Жуанвиль Жан де

Виллардуэн Жоффруа

История Крестовых походов

Жан де Жуанвиль, Жоффруа де Виллардуэн

История Крестовых походов

ВВЕДЕНИЕ

Мало какие события в истории представали в столь красочном виде, как ряд экспедиций в Святую землю (Палестину), известных как Крестовые походы. Само это название вызывает представление о мужественных рыцарях, которые, полные чистого религиозного рвения, оставляли свои дома и страну, отправлялись на священную войну с врагами христианской веры. Каждая из двух хроник написана людьми, которые сами принимали участие в данных походах, и каждая дает истинную картину этих предприятий, когда и темные и светлые стороны человеческой натуры ярко высвечивались в деяниях тех, кто нес на себе крест. Хотя эти хроники ведут речь только о двух Крестовых походах, в данном введении они будут включены в контекст, который даст хоть часть представления о борьбе между христианами и мусульманами за обладание Святой землей, длившейся почти двести лет.

Иерусалим, святой город, был центром паломничества с самых давних времен. В 638 году он был захвачен мусульманским халифом Омаром, который оставил за христианами право свободно отправлять свою религию. Условия оставались неизменными до 1076 года, когда Иерусалим перешел в руки турок-сельджуков, которые оскверняли святые места, жестоко обращались с христианами в городе, бросали в тюрьмы одних и казнили других. (В 1090-х годах Иерусалим был снова подчинен египетским халифам.) Паломники, которым удавалось добраться до Святой земли и вернуться, приносили на родину сведения о бедственном положении их единоверцев на Востоке.

Идея священной войны, чтобы отомстить за такие деяния, осенила папу Григория VII и его последователя Виктора III, но западное христианство, озабоченное делами у себя дома, почти не обратило внимание на их воззвания. Тем не менее в районе Северных Альп молитвы Петра Отшельника (Амьенского) в значительной степени повлияли на народное мнение в пользу войны с неверными, и, когда на соборе в Клермоне в ноябре 1095 года папа Урбан II, француз по рождению, призвал своих соотечественников присоединиться к интернациональному походу для нового обретения Иерусалима, его слова встретили с неподдельным энтузиазмом. И в 1096 году два отряда двинулись на Восток. Один, под руководством Петра Отшельника, представлял собой плохо организованную толпу, которая в октябре того же года была почти полностью уничтожена турками. Другой отряд, состоявший из организованных формирований под командованием крупных феодалов (герцогов, графов) из Северной Франции и Фландрии, Южной Франции и Южной Италии, в декабре прибыла в Константинополь. Здесь к крестоносцам присоединился отряд императора Восточной Римской (Византийской) империи. Пройдя через Малую Азию, где они помогли византийцам взять Никею и нанесли поражение туркам при Дорилее (июнь 1097 года), крестоносцы наконец вошли в пределы Сирии. Население ее северной провинции Эдессы, восставшее против своего армянского правителя, в марте 1098 года пригласило Балдуина (Бодуэна) Бульонского занять его место. В июне того же года крестоносцы захватили Антиохию; в июле 1099 года они после полуторамесячной осады штурмом взяли Иерусалим. К сожалению, приходится сказать, что эта победа сопровождалась безжалостной резней в городе турок и евреев. В результате этого 1-го Крестового похода в Сирии возникли три христианских государства: графство Эдесса, княжество Антиохия и Иерусалимское королевство. В целом эта завоеванная территория получила название Заморская земля.

В течение многих лет ее феодалы, которые вели оборонительные и наступательные войны против окружающих врагов, удерживали завоеванные ими земли, не обращаясь за помощью к Западу. Тем не менее в 1144 году, когда мусульмане захватили Эдессу, король-регент Иерусалима, опасаясь худшего, поскольку теперь Антиохия оказалась на северной границе и турки могли захватить и ее, спешно обратился с призывом к папе Евгению III организовать новый Крестовый поход. Папа обсудил этот вопрос с французским королем Людовиком VII, человеком общепризнанного благочестия, который возложил на себя крест в 1146 году, когда красноречие будущего святого аббата Бернара Клервоского подвигло многих французов последовать примеру своего короля. Добравшись до Германии, святой убедил императора Конрада III присоединиться к экспедиции. В 1147 году армия, возглавляемая правителями Франции и Германии, полная готовности к великим деяниям, двинулась во 2-й Крестовый поход. Тем не менее в конечном итоге вместо взятия Эдессы крестоносцы предприняли неудачную попытку захвата Дамаска и ни с чем вернулись домой.

Тем временем силы мусульман на Востоке росли, а христиане здесь слабели. Паломники, которые прибывали в Святую землю, часто бывали потрясены роскошью и вольностями жизни заморских земель. На ссоры и диспуты между их феодалами впустую тратилась энергия, которая могла быть использована для их защиты. Смерть короля Амальрика Иерусалимского в 1174 году оставила королевство без законного наследника, а вскоре Саладин (Салах-ад-дин), придя к власти сначала в Египте, объединил силы мусульман Египта и Сирии в одном государстве. В 1187 году христиане пережили величайшую катастрофу, когда Саладин 3 июля разбил их армию у Тивериадского озера (Хаттина) и занял Тивериаду, Яффу, Аскалон, Газу и, наконец, вошел в Иерусалим. Более гуманное отношение мусульман к его христианскому населению (в рабство были обращены только те, кто не внес выкуп: 10 золотых динаров за мужчину, 5 за женщину и 1 за ребенка. — Ред.) представало решительным контрастом с поведением крестоносцев, которые захватили город в 1099 году.

И снова западное христианство воспрянуло духом и начало действовать. В 1189 году силы 3-го Крестового похода, возглавляемые тремя монархами, Фридрихом I Барбароссой из Германии, Филиппом II Августом из Франции и английским Ричардом I Львиное Сердце, были готовы отправиться за море. 10 июня 1190 года Барбаросса, который двинулся первым, утонул при переправе через реку по пути через Малую Азию. Его огромная армия (первоначально до 100 тыс.), впавшая в уныние, стала таять, пока не остался только маленький контингент. Годом раньше Филипп II и Ричард I отплыли из Мессины, чтобы прийти на помощь королю Иерусалимскому, который с жалкими остатками войска был осажден Саладином в Акре. Партнерство с самого начала оказалось нелегким. Они были очень разными по темпераменту — Ричард горячий, порывистый и грубоватый, а Филипп холодный и практичный, и, кроме того, их отношения еще больше усложнялись тем фактом, что английский король, как герцог Нормандский, был не очень покладистым вассалом Филиппа II, а сам французский король, со своей стороны, не мог быть безразличным к силе и влиянию Ричарда.

Филипп II появился под Акрой 20 апреля 1191 года. Ричард I, которого задержал шторм на море, прибыл на семь недель позже. Когда 12 июля Акра сдалась, два короля подняли свои стяги на ее стенах. Леопольд Австрийский, командовавший немецкими войсками, разместил там и свой штандарт, но лишь для того, чтобы тот был сорван и брошен в ров. За оскорбление позже последует жестокое возмездие. Резня Ричардом пленных мусульман, сдавшихся после падения Акры, бросила темную тень на его имя.

В августе 1191 года французский король, уставший от тягот Крестового похода и обеспокоенный положением дел в своем королевстве, вернулся во Францию. Ричард возглавил оставшиеся войска и продолжил кампанию. Но хотя в сентябре 1191 года он нанес поражение Саладину при Арсуфе и успешно освободил Яффу в августе следующего года, Ричард мог лишь смотреть на Иерусалим — город, который не стоило и пытаться захватить. Единственным достижением этого Крестового похода было пятилетнее перемирие с Саладином, условия которого дали крестоносцам право владения прибрежными городами к северу от Яффы и обеспечили христианским паломникам право свободного доступа в Иерусалим.

Итак, мы переходим к 4-му Крестовому походу, история которого рассказана Виллардуэном в его «Истории завоевания Константинополя». Работа отличается от всех прочих тем, что это первый достоверный отчет об данном походе, написанный по-французски. Правда, и предыдущие Крестовые походы имели своих историков, среди которых можно особо отметить Уильяма, архиепископа Тира, но они писали по-латыни. Они не жалели вдохновения, описывая подвиги крестоносцев за морями, но их труды не обладают исторической ценностью. Грейндор де Дуа, писавший в первой половине XII столетия, в своих «Антиохийском шансоне» и «Иерусалимском шансоне» вдохновенно рассказал о взятии этих двух городов во время 1-го Крестового похода, но, с другой стороны, он имел весьма слабое представление о мотивах экспедиции и весьма недостоверные знания об основных событиях. Еще меньше доверия заслуживает такое подражание старофранцузскому эпосу, как «Готфрид Буль-онский», где факты уступают место фантазии. В «Истории Святой Войны» Нормана Жонглера дан достаточно правдивый отчет о 3-м Крестовом походе, но с его позиции обыкновенного скромного паломника он мог представить всего лишь обзор событий. Так что Виллардуэн остается ведущим рассказчиком о событиях 4-го Крестового похода, который дал первую истинную и полную историю этой экспедиции — письменно, своими словами.

Автор «Истории завоевания Константинополя» родился между 1150 и 1154 годами. Его отец, Вилен де Виллардуэн, был дворянином из графства Шампань, чьи поместья располагались в южной части этой исторической провинции, недалеко от ее главного города Труа. Жоффруа не был старшим сыном, но благодаря своим связям по праву рождения (а позже полученным в браке) с многим дворянскими фамилиями в Шампани и в соседних провинциях и, без сомнения, в силу его уверенности в праве командовать и уважения, которым он пользовался, в 1185 году стал маршалом Шампани. В те дни, когда стычки между соседями-феодалами происходили сплошь и рядом, в обязанности маршала входило смотреть, все ли в порядке, следует ли сопротивляться или нападать; если начиналась война, он должен был провести все необходимые приготовления к кампании и при отсутствии своего сеньора взять на себя командование. Кроме того, он замещал графа во всем, что касалось управления графством. Виллардуэн, как мы знаем, не был на активной службе до того, как отправился за море, но есть свидетельства его важной роли, которую он играл как арбитр в спорах в Шампани, а также как представитель своего сеньора в его переговорах с королем Франции (графство Шампань было присоединено к королевскому домену только в 1285 году). В ходе выполнения этих своих обязанностей Виллардуэн познакомился с многими из тех благородных персонажей, чьи имена он цитирует в своей хронике, а также подготовился к решению тех задач, которые в изобилии ждали его.

Его работа, выстроенная в хронологическом порядке, не является отчетом о событиях, которые следовали день за днем; это, скорее, что-то вроде официальной истории 4-го Крестового похода, составленной через несколько лет после его неожиданного завершения человеком, который может использовать свою память в дополнение к существующим документам — письмам, договорам, армейским спискам и так далее — как маршал, Виллардуэн имел к ним свободный доступ. Как человек в зрелых годах и с большим опытом, пользовавшийся доверием тех, кто организовал этот поход и играл ведущую роль в различных кампаниях и в инцидентах, которые он описывает, Виллардуэн имел право говорить со знанием дела. Даже если все истории, написанные по прошествии времени, излагают события всеобъемлюще, а интерпретация Виллардуэна порой пристрастна, в целом он дает полный и честный отчет о событиях, которые так хорошо начались и так катастрофически кончились.

В то же время при всей точности и объективности его истории Виллардуэн не избежал упреков с разных сторон. Например, некоторые из его критиков считают, что, возлагая ответственность за неудачу Крестового похода на Зару (Задар), а потом на Константинополь на людей, которые не сообщали Венеции о ходе дел, Виллардуэн не учитывает некоторых махинаций, что происходили за сценой; другие обвиняли его в том, что, сознательно излагая свою историю именно таким образом, он старается избавить лидеров похода от упреков. На эту критику можно легко ответить. Без сомнения, венецианцев устраивала ситуация, которая давала им возможность усилить свое влияние в Средиземноморье; без сомнения, германский король Филипп Швабский старался восстановить в Константинополе власть своего шурина (Филипп был женат на дочери Исаака II Ангела) Алексея (не совсем так. Алексей (Ангел) — сын свергнутого в 1195 году императора Исаака II Ангела. Крестоносцы в 1203 году восстановили на престоле не Алексея, а Исаака II, который умер в 1204 году, а уже ему наследовал Алексей Ангел (Алексей IV). — Ред.). Трудно представить, что французские крестоносцы были бы согласны вместе преследовать цели Венеции и Германии, будь у них в этих напряженных обстоятельствах какой-то иной путь к успеху своего начинания. Что же до идеи, что Виллардуэн действовал как официальный апологет, это можно легко опровергнуть, учитывая его честный отчет о позднейших действиях тех же самых руководителей.

Также Виллардуэна обвиняли в излишней жесткости его суждений о тех, кто отказался присоединиться к армии или дезертировал из нее. Конечно, он был суров, но мы должны учитывать все обстоятельства. Вожди крестоносцев связали себя обещаниями выполнять соглашения, которые их послы утвердили в Венеции, и, в соответствии с феодальными обычаями, те, кто участвовал в походе, также оказались связанными этими обязательствами. Сам человек чести, полный высокого понимания своего воинского долга, Виллардуэн счел немыслимым, чтобы кто-то носящий высокое звание рыцаря мог нарушить свое обещание или отказаться подчиняться командам начальника. Почему же так много рыцарей, удивлялся он, не соблюдали этих законов? Возмущаясь тем уроном, который отступники нанесли предприятию, он решил, что те сочли более безопасным делом отправиться в Сирию, где у христиан в руках были некоторые города, чем рисковать, ведя военные действия в стране, которая полностью находилась в руках мусульман (до чего дело так и не дошло, и горе-крестоносцы отправились громить православных христиан Восточной Римской империи. — Ред.). Тем не менее, затрагивая вопрос о человеческой непоследовательности и повествуя о судьбе тех, кто ушел в Сирию, Виллардуэн говорит об отсутствии у них не столько храбрости, сколько мудрости, что он и осуждает. Говоря о них не столько с гневом, сколько с жалостью, он отдает дань памяти этих достойных рыцарей, сожалея лишь о том, что они сделали неправильный выбор и сполна заплатили за свои грехи и глупости.

Что же до обвинений, что Виллардуэн, рассказывая о разрухе в армии и дезертирстве из нее, не уделил внимания религиозным угрызениям совести тех, кто протестовал против войны с христианами, то в тот отрезок времени было трудно определить, насколько эти протесты серьезны и смогут ли они быть предлогом для распада армии. В деле аббата Во были некоторые основания для подозрений; этот клирик, сея раздоры в армии крестоносцев и, наконец, оставив ее в хаосе религиозных терзаний, отнюдь не проявил такого чистоплюйства, когда в 1209 году взял на себя ведущую роль в «крестовом походе» против альбигойцев, которые в своем понимании христианства ничуть не уступали грекам (нельзя даже сравнивать православных (т. е. «ортодоксальных») христиан Восточной Римской империи и еретиков-катаров (альбигойцев), которые, в частности, предлагали «дешевое спасение» — стать совершенными перед самой смертью, а пока жить в свое удовольствие, распутничать. Катары утверждали, что есть два бога — добрый и злой, и весь материальный мир находится во власти злого бога (а добрый бог ведает духовным); они отрицали учение о смерти и воскресении Христа, объявляли ненужными таинства церкви, почитание креста, икон и сами храмы. И автор тем не менее ставит катаров на одну доску с жертвами алчности венецианцев и крестоносцев — православными. — Ред.).

Учитывая все эти обстоятельства, трудно удивляться, что Виллардуэн, убежденный, что единственная надежда снова взять Иерусалим заключается в единстве всех воинов Крестового похода, не мог терпимо относиться к тем, кто ослаблял крестоносное воинство, и не испытывал симпатии к тем, кто провоцировал религиозные споры. Разве не сам папа, на первых порах возмущенный нападением крестоносцев на христианский город Зару, даровал им отпущение грехов на том основании, что они действовали в крайне напряженных условиях, разве не он предостерег их от распада армии? Более того — в то же время, когда аббат Во доставлял столько неприятностей, его святейшество, полагаясь на полученное от Алексея (Ангела) обещание привести греческую (православную. — Ред.) церковь в лоно Рима, помедлив, наконец все же дал крестоносцам знать, что не возражает против похода на Константинополь, предполагая, что таким образом свершится объединение Римской и ортодоксальной (православной) церквей.

Эта надежда никогда не сбылась, и крестоносная армия так и не смогла взять святой город (т. е. Иерусалим). С того времени, как в феврале 1204 года крестоносцы предъявили свой ультиматум императору Алексею IV, все замыслы Крестового похода потеряли очертания в ряде стычек между французами и греками (византийцами) и в многочисленных трудностях, которые последовали за созданием силой оружия т. н. «Латинской Римской империи». В этой последней части хроники Виллардуэна необходимо принимать во внимание его взгляды. Рассказывая о событиях с французской точки зрения, он объясняет ход событий предрассудками греков. То, что с их стороны было мужественной попыткой завоеванной нации восстановить свою потерянную независимость, в его глазах было доказательством, что греки по своей натуре склонны к предательству и нелояльности. Но если не считать этих его предубеждений, хроника Виллардуэна дает честный отчет о долгой и трагической войне между христианами Востока и Запада, из которого мы можем делать свои выводы.

Из фактов, которые сообщает нам Виллардуэн, очевидно, что, с самого начала уверившись в своей мощи, завоеватели сделали фатальную ошибку, недооценив сопротивление, с которым им придется столкнуться. Уверенные после быстрого взятия Константинополя, что подчинить остальную империю будет легче легкого, и явно не осознавая ту силу ненависти, с которой культурная раса относилась к невежественным варварам, грабившим и разрушавшим их любимый город — один из прекраснейших (видимо, прекраснейший. — Ред.) центров цивилизации в тогдашнем мире, — французы не сделали ни попытки снискать доверие греков.

Сначала казалось, что уверенность в себе крестоносцев оправданна. Кроме нескольких отдельных городов, еще державшихся против завоевателей, все остальная земля к северу от проливов подчинилась иностранному правлению. Тем не менее западные феодалы, как признает сам Виллардуэн, вместо того чтобы справедливо править доставшейся им страной, думали только о своих выгодах. Последняя провокация переполнила чашу терпения греков (византийцев). Подняв восстание, они изгнали «франков» (т. е. крестоносцев) из Адрианополя. Полные желания всеми мыслимыми средствами избавиться от завоевателей, они вошли в союз с могущественным болгарским царем. Правда, в конечном итоге стало ясно, что он еще более неприемлем, чем «франки». Но если у греков и были основания сожалеть о его приходе, то так же считали и их завоеватели, потому что войска Ивана-Асена II фактически подчинили себе Латинскую империю, захватив лучшие города. Только два города рядом с Константинополем еще оставались в руках «франков».

Тем временем по другую сторону проливов, в Малой Азии, Феодор Ласкарис, муж дочери Алексея III Анны, всеми силами старался не допустить латинян к владению здешними землями, и, наконец, как нам рассказывает Виллардуэн, добился своей цели. Признанный законным правителем сначала греками в Малой Азии и теми, кто перешел на его сторону в европейской части империи, он был коронован императором. Никейская империя (1204–1261) оставалась резиденцией греческой монархии до падения Латинской империи в 1261 году, а никейский император Михаил Палеолог (1259–1282) вернул трон в Константинополе.

Хроника Виллардуэна кончается как-то резко — смертью маркиза де Монферрата в 1207 году. Тот факт, что Анри де Валансьен в своей «Истории императора Генриха» (Генрих Фландрский, правил в 1206–1216 годах. — Ред.) продолжает рассказ как раз с того места, на котором завершилась «История завоевания Константинополя» Виллардуэна, объясняется внезапной смертью автора. Дата ее остается невыясненной. Есть свидетельство, что в 1212 году Виллардуэн был еще жив и продолжал обитать в Латинской империи, где он, скорее всего, и оставался до конца жизни. Документы о пожертвованиях в память его и жены позволяют предполагать, что он скончался до июня 1218 года. Тем не менее он жил достаточно долго, чтобы увидеть, как император Генрих (Анри), более мудрый и дальновидный, чем его незадачливый брат, умиротворил (отчасти. — Ред.) греков, отдав им долг чести и право самоуправления и установив мир в той части империи, которая продолжала принадлежать ему.

«История завоевания Константинополя» — один из наших главных источников информации о 4-м Крестовом походе.[1] Но кроме того, он является мемориалом тому, чья неизменная преданность рыцарским доблестям, таким как преданность и отвага, отводит ему место среди самых благородных личностей того времени.

Человек твердых религиозных принципов, Виллардуэн считал, что его обязанность перед Богом в том, чтобы служить Ему верно и преданно, как хороший вассал служит своему сюзерену. И кроме того, признавать, что все события, нравятся ли они Богу или вызывают Его неудовольствие, свершаются по Его воле. И более того, верность Богу влечет за собой безупречность поведения: все нарушения догматов веры, тайные махинации и акты предательства, корыстолюбие и самовлюбленность не только противоречат рыцарскому кодексу поведения, но и являются нарушением Божественного закона. Если Бог Виллардуэна является «Богом битвы», если он безоговорочно принимает папскую санкцию на войну против греков-христиан как справедливую и святую (снова попытка оправдать бессовестный и грабительский 4-й Крестовый поход. — Ред.), нам остается лишь сожалеть, как мало места в его религиозных убеждениях отведено любви и милосердию, — но мы не можем сомневаться в искренности его веры.

Столь же верный в своем служении тем, кому он предан в силу своих мирских обязанностей, Виллардуэн истолковывает свои обязанности не просто как слепое подчинение. Человек с сильным характером и обостренным чувством справедливости, он не только не боялся высказывать свое неодобрение ссоре императора Балдуина (Балдуин I Фландрский, р. 1171, правил в 1204–1205 годах. Разгромлен в 1205 году у Адрианополя болгарским царем Калояном. Умер в заключении. — Ред.) с маркизом де Монферратом, но и смело вмешивался, чтобы положить конец раздорам. В этом и в других случаях, приводимых в хронике, он убежден, что должен действовать «ради общего блага всех».

Смелость, другое существенное качество рыцаря, представляет собой, в чем Виллардуэн убежден, дисциплину деятельности. Это не значит закрывать глаза на опасность — в его работе есть много упоминаний о рискованных ситуациях, с которыми сталкивался и он, и его товарищи-крестоносцы. Не стоит сетовать и на опрометчивость, которая, как в случае тяжелой битвы у Адрианополя, подвергала опасности не только жизни сражающихся, и но и все дело, которому они служили. Именно такой отвагой и обладал Виллардуэн; она настолько органично была ему свойственна, что Виллардуэну и в голову не приходило хвастаться ею. В каждом приключении, что выпадало на его долю, считал Виллардуэн, его отважные спутники участвовали в полной мере.

Человек ясных и уравновешенных суждений, чистый и сдержанный по натуре, Виллардуэн отличался простотой и прозрачностью своих поступков. Никакого навязывания своей личности, никаких полетов воображения, никаких долгих и красочных описаний, которые так нравились его современнику Роберу де Клери[2] и которые лишь прерывают четкую линию повествования — а ведь оно вызывает наш интерес лишь убедительным изложением фактов. В изложении Виллардуэна государственные мужи, преодолевая различные сложности, начали экспедицию как Крестовый поход, а кончили, как он показывает, войной против христиан. Искусно подбирая факты и умея обращаться с материалом, он показывает политическую важность каждого поворота событий, который ведет к дальнейшему развитию. Виллардуэн позволяет себе только такие комментарии, которые четко обрисовывают положение дел. Он был и солдатом, и государственным деятелем, и понятия о порядке и дисциплине, присущие человеку его профессии, явно прослеживаются в его откровенном рассказе о развале войска, а также о многих событиях долгой борьбы между «франками» (т. е. крестоносцами) и греками (византийцами).

При всей суховатой сдержанности его изложения непростой истории 4-го Крестового похода работе, безусловно, не хватает живости. Например, всякий раз, когда его история переходит от совещаний и простых обыденных вещей к воспоминаниям, как войско готовилось к кампании, контраст между его живым и драматичным рассказом о своих удачах и сдержанным повествованием о других инцидентах окрашивает хронику сочетанием света и теней. Виллардуэн никогда не изменяет простоте изложения, но по мере необходимости меняет темп и тональность. Рассматривая эту хронику в целом и помня, что Виллардуэн, как первый французский историк, руководствовался исключительно своим природным талантом, мы можем только удивляться мастерству этого воина и государственного деятеля, у которого, как у хорошего командира, факты выстраиваются в нужном порядке, чтобы донести до нас живую историю о том, как высокие надежды погибли у всех на глазах.

После неудачи 4-го Крестового похода в стремлении достичь своей первоначальной цели прошло какое-то время, прежде чем была сделана еще одна попытка сломить силы мусульман. Тогда в 1218 году Жан де Бриен, названный королем Иерусалимским и на самом деле правитель Акры, переправился по морю в Египет и после длительной осады в ноябре 1219 года взял Дамиетту. Два года спустя, в течение которых де Бриен почти ничего не добился (египтяне предлагали обменять Дамиетту на Иерусалим, но крестоносцы отвергли это предложение, развернули наступление на Каир и оказались зажатыми между египетским войском и разлившимся Нилом. — Ред.), его войско, оказавшееся в отчаянном положении, когда были затоплены низины в дельте Нила, было вынуждена вернуть Дамиетту мусульманам за возможность уйти из Египта.

6-й Крестовый поход произошел под давлением пап Го-нория III и Григория IX. Его лидер, германский император Фридрих II, приплыл в Акру в сентябре 1228 года и потребовал передать Иерусалим ему по праву женитьбы на дочери и наследнице Жана де Бриена. Армия его была невелика; он встретил достаточно равнодушный прием со стороны здешних феодалов; но то, что он не мог приобрести силой оружия, Фридрих попытался обеспечить себе с помощью дипломатии. В феврале 1229 года после достаточно долгих переговоров с султаном (Фридрих II вступил с ним в союз против правителя Дамаска) был подписан Яффский договор, который предоставил Фридриху право владения всем Иерусалимом, за исключением мечети Омара. По нему же к христианам переходили побережье от Яффы до Бейрута, Вифлеем и Назарет. Эта небрежная передача их городов шокировала мусульман; христиане же, со своей стороны, были разгневаны условиями доступа мусульман в Иерусалим, который оставался незащищенным. Враждебность между крестоносцами и мусульманами продолжала существовать, и в 1244 году святой город опять перешел в руки мусульман.

Вскоре после того, как новости об этой беде достигли Европы, французский король Людовик IX, тяжело заболев, слег в Париже. На больничном ложе он дал обет, что если с Божьей помощью восстановит свои силы, то лично отправится в Крестовый поход, чтобы вернуть Иерусалим. Но первым делом он должен был покончить с неотложными проблемами дома, так что прошло почти четыре года, прежде чем король оставил Париж и пустился в первый этап своего похода на Восток. Этот 7-й Крестовый поход (1248–1254), как и большинство предыдущих, не достиг Иерусалима. При всей личной храбрости Людовика IX и его умении воодушевлять других, цель одержать победу над мусульманами в Египте оказалась не по силам человеку, который был скорее святым, чем военным гением. И снова надежды крестоносцев утонули в Ниле. Последовавшей кампании Людовика IX в Святой земле положили конец неприятности в его собственном королевстве, которые потребовали возвращения во Францию. Да если бы он и остался здесь, то, скорее всего, ничего бы не достиг. Местные феодалы, гордые и независимые, без большой радости восприняли вторжение с Запада. Использовав помощь короля Франции в укреплении некоторых своих городов, они с готовностью заверили его, что больше не нуждаются в его содействии. Французские же дворяне, уставшие от войны, которая не приносила им никаких доходов, убеждали короля вернуться во Францию, а некоторые из них, включая брата короля, уже покинули Восток.

Много лет спустя, после падения в 1268 году Антиохии, король Людовик IX задумался о новом Крестовом походе. Его брат Карл Анжуйский, тогда король Сицилии и Неаполя, был полон честолюбивых желаний стать правителем империи Средиземноморья, и он убедил чрезмерно доверчивого Людовика IX начать с нападения на мусульман в Северной Африке. Убедить человека с таким плохим здоровьем предпринять подобную экспедицию было порочной идеей. В июле 1270 года, так и не справившись с болезнью, король Людовик высадился рядом с Карфагеном, но быстро стал жертвой чумы и 25 августа умер в Тунисе. Карл же потерял всю свою решимость и вернулся на Сицилию. Принц Эдуард Английский (позже король Эдуард I), который пообещал присоединиться к королю Людовику IX в Тунисе, явился, когда французы уже уходили. Несколько погодя он отплыл в Акру, но убедился, что положение дел тут настолько плохо, что ему не стоит принимать в них участие. Он лишь помог заключить десятилетнее перемирие с египтянами. С того времени, пусть стычки между мусульманами и христианами на Востоке продолжались, на Западе они почти не привлекали внимания. Падение Акры в 1291 году ознаменовало конец правления христиан за морем.

За годы после смерти короля Людовика IX появился не один рассказ о его добром правлении и святой жизни. Два из них — хроника исповедника короля Жоффруа де Болье («Жизнеописание»), написанная по-латыни, и повествование на французском, несколько лет спустя составленное из разных источников Гийомом де Нанжи («Деяния святого Людовика»), — оставались лежать полузабытыми на полках библиотек. Третий, который до сих пор широко знают и читают, представлен здесь в виде современной версии «Жизни Людовика Святого».

Автор этой хроники был, как и Виллардуэн, уроженцем Шампани. Второй сын Симона, правителя Жуанвиля, дворянина, занимавшего высокое положение сенешаля провинции, он родился где-то между июнем 1224-го и маем 1225 года в замке своего отца, который высился над маленьким городком Жуанвиль на реке Марна. Он был не единственным из членов семьи, который отправился в Крестовый поход. Его дедушка Жоффруа был в составе армии, осаждавшей Акру в 1189 году, и скончался там же еще до того, как крестоносцы захватили город. Двое из его дядей, Жоффруа и Роберт (Робер), приняли участие в 4-м Крестовом походе. Робер, которого Виллардуэн встретил по пути из Венеции, сопровождал Готье де Бриена в Апулию и, как говорят, умер там. Жоффруа отправился в Сирию и был там убит в 1203 году в бою. Поэма Ги де Провенса воздает должное его выдающейся отваге. Мальчик, который слушал рассказы о подвигах своих родственников, на всю жизнь сохранил глубокое уважение к их памяти. Вернувшись из своей заморской кампании, он повесил щит своего дяди Жоффруа в часовне в Жуанвиле и разместил там же памятную доску, на которой своими словами воздал должное деяниям члена его семьи дома и в Крестовом походе.

Симон, отец нашего автора, который унаследовал от своего брата Жоффруа титул правителя Жуанвиля, принял участие в «крестовом походе» против альбигойцев. Позже он воевал в армии Жана де Бриена в Египте и присутствовал при падении Дамиетты. Его сын мог помнить рассказы отца об этой непростой осаде и сравнивать их с легким взятием Дамиетты войсками короля Людовика IX. Среди прочих воспоминаний его детства могла остаться и та ночь 1230 года, когда Симон оставил замок и поспешил освобождать Труа.

Мальчик еще не достиг совершеннолетия, когда умер его отец. Старший сын Симона был к тому времени мертв, так что Жан стал правителем Жуанвиля. Вдова Симона, женщина, по всей видимости, обладавшая сильным характером, правила владениями, пока ее сын был еще юн, и готовила его к тому времени, когда он станет достаточно взрослым, чтобы возложить на себя обязанности сенешаля Шампани — должность эта принадлежала правителям Жуанвиля вот уже несколько поколений. Кроме отправления правосудия в графстве или контроля за ведением хозяйства в поместье, главной обязанностью сенешаля было присутствовать при своем сеньоре в случае каких-то специальных церемоний и, кроме того, знать, как их проводить с должным уважением к протоколу — как себя подобает вести, какой моде в одежде следовать. Молодой человек, слишком юный, чтобы стать рыцарем, он в 1241 году разрезал мясо на банкетах графа Шампани в большом зале замка Семюр и уже был хорошо знаком с обязанностями своей должности. По прошествии лет его ранняя подготовка к должности сенешаля нашла отражение в его записках, как умение видеть и слышать многие странные вещи во время пребывания на Востоке.

Скорее всего, именно в Семюре де Жуанвиль впервые увидел человека, который оказал такое влияние на его жизнь; но, насколько мы можем судить, тогда у него с королем Людовиком IX еще не установилась та близкая связь, которая возникла, когда они оба участвовали в Крестовом походе. Когда в 1248 году он решил возложить на себя крест, не было никаких сомнений, что решение следовать по стопам предыдущих владельцев Жуанвиля стало решающим фактором его выбора. В то время де Жуанвиль продолжал считать себя вассалом графа Шампани, и его отказ выступать против феодальных обычаев, принося клятву в верности монарху через голову своего сеньора, достаточно ясно говорит о его отношении к королю Людовику IX до того, как они встретились на Кипре. Последовавшие близкие отношения с королем и вдохновили его на эту хронику.

«Жизнь Людовика Святого» разительно отличается по характеру, композиции и содержанию от аккуратного отчета Виллардуэна о 4-м Крестовом походе, написанного, как и подобает государственному человеку. Кроме раздела, в котором излагаются предыдущие события правления Людовика IX, многие детали, как, например, указы короля министрам его королевства, последние слова, сказанные сыну, и горсточка анекдотов, которые Жуанвиль почерпнул из ранних хроник, представляют собой скорее набор личных воспоминаний, чем историю в полном смысле слова. За первой частью повествования, полной иллюстраций благочестия короля и его справедливого правления, следует вторая, которая более или менее подробно излагает историю царствования короля Людовика и его последующей канонизации, что неизбежно ведет ко многим повторениям.

Определенная разница между этими двумя хрониками может быть, без сомнения, списана на то, что ранняя из них создана человеком в расцвете сил, а автору другой было уже далеко за восемьдесят. Надо признать, что Жуанвиль порой бывает излишне многословен, что свойственно старикам, и к тому же повторяется. Тем не менее, когда этот ветеран смотрит назад через полстолетия — в те дни, когда он дрался и страдал рядом со своим обожаемым королем, — свежесть и живость повествования о прошлом заставляет забыть о его возрасте. В глубине души он остается тем же преданным и порывистым молодым рыцарем, который в далекие времена отправился за моря. Фактически отличие его работы от хроники Виллардуэна объясняется разницей в темпераменте и широте кругозора этих двух авторов, а не разницей в возрасте.

Не в пример раннему хроникеру, чей труд, стараясь донести политическую важность событий, уделяет внимание лишь тому, что творилось на авансцене, Жуанвиль куда более интересуется влиянием событий на людей, которые принимали в них участие, и рассказывает о том, что творилось за сценой. Поэтому, описывая битву, Жуанвиль, вместо того чтобы, как Виллардуэн, дать общее представление о ее ходе, вводит нас в самую гущу конфликта, показывает ряд мелких инцидентов, влияющих на личности или группы людей, различные реакции тех, кто сражался в этой ожесточенной кампании на Востоке. Если ему случается описывать конференцию, он не ограничивается лишь сообщением о конечном ее решении, и, если Виллардуэн ограничивается лишь кратким предложением, Жуанвиль дает живой отчет об обмене репликами между ее участниками. Фактически на протяжении всей хроники он подчеркивает человеческую сторону событий.

Заинтересованный наблюдатель человечества, в какой бы форме оно ни представало, Жуанвиль находит место в своей работе таким вещам, как причудливые привычки и одеяния бедуинов, странная теология «старца горы», подготовка телохранителей султана или примитивные похоронные обычаи одного из восточных племен. В круг его интересов входят не только люди; если что-то привлекает его внимание, будь то окаменевшая рыба, легендарный Нил или причудливо украшенный арбалет, этот человек, наполовину крестоносец, а наполовину любопытный странник, с удовольствием описывает их. Да, повествование постоянно отклоняется от темы, но этот недостаток его хроники в большой мере компенсируется живыми картинами того времени и образа жизни на Востоке.

Поскольку эти хроники так разительно отличаются друг от друга, можно предполагать, что в каждой из них образ автора предстает перед нами по-разному. Ведь Виллардуэн представляет собой фигуру идеального рыцаря в доспехах, а Жуанвиль — обыкновенного человека без оных. Откровенность и непосредственность, с которыми последний рассказывает, как ему было грустно расставаться со своим замком и детьми, о сомнениях и страхах, которые посещали его во время сражений, о боязни смерти от сабель сарацин, мало чем отличаются от эмоций других людей, но большинство участников боевых действий не всегда честно рассказывает о тяжелом опыте войны. Его же точный, но сдержанный отчет о личном участии в различных боевых операциях на Востоке и откровенное восхищение мужеством своих спутников служат доказательством, что по природе своей Жуанвиль был храбр и благороден и в то же время искренен и чувствителен. А если мы примем во внимание нерушимую верность королю, которому он служил, силу характера, проявленную далеко не в одном случае, заботу, достаточно редкую у людей его положения, о судьбе несчастных крестоносцев, оказавшихся в плену, и чувство ответственности за благополучие людей на его землях, станет ясно, что этот старый хроникер, имевший дело с тем же материалом, что и Виллардуэн, проявил себя человеком высокого благородства и столь же отважным рыцарем (что не помешало ему сохранить теплые человеческие черты).

Если оценить его хронику в целом, то «Жизнь Людовика Святого» имеет очень мало общего с тем, что Жуанвиль в своем посвящении объявил темой повествования. Тем не менее, несмотря на все отходы в сторону от основной линии повествования, его работа достигает своей цели — в полной мере отдать долг чести павшим рыцарям. И действительно, друг и ученик Людовика IX Святого настолько озабочен воздать должное своему скончавшемуся сюзерену, что приводит многочисленные подтверждения его добродетелей, хотя и половины из них было бы достаточно. Эта чрезмерная преданность особенно чувствуется в той части работы, которая посвящена жизни короля в его владениях, его неизменной преданности служению Господу и на людях, и наедине с самим собой, его щедрой благотворительности, его любви к своему народу и вниманию, которое король уделял понятию справедливости в его понимании обязанностей правителя, — всему этому уделено непомерно большое место. В той же части, где речь идет о событиях за морем, образ короля предстает в более ярком свете в тех эпизодах, которые, кроме всего прочего, показывают его незаурядную отвагу в сражениях, его терпеливость в болезни, его силу духа перед лицом опасностей и бед. В описании Жуанвиля он предстает подлинным вождем, чей пример вселяет мужество в сердца и чья любовь к своим спутникам вызывает в них ответную преданность.

Таков король, которого Жуанвиль любит и почитает — но не слепо. Преданный слуга своего господина, он сохраняет за собой право судить его поступки. Так, например, оправдывая в целом независимый характер короля, что проявилось, например, в отказе клирикам судить о его совести, Жуанвиль не уверен, так ли уж мудро поступил его сюзерен, отвергнув советы тех, кто убеждал его следовать «добрым обычаям Святой земли», позволив разграбить Дамиетту. От всей души восхищаясь благочестием короля, он тем не менее считает, что тот должен был оставаться молиться в часовне, когда благородство и вежливость требовали отправиться в Сидон встречать жену, которая недавно родила ребенка. В подобных случаях он не медлил откровенно поговорить со своим королем. Например, он согласился продолжить службу на том же месте, но при условии, что король, со своей стороны, все это время будет сдерживать свой характер. И еще — когда аббат Клюни преподнес королю подарок в виде двух прекрасных верховых лошадей, а на следующий день предстояло разбирательство его дела, в тот же день Жуанвиль спросил своего государя — неужели его решение будет зависеть от этого подарка. Он посоветовал королю не принимать никаких даров от тех, кто обращается к нему с прошениями, чтобы они никоим образом не могли влиять на него.

Эти примеры, которые помогают нам увидеть в герое Жуанвиля живого человека, а не скульптурного святого, не выдуманы, и мы не должны истолковывать их как какие-то порочащие пятна на памяти благородного властителя и друга. «Жизнь Людовика Святого» предстает достойной данью памяти короля, который в современном ему мире был идеалом христианина и подлинного рыцаря, человеком, авторитет которого позволял ему руководить людьми, доверившимися ему. Любовь и уважение к доброму королю, а также скорбь от потери дорогого друга нашли выразительное воплощение в сне Жуанвиля о Людовике Святом, который стал достойным завершением его книги.

С моей точки зрения, кроме исторического интереса, эти старые хроники имеют непреходящую ценность, как подлинные человеческие документы, в которых мы видим, как мало по прошествии веков меняются дух человека и его поведение в тревожные времена. Конечно, есть некоторые особенности, которые отличают их от трудов, написанных в наши дни. Но какое впечатление производят эти отличия? Они невелики по сравнению с работой Виллардуэна, в которой его откровенное и искреннее повествование о давней кампании и устаревшие военные термины и выражения настолько близки к манере изложения мемуаров военачальников Второй мировой войны (взять хотя бы воспоминания фельдмаршала Монтгомери о кампании в Северной Африке), что кажется, будто лишь «тонкая стенка» отделяет рыцарей того далекого столетия от солдат, сражавшихся под Эль-Аламейном в 1942 году. Надо признать, что некоторые странности во взглядах Жуанвиля на окружающий его мир, его наивное принятие идей, которые больше не имеют хождения в нашем ученом социуме, являются эхом давно прошедших времен. Тем не менее (по отношению ко всей его хронике) такие отступления в ней, когда появляются вроде бы несущественные подробности, говорят об уровне мышления в XIII столетии. На переднем же плане, как и у Виллардуэна, — идеал рыцарского служения, на котором базируется и наша концепция цивилизованного человека. Кроме того, волнующий рассказ о войске, которое ждали поражение и плен, выразительно описывает ужасы войны, и яркие чистые краски повествования не потускнели от времени.

Это все, что можно сказать о содержании данных хроник. Как их форму будет воспринимать современный читатель? По моему мнению, версия, которая попытается имитировать архаические идиомы — кстати, помимо всего прочего, словарь для их передачи настолько ограничен, что некоторые слова будут повторяться с монотонной частотой, а предложения, часто вольно составленные, соединяются многочисленными союзами «и», — безусловно даст представление о непреходящих ценностях, но главным образом будет настойчиво выявлять случайные различия между их веком и нашим.

Жоффруа де Виллардуэн

ИСТОРИЯ ЗАВОЕВАНИЯ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Глава 1

ПРИЗЫВ К 4-МУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ

1199–1201 годы

В году от рождения Господа нашего 1198-м, когда Иннокентий был папой римским, Филипп — королем Франции, а Ричард — королем Англии, жил во Франции человек святого поведения, по имени Фульк, который был членом священного ордена и священником прихода в Нейи, маленьком городке, лежащем между Парижем и Ланьи-сюр-Марн. Этот самый Фульк начал молить о Слове Господнем во всей Иль-де-Франс и других окружающих провинциях, и Господь сотворил через него много чудес.

Рассказы о молениях этого доброго человека так широко разошлись, что дошли до папы Иннокентия. И тот направил послание во Францию и поручил этому благочестивому мужу, чтобы тот проповедовал Крестовый поход от его, папы, имени. Несколько позже он направил одного из своих кардиналов, монсеньора Пьетро да Капуа, уже принявшего крест, и поручил через него давать следующее отпущение грехов крестоносцам: всем, кто возьмет крест и отслужит Богу в войске один год, будут прощены все грехи, которые они содеяли и в которых исповедались. Так как это отпущение было весьма щедрым, сердца людей сильно растрогались, и поэтому многие возложили на себя крест.

В начале Рождественского поста следующего года, после того как благочестивый Фульк проповедовал таким образом слово Божье, в замке Экри в Шампани состоялся турнир, и милостью Божьей так случилось, что Тибо, граф Шампани и Брие, принял на себя крест вместе с Луи, графом Блуаским и Шартрским. Граф Тибо был молодым человеком не старше двадцати двух лет, а графу Луи было не более двадцати семи лет. Оба эти графа были племянниками короля Франции и троюродными братьями, а также, с другой стороны, племянниками короля Англии. Их примеру последовали граф Симон де Монфор и граф Рено де Монмирай, два знатнейших сеньора Франции. Великая слава прошла по всем землям, когда эти два знатных мужа возложили на себя крест.

Во владениях графа Тибо Шампанского принять крест сочли обязательным Гарнье, епископ Труа, граф Готье де Бриенн (Бриен), Жоффруа де Жуанвиль (Жуэнвиль), который был сенешалем этой земли, Робер, его брат, Готье де Виньори, Готье де Монбельяр, Эсташ де Конфлан и его брат Гюи дю Плесси, Анри д'Арзильер, Ожье де Сен-Шерон, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, Жоффруа, его племянник, Гийом де Нюлли, Готье де Фюлиньи, Эврар де Монтиньи, Манассье де л'Иль, Макэрде Сент-Менеу, Ми-лон ле Бребан, Гюи де Шапп, его племянник Кларембо, Рено де Дампьер, Жан Фуанон и многие другие достойные люди, имена которых здесь не упоминаются.

С графом Луи крест приняли Эрве дю Шатель и его сын Эрве, Жан де Вирсэн, Оливье де Рошфор, Анри де Монтрей, Пэйан Орлеанский, Пьерде Брасье, Гуго, его брат, Гийом де Сэн, Жан Фриэзский, Готье де Годонвиль, Гуго де Кермере, Жоффруа, его брат, Эрве де Бовуар, Робер де Фрувиль, Пьер, его брат, Орри де л'Иль, Робер дю Картье и многие другие, о которых книга не упоминает. Во Франции крест возложили на себя Невелон, епископ Суасонский, Матье де Монморан-си, Гюи, шателен де Куси, его племянник, Робер де Ронсуа, Ферри д'Йерр, Жан, его брат, Готье де Сен-Дени, Анри, его брат, Гийом д'Онуа, Робер Мовуазен, Дрё де Крессонсак, Бернарде Морей, Ангерран де Бове, Робер, его брат, и многие другие добрые рыцари, о которых книга здесь умалчивает.

С наступлением следующего Великого поста, в среду его первой недели в Брюгге крест взяли Бодуэн (Балдуин), граф Фландрии и Геннегау, и графиня Мария, его супруга, которая приходилась сестрой графу Тибо Шампанскому. Затем крест приняли Анри (Генрих), его брат, Тьерри, его племянник, который был сыном графа Филиппа Фландрского, адвокат г. Бетюн Гийом, Конон, его брат, Жан Нельский, шателен Брюгге, Ренье де Трит, Ренье, его сын, Матье де Валенкур, Жак д'Авень, Балдуин де Бовуар, Гуго де Бомец, Жерар де Маншикур, Эдде Ам, Гийом де Гоменьи, Дрёде Борен, Роже де Марк, Эсташ де Собрюик, Франсуа де Колеми, Готье де Бузи, Ренье де Монс, Готье де Томб, Бернарде Субренжьен и многие добрые рыцари, о которых книга не говорит.

