколько выстрадал. Об этом ты меня ни разу не спросил, не поинтересовался. А Вербенко спросил…

— Поэтому и на свадьбу вместе пошли? — грубо пошутил Лавров и захохотал.

— Далась тебе эта свадьба! — вспыхнул Юрий. — Соляник такой же человек, как и мы с тобой. И после свадьбы он еще больше стал меня уважать. И как командира, и как человека. Неужели ты этого не понимаешь?

— Почему же? Я все понимаю… Хм, «муки пережил»! А может, все мы в свое время через такие же муки прошли, только, со мной не носились, как с тобой носятся. Ты просто — любимчик у нашего командования. Грехи тебе отпускаются, как на исповеди в церкви, и ни в каких приказах они не отмечаются, а благодарность — во весь голос…

Баглай побледнел. Дрожа от обиды и возмущения, он спросил:

— Значит, товарищ старший лейтенант, ты затем и пригласил меня, чтобы высказать все, что бурлит в тебе, как мутная пена? Ну, ладно. Благодарю за гостеприимство… — Он начал торопливо натягивать китель.

Лавров всполошился.

— Ты что, Юра! Не обижайся, это я так… по-дружески, шутя… Ну, не то слово вырвалось…

— Нет, именно то слово, которое ты и хотел сказать. Оно у тебя не случайно вырвалось, ты его выносил… — Веки у Юрия мелко дрожали, в висках пульсировала кровь. — А я думал… Я думал, что ты настоящий товарищ…

Пот выступил на лбу Лаврова. Кровь бросилась ему в голову. Он понял, что проговорился, не сумел скрыть так долго скрываемую зависть к Баглаю, и теперь всеми силами старался как-то загладить неловкость.

— Товарищ и есть… Юрий, ну брось обижаться. Что же мы, вот так и разойдемся сейчас? Ну, извини, извини.

Лавров был жалок в своем унизительном лепете, даже противен Юрию. И он решительно сказал:

— Хватит. Больше нам не о чем говорить.

Он вышел из комнаты и зашагал по коридору к выходу. И не видал, как Лавров, оставшись один, постучал себя кулаком по лбу: «Дурак, дурак! И зачем разболтался? Мало ли что… Чего доброго еще и до Вербенко дойдет, до Курганова… Ну, ничего, помиримся…»

А Баглай шел, не видя дороги. Огнем жгло слово «любимчик». В голове лихорадочно проносились мысли: «Когда я наделал столько ошибок и не был уверен, останусь ли командиром корабля, тогда он не говорил, что я «любимчик», он только покровительственно и снисходительно похлопывал меня по плечу: «Ничего, старина, все обойдется», а теперь, когда служба у меня начала налаживаться, я стал «любимчиком»! Нет, не хотел ты мне добра, Лавров… И не лги, не все думают так, как ты». Вдруг Юрий спохватился: куда это он идет? Он очутился не у своего причала, а возле госпиталя, в котором лежит Поля. Вот светится ее окно, значит, там еще не спят. Рассказать бы ей о разговоре с Лавровым…

Баглай долго сидел на скамейке под знакомым деревом и смотрел на окно, хотя прекрасно знал, что Поля там не появится: она еще не подымается с кровати. Но ему не хотелось уходить отсюда, он будто видел девушку и разговаривал с ней…

Повеял ветер, зашелестел высохшей травой, головками увядших цветов и запутался в голых, но густых кустах декоративной акации. Юрию стало холодно. Он поднялся со скамьи и быстро зашагал к причалу. Было уже начало двенадцатого. Команда, конечно, спит. А надежно ли закрепил Соляник швартовые? Не забыл ли повесить кранцы на обоих бортах? Не ползет ли якорь? Баглай ускорил шаг. Вот и причал. Ветер водит корабли то в одну, то в другую сторону. Баглай подошел к своему, с берега осмотрел борта. Молодчина Соляник! Все сделал. Завел даже дополнительные швартовые.

Юрий ступил на трап. Узкий деревянный трап вдруг качнулся и выскользнул из-под ног. Юрий опомниться не успел, как полетел в воду…

На вахте стоял Мартын Здоровега. Он охнул, бросился к командиру, чтобы подать руку, но Баглай сам уже схватился за швартовый конец и мгновенно взобрался на корму.

Такого позора не только с ним, но ни с одним командиром наверняка еще не было!

…Он пытался заснуть. Пробовал читать. Но сон не приходил, а от прочитанного в памяти ничего не оставалось. Вспоминался минувший день, длинный, как вечность. Столько событий, разговоров, столько приятного и неприятного. Еще не улегся тяжелый и горький осадок после разговора с Лавровым, а тут — на тебе! — за борт полетел, как «салага», на глазах у вахтенного, на глазах у молодого матроса! И не где-то в море, не во время шторма, а у самого берега, возле причала! Хороший пример команде, нечего сказать! Ясное дело, слух об этом быстро разнесется по всему кораблю. Если видел вахтенный, то будут знать все. Какой позор, какой позор!

Под утро Баглай заснул. Сквозь беспокойный сон слышал, как в каюту на цыпочках вошел вестовой, забрал мокрую одежду, чтобы высушить и прогладить, и тихо прикрыл за собой дверь.

Хоть и не выспался Юрий Баглай, однако, как всегда, встал в свое время. Тщательно побрился, надел чистую сорочку, достал из шкафа брюки, китель и ботинки. Сел за стол, надо было просмотреть расписание занятий и работ на весь день.

За десять минут до поднятия флага боцман доложил, что команда выстроилась.

— Хорошо, иду.

Поднявшись на палубу, он, прежде всего, пробежал глазами по лицам матросов и понял, что все уже знают о том, как он ночью выкупался за бортом. У некоторых в глазах затаенный смешок. Другие деланно-серьезны.

Дежурный по кораблю отрапортовал:

— Товарищ лейтенант! За время моего дежурства на корабле ничего не произошло!

— Не точно докладываете, — заметил Баглай. — А то, что ваш командир корабля в воду упал, — разве это не происшествие?

Дежурный растерялся и нерешительно ответил:

— Так точно, товарищ лейтенант, происшествие!

— Значит, так и нужно докладывать!

И тут матросы дружно рассмеялись. Но это уже был не тот затаенный смешок, которым они встретили его в первую минуту, а товарищеский, доверчивый и дружелюбный смех. Они будто сказали этим смехом: ты свой человек, искренний, откровенный, наш. Тебе можно верить… Баглай подождал, пока смех утихнет, и обратился к Солянику:

— Товарищ боцман! Как же это вы недосмотрели?

— Ума не приложу, товарищ лейтенант, извините…

Теперь уже все стояли сосредоточенно напряженные, а Баглай чеканил слова:

— Сегодня же оборудовать перекидной трап поручнями с обеих сторон, чтобы больше никто не летел в воду, как я. Пусть на командире корабля это и закончится. Моя вина, что раньше о поручнях не подумал.

— Есть! — вытянулся Соляник. — Сегодня же будет сделано!

Было ровно восемь часов. Над бухтой, будто песня, плыли мелодичные медные звуки корабельных рынд.

13

Вербенко вызывал Баглая к десяти часам утра. На Юрия будто холодным зимним ветром повеяло. «И до него дошло, что я в воду свалился». Но, услыхав первые слова замполита, он сразу же успокоился.

— Когда-то вы говорили мне, что Федор Запорожец хорошо рисует и что у него собралось много картин на морские сюжеты.

— Весь дом картинами увешан, — подтвердил Баглай.

— А не устроить ли нам в части выставку его картин? Заслуженный человек… Отвоевался, но море не забывает, рисует.

Юрий поднял на Вербенко заблестевшие глаза:

— Товарищ капитан третьего ранга! Да это же для него было бы таким… таким событием, что и не сказать! И как всколыхнуло бы человека!

— Это и для вас событие. Пусть познакомятся с его работами матросы и офицеры, — ответил Вербенко.

— Разрешите, я сам займусь этим, товарищ капитан третьего ранга!

— Вот об этом я и хотел вас просить. Отберите самые лучшие, самые интересные картины и давайте их сюда вместе с Федором Запорожцем. Машину возьмите. И не затягивайте…

Юрий Баглай зашел на корабль только на несколько минут, чтобы отдать необходимые распоряжения, и сразу же отправился к Запорожцу. Теперь он шел с приятным известием.

Встретили его тревожными вопросами:

— Ну, что там? Как там Поля?

Он успокоил:

— Выздоравливает. Скоро дома будет.

Марина затараторила:

— Да это же такая девушка, что долго не вылежит. Для нее на первом месте — работа. Пусть у меня глаза лопнут, если не станет она знаменитым ученым. Еще, может, и лауреата заработает.

Федор Запорожец посмотрел на жену с легкой укоризной:

— Ты не даешь человеку и слова сказать… Ну и уродилась, прости господи!

— А что, молчать, как ты, целыми днями?!

— Я к вам с интересной новостью, дядя Федор, — прервал их Юрий. — Сам замполит Вербенко к вам послал.

— Вербенко? — не поверил Запорожец. — А зачем ему понадобился такой старый пень, как я? Я уже свое отслужил. Ставридка да пикша — это мое. Вот новые рыбачьи снасти готовлю.

— Э, нет, — энергично покачал головой Юрий, — не только это! Будем устраивать выставку ваших картин у нас в части!

— И скажешь такое… — смущенно отмахнулся Запорожец. — Стоят ли они этого? Разве что на смех…

— А почему же не стоят? — шагнула к нему Марина. — Это ведь не ради шутки сказано. А там, смотри, еще один орден дадут. Я же слыхала недавно по радио, что какого-то художника орденом наградили. А может, ты лучше, чем он, рисуешь. Давай, тащи сюда все свои картины!

Юрий молча посмеивался над словами Марины, над ее горячностью и в то же время любовался ею. Он все-таки любил эту неуравновешенную добрую душу.

— Ну что ж, посмотрим? — обратился к Юрию смущенный Запорожец. — Много, их у меня. Нарисую и поставлю. За другую принимаюсь.

Он выносил картины из чуланчика, из других комнат и расставлял перед Баглаем. Делал это молча, сосредоточенно, иногда задумывался, словно вспоминал что-то.

Но вот он принес большое полотно, блестевшее свежими красками.

— Взгляни, Юра. Этой ты еще не видел. Я ее недавно закончил.

Ночное небо. Ночное море. Вдали чуть заметно вырисовываются горы. На переднем плане — черные волны, взвихренные взрывами снарядов, и катер. На нем — крупным планом — фигура командира. На фоне огня четко вырисовывается его лицо. Китель на груди расстегнут. Рука вытянута в сторону кормы, с которой прыгают десантники в касках и бескозырках, с автоматами в руках. Он что-то приказывает…

— Это… он? — спросил Юрий.

— Да, это твой отец… Таким я его и запомнил на всю жизнь. Когда мы с тобой впервые встретились, ты спросил: «Как он погиб?» Этого я не знаю, я ведь говорил тебе, что и сам был на волосок от смерти…

Федор Запорожец присел к столу и опустил голову. По его лицу пробежали тени, губы дрожали, казалось, он вот-вот заплачет.

Юрий стоял молча, всматриваясь в лицо на картине. На мгновение к нему, как короткая вспышка, пришли воспоминания, словно повеяло ветерком от тех далеких-далеких детских лет… Отец подбрасывал его под потолок. «Летай, летай, сынок, вырастешь — моряком станешь, на радость нам с матерью…» Говорил ли отец эти слова? Говорил! Раньше они терялись в глубинах памяти, а вот сейчас всплыли… Все это было таким живым, реальным, что Юрий боялся пошевелиться, заговорить…

Наконец он пришел в себя. Видение исчезло.

— Как же вы сумели, дядя Федор? Столько лет прошло!

— Говорю же, по памяти… Да и тебя часто вижу… А вы с ним — как две капли воды. Это я для тебя нарисовал, в подарок.

— Не знаю, как и благодарить вас, — сказал растроганный Юрий.

— Заходи к нам почаще, вот и вся благодарность.

Больше всего было морских сюжетов. И Великая Отечественная война, и сегодняшний флот. А то и просто, морские пейзажи. Любил Запорожец и натюрморты. И когда все картины были расставлены, он даже удивился:

— Ты глянь! Даже не верится, что столько!

После полудня Юрий приехал на машине в сопровождении двух молодых матросов. Они под присмотром Запорожца быстро снесли картины в кузов, а старый моряк задержался еще на полчаса: тщательно побрился, надел свою форму мичмана с орденами и медалями и лишь тогда вышел из дому.

Марина суетилась вокруг него, приговаривая:

— Смотри же, Федя, не оскандалься перед людьми. Ты же, наверное, забыл, как и здороваться по-военному.