Затем взял крест граф Гуго де Сен-Поль. С ним приняли крест Пьер Амьенский, его племянник, Эсташ де Кантелэ, Никола де Майи, Ансо де Кайо, Гюи де Удэн, Готье Нельский, Пьер, его брат, и многие другие люди, коих мы не знаем.

А уж потом взяли крест граф Жоффруа Першский, Этьен, его брат, Ротруде Монфор, ИвделаЖай, Эмери де Вильруа, Жоффруа де Бомон и многие другие, чьих имен я не ведаю.

Затем сеньоры собрались на совет в Суасоне, чтобы определить, когда они хотели бы двинуться в путь и куда намеревались бы отправиться. В тот раз они не смогли достигнуть согласия, ибо им казалось, что у них нет еще достаточного числа людей, принявших крест. Не прошло и двух месяцев, как в том же году они собрались на совет в Компьене. Там были все графы и бароны, которые приняли на себя обет участия в Крестовом походе. Здесь были высказаны, выслушаны и поданы разные мнения и советы, но окончательное решение было таково — чтобы направить лучших послов, каких только можно сыскать, и предоставить им все полномочия предпринимать любые действия от имени своих сюзеренов.

Двух из этих послов послал Тибо, граф Шампани и Брие, Бодуэн (Балдуин), граф Фландрии и Геннегау, — тоже двух и еще двух — Луи, граф Блуаский. Послами графа Тибо были Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Милон ле Бребан; а послами графа Бодуэна стали Конон Бетюнский и Алар Макеро; послами же графа Луи — Жан Фриэзский и Готье де Годонвиль.

Этим шестерым была полностью поручена забота о деле. Им были выданы надлежащим образом подписанные грамоты с печатями, которые удостоверяли, что их сюзерены неуклонно выполнят те условия, которые заключат эти шестеро в каких-либо морских портах или в других местах, куда они явятся.

Итак, шесть послов отправились для выполнения своей миссии. Посоветовавшись между собой, они пришли к единодушному согласию, что в Венеции смогут найти гораздо большее количество судов, чем в каком-либо другом порту. Оседлав коней, они пустились в дорогу и ехали день за днем, пока в первую неделю Великого поста не прибыли к месту своего назначения.

Глава 2

ДОГОВОР С ВЕНЕЦИАНЦАМИ

Апрель 1201 года

Дож Венеции Энрико Дандоло, человек весьма мудрый и знающий, принял французских послов с большим почетом — и сам он, и другие люди оказали им сердечный прием. Когда послы предъявили письма своих сеньоров, венецианцам было очень любопытно узнать, для какого дела они прибыли в их землю, потому что представленные документы были всего лишь верительными грамотами; графы писали, чтобы их послам верили, словно лично им самим, и что они примут все условия, о которых договорятся их посланники.

И дож ответил им: «Господа, я ознакомился с вашими грамотами. Мы удостоверились в том, что сеньоры ваши являются самыми знатными лицами из тех, кто не носит короны. И они просят нас доверять вам во всем, что бы вы ни сказали, и заверяют, что поддержат любое соглашение, которое вы заключите с нами».

«Государь, — ответили послы, — мы просим, чтобы вы созвали свой совет, и завтра, коли вам угодно, перед ним мы скажем, о чем просят вас наши сеньоры». И дож ответил, что ему требуется четыре дня, и попросил их дождаться, пока не соберется совет, где они и смогут сказать, чего хотят.

Посланники дождались назначенного дожем четвертого дня. Они вернулись во дворец, который был весьма прекрасным, богато обставленным зданием. Там они и нашли дожа и его совет, собравшихся в особом покое, и изложили данное им поручение. «Государь, — сказали они, — мы прибыли к тебе от знатных баронов Франции, которые приняли крест, чтобы отмстить за поругание, учиненное над Господом нашим, и, если Бог соблаговолит, отвоевать Иерусалим. И поелику они знают, что никто не обладает столь великим могуществом, как вы и ваш народ, то они просят, чтобы вы, во имя Бога, сжалились над заморской землею (Палестиной. — Ред.), отомстили за поругание святынь и решили, как предоставить нам военные корабли и транспорты».

«А на каких условиях?» — вопросил дож. «На любых, — ответили послы, — какие бы вы ни предложили или ни посоветовали, лишь бы они могли принять ваши условия и оплатить их». — «Разумеется, — сказал дож, — дело, которое они у нас просят, — великое дело, и кажется, что замыслено великое предприятие. Мы дадим вам ответ через неделю. Не удивляйтесь, что срок так долог, ибо столь важное дело надобно как следует обдумать».

В срок, который дож им назначил, послы вернулись во дворец. Я не мог бы передать вам все слова, которые были там сказаны и произнесены, однако конец встречи был таков. «Сеньоры, — сказал дож, — мы сообщим вам решение, которое мы приняли, коль скоро сумеем склонить наш Большой совет и всех граждан одобрить его; а вы посоветуйтесь друге другом, сможете ли согласиться на то, чтобы принять наши условия.

Мы поставим транспортные суда, которые смогут перевезти четыре тысячи пятьсот коней и девять тысяч оруженосцев, и другие корабли для переправки четырех тысяч пятисот рыцарей и двадцати тысяч пеших воинов. Кроме того, мы включим в контракт обеспечение коней и людей прокормом и провиантом на девять месяцев. За все это мы возьмем самую низкую цену, а именно: за каждого коня четыре марки и две марки за каждого человека.

И все эти условия соглашения, которое мы вам представим, будут исполнены в течение одного года, считая со дня, когда мы отплывем из гавани Венеции, чтобы послужить Богу и всему христианскому миру в каком бы то ни было месте. Общая сумма этих расходов, которые мы здесь только что привели, составляет 85 тысяч марок.

А сверх того мы сделаем вот что. Из любви к Богу мы дополнительно поставим от себя пятьдесят вооруженных галер на условии, что до тех пор, пока наш союз будет существовать, от всех завоеваний, на море или на суше, будь то земли или имущество, половину получим мы, а другую — вы. Вам остается лишь посоветоваться, сможете ли вы принять и выполнить наши условия».

Послы вышли, сказав, что переговорят между собой и ответят им завтра. Они совещались всю ночь и, наконец, согласились принять условия венецианцев. Утром следующего дня они предстали перед дожем и сказали: «Государь, мы согласны заключить этот договор». А дож сказал, что переговорит со своими сподвижниками и даст знать, как обстоят дела.

На следующий, то есть третий день после того, как дож описал свое предложение, он, который был мужем мудрым и доблестным, созвал свой Большой совет, состоявший из сорока человек, считавшихся самыми умными и способными в государстве Венеция. Своим ясным умом и здравым смыслом, которыми он обладал в высочайшей степени, дож Дандоло уговорил их принять и одобрить предлагаемое соглашение. Делал он это постепенно: сначала он склонил несколько человек, потом больше и еще больше — пока все не согласились и не одобрили эти условия. После этого он созвал по крайней мере десять тысяч в церкви Святого Марка, красивейшей из всех, какие только есть на свете, и сказал собравшимся, чтобы, выслушав обедню Святого Духа, они молили бы Бога вразумить их насчет просьбы, с которой обратились послы. И все весьма охотно это исполнили.

Когда обедня была завершена, дож позвал послов, чтобы те смиренно попросили народ Венеции согласиться на принятие этого договора. Послы явились в храм, где привлекали любопытные взгляды множества людей, которые их никогда не видели.

Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, с согласия и по воле других послов взял слово и сказал им: «Сеньоры, самые знатные и самые могущественные во Франции, послали нас к вам. Они заклинают вас о милости, чтобы вы сжалились над Иерусалимом, который находится в порабощении у сарацин, и, Бога ради, согласились сопутствовать им и помочь отомстить за поругание Иисуса Христа. Выбрали же они вас, ибо знают, что ни один народ не имеет такого могущества на море, как вы. И они повелели припасть к вашим стопам и не подниматься, покуда вы не согласитесь сжалиться над Святой землей за морем».

Вслед за этим шестеро послов, проливая обильные слезы, преклонили колени перед венецианцами. И дож, и все другие разразились слезами и в один голос, высоко воздевая руки, воскликнули: «Мы согласны, мы согласны!» И затем поднялся столь великий шум и крик, что казалось, разверзается земля.

И когда, наконец, стих этот великий шум, а всеобщая жалость улеглась (а были они столь сильны, что таковых никто никогда не видел), великий дож Венеции, который был человеком весьма мудрым и доблестным, взошел на амвон и, обратившись к народу, сказал ему так: «Сеньоры, посмотрите, какую честь оказал вам Бог; ведь лучшие люди на свете оставили без внимания все другие народы и ищут вашей поддержки, чтобы совершить вместе с вами столь великое дело, как освобождение Господа нашего!»

Слова, которые сказал дож, были столь хороши и прекрасны, что я не могу все их вам передать. Конец же дела был таков: решили изготовить на следующий день грамоты, и они были составлены и написаны. После этого на совете было разъяснено, что поход будет направлен к Каиру, потому что отсюда мусульман можно будет уничтожить куда легче, нежели из какой-нибудь другой части их территории, но хранилось это решение под большим секретом. А во всеуслышание было объявлено, что мы отправляемся за море. Тогда был Великий пост. Постановили, что через год со Дня святого Иоанна — то будет 1202 год — сеньоры и остальные крестоносцы должны собраться в Венеции, где их будут в готовности ждать корабли.

Когда грамоты были изготовлены, подписаны и скреплены печатями, их представили дожу в большом дворце, где собрались Большой совет и Малый совет. И, вручая эти грамоты послам, дож Дандоло преклонил колени и, обливаясь слезами, поклялся на святом Евангелии честно соблюдать соглашения, начертанные в грамотах, и весь его совет, который состоял из сорока шести особ, тоже. Послы же, со своей стороны, поклялись блюсти соглашения, записанные в фа-мотах, и честно выполнять клятвы своих сеньоров и собственные. На этой встрече было пролито много слез. Сразу же после нее и та и другая сторона договорились отправить своих посланников в Рим к папе Иннокентию, чтобы он утвердил этот договор. Он весьма охотно это сделал.

Послы заняли пять тысяч марок серебра у жителей города и вручили их дожу, чтобы начать постройку кораблей. Затем они простились с Венецией, чтобы вернуться в свою страну. Они скакали, пока не прибыли в Пьяченцу, что в Ломбардии. Там они разъехались: Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Алар Макеро направились оттуда во Францию, а другие — в Геную и в Пизу, чтобы выяснить, какую подмогу окажут они землям за морем.

Глава 3

АРМИЯ ИЩЕТ ВОЖДЯ

Май—сентябрь 1201 года

Когда Жоффруа Виллардуэн, маршал Шампани, пересекал Мон-Сени (перевал в Западных Альпах, 2083, сейчас через него проходит шоссе Гренобль—Турин. — Ред.), он встретил графа Готье де Бриена; тот направлялся в Алулию отвоевывать земли своей супруги, дочери короля Танкреда, на которой он женился после того, как принял крест. С ним были и другие крестоносцы, включая Готье де Монбельяра, Эсташа де Конфлана, Робера де Жуанвиля и многих других уваажемых людей из Шампани.

Услышав от маршала о том, что сделали послы, путники, обрадовавшись, одобрили этот успех и сказали ему: «Мы уже в дороге, — сказали они, — и когда вы прибудете в Венецию, то найдете нас в полной готовности». Но события происходят так, как угодно Богу, и им не представилось больше возможности присоединиться к войску. Это было очень прискорбно, ибо они были весьма отважны и доблестны.

Так что они разъехались, и каждый двинулся своей дорогой. Маршал Жоффруа де Виллардуэн ехал верхом много дней, пока не прибыл в Труа в Шампани, где нашел своего сеньора графа Тибо больным и в глубокой печали. Тем не менее тот был очень рад его прибытию. И когда маршал рассказал ему, чего удалось добиться, граф был настолько охвачен радостью, что приказал оседлать коня, чего уже давно не делал, и сел верхом. Увы! Какая жалость! Ведь он уже никогда больше не смог сесть на коня, кроме как в этот раз.

Графу становилось все хуже, и болезнь стала настолько серьезною, что он составил завещание и отдал распоряжения, разделив деньги, которые должен был взять с собой, между своими людьми и спутниками, среди которых имелось много искренних его друзей — ни у кого из его современников не было столько. И он распорядился, чтобы каждый, получив свою долю денег, поклялся на святом Евангелии, что присоединится к армии в Венеции, как он сам и обещал. Все же нашлось много таких, которые позже не сдержали свою клятву и были сильно порицаемы за такое отступничество. Остальную часть своих денег граф распорядился сохранить на нужды войска и израсходовать их наилучшим образом.

Так почил граф, и мало кого в мире мог ждать лучший конец. Он отошел в мир иной, окруженный толпой родственников и вассалов. Я не берусь рассказывать о трауре после его смерти и похоронах — никогда и никому не было отдано столько почестей. Это было только справедливо, ибо никогда человек его возраста не был столь любим и вассалами, и прочими людьми. Он был похоронен рядом со своим отцом в церкви Святого Этьена в Труа. Графиня Бланш, его супруга, дочь короля Наваррского, овдовела. Она была очень красива и добра. Она родила мужу маленькую дочку и носила его сына.

Когда графа похоронили, Матье де Монморанси, Симон де Монфор, Жоффруа де Жуанвиль, который был сенешалем Шампани, и маршал Жоффруа Виллардуэн отправились к герцогу Эду Бургундскому и сказали ему: «Сеньор, вы понимаете, какое несчастье принесла землям за морем смерть графа Тибо. И теперь мы Богом заклинаем вас взять крест и помочь заморским землям. Мы устроим, чтобы вам были вручены все его деньги, поклянемся на святом Евангелии и заставим остальных тоже поклясться, что будем честно служить вам так, как служили бы ему».

Тем не менее герцог отказался взять на себя эти обязанности. (По-моему, он мог бы проявить побольше мудрости.) Тогда Жоффруа де Жуанвилю было поручено обратиться с таким же предложением к графу Тибо Бар-ле-Дюку, кузену покойного графа. Но и он тоже отказался.

Смерть графа Тибо Шампанского стала большим горем для пилигримов и для всех тех, кто собирался воевать во славу Господа. И в начале месяца они собрались на совет в Суасоне, дабы решить, что же им делать. Среди прочих присутствовавших были граф Балдуин Фландрский и Геннегау, граф Луи Блуаский и Шартрский, граф Жоффруа Першский, граф Гуго де Сен-Поль и многие другие доблестные люди с высокой репутацией.

Жоффруа де Виллардуэн объяснил ситуацию. Он рассказал о предложении, которое они сделали герцогу Бургундскому и графу Бар-ле-Дюку, и как оба они отказались принять его. «Сеньоры, — сказал он, — послушайте меня, и, если позволите, я предложу вам возможный ход действий. Маркиз Бонифаций Монферратский — весьма доблестный муж и один из наиболее умных среди тех, кто ныне здравствует. Если вы попросите его приехать сюда, и взять крест, и заступить место графа Шампанского и если вы предоставите ему предводительство над войском, он тотчас примет ваше предложение».

Большое было расхождение во мнениях, судили и рядили так и сяк, но в конце все присутствующие, великие и малые, пришли к согласию. Были написаны необходимые письма, избраны послы, и их отправили просить маркиза. Он прибыл вдень, который они ему назначили, через Шампань и Иль-де-Франс, где много людей, и даже король Франции, кузеном которого он приходился, оказывали ему большие почести.

Маркиз прибыл на совет, собравшийся в Суасоне, где было великое скопление графов, баронов и простых крестоносцев. Когда они узнали, что маркиз прибывает, то выехали ему навстречу и с большим почтением приветствовали его. Наутро в винограднике аббатства Святой Марии Суа-сонской прошел совет, на котором все просили маркиза принять их просьбу и умоляли его во имя Бога возложить на себя крест и согласиться возглавить армию, заняв место Тибо Шампанского и взяв на себя ответственность за его деньги и его людей. Все они в слезах припали к стопам маркиза; он, в свою очередь, встал перед ними на колени и сказал, что с радостью ответит на их просьбу.

Так маркиз склонился к их мольбам и взял на себя предводительство войском. Тотчас епископ Суасонский и святой человек Фульк, а также два брата-цистерцианца, которых маркиз привез из своих владений, повели его в церковь Богоматери и прикрепили ему на плечо крест. Так закончился этот совет. На следующий день маркиз покинул их, чтобы вернуться в свою землю и устроить свои дела. Он посоветовал всем также привести в порядок дела и сказал, что снова встретится с ними в Венеции.

Из Суасона маркиз отправился на капитул в Сито, который ежегодно в сентябре собирался на праздник Святого Креста. Там он нашел великое множество аббатов, баронов и других людей из Бургундии; туда же отправился и Фульк из Нейи, чтобы молиться об успехе Крестового похода. По этому поводу многие возложили на себя крест, включая Эда ле Шампенуа де Шамплитта и его брата Гийома, Ришара де Дампьера с братом Эдом, Гюи де Песме и его брата Эмона, Гюи де Конфлана и многих других достойных людей из Бургундии. После них крест приняли епископ Отенский, граф Гью де Форе, отец и сын (оба Гуго) де Берзе, Гуго де Коли-ньи. И в Провансе Пьер де Бромон и много других людей, чьи имена я не знаю, возложили на себя крест.

Так по всей стране люди готовились к паломничеству. Увы! Великая бедй приключилась к следующему Великому посту, когда они уже были готовы отправиться в путь. Слег граф Жоффруа дю Перш и составил завещание, распорядившись, чтобы его брат Этьен взял его деньги и возглавил бы его людей. (Не будь на то Божьей воли, пилигримы охотно обошлись бы и без этих перемен.) Так скончался граф дю Перш. Это действительно было великой утратой — ведь он был весьма знатным бароном, воистину почитаемым и отважным рыцарем. Во всех его владениях подданные глубоко скорбели по нему.

Глава 4

ЗАДЕРЖКИ И РАЗОЧАРОВАНИЯ

Июнь—сентябрь 1202 года

После Пасхи, ближе к Троице, крестоносцы начали оставлять свои земли. Как вы можете догадаться, их друзьями и подданными было пролито много слез жалости о покидавших свои края. По пути на юг воины Христовы проехали Бургундию, перевалили горы Альпы (через перевал Мон-Сени), затем пересекли Ломбардию и стали, таким образом, собираться в Венеции. Расположились на острове Сан-Николо-ди-Лидо (о. Лидо в современных атласах, прикрывающий вход в Венецианскую лагуну. — Ред.).

Примерно в то же время отбыла флотилия из Фландрии, неся с собой множество вооруженных людей. Капитанами ее являлись Жан де Нель, шателен Брюгге, Тьерри, сын графа Филиппа Фландрского, и Никола де Майи. Они обещали графу Балдуину и поклялись ему на святом Евангелии, что поплывут через Марокканский пролив (ныне Гибралтарский пролив), после чего присоединятся к войску, собирающемуся в Венеции, и к нему самому в любом месте, где им будет велено пристать. По этой причине граф Балдуин (Бодуэн) и Генрих (Анри), его брат, послали с ними часть своих кораблей, нагруженных одеждой, съестными припасами и прочими вещами.

Флот этот был великолепен и отлично оснащен; граф Фландрский и его друзья-крестоносцы очень полагались на этих моряков, потому что с их кораблями отправилась в путь большая часть их лучших оруженосцев. Однако капитаны и их спутники нарушили слово, данное своему сеньору, потому что и сами они, и многие другие убоялись великой опасности дела, за которое взялось войско, которое находилось в Венеции.

Так же повели себя, отказавшись от своих обетов, епископ Отенский, Гью, граф Форе, Пьер Бромон и многие другие, которые подверглись за это суровому осуждению (да и на месте, куда направлялись, они мало что сделали бы). Среди тех, кто пустился в путь из Иль-де-Франс и бросил нас, были также Бернар де Морей, Гуго де Шомон, Анри д'Арэн, Жан де Виллер, Готье де Сен-Дени, Гуго, его брат, и многие другие, которые уклонились от приезда в Венецию, испугавшись риска, и двинулись в Марсель. Им досталось великое презрение и всеобщее осуждение, и их позорное поведение позже навлекло на них большие несчастья.

А теперь оставим разговор о них и поведаем о тех пилигримах, большая часть которых уже прибыла в Венецию. Там уже был граф Балдуин Фландрский и многие другие. Их весьма встревожило известие, что многие пилигримы направились разными дорогами в другие гавани. Это означало, что крестоносцы не могли выполнить свои обязательства перед венецианцами и уплатить деньги, которые были им должны.

Посоветовавшись, они решили выслать надежных послов навстречу пилигримам и графу Луи Блуаскому и Шартрско-му и другим крестоносцам, которые еще не прибыли, чтобы убедить их собраться с мужеством и проникнуться жалостью к заморской земле. Также посланники должны были убедить их, что никакая другая дорога не столь выгодна, как через Венецию.

Для этого посольства были избраны граф Гуго де Сен-Поль и Жоффруа Виллардуэн, маршал Шампани; они поехали верхом, пока не добрались до Павии в Ломбардии, где застали графа Луи с великим множеством благородных рыцарей и прочих добрых воинов. Настойчивыми увещеваниями и просьбами они убедили многих повернуть к Венеции, хотя те собирались было пойти иными путями в другие гавани, откуда и добираться до Венеции.

Тем не менее очень многие, оказавшись в Пьяченце, свернули в сторону и стали добираться до Апулии другими дорогами. Среди них были Вилен де Нейи, один из доблестнейших рыцарей на всем свете, Анри д'Арзильер, Рено де Дампьер, Анри де Лоншан и Жиль де Тразиньи. Этот последний был вассалом, присягнувшим графу Балдуину Фландрскому и Геннегау, который выдал из своих средств 500 ливров, чтобы де Тразиньи пошел с ним в поход. Вместе с ними отправилось великое множество рыцарей и оруженосцев, чьи имена не записаны в этой книге. Их уход намного сократил число тех, кто должен был присоединиться к силам, собравшимся в Венеции, в результате чего войско оказалось в весьма затруднительном положении, о чем вы скоро узнаете.

Граф же Луи и другие сеньоры прибыли в Венецию, где были торжественно и с большой радостью приняты. Они расположились вместе с прочими на острове Святого Николая (о. Лидо). Это воистину было прекрасное войско, состоявшее из лучших воинов! Никогда и никто не видывал такой внушительной боевой силы. И венецианцы в изобилии предлагали им на продажу все, что необходимо для коней и для людей. Флот же, который они подготовили, был столь надежен и так оснащен, что никто еще в христианском мире не видывал ничего более богатого и прекрасного; военных кораблей, галер и транспортов в его составе было в три раза больше, нежели требовалось для собравшегося войска.

Но — увы! Какой неизмеримый вред был принесен теми, кто отправился в другие гавани, когда они должны были явиться в Венецию! Сделай они это, христианство вознеслось бы, а земля сарацин пала бы ниц. Венецианцы честно выполнили все свои обязательства, и даже сверх того, что было необходимо, и теперь, когда все было готово, они собрали графов и баронов, чтобы те выполнили свои обязательства и выплатили те деньги, которые были оговорены.

В войске был объявлен сбор денег за перевоз — каждый должен был уплатить за свою доставку сюда. Очень многие утверждали, что не могут позволить себе полную сумму, так что сеньоры взяли с них столько, сколько те могли выложить. Тем не менее, когда сеньоры объявили о стоимости переправы каждого и каждый что-то внес, выяснилось, что собранных денег не только недостаточно для расплаты с долгом, но нет и половины необходимой суммы.

Все сеньоры встретились, чтобы обсудить ситуацию. «Венецианцы, — сказали они, — честно и благородно выполнили свои обязательства, даже превысив их. Но нас тут собралось слишком мало, чтобы, оплатив перевоз, мы смогли бы выполнить наши договоренности с ними. Вина за это лежит на тех, кто отправился в другие гавани. И посему, Бога ради, пусть каждый из нас выложит часть своих денег, чтобы мы смогли с честью выполнить данные нами обязательства. Для каждого из нас лучше отдать все свое достояние, нежели прослыть несостоятельными должниками и потерять все, что мы уже вложили вдело, так и не выполнив своих обязательств. Ведь если поход этот не состоится, то подмогу «заморской земле» не удастся оказать».

Предложение это было встречено шумным несогласием большей части сеньоров и прочих. «Мы заплатили за свой перевоз, — заявили они. — Если венецианцы согласны иметь с нами дело, мы готовы двинуться, а коли не желают, мы сами поищем другой путь». (Они так говорили потому, что им хотелось, дабы войско разошлось и все получили бы право вернуться домой.) А с другой стороны, меньшая часть сказала: «Мы предпочитаем лучше отдать все свое достояние и отправиться в поход бедняками, чем позволить, чтобы наш замысел постигла бы неудача. Ведь Господь наверняка возвратит нам наше с лихвой, коли ему будет угодно».

Сразу же после этой встречи граф Фландрский начал отдавать все, что имел, и все, что смог занять. То же сделал граф Луи, и маркиз де Монферрат, и граф Гуго де Сен-Поль, и все те, которые держали их сторону. Видели бы вы тогда, сколько было снесено во дворец дожа прекрасной золотой и серебряной утвари, чтобы произвести уплату, — это было сущее чудо. Все же до оговоренной суммы недоставало 34 тысячи марок серебра. Этим обстоятельством были весьма обрадованы те, которые приберегали свои деньги и не хотели ничего давать: теперь-то они не сомневались, что армия распадется и воины разойдутся. Но Бог, который подает надежду даже и в глубине отчаяния, не пожелал, чтобы таковое случилось.

В этот момент дож обратился к своим приближенным. «Сеньоры, — сказал он им, — эти люди не могут нам уплатить большего; а поскольку они теперь не в состоянии выполнить договор, заключенный с нами, мы имеем право удержать за собой то, что они уже уплатили. Тем не менее это наше право не было бы признано никем в мире. Поступи мы так, и мы, и наша земля навлекли бы на себя великий позор. Так что давайте предложим им условие.

Король Венгрии захватил наш (дож приврал — старинный далматинский город Зара (Задар), столица византийской провинции Далмация, с X века хорватский, затем хорватско-венгерский. Правда, в XI и XII веках некоторое время подчинялся Венеции, но освободился. В 1202 году дож Дан — доло просто использовал крестоносцев для нового захвата чужого. — Ред.) город Зара (Задар. — Ред.) в Склавонии (Хорватии. — Ред.), один из самых укрепленных городов на свете. Каким бы могуществом мы ни обладали, нам никогда не вернуть его иначе, кроме как при содействии франков (т. е. французов. — Ред.). Предложим же им, чтобы они помогли нам вернуть его, и мы предоставим им отсрочку для уплаты 34 тысяч марок серебра, которые они нам должны, до тех пор, пока Господь дозволит нашим объединенным силам отвоевать их». Затем предложение было высказано вождям крестоносцев. Те, кто хотел, чтобы войско распалось, выдвигали многочисленные возражения. Но, несмотря ни на что, договор наконец был принят и утвержден.

Вскоре после этого в воскресенье в церкви Святого Марка сошлось большое количество людей. Присутствовали и граждане государства Венеция, и многие графы с крестоносцами. Перед началом торжественной мессы дож Венеции Энрико Дандоло взошел на амвон и обратился к собравшимся: «Сеньоры, отныне вы объединились с самыми лучшими и самыми отважными на свете людьми и ради самого высокого дела, которое кем-либо предпринималось. Я уже стар (р. 1108, следовательно, в 1202 году ему было 94 года. — Ред.), немощен и нуждаюсь в покое; к тому же здоровье покидает меня. Но тем не менее я вижу, что среди вас нет никого, кто мог бы управлять и повелевать вами в этом деле, как я, ваш государь. Если вы дозволите, чтобы я взял крест, дабы оберегать и вести вас, и чтобы на моем месте остался мой сын и защищал бы страну, тогда я отправлюсь жить или умереть вместе с вами и пилигримами».

И когда венецианцы это услышали, то вскричали все в один голос: «Богом просим вас возложить на себя крест и отправиться с нами». Венецианцы и французы были тронуты до глубины души, и много было пролито слез из сочувствия к этому доброму и благородному человеку, ибо он имел веские причины оставаться дома. Ведь он был в преклонных годах, и хотя глаза его были чистыми и ясными, тем не менее он был почти слеп, потому что потерял зрение от раны в голову. Это был муж поистине великой души! Ах! Как мало походили на него те, которые, чтобы избежать опасности, отправились в другие гавани!

Итак, он спустился с амвона, подошел к алтарю и преклонил колени, горько рыдая; ему нашили крест на высокий головной убор дожа, потому что он хотел, чтобы все видели его. И многие венецианцы тоже начали возлагать на себя крест, хотя до сего дня их было весьма немного. Что же до наших крестоносцев, они с радостью и глубокими чувствами смотрели на действия дожа, глубоко тронутые этим поступком мудрого и отважного человека.

После этого венецианцы начали как можно скорее снаряжать и корабли, и галеры, и транспортные суда, чтобы крестоносцы могли двинуться в путь. Но прошло уже много времени, и вплотную приближался сентябрь.

А теперь разрешите мне рассказать об одном из самых замечательных и необычных происшествий, о которых вы когда-либо слышали. Незадолго до того времени, о котором я веду речь, в Константинополе был император по имени Исаак (Исаак II Ангел. — Ред.). У него был брат Алексей, которого он выкупил из плена у турок. Этот Алексей сделал своего брата, императора, пленником, выколол ему глаза и, совершив такое предательство, сам занял место Исаака (в свою очередь, Исаак II Ангел, захватив в 1185 году власть, умертвил весьма дельного императора Андроника I Комнина. Так что последующие рассуждения о вероломстве и т. д. беспочвенны: разбойник, клятвопреступники убийца, ничтожный император Исаак II Ангел по прошествии лет получил по заслугам. — Ред.). Он долго держал в строгом заточении своего брата и его сына, которого тоже звали Алексей. Этот молодой цесаревич вырвался из заточения и бежал на корабле в прибрежный итальянский город Анкону. Оттуда он отправился к королю Германии Филиппу Швабскому, чья жена была его сестрой. Во время своего путешествия по Италии Алексей остановился в Вероне, где встретил многих пилигримов, которые отправлялись на соединение с армией.

Те, кто помог ему вырваться из темницы, по-прежнему были при нем, и они сказали ему: «Сеньор, вот здесь, в Венеции, вблизи от нас, находится рать из лучших людей и лучших рыцарей на свете, которые собираются за море. Почему бы не попросить их, чтобы они сжалились над тобою и твоим отцом, который был столь несправедливо лишен всего? И вполне возможно, что их тронет твоя мольба». И принц сказал, что получил хороший совет и охотно поступит согласно ему.

Итак, Алексей назначил послов и отправил их к маркизу Монферратскому, который был предводителем войска, и к другим сеньорам. И когда предводители крестоносцев стали разговаривать с его посланниками, то весьма изумились и сказали им: «Мы хорошо понимаем, о чем вы говорите. Мы отправим вместе с ним посольство к королю Филиппу — туда, куда сам он направляется. Если ваш молодой государь согласен помочь нам отвоевать Иерусалим, то и мы, в свою очередь, поможем ему вернуть свою империю, которая, как мы знаем, была несправедливо отнята у него и у его отца». Так были направлены послы в Германию, к принцу Константинопольскому и к германскому королю Филиппу Швабскому.

А незадолго до этих событий в войско пришла весть, которая весьма опечалила баронов и других: мессир Фульк, достойный человек, праведник, который первым стал взывать к Крестовому походу, умер. Но вскоре после того, как Алексей прислал послов в Венецию, все воспрянули духом, потому что к ним присоединился отряд из Германии, в котором было много людей высокого положения. Прибыли епископ Хальберштадтский и граф Бертольд фон Катцелленбоген, Гарнье фон Борланд, Дитрих фон Лос, Генрих фон Улмен, Рожер фон Шустерн, Александр фон Виллерс и Орри фон Даун.

Глава 5

ОСАДА ЗАДАРА

Октябрь—ноябрь 1202 года

Корабли и транспорты были распределены между баронами. О Боже, какие великолепные туда были введены кони! Когда корабли были нагружены оружием и съестными припасами и на них поднялись рыцари и оруженосцы, то вдоль бортов и у надстроек были повешены множество прекрасных щитов и флажков.

И знайте, что корабли везли более трехсот баллист, катапульт и множество других орудий, которые нужны для взятия города. Более великолепного флота никогда не отплывало из какой-либо гавани. И было это на восьмой день после праздника святого Ремигия, в год от Рождества Христова 1202-й.

Накануне праздника святого Мартина они прибыли к Задару в Склавонии (хорватской Далмации. — Ред.) и увидели город, укрепленный высокими стенами и величавыми башнями. Тщетно они стали искать какой-нибудь город более прекрасный, более укрепленный и более процветающий. И когда пилигримы увидели его, то преисполнились изумления и стали говорить друг другу: «Каким образом можно взять силой такой город, если только Сам Бог не поможет?»

Первые корабли подошли к городу и встали на якорь, поджидая других. На следующий день рассвет выдался чистым и ясным. Подошли все галеры и транспорты вместе с прочими кораблями, которые шли позади; они с ходу ворвались в гавань, разорвав прочную и хорошо скованную цепь, и штурмом взяли порт. Затем войско высадилось на сушу таким образом, что гавань оказалась за ними, а они — перед городом. Далее можно было увидеть поразительное зрелище, когда на берег сходили многочисленные рыцари и оруженосцы, выводившие из транспортов крепких боевых коней, а также узреть множество богатых шатров и палаток. Так наши силы встали лагерем под Задаром, начав его осаду в День святого Мартина.

Тем не менее прибыли еще не все бароны. Так, отсутствовал маркиз Монферратский, который задержался из-за каких-то своих дел. Этьен Першский и Матье де Монморанси остались больными в Венеции. А когда они выздоровели, то Матье де Монморанси присоединился к войску в Задаре. Однако Этьен Першский поступил куда хуже, ибо он оставил войско и решил какое-то время провести в Апулии. С ним отправился Ротру де Монфор и Ив де ла Жай и многие другие, которых удостоились сурового осуждения за свое отступничество. Следующей весной они отплыли в Сирию.

Утром после Дня святого Мартина из Задара вышли несколько горожан и направились для переговоров в шатер дожа Венеции. Они сказали ему, что сдадут на его милость город и все свое добро, лишь бы им сохранили жизнь. Дож ответил, что не может принять ни эти, ни какие-либо иные условия, прежде чем посоветуется с вождями крестоносцев и обсудит с ними всю ситуацию.

Пока он собирался посовещаться с графами и другими знатными феодалами, та часть пилигримов, о которой я уже упоминал и которая хотела распустить войско, пришли поговорить с задарскими послами. «Почему вы хотите сдавать свой город? — спросили они. — Французы в любом случае не нападут на вас, и вам нечего их опасаться. Если вы в состоянии защититься от венецианцев, то можете быть спокойными». Эти возмутители спокойствия выбрали одного из своих пилигримов по имени Робер де Бове, который подошел к городским стенам и сказал жителям то же самое. Таким образом, послы возвратились в город, а соглашение так и не было достигнуто.

Тем временем дож встретился с графами и другими знатными крестоносцами. «Сеньоры, — сказал он им, — жители города хотят сдать его на мою милость при условии, что их пощадят, но я не заключу ни такого, ни какого-либо другого договора иначе как по согласию с вами». И бароны ответили ему: «Сеньор, мы просим и даже советуем вам принять условия, которые они предлагают, и заключить договор». Дож сказал, что так и поступит. Они все вместе отправились в шатер дожа, чтобы заключить соглашение, и обнаружили, что по совету тех, кто хотел распада войска, депутация ушла.

И тогда некий аббат ордена цистерцианцев из Во встал и сказал им: «Сеньоры, именем папы римского я запрещаю вам нападать на этот город, ибо в нем живут христиане, а вы носите знак креста». И когда дож это услышал, он разгневался и сказал, повернувшись к графам: «Сеньоры, мне было вручено право заключить соглашение с этим городом, которое меня устраивало бы, а теперь ваши люди лишили меня его. Тем не менее вы дали обещание помочь завоевать его, и теперь я требую от вас сдержать свое слово».

Тотчас графы и другие сеньоры и те, кто держал их сторону, переговорили между собой и сказали: «Те, кто нарушил это соглашение, нанес нам дерзкое оскорбление; не проходило ни одного дня, когда бы они не старались разрушить наше войско. На нас падет позор, если мы не поможем взять город». Они пришли к дожу и сказали ему: «Сеньор, мы поможем вам взять город назло тем, кто противился этим нашим действиям».

Таково было их решение. И поутру войска расположились перед городскими воротами. Они установили свои катапульты, баллисты и другие орудия, которых у них имелось предостаточно. На всех кораблях были готовы штурмовые лестницы. Катапульты начали забрасывать город камнями, которые били по стенам и башням. Осада длилась около пяти дней, и наконец саперы приступили к работе под одной из башен и стали делать под подкоп стены. И едва только жители города поняли это, то стали предлагать сдаться на точно таких же условиях, которые отвергли по совету тех, кто хотел распада армии.

Так при условии сохранить жизни горожанам Задар перешел в руки дожа Венеции. И тогда дож пришел к графам и другим предводителям крестоносцев и сказал им: «Сеньоры, по милости Божьей и при вашей поддержке мы завоевали этот город. Наступила зима, и мы не сумеем двинуться отсюда раньше Пасхи, ибо у нас нет возможности получать припасы в каком-то другом месте, а с другой стороны, этот город весьма богат и в избытке обеспечен всем, что нам надо. Поделим его надвое, и мы возьмем себе одну половину, а вы другую». Все было сделано, как и решили. Венецианцы получили часть города вблизи гавани, где стояли их суда, а французы — другую часть. Были поделены лучшие дома для постоя в каждой части города. Войско покинуло лагерь, вошло в город и разместилось в нем.

На третий день, когда все были заняты размещением, наши войска столкнулись с большой неприятностью. Как-то вечером между венецианцами и франками началась столь серьезная распря, что они вступили в рукопашную; и во всех концах города люди схватились за оружие. Схватка выросла до таких размеров, что скоро в городе почти не осталось улиц, где не раздавался бы яростный лязг мечей и копий, не свистели бы стрелы арбалетов; множество людей было ранено и убито.

Венецианцы, однако, не могли выдержать такого боя и начали нести серьезные потери. Когда сражение было в самом разгаре, военачальники, не хотевшие такого урона, в полном вооружении ввязались в схватку и начали разводить сражающихся. Но когда они разнимали сражение в одном месте, оно возобновлялась в другом. Таким образом, конфликт продолжался до глубокой ночи, но тем не менее с большим трудом и великими усилиями сражение все же удалось прекратить. Могу сказать, что оно стало самой большой бедой, которая когда-либо случалась в войске; и недоставало малого, чтобы оно было совсем загублено. Однако Бог не пожелал такого несчастья.

Потери с обеих сторон были весьма велики. Среди убитых был знатный человек из Фландрии Жиль де Ланда; во время схватки он был поражен в глаз и умер в ходе боя. Было и много других пострадавших, но о них говорили куда меньше. И дож Венеции, и предводители крестоносцев были целую неделю весьма озабочены тем, чтобы успокоить страсти после этой схватки, и действовали они так усердно, что мир был восстановлен. И все благодаря Господу.

Глава 6

РАЗЛАД В ВОЙСКЕ

Декабрь 1202 — май 1203 года

Две недели спустя явился маркиз Бонифаций Монферратский, который пока еще не присоединился к армии, вместе с Матье де Монморанси, Пьером де Брасье и многими другими доблестными рыцарями. А спустя еще пятнадцать дней, в свою очередь, возвратились послы из Германии, которые прибыли от короля Филиппа и от юного наследника Константинопольского. Сеньоры собрались во дворце, где тогда расположился дож Венеции, и здесь послы передали доставленное ими послание.

«Сеньоры, — сказали они, — нас послал к вам король Филипп и сын императора Константинопольского, который приходится братом его жене. «Сеньоры, — просил передать король, — я посылаю к вам брата моей жены и отдаю его на милость десницы Божей — да убережет Он его от смерти! — и в ваши руки. Так как вы отправляетесь сражаться за Божье дело, за право и за справедливость, то должны, коли можете, возвратить наследственное достояние тем, у кого оно было неправедно отобрано. Принц Алексей заключит с вами соглашение на наилучших условиях, которые когда-либо предлагались кому-либо, и окажет вам самую щедрую помощь, чтобы помочь вам отвоевать заморские земли.

Первым делом, коли Богу будет угодно позволить, чтобы вы возвратили принцу его наследие, он отдаст всю свою империю в подчинение Риму, от которого она некогда отложилась. Далее, поскольку он знает, что вы поизрасходовались, и сейчас у вас ничего нет, он даст вам 200 тысяч марок серебром и провизию для всей вашей армии, начальникам и рядовым воинам. Более того, он сам отправится с вами в Египет с десятью тысячами воинов за свой счет или, если вы пожелаете, пошлет с вами такое же количество своих людей. И более того, все дни своей жизни он будет содержать в заморских землях на свой счет пятьсот рыцарей».

«Сеньоры, — добавили послы, — мы имеем все полномочия, чтобы заключить такое соглашение, если вы со своей стороны готовы принять его условия. И знайте, что столь щедрое соглашение никогда не предлагалось кому-либо и что тот, кто откажется заключить его, тот, значит, вовсе не имеет большой охоты к завоеваниям».

Предводители крестоносцев сказали, что обсудят суть дела. На другой день было назначено всеобщее собрание; и, когда все собрались, им были изложены условия соглашения.

Возникло большое расхождение во мнениях. Говорил и аббат-цистерцианнец из Во, поддерживая тех, кто хотел роспуска войска. Они заявили, что ни в коем случае не дадут своего согласия, потому что это значило бы выступить против христиан. Они не для того оставили свои дома и, со своей стороны, хотят идти в Сирию.

Другая же сторона отвечала им: «Почтенные сеньоры, в Сирии вы ничего не сможете сделать, и вы скоро убедитесь в этом сами, если оцените судьбу тех, кто оставил нас и отплыл в другие гавани. И мы должны настоять, что только на пути через Египет и Грецию мы можем надеяться отвоевать заморские земли, если вообще это когда-нибудь случится, а коли мы откажемся от этого соглашения, то навсегда будем покрыты позором».

Вот так пошел разлад в войске. И не стоит удивляться, что в раздорах были миряне, если даже монахи из ордена цистерцианцев, сопровождавшие армию, тоже не соглашались друг с другом. Аббат из Лоса, муж весьма святой и праведный, а также и другие аббаты, которые держали его сторону, проповедовали и взывали к войскам под угрозой отлучения от церкви — во имя Бога удержать войско в целости и заключить это соглашение, ибо, как они предупреждали, «нам предлагают наилучшую возможность отвоевать заморские земли». А аббат из Во и те, кто держал его сторону, многократно обращались к армии, утверждая, что план другой стороны — сущее зло и что надо бы отправиться в Сирию и содеять там то, что сумеют.

И тогда маркиз Монферратский и Балдуин, граф Фландрии и Эно, и граф Луи де Блуа, и граф Гугоде Сен-Поль, вместе со своими сторонниками вмешались в диспут и сказали, что заключат это соглашение, ибо будут опозорены, коли отвергнут его. Они отправились во дворец дожа, куда были вызваны послы, и заключили договор на условиях, о которых уже упоминалось, скрепив его подписями и печатями.

Должен поведать вам, что только двенадцать человек принесли клятву со стороны французов, а больше никого не удалось убедить. Первым поклялся маркиз Монферратский, а после него — граф Балдуин (Бодуэн) Фландрский, граф Луи Блуаский и Шартрский, и граф Гуго де Сен-Поль, и восемь других, которые держали их сторону. Так заключено было соглашение, и подписаны грамоты, и назначен срок, когда прибудет молодой наследник; и сроком этим был определен пятнадцатый день после Пасхи.

Всю эту зиму французское войско провело в Задаре, будучи настороже в ожидании действий короля Венгрии. Могу заверить вас, что в сердцах у людей не было покоя, ибо одна из сторон постоянно вела дело к распаду войска, а другая старалась сохранить его в целости.

Многие из рядового состава дезертировали и скрылись на купеческих кораблях. На одном бежали почти пятьсот человек, но все расстались с жизнью, утонув. Другая группа бежала сушей и собиралась безопасно пройти через Скла-вонию (Хорватию); но жители ее напали на них и многих поубивали; а те, что уцелели, прибежали обратно в крестоносное войско. И таким образом, с каждым днем наши силы уменьшались. В это самое время Гарнье де Борланд, который прибыл к нам из Германии и занимал высокий пост в войсках, договорился с каким-то купеческим судном и оставил армию, за что его сильно хулили.

Несколько погодя один из знатных французских сеньоров Рено де Монмирай, при поддержке графа Луи, упросил, чтобы его отправили в посольство в Сирию на одном из кораблей нашего флота. И он сам, и его рыцари на святом Евангелии поклялись, что все, кто с ним отправятся, не позже чем через пятнадцать дней после того, как прибудут в Сирию и выполнят свое поручение, вернутся к войску. С этим условием он и уехал, а вместе с ним его племянник Эрве де Шатель, Гийом, наместник епископа Шартрского, Жоффруа де Бомон, Жан де Фрувиль, его брат Пьер и многие другие. Но все они не сдержали своих клятв, ибо в войско так и не вернулись.

В это время в войска пришла весть, которая очень обрадовала всех. Флот из Фландрии, о котором я уже говорил, прибыл в Марсель. Жан де Нелль, шателен Брюгге, который командовал этими силами, вместе с Тьерри, сыном графа Филиппа Фландрского, и Николя де Майи сообщили графу Балдуину Фландрскому, своему сеньору, что зазимуют в порту Марселя. Они попросили сообщить им свои указания и заверили его, что исполнят все, что он им повелит. И по совету дожа Венеции и других сеньоров он приказал им в конце марта отправиться в путь и прибыть для встречи с ним в гавань Медони (совр. Метони на юго-западе Пелопоннеса в Греции. — Ред.) в Восточной Римской империи. Увы! Они повели себя очень плохо, не сдержали своего слова, а отправились в Сирию, где, как они должны были знать, им не свершить никаких подвигов. И могу заверить вас, сеньоры, что, если бы Бог не возлюбил наше войско, оно не могло бы уцелеть, когда столько людей стремились причинить ему зло.

На протяжении зимы предводители крестоносцев переговорили между собой и решили послать депутацию в Рим к папе, который был серьезно огорчен взятием Задара (город, подчинявшийся католическому королю Венгрии! И хорваты католики. — Ред.). Они выбрали послами двух рыцарей и двух клириков, которые, как они полагали, вполне подходят для этого посольства. Из двух клириков один был Невелон, епископ Суасонский, а другой — мэтр Жан де Нуайон, канцлер графа Балдуина Фландрского; из рыцарей один был Жан Фриэзский, а другой — Робер де Бове. По установившемуся порядку они поклялись на святом Евангелии, что честно и преданно выполнят поручение и вернутся к войскам.

Трое скрупулезно сдержали свою клятву, а вот четвертый, Робер де Бове, доказал, что верить ему нельзя. Он исполнил обязанности посла хуже некуда и, нарушив клятву, вслед за другими уехал в Сирию. А трое остальных исполнили поручение очень хорошо, все сделав, как им поручили сеньоры. «Ваше святейшество, — сказали они папе, — сеньоры просят вас простить их за взятие Задара, ибо они не могли поступить лучше и из-за отсутствия тех, кто уехал в другие гавани, и потому, что иначе не могли сохранить войско в целости. Посему они взывают к вам как к своему милостивому отцу, чтобы вы высказали им свое повеление, которое они готовы исполнить».

Папа сказал послам, что хорошо знает, как именно из-за прегрешений других им пришлось действовать таким образом, и что он испытывает к ним глубокое сочувствие; он послал свой привет графам и другим крестоносцам, дал свое благословение и сказал, что отпускает им прегрешения как чадам своим. Он и попросил и повелел им удерживать войско в целости, ибо хорошо знает, что иначе ему невозможно сослужить службу Богу. К тому же и он предоставил Невелону, епископу Суасонскому, и мэтру Жану де Нуайону право исповедовать и отпускать грехи пилигримам, пока в войско не прибудет его кардинал.

Между тем прошло много времени, и уже наступил Великий пост; крестоносцы стали снаряжать свой флот, чтобы отплыть на Пасху. После того как корабли были нагружены, наши войска встали лагерем поближе в гавани, а венецианцы разрушили город Задар, сровняв с землей его башни и стены (Задар был торговым конкурентом Венеции, как и Восточная Римская (Византийская) империя. — Ред.). И тогда случилось происшествие, которое весьма огорчило войско, ибо один из главных командиров армии, Симон де Монфор, заключил соглашение с нашим врагом, королем Венгрии, перешел на его сторону и покинул нас. Вместе с ним ушли его брат, Гюи де Монфор, Симон де Нофль, Роберт Мовуазен, Дрё де Крес-сонсак, цистерцианский аббат из Во и многие другие. А вскоре не замедлил уехать и другой знатный человек из армии, которого звали Ангерран де Бове, и Гуго, его брат, и столько людей из их земель, сколько они смогли увести с собой. Они причинили очень большой урон войску и облекли великим позором тех, кто так поступил.

Корабли и транспорты начали выходить в море. Было решено, что они причалят в гавани Корфу — острова, принадлежащего Константинополю, — и что первые обождут остальных, пока не соберутся все вместе. Так они и сделали.

Прежде чем дож и маркиз де Монферрат с галерами отплыли из гавани Задара, сюда прибыл Алексей, сын императора (свергнутого. — Ред.) Исаака; а послал его сюда германский король Филипп. Он был принят с радостью и великими почестями, и дож предоставил ему столько галер и кораблей, сколько ему было нужно. Они отплыли из гавани Задара, подгоняемые попутным ветром, пока не пришли в порт Диррахий (Драч) (итальянцы называли его Дураццо, ныне Дуррес в Албании. — Ред.). Когда жители узрели своего молодого властителя, то охотно сдали ему город и поклялись в верности.

Оставив Драч, принц Алексей и его спутники прибыли на Корфу и застали там войско, которое разместилось перед городом, раскинув палатки и шатры, а кони были выведены из трюмов, чтобы они подышали свежим воздухом и попаслись. Как только пилигримы узнали, что в гавань прибыл сын императора Константинопольского, множество добрых рыцарей и верных оруженосцев, ведя в поводу надежных боевых коней, поспешили встретить его. Армия приняла его с великой радостью и большими почестями. Принц приказал поставить свой шатер посреди войска, рядом с маркизом Монферратским, покровительству которого его вверил германский король Филипп, чьей женой была сестра Алексея.

Армия оставалась три недели на этом острове, который был весьма богат и плодороден. Во время этого пребывания случилась огорчительная и тяжкая беда: большая часть тех, кто хотел, чтобы войско распалось, и которые уже до того злоумышляли против него, посоветовались между собой и сказали, что дело это кажется им чересчур долгим и весьма опасным. И что они останутся на острове — пусть остальная часть армии отбывает без них. А когда войско отчалит, они через жителей Корфу отправят послание графу Готье де Бриену, который в то время занял Бриндизи, чтобы он прислал суда, на которых они присоединятся к нему.

Я не могу назвать вам всех, кто споспешествовал этому делу. Но назову часть главных предводителей. Это были Эд де Шамплитт, Жак д'Авень, Пьер Амьенский, Гюи, шателен де Куси, Ожье де Сен-Шерон, Гюи де Шапп и его племянник Кларембо, Гийом д'Онуа, Пьер Куазо, Гюи де Песме и его брат Эмон, Гюи де Конфлан, Ришар де Дампьер и Эд, его брат. Кроме них были и многие другие, которые втайне обещали им принять их сторону, но из чувства стыда не решались объявить об этом открыто. На самом деле более половины армии было согласно с раскольниками.

И когда об этом узнали маркиз Монферратский, равно как и Балдуин Фландрский, и граф Луи, и граф де Сен-Поль, и бароны, которые держали их сторону, они пришли в сильное смятение и сказали: «Сеньоры, дела наши плохи. Если эти люди уедут от нас вслед за теми, которые многажды оставляли нас, то войско обречено, и мы ничего не сможем завоевать. Так почему же не пойти к ним и не умолить их, Бога ради, чтобы они прониклись жалостью к самим себе и к нам, не обесчестили себя и не лишили нас возможности помочь заморским землям».

Такое решение и было ими принято, и все они разом двинулись в долину, где собрались отступники. Они привели с собой сына императора Константинопольского, всех епископов и аббатов, оставшихся в войске. И когда они туда явились, то спешились, а другие, видя их приближение, тоже спешились и двинулись им навстречу. И вожди крестоносцев припали к их стопам, обливаясь слезами, и сказали, что они не уйдут, покуда те не дадут обещания не покидать их.

И когда возможные дезертиры увидели такое, они были глубоко тронуты и тоже облились слезами, когда их сеньоры, их родичи и друзья преклонили перед ними колени; они сказали, что посоветуются, отошли в сторону и стали говорить меж собой. И итог их совета был таков: они останутся до Михайлова дня при условии, что им поклянутся, как положено, на святом Евангелии, что начиная с этого дня в любое время, как только они того потребуют, в течение двух недель им честно и без всяких хитростей предоставят флот, на котором они отправятся в Сирию.

Этот договор был скреплен клятвою. И тогда воцарилось ликование во всем войске. Все поднялись на корабли, а лошади заняли места на транспортах.

Глава 7

ПОХОД В СКУТАРИ

Май—июнь 1203 года

Войско отплыло из гавани Корфу накануне Пятидесятницы, в год от рождения Господа нашего Иисуса Христа 1203-й. Тут собрался весь флот — все корабли, транспорты и все галеры для войска, а также довольно много купеческих кораблей, которые сопровождали наши силы. День был ясный и солнечный, дул легкий попутный ветер, и корабли поставили паруса по ветру.

И Жоффруа Виллардуэн, маршал Шампани, автор этого труда, который ни разу ни единым словом не солгал умышленно о том, что ему было ведомо, — а он бывал на всех советах — свидетельствует, что никогда еще не было столь прекрасного зрелища: и флот этот был именно таковым, который непременно должен завоевать земли, ибо, насколько видел взгляд, все пространство было заполнено парусами, и сердца людей преисполнились радости.

Корабли двинулись в путь через широкое водное пространство, пока не достигли мыса Малиа на дальнем конце узкого перешейка, за которым простиралось открытое море. Здесь им довелось встретить два корабля с рыцарями и оруженосцами, которые возвращались из Сирии; они были из тех, которые ушли из гавани Марселя. Увидев нашу армаду, столь прекрасную и богатую, они устыдились так, что не осмелились показать свои лица. Граф Балдуин Фландрский и Эно выслал лодку узнать, что это за люди, и ему поведали, кто они такие.

Оруженосец с одного из кораблей спрыгнул в лодку графа и сказал тем, кто оставался: «Можете пользоваться моим имуществом, что на корабле, а я поеду с ними, потому что, как сдается мне, они должны завоевать землю». Этого человека встретил самый сердечный прием. Недаром говорят люди, что, сколько бы человек ни ошибался, он всегда может вернуться на праведный путь.

Продолжая путь, флот дошел до острова Негропонта (о. Эвбея в Греции. — Ред.), где расположен очень красивый город с тем же названием (г. Халкис. — Ред.). Тут бароны провели совет, после которого маркиз Бонифаций Монферратский и граф Балдуин Фландрский и Эно (Геннегау) с большей частью галер и транспортов и с сыном свергнутого императора Исаака II Ангела отправились прямо на юг, пока не подошли к острову Андрос, где и высадились на сушу. Рыцари вооружились и заняли эти места, пока наконец жители Андроса не воззвали к сыну императора Константинопольского Алексею, чтобы он сжалился над ними, и дали ему столько денег и добра, что смогли заключить с ним мир. Затем рыцари вернулись на свои корабли и двинулись своим путем. Но в этом путешествии их постигло великое несчастье: Гюи, шателен де Куси, занимавший высокое положение в войске, скончался и был погребен в море.

Тем временем другие корабли, которые не взяли курс на юг, вошли в канал Абидоса, где пролив Святого Георгия соединяется с открытым морем. (Основанный древними греками г. Абидос располагался на восточном, азиатском берегу пролива Дарданеллы, его развалины находятся примерно в 5 км к северу от современного Чанаккале; вышеупомянутые канал Абидоса и пролив Святого Георгия — части пролива Дарданеллы. — Ред.) Они проследовали по проливу до этого очень красивого города, расположенного на берегу моря. В его гавани войска сошли с кораблей на берег. Горожане вышли им навстречу и сдали город, потому что не отважились его защищать. Тем не менее войско установило столь надежную охрану, что жители города не потеряли ни единого денье.

Войска стояли тут целую неделю, дожидаясь подхода остальных кораблей. За это время они приобрели зерно, потому что подошло время жатвы; оно было им очень необходимо, ибо у них почти не осталось припасов. К концу недели, поскольку Господь даровал хорошую погоду, в Абидос пришли все оставшиеся суда и предводители крестоносцев.

Объединившийся флот вышел из его гавани, и в момент расставания пролив Святого Георгия, тянувшийся к востоку, казалось, весь был расцвечен флагами кораблей, галер и транспортов, и воистину это было великолепное зрелище. Суда шли по проливу, пока в канун Дня Иоанна Крестителя не достигли монастыря Святого Стефана, который был в четырех или пяти милях от Константинополя (Сан-Стефано, совр. Ешилькей, по прямой до Константинополя около 20 км. — Ред.), и отсюда те, кто находился на кораблях, увидели перед собой весь Константинополь. Суда вошли в порт и встали на якорь.

Могу заверить вас, что все они, кто никогда раньше не видел Константинополь, пристально разглядывали его, ибо и представить себе не могли, что на свете может существовать такой прекрасный город. А когда они увидели эти высокие стены и могучие башни, которыми он был огражден, и богатые дворцы, и церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, не увидь он все это своими глазами, они оценили длину и ширину города, который превосходил все другие города. И знайте, что не было такого храбреца, который не содрогнулся бы при виде этого зрелища. Да это было и неудивительно; ибо с тех пор, как сотворен мир, люди никогда не предпринимали столь великое дело. (Автор, по своей простоте, видимо, не знал об осадах Константинополя иранцами, арабами, руссами и др. — Ред.)

После того как бароны и дож Венеции сошли на берег, в монастыре Святого Стефана собрался совет, в ходе которого было высказано много разных мнений и предложений. Все слова, которые были там сказаны, я не могу вам передать, но думаю, лучше всего рассказать, что ближе к концу совета дож Венеции встал и сказал собравшимся: «Сеньоры, я знаю положение в этой части света лучше, чем вы, ибо некогда я бывал здесь. Вы взялись за самое великое и самое опасное дело, которое люди когда-либо предпринимали; поэтому действовать нужно мудро и благоразумно. Знайте, что коли мы сойдем на сушу, то перед нами предстанет великая и обширная страна, а у наших людей не осталось денег, у них мало провизии. Соответственно, они разбредутся по всей стране в поисках припасов. А эти места очень густо населены, и мы не можем обеспечить всем защиту, не понеся потерь, что для нас недопустимо, поскольку у нас и так очень мало людей для того замысла, который ждет нас.

Неподалеку отсюда имеются острова — вы их можете увидеть отсюда, населенные жителями, хозяйства которых обильны хлебом, мясом и всяким другим добром. Я предлагаю — давайте поставим наши корабли в тамошней гавани, нагрузим их зерном и другими припасами, которые острова смогут нам поставить; и когда у нас будет достаточно запасов провизии, то встанем под городом и свершим то, что предначертал наш Господь и Спаситель. Ибо гораздо уверенней воюют те, у кого есть пропитание, нежели те, у которых пустота в желудке». Графы и другие крупные феодалы согласились с этим советом, и собрание разошлось по своим кораблям.

Таким образом, эту ночь армия отдыхала; а на следующее утро, которое начинало День святого Иоанна Крестителя, знамена и штандарты были подняты на башни кораблей, а щиты вынуты из чехлов и подвешены к бортам. Каждый осматривал свое оружие, поскольку все хорошо знали, что скоро оно понадобится.

Моряки подняли якоря и поставили паруса по ветру; Бог послал им попутный бриз, который был им нужен. Флот прошел перед Константинополем — так близко от стен и башен, что многие корабли едва не касались их. На укреплениях стояло столько народу, что казалось, будто в городе больше никого не осталось.

И тогда наш Господь Бог внушил им отринуть решение о том, чтобы двинуться к островам, которое было принято накануне вечером, будто никто никогда и не слышал, как об этом говорилось. Они прямиком устремились к твердой земле, вошли в гавань перед дворцом императора Алексея в том месте, что называлось Халкедон (совр. Кадыкей. — Ред.), расположенном точно напротив Константинополя, на азиатском берегу пролива Босфор в Малой Азии. Дворец этот был одним из самых прекрасных и великолепных, какие когда-либо видывали человеческие очи, и были в нем всякие услады, которые надобны человеку в царском жилье.

После высадки графы и другие предводители крестоносцев расположились во дворце или в городе поблизости от него. Многие раскинули свои шатры. Когда все было готово, коней вывели из транспортов, а рыцари, оруженосцы и другие сошли на сушу при всем своем оружии, так что на корабле остались лишь моряки. Земля в окрестностях Халкедона была плодородна и красива и изобиловала всяким пропитанием. Из снопов сжатого хлеба, которые стояли на полях, каждый взял себе, сколько хотел, ибо все испытывали большую нужду.

Весь следующий день предводители крестоносцев провели во дворце. А два дня спустя, когда Бог послал попутный ветер, моряки подняли свои якоря и, поймав попутный ветер, поставили паруса по ветру и поднялись по проливу на добрую лигу (около 5 км) севернее Константинополя, пока не подошли к другому дворцу императора Алексея в том месте, что называлось Скутари (совр. Ускюдар. — Ред.). Здесь все корабли, включая галеры и транспорты, встали на якорь, а тем временем все рыцари, которые было расположились во дворце Халкедон, двинулись сушей вдоль берега.

Таким образом, французское войско встало лагерем на берегу пролива Святого Георгия в Скутари и еще выше по берегу (на берегу Мраморного моря у входа в пролив Босфор. — Ред.). Узнав об этих маневрах, император Алексей вывел свое войско из Константинополя и занял позицию на другом берегу пролива, прямо напротив расположения французов. Здесь он повелел раскинуть свой лагерь, чтобы быть в готовности отразить любую попытку с нашей стороны силою захватить у него землю. Французское воинство стояло на этом месте девять дней. Те, кто нуждался в продовольствии, обеспечивали себя сами, то есть так вел себя каждый человек в войске (т. е. грабили местное население. — Ред.).

Глава 8

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ШТУРМУ

26 июня — 4 июля 1203 года

Во время этого стояния в Скутари отряд весьма добрых и надежных рыцарей, в обязанности которых входило охранять лагерь от неожиданного нападения и защищать фуражиров, как-то отправился исследовать окружающую местность. В этом отряде были Эд де Шамплитт и его брат Гийом, Ожье де Сен-Шерон, Манассье де л'Иль и граф Жерар из Ломбардии, вассал маркиза Монферратского. С ними были около восьмидесяти стойких рыцарей.

Во время этой разведки они заметили у подножия горы, примерно в трех лье (здесь, видимо, старинное лье = 4444,44 м; морское лье = 5555,55 м) от лагеря, палатки. Те принадлежали командующему флотом императора Алексея III, при котором было около пятисот греческих воинов. Когда наши увидели их, то построили своих людей в четыре боевых отряда и решили сразиться. Греки, в свою очередь, выстроили своих людей в боевые порядки перед палатками и стали ждать. Наши воины яростно атаковали их.

С помощью нашего Господа Бога бой этот продолжался недолго. Греки повернулись спиной и пустились в бегство. Они были разбиты в первой же схватке, и наши преследовали их чуть не целую лигу. В этой стычке победителям досталось немалое количество боевых коней, молодых жеребцов, мулов, кобылиц и прочей добычи, которая бывает в подобных случаях. Они возвратились в лагерь, где были весьма радостно встречены сотоварищами, с которыми, как и полагалось, поделили добычу.

На другой день император Алексей III прислал в наш лагерь с письмом к графам и другим некоего Никола Руа. Посланник этот был родом из Ломбардии. Он нашел вождей крестоносцев в богатом дворце Скутари, где они держали совет. Посланник приветствовал их от имени императора Алексея III Константинопольского и вручил его письмо маркизу Бонифацию Монферратскому. Тот принял его и зачитал письмо вслух перед всеми участниками совета. Оно содержало много разных вещей, о которых книга эта не может поведать, разве что речь шла о просьбе верить тому, кто доставил грамоту, Никола Руа, и с доверием отнестись к его словам.

«Прекрасный сеньор, — сказал маркиз, — мы ознакомились с содержанием вашего письма. В нем говорится, чтобы мы с доверием приняли все ваши слова, и мы вам вполне доверяем. Так что говорите совершенно свободно и дайте нам знать, что у вас на уме».

И вестник, стоя перед графами и другими, ответил так: «Сеньоры, император Алексей послал меня сказать вам — он хорошо знает, что вы являетесь лучшими людьми из тех, кто не носит корону, и что вы происходите из лучшей земли на свете, и он сильно недоумевает, почему и с какой целью вы пришли на эту землю, где он правит. Ведь вы христиане, и он тоже христианин, и хорошо знает, что вы отправились в поход, чтобы вернуть Святую землю за морем, и Святой Крест, и Гроб Господень. Если вы бедны и нуждаетесь в припасах, он охотно выдаст вам из своих запасов провизии и денег из своей казны, чтобы вы могли уйти из его страны. Если вы откажетесь, он бы очень не хотел причинять вам вред, хотя это в его силах. Если бы даже у вас было в 20 раз больше людей, то, коль скоро он захотел бы причинить вам зло, вы не смогли бы уйти отсюда без того, чтобы не потерять много ваших людей и потерпев поражение».

С согласия и по желанию других участников совета и дожа Венеции для ответа встал Конон Бетюнский, который был не только добрым и мудрым рыцарем, но и весьма красноречивым;[3] «Прекрасный сеньор, — ответил он вестнику, — вы сказали, что ваш государь очень удивлен, почему наши сеньоры вступили в пределы его царства. Наш ответ таков: мы не вступали в его царство, поскольку он неправедно и греховно, против Бога и против справедливости, правит этой землей; она принадлежит его племяннику, который восседает здесь между нами и который является сыном его брата императора Исаака. Но если ваш властитель отдастся на милость своему племяннику и вернет ему корону и империю, то мы попросим, чтобы он простил его и дал бы ему вдоволь денег, чтобы он мог жить в полном достатке. Но коль скоро вы явились сюда с таким посланием, молитесь, чтобы не оказаться здесь вновь». С тем вестник отбыл и возвратился в Константинополь к императору Алексею III.

Графы и другие вожди крестоносцев, потолковав между собой, решили показать Алексея, сына законного императора Константинополя, жителям города. Они издали приказ всем галерам взять на борт оружие. Дож Венеции и маркиз Монферратский, а также многие рыцари и сеньоры, кто пожелал, взяв с собой Алексея, сына свергнутого императора Исаака II, взошли на одну из них.

Они подошли едва ли не вплотную к стенам Константинополя, показывая юношу грекам. «Вот ваш законный государь, — говорили они. — Просим поверить нам, и знайте, мы явились не для того, чтобы причинять вам зло, а чтобы ограждать и защищать вас, если вы поступите, как вам надлежит поступать. Ибо тот, кому вы повинуетесь как своему господину, царствует над вами неправедно и греховно, против Бога и против справедливости. Вы хорошо знаете, как предательски бесчестно поступил он с человеком, который был его сеньором и братом, ведь он выколол ему глаза, гнусно и греховно отнял у него царство. Вот ваш законный государь и властитель. Если вы признаете его своим государем, то поступите, как и должно, но если вы отступитесь от него, то мы причиним вам наихудший вред, который только сможем». Тем не менее ни один человек в этой земле и в этом городе из страха и боязни императора Алексея III не осмелился перейти на сторону молодого принца. Так что сеньоры и рыцари вернулись в лагерь и разошлись по своим жилищам.

На другой день, отслушав обедню, они верхами посреди поля собрались на совет. Вы могли там увидеть много боевых коней и смелых рыцарей, восседавших на них. Цель встречи была в том, чтобы определить, сколько они сумеют выставить отрядов и каких именно. Немало велось там споров о том и о сем; но в конце концов совет решил поручить авангард графу Балдуину Фландрскому, потому что у него было множество добрых воинов, а лучников и арбалетчиков больше, чем у кого-либо в войске.

Было решено, что второй боевой отряд составят Анри, его брат Матье де Валенкур, Балдуин де Бовуар и многие другие добрые рыцари из их земель и из их стран.

Третий боевой отряд возглавил граф де Сен-Поль со своим племянником Пьером Амьенским, Эсташ де Кантелэ, Ансо де Кайо и многие достойные рыцари из их провинции.

Граф Луи Блуаский и Шартрский взял на себя ответственность за четвертый боевой отряд, который был весьма многочислен, силен и грозен, ибо в нем имелось множество добрых рыцарей и добрых воинов.

Пятый боевой отряд составили Матье де Монморанси и люди из Шампани. В нем были Жоффруа, маршал Шампани, Ожьеде Сен-Шерон, Манассье де л'Иль, Милонле Бре-бан, Макэр де Сент-Менеу, Жан Фуанон, Гюи де Шапп с племянником Кларембо и Робер де Ронсуа; все эти люди составили пятый боевой отряд, в котором имелось множество добрых рыцарей.

Бургундцы составили шестой отряд. В нем были Эд де Шамплитт и его брат Гийом, Ришар де Дампьер с братом Эдом, Гюи де Песме и его брат Эмон Оттон де ла Рош, Гюи де Конфлан и люди из их провинции и из их отдельных поместий.

Седьмым боевым отрядом, самым большим, командовал маркиз Монферратский. В нем были ломбардцы, и тосканцы, и германцы, и все люди, что жили в землях, которые лежат от перевала Мон-Сени до Лиона на Роне. Было решено, что этот отряд составит арьергард.

Был назначен и день, когда войска поднимутся на корабли, чтобы штурмовать берег и либо остаться в живых, либо погибнуть. Заверяю вас, что им предстояло совершить одно из самых опасных деяний, которые когда-либо предпринимались. Епископы и духовенство обращались к войскам и увещевали, чтобы каждый исповедался и составил завещание, ибо никто не знал, какую судьбу уготовал ему Бог. И каждый человек в армии исполнил это весьма охотно и с большим благочестием.

Глава 9

ПЕРВАЯ ОСАДА КОНСТАНТИНОПОЛЯ

5— 17 июля 1203 года

И вот настал назначенный день. Все рыцари со своими боевыми конями поднялись на борт транспортов, все были в полном вооружении, с опущенными забралами шлемов, а кони под седлами и в чепраках. Воины же более низшего ранга, на которых не лежала такая ответственность за исход битвы, разместились на больших кораблях. Все галеры были вооружены и готовы к бою.

Вскоре после восхода солнца выдалось чистое ясное утро. На другой стороне пролива император Алексей III с множеством вооруженных воинов ждал начала атаки. Зазвучали трубы. Каждый корабль вел на буксире галеру, чтобы легче было добраться до берега. И никто не спрашивал, кому выступать первым; кто мог, тот раньше и причаливал. Высаживаясь, рыцари прыгали в море, погружаясь по пояс в воду; все они были в полном вооружении, с опущенными забралами и с копьями в руках. Точно так же лучники, и арбалетчики, и оруженосцы высаживались, едва только их судно касалось земли.

Казалось, что греки готовы дать серьезный отпор, но едва наши рыцари опустили копья, как они пустились наутек, оставив берег нашим людям. Никогда еще, могу сказать я вам, ни одна гавань не была взята столь решительно. Тогда моряки начали отворять люки в бортах транспортов, перекидывать мостики и выводить коней. Рыцари садились в седла, и отряды выстраивались в должном порядке.

Балдуин, граф Фландрии и Эно, который командовал авангардом, поскакал во главе его, а за ним в обговоренном порядке двинулись другие боевые отряды. Так они домчались до того места, где прежде стоял лагерь императора Алексея. Он отступил к Константинополю, побросав раскинутые палатки и шатры, в которых мы взяли большое количество добычи.

Наши предводители решили расположиться вдоль гавани, фронтом к башне Галата, к которой крепился конец цепи: натягиваясь, она перекрывала вход в гавань Константинополя (бухту Золотой Рог). И всякому, кто хотел войти в порт, нужно было миновать эту цепь. Наши вожди отлично понимали, что если они не возьмут эту башню и не разорвут цепь, то окажутся в такой ужасной ситуации, что уж лучше им было бы погибнуть. Этой ночью они расположились перед башней в еврейском гетто, которое называется Эстанор; на самом деле оно образует целый маленький город, очень красивый и богатый.

На ночь они выставили надежную стражу; а утром следующего дня те, кто находился в башне Галата, произвели вылазку при поддержке барж, которые пришли из Константинополя. Наши люди схватились за оружие. Жак д'Авень и его пешие воины первыми бросились на врага. Он встретил яростное сопротивление, был ранен копьем в лицо и оказался в смертельной опасности, но один из его рыцарей, Никола де Жанлен, вскочил на коня и мужественно спас своего сеньора, за что и был удостоен великой похвалы.

В лагере прозвучал призыв к оружию, и со всех сторон сбежались наши люди; они столь решительно отбросили врагов, что немало из них были убиты или взяты в плен. Кое-кто из греков, вместо того чтобы отступить к Галате, кинулся к баржам, на которых они приплыли. Многие утонули, а части удалось спастись. Тех же, которые повернули к башне, наши преследовали по пятам, и они не успели запереть ворота. У входа разгорелся тяжелый бой, но наши штурмом отбили ворота, и всех, кто был в башне, взяли в плен. Там было убито много греков, и многие были пленены.

Так силой оружия была взята Галата и захвачен вход в Константинопольскую гавань. Войска были сильно обрадованы этим успехом и от души благодарили Господа. А жители города, с другой стороны, были сильно расстроены. И на следующий день весь наш флот — и корабли, и галеры, и транспорты — вошел в гавань.

Командиры войска собрались на совет, чтобы решить, какого плана действий стоит придерживаться — нападать на город с моря или с суши. Венецианцы горячо ратовали за то, чтобы погрузить на корабли лестницы и вести приступ с моря. Французы же говорили, что они не умеют воевать на море так хорошо, как венецианцы, но на суше, при конях и при своем надежном оружии, им будет сражаться куда сподручнее. В завершение совета было решено, что венецианцы пойдут на приступ с моря, а графы и их войска — с суши.

Следующие четыре дня войска оставались в лагере. На пятый день вся армия вооружилась, и боевые отряды поскакали в том порядке, какой был определен, в северо-восточную часть гавани, пока не оказались у дворца Влахерн. В то же время корабли прошли в самый дальний конец гавани и остановились прямо напротив своих войск. Там впадала в море река (там впадают в Золотой Рог две реки, современные Кялытхане и Алибей. — Ред.), которую можно было перейти только по каменному мосту. Греки обрушили мост, и сеньоры повелели войску трудиться целый день и целую ночь, чтобы починить его. Таким образом, наутро боевые отряды взялись за оружие, в должном порядке двинулись один за другим и встали перед городом. И ни одна душа из города не выступила против них, что было весьма удивительно, ибо на одного человека в наших войсках приходилось двести в городе. (Автор, как истинный француз, сильно преувеличивает силы защитников города. — Ред.)

Бароны решили расположиться лагерем между Влахернским дворцом и замком Боэмунда, который являл собой монастырь, обнесенный стенами. Здесь они и раскинули свои палатки и шатры. Отсюда открывался вид, наполнявший сердце гордостью, ибо Константинополь тянулся в глубь суши на добрых шесть или семь миль (почти на 10 км), а все наше войско могло осаждать лишь одни из его ворот. Тем временем венецианцы на своих кораблях подготовили лестницы, поставили баллисты и катапульты и очень хорошо подготовились к приступу. И предводители крестоносцев, со своей стороны, тоже поставили свои камнеметы и баллисты и были готовы штурмовать с суши.

Все это время наша армия не имела покоя, ибо не было ни одного часа ни ночью ни днем, чтобы какой-нибудь из боевых отрядов не стоял вооруженным у ворот Влахерна, дабы охранять осадные орудия и препятствовать вылазкам из города. Несмотря на все эти предосторожности, греки не оставляли постоянных попыток предпринимать вылазки то через эти, то через другие ворота; они совершали их так часто, что шесть или семь раз на дню всему лагерю приходилось браться за оружие. Более того, никто не имел возможности отходить от лагеря в поисках провизии далее чем на четыре арбалетных выстрела; и провизии было очень мало, за исключением разве что муки и солонины; да и этого было почти ничего. Свежего мяса войска вообще не получали, если не считать конины от убитых лошадей. Всего у войска оставалось съестного не больше чем на три недели. Наша армия была просто в отчаянном положении, потому что никогда еще столь малое число людей не осаждало какой-либо город.

В это время предводители крестоносцев разработали прекрасный план защиты. Они укрепили весь лагерь, окружив его надежной оградой из толстых деревянных брусьев и поперечин, за которыми было и надежнее и безопаснее. Все же греки устраивали вылазки так часто, что не давали войскам передохнуть. Тем не менее, едва только враги выходили из города, наши люди живо отбрасывали их прочь, и всякий раз греки несли тяжелые потери.

Однажды, когда охрану несли бургундцы, греки частью своих лучших воинов совершили против них внезапную вылазку. Наши же люди, что были в лагере, ринулись на врага с такой решительностью, что отбросили его. В ходе преследования они прижали греков вплотную к воротам, так что люди на стенах были вынуждены осыпать их градом тяжелых камней. В этой стычке был взят в плен один из лучших греческих воинов Константин Ласкарис — Готье де Нюлли взял его прямо на коне. В ходе боя Гийому де Шамплитту ударом камня сломало руку, и это было большой потерей, ибо он был весьма храбрым и доблестным рыцарем.

Я не могу назвать вам все нанесенные и полученные удары, всех раненых и всех убитых в этом бою. Тем не менее упомяну, что, когда сражение заканчивалось, на поле боя прибыл рыцарь из окружения Анри, брата графа Балдуина Фландрского и Эно; а на нем была только кожаная безрукавка, металлический шлем и щит. Но все же дрался он так хорошо, что ему была воздана великая честь.

Не проходило дня, чтобы не предпринималось вылазок, но я не могу рассказать вам обо всех. Достаточно сказать, что греки так давили на нас, что наши люди не могли ни спать, ни отдыхать, ни есть иначе как держа при себе оружие. Наверно, могу упомянуть еще одну стычку у других ворот, что были выше, где греки потеряли многих людей, но там был убит и рыцарь Гийом де Жи. В том же бою прекрасно выказал себя Матье де Валенкур, но он потерял своего коня, который был убит под ним на мосту у ворот. Многие, кто участвовал в этой стычке, держались очень доблестно. У ворот с другой стороны Влахернского дворца, откуда греки больше всего производили вылазок, как никто другой, отличился Пьер де Брасье, ибо он расположился ближе всего к воротам и чаще всего участвовал в схватках.

Эти опасности и эти пробы сил нашего войска длились около десяти дней, пока в четверг утром всё, включая и лестницы, не было готово для решающего приступа. Венецианцы тем временем готовились штурмовать с моря. Три боевых отряда из семи будут прикрывать лагерь, четыре же пойдут на приступ. Маркиз Монферратский охранял лагерь со стороны открытого пространства при поддержке отряда воинов из Шампани и Бургундии во главе с Матье де Монморанси. Граф Балдуин Фландрский и Геннегау повел своих людей на приступ; вместе с ним на штурм со своими силами двинулись также Анри, его брат, граф Луи Блуаский и Шартрский и граф Гугоде Сен-Поль.

Французы приставили две лестницы к башне (барбикану) у подъемного моста, что выходила к морю. Стена была усеяна англичанами и датчанами, и разгорелся тяжелый и продолжительный бой. Мощным рывком два рыцаря и два сержанта взобрались по лестницам и захватили стену. На неё же поднялось около пятнадцати наших человек, которые тут же вступили в рукопашную схватку, разя противников секирами и мечами. Греки же из города, собравшись с силами, так яростно бросились в атаку, что отбросили наших, а двоих взяли в плен. Этих пленников привели к императору Алексею III, и он был очень рад увидеть их. Так со стороны французов приступ прекратился. Было много раненых и покалеченных, и предводители крестоносцев были этим очень раздосадованы.

Но дож Венеции не забыл своих обязанностей, он расположил свои корабли и транспорты в боевом порядке, который вытянулся в длину примерно трех арбалетных выстрелов. Затем венецианцы начали приближаться к той части берега, что лежала под стенами и башнями. Можно было видеть, как катапульты с палуб метали камни, как летели стрелы из арбалетов, как непрерывно стреляли из луков, и как греки со своей стороны, что были на укреплениях, отважно защищали стены и башни, и как лестницы с кораблей приближались к стенам настолько вплотную, что во многих местах разгорелся бой на мечах и копьях; стоял столь великий грохот и звон, что казалось, будто земля и море раскалываются. Все же галеры не отваживались подходить к берегу.

А теперь позвольте мне рассказать о примере удивительной доблести. Дож Венеции, хотя был старым человеком и совершенно слепым, стоял на носу своей галеры, держа перед собой знамя Святого Марка. Он закричал своим людям, чтобы его вывели на сушу, или же он поступит с ними, как они того заслуживают. Те безропотно подчинились ему, и галера пристала к берегу. Команда выскочила на сушу, неся с собой знамя Святого Марка, которое водрузили перед дожем.

И когда другие венецианцы увидели на суше этот стяг и галеру своего сеньора, который высадился на берег прежде них, каждый из них почувствовал глубокий стыд, и все они устремились к берегу. Те, кто был на транспортах, выскочили за борт и пошли вброд, а команды на судах покрупнее расселись по шлюпкам, и все торопили друг друга, чтобы скорее выбраться на сушу. Так начался великий удивительный штурм города. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, автор этой хроники, свидетельствует, что более сорока человек торжественно заверяли его, что видели, как знамя Святого Марка развевается на одной из башен, но никто не знал, кто его туда водрузил.

А теперь разрешите поведать вам о событии столь удивительном, что его можно было бы назвать чудом. Те, кто был в городе, побежали, оставив стены венецианцам. Все хлынули через ворота, каждый старался опередить остальных, чтобы его люди скорее вступили в город и захватили все двадцать пять башен. Дож потребовал лодку и незамедлительно послал гонцов к предводителям крестоносцев сообщить им, что все башни (со стороны Золотого Рога) захвачены и никогда не будут отданы обратно. Сеньоры же так обрадовались этому, что не могли поверить, будто это правда. Венецианцы же начали отсылать во французский лагерь корабли с конями и боевыми скакунами, которые стали их добычей в городе.

Когда император Алексей III увидел, что венецианцы все же ворвались в город, он начал высылать против них свои войска в таком великом множестве, что венецианцы сочли невозможным выстоять против такого врага. Тогда они подожгли дома между собой и греками. А так как в то время ветер дул со стороны венецианцев, огонь заполыхал так сильно, что греки не могли различить своих противников, и те смогли отойти под прикрытие захваченных башен.

В это время император Алексей вывел свои силы из города через другие ворота, что были от нашего лагеря примерно в одной лиге. Через них хлынуло столько, что казалось, будто там собрался весь свет. Выстроив в поле свои боевые отряды, император во главе их поскакал к нашему лагерю. И когда наши французы их увидели, то повсюду схватились за оружие. В этот самый день на страже у осадных орудий были Анри, брат Балдуина, графа Фландрского и Эно, Матье де Вален кур, и Балдуин де Бовуар, и люди из их отрядов. Прямо на виду у них император Алексей развернул множество своих воинов, которые должны были, выйдя из трех ворот, напасть на лагерь с другой стороны.

И тогда в соответствии с планом из лагеря выступили шесть наших боевых отрядов и выстроились перед оградой. Оруженосцы и конюшие пешими стояли позади крупов их коней, лучники же и арбалетчики впереди. Вместе с ними были и двести пеших рыцарей, которые потеряли своих коней. Они неподвижно и настороженно застыли перед своим ограждением, и это было весьма мудро, ибо коль скоро они атаковали бы врага в долине, то греков было такое множество, что наши воины, так сказать, потонули бы в них.

Казалось, будто вся равнина покрыта войсками врагов, которые медленно и в полном порядке двигались вперед. Казалось, мы оказались в совершенно отчаянном положении, потому что у нас было всего шесть боевых отрядов, у греков же — близко к шестидесяти и каждый из них был больше любого нашего. Однако наши стояли таким образом, что к ним нельзя было подступиться иначе, как с фронта.

Император Алексей подвел своих людей так близко, что один фланг мог стрелять в другой. Услышав об этом, дож Венеции отдал своим людям приказ спускаться с башен, которые они захватили, и сказал, что хочет жить или умереть вместе с пилигримами. Он двинулся к лагерю вместе со всеми, кого только мог взять с собой, и сам первым сошел на землю.

Армии крестоносцев и греков долго стояли друг против друга, потому что греки не осмеливались напасть на наши ряды, а наши не хотели отдаляться от ограды лагеря. Когда император Алексей III оценил ситуацию, он начал отводить свои войска и как только собрал их, то повернул к городу. Видя это, крестоносцы медленно двинулись по направлению к ним. Греки начали отходить, пока не оказались под защитой дворца Филопатриона.

Заверяю вас, что Бог никогда не избавлял каких-либо людей от большей опасности, чем та, от которой Он спас нас в этот день. Не было в армии ни одного человека, пусть самого отчаянного храбреца, чье сердце не было бы наполнено великой радостью. Битва была остановлена, и по Божьему велению в этот день ничего больше не произошло. Император Алексей III возвратился в город, а наши люди — в свой лагерь. Предельно усталые и утомленные, они сняли доспехи и отложили оружие и снаряжение, а потом немного подкрепились и выпили, ибо у них было мало провизии.

А теперь хочу попросить вас оценить чудеса Господа нашего — как они великолепны повсюду, где Ему угодно их сотворить. Этой самой ночью император Алексей взял из своей сокровищницы денег и ценностей, сколько мог унести, и увел с собой тех из своих людей, которые захотели уйти оттуда. Он бежал, покинув город. Жители Константинополя были глубоко поражены. Они отправились к темнице, где томился ослепленный император Исаак II, облачили его в императорские одеяния, отвели его во Влахернский дворец, где усадили на высокий трон и принесли клятву верности как своему государю. А затем по указанию императора.

Исаака II отправили посланников к цесаревичу Алексею и баронам сообщить, что узурпатор бежал и что жители Константинополя восстановили на троне его брата Исаака II, как законного императора.

Едва только молодой цесаревич услышал это, он известил маркиза де Монферрата, который немедленно созвал графов и других сеньоров со всего лагеря. И когда они собрались в шатре сына императора Исаака II, цесаревич рассказал им эту новость. Радость их при этом известии была столь велика, что ее невозможно описать, ибо никогда не было на свете большей радости; и все они с великим благочестием воздали хвалу Господу нашему за то, что он за такое короткое время оказал им поддержку, и из столь плачевного положения, в котором они находились, так их возвысил. Вот почему можно сказать: «Тот, кому Бог захочет помочь, тому никакой человек не в состоянии причинить зло».

Глава 10

СОГЛАШЕНИЕ С ИМПЕРАТОРОМ

Июль—ноябрь 1203 года

С рассветом наши люди начали облачаться в доспехи и готовить оружие, потому что они не слишком доверяли грекам. Из города один за другим выходили вестники, и все они рассказывали одно и то же. Предводители крестоносцев в согласии с дожем Венеции решили, что направят послов в город, чтобы разузнать, как там обстоят дела. Коль скоро то, что им поведали, окажется правдой, они потребуют от отца, чтобы тот подтвердил условия, которые взял на себя его сын, а иначе они не позволят цесаревичу вступить в город. Послами, избранными для этой миссии, стали Матье де Монморанси, Жоффруа, маршал Шампани, и еще два венецианца, назначенные дожем Венеции.

Послов проводили до Влахернского дворца, и, когда им отворили ворота, они спешились. Греки расставили англичан и датчан с их секирами у ворот и дальше до главного входа во дворец. Войдя в здание, послы увидели императора Исаака II, облаченного в столь богатое одеяние, что напрасно было бы искать человека, одетого более роскошно. Рядом с ним сидела его жена. Императрица, очень красивая дама, была сестрой короля Венгрии. И там было столько других знатных мужей и дам, что нельзя было и шагу ступить. Особенно богато были разодеты дамы — так, что казалось, пышнее и быть не может. И все те, кто за день до того выступал против императора, сегодня были готовы отдать себя в его распоряжение.

Послы подошли и встали перед императором Исааком; и он, и все остальные отнеслись к ним с великим почтением. Послы сказали, что хотели бы поговорить с ним с глазу на глаз от лица его сына и вождей крестоносцев. Он встал и перешел в другие покои, никого не взяв с собой, кроме императрицы, своего канцлера, толмача и четырех послов.

Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, взял слово от имени всех послов и сказал императору Исааку: «Ваше императорское величество, вы видите, какую службу мы оказали вашему сыну, и знаете, как выполнили свои обязательства по отношению к нему. Тем не менее мы не позволим ему войти сюда, пока он не даст нам подтверждения тех обязательств, которые взял по отношению к нам. И, будучи вашим сыном, он просит вас подтвердить их в том виде и таким образом, как он их принял». — «Каковы же эти обязательства?» — спросил император. «Я расскажу вам, — ответил посол. — Условия следующие. Прежде всего поставить всю империю в повиновение Риму, от которого она некогда отпала; потом, выдать двести тысяч марок серебром тем, кто находится в войске, и обеспечить малых и великих провизией на год. Доставить в Египет десять тысяч человек на своих кораблях и содержать их за свой счет в течение года; кроме того, до конца своей жизни содержать за свой счет в заморской земле пятьсот рыцарей, которые будут охранять эту землю. Таково соглашение, которое сын ваш заключил с нами. Он скрепил его клятвой и грамотами с печатями, причем дал гарантию и от имени вашего зятя короля Германии Филиппа. И теперь мы желаем, чтобы вы тоже подтвердили это соглашение».

«Разумеется, — сказал император, — обязательства очень велики, и я не вижу, как они могут быть исполнены. И тем не менее вы оказали моему сыну и мне такую великую службу, что, если даже отдать вам всю империю, вы этого вполне заслуживаете». В ходе разговора было высказано много всяких слов и мнений, но в конце его император подтвердил обязательства в том виде, как их принял сын, скрепив клятвой и грамотами с золотой печатью. Одна из грамот была вручена послам, которые, покинув императора Исаака II, возвратились обратно в войско и сказали графам и другим сеньорам, что выполнили их поручение.

Тогда бароны дружно уселись на коней и с превеликой радостью привели молодого человека в Константинополь к его отцу. При его появлении греки широко открыли перед ним ворота и радостными торжествами отпраздновали его возвращение. Взаимная радость отца и сына была еще больше, ибо они очень давно не виделись, а еще потому, что с Божьей помощью и при поддержке крестоносцев они были спасены от бедности и невзгод и вознеслись к самым вершинам власти. Весьма велика была радость также и в Константинополе и вне его, в лагере крестоносцев, по причине успеха и победы, которую даровал им Господь.

На следующий день император и его сын попросили вождей крестоносцев Бога ради разместиться по другую сторону гавани, близ Эстанора, ибо если они расположатся в городе, то может возникнуть опасность распри с греками, в результате которой пострадает город. Сеньоры сказали, что они уже столько и всячески послужили цесаревичу и его отцу, что не могут отказать им в любой просьбе. Так что они разбили лагерь по другую сторону гавани, где и пребывали в мире и спокойствии, пользуясь изобилием всяческой провизии.

Могу сказать, что многие наши люди отправлялись побывать в Константинополе, посмотреть на множество прекрасных дворцов и высоких церквей и подивиться на преуспеяние города, богаче которого не было с начала времен. Что же касается реликвий, то о них и говорить нечего, ибо в то время в городе их было столько же, сколько имелось во всем мире. Греки и французы установили дружеские отношения и вели между собой торг всякой всячиной.

По общему согласию французов, венецианцев и греков было решено, что новый император будет коронован в начале августа, в праздник святого Петра. Так и было сделано. Коронация сына императора Исаака, Алексея IV, была отпразднована торжественно и с большими почестями, как в то время и полагалось по обычаям греческих (восточно-римских. — Ред.) императоров. Вскоре новый император начал выплачивать нашему войску часть денег, которые был должен. Они поделили деньги между собой так, что каждый получил столько, сколько он уплатил за перевоз из Венеции.

Новый император часто навещал графов и других сеньоров в лагере и оказывал им большие почести. Конечно, он и должен был так себя вести, ибо они сослужили ему великую службу. Как-то он явился повидаться с сеньорами с глазу на глаз в шатре Балдуина, графа Фландрского. Туда частным же образом пригласили дожа Венеции и знатных баронов. Император выдвинул предложение: «Сеньоры, я стал императором милостью Божьей и благодаря вам; вы сослужили мне величайшую службу, какую когда-либо предоставляли христианину. Так знайте, что многие из моих приближенных лишь делают вид, что благоволят ко мне, а на самом деле вовсе меня не любят. И более того, все греки весьма раздражены тем, что я вашими силами обрел обратно свою империю.