— Ну что ты меня, как школьника, учишь? — рассердился Федор Запорожец. — Сам знаю, куда и зачем иду.

— Так ведь я же — твоя жена! — возмутилась Марина. Федя, а ты вот эту медаль сюда перевесь.

Юрий Баглай старался, как мог, утихомирить женщину:

— Успокойтесь, тетя Марина. И так видно, что дядя Федор — человек заслуженный, настоящий ветеран войны.

Возвратился Запорожец поздно вечером, раскрасневшийся, возбужденный. Долго рассказывал жене, как внимательно Курганов и Вербенко рассматривали его полотна, как хвалили их.

— Матросов мне дали, помогают развешивать картины, — говорил старый боцман, — и столяра, рамы готовить. Выставка будет, я даже и представить себе не мог… А еще вот…

— Что это? — не поняла сразу Марина.

— Постоянный пропуск в часть. На все время выставки. Ведь я же на ней вроде хозяина буду. Сам Курганов приказал выдать.

— Вот видишь? Вот видишь? — щебетала обрадованная Марина. — Нет, обязательно назначат тебя художником… А где же Юра? Почему ты один?

— Э-э, бра-ат! — многозначительно протянул Запорожец. — У Юры такая новость, что тебе и не снилось…

— Да что же там?! Хорошая новость?

— Лучше и быть не может! Пришел сегодня в часть приказ о том, что ему досрочно присвоено звание старшего лейтенанта.

Взволнованные этими событиями, они долго не могли заснуть.

Часть 3. Счастливого плаванья

1

Капитан второго ранга Курганов вызвал к себе Юрия Баглая.

Всегда, когда тебя вызывает старший по службе, на сердце становится немного тревожно. А тут не просто старший — командир части, да еще в такое необычное время. Перед тем как идти к Курганову, Юрий оглянулся на прошедшие дни: все ли у него было в порядке? Не натворил ли он, случаем, чего-нибудь? Да нет, как будто все благополучно. Никаких нарушений устава. Корабль живет напряженной боевой жизнью. Сам он в последнее время очень тщательно выполняет все задания, которые получает на командирских учениях, настойчиво изучает технику, особенно то, в чем чувствует себя недостаточно знающим. Как-никак, теперь он уже не только командир противолодочного катера, но и старший лейтенант.

Сумерки сгущались по-южному быстро, и в кабинете Курганова уже горела настольная лампа с широким плоским абажуром, ее мягкий свет отражался на полированной поверхности стола. Было тихо и уютно, Курганов, обложившись книжками, что-то быстро писал. На стук в дверь, не отрывая руки от бумаги, бросил короткое «входите», а когда увидел на пороге Юрия Баглая, отложил ручку и откинулся на спинку стула.

— А-а, прошу…

Густые волосы седыми кольцами падали на виски и на широкие черные брови. Из-под бровей доброжелательно блеснули усталые, но живые глаза.

«Нет, тут, кажется, взбучкой не пахнет», — подумал Юрий, поймав этот взгляд, и сразу же, как-то незаметно для себя, успокоился.

— Садитесь, товарищ старший лейтенант. Странно начался их разговор.

— Как чувствует себя ваша Поля?

— Поля? — Юрий вспыхнул: он даже предположить не мог, что Курганов о ней спросит. — Поля? Она уже дома, у родителей. Выздоровела. Но… — он на мгновение запнулся, — прихрамывает она.

Юрий сидел, вытянувшись в струнку, на коленях лежала фуражка с блестящим новеньким «крабом». Ждал, что будет дальше.

Широкие брови Курганова вздрогнули, слегка нахмурились.

— Плохо… А в море ходить сможет? Ведь ее работа с морем связана.

— Уверяет, что сможет.

— Помогите ей, поддержите. От вас многое зависит.

Курганов вел, казалось бы, доброжелательный разговор, интересовался судьбой малознакомой ему девушки, советовал, но эти расспросы и советы звучали как-то суховато, даже официально.

И вдруг — новый вопрос, поразивший Юрия:

— А когда свадьба?

— Еще не знаю… — вконец растерялся Юрий. — Маму жду. Как же без нее? Получил телеграмму, что в воскресенье приедет.

— Чудесно, чудесно… — Тепло поблескивая глазами, Курганов наклонился через стол к Юрию. — Буду рад еще раз встретиться с вашей мамой.

И тут Юрий почувствовал, что беседа их становится совсем непринужденной. Его и Курганова уже не разделяет этот полированный стол, залитый зеленоватым светом. Он, Юрий, разговаривает с Кургановым как со старым, добрым другом.

— Понимаете, товарищ капитан второго ранга… Я хочу, чтобы моя мама с нами жила. И все за это. И Поля, и ее родители. У них дом хоть и небольшой, а места, хватит… К тому же мама состарилась, как ей жить одной? Старость легкой не бывает. Мама у меня хорошая, ласковая, товарищ капитан второго ранга, будет помогать по хозяйству, чем сможет, и Поле будет веселее, ведь нелегко ей сейчас. Хоть и крепится она, но такое несчастье…

— Ну, ну, — поднялся с кресла Курганов, недовольно и даже сердито взглянув на Баглая. — Не надо так. Оба вы молодые, закаленные, море знаете с детства. Вы на море — не курортники, а труженики, бойцы. Поля получила тяжелое ранение, как боец во время боя. А такого ранения стесняться не следует.

Юрий тоже встал, но командир части не заметил этого.

— Извините, вы не так меня поняли, товарищ капитан второго ранга, — наконец произнес Юрий. — Я не жалуюсь. И Поля не жалуется. Что случилось, то случилось… Но мы ведь с ней — на всю жизнь. Независимо ни от чего… А разве со мной не может случиться? Мы любим друг друга…

Курганов почувствовал неловкость за свою внезапную вспышку.

— Конечно, — быстро согласился он и, словно извиняясь, сказал: — Садитесь, садитесь… Я не для того вас позвал, чтобы вы эту мою речь слушали. Я ведь не собирался ее произносить. — И, улыбаясь, добавил: — Сами знаете, старики любят поучать молодых.

Теперь улыбнулся и Юрий.

— Вы же еще не старик, товарищ капитан второго ранга.

— Ну, это мне лучше знать. Старость — понятие относительное… Так, говорите, и мать будет жить с вами?

— Уже решено, товарищ капитан второго ранга.

— Вот и хорошо, я рад… Значит, вас будет трое.

— Пятеро, товарищ капитан второго ранга. Ведь и Полины родители…

— Они пусть там и живут, на Портовой улице, в своем домике. Я уверен, они не захотят его оставить. А вы поселитесь в доме для начсостава, поближе к кораблю и команде.

Юрий не верил своим ушам: неужели это правда? Квартира в доме начсостава?! Вот тут, рядом с причалом, рядом с кораблем!

— Вы довольны? — спросил Курганов, следя за выражением лица Баглая.

— О чем вы спрашиваете, товарищ капитан второго ранга! Я даже не знаю, как выразить свою радость!

— Так вот… Квартира хорошая, на третьем этаже. Кухня, две комнаты с окнами на море и бухту. Завтра утром получайте ордер у начальника административно-хозяйственного отдела, берите Полю и — по магазинам. Чтобы к приезду матери квартира была как игрушка. Сам приду, проверю…

2

Новоселье и свадьбу Юрия и Поли отпраздновали довольно скромно. Приглашенных было немного, но все веселились от души, и время пролетело незаметно.

Когда стали расходиться, Семен Кулик и Ульяна, да Федор Запорожец с Мариной вместе отправились па Портовую улицу. Полины родители шли молча, притихшие после свадебного шума, а Марина то и дело заводила песни, которые пели на свадьбе.

Когда подошли к двум воротам, вправленным в одну сплошную каменную стену, соединявшую их дворы, остановились в нерешительности: к кому идти?

— Ну, ясное дело, к нам, — решил Семен Кулик. — Мы дочку замуж отдали, у нас и свадьбу заканчивать.

Вошли в хату. Стол был еще накрыт, ведь с него-то и началось торжество, так велит старый обычай…

Грустно. Не хватает одной живой души. Вот только что была, грела своим теплом эти стены, на всем еще осталось тепло ее рук, тут еще звенит ее голос, а ее самой нет… Если бы ушла лишь ненадолго, а то — навсегда. Ну, само собой, разумеется, будет приходить, но это уже не то…

Сели за стол. Семен Кулик налил всем по рюмке домашнего виноградного вина, еще раз пожелал молодым счастья — здоровья, и у него задрожали губы.

— Вот мы с тобой, Ульяна, и осиротели под старость.

И заплакал. Старался скрыть слезы, тер кулаком глаза так, словно пылинка в них попала, отворачивался, не хотел, чтобы видели его таким взволнованным и слабым.

— Сдуру плачешь, Семен, будто маленький, — накинулась на него Марина. — Радоваться надо. Такой зять! Сам же видел, что рано или поздно поженятся они. Да наш Юра, глядишь, и адмиралом станет! Будешь иметь своего адмирала в хате!

Семен еще раз вытер глаза костлявым кулаком. Взгляд у него потеплел, и, казалось, даже повеселел немного.

— Может, и станет. Только зачем ему теперь моя хата на Портовой улице? Ты же сама когда-то говорила: женим Юрку с Полей, да к свадьбе вот эту стенку и развалим, чтобы одной семьей жить… Говорила или нет?

— Говорила, ну и что?! Разве наперед знаешь, как получится?

— Забудут они нас, стариков.

— Чтобы Юра да Поля забыли?! — Марина даже руками всплеснула. — Пусть только попробуют! Я ее за косы, да сюда: кланяйся родителям в ноги, такая-сякая, они тебя в люди вывели! Вот наш Сашко уже десятый заканчивает, скоро в военно-морское пойдет, тоже в офицерское, так что же, по-твоему, забудет он, как я ему рубашки стирала да самый лучший кусок подкладывала? Или, случится, заболеет, так сидишь возле него всю ночь напролет и не дышишь, к его дыханию прислушиваешься… Разве такое можно забыть?

— Так Сашко же у вас родной, а Поля… сами знаете. Я ей не родной отец, а Ульяна — не родная мать…

Ульяна не в силах была спокойно все это слушать, ушла в другую комнату. Разговором завладел Федор Запорожец:

— Э-э, нет, Семен. Что-то у тебя язык заработал, как корабельный винт на холостом ходу. Это у тебя от сердечной тоски… Стыдно и думать, что Поля тебе не родная. Разве я забыл, как ходила она, маленькая, по развалинам Севастополя? Не просила хлеба, только голодными глазами на людей смотрела. Может, кто сухую горбушку даст, может, сырую картофелину — и ту сгрызла бы, немытую, сырую… А ты, Семен, взял ее за тоненькую ручку и повел к себе домой. Оно, дитя малое, к обоим вам душой прилепилось, к тебе и к Ульяне. Душой и телом прилепилось. И вы с Ульяной свои сердца ей отдали. Так родные вы с Полей или не родные? И как у тебя язык поворачивается.

— Опять ты, мой художник, разговорился? — подала голос почему-то долго молчавшая Марина.

Но Семен Кулик сердито махнул на нее рукой: — Не мешай! Пусть человек все скажет.

— Так вот я и говорю, — продолжал Федор, ободренный словами своего соседа, — что ты, что Ульяна — вы для нее самые родные из всех родных. А если бы и на самом деле ее родители нашлись, то были бы вы с ними одна семья. Как, Марина, точно я говорю?

— Точно, точно, Федя. Ну, вы тут посидите, а я к Ульяне загляну. Ушла на минутку — и запропастилась…

Уже гасли звезды на небе, когда Федор Запорожец с Мариной собрались домой. Да не со двора во двор. Молча, не сговариваясь, направились на крутой берег.

Долго стояли там. Она опиралась на его руку. И поэтому он чувствовал себя помолодевшим и сильным.

Внизу просыпалось, перекатывая спокойные волны, море. Над ним плыли утренние тучки. С каждой минутой они становились все тоньше, прозрачнее, легче.

— К погоде, — сказал Федор Запорожец.

— А ты нарисуй их, Федя, — мечтательно ответила Марина, думая о чем-то своем.

3

Аркадий Морозов принял участие во флотских соревнованиях радистов и завоевал первое место.

Он был недосягаем для других участников этой необычной борьбы, в которой проявляется острота мысли, внимание, мгновенная реакция на каждый звук в наушниках и удивительная работа пальцев на радиотелеграфном ключе.

Он передавал в эфир двести десять знаков в минуту, и контрольно-измерительная аппаратура подтвердила, что в передаче не было никаких искажений.

С такой же поразительной быстротой, легко и безошибочно, словно играя, он принимал и записывал на бумаге все, что передавали лучшие мастера эфира.

Фотография Аркадия Морозова появилась во флотской газете, корреспонденты написали о нем статьи, ему было присвоено звание специалиста первого класса.

Юрий Баглай и вся команда ходили именинниками. Еще бы! Не каждому кораблю посчастливится иметь у себя такого радиста!

Но тут взбунтовался Мартын Здоровега. Он вразвалку подошел к боцману Андрею Солянику и недовольно спросил:

— Так что же это получается? Если ты — радист, моторист или гидроакустик, то тебе — первый класс! А если я в боцманской команде, то мне никакого класса? Ясное дело, на чем же я его заработаю? На краске, на морских узлах да на швабре? Э-э, нет, так не пойдет, товарищ боцман. Я хочу тоже стать классным матросом. Чтобы и значок на груди, и почет.

Был выходной день (хотя для корабельной службы — это термин очень условный), поэтому у Андрея Соляника нашлось немного свободного времени, и он, понимая, что так просто этот разговор не закончится, спросил:

— А ты не забыл, что сам в боцманскую команду напросился?

— Нет, не забыл.

— Тебя перевели. Благодари командира части, товарища Курганова. Не знаю, был ли он в хорошем настроении или пожалел тебя, только приказал перевести тебя в боцманскую команду… А теперь опять что-то не так, опять покоя не даешь. Ну, Здоровега, пьешь ты из меня морскую кровь, да не выпьешь!

— Товарищ боцман, поверьте, я все это понимаю. Палубу мыть, борта красить, кнехты и якорные цепи драить нужно. Это такая работа, как у любого дворника в городе. Там ведь как? Дом большой, жильцы разные. Инженер взял в руки портфель и — на работу. Учительница простучала каблучками по чистому двору. Сталевар идет и солидно так поглядывает по сторонам, будто он единственный хозяин в этом доме. А дворник что? Мой, три, подметай, чтобы все по чистому ходили. Вот так и я сейчас на корабле. Дворник, и только.

— Дурень ты, Здоровега, — благодушно ответил Андрей Соляник, — хоть башка у тебя и не совсем пустая… Правильно говоришь — чистота. Да какой же корабль может быть без чистоты? А следить, чтобы все работы выполнялись своевременно? Ну, вот хоть бы морские узлы вязать. Э-э, нет, это не каждый умеет. А без них нет службы на море, не проживешь на корабле. Глазами видишь, хочется сделать, а не умеешь.

— Вяжу я эти узлы, боцман, ну и что? На морских узлах классного матроса не заработаешь.

Боцман пренебрежительно улыбнулся.

— Вяжешь… Да у тебя пальцы еще как дубовые, не гнутся. А ну-ка, принеси мне из шкиперской два шкертика потолще, сейчас я тебя проверю.

Ой, Мартын Здоровега, снова ты влип в неприятность! Ну и служил бы себе тихонько, выполнял приказания боцмана, так нет же — словно тебя вдруг в бок кольнуло: «Хочу стать классным матросом, как Аркадий Морозов!» Вот и получай. Сиди теперь с боцманом да показывай, как ты умеешь морские узлы вязать! Но все-таки в шкиперскую сходил, шкерты принес, сел и мрачно насупился.

— Шлюпочный узел! — вдруг приказал Андрей Соляник так твердо и громко, что Здоровега вздрогнул.

А пальцы не слушаются. Вяжут, вяжут эти злополучные шкертики, а шлюпочный узел никак завязать не могут.

Наконец-то справился.

— Вот.

«Вот, вот»! — передразнил его боцман. — А ты знаешь, в каких случаях такие узлы вяжут?

— Когда шлюпку к причалу или какое-нибудь судно на буксир берут.

— Точно, — похвалил мичман, но тут же и пристыдил: — Разве можно так долго копаться? А если шторми тебе нужно судно на буксир взять, а шлюпка и на месте не устоит? Бросает ее, как щепочку, из стороны в сторону? А ты с узлами возишься, никак связать их не можешь. Ох, матрос, матрос! Одним словом, двойка с минусом. Теперь давай рифовый узел.

Вязал бедняга Мартын и рифовый, и шкотовый, и «удавку», и еще много других — даже лоб вспотел, но все будто не своими руками. Боцман и тот устал, на него глядя.

Однако хоть и устал, но отобрал у Здоровеги шкертики и приказал:

— А теперь ты командуй.

— Может, хватит? — взмолился Здоровега. — Я же знаю, что вы умеете, товарищ боцман.

— Командуй, говорю! — блеснул черными сердитыми глазами Андрей Соляник. — На вот мои часы и засекай по секундной стрелке все, что я буду делать.

И вот бывший неудачливый кок, а теперешний бездарный матрос следит за стрелками часов и — невиданное на корабле — командует боцману, как подчиненному.

— Шлюпочный узел!

— Шкотовый!

— «Удавку»!

— Двойной беседочный!

Все команды Мартына Здоровеги боцман Андрей Соляник выполнял, а сам тем временем мрачнел, сердился и, наконец, бросил шкертики на палубу.

— Стопори! Давай сюда часы.

Помолчал немного, успокаиваясь. Потом обратился к Здоровеге:

— Я — еще так-сяк, а ты вовсе безрукий… Но мысль у тебя хорошая… О классности для боцманских матросов я, конечно, подумаю, но — звание отличного матроса надо зарабатывать. Это тоже немало. И значок тебе на грудь дадут, и честь да почет будет… Попробуй-ка, посоревнуйся, как радисты…

— С кем же мне соревноваться, товарищ боцман?

— С тем, кто захочет скорее морские узлы вязать, скорее кранец сплетать… Есть в чем соревноваться. Слушай, Здоровега, а не посоревнуешься ли ты с матросами того корабля, что рядом с нами стоит? Пришкурь их, матросов боцманской команды. И тебе будет жить веселее.

Мартын Здоровега взглянул на соседний корабль, призадумался.

— Сейчас, конечно, нет. Сами же видели. А через некоторое время, почему же?

— Ясное дело, не сегодня. Я поговорю с командиром корабля, расскажу ему, как мы с тобой морские узлы вязали… А ты так и знай, если не станешь лучшим матросом боцманской команды, спишу на берег бычков ловить. Будешь так себе — ни матрос, ни солдат. Вытурю! Мне безрукие матросы не нужны.

— Слушаюсь, товарищ мичман, — тоскливо сказал Здоровега.

— Слушать ты слушай, но и запомнить не вредно. Как только выпадет свободная минута, так и садись за морские узлы. Вначале вяжи, гляди на свои пальцы. Потом вяжи с закрытыми глазами. А уже потом и во сне.

— Как же это я смогу — во сне?

— Ну, не совсем во сне, а так… спросонья. Ложишься спать, шкертики под голову клади. Случится проснуться среди ночи, хватай шкертики и лежа узел вяжи, да не один, а штук десять, чтобы тебе это в плоть и кровь вошло. Понял?

— Понял, товарищ боцман.

— На, возьми, носи в кармане. А когда научишься все узлы вязать, тогда шкертик возврати. В нашем корабельном хозяйстве все пригодится.

4

Тихо на рейде.

За круглым иллюминатором покачиваются синеватые волны. Гладкая поверхность моря успокаивает. Юрию и в самом деле надо успокоиться, потому что Лавров снова принялся за старое. «Давай не сердиться друг на друга. Будем откровенными: тебе просто повезло, что твой отец — Герой Советского Союза. Ну, героически погиб. Так ведь многие погибли, но не все они герои. Были, конечно, герои, но безымянные…»

«Какое кощунство! Какое равнодушие к памяти погибших! Пусть и так: одного наградили посмертно, другого награда не нашла, хотя он и жив, третьего, может быть, никогда уже не найдут, но разве же наградами измеряется преданность своей Родине и решимость идти на смерть ради жизни и счастья своего народа? «Тебе повезло», — говорит Лавров. Повезло, что погиб мой отец? Чему завидовать? Если бы у отца и не было посмертной Звезды, я все равно гордился бы им, потому что он воевал, как подобает сыну своего народа, выросшему на этой вот советской земле!»

Юрий долго смотрел в иллюминатор на синеватые волны с чуть заметными чистыми, как первый снег, короткими вспышками белых бурунов. Когда море спокойно, оно убаюкивает, навевает беззаботность, умиротворение. А если появляется на гребне волн белая пена, это признак того, что море живет, дышит, волнуется. Юрий любит такое море. Не штиль, а это пенистое кружево на волнах, таящих в себе неизведанную силу.

Он отходит от иллюминатора и обращается к Лаврову, словно он здесь, рядом.

«Я горжусь, что мой отец — Герой Советского Союза. Горжусь его героической смертью, но буду строить свою жизнь собственными силами. Он завещал мне любить Родину, любить море. Я выполняю его завещание, всеми силами стараюсь выполнять».

«Гм… — иронически кривит губы невидимый Лавров. — А разве ни за что ни про что посадить Андрея Соляника на гауптвахту, а потом сделать его боцманом и звание мичмана дать, тоже завещано твоим отцом?»

«Были ошибки…»

Юрий Баглай снова подходит к иллюминатору. Видит, что море все больше хмурится, волны вырастают и уже не покачиваются подвижным белопенным кружевом, а горбатятся, набирают силу.

«Были у меня ошибки. Но я ищу себя, поэтому, случается, бросаюсь из одной крайности в другую. Очень важно найти себя. Кто ты? Что? Может, ты и не человек вовсе, а какой-то жучок на земле? Живешь, ползаешь, ну, дышишь, конечно, солнце тебе светит, а все равно ты — жучок… Да, заносило меня иной раз. А ты — ровный всегда одинаковый, у тебя не бывает ни взлетов, ни падений, ты просто служишь. Служишь, носишь морскую форму, кичишься ею…»

Лаврова тут нет, но Юрий Баглай отчетливо видит ироническую улыбку в уголках его губ и слышит самодовольный баритон:

«Угадал! Ей-богу, угадал! Служу… Служу по уставу. И команда мной довольна. Конечно, поблажек не даю, но и лишнего не требую. А зачем, что от этого изменится?»

«Середнячком» хочешь быть? Мол, мой корабль в передовых не ходит, но и в хвосте не плетется. Верно?»

«Почему же «середнячком»? Заметный я. Были и поощрения».

5

Вошел вестовой, доложил:

— Старший лейтенант Лавров!

— Просите, — сказал Юрий Баглай, встряхнув головой и оглядываясь: ведь ему казалось, что Лавров тут давно.

Лавров грузноват, но походка у него легкая, вошел в каюту, как юноша, весело поблескивая белыми крепкими зубами.

— Принимаешь гостя?

— А я уже тут с тобой наговорился, — улыбнулся Баглай.

— То есть как? — удивленно вскинул брови Лавров.

— Ну… спорил я с тобой. Мысленно.

— О чем же спор?

— Я сказал тебе, что ты хочешь ходить в «середнячках», а ты ответил, что это неправда.

— Действительно, неправда. Середнячком быть я не хочу. Зачем это мне? Ну, а что касается инициативы… — он откинулся на спинку кресла и то ли улыбнулся, то ли скривился: — Скажу откровенно — боюсь.

— Почему?

— Ты забыл, как однажды мы должны были вдвоем атаковать лодку «противника»? Я сделал это собственными силами и, не дождавшись тебя, возвратился на базу. — Я проявил инициативу и за это получил от Курганова нагоняй. Следовательно, делай точно, как приказано. Не больше и не меньше. И самому легче, и у начальства в почете… Может быть, и меня когда-нибудь увенчают лаврами славы…

— Дались тебе эти лавры! Ну, хватит, хватит, наконец. Это становится невыносимым. А дальше что? Что дальше?

Снисходительная улыбка все еще таилась в уголках розовых губ Лаврова.

— А ты как думал? Мы с тобой не вечны на этих катерах. Кому-то захочется нас куда-нибудь перебросить, а на новом месте служба пойдет по-иному. На каждом корабле свои порядки. А к ним надо приспосабливаться. И опять-таки выполняй их, не рассуждая, не выскакивай впереди не плетись в хвосте. Ну чего ты кипишь? Это же не твой собственный корабль, а государственный.

— Мой корабль! — воскликнул Баглай, не дав Лаврову договорить. — С каждым человеком, с каждым винтиком — мой! Пусть я что-то не так сделал, но он — мой, мой! Меня назначили командиром, и я за все отвечаю. Взгляни в иллюминатор — за это море я тоже в ответе! Оно тоже мое! Что же ты говоришь? Разве можно так?