Близится срок вашего отбытия, и ваш уговор с венецианцами продлится лишь до Михайлова дня. Я не могу надеяться, что в такой короткий срок исполню все свои обязательства по отношению к вам. Должен сказать, что греки ненавидят меня из-за вас; если вы меня оставите, я потеряю свою империю, и меня предадут смерти. Сделайте то, о чем я вас прошу: если вы останетесь до марта, я обеспечу ваш флот еще на год, начиная с Михайлова дня, и не только оплачу пребывание здесь венецианцев, но и выдам все, что будет вам надобно вплоть до Пасхи. А за это время я сумею так укрепить положение дел в империи, что уже не потеряю ее. И тогда мои обязательства вам тоже будут исполнены, ибо я получу деньги, которые должны прийти ко мне со всех концов империи. Кроме того, у меня тогда будут корабли, чтобы плыть с вами или чтобы послать их с вашей армией, как я и обещал. И тогда у вас будет целое лето, чтобы воевать с сарацинами».

Сеньоры сказали, что должны поговорить об этом без него. Они хорошо понимали, что император обрисовал им подлинную картину ситуации и что он глубоко убежден, что предложенный им курс является наилучшим и для него, и для них самих. Все же они ответили, что могут принять эти условия только с согласия всей армии, так что, выяснив ее мнение, они известят императора, как обстоят дела. Итак, император Алексей IV покинул их и возвратился обратно в Константинополь, а вожди крестоносцев остались в лагере и на следующий день собрали совет всех сеньоров, всех командиров войска и большей части рыцарей. Здесь и были им в точности переданы слова императора.

И тут в войске возникло великое несогласие, как случалось не единожды. Вызвали его те, кто хотел, чтобы войско распалось, ибо им казалось, что все это дело тянется слишком долго. И та часть, которая вносила раздоры еще на Корфу, напомнила остальным об их клятвах и сказала: «Дайте нам корабли, как вы поклялись сделать, ибо мы намерены двинуться на них в Сирию».

А другие убеждали их проявить терпение и говорили: «Сеньоры, Бога ради, да не омрачим честь, которую оказал нам Господь. Если мы сейчас двинемся в Сирию, то прибудем туда уже с наступлением зимы, когда воевать невозможно: таким образом, дело нашего Господа останется неисполненным. А вот если мы обождем до марта, то оставим этого императора в надежном положении и отправимся, имея вдосталь денег и провизии; мы сможем, попав в Сирию, двинуться оттуда в Египет. В любом случае флот наш останется с нами до самого Михайлова дня, а потом до Пасхи, потому что венецианцы не смогут зимой покинуть нас. И, таким образом, заморская земля может быть завоевана».

Тех, кто хотел расколоть войско, не волновало, хороши или плохи их помыслы, лишь бы армия распалась. А те, кто хотел сохранить ее в целости, трудились, чтобы с Божьей помощью дело разрешилось следующим образом: венецианцы заключили новое соглашение, пообещав оставить на год, начиная с Михайлова дня, свой флот. Должен добавить, что и император Алексей IV дал им, сколько требовалось. Крестоносцы же, со своей стороны, торжественно поклялись венецианцам сохранить на тот же срок союз с ними, как уже было однажды сделано. И таким-то манером в войске были восстановлены мир и согласие.

Но вскоре нас постигла великая беда. Матье де Монморанси, один из лучших рыцарей королевства Франция, один из самых почитаемых и любимых, заболел и скончался. Был глубокий траур и великая скорбь, причиненные войску кончиной одного лишь человека. Он был похоронен в церкви Святого Иоанна Иерусалимского госпиталя.

Затем по совету греков и французов император Алексей IV c большим сопровождением отправился из Константинополя, чтобы установить мир в своей империи и привести ее всю под свою руку. С ним двинулась большая часть сеньоров, а другая осталась охранять лагерь. Среди тех, кто сопутствовал императору, были маркиз де Монферрат, граф Гуго де Сен-Поль, Анри, брат графа Фландрии и Эно Балдуина, Жак д'Авень, Гийом де Шамплитт, Гуго де Колиньи и много других. В лагере же остались граф Фландрии и Эно Балдуин, граф Луи Блуаский и Шартрский и большая часть крестоносцев.

Во время похода императора по своим владениям все греки по обе стороны проливов подчинились его власти, принесли ему ленную присягу и уплатили дань, как своему государю — все, кроме одного (болгарского царя. — Ред.). В конце он захватил у них столько земель, что стал весьма могущественным царем. К северо-западу от проливов он захватил такую территорию, что теперь ему принадлежала едва ли не половина ее. Он не перешел под руку императора и не подчинился его власти.

Пока император Алексей был в этом походе, в Константинополе приключилось событие, которое имело весьма печальные последствия. Случилась распря между греками и латинянами, которые проживали в Константинополе, — и последних было в городе довольно много. Какие-то люди — не могу сказать, кто они были, — по злобе учинили пожар. Огонь распространился и стал столь велик и ужасен, что никто не мог ни потушить, ни сбить пламя. И когда сеньоры войска, которые располагались по другую сторону гавани, узрели, как пылает город, они были весьма огорчены и охвачены великой жалостью, видя, как рушатся объятые пламенем высокие церкви и величественные дворцы и пламя пожирает широкие торговые улицы. Но они ничего не могли поделать.

Огонь дошел таким образом до гавани и перекинулся за нее, в самую густонаселенную часть города, а с другой стороны он дошел до самого моря, совсем близко к базилике Святой Софии. Пожар свирепствовал целую неделю, и никто не мог потушить его. Ширина полыхавшего пламени простиралась чуть ли не на пол-лиги. Никто не мог бы точно подсчитать, каков был ущерб, причиненный пожаром, сколько ценностей и богатства сгорело, сколько погибло мужчин, женщин и детей.

Никто из латинян, которые поселились в Константинополе, из каких бы земель они ни были, не отважился более там оставаться. Со своими женами и детьми, со своими пожитками, которые им удалось спасти из огня, они пересекли гавань, чтобы найти убежище в лагере крестоносцев. Их было немало, чуть ли не пятнадцать тысяч, от мала до велика. Позже, после того, как эти люди перебрались, выяснилось, что они оказались весьма полезны нам. Так распалось согласие между франками (т. е. французами и другими) и греками, ибо они уже никогда больше не общались столь дружески, как это было раньше. Никто не ведал, кого винить в таком охлаждении; и это тяжко воспринималось обеими сторонами.

Примерно в это же время случилось событие, которое весьма опечалило баронов и остальную армию: умер монах цистерцианского (бернардинского) ордена аббат Лосский, который был святым и праведным человеком и всегда принимал интересы войска близко к сердцу.

Глава 11

ПРИЗЫВ К ОРУЖИЮ

Ноябрь 1203 — февраль 1204 года

Император Алексей очень много времени провел в путешествии по империи; фактически его не было до Дня святого Мартина. Возвращение встретили с большой радостью. Длинная кавалькада знатных греков и дам выехала за город встречать друзей, да и наши люди тоже поехали навстречу своим крестоносцам, возвращению которых весьма возрадовались. В Константинополе император вернулся во Влахернский дворец; а маркиз Монферратский и другие бароны — в свой лагерь.

Очень скоро молодой император, который весьма успешно уладил все свои дела, преисполнился уверенности, что теперь ему во всем принадлежит главенство, возгордился и стал проявлять непочтительное отношение к графам и другим сеньорам и ко всем тем, кто сделал ему столько добра. Он даже не поехал повидаться с ними в лагерь, как имел обыкновение делать раньше. Они же постоянно обращались к нему, прося выплатить деньги, которые император был им должен. Алексей IV же, со своей стороны, все откладывал и откладывал уплату; время от времени он выделял им жалкие суммы и наконец вообще перестал выплачивать и их.

Маркиз Бонифаций Монферратский, который сделал для императора больше других и который был с ним в лучших отношениях, чем другие сеньоры, часто виделся с ним. При этих встречах он упрекал его за вину перед ними и не упускал возможности напомнить о той великой службе, что они ему сослужили. Но император всегда находил новые отговорки и не выполнял ни одно из своих обещаний. Наконец сеньорам пришлось признать, что, каковы бы ни были его намерения по отношению к ним, ничего хорошего в них нет.

И предводители крестоносного войска, а также дож Венеции собрались на совет, где сказали, что теперь-то поняли — император не собирается выполнять никаких обязательств, данных им, и что он никогда не говорил им правды. Они решили послать к нему уважаемых послов, чтобы напомнить ему о тех услугах, которые они ему оказали, и потребовать выполнения договора. Если он выразит согласие, то послы примут это согласие, а ежели нет, то они должны бросить ему от их имени вызов и твердо объявить — крестоносцы сделают все, что в их силах, дабы получить причитающиеся им деньги.

Послами, избранными для этой миссии, стали Конон де Бетюн, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Милон ле Бребан де Провенс, а также три главных советника дожа Венеции. Послы оседлали своих коней и, опоясавшись мечами, сообща поскакали ко Влахернскому дворцу. Нет необходимости говорить, что по причине вероломства греков их ждало весьма опасное и трудное дело.

У ворот они спешились и вошли во дворец, где увидели императора Алексея IV и императора Исаака II, его отца, восседавших бок о бок на двух тронах; а рядом с ними сидела императрица, которая была супругой отца и мачехой сына и к тому же сестрой короля Венгрии, дама прекрасная и добрая; и было с ними множество знатных мужей, и все это походило на двор могущественного властителя.

От имени остальных послов слово молвил Конон де Бе-тюн, который был мудр и красноречив. «Ваше императорское величество, — сказал он, — мы пришли от лица предводителей войска и от дожа Венеции. Они хотели бы напомнить о той великой службе, которую сослужили вам, как это ведомо всякому и всеми признано. Вы поклялись, вы и ваш отец, выполнить соглашение, которое заключили с ними, и у них имеются ваши грамоты об этом. Тем не менее вы не соблюли соглашения так, как должны были.

Многажды увещевали вас об этом, и перед всеми вашими сеньорами мы призываем вас соблюсти договор, который заключен между вами и ими. Ежели вы это сделаете, то они будут вполне удовлетворены; а ежели нет, то знайте, что с этого часа они не станут считать вас ни своим сеньором, ни своим другом и постараются добиться того, что им причитается, всеми способами, какими только сумеют. Они попросили нас сказать вам, что не причинили бы вам зла, ни вам, ни кому-либо другому, не бросив честного вызова. Они никогда не совершали предательства, и в их стране нет обычая поступать таким образом. Вы слышали то, что мы должны были вам сказать. И теперь вам решать, какие действия вы соблаговолите предпринять».

Греки были глубоко изумлены и потрясены таким открытым вызовом и сказали, что никто и никогда не отваживался бросать вызов императору Константинополя в его покоях. Император Алексей IV и все остальные греки, которые в прошлом так часто встречали крестоносцев улыбками, теперь смотрели на послов злобно.

Зал заполнился гневными голосами. Послы повернулись, чтобы уйти, подошли к воротам и вскочили на своих коней. Среди них не было никого, кто от всей души не возрадовался бы, что они оказались за пределами дворца. Это было не столь удивительно, ибо они с трудом избежали опасности быть убитыми или взятыми в плен. По возвращении в лагерь они рассказали сеньорам, как выполнили их поручение.

Так началась война; и каждая сторона старалась причинить другой наибольший вред. Два войска сражались друг с другом в самых разных местах, но, благодарением Божьим, они не встречались в бою без того, чтобы греки не теряли больше, чем французы. Война длилась таким образом очень долго, до глубокой зимы.

Наконец греки придумали ввести в действие некий ужасающий план. Они взяли семнадцать больших кораблей и наполнили их большими деревянными плахами, смолой, корой, деревянными бочками и стали ждать, пока с их стороны не подул сильный ветер. И в полночь они подожгли эти корабли, дали им разгореться и с развернутыми парусами пустили по течению. Пламя вздымалось так высоко, что казалось, будто вся земля пылает.

Эти корабли подошли к флоту крестоносцев; горны возвестили о тревоге. Венецианцы же и все остальные поторопились к своим кораблям и, приложив все силы, смогли спасти их от опасности. Жоффруа, маршал Шампани, который составил эту хронику и был очевидцем происшествия, заверяет, что никогда еще люди не защищали себя на море отважнее, чем той ночью вели себя венецианцы; ибо они кинулись на галеры и к кораблям. Они подцепляли суда крючьями, перед лицом врага вытаскивали пылающие суда из гавани. Взяв их на абордаж, они выводили на течение пролива и пускали плыть, объятых пламенем, в море. Греков столпилось на берегу столько, что не было им ни края, ни меры; от них исходил такой крик, что казалось, будто земля и море раскалываются. Они садились в лодки и в шлюпки и стреляли в наших людей, которые сражались с огнем, и многие получили ранения.

Рыцари в лагере, как только услышали призыв к оружию, сразу же вооружились, и боевые отряды выступили в поле, каждый в своем месте, сообразно тому, где был размещен. Они опасались, как бы греки не напали на них с равнины.

Этим тяготам и волнениям наши люди подвергались до рассвета; однако с Божьей помощью мы не понесли никаких потерь, кроме одного торгового корабля с товарами из Пизы, который был охвачен огнем и утонул. Все мы этой ночью были в великой опасности, ибо если бы наш флот сгорел, мы потеряли бы все и не смогли бы уйти оттуда ни по суше, ни по морю. Вот какую награду хотел дать нам император Алексей за ту помощь, которую мы ему оказали.

И теперь, когда греки так плохо поступили с французами, часть из них поняли, что не осталось никаких надежд на примирение, и они втайне собрали совет, чтобы предать своего государя. Был там некий грек, к которому император питал большее расположение, и он-то больше, чем кто-либо, втягивал его в распрю с французами. Звали этого грека Мурзуфлус (Мурзуфл — насупленный — из-за сурового взгляда из-под густых бровей).

По совету и с согласия других однажды вечером, точнее, в полночь, когда император Алексей IV спал в своих покоях, Мурзуфлус и те, кто должен был его охранять, вытащили императора из постели и бросили в темницу. Сам же Мурзуфлус, получив одобрение прочих греков, по их совету обулся в алые котурны и объявил себя императором (Алексеем V Мурзуфлом). Потом его короновали в церкви Святой Софии. Доводилось ли вам слышать о таком ужасном предательстве!

Когда император Исаак II услышал, что сын стал пленником, а Мурзуфлус занял его место, им овладел такой великий страх, что он захворал и вскоре умер. Что же до его сына, которого Мурзуфлус держал в заключении, то два или три раза по приказу последнего Алексею давали яд, но Бог не захотел, чтобы он умер таким образом. После этого Алексей IV был задушен, после чего Мурзуфлус повелел повсюду говорить, что тот умер своей смертью. Мурзуфлус похоронил его с почестями, как императора, и прикинулся, будто весьма скорбит.

Но скрыть убийство было нельзя. Очень скоро и грекам, и французам стало известно об этом преступлении, которое было совершено так, как я вам рассказал.

Сеньоры и дож Венеции собрались на совет, где присутствовали и епископы и прочее духовенство. Все церковнослужители, особенно те, кто имел особые полномочия от папы, согласились с предводителями войска и другими крестоносцами — любой, кто виновен в таком убийстве, не имеет права владеть землею, а те, кто согласился с подобным, суть соучастники убийства, и, кроме того, греки уклонились от повиновения Риму. «Посему мы и говорим вам, — сказало духовенство, — что война эта является правой и справедливой; и если вы готовы завоевать эту землю, чтобы привести ее в подчинение Риму, то все из вас, которые погибнут, исповедавшись, получат от папы отпущение грехов». Слова эти послужили великой поддержкой и ободрением предводителям войска и прочим крестоносцам.

Между французами и греками разгорелась яростная война. Она шла без перерывов, становилась все более и более жестокой, не проходило и дня, чтобы не шли сражения на суше или на море. Однажды Анри, брат графа Балдуина Фландрского, предпринял конный рейд и повел с собой большую часть лучших воинов из лагеря. Среди них были Жак д'Авень, Балдуин де Бовуар, Эд де Шамплитт и его брат Гийом, а также другие люди из их страны. Они покинули лагерь примерно в шесть вечера и скакали всю ночь. Назавтра поздним утром они подъехали к некоему красивому городу, который назывался Филия, и захватили его. Им досталась богатая добыча в виде скота, одежды и многих пленников. Все это они отослали на лодках в лагерь, пустив их по течению пролива, потому что этот город лежал на берегу Эвксинского (т. е. Черного. — Ред.) моря.

В Филии они провели два дня, радуясь изобилию хорошей провизии, которой был полон город. На третий день они оставили Филию и вместе со скотом и другой добычей поскакали обратно к лагерю. Тем временем до императора Мурзуфлуса дошли вести об их рейде. Ночью вместе с большим отрядом своих войск он оставил Константинополь и устроил засаду на той дороге, по которой должны были возвращаться наши люди. Он видел, как они проходили мимо со скотом и со своей добычей, как отряды шли один за другим, пока наконец не появился арьергард. Его составляли Анри, брат графа Балдуина Фландрского, и его люди. И когда они вошли в лес, император Мурзуфлус выскочил из засады и помчался им навстречу. Французы немедленно развернулись фронтом к нему и схватились в жаркой сече.

С Божьей помощью император Мурзуфлус был разбит и едва сам не попал в плен. Он потерял свой императорский штандарт и икону, которую всегда приказывал носить перед собой. И он, и другие греки свято верили в нее, потому что на этой иконе была изображена Пресвятая Дева. Кроме того, были убиты почти двадцать его рыцарей (так автор называет сходных по вооружению восточноримских (византийских) конников. — Ред.).

Тем не менее, хотя император Мурзуфлус потерпел поражение, жестокая война между «франками» (французами) и его силами продолжалась. Миновала большая часть зимы. Близилось Сретенье, и приближался Великий пост.

Глава 12

ВТОРАЯ ОСАДА КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Февраль—апрель 1204 года

А теперь я оставлю армию, стоящую лагерем у Константинополя, чтобы поведать о тех, кто отправился в другие гавани, и о фламандском флоте, который перезимовал в Марселе. Как только установилась теплая погода, все они двинулись в Сирию. Их число значительно превышало тех, которым пришлось драться с греками. Какая жалость, не могу не сказать я, что они не пришли на соединение с нашей армией; поступи они так, христианство получило бы большое преимущество. (Интересная логика. Те, кто отправился непосредственно на Святую землю, получается, не правы, а те, кто громит христиан, — радеет за христианство. — Ред.) Но из-за их грехов Бог не захотел этого: для некоторых из них нездоровый климат Сирии оказался губительным, а другие вернулись в свои страны. Они не содеяли никаких подвигов, да и вообще ничего хорошего в той земле, в которой оказались.

Один их отряд хороших воинов отправился в Антиохию, чтобы присоединиться к Боэмунду, князю Антиохии и графу Триполи, который вел войну с королем Леоном из Армении (Малой. — Ред.). Они собирались служить ему, как наемники. Турки в той земле, услышав об их появлении, устроили засаду и, как только крестоносцы появились, напали на них. Французы потерпели тяжелое поражение; никто из них не уцелел — все были либо убиты, либо взяты в плен. Среди погибших в этой схватке были Вилен де Нейи, один из лучших на свете рыцарей, Жиль де Тразиньи и многие другие. В плен были взяты Бернар де Морей и Рено де Дампьер, и Жан де Виллер, и ни в чем не повинный Гийом де Нюлли. Как я говорил, из восьмидесяти рыцарей отряда ни один не уцелел. И книга ясно свидетельствует, что, кто бы ни бежал из войска Венеции, с каждым приключались подобные несчастья и бесчестья. Недаром говорится, что мудр тот, кто придерживается наилучшего пути.

А теперь я оставляю эту тему и возвращаюсь к войскам, которые остались стоять под Константинополем. Они привели в рабочее состояние свои осадные орудия, расставили на кораблях и транспортах баллисты и катапульты и все, что необходимо для взятия города, подготовили лестницы из корабельных мачт, которые были столь высокими, что зрелище их было просто чудом.

Греки, со своей стороны, увидев эту подготовку, тоже начали укреплять оборону города, хотя тот и так был надежно защищен высокими стенами и башнями. Тем не менее не было ни одной, которую нельзя было бы надстроить еще двумя или тремя деревянными ярусами. Никакой иной город не был так хорошо укреплен. И греки и франки провели большую часть Великого поста, непрестанно трудясь.

Предводители войска собрали совещание, дабы обсудить, какой план действий принять. Много толковали и так, и этак, но в конце решили: если по милости Божьей они силою вступят в город, то вся добыча, которую возьмут в нем, будет снесена в одно место и, как и подобает, честно поделена между всеми. Если же, кроме того, они полностью овладеют городом, то будут выбраны шесть человек из французской армии и шесть человек от венецианцев, которые поклянутся на святом Евангелии, что изберут императором того, кого сочтут наиболее подходящим, чтобы править ради лучших интересов этой страны. Кто бы ни стал императором, он получит четверть всей добычи, завоеванной и в городе, и вне его, и ему в пользование будут отданы дворцы Буколеон и Влахерн. Остальные три четверти добычи будут поделены на две равные части, одна из которых пойдет венецианцам, другая часть — французам. После чего изберут двенадцать самых мудрых и способных человек из французской армии и двенадцать таких же человек из числа венецианцев, которые возьмут на себя ответственность за распределение феодов и обговорят, какая служба будет за эту честь предоставлена императору.

Итак, договор был заключен и скреплен клятвою с одной и с другой стороны французами и венецианцами, с тем условием, что по истечении года с конца марта каждый, кто захочет, волен уехать, куда ему заблагорассудится. Те же, кто останется в стране, будут обязаны служить императору так, как будет установлено. Последняя статья договора была дополнена примечанием, что все те, кто не будет его соблюдать, подлежат отлучению от церкви.

Теперь флот был прекрасно оснащен и вооружен, и была погружена вся провизия для крестоносцев. В четверг, на третьей неделе Великого поста, все взошли на корабли и завели на транспорты лошадей. У каждого боевого отряда были свои корабли, все они были выстроены бок о бок, и каждому военному кораблю были приданы галеры и транспорты. Это было, могу заверить вас, удивительным зрелищем — видеть, как флот выстроился в боевой порядок, который растянулся более чем на половину французского лье.

В пятницу утром корабли, галеры и другие суда в должном строю подошли к городу. Начался приступ, мощный и ожесточенный. Крестоносцы во многих местах высадились на сушу и подошли прямо под стены; а лестницы с кораблей так легли на укрепления, что защитники стен и башен в рукопашных схватках скрестили мечи с нападавшими. В сотне с лишним мест шел этот непрестанный штурм, и он длился до трех часов дня.

Но за грехи наши крестоносцы были отброшены, и те, кто высадился на сушу, были силою оттеснены к кораблям. Я должен признать, что в тот день наше войско потеряло больше, нежели греки, чему последние были очень рады. Некоторые из наших людей уклонились от штурма и вывели свои суда из битвы. Другие же поставили свои корабли на якорь так близко от стен города, что обе стороны могли метать друг в друга камни из катапульт.

В тот же вечер, ближе к шести часам, бароны и дож Венеции собрались на совет в церкви на дальнем конце гавани, ближе к своему лагерю. Шел обмен самыми разными точками зрения; особенно французы были глубоко раздосадованы отпором, который они получили в этот день.

Многие присутствующие советовали напасть с другой стороны города, где он был не так укреплен. А венецианцы, которые лучше были знакомы с морем, говорили, что, если они пойдут в ту сторону, течение унесет их вниз по проливу и они не смогут остановить свои суда. Были на совете и такие, которые только радовались бы, если бы течение или ветер понесли их; им было все равно куда, лишь бы оставить эту страну за спиной и пуститься своей дорогой. И этому не стоило удивляться, ибо всем нам тогда угрожала большая опасность.

После долгих споров наконец было решено провести следующий день, который приходился на субботу, и все воскресенье, устраняя урон, нанесенный кораблям и осадной технике, а в понедельник снова пойти на приступ. На этот раз корабли, которые несут лестницы, будут связаны попарно и, таким образом, два корабля будут штурмовать одну башню. План был принят, ибо все убедились, что, когда только один корабль осаждал башню, ему в одиночку приходилось весьма туго, ибо защитники превосходили число тех, кто сражался на лестницах, и кораблю было трудно выполнить свою задачу. Резонно было предположить, что два корабля причинят башне больший урон, чем один. Как решили, так и было сделано в субботу и воскресенье.

А тем временем император Мурзуфлус (Алексей V Мурзуфлус) расположился со всеми своими войсками на открытом месте как раз напротив наших линий, где он и раскинул свои алые шатры. Так все оставалось до самого утра понедельника, когда все, кто был на кораблях, транспортах и на галерах, привели в готовность свое оружие и технику. Жители Константинополя теперь страшились наших войск куда меньше, чем во время первого штурма. Они были настолько уверены в себе потому, что на стенах и башнях было полным-полно людей.

И тогда начался мощный и яростный приступ, и каждый корабль рванулся вперед; шум битвы был таким оглушающим, что казалось, будто земля разлетается на куски.

Штурм длился, пока Господь наш не поднял ветер Борей, который подогнал суда поближе к берегу. Два корабля, связанные вместе, из которых один назывался «Пилигрим», а другой «Рай», подошли к башне, один с одной, а второй с другой стороны, как направляли их Бог и ветер, и лестница «Пилигрима» дотянулась до башни. В мгновение ока некий венецианец и французский рыцарь Андре Дюрбуаз взошли на башню, а вслед за ними двинулись и другие. Защитники башни были разбиты и кинулись наутек.

Когда рыцари на борту транспортов увидели это, они высыпали на берег и приставили лестницы вплотную к стенам. Сражаясь, они стали взбираться наверх и захватили еще четыре башни. И тогда остальное войско с кораблей, транспортов и галер пошло на приступ, кто как мог; они взломали трое ворот и ворвались в город. Начали выводить коней из транспортов; рыцари вскакивали на них и мчались прямо к тому месту, где император Мурзуфлус разбил свой лагерь. Он выстроил свои отряды перед шатрами, но, как только греки увидели перед собой верховых рыцарей, они кинулись врассыпную, а сам император бросился бежать по улицам ко дворцу Буколеон.

Затем последовали резня и грабежи; греков убивали направо и налево, забирали как добычу и их ездовых лошадей, и боевых коней, и мулов, и жеребят, и прочее добро. Убитых и раненых было столько, что не сосчитать. Большая часть знатных людей Греции кинулась к Влахернским воротам. Но в то время уже миновало шесть часов, и наши люди устали сражаться и убивать. Войска стали собираться на большой площади Константинополя. Они решили расположиться вблизи захваченных стен и башен, ибо считали, что не ранее чем через месяц возможно полностью занять город с его великими церквами и дворцами, с таким множеством народа.

Все было сделано в соответствии с планом. Основная часть армии встала лагерем вблизи своих кораблей, покинув укрепления. Граф Балдуин Фландрский и Эно расположился в алых шатрах императора Мурзуфлуса, которые тот оставил на месте, а его брат Анри — перед Влахернским дворцом; Бонифаций, маркиз Монферратский, и его люди — ближе к самой густонаселенной части города. Вот так вся наша армия встала в Константинополе и вне его, а сам город взят в понедельник перед Вербным воскресеньем.

Граф Луи Блуаский, должен я добавить, который всю зиму мучился от перемежающейся лихорадки, спокойно почивал всю эту ночь и не мог, как все остальные, взяться за оружие. Это была великая потеря для войска, ибо он был весьма доблестным рыцарем, но сейчас у него было ложе на одном из транспортов.

Наши воины, утомленные и уставшие, этой ночью отдыхали. Но император Мурзуфлус собрал своих людей и сказал, что атакует французов. Однако он не сделал того, что собирался, а ускакал по другим улицам как можно дальше от тех, которые были заняты нашим войском, пока не подъехал к Золотым воротам, через которые бежал, покинув свои силы. Вслед за ним последовали и другие греки. Но наша армия об этом ничего не знала.

В эту ночь рядом с тем местом, где расположился Бонифаций, маркиз Монферратский, какие-то люди, опасавшиеся, как бы враг не напал на них, разожгли огонь между ними и греками. Огонь начал распространяться в городе, который пылал всю ночь и весь следующий день до вечера.

С той поры, как французы и венецианцы пришли сюда, это был третий пожар в Константинополе, и домов сгорело больше, чем их имеется в трех самых больших городах королевства Франция.

Эта ночь прошла, и настал следующий день вторника. Рано утром все, и рыцари, и сержанты, вооружились, и каждый встал в свой боевой отряд. Они выступили с места своих стоянок, думая, что встретят сопротивление куда большее, чем накануне; ведь они не знали, что ночью император бежал. Но против них никто не выступил.

Маркиз Бонифаций Монферратский проскакал вдоль всего берега, прямо к дворцу Буколеон. Как только он появился перед ним, дворец был ему сдан на условии, что всем его обитателям сохранят жизнь. Среди них было много самых знатных дам, которые укрылись во дворце, включая императрицу Агнес, сестру короля Франции, и императрицу Марию, сестру короля Венгрии, и множество других знатных дам. Мне не хватает слов, чтобы описать сокровища, найденные в этом дворце, ибо тут было столько драгоценностей, что их было невозможно сосчитать.

Точно так, как этот дворец был сдан маркизу Бонифацию Монферратскому, Влахернский дворец на тех же условиях перешел к Анри, брату графа Балдуина Фландрского. В нем тоже были найдены несметные сокровища, не меньше, чем в Буколеоне. И маркиз Монферратский, и Анри Фландрский, каждый ввел своих людей во дворец, который был сдан ему, и поставил стражу у сокровищ.

Остальная часть армии, которая разбрелась по городу, тоже захватила изрядную добычу, которая была столь велика, что никто не мог бы ни подсчитать, ни оценить ее. Она включала в себя золото, и серебро, и утварь, и драгоценные камни, и шелковые материи, и одеяния из атласа, и мантии беличьего меха и подбитые мехом горностая, и всяческие драгоценные вещи, какие только могут быть на земле. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, со всей правдивостью свидетельствует, что со времени Сотворения мира никогда не было захвачено столько добычи в одном городе.

Всякий располагался, где ему нравится, а недостатка в прекрасных жилищах в городе не было. В них охотно разместились крестоносцы и венецианцы. Они все испытывали радость и благодарили Господа нашего за победу, которую Он им даровал, ибо те, кто был беден, теперь пребывали в богатстве и роскоши. Так отпраздновали они Вербное воскресенье, а потом и Пасху с сердцами полными радости за те блага, которую дал им Господь наш и Спаситель. (Скотства, которые творили горе-крестоносцы, хорошо описаны. — Ред.) И конечно, они должны были восхвалять Его; ведь их всего-то было не более двадцати тысяч человек, а с Божьей помощью они одолели армию в четыреста тысяч или даже больше (автор сильно привирает. Миллионный город защищало около 70 тыс. воинов, многие не лучшего качества, крестоносцев и венецианцев было 30 тыс., и, надо сказать, им сопутствовало везение) и захватили самый могущественный, самый большой, самый укрепленный город во всем мире.

Глава 13

ИЗБРАНИЕ ИМПЕРАТОРА

Апрель—май 1204 года

Тогда по всему войску от имени маркиза Монферратского, предводителя армии, от имени сеньоров и от имени дожа Венеции провозгласили, чтобы под страхом отлучения от церкви все добро было собрано воедино, как о том было договорено и скреплено клятвой. Места сбора были определены в трех церквах, где и поставили охрану из французов и венецианцев, самых честных, каких только могли сыскать.

Каждый начал приносить ту добычу, которую ему удалось захватить. Кто приносил сполна, а кто — утаивая, ибо алчность, которая есть корень всех зол, не оставляла их; так, корыстолюбцы начали придерживать разные вещи, и Господь наш одарял их меньшей любовью. О Боже, как достойно они вели себя до сих пор! И Господь въяве показывал им, что во всех их делах Он им способствовал и возносил над всеми прочими. Но как часто добрые терпели из-за деяний плохих!

И вот, когда армия собрала воедино деньги и добычу, выяснилось, что принесено было не все. Нашлось довольно много таких, кто удержал кое-что из добычи, невзирая на угрозу отлучения папой. Все принесенное в церкви было собрано и разделено пополам между франками и венецианцами, как о том все и поклялись. После того как крестоносцы получили свою долю, они первым делом выделили из нее пятьдесят тысяч марок серебром венецианцам, а другие сто тысяч марок поделили между своими людьми. Два пеших воина получали столько же, сколько один конный сержант, а два конных сержанта — столько же, сколько один рыцарь. Никто, какого бы он ни был ранга и какие бы ни имел заслуги, не получил больше, чем было решено и установлено, если только не считать отдельных случаев — или если он не украл.

Над теми, кто был уличен в воровстве, учинили суровый суд и многих из них повесили. Граф де Сен-Поль приказал повесить со щитом на шее одного из своих рыцарей, который утаил часть добычи. И таких было довольно много, но сколько именно, осталось неизвестным. Тем не менее общая ценность захваченного добра была весьма велика, ибо, не считая украденного и доли венецианцев, то, что осталось и было роздано, достигало четырехсот тысяч марок серебром и около десяти тысяч коней разных пород. Вот таким образом константинопольская добыча была поделена между победителями.

После того как эта задача была выполнена, вся армия собралась на совет, и войска единодушно заявили, что необходимо избрать императора, как это и было оговорено. Разговоры длились так долго, что назначение двенадцати человек, ответственных за выбор императора, отложили на другой день. Естественно, поскольку на константинопольский трон должен был взойти человеке великими достоинствами, таких было немало, и все они были достойны этой чести. Но самый горячий спор разгорелся из-за графа Балдуина Фландрского и Геннегау и маркиза Бонифация Монферратского, потому что все говорили: императором должен стать один из них.

Когда достойнейшие мужи армии увидели, что имеются сторонники и того и другого, они посоветовались между собой. «Сеньоры, — сказали они, — если мы изберем одного из этих двух знатных людей, то другой покинет армию и уведет всех своих людей. Мы можем потерять эту землю, как едва не потеряли Иерусалим, когда после его завоевания (в 1099 г. — Ред.) королем избрали Годфруа (Готфрида) Бульонского. В то время граф де Сен-Жиль проникся такой злобой и завистью, что стал всячески настраивать других сеньоров и всех, кого только мог, чтобы они оставили войско. Многие уехали прочь, а других осталось столь мало, что, не окажи им Бог поддержки, Иерусалим был бы утрачен. Вот почему мы должны остерегаться, чтобы с нами не приключилась такая же беда.

Мы должны отыскать какой-то способ, как удержать их обоих в войске. Кто бы из них с Божьей помощью ни стал императором, он должен приложить все силы, чтобы удовлетворить другого. Например, пусть он получит заверение, что ему достанутся все земли по ту сторону пролива, до самых турок (тогда — Иконийский султанат. — Ред.), и какой-либо греческий остров на этой стороне. Таким образом мы сумеем удержать обоих». Это предложение было благожелательно встречено всеми, и оба претендента согласились принять его.

Настал день, назначенный для последнего совета, когда все собрались. Были избраны двенадцать человек, шесть со стороны французов и шестеро венецианцев. И они поклялись на святом Евангелии, что они выберут, действуя во благо и по совести, того человека, который лучше всех будет служить благу государств и править империей.

После этого был назначен день выборов императора. И эти двенадцать человек собрались в очень красивом богатом дворце, где разместился дож Венеции, одном из самых прекрасных на свете. Туда пришло великое множество людей, ибо каждый хотел увидеть, кто будет избран. Двенадцать человек были отведены в богато украшенную часовню во дворце. За ними закрыли дверь, и они-остались в одиночестве. А тем временем графы, другие сеньоры и рыцари продолжали ждать в большом дворце, недалеко от часовни.

Совет длился, пока они не пришли к согласию и не поручили молвить от имени всех остальных Невелону, епископу Суасонскому. Выйдя из часовни, они направились туда, где собрались все бароны и дож Венеции. Как вы можете представить себе, на них устремилось множество глаз, потому что все жаждали узнать, каков же итог выборов. И епископ молвил: «Сеньоры, благодарением Божьим мы договорились о выборе императора. Вы все поклялись, что примете того, кого мы изберем императором, и, если кто-либо захочет воспротивиться этому, вы окажете подмогу избранному. Мы называем его имя как раз в этот час, когда родился Господь наш: граф Балдуин Фландрский и Эно».

Крик радости раздался во дворце. Графа проводили из здания и повели в церковь. Маркиз Бонифаций Монферратский первым сопровождал его и выказывал ему всяческий почет. Таким образом, императором был избран граф Балдуин (Бодуэн) Фландрский и Эно (Геннегау), а коронация его была назначена через три недели после Пасхи. Множество пышных одежд было изготовлено; и стоило, для чего их шить.

Накануне коронации маркиз Бонифаций Монферратский женился на императрице, которая была до этого супругой императора Исаака II. В это же самое время заболел и умер один из самых знатных сеньоров в войске — Эд де Шамплитт. О нем очень скорбели и оплакивали его — и Гийом, его брат, и другие, его друзья; с великими почестями де Шамплитт был погребен в церкви Святых Апостолов.

Настал срок коронации, и император Балдуин при великом ликовании был увенчан короной в церкви Святой Софии, в год от Рождества Господа Нашего 1204-й. О радости и о торжествах, которые сопровождали это событие, не надобно и говорить, разве что упомянуть — сеньоры и рыцари сделали все, что только смогли, в честь его. Маркиз Бонифаций Монферратский и граф Луи де Блуа де Шартрен почтили нового императора как своего государя. После пышной коронации императора во главе процессии торжественно повели в императорский дворец Буколеон, зрелище было столь величественным, что никогда не доводилось видеть ничего более великолепного. А когда празднество закончилось, император завел разговор о делах.

Бонифаций, маркиз Монферратский, воззвал к императору, чтобы тот выполнил свои обязательства, которые дал ему и по которым должен был передать ему во владение землю по другую сторону пролива, ближе к туркам (Иконийскому султанату), а также и какой-либо греческий остров. Император признал свои обязательства и сказал, что весьма охотно выполнит их. Когда маркиз Монферратский увидел, что император хочет и готов выполнить свои обещания, он спросил у него, не согласится ли он в обмен на эти землю отдать ему Фессалонику (совр. Салоники; здесь, на части захваченных византийских земель; Фессалия, Южная Македония и др.), образовалось т. н. королевство Фессалоникскос; потому что она находилась рядом (через Болгарию. — Ред.) с владениями короля Венгрии, чья сестра была теперь его супругой.

После серьезного обсуждения всех за и против император пожаловал ему королевство, а маркиз, в свою очередь, принес ему клятву ленной верности, как своему сюзерену. И во всем войске воцарилась великая радость, потому что маркиз был одним из самых почитаемых и любимых рыцарей на свете, ибо был одним из самых щедрых и великодушных. Маркиза уговорили остаться в империи.

Глава 14

КОЛЬЦО НАПРЯЖЕННОСТИ

Май—сентябрь 1204 года

Император Мурзуфлус отдалился от Константинополя не дальше чем на четыре дня пути. Он захватил с собой жену и дочь Алексея III, брата императора Исаака, который еще раньше бежал из города. Теперь тот вместе со своими спутниками обитал в городе Мосинополе, удерживая за собой большую часть земли (бывшей империи. — Ред.).

Примерно в это же время часть греческой знати оставила Константинополь, и большая часть ее перебралась через пролив в ту часть империи, которая лежала рядом с турками. Каждый захватил для себя столько земли, сколько ему удалось, чтобы использовать ее в свою пользу. Много подобных вещей случалось и в других концах империи.

Император Мурзуфлус не замедлил захватить город Чор-лу (это современное турецкое название. — Ред.), который уже перешел под власть императора Балдуина. Он взял его штурмом и разграбил, захватив в нем все, что мог найти. Когда эта весть достигла императора Балдуина, он посоветовался со своими графами и другими сеньорами и с дожем Венеции. Те единодушно посоветовали ему выступить со всеми силами, что у него были, дабы подчинить себе этот край, а для безопасности оставить надежный гарнизон в Константинополе, потому что город был лишь недавно завоеван, и в нем было большое греческое население.

Этот план был принят. После того как войско собралось, тем, кто охранял Константинополь, был отдан приказ оставаться на месте. Среди них были Луи, граф Блуаский и Шартрский, который еще не оправился от болезни, и престарелый дож Венеции, а во Влахернском дворце и во дворце Буколеон остался охранять город Конон де Бетюн вместе с Жоффруа, маршалом Шампани, Милоном ле Бребаном, а также Манассье де л'Иль со всеми своими людьми. Остальные же приготовились отправиться в составе императорской армии.

Прежде чем император Балдуин выехал из Константинополя, оттуда по его повелению отправился Анри, его брат, примерно с сотней отважных рыцарей; он скакал от города к городу, и всюду, куда он прибывал, жители приносили присягу верности императору. Так доехал он до Адрианополя, весьма красивого и богатого города, жители которого оказали ему сердечный прием и также присягнули на верность императору. Он расположился в городе до прибытия императора Балдуина.

Услышав о приближении войска, император Мурзуфлус не отважился его ждать, а предпочел держаться в двух или трех днях пути от него. Продолжив свой поход, он оказался рядом с Мосинополем, где стоял император Алексей III. Он направил к нему вестников — передать, что будет ему помогать и во всем исполнять его волю. Император Алексей ответил, что примет его со всем благоволением как своего сына, ибо хотел отдать ему свою дочь в жены, а его сделать своим сыном. Так что Мурзуфлус (Алексей Дука Мурзуфл) расположился у Мосинополя, разбив тут свои шатры и палатки, а Алексей остался в городе. Они встретились и переговорили между собой, после чего Алексей выдал за него свою дочь, и они стали союзниками, договорившись, что отныне составляют единое целое.

Не знаю, сколько дней они пребывали таким образом, пока наконец император Алексей III не позвал императора Мурзуфлуса прибыть к нему отобедать, а затем вместе пойти в баню. Приглашение было принято. Мурзуфлус явился запросто, всего лишь с немногими спутниками, как его и попросили. Когда он вошел в его дом, император Алексей III позвал его в отдаленный покой, где поверг наземь и приказал выколоть ему глаза. Судите сами, имеют ли люди, способные на такую предательскую жестокость, право владеть землей — или же они должны утратить ее. Когда войска императора Мурзуфлуса узнали, что произошло, они рассеялись в разные стороны и пустились в бегство. Все же были среди них и те, кто пришли к императору Алексею III и остались с ним, выказав ему повиновение как своему сеньору.

А тем временем император Балдуин со своим войском прибыл к Андрианополю, где застал своего брата Анри и других рыцарей. Во всех местах, через которые он проходил, жители выходили встречать его, отдавая себя под его власть и на его милость. Когда войска были в Адрианополе, пришла весть, как император Алексей III вырвал глаза у другого императора. Много было разговоров об этой истории, и все уверенно утверждали, что человек, способный на такое гнусное предательство, не вправе владеть землей.

Император Балдуин принял решение двинуться прямо к Мосинополю, где был император Алексей III. А греки Адрианополя попросили его, как своего сюзерена, чтобы он оставил охрану в городе, потому что Иоханнитца (Виллардуэн упорно называет царя Калояна (1197–1207) этим именем — видимо, в голове хрониста произошло смешение нескольких болгарских царей. — Ред.), царь Валахии и Болгарии, часто нападал на них. Император оставил с ними Эсташа де Собрюика, рыцаря из Фландрии, весьма доблестного и смелого, с сорока весьма добрыми рыцарями и сотней конных оруженосцев.

Затем император Балдуин покинул город и направился к Мосинополю, где он предполагал найти императора Алексея III. Все земли, через которые он проходил, изъявляли ему повиновение и отдавали себя в его власть. Услышав об этом, император Алексей III вывел все свои войска из Мо-синополя и сбежал оттуда. Император же Балдуин подошел к городу, жители которого вышли ему навстречу и отдали город под его власть.

Император Балдуин сказал, что побудет здесь, дабы дождаться Бонифация, маркиза Монферратского, который еще не прибыл в войско, ибо не мог двигаться так быстро, как император: ведь он вез с собой свою супругу. Тем не менее он и его люди ехали без остановок, пока не прибыли к Мосинополю, который лежал у реки. Рядом с ней они и раскинули свои палатки и шатры. На следующий день маркиз отправился повидаться с императором Балдуином, поговорить с ним и напомнить о его обещании.

«Государь, — сказал он, — до меня дошли вести из Фес-салоники, что жители моего королевства готовы и хотят признать меня своим сеньором. Как ваш вассал по этой земле, я получил ее от вас, так что прошу позволить мне отправиться туда. И когда я вступлю во владение моей землей и моим городом, я доставлю вам всю провизию, в которой вы нуждаетесь, и буду готов исполнять вашу волю. Так не вступайте же в мое королевство и не разоряйте мою землю; а вместо того, коли вам угодно, двинемся вместе на Иоханнитцу, короля Валахии и Болгарии (болгарского царя Калояна. — Ред.), который вопреки праву владеет большей частью моей земли».

Я не ведаю, по чьему совету император ответил, что он все равно желает дойти до Фессалоники (Салоники) и затем заняться другими делами в этой земле. «Ваше величество, — сказал Бонифаций, маркиз Монферратский, — я серьезно прошу вас не вступать в мою землю, поскольку я сумею завоевать ее и без вашей помощи, без того, чтобы вы входили в нее. А ежели вы это сделаете, то сдается мне, не для моего блага. И должен ясно сказать вам, что в таком случае я не пойду с вами, а отдалюсь от вас и вашей армии». Император же Балдуин ответил, что из-за этого он не оставит свое намерение во что бы то ни стало отправиться туда.

Увы! Какой дурной совет получили один и другой; и сколь великий грех совершили те, кто учинил этот разрыв между ними! Ведь коли бы Бог не проникся жалостью к ним, они утратили бы все, что завоевали, и подвергли бы христианский мир большой опасности. Так, к несчастью, по дурному совету император Балдуин Константинопольский и Бонифаций, маркиз Монферратский, разделились.

Император Балдуин, как и собирался, со всеми своими силами двинулся к Фессалонике, а маркиз Бонифаций Монферратский повернул назад в другом направлении, уведя с собой большую часть надежных воинов. С ним возвратились Жак д'Авень, Гийом де Шамплитт, Гуго де Колиньи и граф Бертольд фон Катцеленбоген вместе с многими рыцарями из Германии, которые были на стороне маркиза.

Маркиз поскакал назад к крепости Демотик, красивой и сильно укрепленной. Когда этот замок был сдан ему неким греком из соседнего города, маркиз вошел в него и поставил в крепости охрану. Греки знали его жену, бывшую императрицу, и начали переходить на его сторону. Они приходили отовсюду, со всех сторон, лежащих на расстоянии одного или двух дней пути, чтобы признать его своим сеньором.

Император же Балдуин двинулся прямо к Фессалонике (Салоникам) и прибыл к крепости Христополис, одной из сильнейших на свете. Она ему сдалась, и жители примыкавшего к ней города присягнули ему на верность. Потом он подступил к другой крепости, Ла-Бланш, хорошо укрепленному и процветающему городу, он тоже сдался ему, а жители принесли присягу верности. Оттуда он поскакал к Сере, столь же укрепленному и богатому городу, жители которого тоже признали его власть. Наконец он подошел к городу Фессалонике (Салоникам) и три дня стоял лагерем у его стен. Жители сдали ему город, который был одним из самых лучших и богатых в христианском мире того времени, на условии, что он будет править ими сообразно правилам и обычаям, которые вплоть до сего дня соблюдали все греческие императоры.