Расставались снова не по-хорошему.

Но Юрий Баглай уже немного успокоился.

— Я — о другом хочу. Завтра у нас на корабле собрание. Будем твой экипаж на соревнование вызывать.

— Ну, давай, давай, энтузиаст. Тебе и карты в руки… А знаешь, хоть мы с тобой и поговорили, но не обо всем… Хорошо тут над морем. Давай прогуляемся немного.

Юрий знал, что его ждет Поля, ему хотелось домой, но он остановился. Некоторое время молча смотрел на подвижные огоньки кораблей, катеров, буксиров, запоздавших шлюпок, отблески огней на черной воде.

Спросил, казалось, безразлично:

— Так о чем же мы с тобой не договорили? Я тебя насквозь вижу, ты — меня. О чем же еще?

Лавров хмыкнул.

— О чем? Хочешь, расскажу тебе о двух своих морских походах? Это еще до тебя было… Чтобы ты понял: не все от нас с тобой зависит… Даже если ты в большой славе ходишь, — добавил он едко.

«Поля ждет», — подумал Баглай, но согласился:

— Рассказывай.

— Однажды на моем корабле пошел в море контр-адмирал. Нужно было перебросить его из Севастополя в Одессу. Ну, контр-адмирал, сам понимаешь, не пассажир, а большой начальник. Только взошел на ходовой мостик, сразу же вопросы: «Готовы? Как машины? Как гидроакустика? Как радио? Как команда? Все ли здоровы?» Доложил, что все в полном порядке, в полном боевом. «Хорошо, — говорит, да еще и поблагодарил: — Спасибо!» Сел. Я вижу, следит за каждым моим движением, прислушивается к каждой команде. Все ли я так делал или не все — не помню. Он молчит, не вмешивается в мои действия, словно его и нет на корабле. И знаешь, это в меня уверенность вселило, командирской силы прибавило. Словом, поход был очень удачным. А когда подошли швартоваться, я понял: вот он, мой экзамен. Береговой ветер баллов в пять отталкивает от стенки, крутит кораблем. Но я изловчился, прижался бортом к пирсу, будто к мягкой вате. И что же ты думаешь? Контр-адмирал даже благодарность мне записал в вахтенный журнал.

— И сейчас она есть? Записана? — с внезапным интересом взглянул на Лаврова Юрий Баглай.

— Конечно, есть. А ты думаешь, что я только выговоры получаю? Но я еще не рассказал тебе о другом походе. Вышел как-то со мной в море один из работников нашего штаба. Его уже нет… Ну, имел я неприятность! «Не так командуете, старший лейтенант! Плохо отчаливаете от берега! Плохо швартуетесь!» И почудилось мне, будто и не командир я вовсе на корабле, вконец растерялся. Собственного голоса не узнаю. Каждого своего приказа боюсь. Опять будет кричать: «Не так! Плохо!» Вот что можно сделать с человеком…

— Ну, а потом что? — спросил Юрий после того, как они некоторое время шли молча.

— А дальше — рапорт, — невесело улыбнулся его собеседник. — Лавров, мол, неумелый командир, на береговую службу его… Хорошо, что этого штабиста куда-то перевели, иначе я кораблем уже не командовал бы. Это очень просто: скажи о ком-нибудь плохо раз, другой — и нет человека. А скажешь доброе слово — у него и крылья вырастут.

— Хорошо ты рассказал, — ответил Юрий Баглай, — только не понимаю, к чему вдруг? О чем-то другом ты думаешь.

— Конечно, думаю, — легко, даже охотно согласился Лавров. — Ты вот говоришь: «На соревнование». Трудно мне будет с тобой соревноваться. У тебя от похвал крылья за плечами, а я сейчас бескрылый… Но головы перед тобой не склоню, не жди.

— Ну, вот и хорошо… Хорошо… — Юрий хотел еще что-то добавить, но промолчал, какое-то неясное и тревожное чувство охватило его.

— Спокойной ночи, — официально, по-служебному козырнул Лавров, круто повернулся и ушел, не подав руки.

6

Все видели, что замполит Вербенко стареет.

Высокий, худощавый, он еще больше ссутулился, и даже строгий, хорошо сшитый флотский китель уже не мог сделать его стройным. А, кроме того, Вербенко начал носить в карманах две пары очков: одни — для чтения, вторые — чтобы смотреть вдаль.

Лавров, сидя однажды рядом с Баглаем, шепнул:

— Складывает крылышки наш старик. Он улыбнулся, довольный своей остротой.

И раньше эта мимолетная, кривая улыбка в уголках рта раздражала Юрия, а теперь она сделалась просто невыносимой.

— Нам бы с тобой в его годы быть такими, как этот старик, — ответил Юрий недовольным шепотом.

Неприятная улыбочка на лице Лаврова исчезла. По-прежнему — резко очерченный профиль, и в нем — что-то холодное, отталкивающее.

«Странно, — подумал Баглай, — каждый день видишь человека, а до конца так и не разгадаешь, каков он… Или, может быть, я не умею понимать людей? А может, и на меня вот так же смотрят и тоже не понимают?»

Однажды вечером пожаловал неожиданный гость.

Почти неслышно, коротко прозвучал звонок, и когда Юрий открыл двери, то невольно подтянулся: на пороге стоял замполит Вербенко.

— Извините, что нарушил ваш домашний покой.

— Пожалуйста, прошу вас, товарищ капитан третьего ранга.

Юрий Баглай смутился. Он был в серой домашней куртке, не совсем опрятный, потому, что чистил рыбу, которую тут же на газовой плите жарили Поля и Мария Васильевна.

Услышав звонок, Поля вышла вслед за Юрием в коридор, увидела Вербенко, и глаза ее засияли. Ей просто.

— Григорий Павлович, какими судьбами? Входите, входите! Чувствуете, чем мы вас сейчас угощать будем. Вербенко весело улыбнулся: тепло встретили, по-домашнему, а ведь ему и хотелось этого.

— Как не почувствовать. Свежая рыба. А для нас, моряков, нет лучшего угощения. Ясное дело, зайду, если уже стою на пороге. Но я — не по служебным делам. В теплую хату, в хорошую семью потянуло.

Вышла из кухни и старенькая Мария Васильевна и добродушно укорила сына и невестку:

— Э-э, молодые да зеленые! Не умеете человека принять! Вы ведь не ужинали, Григорий Павлович? Ну, так вот, по-простому: от порога да и за стол. Иначе из дому не выпущу.

— Честно скажу: ужинал, но от жареной рыбы не откажусь.

За столом было хорошо. Двое пожилых. Двое молодых. Вместе — будто одна семья. Поля разлила по рюмкам вино и сказала, улыбаясь смущенно:

— Старший лейтенант угощать вас вином не имеет права, так я — за него.

— Откуда у вас такое чудесное вино? — отпив из рюмки, спросил Вербенко.

— Дядя Федор, — довольно улыбнулся Юрий. — Запорожец… Я его так и зову: дядя Федор. И рыба тоже его… Это же, как получилось? Меня и Поли дома не было, он позвонил у дверей, маме пакет в руки, а сам повернулся и ушел.

— Да, да, — вступила в разговор Мария Васильевна. — Я подумала, может, Юра что-нибудь купил и передал? А когда развернула пакет, все поняла: сам наловил, только почему-то постеснялся в дом войти… А знаете, Григорий Павлович, когда дали ему грамоту за картины, так он ее под стекло в бронзовую рамку вставил и на стенку повесил. Была у них, видела.

— Славная жизнь у Запорожца, — сказал Вербенко. — Такое не каждому дается: и на войне, и на старости лет оставаться человеком…

— Потому что много пришлось ему пережить, — покачала головой Мария Васильевна. — Настоящий человек не прячет голову, как страус, а держит ее высоко, поэтому и нелегок его путь. И есть о чем людям рассказать. Спокойной да благополучной жизнью не похвастаешься, скажут: петух пышнохвостый, да и только. А если ты такие трудности смог преодолеть, значит, ты — человек.

— Мария Васильевна, а вы были строгой учительницей? — спросил Вербенко.

— Не знаю… Скорее, наоборот. У доски строго спрашивала, чтобы знающими росли мои ребятишки… А так… давала волю. Не боялась, что какой-нибудь сорванец синяк подхватит или придет в школу с разбитым носом.

— И Юру не баловали? — лукаво улыбнулась Поля.

— Да где там! Таким был озорником, что хоть плачь. Однажды с утра ушел из дому, нет и нет. Уже смеркается, а он все не приходит. Конечно, забеспокоилась. И вдруг ребята приводят его, еле ноги передвигает. Бросилась я к нему: что случилось? Оказывается, с камня спрыгнул.

— С какого камня? — поинтересовалась Поля. А Юрий молча улыбался.

— Пусть он сам расскажет.

— Было, было, — сказал Юрий. — Лежал у нас на пустыре огромный валун. Почему мне вдруг вздумалось прыгнуть с него, сам не знаю. Вскарабкаюсь, гляну вниз — страшно, а спрыгнуть хочется… Три дня прицеливался и прыгнул-таки. Так ударился, что подняться не мог. До самого вечера пролежал, пока меня ребята не нашли.

— Ну а потом я отчитала его хорошенько и за уроки усадила. Тут уж я была строга… Вам, Григорий Павлович, легче, у вас военные да корабельные уставы. Что-нибудь не так сделал мой Юрка, не выполнил — получай, как устав велит. А у меня в школе, какие уставы? Вот и думала я всегда: пусть растет, как хорошее дерево — корнями глубоко в землю, а ветвями вверх и вширь.

— Я тоже учительствовал, Мария Васильевна, и знаю, что молодое деревцо обрезки требует, — осторожно возразил Вербенко.

— Надо, конечно, надо, — согласилась Мария Васильевна, — только очень осторожно, чтобы нужную веточку не срезать.

В уютной комнате, из окна которой хорошо была видна труженица-бухта, они сидели долго, ужинали не торопясь. А тем временем Юрий пересказывал свой разговор с Лавровым о соревновании. Вербенко слушал, не перебивая, только изредка хмурился да бросал сквозь стекла очков короткие изучающие взгляды на Юрия.

А когда Баглай закончил, он воскликнул, довольный:

— Ну, вот и хорошо! Поборетесь с Лавровым. Посмотрим, кто из вас сильнее. Важно, чтобы этот разговор не остался между вами, чтобы о соревновании знали все. Это закроет вам обоим путь к отступлению, у каждого из вас появится упорство, даже злость…

Он перехватил удивленный взгляд Юрия и подтвердил:

— Нет-нет, я не оговорился. Именно злость. В таком деле она полезна. А так что же? Спокойствие? Написали, подписали… — он покачал головой. — Нет, это не соревнование, а бумажка на стену. Соревнование, как я понимаю, это творчество. Творчество во всем. Не только в том, чтобы выполнять требования устава, что-то усовершенствовать в механизмах, но в первую очередь, в том, чтобы совершенствовать самого себя… Вы опять смотрите на меня удивленно? Напрасно. Поймите, все исходит от человека. От нас с вами. От Лаврова. От каждого матроса и офицера… — Вербенко вдруг улыбнулся смущенно и устало. — Заговорил я вас всех. Целую лекцию прочитал.

— Что вы, товарищ капитан третьего ранга! Мыс удовольствием слушали вас, — сказал Юрий.

— Ну, а если с удовольствием, то еще немного послушайте… Чаем угостите, Поля?

— Да что же это я? — спохватилась молодая женщина. — Сейчас будет на столе, Григорий Павлович.

— Сиди, сиди, — остановила ее Мария Васильевна, — я сама принесу.

Вышла и через минуту возвратилась с чаем. Хоть и старенькая, а подвижная, сноровистая, видно, что никогда не пользовалась чужими услугами, все делала своими руками.

Вербенко отпил из чашки, оживился, и глаза у него заблестели.

— Вы, Юрий Николаевич, думаете, что я не вижу, не замечаю ваших отношений с Лавровым?

Юрий покраснел, как школьник.

— Какие такие особенные отношения, товарищ капитан третьего ранга?

— Не хитрите. Я все вижу… — погрозил пальцем Вербенко. — Он назначен командиром корабля раньше вас, и, кажется мне, было время, когда кичился перед вами: «Вот какой я моряк опытный, а что ты по сравнению со мной?» А вы метались из стороны в сторону, искали, ошибались. А когда у вас дела стали налаживаться, Лавров показал себя…

— Как? — не сдержался Юрий, не ожидавший, что замполит заговорит об этом.