Пока император Балдуин был рядом с Фессалоникой и люди во всей этой земле отдавались на его милость и под его власть, признавая его своим властителем, маркиз Бонифаций Монферратский вместе со своим войском и многими греками, которые поддерживали его, подошел к Адрианополю, поставил вокруг свои шатры и палатки и начал его осаду. Эсташ де Собрюик с воинами, которых оставил тут император, немедленно поднялись на стены и башни, приготовившись защищать город.

Эсташ де Собрюик отрядил двух посланников в Константинополь, наказав мчаться днем и ночью. Они явились к дожу Венеции, к графу Луи, и к другим сеньорам, которым император Балдуин приказал оставаться в городе. Эсташ де Собрюик, сказали они, сообщает, что император и маркиз рассорились друг с другом, и маркиз захватил Демотику, один из самых сильных и красивых замков империи, а теперь приступил к осаде людей императора в Адрианополе. Когда сеньоры в Константинополе услышали это, то весьма озаботились, потому что впрямь посчитали, что все их завоевания могут пойти прахом.

Дож Венеции, граф Луи Блуаский и Шартрский, и другие сеньоры, которые находились в Константинополе, собрались во Влахернском дворце. Они были крайне раздосадованы и встревожены и во всем винили тех, кто учинил распрю между императором и маркизом. Дож Венеции и граф Луи упросили Жоффруаде Виллардуэна, маршала Шампани, который был в добрых отношениях с маркизом и, как они считали, оказывал на него большое влияние, поехать к осажденному Адрианополю, умолить маркиза снять осаду и, если получится, положить конец этой ссоре. Он же, тронутый их мольбами и понимая острую необходимость покончить с этим разрывом, ответил, что отправится с большой охотой. Он взял с собой Манассье де л'Иля, который был одним из лучших и наиболее почитаемых рыцарей в войске.

Покинув Константинополь, они скакали несколько дней, пока не прибыли к осажденному городу. Когда маркиз услышал об их появлении, он вышел из лагеря встретить их, в сопровождении своих главных советников Жака д'Авеня, Гийома де Шамплитта, Гуго де Колиньи и От-тона де ла Роша — самых знатных людей из совета маркиза. Увидев послов, маркиз очень любезно и вежливо встретил их.

Жоффруа де Виллардуэн, говоря как ближайший друг, к которому маркиз был очень расположен, прямо упрекнул его за то, что он завладел землей императора и осадил его людей в Адрианополе, и сделал это, не объяснив ситуации своим друзьям в Константинополе, которые конечно же помогли бы исправить положение дел, если бы император причинил ему какую-нибудь обиду. Но маркиз ни в коей мере не признавал свою вину и настойчиво твердил, что поступил так именно из-за несправедливого отношения императора к нему.

И все же Жоффруа, маршал Шампани, приложив все силы, убедил маркиза, что с помощью Божьей, а также графов и других сеньоров, которые остаются преданными маркизу, все удастся уладить, и маркиз твердо пообещал отдать себя на суд дожа Венеции, графа Луи Блуаского и Шартр-ского, Конона де Бетюна и самого маршала. В результате было заключено перемирие между войском в лагере и теми, кто был в городе.

На прощание Жоффруа де Виллардуэн и Манассье де л'Иль получили самые теплые благодарности и от тех, кто был в лагере, и от находившихся в городе, ибо обе стороны хотели мира. Но если французы искренне радовались, то греки были огорчены и разочарованы, потому что были бы рады увидеть, как наши войска ссорятся и дерутся между собой. Осада с Адрианополя была снята; маркиз со своими людьми вернулся в Демотику, где оставил свою жену.

Послы возвратились в Константинополь и сообщили о том, чего удалось достичь. Дож Венеции, и граф Луи, и все остальные весьма возрадовались тому, что маркиз передает себя на их суд для установления мира. Они написали письмо и отправили надежных послов к императору Балдуину, уведомляя его, что маркиз отдался на их суд, заверив, что подчинится их решению и что ему, императору, тоже лучше всего поступить так же. Они просили Балдуина сделать это, ибо ни в коем случае не потерпели бы войны под любым предлогом; они хотели, чтобы он откликнулся на их просьбы и согласился бы с их решением, как это сделал маркиз. Между тем, пока это происходило, император Балдуин устроил свои дела в Фессалонике, покинул город и оставил в нем гарнизон под командой Ренье де Монса, весьма доблестного и отважного рыцаря. До императора дошли вести, что маркиз захватил Демотику и, утвердившись в городе, завоевал большую часть окрестных земель и осадил его людей в Адрианополе. Услышав это, император Балдуин впал в ярость и тут же решил, как только сможет, идти на помощь Адрианополю и сурово покарать маркиза за его действия. О Боже, какая беда чуть не вышла из-за этой путаницы! Ведь если бы Бог не подал доброго совета, христианство могло быть погублено. (Христианства на этих землях было. Были бы погублены оккупанты, прикрывающиеся христианством. — Ред.)

Таким образом, император Балдуин двинулся к Адрианополю и не слезал с седла несколько дней. А пока его армия стояла лагерем у Фессалоники, приключилась большая беда: внезапная болезнь поразила его людей, и многим пришлось слечь. Довольно много заболевших остались в замках, мимо которых проходил император; а многих, которых мучили боли и страдания, несли на носилках. Немало людей скончались в Сере, и среди них — метр Жан де Нуайон, канцлер императора Балдуина, весьма ученый и добрый священнослужитель, который выразительным словом Божьим во многом поддерживал наши войска. Воины от мала до велика были крайне опечалены его кончиной.

Не прошло много времени, и их постигла еще большая беда, ибо умер Пьер Амьенский, великий и могущественный человек и благочестивый отважный рыцарь. Граф Гуго де Сен-Поль, который приходился ему двоюродным братом, впал в великую скорбь, и смерть эта сильно опечалила все войско. Вскоре пришла смерть Жерара де Маншикура, которая снова опечалила войска, потому что и он был весьма чтимым рыцарем. Скончался и Жиль д'Онуа, и много других добрых воинов. В этом походе мы потеряли около сорока рыцарей, чем войско было весьма ослаблено.

Император Балдуин скакал от одного места к другому, пока не встретил выехавших ему навстречу послов, которых отправили к нему из Константинополя. Одним из них был рыцарь из земли Луи Блуаского (и его вассал), и звался он Бегю де Франсюр. Он был мудрым и красноречивым — очень выразительно изложил то, что его сюзерен и другие бароны поручили ему, сказав: «Сеньор, дож Венеции и граф Луи, мой сеньор, и другие сеньоры в Константинополе шлют вам привет как своему сеньору. Они хотят принести жалобу и Богу и вам на тех, кто усугубил раздор между вами и маркизом Монферратским, который чуть не погубил христианство. Кроме того, они попросили меня сказать, что вы действовали очень неумно, прислушавшись к их совету. А теперь они хотели бы сообщить вам, что маркиз передал на их суд спор, который возник между вами, и они просят вас, как своего сеньора, в свою очередь, сделать то же самое и пообещать принять их решение. Они хотят, чтобы вы поняли — они никогда не согласятся на войну между вами, какие бы ни были для нее основания».

Император Балдуин сказал, что вскоре даст им ответ, и собрал совещание. В этом совете было много таких, которые были не прочь раздувать ссоры и которые сочли великой дерзостью послание из Константинополя. «Ваше величество, — сказали они ему, — вы только послушайте, что эти люди заявляют: мол, они вам не позволят покарать врага, который нанес вам урон. Сдается, что, коли вы откажетесь сделать то, что они требуют от вас, они обратятся против вас».

На собрании этом было сказано много резких слов и надменных суждений, но в конце совета, поскольку император не захотел терять дружбу дожа Венеции, графа Луи и других, которые были в Константинополе, совет согласился, что он должен дать послу следующий ответ: «Я не поручусь, что отдамся на их суд; но явлюсь в Константинополь, не причинив никакого вреда маркизу». Так император Балдуин отправился в Константинополь, а графы и все прочие вышли ему навстречу и приняли его с великим почетом как своего сеньора.

На четвертый день по приезде император ясно понял, что внял дурному совету, рассорившись с маркизом. Дож Венеции и граф Луи пришли к нему и сказали: «Государь, мы просим положиться на нас, как это сделал маркиз». И император сказал, что весьма охотно сделает это. И тогда были избраны послы, чтобы найти маркиза и доставить его в Константинополь. Одним из этих послов был Эрве дю Шатель, другим Ренье де Трит, а третьим — Жоффруа, маршал Шампани; дож Венеции послал с ними двух своих людей.

Послы скакали день за днем, пока не прибыли в Демотик, где нашли маркиза и его супругу со множеством добрых ратников. Когда они сказали ему, зачем прибыли, Жоффруа де Виллардуэн, маршал, попросил его отправиться в Константинополь, и маркиз обещал, чтобы установить мир и согласие, поступить так, как решат те, на чей суд он отдастся. Послы гарантировали безопасность ему и всем, кто отправится вместе с ним.

Маркиз спросил у своих соратников, что они ему посоветуют. Некоторые согласились, что он должен ехать, а другие отговаривали его. Но, наконец, он поехал с послами в Константинополь и повел с собою около сотни рыцарей. Они ехали верхом несколько дней, пока не прибыли в Константинополь, где их очень тепло встречали. Навстречу маркизу выехали граф Луи Блуаский и Шартрский и дож Венеции, так же как и много других добрых людей, которые были его преданными друзьями в войске.

После состоялся совет, на котором обсуждалось прежнее соглашение между императором Балдуином и маркизом Монферратским. В результате маркизу вернули город и королевство Фессалоникское с тем условием, что он передаст Демотику, которую захватил, Жоффруа де Виллардуэну. А тот поручился ему, что будет держать Демотику в своих руках до того времени, пока от него не прибудет посол, облеченный доверием, или грамота, уведомляющая его, что маркиз вступил во владение Фессалоникой: и тогда он по его распоряжению передаст Демотику императору. Таким образом, между императором и маркизом был заключен мир. Войско охватила великая радость, потому что из-за этой ссоры могли последовать великие несчастья.

Потом маркиз расстался со своими друзьями и со всеми своими людьми и с женой направился в Фессалонику. С ним поехали послы императора, и, пока он переезжал из одной крепости в другую, те сдавались маркизу от имени императора. И когда он прибыл в Фессалонику, те, кто охранял город, сдали его от лица императора. Командир гарнизона Ренье де Монс задолго до этого умер. Он был весьма хорошим человеком, и его смерть стала большой потерей.

Постепенно королевство Фессалоникское и его подданные стали переходить во власть маркиза, пока наконец большая часть людей не признала его своим сеньором — кроме одного грека, весьма знатного человека, которого звали Леон Сгуре. Он отказывался давать ему обет верности, поскольку сам владел Коринфом и Нафплионом, двумя городами на побережье, которые считались едва ли не самыми могущественными в поднебесном мире. Он начал войну против маркиза, и многие греки поддержали его. И был еще один грек по имени Михаелис, который прибыл с маркизом из Константинополя и кого тот считал своим другом. Но внезапно, не сказав ни слова, он покинул его и уехал в город Арту, где взял в жены дочь очень богатого грека, который, присвоив себе землю от императора, начал воевать против маркиза.

Но теперь по всей земле от Константинополя до Фессалоники установился мир. Дорога стала вполне безопасной, так что любой, кто хотел бы отправиться по ней, мог без опаски ехать по ней, а между тем от одного города до другого было двенадцать полных дней пути. Прошло уже много времени, и на исходе был сентябрь. Император Балдуин правил в Константинополе, и на земле под его властью стоял мир. В городе не случалось ничего существенного, кроме кончины двух добрых рыцарей: Эсташа де Кантелэ и Эмери де Вильруа, что стало большой потерей для их друзей.

Глава 15

ВОЙНА ПРОТИВ ГРЕКОВ

Октябрь 1204 — март 1205 года

Теперь в империи приступили к разделу земель. Венецианцы получили свою долю, а французы — свою. Но едва только каждый узнавал, какая земля ему досталась, как жадность, царящая в мире, которая причиняла столько зла, не давала ему покоя. Все принялись творить зло в своей земле, один — больше, другой — меньше, не обращая внимания на права других. Греки начали ненавидеть их и вынашивать злобные чувства к ним.

Тогда император Балдуин дал графу Луи герцогство Никея (город Никея — совр. Изник), которое лежало по другую сторону пролива, ближе к туркам (Иконийскому султанату), и было одним из лучших феодов. Тем не менее земли эти пока не перешли под контроль императора и были настроены против него. Несколько позже император дал герцогство Филиппополь (совр. Пловдив) Ренье Тритскому.

Граф Луи послал около 120 рыцарей, чтобы завоевать свою землю. Их командирами были Пьер де Брасье и Пэйан Орлеанский. Они вышли из Константинополя в праздник всех святых, переплыли пролив у Абидоса, а затем направились в Спигу, город у моря, населенный латинянами. Оттуда они и повели войну против греков.

В это самое время император Мурзуфлус, у которого были выколоты глаза, — тот самый, кто убил своего сеньора, императора Алексея IV (сына императора Исаака II, которого крестоносцы взяли с собой в Константинополь), — с небольшим отрядом тайно переправился через пролив. Но Дитрих фон Лос, которому донесли об этом рейде, схватил его и доставил к императору Балдуину в Константинополь. Император весьма обрадовался его пленению и посоветовался со своими приближенными, как поступить с человеком, который так предательски убил своего государя.

Совет предложил следующее наказание. Ближе к центру Константинополя стояла мраморная колонна, едва ли не самая высокая в городе, украшенная такими резными изображениям, которых глаз человека никогда не видывал; Мур-зуфлуса следует поднять на самый верх ее и заставить спрыгнуть вниз на виду у всего народа, ибо все должны увидеть этот акт справедливости. Таким образом, император Мурзуфлус был подведен к колонне и поднят на самый верх ее, и весь город сбежался поглядеть на это зрелище. Затем его столкнули вниз, и он упал с такой высоты, что когда достиг земли, то переломал себе все кости.

А теперь позвольте рассказать вам об удивительном совпадении. На этой колонне, откуда упал Мурзуфлус, были всякого рода изображения, вырезанные в мраморе, и среди них было одно, отображающее фигуру императора, падающего головой вниз. Это пророчество существовало с давних пор: император будет сброшен на землю с этой колонны. Так вот оно и исполнилось.

В то же время маркиз Бонифаций Монферратский, который был на пути к Фессалонике, захватил императора Алексея HI — того, который выколол глаза императору Исааку II, — и с ним императрицу, его жену. Маркиз отослал алые сапожки и императорские одеяния в Константинополь императору Балдуину, своему сеньору, который выказал ему за это большую благодарность. Маркиз доставил императора Алексея III в Монферрат и заключил его в тюрьму.

В ближайший праздник святого Мартина Анри, брат императора Балдуина, отправился из Константинополя со ста двадцатью рыцарями и пересек пролив близ города Абидоса, в котором было изобилие всякого добра, в том числе зерна, съестных припасов и всего, что может понадобиться человеку. Захватив город, он расположил в нем своих людей и начал из него войну против греков за свою долю земель. Тут жило много армян, которые начали переходить к нему, потому что ненавидели греков.

В это же время из Константинополя выехал Ренье де Трит с отрядом в сто двадцать рыцарей и отправился к Филиппополю, который ему пожаловал император Балдуин. Они скакали несколько дней, пока не миновали Адрианополь и не оказались у цели своего назначения. Жители Филиппополя приветствовали своего сеньора и были рады увидеть его. Они испытывали большую потребность в подмоге, потому что Иоханнитца, король Валахии и Болгарии, много раз совершал на них жестокие набеги. Ренье де Трит настолько хорошо помог им, что стал владельцем большей часть этой земли, а многие из тех, кто держал сторону болгарского царя, перешли к нему. В этой части империи тоже началась ожесточенная война.

Тем временем император послал около сотни рыцарей пересечь пролив и направиться в ту часть страны, что располагалась напротив Константинополя. Командовал ими Макэр де Сент-Менеу, а помогали ему Матье де Валенкур и Роберде Ронсуа. Высадившись, они двинулись к городу Ни-комедия, который лежал на берегу залива примерно в двух днях пути от Константинополя. Когда греки услышали об их приближении, они оставили Никомедию и бежали из города. Так что наши люди захватили их жилища, поставили в городе гарнизон и восстановили укрепления. Отсюда же они, как и другие, начали войну против греков.

Земля по другую сторону пролива считала своим сеньором некоего грека Феодора Ласкариса; его женой была дочь императора Алексея III, который выколол глаза своему брату Исааку II и которого французы изгнали из Константинополя. Ласкарис объявил, что земля принадлежит его жене, и повел войну против французов к востоку от проливов, где бы ни встречал их.

Сам император Балдуин оставался в Константинополе вместе с графом Луи и с очень небольшим отрядом своих людей. Здесь же был граф Гуго де Сен-Поль, страдавший приступами подагры в стопах и коленях, и совершенно ослепший дож Венеции.

Вскоре прибыли морем многие люди из Сирии, включая и тех, кто оставил войско и отправился в другие гавани, а не в Венецию. Среди них были Этьен дю Перш и Рено де Монмирай, которые приходились двоюродными братьями графу Луи, встретившему их с великим почетом, — он был весьма рад их прибытию. И император Балдуин и другие люди в Константинополе тоже встретили их очень благожелательно, ибо это были весьма знатные и влиятельные личности, и с ними прибыло великое множество хороших воинов. В их числе были Гуго де Табари и Тьерри де Тенремонд, много войск из Сирии, рыцари, легковооруженные всадники и сержанты. Вскоре после их прибытия император Балдуин пожаловал Этьену Першскому герцогство Филадельфия.

Среди прочих вестей дошла до императора Балдуина одна, которая его очень опечалила. Графиня Мария, его жена, из-за беременности не смогла отправиться с ним в Крестовый поход. Она осталась во Фландрии, где родила дочь. Оправившись после родов, она пустилась в путь, чтобы присоединиться к своему мужу. Она отплыла из Марселя, и, как только прибыла в Акру, посланец из Константинополя принес ей вести, что город завоеван и что ее сеньор, к великой радости всех христиан, избран императором. Услышав это, госпожа решила как можно скорее присоединиться к мужу — но заболела и умерла. Все христианство погрузилось в печаль из-за ее кончины, потому что она воистину была доброй, великодушной и весьма почитаемой дамой. Известие это принесли те, кто приплыл из-за моря. Оно стало великим горем для императора Балдуина и для всех сеньоров в империи, ибо они очень желали иметь ее своей императрицей.

В это самое время те, кто прибыл к городу Спига во главе с Пьером де Брасье и Пэйаном Орлеанским, укрепили замок Панорм и, поставив в нем гарнизон, двинулись из его стен завоевывать эти земли. Феодор Ласкарис, со своей стороны, собрал воедино всех, кого только смог привлечь. В день праздника святого Николая, что перед Рождеством, два войска сошлись на равнине под замком Поеманенос. Там и состоялась битва, которая уже клонилась к крупному поражению для наших войск, потому что у греков было потрясающее количество воинов, а на нашей стороне — не более ста сорока рыцарей, не считая конных сержантов.

Но Господь наш дает событиям такой ход, какой Ему угоден. Его милостью французы взяли верх над греками, обратив их войска в бегство и нанеся им тяжелые потери. В течение недели им сдалась большая часть этих мест. Они захватили сильно укрепленный замок Поеманенос, город Лопадиум, едва ли не красивейший в тех местах, который считался одним из лучших городов той земли, и Аполлонию, что стояла на берегу пресного озера, являясь одной из самых мощных и внушительных крепостей, которые только можно было найти. Короче, все обернулось весьма хорошо для наших людей, и они с помощью Божьей успешно подчинили себе эти земли.

Вскоре Анри, брат императора Балдуина Константинопольского, по совету армян выехал из Абидоса и, оставив в городе гарнизон, поскакал к Адрамиттею (совр. Эдремит), приморскому городу в двух днях пути от Абидоса. Город сдался ему, и он там расположился, после чего ему сдалась большая часть земель; город же был очень хорошо обеспечен хлебом, и провизией, и другим добром. Отсюда он и начал войну против греков в этой местности.

Феодор Ласкарис, потерпев поражение под Поеманеносом, постарался собрать большое войско и доверил его Константину, своему брату, одному из способнейших греков в империи, который устремился прямо к Адрамиттею. Анри же, брат императора Балдуина, узнав через армян, что на него движутся большие силы, подготовился встретить врага и построил свои войска в боевой порядок. С ним было немало отважных воинов, например Бодуэн (Балдуин) де Бовуар, Никола де Майи, Ансо де Кайо, Дитрих фон Лос и Тьерри де Термонд.

В воскресенье, в канун середины Великого поста, к Адрамиттею подошел Константин Ласкарис со своим войском. Когда Анри узнал о его приближении, он собрал своих командиров и сказал, что ни в коем случае не позволит, чтобы его заперли в городе, он выйдет и встретит врага. Силы греков, пешие и конные, подступили к городу; наши люди вышли из его стен и двинулись в атаку. Разгорелась ожесточенная битва, многие сходились врукопашную, но с Божьей помощью французы одержали победу, и греки в беспорядке бежали. Многие были убиты или взяты в плен, а победителям досталась большая добыча. После этого французы могли жить в мире и с удобствами, поскольку хорошо обеспечили себя провиантом, а жители этих мест перешли на их сторону и начали доставлять им продукты из своих хозяйств.

А теперь позвольте оставить рассказ о людях из Константинополя и вернемся к маркизу Бонифацию Монферратскому. Он, как вы знаете, направился к Фессалонике, а оттуда двинулся против Леона Сгуре, который держал Нафплион и Коринф, два самых могущественных города на свете. Люди маркиза начали осаду обоих сразу. Жак д'Авень остался перед Коринфом со множеством надежных воинов; а другие разбили лагерь перед Нафплионом и осадили его.

Теперь разрешите рассказать о событии, что в это время приключилось в этой земле: молодой Жоффруа де Виллар-дуэн, который приходился племянником другому Жоффруа, маршалу Шампани, покинул Сирию с теми, кто прибыл морем в Константинополь. Так уж случилось, что ветер принес в порт Метони его корабль, который получил такие повреждения, что ему пришлось провести зиму в этих местах. И некий грек, знатный сеньор той земли, узнав об этом, оказал ему сердечную встречу и сказал: «Сеньор, французы завоевали Константинополь и поставили там императора. Если бы ты к ним присоединился, я обещаю быть тебе верным другом и мы вместе завоевали бы немало этой земли». Так они скрепили клятвой свой союз и сообща завоевали большую часть этой земли. И Жоффруа де Виллардуэн удостоверился в замечательной верности этого грека.

Поелику события приключаются по велению Божьему, напала на грека болезнь, и он скончался. А сын грека восстал против Жоффруа де Виллардуэна и изменил ему; крепости же, в которых тот оставил стражу, поднялись против него. До молодого человека дошла молва, что маркиз Монферратский осаждает Нафплион, и, взяв с собой столько людей, сколько мог, Жоффруа де Виллардуэн отправился к нему, с превеликими опасностями пересек страну за добрых шесть дней и прибыл в лагерь маркиза, где его очень тепло приняли, а маркиз и его соратники встретили с большими почестями. И это было только справедливо, ибо он был весьма доблестным и отважным, добрым рыцарем.

Маркиз хотел дать ему достаточно земель и денег, чтобы он остался служить ему. Он же не захотел ничего брать из этого, а обратился к Гийому де Шамплитту, который был его очень близким другом, и сказал ему: «Я приехал из страны, которая очень богата и которая называется Мореей (Пелопоннес. — Ред.). Возьмите, сколько сумеете, воинов, покиньте эту армию, и с Божьей помощью мы завоюем эту землю. Я получу от вас любую часть ее, которую вы соблаговолите отдать мне из завоеванного, и буду служить вашим вассалом». Гийом де Шамплитт, который целиком доверял Жоффруа и любил его, пошел к маркизу, рассказал о сделанном ему предложении, и маркиз отпустил обоих в Морею.

Так Гийом де Шамплитт и его молодой друг Жоффруа де Виллардуэн покинули лагерь маркиза, поведя за собой около сотни рыцарей и немалое число конных сержантов. Вступив в Морею, они доскакали верхом до города Метони. Ми-хаелис, услышав, что они появились в пределах Морей с очень небольшим отрядом, собрал огромное количество своих людей и двинулся вслед за ними, считая, будто он уже всех их взял в плен и они в его руках.

Когда наши люди услышали о его приближении, они спешно восстановили стены Метони, которые давно лежали разрушенными, и оставили в городе свою поклажу и охрану при ней. Проскакав целый день, они подготовились к битве, собрав в один отряд всех воинов, которые были при них. Казалось, что все против них, потому что их силы насчитывали не более пятисот всадников, а противников было свыше пяти тысяч. Однако поелику ратные дела творятся по велению Божьему, то, сойдясь с греками, они нанесли им поражение и погнали их. В этом бою враг понес тяжелые потери; мы же захватили множество коней, оружия, доспехов и громадное количество прочей добычи. Ликующие и радостные, наши люди вернулись обратно в Метони.

Потом они двинулись к городу Корони, расположенному на берегу, и осадили его. Осада длилась совсем недолго, и город им сдался. Гийом пожаловал его Жоффруа де Виллардуэну, который тем самым стал его вассалом. Он поставил в городе стражу из своих людей. Затем они приступили к замку под названием Каламата, очень красивому и надежно укрепленному. Осада была долгой и утомительной, они стояли под ним, пока замок им не сдался. И тогда греков Морей им сдалось больше, чем когда-либо ранее.

Маркиз Монферратский продолжал осаждать Нафплион, но без малейших успехов, поскольку город был слишком надежно укреплен, и при попытке взять его маркиз потерял много своих людей. Жакд'Авень, со своей стороны, продолжал вести осаду Коринфа, так как маркиз препоручил ему заботу о нем. Леон Сгуре, который оставался в городе, был весьма мудрым и хитрым. Он заметил, что людей у Жака осталось немного и что он не заботится о караулах. Однажды утром на рассвете он со всеми своими силами вышел из города, добрался до палаток осаждающих и перебил многих из них прежде, чем они успели схватиться за оружие.

Там погиб Дрё д'Эструэн, доблестный и храбрый рыцарь, о чьей смерти все глубоко скорбели. Жакд'Авень был тяжело ранен в ногу, но те, кто был рядом с ним в этом бою и был спасен благодаря его доблести, позже высказали ему глубокую признательность. Все они были на краю гибели, но с Божьей помощью отбросили врагов обратно в замок.

Но греки, народ по натуре вероломный, не исторгли из своих сердец мысли о предательстве. (Интересная трактовка: борьба с оккупантами — предательство (!). — Ред.) В это время они обратили внимание, что силы французов слишком раскиданы по этой стране и что каждый крайне занят только своими собственными интересами. Тут-то они и решили, что сейчас самое время, когда они могут без труда предать их. Они тайно назначили вестников из всех городов страны и послали их к царю Иоханнитце (Калояну. — Ред.), хотя тот с давних пор был их врагом и постоянно вел войну с ними. Послы передали, что греки предлагают ему стать их императором и что они полностью передают себя в его власть и перебьют всех французов и венецианцев в империи. От имени всех греков они поклялись повиноваться ему как своему государю, а он, со своей стороны, будет оберегать и защищать их как своих подданных. Обе стороны утвердили этот договор. (Естественно, лучше православный болгарский царь (до 1185 года — подданный империи), чем католические варвары, разграбившие родную страну. — Ред.)

Как раз в это время наши люди в Константинополе пережили великую потерю. Кончилось житие графа Гуго де Сен-Поля, который давно страдал подагрой и был прикован к постели. Это грустное событие, которое стало большим горем, вызвало великую печаль; он был горько оплакан своими людьми и друзьями и был с великими почестями похоронен в церкви Святого Георгия в Мангане.

При жизни граф Гуго владел очень красивой и надежно укрепленной крепостью Демотика (совр. Дидимотихон. — Ред.), в которой стоял гарнизон из его рыцарей и оруженосцев. Вскоре после его смерти греки во исполнение клятвы, принесенной королю Валахии (болгарскому царю Калояну. — Ред.), предательски напали на наших людей в этой крепости, многих убив и взяв в плен. Мало кто спасся; они бежали в город Адрианополь, который в то время принадлежал венецианцам.

Вскоре после этого жители Адрианополя подняли вооруженный мятеж, и те, кто охранял город, выбрались оттуда с большой опасностью для жизни. Вести об этом дошли до императора Балдуина, который с графом Луи Блуаским и горсткой людей был в Константинополе. Известие это ошеломило и сильно взволновало его. С этого времени дурные вести стали приходить к ним изо дня вдень, потому что греки повсюду восставали и там, где обнаруживали французов или венецианцев, убивали их.

Те, кому удалось оставить Адрианополь, венецианцы и другие, кто был с ними, подались в город Чорлу (современное турецкое название. — Ред.), пока еще принадлежавший императору Балдуину. Там они нашли Гийома де Бланвеля, который охранял его по поручению императора. Благодаря подмоге, которую он им дал, и потому, что он сопровождал их с теми людьми, которых смог выделить, они повернули назад к находившемуся неподалеку, примерно в двенадцати лье, городу Аркадиополю. Тот принадлежал венецианцам. Найдя его пустым, они вошли в город и заняли его.

В течение трех дней греки из всех этих мест, расположенных не далее чем в дне пути, собрались вместе и приступили к осаде Аркадиополя со всех сторон. Наши не только доблестно оборонялись. Они открыли свои ворота и всеми силами атаковали врага. По Божьему повелению, греки кинулись в бегство, а наши, пустившись в погоню, начали разить и убивать их. На открытом месте они гнали их целое лье, многих убили и захватили много коней и изрядно иной добычи.

Так что воины с большой радостью возвратились в город. Об этой победе они известили императора Балдуина в Константинополе, который был ею весьма обрадован. Тем не менее наши люди решили не удерживать город Аркадиополь и, на следующий день выйдя из него, возвратились в Чорлу. В нем они пребывали в большом напряжении, опасаясь и жителей города, и тех, кто был вне его, зная, что все они принесли клятву верности королю Валахии, в силу чего должны предавать всех французов. Мало наших людей отважились оставаться в Чорлу, и все вернулись в Константинополь.

В это время император Балдуин, граф Луи и дож Венеции, обеспокоенные тем, что постепенно теряют империю, встретились, чтобы обговорить положение дел. В результате они пришли к соглашению, что император должен приказать своему брату Анри, который находился в Адрамиттее, оставить все, что он успел завоевать, и идти к ним на помощь.

Граф Луи, в свою очередь, отправил послания Пэйану Орлеанскому и к Пьеру де Брасье и к их людям, которые были с ними в Лопадиуме, и, приказав им бросить все завоеванное, за исключением прибрежного города Спига, оставив в нем самую малость воинов, и со всеми остальными прийти к ним на помощь.

Далее император повелел Макэруде Сент-Менеу, Матье де Валенкуру и Роберу де Ронсуа, которые с сотней рыцарей находились в Никомедии, оставить город и тоже двинуться к нему на подмогу.

По приказу императора Балдуина Жоффруа де Виллардуэн, маршал Романии (т. е. завоеванной Восточной Римской империи. — Ред.) и Шампани, и Манассье де л'Иль выехали из Константинополя, взяв с собой столько людей, сколько могли собрать, — а их было очень мало, учитывая, что вся империя была на краю гибели. И они скакали верхом до города Чорлу, что был в трех днях пути от Константинополя, где застали Гийома де Бланвеля и тех, кто вместе с ним пребывал, в великом страхе; прибытие маршала с воинами заставило их несколько приободриться. Они провели в Чорлу четыре дня. Пока они были там, император Балдуин послал маршалу еще, сколько мог, людей из войск, прибывших в Константинополь, и к четвертому дню у них в Чорлу собралось восемьдесят рыцарей.

И тогда маршал Жоффруа и Манассье дел'Иль со своими людьми снова пустились в дорогу. Они скакали, пока не достигли города Аркадиополя, где и остановились на ночь. Тут они провели один день прежде, чем двинуться к Бургарофигону. Греки оставили его, и рыцари разместились в нем на ночь. На следующий день они добрались до города Никитца, очень красивого и превосходно укрепленного, с обилием всяческого добра. Они выяснили, что греки покинули его и все переместились в Адрианополь. Но поскольку город Никитца находился всего в девяти лье от Адрианополя, где собралось великое множество греков, они решили дождаться появления императора Балдуина.

А теперь мне бы хотелось рассказать о необыкновенном событии. Ренье де Трит, который оставался в Филиппополе, в добрых девяти днях пути от Константинополя, имея при себе примерно сто двадцать рыцарей, был покинут своим сыном Ренье, братом Жилем, племянником Жаком де Бонди и Ашаром де Верденом, замужем за которым была его дочь. Они увели с собой около тридцати рыцарей, оставив остальных, как вы можете представить, в большой опасности. Они собирались спокойно добраться до Константинополя, но увидели, что народ по всей стране взбунтовался против них. В бегстве они потерпели поражение. Греки схватили их, а потом выдали королю Валахии, который приказал отрубить им головы. Могу заверить вас, что в нашем войске почти не сожалели о них — кто так позорно обошелся с теми, кому они были обязаны подчиняться.

И когда другие рыцари Ренье Тритского увидели все это, те, кто не был так близок к нему, тоже покинули его, не испытывая стыда, и около восьмидесяти рыцарей двинулись другой дорогой. Ренье Тритский и немного его людей были окружены греками со всех сторон. Фактически в Филиппо-поле и в Станимаке при нем оставалось не более пятнадцати рыцарей, хотя Станимак был очень мощным замком, в котором Ренье де Трит затем длительное время подвергался осаде.

Глава 16

ОСАДА АДРИАНОПОЛЯ

Март—апрель 1205 года

А теперь от Ренье Тритского вернемся к императору Балдуину, которого мы оставили в Константинополе очень встревоженным и обеспокоенным. С ним было лишь небольшое количество людей. Он ожидал прибытия с другой стороны пролива своего брата Анри и его войск. Первыми явились люди из Никомедии: Макэр де Сент-Менеу, Матье де Валенку и Робер де Ронсуа, приведя с собой около сотни рыцарей.

Когда император увидел их, он очень обрадовался. Посоветовавшись с графом Луи Блуаским и Шартрским, он принял решение оставить Константинополь и со всеми людьми, сколько у них имеется, идти вслед за Жоффруа де Виллардуэном, который вышел несколько раньше. Увы! Какая жалость, что они не дождались, пока люди с другой стороны пролива не присоединились к ним. Ведь у них было слишком мало людей, чтобы справляться с опасностями такого похода.

Они вышли из Константинополя, примерно сто сорок рыцарей, и скакали день за днем, пока не прибыли в замок Никитца, где расположился маршал Жоффруа. Ночью они провели общий совет, после которого решили утром двинуться к Адрианополю, встать перед ним лагерем и на следующий день приступить к осаде. Из тех людей, которые у них имелись, они и составили свои боевые отряды.

На следующее утро, едва только встало солнце, они, как договорились, прибыли к Адрианополю и встали перед городом. Они убедились, что тот сильно укреплен, и на башнях и стенах узрели знамена Иоханнитцы, царя Валахии и Болгарии. Город действительно был силен, богат, с большим населением. Со своим небольшим количеством людей наши силы попробовали штурмовать двое ворот города. Был вторник шестой недели Великого поста перед Вербным воскресеньем. Они стояли перед городом три дня, полные озабоченности из-за малого числа людей.

В этих сложных обстоятельствах к ним на помощь прибыл Энрико Дандоло, дож Венеции; но хотя он был очень стар и слеп, все же привел с собой всех, кого только мог, примерно столько же, сколько пришло с императором Балдуином и графом Луи. Венецианцы встали лагерем перед одними из ворот. На другой день к ним присоединился и отряд конных сержантов. (Если бы только они как воины были бы чуть получше, но это выяснилось потом!) У нас было мало съестного, потому что купцы не могли следовать за нашими силами; мы же не могли сами добывать себе провизию, поскольку вокруг было столько греков, что никто не осмеливался отъехать от лагеря. А тем временем король Иоханнитца с огромным войском пошел на помощь Адрианополю; он привел с собой не только валахов и болгар, но и чуть ли не четырнадцать тысяч куманов (половцев. — Ред.), которые никогда не были крещены.

Из-за нехватки продовольствия граф Луи Блуаский и Шартрский в Вербное воскресенье отправился раздобыть провизии. С ним двинулись Этьен, брат графа Першского, Рено де Монмирай, брат графа Эрве де Невера, Эрве дю Ша-тель и более половины всего войска из лагеря. Они приблизились к замку, именуемому Пеутца, в котором стоял большой гарнизон греков, и предприняли отчаянную попытку взять его штурмом. Но успеха они не добились и вернулись из экспедиции с пустыми руками. На протяжении недели обоих праздников Пасхи крестоносцы оставались на месте, сооружая из брусьев различные осадные машины, и посылали саперов, чтобы те сделали подкоп под стены и обрушили их. В таких условиях они под Адрианополем отпраздновали Пасху. В войске было очень мало людей, да и тех было нечем кормить.

Тогда пришла весть, что болгарский царь идет на них, чтобы деблокировать город. Крестоносцы, со своей стороны, подготовились встретить его, и было решено, что маршал Жоффруа и Манассье де л'Иль останутся оборонять лагерь, а император Балдуин и все другие выступят против Иоханнитцы, если возникнет угроза нападения с его стороны.

Армия оставалась в тревожном ожидании до среды Светлой седмицы (Пасхальной недели). Иоханнитца подошел так близко, что расположился всего в пяти лье от нас. Он выслал своих куманов к нашему лагерю, где раздался призыв к оружию; наши в беспорядке высыпали из лагеря и преследовали куманов добрую лигу, а то и больше. Это был глупый поступок с их стороны, потому что, когда они захотели повернуть назад, куманы осыпали их дождем стрел и ранили многих лошадей.

Когда наши, наконец, вернулись, император Балдуин созвал в своем шатре сеньоров. Они обсудили этот инцидент и признали, что действовали очень неумно, со столь легким вооружением пустившись преследовать врагов. Итог совета был таков: если Иоханнитца снова нападет на них, то они выйдут и встанут строем перед своим лагерем ждать его приближения и не тронутся оттуда. Всем войскам было объявлено, чтобы никто не вздумал в нарушение этого приказа проявлять инициативу, какой бы шум, какие бы призывы к оружию они ни услышали бы. Маршал Жоффруа и Манассье де л'Иль будут охранять лагерь со стороны города.

Прошла ночь. Наступило утро четверга Светлой седмицы. Войска, выслушав обедню, отправились поесть. Куманы появились, чтобы напасть на наши палатки, и, услышав их вопли, все схватились за оружие и в боевом порядке, как и было оговорено, вышли из лагеря.

Первым со своим отрядом вышел граф Луи. Он начал преследовать куманов и послал гонца к императору Балдуи-ну, чтобы тот последовал за ним. Увы! Как же плохо наша армия соблюдала порядок действий, о котором шла речь накануне вечером. Вместо того чтобы оставаться при лагере, они почти два лье преследовали куманов и какое-то время гнали их перед собой. Но наконец куманы, в свою очередь, развернулись и бросились на них, крича и стреляя из луков.

Так уж получилось, что в нашей армии были отряды, состоявшие из воинов, которые еще не получили звания рыцарей. Они не очень хорошо знали ратное дело, впали в панику и дрогнули. Граф Луи, который первым вступил в бой, получил две тяжелые раны. Куманы и валахи (прежде всего болгары. — Ред.) начали теснить наших. Граф упал с коня, но один из его рыцарей, Жан Фриэзский, спешился и помог ему сесть в седло. Многие из людей графа Луи говорили ему: «Мессир, возвращайтесь в лагерь, ведь вы серьезно ранены». Но он всегда отвечал: «Господь Бог не простит, если меня когда-нибудь упрекнут, что я бежал с поля боя и оставил своего императора».

Император, у которого хватало дел вокруг, созвал своих людей и сказал им, что он, со своей стороны, никогда не покинет поле боя и чтобы они оставались при нем. Те, которые были при этом, свидетельствуют, что никогда еще ни один рыцарь не защищался столь отважно.

Долго продолжалась эта битва. Были такие, кто доблестно сражался, и другие, кто бежал. Наконец — ведь Бог допускает неудачи — французы были разбиты. Там, на поле битвы, остались император Балдуин, который ни за что не хотел бежать, и граф Луи. Император был взят живым, а граф Луи остался среди мертвых.

Увы, какие тяжелые потери мы понесли в этот день! Среди павших были епископ Пьер Вифлеемский, Этьен дю Перш, брат графа Жоффруа, Рено де Монмирай, брат графа Неверского, Матье де Валенкур, Робер де Ронсуа, Жан де Фриэз, Готье де Нюлли, Ферри д'Йерр и его брат Жан, Эсташ де Эмон, Балдуин де Невилль и многие другие, которые здесь не упомянуты. (Одних рыцарей было убито более трехсот. — Ред.) Те же, кому удалось спастись бегством, вернулись в лагерь.

Как только Жоффруа де Виллардуэн, стоявший перед одними из городских ворот, услышал об этом бедствии, он сразу же со всеми своими людьми оставил лагерь и послал известие Манассье де л'Илю, который стоял на страже у других ворот, чтобы тот как можно быстрее следовал за ним. Маршал во главе своего отряда быстрым аллюром помчался навстречу беглецам. Они сплотились вокруг него, а когда спешно подоспел Манассье де л'Иль со своими людьми, у них образовалось сильное войско. Всех, кто прибывал после разгрома и кого могли удержать, они ставили в свои ряды.

Это беспорядочное бегство было остановлено между тремя и шестью часами. Многие были до того напуганы, что бежали мимо частей Виллардуэна, чтобы найти укрытие среди шатров и палаток. Так был положен конец этому отступлению. Куманы, валахи (прежде всего болгары. — Ред.) и греки остановились перед фронтом нашего отряда и незамедлительно обрушили на него град стрел. Тем не менее наши люди, не дрогнув, продолжали стоять лицом к врагу. Обе стороны оставались в таком положении до наступления ночи, когда куманы и валахи начали отходить.

Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани и Романии, послал гонца в лагерь к дожу Венеции, который, хотя был стар и ничего не видел, все же сохранил свою мудрость и отвагу; маршал попросил дожа прибыть к нему на равнину, в расположение его боевого отряда. Дож так и поступил. Когда маршал увидел дожа, он отозвал его в сторону, чтобы посоветоваться с ним один на один, и сказал Дандоло: «Сеньор, вы видите, какая беда постигла нас. Мы потеряли императора Балдуина, графа Луи и большую часть наших людей, притом самых лучших. Теперь мы должны подумать, как спасти остальных, ведь, если Бог не сжалится над нами, мы погибли».

Они договорились, что дож вернется в лагерь, ободрит людей и распорядится, чтобы каждый облачился в доспехи, взял оружие и оставался бы в своем шатре или палатке, не трогаясь с места, а тем временем маршал со всеми своими силами, выстроенными в боевом порядке, останется за пределами лагеря, пока не наступит ночь, дабы враги не увидели, что они отходят. Когда полностью стемнеет, армия снимется со своих позиций перед городом. Дож Венеции двинется первым, а маршал Жоффруа со своими людьми составит арьергард.

Войско наше дождалось прихода ночи. Когда стемнело, дож Венеции оставил лагерь, а маршал Жоффруа прикрыл отходящих с тыла. Они двинулись ровным шагом, уводя с собой и пеших, и конных, и раненых — не оставив ни одного человека. Они направились к Родосто, городу на побережье, который лежал на расстоянии около трех дней пути от Адрианополя. Оставив Адрианополь за спиной, войска двинулись в путь. И все это приключилось в году от Вознесения Иисуса Христа 1205-м.

В ту ночь, когда войско ушло из-под Адрианополя, один отряд отделился от остальных — в надежде, избрав более прямой путь, пораньше достичь Константинополя, за что их сурово порицали. В этом отряде был некий ломбардский граф Жерар из домена маркиза де Монферрата, а также Эд де Ам, владевший замком Вермандуа, и еще примерно двадцать пять рыцарей.

После поражения наших сил в четверг под вечер они двигались так быстро, что прибыли в Константинополь вечером в субботу, хотя в обычных обстоятельствах этот путь занял бы пять долгих дней. Они рассказали о случившемся кардиналу Пьетро де Капуа, который был здесь посланником папы Иннокентия, Конону Бетюнскому, охранявшему город, Ми-лону ле Бребану и другим руководителям похода. Все были очень встревожены известием о разгроме и были уверены, что остальные, кого оставили у Адрианополя, погибли, поскольку от них не было никаких вестей.

На какое-то время обойдем молчанием тех, кто находился в Константинополе, пребывая в великой печали, и вернемся к дожу Венеции и к маршалу Жоффруа. Они после того, как отошли от Адрианополя, скакали верхом всю ночь, до утра следующего дня и на рассвете достигли города Памфили. А теперь послушайте о событиях, которые случаются по Божьему велению. В этом же городе заночевали Пьер де Брасье, Пэйан Орлеанский и все люди графа Луи — около сотни стойких рыцарей и сто сорок конных сержантов. Они только что переправились с другой стороны пролива и направлялись в лагерь под Адрианополем.

Когда они увидели приближающееся войско, тотчас же схватились за оружие, ибо подумали, что это греки. Поскольку шли вооруженные люди, они послали разведать, кто это такие, и узнали, что это были их же сотоварищи, которые возвращались после поражения. Разведчики вернулись и сообщили нашим друзьям, что император Балдуин пропал, а их сеньор Луи, вассалами которого они были, пал в бою.

Никогда еще к ним не приходили более скорбные вести. Много слез было пролито, многие горестно всплескивали руками от скорби и печали. Они вышли навстречу, все при оружии, пока не прибыли к Жоффруа, маршалу Шампани. Тот шел в арьергарде, полный великой озабоченности, потому что на рассвете у Адрианополя появился король Иохан-нитца со всем своим войском и, увидев, что мы ушли, кинулся в погоню. К большому счастью, он так и не настиг нас, ибо в таком случае все мы безвозвратно погибли бы.

«Сеньор, — обратились Пьер де Брасье и Пэйан Орлеанский к маршалу Жоффруа, — говорите, каких действий вы хотите от нас, и мы сделаем все, что вам будет угодно». — «Вы видите, в каком мы состоянии, — ответил он им. — Вы бодры, у вас свежие кони. Поэтому вы пойдете в арьергарде, а я поеду впереди войска, чтобы подбодрить наших людей. Они очень напуганы и нуждаются в словах поддержки». Два человека охотно согласились на его просьбу. Эти достойные рыцари образовали сильный и надежный арьергард из людей, которые отлично знали свои обязанности.

Жоффруа, маршал Шампани, встав в голове армии, повел ее за собой, пока она не подошла к городу Кариополю. Видя, что кони притомились из-за ночного перехода, он вступил в город и дал коням отдых до полудня. Всадники накормили коней, а сами подкрепились тем, что сумели найти, но этой провизии было очень мало.

Они оставались в Кариополе целый день до самой ночи. Поскольку болгарский царь весь день гнался вслед за ними по той же дороге, что они выбрали, и теперь разбил свой лагерь в двух лье от них, с наступлением темноты все войска, что были, взяв оружие, покинули город. Маршал Жоффруа возглавлял авангард, а те воины, что днем составляли арьергард, прикрыли войско с тыла. Они скакали всю ночь и весь следующий день, подгоняемые страхом и измученные напряжением. Наконец они подошли к богатому и могущественному городу Родосто, населенному греками. Те не отважились защищаться, так что наши войска вошли в город и разместились в нем. Наконец-то они оказались в безопасности.

Те, кто спасся после поражения под Адрианополем, и все руководители войска собрались на совет в Родосто. Общее мнение встречи было таково: они более опасаются за своих друзей в Константинополе, чем за свою судьбу. Они назначили надежных посланников с повелением, чтобы те плыли морем, не останавливаясь ни днем, ни ночью, и сообщили тем, кто был в городе, что им нечего тревожиться, ибо они спаслись, и заверили бы их, что войска, которые сейчас стоят в Родосто, возвратятся в Константинополь так скоро, как только сумеют.

Когда гонцы прибыли в Константинополь, в его гавани стояли пять больших кораблей венецианского флота. На борту их было скопление пилигримов, рыцарей, сержантов и других, которые покидали эту землю и возвращались к себе на родину. На этих пяти кораблях находилось около семи тысяч вооруженных людей; и среди них там были Гий-ом, адвокат из Бетюна, Балдуин д'Обиньи, а также Жан де Вирсэн, который прибыл из земли графа Луи и являлся его вассалом, и еще около сотни других рыцарей, имен которых я не упоминаю.

Его преосвященство Пьетро да Капуа, кардинал-легат папы Иннокентия, Конон Бетюнский, который охранял Константинополь, Милонле Бребан, вместе со многими другими добрыми людьми, поднимались на борт этих пяти кораблей и со слезами умоляли пассажиров, чтобы те прониклись жалостью и состраданием к собратьям-христианам и к своим сеньорам, павшим в битвах, чтобы, Бога ради, они остались. Тем не менее люди на кораблях были глухи к их мольбам, и корабли вышли из гавани. Подняв паруса, они пустились в плавание, но по Божьему велению ветер пригнал их в порт Родосто. Это случилось на следующий день после того, как прибыли те, кто уцелел после поражения у Адрианополя.

Те же просьбы, которые беглецы слышали в Константинополе, их встретили и в Родосто. Со слезами на глазах к ним обратился маршал Жоффруа, и те, кто был с ним: да проникнутся они милосердием и жалостью к этой империи и останутся здесь, ибо ни одна другая земля так не нуждалась в подмоге (редкое лицемерие. — Ред.). Те ответили, что посоветуются и дадут ответ на следующий день.

А теперь позвольте рассказать о необычайном происшествии, которое ночью приключилось в городе Родосто. Был там некий рыцарь из земли графа Луи по имени Пьер де Фрувиль, которого знали как человека с хорошим характером и известным именем. А он улизнул ночью, бросив всю свою поклажу, и поднялся на корабль под командой Жана де Вирсэна, который тоже был вассалом графа Луи Блуаского и Шартрского. А те люди с пяти кораблей, которые утром должны были дать ответ маршалу Жоффруа и дожу Венеции, с первыми лучами рассвета подняли паруса и отплыли, не сказав никому ни слова. Великий позор навлекли они на себя и в той земле, куда отправились, и в той, откуда они ушли, — и более всех порицали Пьера де Фрувиля. Потому что, как говорят мудрецы, глуп тот, кто из страха смерти совершает поступки, за которые его вечно будут порицать.

Глава 17

УСТАНОВЛЕНИЕ РЕГЕНТСТВА

Апрель—июнь 1205 года

На этом месте, оставив армию в Родосто, я хотел бы уделить внимание Анри, брату императора Балдуина Константинопольского. Он покинул Андрамиттей и спешно направился к Адрианополю на помощь своему брату, императору Балдуину. Анри пересек пролив вместе с большой группой армян, которые поддерживали его против греков. Всего их было около двадцати тысяч вместе с женами и детьми, которых они не рискнули оставить одних.

По пути он узнал от греков, которые бежали с той битвы, в которой наша армия потерпела поражение, что его брат император Балдуин пропал и что граф Луи и многие другие бароны были убиты. Позже к нему пришла весть и от тех, кто, спасшись от разгрома, находились в Родосто, вместе с просьбой поспешить, чтобы явиться к ним как можно раньше. И так как он сам хотел побыстрее оказаться вместе с ними, то граф Анри покинул армян, которые шли пешком вместе со своими повозками, женами и детьми. Они не могли успевать за его людьми, и он решил, они будут в полной безопасности и им ничто не угрожает. Уйдя вперед, он расположился в селении Кортокополис.

В тот же самый день он объединился с Ансо де Курселем, племянником маршала Жоффруа, которого тот послал в эту часть империи, где Макри, Траянополь и монастырь Бера были отданы ему во владение. Вместе с ним пришла часть людей из Филиппополя, оставивших Ренье Тритского. Всего в этом отряде было около сотни смелых рыцарей и пятьсот конных сержантов, которые направлялись к Андрианополю на подмогу императору Балдуину. Но к ним, равно как и к другим, пришла весть, что император разгромлен. Они повернули на Родосто и остановились в Кортокополисе, где разбил свои палатки Анри, брат императора Балдуина.

Когда он и его люди увидели их приближение, то схватились за оружие, подумав, что это греки. Другие, со своей стороны, подумали то же о них. Но, сблизившись, они узнали друг друга, обменялись радостными приветствиями, и все позволили себе расслабиться. Все вместе на ночь расположились в селении.

На следующий день они снова пустились в дорогу и вечером пришли в Родосто, где и застали дожа Венеции, маршала Жоффруа и других, которые избежали смерти в ходе недавнего разгрома; те приняли их очень тепло, но было пролито много слез по друзьям. Увы! Какая жалость, что все эти отряды не объединились с остальными силами у Адрианополя, когда там находился император Балдуин; ведь тогда крестоносцы не понесли бы таких потерь. Однако это не было угодно Богу.

Все оставались в Родосто два дня, втечение которых оценили ситуацию и решили, какие действия следует предпринять. Кроме всего прочего, они признали Анри, брата императора Балдуина, своим сеньором и сделали его регентом империи, который будет вершить дела вместо своего брата. А тем временем армян, которые шли вслед за Анри Фландрским, постигло несчастье. Местные жители страны собрались вместе, напали на армян, и все они были захвачены в плен или убиты.

К тому времени король Иоханнитца, войска которого вошли в страну, захватил ее почти полностью. И селение, и города, и крепости переходили на его сторону, а куманы повсеместно совершали свои набеги и доходили даже до ворот Константинополя. Регент Анри, дож Венеции и маршал Жоффруа, которые еще оставались в Родосто, на расстоянии трех дней пути от Константинополя, собрались на совет. И дож Венеции оставил в Родосто, который принадлежал венецианцам, свою стражу, а на следующий день они разбились по своим отрядом и поскакали мало-помалу к Константинополю.

И когда они прибыли в Селимбрию, город в двух днях пути от столицы, который принадлежал императору Балдуину Константинопольскому, Анри, его брат, поставил там свой гарнизон, а с остальными двинулся к Константинополю. Их очень доброжелательно приняли, ибо жители были буквально парализованы страхом. В этом не было ничего удивительного, учитывая, какую часть империи мы потеряли. Кроме Константинополя, у нас оставались только Родосто и Селимбрия, а вся остальная земля была в руках короля Иоханнитцы. Более того, по другую сторону проливов под нашим контролем оставался только замок Спига, а всю остальную территорию удерживал Феодор Ласкарис.

Графы и другие сеньоры решили направить гонцов и просить помощи у папы римского Иннокентия, во Франции, Фландрии и в других странах. За этой подмогой были посланы епископ Суасонский Невелон, Никола де Майли и Жан Блио. Прочие же оставались в Константинополе, чрезвычайно озабоченные, поскольку боялись потерять всю землю. В таком печальном состоянии они пребывали до Троицы. За это время они понесли большую потерю. Заболел и опочил Энрико Дандоло. Он с великими почестями был похоронен в храме Святой Софии.

Когда наступила Троица, то король Иоханнитца уже делал в стране все, что хотел. Но и он уже больше не мог удерживать куманов, ибо те сочли, что воевать при такой жаре они не в состоянии, — и возвратились в свои земли (причерноморские степи, откуда совершали набеги на Русь и периодически сами подвергались карательным «контртеррористическим» походам-операциям русских князей (как, например, походы Мономаха, Игоря, Романа Галицкого и др.). — Ред.). Сам же Иоханнитца со всеми своими войсками, состоявшими из болгар и греков, пошел против маркиза Монферратского к Салоникам. Маркиз, который к тому времени уже знал о поражении императора Балдуина у Адрианополя, снял осаду с Науплии и со всеми своими людьми укрепился там.

Анри Фландрский, собрав всех, кого только мог повести за собой, пошел маршем, чтобы напасть на греков в Чорлу, который лежал в трех днях от Константинополя. Город сдался ему, и греки присягнули на верность регенту — но в те дни такие клятвы соблюдались очень плохо. Затем он двинулся к городу Аркадиополю и нашел его пустым, ибо греки не рискнули ждать его там. Продолжая путь, он оказался у очень сильно укрепленного города Бизоя, в котором стоял гарнизон греков, но город сдался ему. Оттуда он поскакал к городу Апрос, в котором стоял такой же сильный греческий гарнизон.

Наши войска уже готовились штурмовать город, но греки запросили об условиях сдачи. Пока шли переговоры, наши силы вошли в город с другой стороны, причем так, что Анри, регент империи, и другие, кто вел переговоры, ничего не знали об этом. Они были предельно раздосадованы. Французы же начали массовую резню греков, стали грабить все ценное, что попадалось им на глаза. Многие греки были убиты, многие взяты в плен. Так был взят Апрос; войско оставалось там три дня. Греки же были до того напуганы бойней своих соотечественников, что оставили все города и крепости этой земли и кинулись искать спасения в Адрианополе и в Демотике, очень красивых и надежно укрепленных городах.

Примерно в это время король Валахии и Болгарии, который со всеми своими силами двинулся против маркиза Мон-ферратского, подошел к городу Сере. Маркиз же надежно укрепил его, поставив там сильный гарнизон под командой Гуго де Колиньи, очень храброго и надежного знатного рыцаря, которого поддерживал Гийом Арльский, маршал самого маркиза со своими молодцами. Король Иоханнитца осадил их в этом городе и, лишь недолго помедлив, взял крепость штурмом. При взятии крепости обороняющихся постигла большая беда, ибо был убит Гуго де Колиньи, пораженный в глаз.

После гибели рыцаря, который был лучшим среди них, остальные пали духом и спаслись бегством в надежно укрепленном замке. Болгарский царь осадил их и стал готовить свои катапульты. Осаду он вел очень недолго, поелику те начали интересоваться условиями сдачи, из-за чего впоследствии на их репутацию легло пятно. Было заключено соглашение, что они сдадут замок, а болгарский царь повелел, чтобы двадцать пять самых знатных его людей поклялись, что они препроводят сдавшихся целыми и невредимыми, со всеми их конями и со всем их оружием, в Фессалонику, или в Константинополь, или в Венгрию — в любое из этих трех мест, куда они пожелают.

На этих условиях и произошла сдача Серре. Иоханнитца повелел всем его защитникам выйти из города и расположиться в поле близ его армии. Сначала он прикинулся их доброжелателем и даже выслал им дары. Так обращался он с ними в течение трех дней, а потом повел себя куда более коварно и нарушил все свои обещания. Он приказал схватить их, отнять у пленников все их добро и пешком погнать в Валахию — раздетыми и разутыми. Бедняков и людей низшего звания, которые не имели для него никакого значения, он повелел увести в Венгрию; что же до остальных, то приказал отрубить им головы. Вот какое гнусное предательство совершил болгарский царь. Войско крестоносцев испытало здесь одну из самых ужасных катастроф, которые с ним когда-либо случались. Иоханнитца приказал сровнять с землей замок и город, после чего двинулся на маркиза.

Анри, регент империи, поскакал со всеми своими людьми к Адрианополю и осадил его. При этом он подверг и себя и армию большой опасности, ибо их со всех сторон (и со стороны города, и со стороны его окрестностей) теснило так много противников, что французы даже не могли покинуть лагерь, чтобы приобрести продовольствие или раздобыть корм коням, разве что совсем немного. Для большей безопасности крестоносцы оградили лагерь с внешней стороны бревенчатым палисадом, сделали ворота из надежных брусьев и поставили часть людей оборонять палисады и ограждения, когда остальные пойдут на штурм города. Они построили и разного рода орудия, и штурмовые лестницы, и много других вещей, необходимых при штурме, словом, немало помучились, готовясь взять город. Однако ничего не получилось, так как город был слишком хорошо укрепленным, и для защиты в нем стоял надежный гарнизон. Все было против французов, и многие получили ранения, а один из лучших рыцарей по имени Пьерде Брасье был поражен камнем из баллисты, попавшим ему в лоб. Он чуть не умер, но волею Божьей остался в живых и был унесен на носилках.

Когда, наконец, крестоносцы увидели, что все их попытки взять город бесплодны, регент отвел войска и отступил. Во время отхода на них постоянно нападали и местные жители, и греки. Французы скакали несколько дней, пока не вышли к городу Памфили, в котором они расположились и оставались в нем в течение двух месяцев. Отсюда они совершали многочисленные вылазки к Демотике и в другие окрестные места, где захватили изрядное количество скота и другого добра. В этих местах крестоносцы оставались до начала зимы, а припасы им доставляли из Родосто и из других мест на побережье.

Глава 18

КОРОЛЬ ИОХАННИТЦА ОПУСТОШАЕТ ИМПЕРИЮ

Июнь 1205 — июнь 1206 года

Оставим на какое-то время Анри, регента империи, и более подробно расскажем об Иоханнитце, короле Валахии и Болгарии, который, как вы ранее слышали, захватил Сере и предательски перебил тех, кто ему сдался. Затем он пошел к Фессалонике и, проведя много времени по соседству, опустошил большую часть этой земли. Маркиз же Бонифаций Монферратский оставался в своей столице, скорбя о потере своего сеньора императора Балдуина, о других сеньорах и рыцарях, павших при Адрианополе, о своем утраченном замке Серре и о своих людях.

Когда болгарский царь увидел, что под Фессалоникой (Салониками) он сделал все, что мог, то со всем своим войском повернул назад в свою страну. А греки Филиппопо-ля — который императором Балдуином был пожалован Ре-нье Тритскому — прослышали, что император Балдуин вместе со многими своими сеньорами и рыцарями погиб и что болгарский царь отобрал у маркиза крепость Сере. Кроме того, они узнали, что родичи Ренье Тритского, в том числе его сын и племянник, покинули его и что при нем осталось очень мало людей. Поверив, что теперь французы никогда больше не возымеют былой силы, часть жителей, члены секты павликиан, отправились к Иоханнитце, сдались ему и сказали: «Ваше величество, скачите к Филиппополю или пришлите свое войско, а мы сдадим вам весь город».[4]

Когда Ренье Тритский, который был в городе, узнал об этом, он испытал большое опасение, не выдадут ли его болгарскому царю. И посему однажды утром на рассвете он покинул свой дом и с теми людьми, которые при нем оставались, прошел в то предместье, где жили павликиане, и поджег его. Большая часть домов сгорела. Оставив Филип-пополь, он отправился к замку Станимака, что находился в трех лье от этого места и был занят его людьми. Войдя туда, он затем долго, чуть ли не тринадцать месяцев, был там заперт со своими людьми, испытывая большие лишения и такую крайнюю нужду, что они стали есть своих коней. И хотя замок этот находился всего в девяти лье от Константинополя, но ни о каком обмене известиями между замком и городом не могло быть и речи.

Пока Ренье Тритский со своими войсками находился в Станимаке, король Иоханнитца со своим войском приступил к осаде Филиппополя. Однако стоять под ним долго ему не пришлось, потому что жители сдались после того, как он пообещал сохранить их жизни. Но, несмотря на свои слова, он первым делом предал смерти архиепископа города, а потом отдал приказ живьем содрать кожу с некоторых знатных людей, другим отрубить головы, а всех остальных заковать в цепи, сровнять с землей башни и стены города, а высокие дворцы и богатые дома спалить до основания. Так был полностью уничтожен славный город Филиппополь, один из трех красивейших во всей Константинопольской (Восточной Римской. — Ред.) империи.

Окончив этим историю Филиппополя и оставив Ренье Тритского в замке Станимаке, вернемся к Анри, брату императора Балдуина, который до наступления зимы оставался в Памфили. Когда наступили холода, он созвал своих людей и сеньоров, которые посоветовали ему поставить гарнизон в городе Русионе, который находился в середине плодородных землель. Командовать этим гарнизоном были поставлены Дитрих фон Лос, который стал правителем города, и Тьерри де Термонд, коннетабль. Анри, регент империи, вверил им около ста сорока рыцарей и немало конных оруженосцев; он приказал им вести войну против греков и защищать эту приграничную землю.

Сам же он с остальным войском двинулся к городу Бизоя и оставил там около ста двадцати рыцарей и много конных оруженосцев под началом Ансо де Кайо. В другом городе, Аркадиополе (совр. Люлебургаз. — Ред.), укрепились венецианцы. Город же Апрос брат императора Балдуина пожаловал Феодору Бранасу, греку, который был женат на сестре французского короля и посему был единственным из своих соотечественников, который оставался на нашей стороне. Поэтому войска из этих городов продолжали вести войну против греков и совершали многочисленные конные набеги на их территории. Греки же, со своей стороны, часто неожиданно нападали на них. Анри же с остатком своего войска ушел в Константинополь.

А тем временем король Иоханнитца, пусть и стал могущественным обладателем больших богатств, все не мог успокоиться и собрал войско из куманов и валахов. Когда миновали три недели после Рождества, он послал их на помощь грекам в Адрианополе и в Демотике. Когда те получили такое подкрепление, то осмелели и уверенно стали совершать конные вылазки.

За четыре дня до Сретенья Тьерри де Термонд, командовавший войсками в Русионе, пошел в конный набег. Он и его сто двадцать рыцарей скакали целую ночь, оставив Руси-он под защитой лишь малой части своих людей. На рассвете они подошли к селению, где расположились куманы и валахи. Они даже не догадывались об их приближении, и рыцари застигли их врасплох. Французы перебили многих людей Иоханнитцы и захватили чуть ли не сорок их коней. Нанеся врагу этот удар, они повернули к Русиону.

В эту же самую ночь куманы и валахи тоже совершили конный набег большим отрядом, в котором было добрых семь тысяч воинов. Утром они появились перед Русионом и оставались тут довольно много времени. Маленький отряд, оборонявший город, запер ворота и поднялся на стены. Куманы и валахи повернули назад. Не успели они отойти от города на полторы лиги, как повстречали отряд, которым командовал Тьерри де Термонд. Когда французы их увидели, они тотчас построились в четыре боевых отряда и решили по возможности самым медленным шагом отходить к Русиону. Если Бог даст им войти в город, они будут в безопасности.

И куманы, и валахи, и греки из этих мест на полной скорости устремились на них. Они настигли французский арьергард, с которым завязалась жестокая битва. В арьергарде были люди губернатора Дитриха фон Лоса, но, поскольку сам он вернулся в Константинополь, командовал этим отрядом его брат Вилен (или Вильгельм). И куманы, и валахи, и греки с силой теснили французов и ранили многих их коней. Стоял оглушительный шум и крики, пока наконец арьергард, измотанный численным преимуществом врага, не был отброшен к отряду Андре Дюрбуаза и Жана де Шуази. Французы, отступая, довольно долго отбивались сообща.

Враги с такой яростью усилили свой натиск, что оттеснили наших к отряду Тьерри де Термонда. Немного времени спустя они отбросили их дальше — к отряду, которым командовал Шарль де Френ. Французы, мужественно отбиваясь, все же были вынуждены отступать, пока в полулиге от себя не увидели стены Русиона. Противник нажимал на них, подступая все ближе и ближе; его натиск был неудержим, многие французы были ранены — и они сами, и их кони. Поелику ход событий определяет Бог, наши не смогли больше сопротивляться и были разбиты, главным образом потому, что были в тяжелом вооружении, а их противники были легковооруженными.

Увы! Каким печальным стал этот день для христианского мира! Из всех ста двадцати рыцарей, участвовавших в битве, уцелели не более десяти, а остальные были убиты или взяты в плен. А те, которым удалось спастись, прорвались в Русион и объединились со своими друзьями. Среди погибших были Тьерри де Термонд, Орри де л'Иль, отменный и весьма чтимый рыцарь, Жан де Помпонн, Андре Дюрбуаз, Жан де Шуази, Гюи де Конфлан, Шарль де Френ, Вилен, брат сенешаля, Дитриха фон Лоса. В этой книге нет места, чтобы перечислить имена всех, кто там был убит или захвачен в плен. Этот печальный день принес нам едва ли не самые большие потери и одно из самых великих несчастий, которые когда-либо постигали христиан этой земли (автор в данном случае имеет в виду только католиков. История же православных христиан здесь — череда великих побед и великих несчастий, по сравнению с которыми победы и горести захватчиков-крестоносцев — весьма мелкие. — Ред.).

Куманы, греки и валахи, нанеся, как они и хотели, великий урон нашей (?! — уже их! — Ред.) земле, повернули назад, каждый в свою страну. Несчастье это постигло нашу армию за день до кануна Сретенья. Как только спустилась ночь, уцелевшие после разгрома вместе с теми, кто был в Русионе, выскользнули из города и, проведя всю ночь на марше, утром прибыли к городу Родосто.

Эта скорбная весть о поражении дошла до Анри, регента империи, когда он на Сретенье шествовал в процессии в церковь Святой Богородицы Влахернской. В городе многие были очень встревожены, уверившись, что Константинопольская империя уже потеряна. Регент решил укрепиться в Селимбрии, что была в двух днях пути от Константинополя, и послал туда Макэра де Сент-Менеу с полусотней рыцарей, чтобы защищать город.

Король Иоханнитца, узнав новость о победе своих воинов, очень обрадовался, главным образом потому, что те убили и захватили в плен большую часть лучших рыцарей во французской армии. Он повелел собрать со всей своей земли всех воинов, каких только можно было найти, и, собрав огромное войско из куманов, греков и валахов (и, естественно, болгар. — Ред.), вторгся в империю. Большая часть городов и замков перешла на его сторону, так что в конце у него имелось столько воинов, что в это было просто невозможно поверить.

Когда венецианцы услышали, что он идет с такими силами, они оставили Аркадиополь. Иоханнитца со своими силами продвигался, пока не подошел к городу Апрос, в котором стоял гарнизон из греков и латинян, а сам город принадлежал Бранасу, который был женат на сестре короля Франции. Командиром латинян был Бегю де Франсюр, французский рыцарь из Бове.

Король Валахии, подступив к городу, взял его штурмом. Количество перебитых горожан было так велико, что его невозможно описать. Бегю де Франсюра привели к Иоханнитце, который велел тут же прикончить его вместе со всеми прочими греками и латинянами. Все остальные, а также женщины и дети по его приказу были уведены в Валахию (и Болгарию. — Ред.). После чего он приказал срыть и разрушить город, очень красивый и богатый, стоявший среди плодородных земель. Вот так город Апрос превратился в руины.

В двенадцати лигах от него на побережье лежал город Родосто (совр. Текирдаг. — Ред.), очень большой и богатый, надежно укрепленный, с сильным гарнизоном венецианцев. Кроме того, на помощь городу, чтобы пополнить ряды его защитников, недавно прибыл отряд в две тысячи конных сержантов. Когда же они услышали, что Апрос взят и что Иоханнитца перебил всех горожан, они были настолько охвачены страхом, что потерпели поражение в битве еще до того, как она началась.

Поелику Бог допускает случаться таким бедам, венецианцы в панике кинулись на корабли, стараясь опередить других. Царил такой хаос, что они едва не топили друг друга. А конные сержанты из Франции, Фландрии и других земель пустились в бегство по суше.

Этого бедствия никак не должно было случиться! Ведь город был настолько могуч и обнесен такими мощными стенами и высокими башнями, что никто не рискнул бы подступиться к нему. Иоханнитце никогда не пришло бы в голову повернуть свою армию в его сторону. Но как только этот государь, который был примерно в полудне перехода от Родосто, услышал, что гарнизон бежал, он пошел к городу. Греки, которые остались в городе, сдали ему Родосто; он тотчас же повелел схватить их — кроме тех, кто успел сбежать, — кем бы они ни были, отвести в Валахию, а город разрушить. Ах, какая великая это была утрата! Ибо Родосто был одним из прекраснейших городов в Романии, к тому же удачно расположенным.

Неподалеку от Родосто был другой город, который назывался Панедор. Он тоже сдался Иоханнитце, который приказал и его разрушить до основания, а жителей, как и горожан из Родосто, отвести в Валахию. Отсюда он подступил к прибрежному городу Гераклее с отличной гаванью, который принадлежал венецианцам. Но они оставили в нем довольно слабый гарнизон, так что Иоханнитца осадил его и взял штурмом, за которым последовала массовая резня жителей. Там тоже было учинено великое смертоубийство жителей, а спасшихся он повелел увести в Валахию; сам же город, как и другие, был разрушен.

Отсюда болгарский царь пошел к Даониуму, очень красивому и надежно укрепленному городу, но жители не отважились защищать его, и после того, как он сдался, Иоханнитца приказал срыть его до основания. Далее он устремился к Чорлу, который тоже сдался ему, и его он тоже приказал срыть и разрушить, а жителей увести в плен. Какой бы замок или город ни сдавался ему, он со всеми поступал одинаково: пусть даже он обещал жителям безопасность, болгарский царь затем уничтожал эти города, а мужчин и женщин уводил в плен. Короче, он никогда не соблюдал никаких соглашений, которые заключал с ними.

В то время куманы и валахи дошли в своих набегах вплоть до ворот Константинополя, где теперь обитал регент империи Анри со всеми теми людьми, которые у него имелись, и тот был весьма опечален и озабочен, потому что у него не хватало людей, чтобы защитить свою землю. Поэтому куманы захватывали и скот на пастбищах, уводили мужчин, женщин и детей, разрушали города и крепости, оставляя после себя руины и такое опустошение, что никогда никто и не слыхивал о таких бедствиях.

Так они (болгары, валахи и половцы. — Ред.) подступили к городу Атире, что лежал в двенадцати лье от Константинополя; Анри, брат императора, пожаловал его Пэйану Орлеанскому. Город был густонаселен, и, кроме того, здесь укрылись все сельские жители этой части страны. Куманы напали и захватили Атиру. Здесь произошло такое массовое смертоубийство людей, какого не случалось ни в одном городе, где они побывали. В течение этого времени все крепости и города, которые сдались Иоханнитце под его обещание безопасности, были снесены и уничтожены, а их жители пленниками уведены в Валахию (и Болгарию. — Ред.).

Наконец в радиусе пяти дней пути от Константинополя все было разграблено, за исключением городов Бизоя и Се-лимбрия, которые защищали французы: в Бизое со ста двадцатью рыцарями стоял Ансо де Кайо, а в Селимбрии — Макэр де Сент-Менеу с полусотней рыцарей. Анри же, брат императора Балдуина, с остатками войск оставался в Константинополе. Кроме самого Константинополя, они удерживали только эти два города, и, с сожалением должен сказать, фортуна отвернулась от французов.

Когда греки, которые были в войске Иоханнитцы, то есть те, кто сдался ему и восстал против французов, — увидели, что он разрушает их крепости и города и нарушает все данные им обещания, они поняли, что преданы и обречены на гибель. Потолковав между собой, они пришли к выводу, что, как только болгарский царь возвратится к Адрианополю и Демотике, он поступит с ними так же, как и с другими, а коли он разрушит эти два города, тогда империя будет навечно потеряна для них.

Так что они тайно выбрали гонцов и послали их в Константинополь к своему соотечественнику Бранасу, умоляя его рассказать об их положении Анри, брату императора Балдуина, и венецианцам, чтобы заключить с ними мир. Они же, со своей стороны, вернут французам Адрианополь и Демотику и будут оказывать регенту неизменную поддержку, чтобы между греками и французами установились дружеские отношения.

Соответствующим образом в Константинополе состоялся совет. Было высказано много аргументов за и против этого предложения, но в конце было решено, что Адрианополь и Демотика вместе с прилежащими к ним землями будут уступлены Бранасу и его жене; а Бранас сослужит им службу перед императором и империей. Соглашение было составлено и подписано обеими сторонами, и между греками и французами установлен мир.

Король Иоханнитца, который, долго оставаясь на территории империи, опустошал страну в течение всего Великого поста и довольно много времени после Пасхи, повернул к Адрианополю и Демотике, собираясь поступить с ними таким же образом, как с другими. Но как только греки, которые были вместе с ним, увидели, что он идет к Адрианополю, то они стали тайком покидать его, днем и ночью, по тридцать, сорок, а то и по сто человек.

Когда болгарский царь появился перед Адрианополем, он потребовал, чтобы жители впустили его, как это было в других городах. Те же ответили, что не позволят ему войти, и сказали следующие слова: «Сир, когда мы отдали себя на твою милость и поднялись против французов, ты клялся, что окажешь нам честное покровительство и сохранишь нам жизнь. Ты не сделал этого, но погубил нашу империю, и теперь мы хорошо знаем, что ты поступишь с нами точно так же, как с другими нашими соотечественниками». Услышав такой ответ, Иоханнитца осадил Демотику, расставил вокруг шестнадцать больших катапульт, стал готовить другие осадные орудия и к тому же принялся опустошать все окрестности.

Тогда жители Адрианополя и Демотики послали гонцов, дабы просить регента и Бранаса, чтобы они, Бога ради, оказали помощь Демотике, которая подверглась осаде. Получив это послание, в Константинополе собрались на совет, чтобы решить, какие действия следует предпринять для деблокады Демотики. Многие из присутствующих не осмеливались одобрить решение вывести из Константинополя войска, подвергнув опасности жизни немногих христиан, которые еще оставались в городе. Все же наконец было решено, что армия выступит и дойдет до Селимбрии.

Кардинал, который был легатом папы римского, произнес проповедь перед войсками и пообешал полное отпущение грехов всем, кто двинется в этот поход и встретит смерть в бою. Тогда Анри выступил из Константинополя со всеми теми людьми, которые у него имелись. Он повел их к городу Селимбрия, перед которым на неделю встал лагерем. Каждый день к нему прибывали гонцы из Адрианополя, моля сжалиться над его обитателями и прийти к ним на выручку, ибо, если он этого не сделает, и они, и город погибнут.

Анри посоветовался со своими баронами и по их совету решил двинуться к городу Бизоя, красивому и хорошо укрепленному. В соответствии с планом армия подошла к нему и в канун Дня святого Иоанна Крестителя разбила лагерь у его стен. В тот же день в лагерь прибыли гонцы из Адрианополя и сказали Анри: «Сеньор, мы прибыли сказать тебе, что если ты не поможешь Демотике, то она не сумеет продержаться больше недели, потому что катапульты Иоханнитцы уже проломили наши укрепления в четырех местах, а его люди дважды поднимались на стены».

Анри обратился к своим баронам, чтобы выяснить, как ему подобает поступить. Было высказано много аргументов, но в заключение они сказали: «Раз уж мы пришли сюда, то на нас падет вечное бесчестие, если не придем на выручку Демотике. Так что мы советуем, пусть каждый исповедуется, причастится, и мы выстроим наши отряды в походный порядок». Они подсчитали, что у них имеется не больше четырехсот рыцарей (кроме рыцарей здесь было много сержантов, не считая прочих воинов), позвали гонцов из Адрианополя и спросили у них, сколько людей насчитывает армия Иоханнитцы. Те ответили, что у него примерно сорок тысяч вооруженных воинов, не считая пеших, числа которых они не ведают. Да, воистину нас ждала опасная битва — столь малое число воинов против такой громады!

Утром в День святого Иоанна Крестителя все исповедались и причастились, а на следующий день пустились в дорогу. Авангардом командовал маршал Жоффруа вместе с Макэром де Сент-Менеу. Второй отряд возглавляли Конон Бетюнский и Милон ле Бребан; третий — Пэйан Орлеанский и Пьер де Брасье; четвертый — Ансо де Кайо, пятый — Балдуин де Бовуар; шестой — Гуго де Бомец; седьмой — Анри, брат императора Балдуина; восьмой, состоящий из фламандцев, — Готье д'Эскорнэ и фламандцы. Арьергард составлял Дитрих фон Лос.

Они скакали в походном порядке три дня. Еще ни одно войско не устремлялось навстречу битве в столь опасных обстоятельствах. Французам угрожали две опасности: во-первых, их было мало, а им предстояло сражаться с множеством врагов; во-вторых, они не верили, что греки, с которыми они только что заключили мир, честно помогут им. Напротив, они опасались, что, если войско попадет в трудное положение, греки могут переметнуться на сторону болгарского царя, который уже был близок к захвату Демотики.

Тем не менее, когда Иоханнитца услышал о подходе французов, он не отважился дожидаться их появления, а сжег свои осадные орудия и снял лагерь. Так он ушел от Демотики, и все сочли это великим чудом. На четвертый день пути Анри, правитель империи, прибыл к Адрианополю и разбил лагерь у реки, на прекраснейших на всем свете лугах. Когда жители Адрианополя увидели появление французов, они, полные величайшей радости, крестным шествием вышли из города. Они искренне, от всей души, радовались, ибо положение их было далеко не из лучших.

Глава 19

НАСТУПЛЕНИЕ И КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ

20 июня 1206 — 4 февраля 1207 года

Через день после деблокады Адрианополя французы услышали, что король Иоханнитца расположился в соседней крепости Родестуик. Утром войско снялось с места и поскакало в ту сторону, чтобы вступить с ним в битву. Иоханнитца же, оставив лагерь, двинулся назад в свою страну. Французы неотступно преследовали его пять дней, но он постоянно опережал их. На пятый день крестоносцы расположились в красивой местности, в крепости Фрайм, где и провели три дня.

В это время из-за разногласий с регентом Анри их покинул отряд хороших воинов. Предводителем его был Балдуин де Бовуар. С ним ушел Гуго де Бомец, а также Гийом де Го-меньи и Дрё де Борен — всего около полусотни рыцарей. Они и подумать не могли, что остальные рискнут остаться в этих местах, окруженные врагами.

Все же Анри решил посоветоваться с сеньорами, которые остались с ним, и они предложили ему двигаться вперед. Они скакали два дня и наконец встали лагерем в очень красивой долине, вблизи крепости Мониак, которая сдалась им. Пробыв там примерно пять дней, они решили идти на выручку Репье Тритскому, который почти тринадцать месяцев находился в осаде в Станимаке (совр. Ассновград. — Ред.). Регент с большей частью войск остался в лагере, а остальные двинулись в Станимаку спасать Ренье Тритского.

Вряд ли мне надо говорить, что те, кто отправился в этот поход, подвергали себя большому риску. Они три дня шли по землям своих врагов, и мало какая спасательная экспедиция проходила в столь опасных обстоятельствах. На выручку отправились Конон Бетюнский, Жоффруа де Виллардуэн, Милон ле Бребан, Пьер де Брасье, Пэйан Орлеанский, Ансо де Кайо, Дитрих фон Лос и отряд венецианцев, капитаном которого был Андреа Валера. Они направлялись прямо к крепости Стенимака и не отпустили поводьев, пока не увидели ее.

Ренье Тригский, стоявший на стене, заметил авангард, который вел маршал Жоффруа, и другие отряды, которые двигались вслед за ним в строгом строю, но сначала так и не мог определить, что это за люди. В этом не было ничего странного — поскольку он так давно не получал известий от своих, не стоит удивляться, что он испытал определенные сомнения и подумал, что это идут греки, которые собираются осадить замок.

Жоффруа де Виллардуэн вызвал из рядов арбалетчиков и конных лучников и послал их вперед выяснить, каково положение дел в крепости; ведь так как войско давно не получало известий от ее защитников, никто из нас не знал, погибли они или живы. Когда наши воины подошли к крепости, Ренье Тритский и его люди узнали их. Вы хорошо можете представить, какую радость они испытали. Они высыпали из ворот и кинулись навстречу своим друзьям; и те и другие сердечно приветствовали друг друга.

Сеньоры расположились в прекрасном городе, что лежал у подножия крепости и служил базой для нападений на нее. В ходе разговора сеньоры рассказали, что часто слышали, будто император Балдуин умер в плену у короля Валахии, но считали эти разговоры простыми слухами. Ренье же Тритский сказал, что император в самом деле погиб, и теперь-то графы и другие сеньоры поверили. Многие погрузились в глубокую печаль, ибо от всего сердца хотели предотвратить смерть Балдуина.

Эту ночь войска спали в городе, а поутру все покинули Станимаку, оставив этот город пустым. Они ехали два полных дня, а на третий прибыли в лагерь, где близ крепости Мониак, которая лежала у реки Арты, их ожидал Анри, брат императора. Весь лагерь ликовал при известии об освобождении из осады Ренье Тритского, и было воздано по заслугам тем, кто, подвергаясь большому риску, вернул ему свободу.

Теперь бароны приняли решение идти в Константинополь и готовиться к коронации Анри Фландрского как императора на месте его брата. Они оставили Феодора Бранаса защищать эту землю при помощи греков, которые жили в этой части империи. Регент оставил ему сорок рыцарей. Итак, правитель империи Анри, в сопровождении других сеньоров, направился в Константинополь. Они двигались несколько дней, пока не прибыли в столицу, где все их радостно приняли. В воскресенье после праздника Успения Богородицы, что в августе, Анри, брат покойного императора, при большом ликовании и с великими почестями был коронован в храме Святой Софии. И было это в год от Рождества Господа нашего Иисуса Христа 1206-й.

Когда Иоханнитца, король (царь) Валахии и Болгарии, услышал, что в Константинополе был коронован новый император, а Бранас оставлен в той части империи, что лежала вокруг Адрианополя и Демотики, он собрал столько людей, сколько мог. Бранас же, так уж получилось, не укрепил стены Демотики в тех местах, где катапульты и баллисты болгарского царя ранее пробили бреши. Кроме того, он оставил там мало воинов. Иоханнитца устремился к Демотике, взял крепость и разрушил ее, снеся стены до основания. По всей земле он захватывал мужчин, женщин, детей, угонял скот и учинял громадные разрушения. И тогда жители Адрианополя, видя, как была разрушена Демотика, воззвали к императору Анри прийти и спасти их.

Император Анри, созвав всех, кто был в его распоряжении, оставил столицу и со своими войсками, готовыми к бою, поскакал к Адрианополю. Когда болгарский царь, который продолжал находиться рядом с Адрианополем, услышал о приближении императора, он повернул и отступил в свою землю. Император Анри приблизился к Адрианополю и разбил лагерь на равнине близ города.

Греки, жители этих мест, пришли к нему и рассказали, как Иоханнитца уводил мужчин, женщин, детей и скот, как он разрушил Демотику и опустошил всю землю окрест. Он находится, добавили они, всего в дне пути отсюда. Император решил пуститься за ним вслед и, если увидит, что тот ждет его, вступить в сражение, чтобы вызволить пленников и пленниц, которых увел болгарский царь. Анри помчался вслед за ним, но враг, отступая, все время опережал его. Преследование длилось четыре дня, и наши войска подошли к городу Бероя (ныне г. Стара-Загора. — Ред.).

Когда его жители увидели, что подходит войско императора, они бежали в горы, оставив город пустым. Император встал перед городом, в котором нашел много хлеба, мяса, хороших съестных припасов и другого добра. Войска стояли в городе пару дней, пока император посылал людей осматривать окружающие места. Им удалось найти большое количество быков, коров, буйволов и другого скота. Император покинул город со всей добычей, которая досталась его людям, и двинулся к другому городу на расстоянии одного дня пути, который назывался Блисме. Подобно тому как греки из Берои бросили город, здешние жители точно так же оставили и этот город. Император, обнаружив в нем обилие всего, что может понадобиться его людям, разбил лагерь перед городом.

Пока французы и их союзники тут стояли, до них дошла весть, что в долине, всего в трех лье от лагеря, находятся пленники и пленницы, которых болгарский царь угнал вместе с их скотом и повозками. Тогда император Анри велел, чтобы греки Адрианополя и Демотики вместе с двумя отрядами рыцарей нашли пленников и привели их обратно. На следующий день так и было сделано. Командиром одного отряда был Эсташ, брат императора Анри Константинопольского, а другого — Макэр де Сент-Менеу.

Собравшись все вместе, греки и французы поскакали к долине, где и нашли пленников. Воины болгарского царя завязали бой с силами императора Анри, и разразилась яростная битва, в которой и с одной и с другой стороны были убитые и раненые бойцы и кони. Но всемогуществом Божьим французы одержали верх и спасли пленников, захваченных Иоханнитцей. Они повернули к лагерю, ведя перед собой длинную вереницу спасенных.

Но мало было только спасти. Ведь пленников было без малого добрых двадцать тысяч, что мужчин, что женщин и детей, и кроме того около трех тысяч повозок с их одеждой и прочей поклажей, не считая преизрядного количества скота. Пока они шли из долины до лагеря, это шествие растянулось едва ли не на две большие лиги. Они прибыли в лагерь ночью; император Анри и все другие бароны были очень рады увидеть их. Император приказал расположить недавних пленников отдельно от армии и приставить к ним надежную охрану, чтобы никто не потерял ни единого ломаного денье из того, что у них имелось. Следующий день император Анри оставался на месте из-за тех людей, которых он освободил. Но на другой день он оставил эти места и несколько дней шел маршем, пока не прибыл к Адрианополю.

По прибытии он отпустил на волю мужчин и женщин, которых освободил, и каждый пошел туда, куда хотел, то ли в землю, где родился, или в какую-либо другую сторону; а великое множество добычи было разделено между воинами, кому сколько полагалось. Проведя пять дней в Адрианополе, император Анри верхом добрался до Демотики, чтобы узнать, в какой мере она была разрушена, и выяснить, можно л и восстановить ее укрепления. Расположившись перед городом, и он и его бароны увидели, что стены в таком плохом состоянии, что не стоит и стараться восстанавливать их.

В это время в лагерь прибыл гонцом Оттон де ла Рош, один из сеньоров маркиза Монферратского. Он явился, чтобы повести разговор о браке между дочерью Бонифация Монферратского и императором Анри, о чем уже шла речь раньше. Он принес весть о том, что она прибыла из Ломбардии после того, как отец послал за ней, и сейчас находится в Фессалонике. Обе стороны обговорили вопросы брака, и посланец маркиза вернулся в Фессалонику.

Император, чьи люди были заняты, разбирая добычу, захваченную ими в Берое, и доставляя ее в лагерь, снова собрал армию. Оставив Адрианополь, он через несколько дней пути вступил с войсками в пределы владений болгарского царя. Подступив к городу Терма (видимо, г. Павел-Баня к северо-западу от Стара-Загоры. — Ред.), они взяли его и, вступив в город, захватили очень большую добычу. В этом городе они находились три дня и объехали всю окружающую местность. В дополнение к большой добыче они разрушили город Акило.

На четвертый день они покинули Терму, красивый и хорошо расположенный город; в нем имелись горячие источники для купания, самые прекрасные на свете. После того как войска собрали обильную добычу скота и ценностей, чтобы забрать их с собой, император приказал уничтожить и сжечь город. Войско оставило пепелище и через несколько дней пути вернулось в Адрианополь. Наши войска оставались в этих местах до праздника Дня Всех Святых, когда из-за прихода зимы уже не могли больше воевать. И тогда император Анри со всеми своими сеньорами, которые были весьма утомлены этой войной, возвратился в Константинополь. В Адрианополе же среди греков он оставил своего человека Пьера де Радингема, вместе с десятью рыцарями.

В это же время было заключено перемирие между императором Анри и Феодором Ласкарисом, которому принадлежала земля на противоположной (азиатской) стороне проливов. Но этот грек вместо того, чтобы соблюдать условия перемирия, постоянно отказывался от своего слова и нарушал договор. Тогда император, посоветовавшись с сеньорами, послал на ту сторону пролива в город Спигу отряд войск во главе с Пьером де Брасье, которому была выделена земля в этом краю. Вместе с ним были Пэйан Орлеанский, Ансо де Кайо, брат императора Эсташ и большая часть лучших рыцарей армии императора, всего сто сорок воинов (не считая сержантов и прочих. — Ред.). Они начали жестокую войну против Феодора Ласкариса и нанесли изрядный урон его владениям.

Так они добрались до Кизика (близ совр. Бандьерма. — Ред.), места, окруженного со всех сторон, кроме одной, морем. Давным-давно доступ туда преграждали укрепления, состоящие из стен, башен и рвов, но сейчас они пришли в запустение. Французские войска заняли их, и Пьер де Брасье, которому была дарована эта земля, начал поднимать их из руин и сооружать две крепости с надежными воротами. Отсюда войска совершали набеги на земли Ласкариса, собирая обильную добычу и приводя множество скота. Ласкарис, со своей стороны, тоже часто совершал рейды к Кизику, так что два войска нередко сходились в стычках, когда и одни и другие несли потери. Война в этих местах была жестокой и полной опасностей.

Теперь мы оставим людей в Кизике и расскажем о сенешале Дитрихе фон Лосе, которому должна была принадлежать Никомедия, город всего в одном дне пути от Никеи, столицы земли Феодора Ласкариса. Дитрих с большой частью людей императора Анри отправился в поход к ней и убедился, что крепость разрушена. Он укрепил каменной кладкой церковь Святой Софии, очень высокое и красивое строение, которое стало его базой, откуда он также повел войну в окрестностях Никомедии.

В то самое время маркиз Бонифаций, оставив Фессалонику, отправился в Сере — город, разрушенный болгарским царем. Он восстановил ее оборону, а затем воздвиг крепость Драма в долине Филиппи (долина р. Дрима с притоками. — Ред.). Вся земля окрест покорилась ему, и люди признали его своим сеньором.

Между тем миновало столько времени, что пришло и завершилось Рождество. Вестники маркиза прибыли к императору в Константинополь и сказали ему от имени маркиза, что он послал свою дочь на галере в город Энос. И тогда император Анри отрядил Жоффруа де Виллардуэна и Мил она ле Бребана отправиться встречать даму. Эти два человека, покинув город, через несколько дней пути прибыли в Энос.