— Как? Ну, это вы лучше меня знаете, — и улыбнулся лукаво. — А то, что вы сегодня так поговорили с ним, это хорошо. Теперь этот разговор нужно сделать достоянием гласности… И не смотрите на меня удивленными глазами. Ясное дело, не в стенографической записи, а в форме договора о социалистическом соревновании. Вот сейчас вместе и напишем все, что надо.

Убрав со стола, женщины ушли в другую комнату смотреть телевизор, а Вербенко с Юрием долго сидели вдвоем.

Прощаясь, Вербенко неожиданно спросил:

— Не хотите ли немного пройтись, Юрий Николаевич? Морем подышим перед сном…

7

Они шли вдоль Артиллерийской бухты. Дороги или тропинки тут не было. Земля неровная, каменистая. Под ногами шелестит бурьян. Стремительно спускается к морю зубчатый берег. Море внизу отдыхает, спит и колышет на волнах ласково-синеватый отблеск луны.

— Мы привыкли к именам, — вдруг заговорил Вербенко. — Ушинский, Макаренко. Конечно, великие педагоги, таланты… А ваша мама — тоже талант. Как хорошо она о дереве сказала, просто и ясно.

— Всю жизнь отдала школе…

Сейчас Юрий не смог бы сказать: «Товарищ капитан третьего ранга» — он разговаривал с Вербенко, как с близким человеком.

— Спустимся к морю? — неожиданно предложил Григорий Павлович.

Юрий заколебался.

— Трудно тут. Сорваться можно.

— Ну, мы с вами не упадем, — Вербенко улыбнулся, стекла его очков блеснули в темноте.

Спустились по крутому склону, остановились возле самой воды. Долго стояли молча, вдыхая солоноватую морскую прохладу, прислушиваясь к приглушенному шуму волн.

— Вы тоже талантливы, Юрий Николаевич, — вдруг заговорил Вербенко. — Были у вас ошибки. Наверное, и еще будут, как у каждого человека. Но вы умеете их понять, оценить. Для этого тоже нужен талант.

— Что вы, Григорий Павлович. Я рядовой, таких миллионы.

Вербенко недовольно поморщился.

— Не то сказали. Не те слова… Разве «простые», «рядовые» победили в прошедшей войне? Нет, победили люди-творцы. И те, что погибли, и те, что в живых остались. А города, заводы, села, кто отстраивал? А новые гигантские заводы, домны, атомные корабли и электростанции? Кто их создал? Тоже «рядовые», «простые»?

Совсем разволновался Вербенко, а Баглай, желая успокоить его, осторожно спросил:

— Вам не холодно?

— Нет, нет, — машинально ответил замполит. — Вначале я вас не понимал. Думал: нацепил лейтенантские погоны и считает себя готовым командиром. Да еще эта история с Соляником… Но вы сумели через себя перешагнуть. Вот в чем корень. Человека цените, значит, понимаете, что он — не «простой», не «рядовой»…

Он некоторое время шел молча.

— Вот перед нами море плещется… Когда мы с вами шли к Андрею Солянику на свадьбу, вы сказали, что с берега море вам кажется каким-то другим. Временами и мне оно представляется необычным. Для нас с вами море всегда таит в себе неведомое, и надо научиться разгадывать его загадки. Сами знаете, наш Военно-Морской флот вышел на просторы Мирового океана. Месяцами моряки на берегу не бывают. В их руках — сложные машины, и гидроакустика, и пеленгация, и атомные сооружения. Если досконально не освоишь всю эту технику на берегу, то в море поздно будет…

— Но ведь мы же не ходим в Мировой океан, товарищ капитан третьего ранга, — уже официально возразил Юрий Баглай, почувствовав, что разговор начинает приобретать служебный характер, но еще разрешая себе определенную вольность.

— Пока что не ходили. А прикажут — пойдем. Поэтому не тратьте попусту предпоходное время. Давайте своим подчиненным побольше сложных упражнений. Помните всегда: выходя в море, вы должны быть каждую секунду готовы к бою. Вы — военный моряк и не можете этого не понимать.

— У меня что-нибудь не в порядке, товарищ капитан третьего ранга? — Теперь в голосе Баглая слышалась настороженность и даже тревога.

— Если по уставу, то все в порядке. Но я жду от вас поиска. Вы еще молоды. У вас светлый ум. Как раз теперь и надо искать. Пусть не засасывает вас обыденность, не удовлетворяйтесь служебными стандартами… Вы не обиделись на меня?

— Спасибо, Григорий Павлович. Есть о чем подумать.

Возвращались пологой тропинкой. Извиваясь между камнями, она вывела их наверх. Вербенко шутил:

— Вы меня, старика, как альпиниста, заставили по скалам к морю спускаться («Сам же этого захотел», — подумал Юрий Баглай), а я, как видите, и другие стежки-дорожки знаю. Я тут частенько бываю, когда на берегу ни одного человека не встретишь. Брожу и думаю.

— О чем же, Григорий Павлович, если не секрет? — осмелился спросить Баглай.

— Гм, о чем… О моей жизни, о вашей…

Ему все же нелегко, было подниматься в гору. Баглай слышал его тяжелое дыхание. Наверху замполит остановился передохнуть и снова заговорил:

— Нередко теперь молодые люди презирают старших: «Ой, какие вы старомодные! Вы уже отживаете свой век! Мы сделаем такое, чего вы, деды наши и даже отцы, еще не видели и не слышали!» И они действительно многое делают. А сколько еще неизведанного! Молодежи работы хватит… Но и мы, пожилые люди, еще не вышли в тираж, не обросли ракушками, что-то знаем и что-то умеем.

Вербенко помолчал немного и тихонько засмеялся.

— Думаю, думаю… Знаете, здесь, когда я один, мне стихи вспоминаются. Я много их помню — и старых, и военных, и сегодняшних. Но почему-то приходят в голову те, что ребенком еще в школе учил. И не подумал бы, что они где-то в закоулках памяти залежались. Еще десять лет назад, если бы мне предложили: «Ну-ка, прочитай стихотворение, что в пятом классе учил», не вспомнил бы, а сейчас они меня преследуют… С чего бы это, Юрий Николаевич?

— Память бесконечна, Григорий Павлович.

— Верно, верно, — согласился Вербенко. Он взглянул на часы. Было за полночь. — Идите домой, а я немного побуду тут. — И улыбнулся. — Может, еще какое-нибудь стихотворение вспомню.

«Старик или не старик? — думал о Вербенко Юрий Баглай, возвращаясь домой. — Старики ко всему равнодушны, только уюта, покоя хотят, а у него — вон какие беспокойные мысли… Нет, не старик… Конечно, не ради того приходил, чтобы посидеть в теплой хате. Ради меня приходил! Спасибо вам, Григорий Павлович, мой дорогой замполит, товарищ капитан третьего ранга!»

8

Юрий всегда носил ключ от квартиры в кармане. Вошел он стремительно, быстро, обнял Полю и коротко бросил:

— Через пять часов выходим.

Лицо озабоченное. Говорит короткими, отрывистыми фразами.

— Юра, что с тобой? Разве тебе впервые идти в море?

— Подводная лодка, Поля, будет не условная, а настоящая. И задание я получил необычное. Мне поручено найти ее и защитить от «противника». И кто же мой «противник», как ты думаешь? Лавров… Наверное, Курганов нарочно нас «противниками» сделал, зная, что мы соревнуемся… Защитить… А как защитить? Задача со многими неизвестными. Но тут еще одно, Поля.

Она смотрела на Юрия вопросительно и немного испуганно.

Мне придется быть на месте гибели моего отца, неподалеку от того берега, на который он высаживал десант… Поля, я беру на борт дядю Федора.

— Кто тебе разрешит? О чем ты говоришь, Юра? Военный корабль. Боевое учение…

— А Запорожец кто? Разве не военный моряк? Одним словом, Курганов уже разрешил. Сказал коротко: «Возьмите старого боцмана…» Ты меня извини, я сейчас побегу к дяде Федору.

— Почему же «извини»? Конечно, беги… Надолго идешь в море?

— Не знаю. Это станет известно позже… А почему ты такая? Ты чего-то недоговариваешь? Я вижу.

— Вот как бывает: ты — в море, и я — в море… Звонил профессор Санжаровский, спрашивал, как я себя чувствую.

— И что же ты ему сказала?

— Работать хочу… Вот так и сказала. Пойми меня, Юра, время не ждет. Потом не догонишь.

Он улыбнулся, обнял жену:

— Дорогой мой научный работник, все понимаю и не могу, не имею права тебе возражать, хотя и боюсь… твоя нога…

— Нога не болит. Ее тренировать нужно. Не тут, возле стола да у газовой плиты, а на палубе.

— А когда же намечается выход в море.

— Сказал, что позвонит.

— Может, я еще успею вернуться? Извини, я должен идти.

— Беги, беги.

Он и в самом деле бежал. На узенькой крутой высокой лестнице, идущей к Портовой улице, он даже запыхался. Но не напрасно ли бежит? Может, болеет Федор Запорожец? Или просто не захочет пойти в море? И не будет ли возражать тетя Марина? С ней трудно разговаривать. Но ведь другого такого случая может и не быть!

Калитка в зеленых воротах, как всегда, была не заперта. В домике светилось только одно окно. Значит, кто-то из стариков не спит. Наверное, вечно чем-то занятая, беспокойная тетя Марина.

Оказалось, что не спал Федор Запорожец. Сквозь стекло увидел Юрий Баглай, что сидит он на своем низеньком стульчике, на том же, на котором обычно чистит рыбу или красит под бронзу раму для картины. Лицо похудевшее, сосредоточенное.

«Может, у него для моря уже и силы не хватит?» — подумал Юрий. — Красить раму, сидя на скамеечке, — это одно, а там шторм может быть, качка. И тетя Марина набросится с упреками: «Куда ты его, Юра? Да он ведь на первой волне сляжет. И по корабельным трапам уже не сможет прыгать своими стариковскими ногами. Ты что, на смерть его с собой берешь, что ли? Так он уже умирал однажды, хватит с него!»

На мгновение задумался: «И в самом деле, надо ли? Может, тихонько повернуться и уйти?»

Но тотчас, же решительно постучал в окно.

— Это я, дядя Федор. Можно к вам? Запорожец отложил работу, немного сутулясь, прижался лицом к стеклу.

— Ты, Юра? Входи.

— Быстренько собирайтесь, дядя Федор, — поздоровавшись, атаковал Юрий, чтобы не дать Запорожцу опомниться. — В море пойдем… — Да еще и выдумал неожиданно для себя: — Сам капитан второго ранга Курганов приказал, чтобы вы в этом походе были. А вы — человек военный, приказы выполнять обязаны.

— Чего это вдруг мне — и в море? — не поверил старый боцман. — Какой же из меня теперь моряк?

— Для вас секрета никакого нет. Боевое учение. А потом побываем там, где вы с моим отцом десант высаживали… Я же этого места еще не знаю, не случалось бывать. Только по карте представляю. Но карта — это карта, а своими глазами взглянуть хочется.

Откуда ни возьмись — Марина. Сначала по старой привычке отчитала Юрия за то, что так долго глаз не показывал, а когда узнала, зачем он пришел, вихрем налетела на мужа:

— Ну, говорила я тебе? Говорила? Нет, не отставной ты у меня боцман, а боевой!

А Федор Запорожец все еще недоверчиво поглядывал из-под бровей на Баглая:

— Говоришь, сам Курганов приказал?

— Так точно, дядя Федор.

— Тогда подожди. Я быстро, по-флотскому. В море в парадной форме не ходят, а ордена и медали надену.

9

Рассвет застал корабль среди серых волн, на них падали первые розовые отблески восходящего солнца.

На ходовом мостике, кроме Юрия Баглая и двух сигнальщиков, сидел в мичманских погонах, при всех орденах и медалях, Федор Запорожец.

Перед тем как выйти в море, он обошел палубу, побывал в кубриках, ко всему тщательно присмотрелся внимательным, знающим взглядом. За одно похвалил теперешнего боцмана Андрея Соляника, за другое — пожурил. Но все это, между прочим, добродушно. Потому что ему, собственно, не к чему было и придраться. Корабль сиял чистотой, во всем виден порядок. Но хочешь ты или не хочешь, а такова сила боцманской привычки: обнаруживать недоделки даже там, где их нет… А, кроме того, Федор Запорожец освободился от докучливой опеки своей Марины, и подумалось-показалось ему, что он снова полновластный хозяин на корабле. Поэтому и плечи у него распрямились, и голос окреп.

Зычным голосом он и ударил Соляника:

— А боцманская дудка где?

Тот обвел матросов вопросительным взглядом:

— Где боцманская дудка? Товарищу мичману боцманскую дудку! Быстро!