Здесь они отправились к дочери маркиза, которая была весьма хороша собой. Они приветствовали ее от имени своего сеньора, императора Анри, и с большими почестями доставили в Константинополь. Ее свадьба с императором прошла с большой пышностью, а венчание состоялось в церкви Святой Софии в воскресенье после праздника Сретенья. Невесту и жениха увенчали коронами. Свадебные торжества были устроены во дворце Буколеон, где присутствовала вся высшая знать страны. Вот так Константинополь отпраздновал бракосочетание императора и дочери маркиза Бонифация, которая теперь стала императрицей Агнесс.

Глава 20

ВОЙНА НА ДВА ФРОНТА

Март—май 1207 года

В ходе своей войны с императором Анри Феодор Ласкарис послал гонцов к Иоханнитце сообщить ему, что все силы императора заняты войной с греками по другую сторону пролива (т. е. ближе к туркам, а сам император находится в Константинополе с немногими людьми. При таких обстоятельствах, сообщил Ласкарис, у болгарского царя есть хорошая возможность отомстить. Сам же Ласкарис может напасть на французов со стороны пролива, и император не сможет обороняться против них обоих. Так уж случилось, что болгарский царь уже собрал большое войско куманов, которое шло на соединение с ним, а также огромную армию из валахов и болгар. Миновало много времени, и начинался Великий пост.

Макэр де Сент-Менеу стал укреплять замок Чаракс, который стоял на берегу залива, примерно в шести лье от Ни-комедии, лицом к Константинополю; а Гийом де Сане начал укреплять другой замок в Киботосе на дальней стороне Ни-комедийского залива (совр. Измитский залив) по направлению к Никее. Императору Анри тоже пришлось изрядно потрудиться в окрестностях Константинополя, так же как и всем его сеньорам по эту сторону проливов. Жоффруа де Виллардуэн, маршал Романии и Шампани и автор этих хроник, свидетельствует, что никогда еще в своей истории люди не несли столь тяжкий груз войны, ибо их силы были рассеяны по самым разным местам.

Иоханнитца выступил из Валахии (и Болгарии) со всеми своими войсками и с огромной армией куманов, которые примкнули к нему, и начал вторжение в империю. Куманы прошли по всей стране, вплоть до ворот Константинополя, а сам король осадил Адрианополь, расставив вокруг него тридцать больших катапульт, которые метали камни в его стены и башни. В самом Адрианополе были только греки и Пьер де Радингем, который по повелению императора находился там всего с десятью рыцарями. И греки, и французы послали сообщение императору Анри, что болгарский царь осадил их, и умоляли прийти к ним на помощь.

Император был крайне озабочен, получив это послание: ведь его силы были широко разбросаны по многим местам и испытывали такое напряжение, что не могли сделать что-то еще; сам же он находился в Константинополе с малым числом людей. Тем не менее он принял решение выступить из Константинополя с теми, кого удастся собрать за две недели после Пасхи. Готовясь к этому походу, он послал гонцов в Кизик, где находилась большая часть его людей, призывая их явиться к нему. Его брат Эсташ, Ансо де Кайо и большая часть их людей тут же двинулись к императору, оставив в Кизике только Пьера де Брасье с небольшим отрядом.

Когда Феодор Ласкарис прослышал, что Адрианополь в осаде и что император Анри, подгоняемый необходимостью, созывает своих людей, и, более того, обремененный столь тяжелой ношей, как война на два фронта, он не знает, куда ему мчаться, то этот грек собрал для усиления своей армии всех, кого только мог. Он поставил свои палатки и шатры перед воротами Кизика, и французы не раз вступали в стычки с греками, и обе стороны несли потери. Когда Феодор Ласкарис убедился, что в городе осталось мало сил, он посадил большую часть своего войска на корабли, какими располагал на море, и послал их к крепости Киботос, которую укрепил Гийом де Сане. В субботу третьей недели Великого поста силы Ласкариса осадили Киботос с моря и с суши.

В самой крепости было сорок рыцарей, весьма добрых воинов (не считая прочих. — Ред.). Их командиром был Ма-кэр де Сент-Менеу, но крепость была еще слабо укреплена, так что противники могли атаковать ее защитников с мечами и копьями. Греки настойчиво штурмовали крепость и с моря и с суши, и штурм этот продолжался всю субботу. Наши люди мужественно оборонялись, и автор этой книги свидетельствует, что никогда еще сорок рыцарей не отбивали атаки в столь неблагоприятном для себя положении, и это подтверждается тем, что из всех рыцарей, которые там были, лишь пять не получили ранений. Убит был один — племянник Милона ле Бребана по имени Жиль.

Еще до того, как в субботу утром начался приступ, в Константинополь спешно прибыл гонец, застав императора Анри за обедом во Влахернском дворце. «Ваше величество, — сказал он ему, — ваши люди в Киботосе осаждены с моря и с суши. Если вы тотчас же не окажете им подмоги, их всех полонят и перебьют».

С императором были Конон Бетюнский, Жоффруа, маршал Шампани, Милон ле Бребан и несколько других. Они коротко посовещались, после чего император спустился к берегу залива и взошел на борт самой большой галеры, а все остальные занимали места на первых же кораблях, которые попадались им. Затем по городу было объявлено, чтобы все спешно последовали за императором выручать его людей, которые в противном случае погибнут. Немедленно Константинополь переполнился венецианцами, пизанцами и другими опытными моряками, которые, обгоняя друг друга, со всех ног помчались к кораблям. Вместе с ними на корабли поднимались рыцари в полном вооружении; первый же, кто был готов, сразу выходил из гавани, чтобы следовать за императором.

Гребцы, напрягая силы, трудились весь вечер и всю ночь, до рассвета следующего дня. Их старания принесли результаты. Едва взошло солнце, император Анри увидел Киботос и вражеские войска, окружавшие его с моря и с суши. Обитатели крепости не спали целую ночь, стоя на страже, в том числе больные и раненые. Они вели себя как люди, которые потеряли все надежды и не ждали ничего, кроме смерти.

Император увидел, что греки подошли к стенам и вот-вот снова пойдут на приступ, но с ним было совсем мало людей. Среди них был маршал Жоффруа, плывший на другом корабле, Милон ле Бребан, несколько пизанцев и отряд рыцарей. Всего у него насчитывалось семнадцать больших и малых судов, в то время как у противника их имелось около шестидесяти.

Тем не менее наши люди увидели, что если будут ожидать подхода других судов и позволят грекам пойти на приступ, то их друзья в замке будут убиты или взяты в плен. И они решили ударить по врагу с моря.

Выстроившись в одну линию по фронту, они пошли к греческим кораблям, и все на борту были в полном вооружении, в шлемах с опущенными забралами. Когда греки, которые готовы были ринуться в бой, увидели, как мы подходим, то сразу же поняли, что это идет подмога осажденным. Они отвели свои корабли от крепости и бросились нам наперерез. Одновременно все их войско, множество пеших и конных, которые у них имелись, встали в шеренгу на берегу. И когда греки на кораблях увидели, что император и его люди полны решимости атаковать их, они оттянулись к своим, которые стояли на берегу, с тем чтобы те могли им помочь, пустив в ход луки и баллисты.

Своими семнадцатью судами император запер врагов в бухте, пока они не услышали боевые кличи тех, кто прибыл из Константинополя. Еще до наступления ночи прибыло столько кораблей, что теперь на море французы имели решающий перевес над противником. Бросив якоря, люди на кораблях всю ночь спали с оружием в руках. Было решено, что, как только займется рассвет, они подойдут к берегу, чтобы вступить в схватку с врагом и захватить их корабли. Но около полуночи греки вытащили все свои суда на сушу и подожгли их. Корабли сгорели все до единого, а греки снялись с места и отступили.

Император Анри и его люди очень обрадовались победе, которую ниспослал им Бог, и были счастливы, что смогли спасти своих. С наступлением утра император и все остальные пришли в крепость Киботос, где нашли, что ее обитатели очень больны, а у большинства были серьезные ранения. Император и его люди ознакомились с состоянием крепости и убедились — она настолько слаба, что нет смысла ее удерживать. Собрав всех своих людей на корабли, они отчалили от покинутой крепости.

Тем временем король Иоханнитца, продолжавший осаждать Адрианополь, не давал ни его жителям, ни себе ни минуты покоя. Ночью и днем его катапульты — а их у него имелось достаточно — непрестанно засыпали градом камней стены и башни города, причиняя им серьезные повреждения. Болгарский царь направлял своих саперов делать подкопы под стены и изматывал защитников частыми атаками. Обитатели Адрианополя, и греки и французы, мужественно защищались, в то же время непрестанно отсылая послания императору Анри с просьбами прийти к ним на помощь и в то же время предупреждая его, что, если он этого не сделает, они все, без сомнения, погибнут. Их послания очень волновали императора, и, хотя он хотел прийти на помощь своим людям по ту сторону пролива, Феодор Ласкарис собрал такое количество своих людей по другую сторону пролива, что императору Анри поневоле приходилось оттягиваться назад.

Весь апрель Иоханнитца оставался под Адринополем. Он был уже близок к тому, чтобы захватить его, ибо в двух местах разрушил стены и башни почти до земли, и его воины могли сходиться лицом к лицу с защитниками города. Раз за разом болгарский царь штурмовал город, но защитники держались стойко. И с той и с другой стороны было много тяжелых потерь.

Поелику все творится по воле Божьей, куманы, которых болгарский царь разослал во все стороны грабить страну, вернувшись со своей добычей в лагерь у Адрианополя, заявили, что не хотят больше оставаться в армии Иоханнитцы и возвращаются в свои земли. Так куманы расстались с болгарским царем, а поскольку без них он не отважился стоять под Адрианополем, то отвел свои силы от города.

То, что такой могущественный царь оставил город, который вот-вот должен был пасть, нельзя было назвать иначе, как чудом. Но чего Бог захочет, то и свершится. Жители Адрианополя не замедлили обратиться к императору, чтобы он, ради любви к Богу, прибыл к ним как можно скорее, потому что, как они дали ему знать, если болгарский царь вернется, все они будут убиты или взяты в плен.

Император собрался идти к Адрианополю со всеми, кто у него был, когда к нему пришла весть, очень обеспокоившая его, что Джон Стирион, адмирал флота Ласкариса, вошел с галерами в залив Святого Георгия у Абидоса и дошел до Ки-зика, где стояли Пьер де Брасье и Пэйан Орлеанский. Он осадил Кизик с моря, а Ласкарис — с суши. Более того, жители этих земель восстали против Пьера де Брасье, равно как и жители Марморы, которая тоже принадлежала (была пожалована) ему. Они нанесли ему немалый вред и перебили много его людей.

Когда эта весть достигла Константинополя, она вызвала большое смятение. Император Анри созвал общее собрание со своими главными советниками, сеньорами и венецианцами. Все сошлись на том, что если не помогут Пьеру де Брасье и Пэйану Орлеанскому, то они погибнут, а их земля будет потеряна. Они тотчас снарядили четырнадцать галер, надежно вооружили их, и на борту их оказались самые знатные люди из венецианцев и сеньоров императора.

На одной галере был Конон Бетюнский и его люди; на другой — маршал Жоффруа де Виллардуэн со своими людьми; на третьей — Макэр де Сент-Менеу и его люди; на четвертой — Милон ле Бребан; на пятой — Ансо де Кайо; на шестой — сенешаль Дитрих фон Лос; на седьмой — Гийом дю Перш; на восьмой — Эсташ, брат императора, и так далее. Император распределил между галерами лучших людей, которые у него были. Когда они отплыли из порта Константинополя, все, кто их видел, говорили, что воистину никогда еще галеры не были лучше вооружены и не несли на себе лучших воинов. Таким образом, поход к Адрианополю был снова отложен.

Галеры двинулись по течению прямо к Кизику. Не знаю, как Стирион, адмирал Феодора Ласкариса, узнал об этом, но он упел свои суда из-под Кизика и бежал. Французы преследовали его два дня и две ночи до самого Абидоса и еще около сорока миль. Убедившись, что не могут его настичь, они повернули назад к Кизику, где и встретились с Пьером де Брасье и Пэйаном Орлеанским. А Феодор Ласкарис уже отвел свои войска из-под города и вернулся в свои земли. Кизик был деблокирован. Императорское войско вернулось в Константинополь на своих галерах и вновь стало готовиться к походу на Адрианополь.

Теперь Феодор Ласкарис послал большую часть своих сил к Никомедии. Люди Дитриха фон Лоса, которые укрепились в церкви Святой Софии, послали своему сеньору императору просьбу, чтобы он оказал им помощь, ибо, если никто не придет к ним на выручку, они не смогут удержаться, тем паче что у них совсем не осталось провизии.

Из-за такой острой необходимости императору Анри и его войску пришлось снова отложить поход на Адрианополь и двинуться освобождать своих друзей в Никомедии.

Когда войска Феодора Ласкариса услышали о подходе войска императора, они оставили эту часть страны и отступили к Никее. Узнав об этом, император собрал свой совет и решил, что Дитрих фон Лос со всеми своими рыцарями и с оруженосцами останется в Никомедии охранять город и землю, Макэр де Сент-Менеу — в Чараксе, а Гийом дю Першем — в Кизике, где каждый из них будет охранять прилегающие земли.

После этого император Анри с оставшимися у него людьми вернулся в Константинополь снова готовиться к походу на Адрианополь. Пока он был этим занят, Дитрих фон Лос вышел из Никомедии и вместе с Гийомом дю Першем отправился на поиски фуража. Люди же Феодора Ласкариса, проведав об этом, внезапно напали на них. Греков было очень много, наших же совсем ничего. Начался рукопашный бой, и скоро стало ясно, что столь малое число людей не может противостоять таким силам врага.

И Дитрих фон Лос, и все его люди сражались очень отважно. Сам он был дважды сбит с коня, и каждый раз его люди с большим трудом пробивались к нему и вновь усаживали в седло. И Гийом дю Перш был сбит на землю и опять посажен в седло, чем и был спасен. В конце французы не смогли вынести натиск превосходящих сил врага и были разгромлены. Дитрих фон Лос получил такую серьезную рану в лицо, что был близок к смерти. Он был захвачен в плен вместе с большей частью своих людей. Очень мало кто спасся. Гийом дю Перш, раненный в руку, умчался с поля боя на коне. Те же, кто уцелел в сражении, нашли убежище в церкви Святой Софии.

Автор хроник не знает, напраслина ли это или нет, но он слышал, как за это несчастье порицали некоего рыцаря Ансо де Реми, который, хотя был одним из вассалов Дитриха фон Лоса и командовал его людьми, бросил своего сеньора в бою.

Те же, кому удалось вернуться в Никомедию, в церковь Святой Софии, — то есть Гийом дю Перш и Ансо де Реми — спешно отправили гонца к императору Анри в Константинополь, чтобы посланник рассказал все подробности битвы, как сенешаль и его люди попали в плен и что они сами осаждены в церкви Святой Софии в Никомедии. Еды у них осталось всего на пять дней, и ежели он не придет им на подмогу, то все они погибнут или будут пленены. В ответ на этот призыв о помощи император в отчаянной спешке пересек водное пространство. И он сам, и его люди старались как можно скорее прийти на помощь осажденным в Никомедии. Так что поход в Адрианополь был отложен и на этот раз.

Едва только император переплыл залив Святого Георгия, он построил свои боевые отряды и поскакал к Никомедии. Переход длился несколько дней. Когда об этом проведали Феодор Ласкарис и его братья, которые вели осаду, они отступили и ушли на дальнюю сторону гор у Никомедии по направлению к Никее. Император же встал лагерем у города, на прекрасной равнине у реки у подножия ближайших склонов. Поставив свои палатки и шатры, он повелел своим людям прочесать окружающую местность, потому что жители земель, едва только узнав, что Дитрих фон Лос захвачен в плен, поднялись против французов. Войска императора захватили много скота и пленников.

Император Анри стоял на равнине у Никомедии пять дней. В это время Феодор Ласкарис отправил послов к нему с предложением заключить перемирие на два года при условии, что грекам разрешат разрушить Кизик и укрепленную церковь Святой Софии в Никомедии. Он же, со своей стороны, вернет всех пленников, которые были захвачены во время недавнего поражения французов и в других местах — а их было немало.

Император посоветовался со своими людьми, которые сказали ему, что им не под силу одновременно вести две войны и что лучше согласиться с потерей этих двух мест, чем утратить Адрианополь и большую часть империи. Кроме того, согласившись с условиями перемирия, они нарушат союз двух своих врагов, короля Иоханнитцы и Феодора Ласкариса, которые в данный момент были друзьями и помогали друг другу в войне.

Таким образом, перемирие было заключено. Император послал в Кизик за Пьером де Брасье. Когда тот явился, император, хотя и не без труда, уговорил его передать Кизик в его руки, после чего передал Кизик и церковь Святой Софии в Никомедии Феодору Ласкарису, чтобы он разрушил и город, и церковь. Так после заключения перемирия и то и другое было срыто с лица земли, а Дитрих фон Лос и другие пленники получили свободу.

Глава 21

ПОХОДЫ ЗА ПРЕДЕЛЫ ИМПЕРИИ

Июль—сентябрь 1207 года

После заключения перемирия император Анри вернулся в Константинополь и тут же объявил, что собирается идти к Адрианополю со всеми силами, которыми располагает. Свое войско он собрал в Селимбрии; но уже прошло столько времени, что сбор этот состоялся только к началу июля, примерно через неделю после дня Иоанна Крестителя. Император двинулся в путь и через несколько дней прибыл к Адрианополю, где и разбил свой лагерь на ближних лугах перед городом. Горожане, которые давно ждали его появления, вышли шествием и приняли его чрезвычайно доброжелательно. И все греки этих земель явились приветствовать его.

Император Анри оставался под городом лишь один день, но и этого времени хватило убедиться, какие огромные разрушения катапульты и саперы Иоханнитцы причинили стенам и башням Адрианополя. Восстанавливать его было бы слишком дорого. На следующий день Анри снова снялся с места и пустился в путь по направлению к землям Иохан-нитцы, проведя на марше четыре дня. На пятый он прибыл к подножию Валахских гор (горы Фракии. — Ред.), где стоял город Эулуй, который Иоханнитца недавно заселил заново. Как только горожане увидели, что подходит войско французов, они бросили город и бежали в горы.

Император и его армия встали перед городом. Отряды фуражиров, объезжая эти места, захватили множество быков, коров, буйволов и другого скота. Кое-кто из жителей Адрианополя, пребывающих в нужде, пошли со своими повозками вслед за войском. Они нагрузили их мукой и зерном. Войско стояло здесь три дня; и каждый день отряды фуражиров искали добычу. Но почва в этих местах была очень гористая, с глубокими ущельями, и армия потеряла многих фуражиров, которые были слишком безрассудны и не смотрели за дорогой.

Наконец, чтобы взять их под защиту, император Анри поставил над ними своего брата Эсташа, Ансо де Кайо, Тьерри Фландрского, своего племянника, Готье д'Эскорнэ, и Жана Блио. Эти боевые отряды, выполняя свои обязанности, двинулись, чтобы охранять охотников за добычей, и углубились в высокие крутые горы. А когда фуражиры покончили со своими делами и собирались возвращаться, они убедились, что ущелья надежно укреплены валахами, которые собрались сюда со всех окрестных мест. Напав на французов, валахи нанесли им большой урон в людях и в конях. Наши люди с трудом избежали разгрома. Дело дошло до того, что рыцарям пришлось спешиться и драться пешими. Однако по милости Божьей они все же возвратились в лагерь, но понесли большие потери.

На следующий день император Анри и войско оставили Эулуй и пошли по тому пути, который они уже проделали. Через несколько дней они вернулись к Адрианополю, куда доставили с собой зерно и другие припасы. На равнине близ города император провел добрых пятнадцать дней.

В это же время маркиз Бонифаций Монферратский, находившийся в городе Сере, который он перестроил и укрепил, совершал конные вылазки по всем этим местам, вплоть до Мосинополя, постепенно прибирая окружающую землю под свою руку. Когда это свершилось, он послал гонцов к императору Анри и сказал, что хотел бы встретиться с ним на переговорах у реки, что протекает под Ипсалой. Ведь раньше, когда французы вели завоевание [Восточной Римской] империи, у них не было возможности встретиться лицом к лицу, ибо их разделяло слишком много врагов. Так что, когда император и его совет прослышали, что Бонифаций Монферратский в Мосинополе, они очень обрадовались. Император в ответ послал к нему своих гонцов передать, что он встретится с ним в назначенный день.

Император пустился в путь, оставив охранять Адрианополь и окружающие земли Конона Бетюнского с сотней рыцарей. В назначенный день Анри и его люди прибыли на место встречи, на красивую равнину близ города Ипсала. Император подъехал с одной стороны, а маркиз — с другой, и оба они встретились с огромной радостью. Что было неудивительно: ведь они долгое время не виделись. Маркиз спросил, как поживает его дочь, императрица Агнесс, и очень обрадовался, когда император сообщил, что она ждет ребенка. Маркиз принес вассальную клятву верности Анри, точно так же как был вассалом его брата императора Балду-ина. Тогда же маркиз Бонифаций пожаловал Жоффруа де Виллардуэну, маршалу Романии и Шампани, на правах выбора один из двух городов: Мосинополь со всеми зависимыми от него владениями либо Сере. Так что маршал стал его вассалом, оставаясь в то же время вассалом императора Константинопольского.

Маркиз и император провели вместе два счастливых дня на равнине под Ипсалой. Они сказали друг другу, что, поелику Бог даровал им возможность снова встретиться, они должны вместе выступить против врагов и снова нанести им поражение. Они договорились, что по прошествии лета, в октябре, они со всеми своими войсками прибудут на равнину близ города Адрианополя, чтобы пойти войной против короля Валахии. Радостные и довольные, они расстались. Маркиз вернулся в Мосинополь, а император Анри — в Константинополь.

Маркиз не пробыл в Мосинополе и пяти дней, как, по совету греков, жителей этих мест, он совершил конный набег в Мосинопольские горы, лежавшие в полном дне пути от города. Когда он уже собирался поворачивать в сторону дома, тамошние болгары увидели, что у маркиза при себе только небольшой отряд. Собравшись отовсюду, они напали на его арьергард. Как только маркиз услышал тревожные призывы, он, как был, совсем без доспехов, вскочил на коня и помчался с копьем в руке. Прискакав на место, где болгары схватились врукопашную с его арьергардом, он ворвался в их гущу и отогнал на большое расстояние.

Но пока маркиз Бонифаций мчался за ними, он был смертельно ранен в грудь, ниже плеча, и стал истекать кровью. Когда его люди это увидели, они впали в смятение, растерялись и начали отступать. Те же, что были рядом с маркизом, поддержали его. Он потерял так много крови, что лишился сознания. Поняв, что их вождь уже не может оказать им никакой помощи, его люди окончательно впали в панику и кинулись в бегство, оставив его. Так этот несчастный случай привел их к поражению. Те же немногие, кто оставался с маркизом, все были перебиты. Болгары отрубили голову маркизу и отослали ее Иоханнитце, который испытал при виде ее самую большую радость в жизни. (Уже была по крайней мере еще одна такая радость — пленение и смерть императора Латинской империи Балдуина. — Ред.)

Увы! Сколь печальна была эта утрата для императора Анри и для всех жителей империи, французов и венецианцев, — лишиться из-за несчастного случая такого человека, одного из лучших сеньоров, одного из самых щедрых, одного из лучших рыцарей на свете! И произошло это несчастье в год от Рождества Господа нашего 1207-й.

Жан де Жуанвиль

ЖИЗНЬ ЛЮДОВИКА СВЯТОГО

ПОСВЯЩЕНИЕ

Своему доброму господину Людовику, сыну короля Франции и милостью Божьей королю Наварры и пфальцграфу Шампани и Брие, Жан, сеньор Жуанвиля (на совр. карте Жуэнвиль. — Ред.), шлет свою любовь и преданность.

Мой дорогой господин, я пользуюсь этой возможностью сказать вам, что королева, ваша мать, — да благословит ее Бог — с большой серьезностью попросила меня написать для нее книгу, которая содержала бы благочестивые высказывания и добрые деяния нашего короля Людовика Святого. Я пообещал ей сделать это, и ныне я завершил книгу, которую разделил на две части. Первая во всех подробностях рассказывает, как король Людовик IX вел свою жизнь в соответствии с волей Божьей и законами святой церкви, а также о благах его правления. Во второй части говорится о его непревзойденном мужестве и о великих военных подвигах.

Господин мой, поскольку написано: «Первым делом твори то, что предписано служением Господу, и он поведет тебя во всех остальных твоих деяниях», я посвятил первую часть моей книги тем трем вещам, о которых упоминал выше, — то есть тем, что имеют отношение к благам души и здоровью тела, а также справедливому правлению над людьми.

И более того, я касаюсь этих материй, чтобы воздать долг чести воистине святому человеку, потому что таким образом я смогу внушить людям, что ни один смертный в наше время не обладал такой святостью, как он, всю свою жизнь — с начала своего правления и до самой смерти. Мне самому не довелось присутствовать при его кончине, но его сын, граф Пьер д'Алансон, — который искренне любил меня, — был там, и рассказал мне, какой благостный конец постиг его отца, описание чего вы найдете ближе к завершению этой книги.

И в этой связи сдается мне, что те, кто отказывают королю Людовику в месте среди великомучеников, недостаточно отдают ему честь, учитывая великие страдания, которые он испытал за те шесть лет, что я был с ним в Крестовом походе, и особенно потому, что он следовал примеру Господа нашего, возложив на себя крест. Ибо если Христос умер на кресте, то Людовик, скончавшись в Тунисе, как крестоносец, нес на себе этот святой знак.

Вторая часть моей книги поведает вам о примерах его великой отваги, удивительном мужестве, о тех четырех случаях, когда он проявлял его, — потом расскажу о них подробнее, — добровольно подвергая свою жизнь опасности, чтобы уберечь от беды своих людей.

В первый раз он рисковал жизнью, когда мы появились перед Дамиеттой (совр. Думьят в Египте. — Ред.). Как мне рассказывали, все его приближенные советовали ему оставаться на борту судна, пока он не увидит, как складываются дела у его рыцарей, которые готовились высадиться на берег. Причина, по которой они давали королю такой совет, была в том, что если он высадится на берег вместе со своими рыцарями и вместе с ними падет в бою, то все начинание потерпит неудачу; с другой стороны, если он останется на корабле, то сможет возглавить новый поход для завоевания Египта. Тем не менее Людовик не стал никого слушать и в полном вооружении, со щитом на шее и копьем в руке, прыгнул в море и одним из первых достиг берега.

Второй случай произошел, когда король собирался оставить Эль-Мансуру и отходить к Дамиетте. Его приближенные, как мне дали понять, посоветовали ему совершить этот путь на галере. Совет этот был дан ему частично потому, что, если с его людьми случится какое-то несчастье, он будет в лучшем положении и сможет спасти их от плена. Но главным образом совет этот был дан из-за состояния здоровья короля, имея в виду, что он страдал от нескольких болезней — стоит упомянуть перемежающуюся лихорадку, тяжелую дизентерию и общее недомогание, которое мучило всю армию (специфические местные заболевания, передающиеся через грязную воду Нила. — Ред.). Оно сказывалось на его ногах. И снова он не стал никого слушать и сказал, что никогда не оставит своих людей и пусть его постигнет такой же конец, что и их (хотя он страдал от непрерывных приступов дизентерии и испытывал такие мучения из-за лихорадки, что несколько раз за вечер терял сознание).

Третий случай связан с теми четырьмя годами, что он оставался в Святой земле после того, как его братья вернулись во Францию. В то время наши жизни подвергались большой опасности, потому что весь этот период король провел в Акре, где на одного человека из его армии приходилось тридцать жителей города (когда Акра была взята сарацинами). Сам я не могу придумать ни одной причины, по которой мусульмане не появились в это время и не захватили нас в Акре, разве что Божья любовь к королю вселила такой страх в сердца наших врагов, что они не осмелились напасть на нас. Ибо разве не написано: «Бойся Бога, и все будут бояться тебя». Так что, несмотря на советы своих ближних, король остался в Святой земле, подвергая опасности свою жизнь, дабы защитить народ этой земли, который ждала бы гибель, не останься король помогать ему.

В четвертый раз король подвергся такому же риску, когда мы, возвращаясь домой из-за моря, плыли вдоль берегов острова Кипр. Наше судно с такой силой бросило на скалы, что корабль потерял почти три метра киля. Король послал за четырнадцатью опытными капитанами со своего судна и с других и спросил их, что он должен делать. Все они посоветовали ему перейти на борт другого судна, потому что они не видят, как этот корабль сможет выдержать удары волн, потому что почти все гвозди, скреплявшие доски обшивки, уже потеряны. Они привели королю пример опасности, которой подвергается корабль, рассказав, что, когда мы плыли в заморские земли, один из наших кораблей был потерян точно таким же образом. (Я сам встречал женщину и ребенка, которые были единственными выжившими с этого судна.)

На что король ответил: «Мой добрые господа, я знаю, что, если оставлю корабль, он будет обречен на гибель. Насколько мне известно, на борту его находится больше восьмисот душ. Поскольку каждый из людей дорожит своей жизнью так же, как и я, то, если я оставлю корабль, никто не рискнет остаться на нем, и все окажутся на Кипре. Вот почему, с Божьего благословения, я не подвергну своих людей опасности гибели, а останусь на своем месте и спасу их». Так что король остался на борту своего корабля, и Бог, в которого мы веруем, спасал нас от опасностей морских глубин, пока мы не вошли в гавань.

Могу добавить, что некий Оливье де Терм, который, пока мы были за морем, достойно вел себя и неоднократно являл примеры своего мужества, фактически бросил короля и остался на Кипре. Мы не видели его полтора года. Тем не менее король, оставшись на корабле, спас всех восемьсот человек своих людей от больших бед.

Во второй части этой книги я поведаю вам о смерти короля Людовика и о благостности, с которой он принял кончину.

Как я говорил вам, господин мой, король Наварры, я обещал моей королеве, вашей матери, — да благословит ее Бог, — что составлю эту книгу, и сейчас, выполняя свое обещание, я написал ее. И поскольку я не могу представить, кто бы имел на нее больше прав, чем вы, ее наследник, я посылаю книгу вам, чтобы вы и ваши братья — и любой, кто сможет прочитать ее, — почерпнули из нее хорошие примеры и воплотили их в жизнь, заслужив тем самым благоволение Господа.

Часть первая

Глава 1

СЛУГА БОЖИЙ

Во имя Господа Всемогущего, я, Жан, сеньор Жуанвиля, сенешаль Шампани, веду рассказ о жизни нашего доброго короля Людовика IX Святого, где поведаю все, что я видел и слышал за те шесть лет, в которые вместе с ним совершил паломничество за море, после чего вернулись во Францию. Но прежде, чем я расскажу вам о его великих деяниях и выдающемся мужестве, хочу поведать то, чему сам был свидетелем, — о его мудрых поучениях и богоугодных разговорах, дабы они предстали в должном порядке, пригодном для обучения тех, кто будет читать эту книгу.

Этот святой человек любил Господа нашего всем сердцем и во всех своих поступках следовал его примеру. Это ясно из того факта, что, как Господь наш умер ради любви, которую Он испытывал к своему народу, так и король Людовик по той же причине не раз подвергал свою жизнь опасностям. Опасностям, которых он легко мог избежать, как я поведаю вам дальше.

Великая любовь, которую король Людовик испытывал к своим людям, видна из того, что он говорил, когда лежал смертельно больной в Фонтенбло, своему старшему сыну, моему господину Людовику. «Мой дорогой сын, — сказал он, — я убедительно прошу тебя добиться любви всего твоего народа. Потому что я предпочел бы иметь шотландца из Шотландии, который хорошо и справедливо правил бы королевством, чем видеть, как ты на глазах всего мира неправедно правишь им». И более того, этот благородный король так истово любил правду, что, как я позже расскажу вам, никогда не шел на ложь даже по отношению к сарацинам из уважения к тем договорам, которые он заключал с ними.

Он был настолько умерен в своем питании, что я никогда, ни разу в жизни не слышал, чтобы он заказал для себя какое-то особое блюдо, что позволяют себе многие богатые и известные люди. Наоборот, он всегда ел с большим удовольствием все, что готовили его повара. Я никогда, ни одного раза не слышал, чтобы он о ком-то говорил плохо; также я никогда не слышал, чтобы он произносил имя дьявола — хотя оно широко употребляется по всему королевству, — поскольку его использование, в чем я не сомневаюсь, не нравится Господу.

Обычно он разбавлял свое вино водой, и делал это очень разумно, исходя из крепости напитка. Когда мы были на Кипре, он как-то спросил меня, почему я не разбавляю вино водой. Я ответил, что поступаю так по совету моих докторов, которые сказали, что у меня крепкая голова и надежный желудок, так что я не могу опьянеть. Он ответил, что врачи обманывали меня, потому что, если я в молодости не научусь разбавлять вино водой и захочу это делать в пожилом возрасте, то мной овладеют подагра, желудочные колики, и я никогда уже не буду в добром здравии. Более того, если я и в старости продолжу пить неразбавленное вино, то каждый вечер буду пьяным, а такое состояние нетерпимо для любого настоящего мужчины.

Как-то король спросил меня, хотел бы я пользоваться уважением в этом мире и после смерти попасть в рай. Я ответил ему, что да, хотел бы. «В таком случае, — сказал он, — ты должен сознательно избегать слов и действий, которые, стань они широко известны, заставили бы тебя устыдиться, когда пришлось бы признать — «Я сделал это» или «Я сказал это». Он также посоветовал мне не возражать и не ставить под сомнение то, что сказано в моем присутствии, — разве что молчание будет означать одобрение чего-то неправедного или нести в себе угрозу для меня лично, потому что резкие слова часто ведут к ссорам, которые могут кончиться гибелью большого количества людей.

Он часто говорил, что должно одеваться и вести себя таким образом, чтобы зрелому человеку никогда не могли бы сказать, что он уделяет слишком много внимания одежде, а молодому человеку — что он слишком мало занимается ею. Я повторил это замечание нашему нынешнему королю, когда зашла речь об изысканной вышивке на плашах, которая сегодня в моде. Я сказал ему, что во время нашего путешествия за море я никогда не видел таких вышитых плащей ни на короле, ни на ком-либо еще. Он ответил мне, что у него есть несколько таких предметов одежды с вышитыми на них его гербами и что они обошлись ему в восемьсот парижских ливров. Он мог бы найти этим деньгам лучшее применение, сказал я ему, пожертвовав их Господу, и носить одежду из хорошей плотной тафты со своим гербом, как поступал его отец.

Как-то король Людовик, послав за мной, сказал: «У тебя такой острый и проницательный ум, что я с трудом осмеливаюсь говорить с тобой на темы, касающиеся Господа. Так что я пригласил двух монахов, потому что хочу задать тебе вопрос. Поведай мне, сенешаль, — затем сказал он, — каково твое представление о Боге?» — «Ваше величество, — ответил я, — Он — нечто такое хорошее, что лучше и быть не может». — «Да, действительно, — сказал он, — ты дал мне очень хороший ответ; потому что точно такое же определение приведено в книге, которую я держу в руках. А теперь я спрошу тебя, — продолжил он, — что ты предпочитаешь: заболеть проказой или совершить смертный грех». И я, который никогда не лгал ему, ответил, что я скорее совершу тридцать смертных грехов, чем стану прокаженным. На следующий день, когда монахов тут больше не было, он призвал меня к себе, усадил у своих ног и сказал мне: «Почему ты вчера сказал это?» Я ответил ему, что и сейчас могу это повторить. «Ты говорил не думая, как дурак, — сказал он. — Ты должен понимать, что нет столь ужасной проказы, как находиться в состоянии смертного греха; в таком случае душа твоя любезна дьяволу, и ни одна проказа не может быть столь гнусна. Кроме того, когда человек умирает, тело его излечивается от проказы; но, если он умирает, совершив смертный грех, он никогда не может быть уверен, успел ли он при жизни раскаяться и искупить его, чтобы Господь даровал ему прощение. Следовательно, он куда больше проказы должен бояться греха, который может длиться так долго, пока Господь обитает в раю. Так что я со всей серьезностью прошу тебя, — добавил он, — ради любви к Господу и ради любви ко мне готовь свое сердце, пусть оно примет любую беду, которая может постичь твое тело, будь то проказа или любая другая болезнь, — но только не смертный грех, который завладеет твоей душой».

В другой раз король спросил меня, омывал ли я ноги беднякам на Страстной неделе. «Ваше величество, — воскликнул я, — что за ужасная идея! Я никогда не буду мыть ноги низшему сословию». — «В самом деле, — сказал он, — говорить об этом очень непросто, но ты никогда не должен отвергать того, что делал Господь, подавая нам пример. Так что я прошу тебя, первым делом из-за любви к Богу и лишь потом из-за любви ко мне — приучи себя к омовению ног беднякам».

Этот добрый король так любил людей, которые почитали Бога и любили Его, что он назначил Жиля ле Бруна, который был родом не из его владений, верховным коннетаблем Франции, потому что из-за веры в Бога и преданности Его заповедям он обладал очень высокой репутацией. Другой человек, мэтр Робер де Сорбон, знаменитый своим благочестием и ученостью, благодаря этим своим достоинствам был приглашен обедать за королевским столом.

Когда мы с почтенным священником сидели рядом за обедом и о чем-то тихо беседовали, король укорил нас, сказав: «Говорите вслух, а то ваши соседи могут подумать, будто вы говорите о них что-то плохое. Если в застольной беседе ваши суждения могут всем доставить удовольствие, то говорите о них громко — или же храните молчание».

Когда король бывал в шутливом настроении, он мог забрасывать меня вопросами, как, например: «Сенешаль, можете ли привести мне причины, по которым умный и порядочный мирянин лучше, чем монах?» Таким образом между мэтром Робером и мною началась дискуссия. Мы уже некоторое время вели спор, когда король высказал свое мнение. «Мэтр Робер, — сказал он, — я охотно обрел бы известность, как умный и порядочный человек, в том случае, если я в самом деле являюсь таковым, — а вы можете забирать все остальное. Ум и порядочность — такие прекрасные качества, что даже при упоминании их во рту остается приятный вкус».

С другой стороны, он всегда говорил, что безнравственно прибирать к рукам собственность другого человека. «Приобретать», — говаривал он, — такое тяжелое дело, что даже при произнесении этого слова першит в горле, потому что в нем есть буква «р». Это «р», так сказать, словно грабли дьявола, которыми он подтягивает к себе всех, кто хочет «приобрести» то, что они забрали у других. Дьявол же делает все это очень тонко; он работает на крупных захватчиков и грабителей таким образом, чтобы они отдавали Господу то, что хотели вернуть людям».

Как-то король вручил мне послание для передачи королю Тибо, в котором он предупреждал зятя быть осторожнее, а то ему придется взять на душу тяжелый грех в виде чрезмерных трат денег на строительство дома для монахов-доминиканцев в Провансе. «Умный человек, — сказал король, — имеет дело с их собственностью, как и полагается душеприказчику. Первое, что делает хороший душеприказчик, — это разбирается с долгами покойного и возвращает чужую собственность — и лишь потом свободен прикидывать, сколько остается денег на цели благотворительности».

На Троицу благочестивому королю довелось быть в Кор-бее, где собрались все короли. После обеда он спустился во двор около часовни и стоял у дверей, разговаривая с графом Бретенским, отцом нынешнего графа — да хранит его Господь! — когда повидаться со мной пришел мэтр Робер де Сорбон и, подхватив обрез моей накидки, подвел к королю. Я сказал мэтру: «Мой добрый сир, чего вы хотите от меня?» Он ответил: «Я хотел бы спросить вас — если король сидит в этом дворе, а вы выйдете и сядете на скамейку, оказавшись выше, чем он, строго ли вас осудят за это?» Я сказал ему, что, должно быть, так и будет. «Вы в самом деле заслуживаете упрека, — сказал он, — потому что одеты богаче, чем король. На вас отороченная мехом мантия прекрасного зеленого сукна, а он таких вещей не носит». — «Мэтр Робер, — ответил я, — если вы позволите мне сказать, я никоим образом не заслужил упреков за то, что на мне зеленое сукно и мех, поскольку я унаследовал право носить такую одежду от моего отца и матери. А вот вы, с другой стороны, куда больше достойны осуждения, потому что, хотя ваши родители были людьми не знатного происхождения, вы избегаете их стиля одежды, а предпочитаете носить добротную шерстяную ткань, которой пользуется сам король». Я сравнил подкладку его мантии и той, что носил король, и сказал мэтру Роберу: «Убедитесь, что я говорю правду». Но тут король взял сторону мэтра Робера и стал решительно защищать его.

Затем король подозвал своего сына, принца Филиппа (отца нашего нынешнего короля), и короля Тибо. Сев перед входом в молельню, он хлопнул по земле и сказал двум молодым людям: «Присаживайтесь поближе ко мне, чтобы нас не могли подслушать». — «Но, господин наш, мы не осмеливаемся сидеть так близко к вам». Тогда король сказал мне: «Сенешаль, садитесь и вы сюда». Я подчинился и сел рядом с ним так, что моя одежда касалась его одежды. Король заставил остальных двух сесть рядом и сказал им: «Учитывая, что вы мои сыновья, вы действовали очень неправильно, сразу же не подчинившись мне. И я прошу вас, чтобы это больше не повторялось». Они заверили его, что такого больше не будет.

Король сказал мне, что подозвал нас, дабы признаться, что был не прав, защищая мэтра Робера передо мной. «Но, — продолжал он, — я видел, что он был настолько растерян, что очень нуждался в моей помощи. Посему вы не должны придавать слишком большое значение тому, что я произнес в его защиту. Как правильно заметил сенешаль, вы должны одеваться хорошо, в соответствии с вашим положением, так, чтобы вы были любимы женой, а ваши приближенные испытывали к вам уважение. Ибо, как сказал мудрый философ, наши одеяния и наше оружие должны быть таковы, чтобы зрелый человек не мог сказать, мол, мы слишком много тратим на них, а молодой — что мы тратим слишком мало».

Теперь я расскажу вам об одном из уроков, который король Людовик преподал мне во время нашего возвращения из-за моря. Так уж получилось, что ветром гарбино, который не относится ни к одному из четырех главных ветров, наш корабль понесло на скалы у острова Кипр. Опасность привела матросов в такое отчаянное смятение, что они стали рвать на себе бороды. Король спрыгнул с постели босиком — ведь была ночь — и, накинув лишь плащ, подошел и, раскинув руки в форме креста, лег перед алтарем с телом Господа нашего, как человек, который не ждет ничего, кроме смерти.

На другой день после этого тревожного события король отозвал меня в сторону, чтобы поговорить наедине, и сказал мне: «Сенешаль, Господь только что показал нам лишь отблеск Его огромной силы. Одного из этих легких ветров, столь легкого, что он даже не заслуживает этого названия, хватило, чтобы едва не утопить короля Франции, его детей, жену и приближенных. Святой Ансельм говорит, что такие вещи служат предупреждением от Господа нашего, словно Бог хотел сказать нам: «Смотрите, как легко Я мог бы погубить вас, будь на то Мое желание». — «Боже милостивый, — сказал святой, — почему Тебе надо угрожать нам? Ибо когда Ты так поступаешь с нами, это не служит Твоей выгоде, не приносит пользы — если Ты приговоришь нас к гибели, то не станешь ни беднее, ни богаче; точно так же, как если бы Ты спас нас. Так что предупреждение, которое Ты послал нам, служит не Твоей пользе, а нашей».

«И посему, — сказал король, — воспримем это предупреждение, которое послал нам Господь, следующим образом: если мы чувствуем в своих сердцах и душах то, что может огорчить Его, мы должны без промедления избавиться от этого. И если, с другой стороны, мы можем придумать то, что может обрадовать Его, то должны столь же незамедлительно делать это. И если мы будем действовать подобным образом, то Господь наш даст нам благословение в этом мире, а благословение в грядущем мы даже и представить себе не можем. Но если мы не будем вести себя как подобает, то Он поступит с нами так же, как господину полагается относиться к непослушным слугам. Ибо если они, получив предупреждение, не изменят свое поведение, то господин покарает их смертью или тяжелыми наказаниями».

И посему я, Жан де Жуанвиль, говорю: «Пусть король, ныне правящий нами, поостережется, дабы избежать опасностей, которые подстерегали нас, — или еще больших. И посему пусть он отвратится от неправедных деяний, чтобы Господь не обрушил жесткие кары на него или на его владения».

При разговоре со мной этот святой король приложил все силы, чтобы внушить мне твердую веру в принципы христианства, данные нам Господом. Он говорил, что мы должны иметь такую неколебимую веру в постулаты веры, чтобы ни страх смерти, ни телесные раны не смогли заставить нарушить их словом или делом. «Враг рода человеческого, — добавил он, — действует так хитро, что, когда человек находится на краю смерти, он всеми силами старается, чтобы человек, умирая, испытывал сомнения в каких-то установках нашей религии. Лукавый советчик хорошо знает, что не может лишить человека заслуг за те добрые деяния, что тот совершил; знает он и то, что душа человека будет потеряна для него, если тот скончается, полный истинной веры. И посему, — говорил король, — наша обязанность — обороняться и защищать себя от силков врага рода человеческого, когда он искушает нас: «Убирайся прочь! Ты не отвратишь меня от крепкой веры в постулаты моей религии. Если ты даже отсечешь мне все члены, я все равно буду жить и умру, как истинный верующий». И любой, кто будет действовать таким образом, одолеет дьявола тем же самым оружием, которым враг рода человеческого собирался уничтожить его».

Кроме того, король Людовик сказал, что в христианскую религию, как она изложена в Символе веры, мы должны верить безоговорочно, пусть даже наши убеждения основаны на молве. Тут он спросил меня, как имя моего отца. Я сказал, что Симон. Затем он спросил, откуда я это узнал, а я ответил, что убежден в этом и безоговорочно верю, потому что мне рассказывала мать. «Тогда, — сказал он, — ты должен быть столь же безоговорочно убежден во всех постулатах нашей веры, о которых слышишь в воскресных песнопениях Символа веры».

Как-то король повторно рассказал мне то, что Гийом, епископ Парижский, поведал ему о некоем известном богослове, который прибыл для встречи с ним и сказал епископу, что хотел бы поговорить с ним. «Говорите совершенно свободно, сир, как вам нравится», — сказал епископ. Но как только теолог попытался заговорить с ним, он разразился слезами. На что епископ сказал: «Говорите все, что вы собирались сказать, сир, и не впадайте в отчаяние; нет такого грешника, которого Господь не мог бы простить». — «Действительно, мон-сеньор, — сказал теолог, — я не мог сдержать слез. Поскольку боялся, что должен оказаться отступником, ибо не мог заставить сердце поверить в таинство алтаря, как учит святая церковь. Хотя хорошо понимал, что это искушение, которому нас подвергает враг рода человеческого». — «Прошу, признайтесь мне, — попросил епископ, — испытываете ли какое-то удовольствие, когда враг подвергает вас такому искушению?» — «Наоборот, монсеньор, — сказал теолог, — это предельно беспокоит меня». — «А теперь, — сказал епископ, — я спрошу вас, приняли бы вы любое количество золота или серебра, если вам предложат изрыгнуть из своих уст хулу на святость алтаря и другие дары нашей святой церкви?» — «Монсеньор, — сказал его собеседник, — заверяю вас, ничто в мире не заставит меня сделать это. Скорее я позволю вырвать из тела любой его член, чем соглашусь сказать нечто подобное».

«А теперь, — сказал епископ, — я подойду с другой стороны. Вы знаете, что король Франции ведет войну с королем Англии; вы также знаете, что замок, ближайший к линии границы, что разделяет их владения, — это крепость Ла-Рошель в Пуату. И я задам вам вопрос. Представьте, что король поставил вас оборонять замок Ла-Рошель, а мне поручил возглавить охрану замка Монлери, который стоит в самом центре Франции, где царит мир. Как вы думаете, кому из нас к концу войны король будет больше обязан — вам, который, не понеся потерь, охранял Ла-Рошель, или мне, который в безопасности находился в Монлери?» — «Во имя Господа, монсеньор, — вскричал теолог, — конечно, мне, который сберег Ла-Рошель и не сдал ее врагу». — «Сир, — сказал епископ, — мое сердце подобно крепости Монлери, потому что я не подвергался искушениям и не испытывал сомнения в святости алтаря. По этой причине говорю вам, что если Господь дарует мне свою милость из-за того, что моя вера тверда и нерушима, то вчетверо больше Он даст вам, который смог уберечь свое сердце от поражения и, более того, явил такое преклонение перед Ним, что никакой страх пред телесными муками не заставит вас отвергнуть Его. Так что хочу успокоить вас, потому что ваше положение куда больше радует Господа нашего, чем мое». И когда теолог услышал это, он преклонил колени перед епископом, довольный тем, что обрел мир в своей душе.

Король как-то рассказал мне о четырех людях из альбигойцев, которые пришли к графу де Монфору, в то время охранявшему их земли для его величества, и попросили его прийти и убедиться, как плоть и кровь в руках священника претворяются в тело Господа нашего. Граф ответил им: «Идите и смотрите сами, вы, которые не верят в это. Что же до меня, то я твердо верую, в соответствии с учением церкви о святости ее обрядов. И знаете, — добавил он, — что я обрету в смертной жизни, веря учению святой церкви? Корону на небесах, прекраснее той, что на ангелах, ибо они видят Господа лицом к лицу и не могут не верить».

Король Людовик рассказал также о большом собрании клириков и евреев, которое состоялось в монастыре Клюни. В то время в нем пребывал некий бедный рыцарь, которому аббат из-за любви к Богу часто давал хлеб. Рыцарь попросил аббата дать слово ему первому, и аббат, хотя и не без сомнений, удовлетворил его просьбу. Встав, рыцарь оперся на свой костыль и попросил, чтобы перед ним предстал самый важный и самый ученый раввин среди собравшихся здесь евреев. И как только такой еврей появился, рыцарь задал ему вопрос. «Могу ли я узнать, сир, — сказал он, — верите ли вы, что Дева Мария, которая выносила Господа нашего в своем чреве и баюкала Его на своих руках, была девственницей при Его рождении и воистину ли она матерь Божья?»

Еврей ответил, что не верит ни в одно из этих утверждений. Тогда рыцарь сказал еврею, что он ведет себя как дурак, когда — не веря в Деву и не любя ее — он ступил ногой в этот монастырь, который является ее домом. «И видит небо, — воскликнул рыцарь, — я заставлю тебя заплатить за это!» Вскинув костыль, он нанес еврею такой удар ниже уха, что тот рухнул без сознания. Тогда все евреи обратились в бегство, унося с собой тяжело раненного раввина. На чем собрание и закончилось.

Аббат подошел к рыцарю и сказал, что он действовал очень неумно. Рыцарь возразил, что аббат поступил еще более глупо, созвав на такую встречу этих людей, потому что здесь есть много добрых христиан, которые еще до конца встречи обретут сомнения по поводу своей религии, пусть даже и не совсем поймут евреев. «Вот я и говорю тебе, — сказал король, — что никто, разве что самый знающий богослов, не должен вступать в спор с такими людьми. Но мирянин, едва только услышав оскорбления христианской религии, не должен пытаться защитить ее устои иначе, как при помощи меча, до самого конца засадив его в живот такому негодяю».

Глава 2

СЛУГА СВОИХ ПОДДАННЫХ

В середине того времени, когда он занимался делами своих владений, король Людовик так организовывал свой день, что у него было время выслушать песнопения хора в уставные часы молитвы и мессу реквиема без музыки. Кроме того, если получалось, он слушал дневную обедню без музыки или мессу с музыкой в День Всех Святых. Каждый день после обеда он ложился отдохнуть, а поспав и освежившись, с одним из своих капелланов в своем помещении мог прочесть поминовение всех почивших. В конце дня он посещал вечерню, а иногда оставался на всенощную.

Однажды повидаться с ним пришел монах-францисканец. После возвращения во Францию король расположился в замке Йер. В своей проповеди, которую он прочел по указанию короля, францисканец сказал, что, читая Библию и другие книги, в которых говорилось о нехристианских властителях, он нигде, ни у язычников, ни у христиан, не мог найти упоминаний, чтобы было потеряно королевство или сменился правитель, иначе чем в случаях, когда они не обращали внимания на справедливость. «Таким образом, — сказал он, — пусть король, который ныне вернулся во Францию, следит, чтобы отправлялось правосудие, и проявляет заботу о своих людях — и Господь наш даст ему в мире править своим королевством до скончания его дней». Мне было сказано, что этот достойный человек, который преподал королю такой урок, погребен в Марселе. Он никогда не соглашался оставаться с королем больше одного дня, как его величество ни уговаривал его. И в то же время король никогда не забывал поучения доброго монаха и правил своим королевством заботливо и с полном соответствии с Божьим законом.

Обычно, покончив с каждодневными делами, король посылал за почтенным графом Суасонским и за нами, которые уже прослушали мессу. Он просил нас пойти и выслушать жалобщиков у городских ворот, которые ныне назывались воротами Просьб.

Вернувшись из церкви, король посылал за нами и, устроившись в изножье своего ложа, приглашал нас устроиться вокруг него, после чего спрашивал, случались ли дела, которые не могут быть разрешены без его личного вмешательства.

После того как мы излагали их суть, он приглашал к себе обе стороны и спрашивал их: «Почему вы не приняли предложение, которое сделали наши люди?» — «Ваше величество, — отвечали те, — потому, что они предлагали нам слишком мало». — «Вам стоило бы, — говорил он, — разобраться в том, что они хотят вам предложить». Наш святой король всеми силами старался внушить им правильный и справедливый образ мышления.

Летом, прослушав мессу, король часто отправлялся гулять в Венсенский лес, где садился спиной к дубу и рассаживал нас вокруг себя. Те, кто хотел представить ему какое-то дело, могли беспрепятственно говорить с ним без всяких подсказчиков. Напрямую обращаясь к ним, король спрашивал: «Есть тут кто-то еще, чье дело нуждается в разрешении?» Те, у кого таковое имелось, вставали. Затем он говорил: «Всем остальным хранить молчание, а вас, в свою очередь, выслушают одного за другим». После чего он вызывал Пьера де Фонтена и Жоффруа де Виллета и говорил одному из них или обоим: «Разберитесь для меня в этом деле». Если он видел в рассказе того, кто выступал в свою пользу или в пользу других людей, то, что нуждалось в исправлении, он мог сам вмешаться и внести необходимые изменения.

Порой в летние дни я видел, как король отправляет правосудие своим подданным в общественных парках Парижа, одетый в простой шерстяной плащ, куртку без рукавов из грубой ткани; на плечах черный капюшон из тафты, а на голове — шляпа с белым павлиньим пером. Он расстилал ковер, чтобы все мы могли рассесться вокруг, а те, что пришли с каким-то делом, стояли за нами. Затем он выносил суждение по каждому делу, как он часто поступал — и я об этом рассказывал — в Венсенском лесу.

Я наблюдал за королем и в другом случае, когда все прелаты Франции хотели бы поговорить с ним, и он отправился в свой дворец, дабы выслушать все, что они собирались ему сказать. Среди них присутствовал епископ Гюи из Осера, сын Гийома де Мело, и он обратился к королю от имени всех прелатов. «Ваше величество, — сказал он, — здесь присутствует духовный владыка этого королевства, и он повелел мне сказать вам, что дело христианства, которое вы обязаны охранять и защищать, гибнет в ваших руках». При этих словах король перекрестился и сказал: «Прошу, скажите мне, как это может быть».

«Ваше величество, — сказал епископ, — сейчас отлучение от церкви воспринимается так легко, что никто не думает, что может умереть, не получив отпущения грехов, и не хочет обрести мир в лоне церкви. И посему Дух Святой требует от вас, ради любви к Богу и потому, что это ваша обязанность, приказать вашим начальникам полиции и судебным приставам искать тех, кто остается в отлучении от церкви год и день, и принуждать их под страхом лишения собственности получать отпущение грехов.

Король ответил, что он охотно отдавал бы такие приказы, если кто-то убедительно, без всяких сомнений докажет ему, что лицо совершило эти порочные деяния. Епископ сказал ему, что прелаты ни в коем случае не примут такое условие, поскольку оно ставит под сомнение их право выносить решения по этим делам. Король ответил, что не будет делать ничего иного, чем то, что он сказал, ибо это противоречит Божьим установлениям, праву и справедливости, если он станет заставлять человека искать отпущения грехов, когда клирики несправедливо поступили с ним.

«Как пример, — продолжил он, — я расскажу вам о деле графа де Бретань, который целых семь лет, отлученный от церкви, выдвигал обвинения против епископов своей провинции и добился, что в конце сам папа осудил его противников. И если бы в конце года я заставил бы графа молить об отпущении грехов, то согрешил бы и против Бога, и против этого человека». Так что прелаты отказались принимать такое положение дел, и я никогда больше не слышал, чтобы они выдвигали такие требования.

Чтобы установить мир с королем Англии, король Людовик отказался от подсказок своих советников, которые говорили ему: «Сдается нам, что вашему величеству не стоит отказываться от земель, которые вы передали королю Англии; он не имеет прав на них, потому что они были просто взяты у вашего отца». — «Видите ли, — сказал он, — наши жены сестры и, соответственно, наши дети — близкие родственники. Поэтому нам так важно, чтобы они жили в мире друг с другом. Кроме того, я обрету почет для себя, если заключу мир с королем Англии, потому что теперь он мой вассал, каковым не был раньше».

Любовь короля к честности и открытости видна из его поведения в деле некоего Рено де Трита. Тот представил королю грамоту, гласящую, что наследники покойной графини де Булонь даровали ему округ Даммарген в Гуле. Но печать на грамоте оказалась сломанной, так что от нее почти ничего не осталось, кроме половины ноги фигуры, представляющей короля, и подставки, на которой она покоилась. Король показал эту печать всем нам, членам его совета, и попросил нас помочь ему принять решение. Мы единодушно высказали мнение, что он не обязан принимать такую грамоту во внимание. Он попросил Жана Саразена, своего камергера, передать ему грамоту, о которой шла речь. Как только она оказалась в его руках, король сказал нам: «Господа мои, тут печать, которой я пользовался до того, как отправился за море, и, глядя на нее, могу уверенно сказать вам, что сломанная печать производит точно такое же впечатление, как и целая. Таким образом, по совести, я не могу отобрать эти земли». Король послал за Рене Тритским и сказал ему: «Я возвращаю вам эту землю».

Часть вторая

Глава 1

ВОЛНЕНИЯ СРЕДИ СЕНЬОРОВ

1226–1242 годы

Во имя Господа Всемогущего мы приступаем к описанию благочестивых высказываний и мудрых поучений нашего праведного короля Людовика, чтобы те, кто будут изучать этот труд, увидели все эти вещи в их правильной последовательности и извлекли из них куда больше пользы, чем ежели бы о них упоминалось среди прочих его деяний. Вот с этого, во имя Господа и во имя короля Людовика, мы и начинаем рассказ.

Как я от него слышал, король Людовик родился в День святого Марка Евангелиста, вскоре после Пасхи. Во многих местах существовал обычай нести кресты в процессии, которых во Франции называли «черные кресты». Их в каком-то смысле можно было считать предвестником для многих, кто погибнет в двух Крестовых походах — то есть в Крестовом походе в Египет и в том, в котором сам король скончался в Карфагене; и тот и другой вызвали глубокую скорбь в мире и большую радость в раю за тех, кто погиб как истинный крестоносец во время этих двух паломничеств.

Король Людовик был коронован в первое воскресенье Рождественского поста (29 ноября). Воскресная месса открывалась словами: «К тебе, Господь, я устремляю мою душу. О Бог мой, я верую в тебя». И действительно, король всегда испытывал глубокую веру в Господа, с детства и до самой кончины; в последних словах, лежа на смертном одре, он призывал Господа и его святых, особенно святого Иакова и нашу покровительницу святую Женевьеву.

Господь, на которого он полагался, всю жизнь не оставлял его своим попечением, с детства и до самого конца; особенно в ранней юности, когда он так нуждался в защите, о чем вы вскоре услышите. Что же до его души, Господь оберегал ее добрыми наставлениями, которые ребенок получал от своей матери, которая учила его и верить в Бога, и любить Его; она же приводила его в общество религиозно мыслящих людей. Когда Людовик был ребенком, она заставляла его повторять ежедневные молитвы, а в дни больших празднеств слушать проповеди. Он всегда помнил, что она как-то сказала ему, что будет скорее мертвой, чем виноватой в смертном грехе.

В юности король Людовик очень нуждался в Божьей помощи, потому что у его матери, которая была родом из Испании, не имелось ни родственников, ни друзей во всем королевстве Франция. Более того, поскольку король был ребенком, а королева, его мать, — чужеземкой, бароны сделали графа Булонского, дядю короля, его наставником и относились к графу так, словно именно он был их государем. Поле коронации некоторые сеньоры выдвинули требование, чтобы им передали крупные поместья, а когда королева отказала, они и другие сеньоры собрались в Корбее.

Праведный король как-то поведал мне, что ни он, ни его мать, с которой он был тогда в Монлери, не осмеливались возвращаться в Париж, пока на выручку к ним не пришли вооруженные горожане. И он вспоминал, как весь путь от Монлери до Парижа дороги были усеяны толпами людей, вооруженных и безоружных, которые взывали к Богу даровать их юному королю долгую и счастливую жизнь и были готовы оберегать его и защищать от врагов. И Бог ответил на их моления, как вы позже услышите.

На встрече, которую бароны собрали в Корбее, ее участники решили, что их, так сказать, «добрый рыцарь», граф де Бретань, должен поднять мятеж против короля; они договорились между собой, что, когда граф примет приглашение короля прибыть к нему, остальные отрядят ему сопровождение, не более чем по два рыцаря от каждого. Они условились об этом, потому что хотели убедиться, сможет ли граф добиться успеха у «этой иностранки», у королевы. Многие считали, что графу удастся подчинить себе королеву и ее сына, если Бог не поможет королю в этот час нужды, — но Он никогда не отказывал в этом.

Бог оказал Людовику помощь в том, что граф Тибо Шампанский, который потом стал королем Наварры, прибыл с отрядом в триста рыцарей и предоставил себя в распоряжение его величества. Поскольку этот граф оказал такую поддержку королю, граф де Бретань был вынужден отдать себя на милость своего суверена и, так сказать, заключить с ним мир, отдав графства Анжу и Ле Перш.

Поскольку вам важно получить ясное представление о некоторых вещах, которых коснусь позже, то именно здесь я сделаю небольшое отступление. Посему я поведаю вам, что добрый граф Шампанский, известный как Анри Благородный, имел от своей жены Марии — которая была сестрой короля Филиппа Французского (Филипп II Август. — Ред.) и невесткой короля Ричарда Английского (Ричард I Львиное Сердце. — Ред.) — двух сыновей, старшего из которых звали Анри, а другого — Тибо. Старший сын отправился в Святую землю в то время, когда король Филипп II и король Ричард I осадили Акру и взяли ее.

Как только Акра пала, король Филипп II вернулся во Францию, за что его сурово осуждали. Король же Ричард I остался в Святой земле и совершил там столько доблестных деяний, что сарацины трепетали от его имени. Настолько, что вы можете найти в книге о Святой земле рассказы, что, как только ребенок сарацина начинал плакать, его мать, чтобы успокоить ребенка, говорила ему: «Прекрати, а то придет король Ричард». Стоило только лошадям сарацина или бедуина остановиться в кустарнике, хозяин говорил им: «Вы что, думаете, там король Ричард?»

После долгих переговоров этот король договорился о браке молодого графа Анри Шампанского, который оставался при нем, с королевой Иерусалима, которая унаследовала это королевство от своего отца. У графа Анри от этой королевы были дочери, старшая из которых стала королевой Кипра, а младшая вышла замуж за графа Эрарда де Бриена, от которого и пошла эта благородная линия, как известно всем во Франции и Шампани. С этого места я больше не буду упоминать жену графа Эрарда де Бриена, а расскажу о королеве Кипра, поскольку она имеет отношение к предмету, о котором я веду речь.

А теперь вернемся к моей истории. После того как король Людовик, так сказать, сорвал планы графа Бретанского, остальные французские дворяне так разгневались на графа Тибо, что решили послать за королевой Кипра, которая, как вы знаете, была дочерью старшего сына Анри Благородного, — чтобы лишить владений графа Тибо, чей отец был младшим сыном графа Анри.

Тем не менее часть сеньоров предприняла шаги для примирения графа Пьера и графа Тибо и добилась в этих переговорах такого успеха, что последний пообещал взять в жены дочь графа Бретанского. Уже был назначен день, в который граф де Шампань должен был заключить брак с этой молодой женщиной. Ее доставили на церемонию в аббатстве премон-странтов (норбертинцев) рядом с Шато-Тьерри, которое, насколько мне помнится, называлось Вал-Секрет. Французские сеньоры, почти все из которых были в родственных отношениях с графом Пьером, составили эскорт его дочери. После того как она была доставлена в Вал-Секрет, графу Тибо, который тогда находился в Шато-Тьерри, было послано сообщение о ее прибытии.

Когда граф скакал в Вал-Секрет, торопясь на свою свадьбу, он встретил Жоффруа де Шапеля с верительной грамотой от короля. «Мессир, — сказал тот, — король слышал, вы заключили соглашение с графом де Бретань, что береге в жены его дочь. Посему он предупреждает вас, что, если вы не хотите потерять все, что вам принадлежит во Французском королевстве, вы не должны этого делать, поскольку граф нанес королю больше вреда, чем кто-либо из живущих». Так что по совету своих спутников граф Шампанский вернулся в Шато-Тьерри.

Когда граф Пьер и французские сеньоры, ждавшие прибытия графа Тибо в Вал-Секрет, услышали о его поступке, они были вне себя от ярости от оскорбления, которое он нанес им, и немедленно послали за королевой Кипра.[5] Сразу же по ее прибытии они договорились собрать как можно больше вооруженных людей и вторгнуться в Брие и Шампань с французской стороны, в то время как герцог Бургундский, чья жена была дочерью графа Роберта де Дрё, войдет в Шампань со стороны Бургундии. Они назначили день сбора своих сил у Труа, чтобы попытаться взять город.

Герцог Бургундский созвал всех, кто был в его распоряжении, а сеньоры, собрали своих людей. Феодалы двинулись вперед, сжигая и разрушая все на своем пути; бургундцы творили то же самое со своей стороны. Тем временем король Франции подступил с другой стороны, чтобы атаковать их. Граф Шампанский был занят тем, чтобы успеть сжечь все свои селения до того, как до них доберутся враждебные ему сеньоры, — и оставить противника без пропитания. Среди городов, которые разрушил граф Тибо, были Эперне, Вертю и Сезан.

Когда жители Труа поняли, что не могут рассчитывать на поддержку своего сеньора, они обратились с просьбой к Симону, хозяину Жуанвиля, отцу нынешнего лорда, чтобы он пришел к ним на помощь. Едва только получив это послание, он созвал всех своих людей с оружием, в тот же вечер оставил Жуанвиль и на следующее утро еше до рассвета появился у Труа. Так что план враждебных феодалов взять Труа был сорван. Пройдя перед Труа, они не стали ничего предпринимать и разбили свои шатры на лугу Иль, где уже встал лагерем герцог Бургундский.

Король Франции, услышав об их появлении, двинулся прямиком, чтобы напасть на них. Феодалы же попросили его воздержаться отличного участия в сражении и выставили против графа Шампанского, герцога Лотарингского и других людей короля триста рыцарей, меньше, чем было в армии графа и герцога. Король прислал в ответ сообщение, в котором говорил, что не позволит им сражаться против его людей, если он сам не возглавит их. Феодалы же, со своей стороны, передали королю, что охотно готовы убедить королеву Кипра заключить мир. Король ответил, что не даст согласия на мир ни при каких условиях и не позволит графу Шампанскому пойти на него, пока сеньоры не отведут свои войска из владений графа.

Феодалы согласились с его требованием, но лишь в той части, что отошли и встали лагерем к югу от Жюля. Король же разбил свой лагерь в том месте, откуда выставил их. Едва только услышав об этом, бароны свернули свою стоянку и двинулись к Шаорси, но, не осмелившись дожидаться появления короля, перебрались к городу Лень, что принадлежал графу де Неверу, который был с ними. Король уговорил графа Шампанского и королеву Кипра прийти к соглашению, и мир был заключен на условии, что граф передает королеве поместье, которое приносит примерно две тысячи ливров в год, вместе с единовременной суммой в сорок тысяч ливров.

Король уплатил эту сумму за графа Шампанского, а тот в возмещение продал королю четыре из своих феодов, а именно графства Блуа, Шартр, Сансер и Шатодён. Кое-кто говорил, что король взял эти феоды в залог, но это было не так, потому что я спрашивал его величество о них, когда мы были за морем. Что же до поместья, которое граф Шампанский передал королеве Кипра, то теперь оно частично принадлежит графу де Бриену, а частично — графу де Жуаньи, потому что прапрабабушка графа де Бриена, которая была дочерью королевы Кипра, вышла замуж за знаменитого графа Готье де Бриена.

Чтобы вы могли понять, каким образом граф Шампанский обрел владение теми феодами, которые он продал королю Франции, я поведаю вам, что у его предка, великого графа Тибо, что ныне покоится в Ланьи, было три сына, старшим из которых был Анри, вторым — Тибо, а младшим — Этьен. Анри, который стал графом Шампани и Бри, был известен как Анри Благородный. Имя это он получил по заслугам, потому что был благороден во всем, что касалось отношений и с Богом, и с миром. О благородстве его в отношениях с Богом до сих пор свидетельствует собор Святого Этьена в Труа и другие прекрасные церкви, что он возвел в Шампани, а о благородстве в земных делах говорит дело Арто из Ножана, как и много других случаев, о которых я с удовольствием рассказал бы вам, не опасайся я перегрузить мою книгу.

Этот человек, Арто, был гражданином Ножана и одним из тех, кому граф Анри доверял больше всех в мире. Он стал настолько богат, что за свой счет возвел замок Ножан л'Арто. И вот как-то в Троицу, когда граф Анри спускался по ступеням своего замка в Труа, собираясь на мессу в церковь Святого Этьена, у подножия лестницы появился некий бедный рыцарь и преклонил колени перед графом. «Мессир, — сказал он, — я прошу вас дать мне немного денег, чтобы я мог выдать замуж своих двух дочерей, которые стоят перед вами». Арто, стоявший за спиной графа, сказал просителю: «Мой добрый рыцарь, с вашей стороны не подобает просить денег у моего сеньора, потому что он уже роздал столько, что у него ничего не осталось раздавать». Великодушный граф повернулся к Арто и сказал ему: «Мой добрый виллан, ты не прав, когда говоришь, что у меня не осталось ничего, что можно было бы отдать, потому что у меня есть ты. Бери его, рыцарь, потому что я отдаю его тебе и, более того, я ручаюсь за него». Рыцарь, который никоим образом не смутился, схватил Арто за плащ и сказал, что не позволит ему уйти, пока не обговорит с ним все дела. И чтобы освободиться, Арто выплатил рыцарю сумму в пятьсот ливров.

Тибо, второй брат графа Анри, владел графством Блуа, а третий, Этьен, — графством Сансер. Это двое братьев получили от графа Анри все, что им причиталось по наследству, включая их графства со всеми правами и привилегиями. И потомки графа Анри, которому принадлежала Шампань, подтверждали их права на эти феоды, пока граф Тибо не продал их королю.

А теперь разрешите вернуться к моей истории и рассказать, как после всех этих событий, о которых я уже поведал вам, король Людовик собрал весь двор в Семюре в Анжу. Я был там и могу заверить вас, что такого великолепного двора мне еще не приходилось видеть. За главным столом рядом с королем сидел граф де Пуатье, которого его величество посвятил в рыцари в День святого Иоанна; рядом с ним — граф де Дрё, еще один новоиспеченный рыцарь; далее — граф де ла Марш, а рядом с ним добрый граф де Бретань. За королевским столом лицом к графу де Дрё сидел мой господин, король Наварры,[6] в атласном плаще и куртке, затянутой прекрасным кожаным поясом с пряжкой и в шляпе с золотым шитьем. Я был приставлен разрезать ему поданное на стол мясо.

Брат короля граф д'Артуа стоял лицом к его величеству, готовый резать для него мясо, а за спиной графа располагался добрый граф Жан де Суасон с острым ножом наготове. Имберт де Боже, который позже стал великим коннетаблем Франции, вместе с Ангсрраном де Куси и Арчимбодом де Бурбоном стояли в карауле у королевского стола, а за ними — примерно тридцать их рыцарей в атласных плащах, охранявшие своих сюзеренов. За ними толпился большой отряд оруженосцев в костюмах из тафты, на которых были вышиты гербы графа де Пуатье. Сам король был облачен в тунику синего атласа, ярко-красный жакет и плащ из того же материала, подбитый мехом горностая. На голове у него была шерстяная шляпа, которая вряд ли могла служить головным убором для того, кто еще считал себя молодым.

Король созвал это пиршество в зале Семюра, который, как говорили, был построен великим королем Генрихом Английским (Генрих И Плантагенет, 1133–1189, король с 1154 года, владел обширными землями во Франции. — Ред.), чтобы он мог устраивать в нем свои пиры. Зал этот был возведен по образцу крытого свода в монастыре цистерцианцев, но я не могу поверить, что есть еще какой-то зал, превосходящий его по размерам. Объясню, почему я так думаю. В стенах зала, в котором обедал король, окруженный своими рыцарями и оруженосцами, занимавшими очень много места, хватало места для стола, за которым размещались примерно двадцать архиепископов и епископов и рядом с этими прелатами в дальнем конце зала стоял стол королевы-матери Бланш — лицом к тому, который занимал король.

Вместе с королевой Бланш были граф де Булонь, который позже стал королем Португалии, добрый граф Гуго де Сен-Поль и молодой, лет восемнадцати, юноша из Германии, о котором говорили, что он сын святой Елизаветы Тюрингской. И можно сказать, именно поэтому королева Бланш в знак особого внимания поцеловала юношу в лоб.

В самом конце крытого сводчатого зала, по другую сторону, размещались кухни, винные погреба и кладовые, из которых короля и королеву-мать обносили мясом, вином и хлебом. Справа и слева от главного зала и в центральном дворе обедало рыцарей больше, чем я мог сосчитать. Многие люди говорили, что никогда раньше, ни на каком празднике они не видели такого количества шелковых одеяний, шитых золотом. Говорили, что присутствовало не менее трех тысяч рыцарей.

После того как празднество подошло к концу, король отправился в Пуатье, взяв с собой графа де Пуатье, чтобы вассалы последнего могли поднести последнему ленную подать за свои феоды. Но, прибыв в Пуатье, его величество не смог вернуться в Париж, чего хотел всем сердцем, потому что узнал, что граф де ла Марш, который обедал за его столом в День святого Иоанна, в соседнем городе Лузиньяне собрал всех своих вооруженных воинов. Король оставался в Пуатье без малого две недели, поскольку не мог оставить город, пока не придет к соглашению — не могу сказать, каким образом, — с графом де ла Маршем.

Я заметил, что в это время граф несколько раз прибывал из Лузиньяна в Пуатье, чтобы поговорить с королем, и каждый раз он брал с собой жену. В прошлом она была королевой Англии[7] и матерью нынешнего короля. Многие считали, что король и граф де Пуатье договорились о мире с графом де ла Маршем на весьма неудовлетворительных условиях.

Вскоре после возвращения короля из Пуатье король Англии вторгся в Гасконь, чтобы начать войну со своим сюзереном. Наш праведный король, собрав все силы, которые были при нем, поскакал на битву с ним. Король Англии и граф де ла Марш двинулись, чтобы вступить в сражение перед замком Тайебур у реки Шаранты в том месте, где ее можно было пересечь лишь по очень узкому каменному мосту.

Как только король Людовик достиг Тайебура и две армии предстали друг перед другом, наши люди, которые были на той стороне реки, где стоял замок, не жалея сил, стали перебираться на другую сторону. С большим риском для себя они форсировали эту водную преграду на лодках и подручных средствах, чтобы вступить в бой с англичанами. Разгорелась яростная и жестокая битва. Король, видя, как разворачиваются события, вместе с другими рванулся навстречу опасности; но на каждого человека, который рядом с ним пересекал реку, приходилось не менее двадцати англичан. Тем не менее, когда англичане увидели короля, они, по велению Божьему, упали духом, растерялись и отступили искать убежища в городе Сент. Несколько наших людей кинулись вслед за ними в город, но потерялись в толпе англичан и были взяты в плен.

Те из наших, что были пленены в Сенте, позже рассказывали, что слышали разговоры о серьезной ссоре между королем Англии и графом де ла Маршем, в которой король обвинял графа, что тот послал за ним, заверив, что во Франции ему будет оказана большая поддержка. Во всяком случае, в ночь отступления иод Тайебуром король Англии оставил Сент на реке Шаранта и вернулся в Гасконь.

Граф де ла Марш, увидев, что помощи ему ждать не стоит, сдался королю Людовику IX и взял с собой в тюрьму жену и детей. Поскольку теперь граф находился в его власти, король, заключая мир с ним, мог получить большую часть его земли, но не могу сказать, как много, потому что в то время я еще не был рыцарем.[8] Тем не менее мне рассказывали, что, кроме земель, которые таким образом перешли к королю, граф де ла Марш уплатил в королевскую казну десять тысяч парижских ливров и обязался платить такую же сумму каждый год.

Когда я был с королем в Пуатье, то встретил рыцаря Жоффруа де Рансона, которому, как мне рассказывали, граф де ла Марш нанес великую обиду. Поэтому он дал обет на святом Евангелии никогда не стричь волос, как это принято у рыцарей, а носить их длинными, словно у женщины, до того времени, пока граф де ла Марш не получит отмщения, от его ли или от другой руки. Как только этот рыцарь увидел, как граф де ла Марш, его жена и ребенок стоят на коленях перед королем, моля о милости, он немедленно послал за небольшим стулом и в присутствии короля, графа дела Марша и прочих тут же обрезал себе волосы.

Во время последней кампании против короля Англии и сеньоров король Людовик IX сделал немало щедрых денежных даров, как мне рассказывали те, кто вернулся из этого похода. Но, несмотря ни на размер этих даров, ни на расходы, которых потребовала эта экспедиция, ни на любые другие, он никогда не просил и не принимал никакой денежной помощи ни от своих вассальных сеньоров, ни от рыцарей и других подданных, ни от одного из своих городов таким образом, чтобы это могло вызвать недовольство. И не стоит этому удивляться; он действовал так по совету своей мудрой матери, которая была рядом с ним и подсказкам которой он всегда следовал — а также советам мудрых и достойных людей, которые верно служили короне еще во времена правления его отца и деда.

Глава 2

ПОДГОТОВКА К КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ

1244–1248 годы

Год или два спустя после описанных мной событий случилось, что по Божьей воле король Людовик XI, который был тогда в Париже, очень серьезно заболел и был настолько близок к смерти, что одна из двух дам, которые ухаживали за ним, собралась было накрыть простыней его лицо, решив, что он уже скончался. Но вторая, которая стояла по другую сторону ложа, не позволила ей это сделать и сказала, что не сомневается — его душа еще не покинула тело.

Но пока король лежал, слушая спор этих двух дам, Господь наш позаботился о нем и тут же вернул его в такое состояние, что если недавно он не мог вымолвить ни слова, то теперь снова обрел дар речи. Как только Людовик смог заговорить, то попросил дать ему крест, что и было незамедлительно сделано. Едва только королева-мать услышала, что к нему вернулась речь, она преисполнилась несказанной радости. Но, поняв, что он попросил крест, — что она услышала из его собственных уст, — королева-мать опечалилась так, словно увидела его лежащим на смертном одре.

После того как король принял крест, его примеру последовали три его брата: Робер, граф д'Артуа, Альфонс, граф де Пуатье, и Шарль, граф д'Анжу, который позже стал королем Сицилийского королевства. К ним мы должны добавить Гуго, герцога Бургундского, Гийома, графа Фландрского, брата недавно почившего Гюи, графа Фландрского, и его племянника Готье. Последний мужественно вел себя за морем, и проживи он подольше, то еще проявил бы свои достоинства.

В число тех, кто возложил на себя крест, я должен включить графа де ла Марша и его сына Гуго ле Брюна, а также двух моих кузенов — графа де Сарребрука и его брата Жубера д'Апремона. Учитывая наши родственные отношения, я, Жан, хозяин Жуанвиля, позже отправился за море в их обществе на судне, которое мы совместно наняли. К тому времени мы представляли собой отряд из двадцати рыцарей, девять из которых были людьми графа де Сарребрука, а девять — моими.

К Пасхе года от Рождества Господа нашего 1248-го я собрал своих людей и тех, кто владел полученными от меня феодами. В канун Пасхи, когда все, созванные мной, явились, моя первая жена, которая была сестрой графа де Гран-пре, родила мне сына Жана, сеньора Ансервиля. Мы пировали и танцевали всю неделю. Мой брат, сеньор Вокулёра, и другие богатые и достойные люди с понедельника Пасхальной недели (Светлой седмицы) три последующих дня закатывали пиры один за другим.

В пятницу я сказал им: «Друзья мои, я скоро отправляюсь за море и не знаю, вернусь ли. Пусть каждый, у кого есть какие-то претензии ко мне, выйдет вперед. Если я поступил с ним несправедливо, я исправлю эту ошибку; излагайте и требования, которые у вас есть ко мне или к моим людям». Каждый раз я разбирался так, как у моих подданных считалось справедливым; чтобы не влиять на их решения, я устранился от обсуждений, а затем беспрекословно принимал их советы.

Поскольку я не хотел забирать с собой ни одного соля и даже денье, на которые не имел бы прав, то отправился к городу Мец в Лотарингии и заложил большую часть моих земель. Заверяю вас, в тот день, когда я оставлял нашу страну, отправляясь в Святую землю, я, поскольку моя матушка была еще жива, владел доходом не больше тысячи ливров от всех моих владений. Тем не менее я двинулся в путь, взяв с собой девять рыцарей и еще двух баннеретов рыцарей, имеющих право на собственное знамя. Я обращаю на это ваше внимание, чтобы вы могли понять — если бы Бог, который никогда не оставлял меня, не приходил ко мне на помощь, вряд ли я смог бы продержаться шесть долгих лет в Святой земле.

Когда я готовился к отъезду, Жан, сеньор Апремона и граф Сарребрук, прислал сообщение, что он полностью готов к походу за море и берет с собой девять рыцарей. Он предложил, если на то будет мое желание, совместно нанять судно. Я согласился; посему мои и его люди отправились в Марсель и наняли для нас корабль.

Когда король собрал всех своих вассальных сеньоров в Париже, он заставил их дать клятву, что, если с ним что-то случится во время его отсутствия, они останутся верны и преданы его наследнику. Он попросил меня сделать то же самое, но я отказался, поскольку тогда не был его вассалом.

По пути в Париж я встретил повозку, на которой лежали трое мертвецов; они были убиты каким-то клириком. Как мне сказали, их везли к королю. Услышав это, я послал одного из своих оруженосцев выяснить, что произошло. По возвращении он рассказал мне, что король, выйдя из часовни, ожидал на ступенях, пока не увидел мертвецов, и спросил у полицмейстера Парижа, что произошло.

Тот рассказал ему, что погибшие были тремя его стражниками из Шателе, которые шатались по пустынным улицам и грабили прохожих. «Они встретили этого клирика, — сказал он королю, — и, как вы видите, раздели его до нитки. Тот, оставшийся в одной рубашке, вернулся в свое жилище, схватил арбалет и взял с собой ребенка нести его меч. Как только он настиг грабителей, то окликнул их и сказал, что убьет их. Арбалет был у него наготове, и, выстрелив, он поразил одного из грабителей прямо в сердце. Остальные бросились бежать, но клирик схватил свой меч, который нес ребенок, и в лунном свете, который в эту ночь был особенно ярок, пустился за ними вдогонку.

Один из них, — добавил провост, — попытался перескочить через изгородь в какой-то сад, но клирик нанес ему удар мечом по ноге, которая, как вы видите, так и осталась в сапоге. Затем он кинулся за последним грабителем. Тот попытался укрыться в чужом доме, обитатели которого еще не спали, но клирик ударил его мечом по голове и рассек ее до зубов, в чем ваше величество можете лично убедиться. Этот клирик, — продолжил провост, — рассказал о своих действиях соседям по улице, а затем пошел и сдался на милость вашего величества. И теперь я представил его перед вами, чтобы вы поступили с ним, как вам будет угодно. Вот он».

«Молодой человек, — сказал король, — ваша отвага лишила вас возможности стать священником, но из-за нее я возьму вас к себе на службу, и вы вместе со мной отправитесь за море. Я делаю это не только ради вашего блага, но и потому, что я хочу, дабы мои подданные знали — я никогда не стану оправдывать их злодеяний». Когда собравшиеся услышали эти слова, они стали взывать к Спасителю нашему, чтобы Он даровал королю долгую и счастливую жизнь и вернул его обратно живым и здоровым.

Вскоре после этой истории я вернулся в свое графство в Шампани и договорился с графом де Сарребруком, что наш багаж мы на повозках отправим в Эксон, а оттуда на судне по Сене и Роне доставим в Арль в Провансе.

Глава 3

ПЛАВАНИЕ К КИПРУ

1248 год

В день расставания с Жуанвилем я послал за аббатом из Шеминона, о котором говорили, что он мудрейший и достойнейший монах во всем ордене цистерцианцев. Сам я, когда был в Клерво вдень Богоматери в обществе нашего праведного короля, услышал такое же мнение из уст одного из членов этой общины; он показал его мне и спросил, знакомы ли мы. «Почему вы спрашиваете меня об этом?» — осведомился я, на что он ответил: «Потому, что я лично считаю его самым способным и самым праведным во всем нашем ордене. Разрешите мне поведать вам, — продолжил он, — что я услышал от некоего благочестивого монаха, который спал в том же дортуаре (общей спальне), что и шеминонский аббат. Как-то ночью, когда они лежали в своих постелях, аббат откинул покрывало с груди, потому что ему было очень жарко, и рассказчик увидел, как к ложу аббата подошла Матерь Божья и прикрыла его, чтобы ночной воздух не причинил ему вреда».

Этот аббат вручил мне посох пилигрима и дорожную суму. Я сразу же покинул Жуанвиль — даже не заходя в замок, вплоть до дня возвращения из-за моря — и пешком, с босыми ногами, в одной рубашке двинулся в путь. В таком обличье я посетил Блекур, Сент-Юрбен и другие места, где хранились святые реликвии. И всю дорогу до Блекура и Сент-Юрбена я ни разу не позволил себе обернуться и посмотреть на Жуанвиль из опасений, что сердце переполнится тоской и воспоминаниями о моем любимом замке и двух оставленных мной детях.

По пути в Марсель я со спутниками остановился перекусить в небольшом предместье Донжо; здесь аббат из Сент-Юрбена преподнес мне и девяти рыцарям, что были со мной, прекрасные драгоценности. Отсюда мы добрались до Эсона, где встретились с нашим багажом, который был доставлен на судне; дальше мы спустились по Соне до Лиона, где наших прекрасных боевых коней свели с борта на берег.

Из Лиона мы по Роне спустились до Арля-ле-Блана. Так как мы шли вниз по реке, то миновали развалины замка Роше-де-Глан, который король сровнял с землей, потому что Рожер, владелец этого замка, был признан виновным в грабежах купцов и пилигримов.

В месяце августе (1248 год) в гавани Марселя мы поднялись на борт нашего корабля. В этот же день с левого борта судна были спущены сходни, и всех лошадей, что будут нам необходимы за морем, завели в трюм. Как только они оказались внутри, сходни были подняты и тщательно закреплены, как и бочки перед тем, как залить в них пресную воду, потому что когда судно выходит в открытое море, эти люки полностью находятся под водой.

Когда с этим было покончено, наш капитан обратился к своей команде, которая собралась на носу. «Готовы?» — вскричал он. «Да, да, сир! — ответили они. — Пропустите священников и клириков вперед». Когда они вышли, наш капитан сказал им: «Во имя Бога, начинайте петь!» Все они в унисон затянули Veni Creator Spiritus (Приди, Дух Святой), в завершение которого капитан приказал команде: «Ставить паруса, и да пребудете нами Бог!» Что и было тут же сделано.

Прошло не так много времени, как свежий ветер наполнил наши паруса и погнал нас прочь от земли. Мы ничего не видели вокруг себя, кроме моря и неба, и каждый день ветер уносил нас все дальше и дальше от земли, где мы родились. Я рассказываю вам все эти подробности, чтобы вы могли оценить смелость людей, которые осмелились пуститься в такое опасное предприятие. Ибо путешественники, отходя ко сну, обсуждали, не придется ли им к следующему утру лежать на дне морском?

Нам достались очень странные испытания, пока мы были в море. Как-то незадолго до вечерни, когда мы плыли вдоль Берберийского берега (т. е. Северной Африки. — Ред.), мы подошли к горе, форма которой была точно как у кубка. Мы плыли всю ночь и считали, что покрыли более пятидесяти миль, но, когда пришло утро, увидели, что находимся рядом с той же самой горой.[9] Точно такое же случилось еще два или три раза. Наши моряки, совершенно сбитые с толку этим странным явлением, говорили, что опасаются, как бы наше судно не оказалось в большой опасности, тем более сейчас, когда нас несло так близко к Берберийскому берегу, который был в руках сарацин.

Тогда некий почтенный священнослужитель, который был старшим священником в Морупте, заметил, что, когда бы он ни сталкивался с серьезными неприятностями в своем приходе — была ли то нехватка воды, слишком обильные дожди или другие неблагоприятные обстоятельства, — он проводил всего лишь три шествия, одну субботу за другой, вокруг своего прихода, моля Господа нашего и Матерь Его даровать скорейшее избавление от бед. Так уж вышло, что рассказал он нам об этом в субботу. И мы организовали первое шествие вокруг двух мачт нашего судна. В то время я был очень болен, так что несколько моих людей несли меня на руках. Эта гора уже больше никогда не попадалась нам на глаза, и на третью субботу мы подошли к Кипру.

Когда мы подходили к острову, король был уже там. Мы убедились в обилии добра, припасенного для его величества: например, солидное количество денег в казне, запасы вина и зерна. В середине поля недалеко от берега люди короля вырыли что-то вроде погреба. В нем они сложили большое количество огромных бочек с вином, которые начали закупать два года назад, еще до прибытия короля, и ставить одну на другую в высокую пирамиду. Зерно и ячмень лежали на поле в огромных грудах. Дожди так долго поливали их, что они пошли побегами, а потом и зазеленели, так что с первого взгляда они казались холмиками. Тем не менее, когда пришло время транспортировать это зерно в Египет, то, когда сняли верхний слой его, стало ясно, что зерно в хорошем состоянии, словно его только что провеяли.

Сам король, как я потом слышал в Сирии, с большой охотой направился бы прямо в Египет без остановки в Сирии, если бы его вассалы не посоветовали ему дождаться тех, кто еще не прибыл.

Пока его величество оставался на острове, великий король татар (имеется в виду правитель Монгольской империи, в 1248 году им был Гуюк-хан (р. 1205, верховный хан в 1246–1248); монголы координировали свои действия с крестоносцами Западной Европы и в дальнейшем (хан Хулагу и др.). — Ред.) прислал послов к нему с очень дружелюбным и вежливым посланием, в котором кроме всего прочего шла речь о том, что он готов помочь нашему королю завоевать Святую землю и вырвать Иерусалим из рук сарацин.

Король принял этих послов в своей благородной и дружеской манере и послал в ответ других, которые отсутствовали два года. С ними его величество отправил королю татар шатер, предназначенный для богослужения, — действительно очень ценный дар, потому что он весь был из прекрасной пурпурной материи. Более того, в надежде сделать нашу религию привлекательной для татар, он приказал снабдить этот шатер-часовню каменными резными фигурками, изображающими Благовещение Богоматери и другие события, имеющие отношение к христианской вере. Предметы эти он доверил двум монахам-доминиканцам, которые знали язык татар и, соответственно, могли научить их основам нашей религии и дать представление, во что они должны верить.

Эти два монаха вернулись из Татарии в то время, когда два брата короля двинулись обратно во Францию. Монахи выяснили, что король оставил Акру, где братья отделились от него, и отправился в Кесарию, которую незамедлительно начал укреплять, потому что с сарацинами не было ни мира, ни даже перемирия. Позже я поведаю вам, как послов его величества принимали в Татарии — они сами это рассказывали, — и вы услышите много странных и удивительных вещей. Но сейчас я не буду касаться этой темы, потому что в таком случае мне придется прервать повествование, которое я уже начал.

Продолжаю мою историю. Хотя я имел менее тысячи ливров в год из своих владений, отправившись за море, мне пришлось кроме расходов на себя оплачивать содержание девяти рыцарей и двух баннеретов-знаменосцев. И к тому времени, когда я прибыл на Кипр, на руках у меня после оплаты судна оставалось не больше двухсот сорока ливров. И посему кое-кто их моих рыцарей стал говорить, что, если я не обеспечу себя, они меня покинут. Но Господь, который никогда не оставлял меня, пришел мне на помощь в этом тяжелом положении. Король, который был тогда в Никосии, послал за мной и взял к себе на службу, положив восемьсот ливров в дополнение к моим средствам, так что в конце у меня оказалось денег даже больше, чем я рассчитывал.

Когда мы пребывали на Кипре, императрица Константинопольская (тогда