Принесли мгновенно. Словно ждали этой команды. Да еще, какую дудку — звонкую, певчую и такую блестящую, будто драил ее самый старательный матрос. Даже ночью, во тьме, он будет заметен, этот блеск.

Федор Запорожец по старой привычке набросил цепочку на шею и с разрешения Юрия Баглая сыграл: «Корабль приготовить к походу!» Так сыграл, что молодые матросы ахнули: не верилось, что команду можно сыграть с такими тонкостями, с такими соловьиными трелями и при этом сохранить в ней суровый воинский приказ.

Запорожец в сопровождении Андрея Соляника обошел корабль.

Многое на палубе, в кубрике, в шкиперской, в разных отсеках было ему знакомо. А вот у радистов, гидроакустиков, минеров все было новым для боцмана. Мудреные аппараты беспрерывно мигали разноцветными огнями, какие-то кнопки, цифры вспыхивали на световых экранах… И совсем притих Федор Запорожец, когда увидел, что у руля никого нет, и корабль управляется все той же мудрой автоматикой, скрытой в недрах этого удивительного судна.

— Да как же это? Разве автоматика знает, когда нужно поставить корабль на волну, а когда — против волны? — взволнованно спрашивал он Баглая.

— Знает, дядя Федор, — хитровато улыбнулся Юрий Баглай. — И не хуже человека. А наверняка даже лучше. Ведь человек устает, а тут никакой усталости, и все надежно. Надежней, чем в часовом механизме.

Поэтому и сидел теперь, после всего увиденного и услышанного, Федор Запорожец на ходовом мостике с виду будто бы и спокойный, а на самом деле встревоженный. Он чувствовал себя тут чужим, и его дудка «корабль приготовить к походу» теперь казалась ему неуместной, потому что сигнал к выходу в море, очевидно, подается не дудкой, а какой-нибудь автоматикой, может, вон теми лампочками, что мигают на аппаратах, не зная покоя…

А еще волновала его встреча с теми местами, где погиб старший Баглай. Сейчас особенно ярко вспомнилось ему, как стоял командир на мостике, как руководил высадкой десанта (его сильный голос был слышен и на корме, и на баке). Когда, в какой короткий миг погиб Николай Иванович, а сам он, Запорожец, был тяжело ранен — этого вспомнить не мог…

А потом отстраивал Севастополь, женился, построил и свой домик — и не стало боцмана Федора Запорожца.

Но разве о нем забыли? В части организовали выставку картин (дома лежит альбом с отзывами, и чего только там не написано! И — «красиво», и «хотим видеть новые картины»), а теперь вот его и в море взяли. Конечно, уже не боцманом-хозяином, а вроде бы пассажиром… Но какой же он пассажир, если сидит на командирском ходовом мостике боевого корабля!

Сидит и вспоминает старый боцман. Многое хранит память.

Юрий Баглай не мешает ему. Только иногда взглянет коротко, будто скажет: «Вспоминай, вспоминай, дядя Федор, вижу, что с тобой происходит».

10

А сам тем временем выслушивал и записывал в вахтенный журнал все, что докладывали радист Аркадий Морозов и гидроакустик Григорий Шевчук.

Теперь все зависело от них. Выловить из многоголосого эфира только те сигналы, которые нужны. Увидеть на экране каждый зигзаг, каждую мимолетную линию, похожую на быструю молнию, разглядеть светящиеся предметы — они внезапно появляются и так же быстро исчезают.

— Эфир молчит, — докладывает Аркадий Морозов.

— Горизонт чистый, — докладывает Григорий Шевчук.

Баглай знал: до поры до времени эфир и должен молчать, потому что корабль Лаврова тоже идет молча в заданный ему квадрат. Хитрит Лавров.

Хитрит, конечно, и подводная лодка, знает, что за ней охотятся.

А ему, Баглаю, нужно быть настороже. Нужно увидеть на экране металлическое тело подводной лодки. Нужно услышать радиопередачу Лаврова. Во что бы то ни стало защитить подводную лодку от «удара противника»!

Быстро мчится корабль. Но медленно течет время.

Спокойно, спокойно, Юрий Баглай, ты уже не новичок на флоте. Конечно, «противник» может создать самую неожиданную ситуацию. Но чтобы разгадать его хитрость, придерживайся нескольких отработанных тобой вариантов. Один из них будет единственно правильным. Но какой?

Каждый корабль имеет гидроакустические аппараты, радиоприемники и радиопередатчики, но только командир подводной лодки и Баглай знают радиоволны друг друга. Они могут посоветоваться о том, как действовать. Но это будет еще не скоро. Впереди — непройденные мили и изнуряющие часы ожидания.

А сейчас — глубокая ночь.

Но собственно, какая разница: ночь или день? Все данные на экране гидроакустика и в наушниках радиста. Подводная лодка может всплыть на поверхность и принять прямой бой. Она — цель, которую Лавров может поразить и днем и ночью. Баглай должен защитить лодку. Таков приказ.

За его действиями следит сложная и безошибочная базовая аппаратура. Курганов, Вербенко, начальник штаба хоть и на берегу, хоть и на расстоянии сотен миль, все видят и слышат…

Вот кто твои бескомпромиссные экзаменаторы, товарищ старший лейтенант Баглай! Но не только ради их оценки ты хочешь выдержать этот нелегкий экзамен, а в первую очередь, чтобы проверить себя, на что ты способен?

И вдруг — как выстрел в ухо:

«Докладывает гидроакустик Шевчук. Вижу на экране подводную лодку!»

«Курс? Пеленг? Научитесь докладывать!»

«Даю…»

Ясно: надо немедленно идти в четырнадцатый квадрат. Ближе к берегу… Но почему лодка идет туда, а не на глубину? А ведь это, пожалуй, правильно: Лавров наверняка ищет ее на глубине, что-то уж очень долго его не видно и не слышно.

Баглай приказал радисту:

— Передайте на лодку радиограмму: «Вас вижу. Корабль «противника» еще не обнаружен. Пеленгирование начнем по моему сигналу».

Совсем на другой волне Морозов принял короткий шифр ответа: «Вас понял». Больше ничего. Эти несколько букв и несколько цифр наполнили сердце Баглая радостью. Начало удачное. Контакт с лодкой установлен.

Теперь все зависит от того, как будет вести себя Лавров. Отстучит ли в эфир хоть несколько звуков? И если отстучит, то уж кто-кто, а Морозов не проворонит…

А что, если и акустики Лаврова держат лодку на прицеле?

Баглай заволновался, наклонился над переговорной трубой:

— Запросите лодку, не слышит ли она шум винтов?

Лодка ответила, что не слышит.

Значит, Лавров где-то далеко. Наверное, мечется и квадрата в квадрат, ищет… А может быть, придумал какой-нибудь маневр? Может, ходит зигзагами? Ощупывает море по спирали, и она все суживается, суживается…

* * *

Тем временем Лавров искал подводную лодку в глубоководных просторах, где она может легко маневрировать, менять глубины, скорость, неподвижно лежать на дне, как мертвое железо, не подавая признаков жизни.

Без сомнения, она где-то здесь. Ему и в голову не приходило, что подводная лодка решит скрываться в прибрежных водах.

Только одно занимало его: как перехватить радиосвязь лодки с кораблем Баглая? Что корабль и лодка будут переговариваться, сомнений не вызывало. Баглай должен защитить лодку от бомбового удара. Как именно?

Конечно, «противник» может завязать надводный бой, лишь бы отвести удар от лодки.

Положение Лаврова было не из легких: и на глаза Баглаю не попадайся, и лодку атакуй. В конце концов, он решил, что следует начать поиски с глубин моря и постепенно приближаться к берегам. Сколько бы на это ни ушло времени, все равно. Пусть знает командование, что он более опытный командир, чем Баглай!

Его радисты беспрерывно слушали все радиоволны, заданные штабом. И так же внимательно акустики следили за экраном.

А пока что корабль ходил и ходил по черной воде вперед и назад, меняя галсы, и Лавров до боли стискивал зубы. «Нет, я найду, найду лодку и атакую! Ты, Баглай, не успеешь защитить ее, даже если навяжешь мне надводный бой…»

Пожалуй, ни разу в жизни не нервничал так Лавров. И на то были причины. Когда Баглай появился в части, Лавров даже подружился с ним. После того как молодой командир «потопил» давно уже мертвую немецкую баржу, приняв ее за лодку, Лавров снисходительно похлопывал новичка по плечу: «Ничего, браток, и мы эту кургановскую школу прошли, он умеет молодого офицера школить». А сам в это время думал: «Куда тебе? Семь потов с тебя сойдет, пока настоящим командиром станешь!»

Окончательно убедился он в своем преимуществе, когда у Юрия произошла авария с машинами. Лавров был твердо уверен в том, что Баглая понизят в должности. Однако не понизили. Он продолжал командовать судном, и хорошо командовать! Вот тогда и изменил Лаврову здравый смысл…

Шифр у Лаврова, как и положено, был не тот, что у Баглая, потому что они ведь «противники». В эфир полетели позывные в штаб. За ними, вперемежку, цифры и буквы.

* * *

Этого для Аркадия Морозова было достаточно.

Он знал голос радиопередатчика с корабля Лаврова.

Десятки, сотни, а может, и тысячи радиостанций посылают в эфир свои голоса, и все они, как и у людей, разные. Даже не видя человека, его можно узнать по голосу, по манере разговаривать. Так Аркадий Морозов узнавал голоса других радиостанций.

Он успел записать и позывные, и шифрованный текст радиограммы. Но главное, что его сейчас интересовало, это координаты. Где корабль Лаврова? В каком квадрате?

Сразу же доложил на ходовой мостик Баглаю:

— Поймал корабль «противника»!

— Что там? Скорей!

— Позывные знаю. Шифровка есть.

Юрий загремел ботинками по вертикальному железному трапу в радиорубку.

— Что у вас тут? Покажите.

Пробежал глазами позывные, шифровку. Конечно, так быстро не расшифруешь. Но ведь теперь известно, на какой радиоволне работает Лавров!

Решение пришло сразу же. Это и есть тот самый вариант, который следует использовать.

— Передайте на лодку радиоволну «противника». Лодка должна попасть на акустический экран и заманить корабль в сорок пятый квадрат, подальше в море, а потом без промедления снова возвратиться в прибрежную полосу.

Прошло лишь несколько минут, пока радист разговаривал с лодкой, а Юрию Баглаю они показались вечностью. Наконец получен ответ: «Ясно. Вас понял».

Действительно, изображение лодки на экране Григория Шевчука начало расползаться, словно его размывало волной, как след на прибрежном песке. И вот уже нет подводной лодки. Экран чистый. Но теперь и лодке и Юрию Баглаю известно, где корабль «противника».

На мостик Юрий поднялся радостно возбужденный, улыбающийся. Запорожец стоял, внимательно вглядываясь в море. Командиру корабля отрапортовал:

— За время вашего отсутствия никаких происшествий не было.

— Были, были, дядя Федор, да еще какие! Поймался Лавров. Теперь пусть попробует нас изловить!

* * *

Гидроакустик доложил Лаврову, что цель обнаружена. Подводная лодка — на экране, она уходит все дальше и дальше в море, набирает глубину.

Лаврова это не волновало. Главное — лодка есть!

И он немедля отправил радиограмму в штаб: «Атакую лодку».

Но на экране гидроакустика лодка начала расплываться. Потом изображение снова стало четким… Снова исчезло… Снова появилось… удаляется…

Лавров ругался, кипел: «Привидение какое-то, а не лодка!»

Он еще не знал, что управляемый им корабль запеленгован и каждое его движение известно. А это привело Лаврова к полному провалу: выполнить задание командования и потопить подводную лодку ему не удалось.

* * *

Наступило утро. Пришел полдень.

Море раскинулось сине-зеленой плахтой,[6] легко покорялось кораблю, было чистое и прозрачное. В нем, будто нарядные зонтики, плавали всегда неспокойные медузы, и казалось, им тесно в такой большой воде.

Юрий Баглай сутки не сходил с мостика. Но усталости не чувствовал. Его держало на ногах радостное сознание успешно проведенного маневра.

На протяжении всего похода почти не спал и Федор Запорожец. Ко всему присматривался, ко всему прислушивался. Особенно внимательно следил за Юрием Баглаем, за его действиями, распоряжениями. Довелось ему плавать со старшим Баглаем, и вот теперь — с его сыном. Николай Иванович был опытным моряком. Юрий только поднимает паруса. Но сразу видно, что на флот пришел хороший командир. Как две капли воды похож на отца.

Думал Запорожец и о себе.

Вот сидит он на ходовом командирском мостике. Его, как и прежде бывало, овевает соленый ветер. Но не тот уже Федор Запорожец. Постарел. В сердце чувствуется слабость. Нет-нет, да и даст о себе знать, словно напомнит: «Я — здесь». А ведь когда-то и понятия не имел, с какой оно стороны… Ну что ж, в этом есть своя закономерность. Возвратили бы ему те молодые годы — сколько сделал бы он еще для флота. Но годы не возвращаются. Остаются только воспоминания…

Он долго и неотрывно вглядывался в морскую даль. И вдруг стремительно повернулся к сигнальщику, сердито и резко воскликнул:

— Разве не видишь, матрос? Почему не докладываешь командиру корабля?

В это же мгновение громче, чем следовало, сигнальщик доложил:

— Так точно, вижу! Слева по борту — судно!

Увидел его и Юрий Баглай и вздрогнул: да это же «Гидрограф»! Но почему он здесь очутился? Правда, удивляться нечему, у научного судна в море свои пути, свои маршруты.

Диво дивное: второй раз встречаются они в море. Но, в конце концов, что же здесь удивительного? Не так и велико Черное море, чтобы корабли не могли встретиться на его водах.

* * *

Сейчас корабли поприветствуют друг друга флагами, как положено, да и разойдутся. «Так уж у нас складывается с Полей: то я ее жду с моря, то она меня».

Но «Гидрограф» вдруг остановился, бросил якоря.

И в это время гидроакустик Григорий Шевчук доложил:

— Вижу на экране предмет.

— Лодку? — не понял Баглай.

— Пожалуй, нет, едва угадывается на экране. Конфигурация неясная. Но предмет железный.

— Может, мина?

— Может быть, товарищ старший лейтенант. Уточнить не могу.

В последнее время Юрий Баглай хорошо понял, что разговаривать с подчиненными надо как с равными себе. Они много знают. А ты всего знать не можешь, значит, прислушивайся к ним.

Почему-то Баглаю припомнился когда-то организованный им «вечер автобиографий». Не думал он в то время, что так хорошо узнает лучшего на флоте радиста Аркадия Морозова, всегда внимательного перед своим экраном Григория Шевчука, неутомимого машиниста Вартана Жамкочяна — он, как в аду, колдует среди своих горячих машин — и, конечно же, Мартына Здоровегу, этого коротконогого толстяка, который не захотел быть коком, а сделался хорошим палубным матросом и даже стал худеть — ведь весь день на боцманской работе, а боцман Андрей Соляник скучать не даст. Всплыло все это в памяти Юрия Баглая и исчезло. Надо принимать решение.

«Какой-то предмет… Затонувший корабль? А что, если и в самом деле мина? Та, что пропускает пять, десять кораблей, а на двенадцатом или на пятнадцатом взрывается… На каждый звук корабельных машин и лопастей она поднимается все выше и выше, наконец, нащупывает корабль — и взрыв! Сколько лет прошло с тех пор, как закончилась война, но снова взрыв, и снова — убитые и раненые… А сейчас здесь ты, Юрий Баглай, и ты знаешь: что-то лежит на дне…

— Как бы вы поступили, дядя Федор? — обратился он к Запорожцу таким тоном, словно они были не на ходовом мостике боевого корабля, а в увитом виноградом дворике на Портовой улице.

— Так не оставил бы… Мало ли что? Если это мина, то нужно предупредить, доложить, потом уничтожить. Чтобы никто с нею тут больше не встретился.

— Но ведь мы же не тральщики, дядя Федор, как же мы сможем проверить, мина это или не мина?

Федор Запорожец укоризненно покачал головой, показал глазами:

— Ты видел, «Гидрограф» на якорь стал. А у него водолазы есть. Спустятся они да посмотрят осторожненько. Договорись с базой по радио… Ведь это могут быть и остатки корабля твоего отца. Теперь я точно припоминаю. Вон на тот берег мы высаживали десант. А высадив, успели отойти как раз на это место. Тут нас и догнал вражеский снаряд.

Юрий Баглай всматривался в воду, будто сквозь ее толщу мог что-то увидеть, ходил по мостику от крыла до крыла, нервно курил. Так что же делать? Неужели и в самом деле он ограничится только тем, что побывает на месте гибели отцовского корабля? И не попытается разгадать тайну предмета, лежащего на дне?

— Не раздумывай долго, связывайся с Кургановым, — еще раз подсказал Запорожец.

— Пусть будет по-вашему, дядя Федор.

11

Получив радиограмму, Курганов и Вербенко встревожились: старший лейтенант Баглай просит разрешения задержаться. Гидроакустики обнаружили на дне какой-то предмет. Что это может быть, еще неизвестно. Командир корабля хочет договориться с капитаном «Гидрографа», чтобы под воду спустились его водолазы…

Есть над чем задуматься!

— Что скажете на это, Григорий Павлович? — спросил Курганов. — В нашей с вами практике такое случается впервые.

Вербенко протирал носовым платком стекляшки вдруг запотевших очков. Всегда уравновешенный и медлительный, сейчас он был взволнован.

— Просто так, безответственно, Баглай телеграмму не пошлет. Думаю, что следует разрешить ему задержаться. Я лично верю Баглаю.

Курганов улыбнулся:

— Верите? А что раньше было? Вспомните, как мыс вами в этом кабинете чуть было не подрались из-за Баглая. Я вам — одно, а вы мне — другое.

— Как же, помню… — уклонился от прямого ответа замполит. — Одному кажется, что вот такие молодые, как Баглай, еще не доросли. Другому — что растут очень быстро и пренебрежительно смотрят на старших. От жизни никуда не уйдешь. Мы передаем бразды правления, младшее поколение берет их, и, наверное, наша с вами задача — не тормозить, не гасить молодой огонь, а поддерживать его.

Курганов вслушивался в глуховатый голос своего замполита и думал: «Сколько хорошего сделал этот человек! Скольких людей воспитал! И как-то незаметно. Словно и нет его… А между тем всем он нужен…»

— Хорошо, — сказал Курганов, — радируем Баглаю, что всю ответственность возлагаем на него. Пусть действует соответственно обстоятельствам. Я ему тоже верю. Пусть закаляется, оморячивается…

Он волновался не меньше, чем Вербенко.

12

Красивы на море волны — широкие, гладкие, — катятся одна за другой. Беспокойные, они скрывают под собой не одну тайну.

Давно закончилась война. Теперь люди спокойно берут в кассах билеты на «Абхазию», «Россию» или «Украину», отдыхают на чистых красивых палубах, развлекаются, как будто и не было жестоких боев на этих волнах, будто не взрывались корабли, не гибли матросы. Не одну загадку удалось бы разгадать, если бы можно было окинуть взглядом морское дно.

Одна из них тут, под килем корабля.

Юрий Баглай нажал на машинно-телеграфный рычаг, подошел к «Гидрографу».

Корабли стали лагом.[7] Перебросили трап с борта на борт. Юрий взошел на «Гидрограф», поздоровался с седобородым капитаном, как и надлежит молодому офицеру, — вытянувшись в струнку, лихо откозырял.

Тот подал Юрию руку. Ладонь у него была твердая, пальцы сжались туго, крепко.

— Что случилось? Чем могу служить, Юрий Николаевич? Буду рад.

— Нужны ваши водолазы, товарищ капитан. Старый моряк недоверчиво прищурил глаза, искоса взглянул на Баглая.

— А зачем вам мои водолазы? Это люди не военные. Если они идут под воду, то с определенной научной целью.

— Прекрасно, товарищ капитан. Это будет для них не менее интересная работа. Дело в том, что на дне обнаружен какой-то железный предмет неопределенной конфигурации. Необходимо выяснить, что это. Может быть, мина. А может… — Юрий помолчал и закончил: — Где-то поблизости от места нашей с вами стоянки во время войны пошел ко дну корабль, которым командовал мой отец. Сам он тоже погиб. Я получил разрешение командования обследовать дно и обратиться к вам за помощью.

Трубка еще дымилась в зубах капитана, но он снова набил ее табаком и раскурил.

— Ну, раз такое дело, то как же я могу вам отказать! Обследуем. Потому что такой возможности в другое время может и не быть.

— Вы даже не представляете себе, как я благодарен вам товарищ капитан! Но есть к вам и еще одна просьба. Совсем неожиданная.

— Какая?

— Разрешите и мне спуститься под воду. Хочется посмотреть своими глазами.

— Зачем это вам? Разве вы не доверяете моим водолазам?

— Что вы, товарищ капитан! Как я могу! Но очень уж хочется взглянуть самому. Поймите меня.

Лицо у капитана непроницаемо. Голос спокойный.

— Понимаю. Бывали под водой?

— Был. Когда проходил морскую практику.

— А если Курганов узнает, что скажет? Разноса не миновать ни вам, ни мне.

— Вам ничего не будет. А я выговор получу, да и дело с концом. Боцман Соляник, остаетесь вместо меня!

* * *

В эту минуту к ним подошла Поля.

Юрий едва узнал ее. На ней выбеленная, как домотканое полотно, легкая парусиновая роба с расстегнутым воротом и полосатая тельняшка. Туго заплетенные косы собраны в затейливый узел. Такой он ее еще не видел.

Узнала, о чем они говорят, и тихо обратилась к капитану:

— Пустите Юру под воду. Тут, на палубе, ему еще тяжелей будет ждать.

Капитан улыбнулся и, соглашаясь, кивнул головой.

— Если жена просит, то не откажу. Сходите, Юрий Николаевич, на дно моря… — И, словно обращаясь к самому себе, как бы оправдывая свое решение, прибавил: — Водолазы у меня надежные, опытные. Если что, в беде не оставят…

13

На него надели водолазное снаряжение — специальное белье, водонепроницаемый костюм, скафандр со сложной системой шлангов, обули в тяжелые ботинки на свинцовой подошве.

Когда спустился по короткому железному трапу в воду, почувствовал, что дышится ему легко — на палубе неутомимо работали машины, нагнетая свежий морской воздух.

Впереди и сзади шли водолазы с «Гидрографа». Они оберегали его, следили за каждым его движением. Юрий это видел сквозь стекла своего скафандра и был благодарен им.

На их пути встретилось огромное скопление медуз. Баглай вспомнил, как однажды, заплыв далеко в море, он очутился среди медуз и едва не утонул; они облепили его со всех сторон не давая возможности двигаться, он отталкивал их руками и ногами, изо всех сил боролся с этими бездумными существами, пока не выбрался на чистую воду. Теперь они не страшны. Он — в водолазном костюме.

К водолазам безбоязненно подплывали барабули, ставридки, кефали. Из-под ног шарахались и боком удирали каменные крабы, которых севастопольские мальчишки продают на базаре, а отдыхающие покупают как экзотическое украшение для своих квартир.

Дно под водой было неровное. Встречались невысокие косогоры, небольшие возвышенности, неожиданно круто ниспадавшие вниз. Тут, на глубине двадцати — тридцати метров, бросалась в глаза коричневая водоросль — цистозира, которую Юрий хорошо знал по учебникам, но воочию увидел впервые.

Прошли через подводные луга, заросшие густой морской травой. Здесь — своя жизнь, интересная, разнообразная, поражающая щедростью красок.

Время от времени в его наушниках внутри скафандра слышались голоса то капитана, то Поли. Спрашивали, как он себя чувствует. Отвечал коротко:

— Хорошо. Даже очень хорошо. Но вот он услышал еще один голос:

— Юрка, это я, Федор Запорожец. Как ты там?

— Рад слышать вас, дядя Федор. Идем намеченным курсом.

— Я тут волнуюсь…

— Обо всем будем докладывать. Не я, конечно, а командир группы поиска.

— Есть, — сказал Запорожец, и в наушниках снова стихло.

Удивительное иногда происходит в жизни. Ведь Юрий Баглай — уже старший лейтенант, командир корабля, а ведет себя с отставным мичманом, как с родным отцом. Должность — должностью, погоны — погонами, но это еще не все. Много, но — не все. Радостно Юрию, что есть на свете Федор Запорожец, пусть и не отец, но родная душа…

«Стоп! Внимание!» — Услышал он в наушниках голос командира поиска. Тут, под водой, все подчинено ему. И на палубе «Гидрографа» капитан судна будет подчиняться его командам до те пор, пока не закончится подводный поиск.

Свет нескольких фонарей выхватил из тьмы едва заметные контуры какого-то большого предмета. А когда подошли ближе, то сразу же убедились, что это не мина. Перед ними лежал катер. Собственно, не катер, а остов катера, побитый и искореженный.

Обошли его один раз, второй. Носовая часть катера, где находился командирский мостик, разрушена полностью.

«Что скажете, Юрии Николаевич?» — послышался в наушниках Баглая голос командира поиска.

«Не знаю… — глухим голосом взволнованно ответил Баглай. — Может, это и не тот катер. А может, и в самом деле, отцовский… Во время войны море поглотило множество кораблей, и малых и больших…»

И в это мгновение во всех наушниках послышался голос одного из водолазов:

"Тут еще какой-то железный ящик… Вот здесь, неподалеку"

Собрались все. И в самом деле, перед ними был небольшой, кубической формы предмет, весь обросший водорослями и ракушками. Командир группы поиска сказал:

«Не торопитесь, ребята, думаю, что это корабельный сейф».

Хоть и невелик он по размеру, но нелегко было оторвать сейф от грунта. А когда его приподняли, то группе водолазов он показался легким, как игрушка.

Однако старший передал капитану «Гидрографа»:

«Прошу спустить трос, обнаружен сейф».

Больше ничего не нужно было объяснять. Обломки корабля немы. А сейф что-то расскажет.

Трос был спущен.

Сейф поплыл вверх. Сильные матросские руки вытащили его на палубу. Скоро этот обросший водорослями и облепленный ракушками металлический ящик будет вскрыт, и перестанет быть тайной то, что он хранил в себе столько лет.

14

Все свободные от вахты матросы и офицеры собрались в музее Славы. Сюда заранее принесли стулья и поставили их рядами.

Пришли командир части Курганов, замполит Вербенко, с ними Юрии Баглай, худенькая седая женщина, мать Юрия, Мария Васильевна, и Федор Запорожец. Все они сели за стол, покрытый красной скатертью

В части только и разговоров было, что о находке на дне моря. Это событие взбудоражило всех. Рассказывали о нем разное, но бесспорно было одно: катер вернулся с моря ночью. На причале его ждали Курганов и Вербенко. Тут же был и автогенщик. Он аккуратно вскрыл сейф из которого вынули какие-то бумаги.

Теперь Курганов, стоя за столом, рассказывал:

— В сейфе хранились личные дела всей команды. Теперь мы сможем узнать, кто погиб вместе с Николаем Ивановичем, а кто, как мичман Запорожец, в живых остался. Их нам нужно будет разыскать. Это наша святая обязанность. А когда разыщем — встретимся с ними, вот тут же в музее Славы.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как Курганов, сдерживая волнение, передохнул.

— А вот два ордена боевого Красного Знамени, — он вынул их из коробочки, лежавшей на столе. — Ими был награжден Николай Иванович Баглай при жизни. Свыше двадцати лет пролежали эти награды на морском дне, они воплощают в себе блистательную славу и доблесть, военную отвагу человека, целиком отдавшего себя нашему народу, нашей Родине… Мне поручено передать эти ордена жене Николая Ивановича Баглая, Марии Васильевне, и я выполняю это почетное поручение. Прошу вас, Мария Васильевна, примите…

Она поднялась, маленькая, худенькая, седая, взяла ордена в руки, прижала их к лицу…

Ничто не нарушало тишины, царившей в комнате. Все ждали, пока Мария Васильевна успокоится, заговорит.

Наконец, преодолев себя, она вытерла глаза и снова подняла лицо, взглянула на матросов и офицеров, сидевших перед ней. Голос ее дрожал:

— Родные мои, я знала об этих наградах… Одна — за Малую землю, вторая — за керченский десант… Но не мне они принадлежат и не тебе, Юрий, — повернулась она к сыну, — а твоему отцу… и тем, кого здесь нет, и тем, кто в эту минуту находится рядом с нами. Возьми, сын, эти ордена и прикрепи их возле портрета, рядом с орденом Ленина и Золотой Звездой, которыми его наградили посмертно. Пусть рядом будут. Потому что он и сегодня жив для всех нас.

— Прикрепите, Юрий Николаевич, — сказал Вербенко видя что Баглай колеблется. — Разрешение старших вам не требуется. Самая старшая здесь — ваша мать.

* * *

— С разрешения Марии Васильевны я прочитаю вам последнее письмо Николая Ивановича Баглая, которое он написал и не успел отослать… — Вербенко глухо покашливал, казалось, ему трудно было дышать. — Письмо, как и ордена, пролежало на дне моря свыше двадцати лет. И вот теперь оно раскрывает перед нами сердце человека, большого человека… Иногда мы думаем, что большие люди — это те, которых по привычке, по традиции называют великими. Мы знаем о них, знакомы с их изобретениями, в юбилейные даты о них пишутся статьи. Да, они великие и заслуживают этого названия. Я хочу сказать, что каждый — по-своему велик, только надо его увидеть. Увидеть надо нашего человека, — еще раз подчеркнул Вербенко, — и того, который принимал участие в боях, и того, что работает сейчас на гигантских стройках, и того, который создает культурные ценности… Вот это письмо.

«Дорогая Мария!

Последние дни особенно тяжелы. На берег возвращаемся только для того, чтобы пополнить запасы горючего, боеприпасов, воды и питания. Едва успеваем выполнить одно боевое задание, как уже надо идти на следующее.

Да разве может быть иначе? Война! Такая война, какой не знал еще мир. Миллионы людей идут на миллионы. Представляешь? Человек убивает человека, прокалывает штыком или стреляет и видит, как от его удара, выстрела падает подобный ему… Но в том-то и дело, Мария, что не подобный, а зверюга. Мы деремся со зверями в человечьем обличье. Ты — учительница и знаешь, какое счастье воспитывать детей, красивых душой и чувствующих ответственность перед людьми. Эту ответственность чувствую и я, поэтому не боюсь рисковать жизнью.

В своих письмах ты просишь меня быть осторожным и предусмотрительным. Понимаю, предусмотрительность — положительная черта в характере человека. Что же касается осторожности, то думаю, что она может сделать человека нерешительным. Такую черту характера я считаю отрицательной и противопоставляю ей способность разумно, обдуманно и смело рисковать. Без этого не может быть победы над таким сильным и коварным врагом, как гитлеровский фашизм.

Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о моем корабле? Не военный ты человек, а моя милая, мирная учительница и не можешь понять, что написать тебе о своем корабле я не могу, не имею права. Но скажу, что команда на нем дружная, боевая, моряки — как на подбор. Особенно я люблю боцмана Запорожца. Ох, и беспокойный же парень! Чего только с ним не случалось в жизни. Как говорят, «прошел и Крым, и Рим, и медные трубы», но моряк настоящий. После войны я тебя с ним познакомлю.

Заканчиваю письмо, потому что времени больше нет. Очередной выход в море. Береги себя и нашего Юру (ох, как хочется мне взять его на руки и прижать к груди!). Обо мне не беспокойся. Если придется отдать жизнь — отдам ее за тебя, за Юру, за весь наш народ, за землю, на которой мы с тобой родились и выросли. А Юрка наш пусть будет моряком, сама знаешь, что род наш — моряцкий.

Родная моя! Пусть тебе это не покажется смешным, но, может быть, уже в тысячный раз повторяю: Машенька, я тебя очень, очень люблю и буду любить вечно. Ради тебя и Юры я жизни своей не пожалею. А жизнь для меня бесценна.

Твой Николай».

Над столом, покрытым красной скатертью, низко склонила голову маленькая седая женщина. Стояла глубокая тишина.

Наконец поднялся и заговорил замполит Вербенко:

— На море не ставят памятников и обелисков. Морякам-героям ставят их на берегу. Такой памятник поставлен и на территории нашей части. Памятником Николаю Ивановичу является и наш музей боевой Славы, и картина, нарисованная Федором Запорожцем. И вот эти документы и ордена.

Неожиданно для всех встал матрос боцманской команды Мартын Здоровега. Круглое лицо его побледнело от волнения, глаза влажно блестели. Верный своему характеру, он, не попросив предварительно разрешения, просто предложил:

— Тот сейф, что достали со дна моря, нужно было бы сюда поставить, под портретом старшего лейтенанта Николая Ивановича Баглая.

Сразу же все зашумели, заговорили, одобрительно кивая головами.

— Правильно, правильно Здоровега говорит. Курганов поднял руку, успокоил моряков:

— Так и сделаем.

…К памятнику шли в торжественно-траурном молчании.

Первой с цветами в руках склонилась перед ним Мария Васильевна. За ней — Юрий и боевой мичман в отставке Федор Запорожец. Командир части Курганов, замполит Вербенко, матросы и офицеры возложили цветы у подножия памятника.

Будто вспыхнул памятник. Живым и вечным огнем.

15

Они сидят на теплом ласковом камне, на котором сидели и в тот незабываемый вечер, соединивший их на всю жизнь.

Справа темнеет бухта, усеянная белыми, зелеными и красными огоньками, они, словно играя, беспрерывно двигаются вместе с кораблями и корабликами, переплетаются, чертят причудливые узоры, исчезают и вновь появляются на темной воде.

Слева тихонько шумит, плещет небольшими волнами в скалистый берег вечно беспокойное море. Где-то далеко Дарданельским проливом оно соединяется с другим — Средиземным, а за ним открывается Мировой океан. Туда завтра-послезавтра и проляжет путь Юрия Баглая.

Вчера он прощался со своим небольшим кораблем. На нем рос, закалялся. На нем ошибался, что свойственно каждому молодому командиру, и сделал немало хорошего — воспоминаний хватит на всю жизнь.

После того как Курганов в присутствии Вербенко прочитал перед строем приказ командующего эскадрой о переводе Юрия Баглая штурманом на большой противолодочный корабль и пожелал ему счастливого плавания, строй сломался, и Баглая окружили.

— Мы всегда будем помнить о вас, Юрий Николаевич, — взволнованно говорил Андрей Соляник. — Пишите нам со всех широт Мирового океана. Мы будем вам отвечать.

— Буду писать. Почаще заходите с женой к Поле, — отвечал ему Баглай, не скрывая своих дружественных отношений с боцманом, да, собственно, и скрывать было нечего — команда все знала.

Аркадий Морозов и Шевчук стояли рядом. Баглай повернулся к ним:

— Я рад, что за последний поход вы оба получили благодарности от командования. Заслуженно. Хорошо поработали, отлично. Вот так и держать.

— Есть, так держать! — в один голос ответили молодые матросы.

— А почему я не вижу Мартына Здоровегу? — спросил Баглай и обвел глазами палубу.

— Я здесь, товарищ старший лейтенант! — послышался голос из-за матросских спин. — Да разве протиснешься? Стали стеной — и ни с места.

— Пропустите Здоровегу вперед, — под общий смех попросил Баглай.

Но Здоровега уже вынырнул из толпы матросов и стоял перед Баглаем, круглолицый, сияющий, счастливый.

— По вашему приказанию матрос Здоровега прибыл! — доложил совсем некстати, тем более, что «прибыл» он не совсем обычным образом.

Снова загремел смех. Ну что со Здоровеги возьмешь?

— Следил я за вами, товарищ Здоровега, и пришел к выводу, что из вас получится хороший моряк.

— Да я уже и так хороший, товарищ старший лейтенант. Сам боцман мне сказал. Вот спросите у него.

— Ну, скажем прямо, еще не совсем хороший, — улыбаясь, ответил Баглай, — но будете таким. Только боцмана во всем слушайтесь. Он — ваш учитель.

— А боцману скажите, чтобы требовал с меня побольше.

— Слышите, товарищ мичман? — повернулся Баглай к Андрею Солянику.

— Слышу, товарищ старший лейтенант. Больше просить ему об этом не придется… А что вы всем нам пожелаете, товарищ старший лейтенант?

— Хочу услышать в дальнем плавании, что наш корабль стал отличным. А это от всех вас зависит.

— Добьемся, товарищ старший лейтенант, — дружно заговорили матросы. — А вам — счастливого плавания…

Позже всех с ним разговаривали Курганов и Вербенко. Он ушел от них окрыленный.

Это было вчера.

А завтра утром он вдохнет на прощанье тепло Полиных рук, и, одетый в парадную форму, ко всем испытаниям готовый, поднимется на палубу нового корабля и доложит, что прибыл для прохождения дальнейшей службы.

‹/section› level: 0

Примечания

1

Кнехты — приспособление в виде парных тумб на палубе судна или на пристани для крепления канатов, снастей.

2

Комендор — корабельный артиллерист.

3

Шкафут — средняя часть палубы корабля.

4

То есть точнее дежаться заданного курса.

5

Флагман — то же, что флагманский корабль.

6

Плахта — полосатая или клетчатая ткань.

7

Лагом — бортами друг к другу.

Content

Пролог

Часть 1. Соленый ветер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

16

17

18

Часть 2. Тугие паруса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть 3. Счастливого плаванья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания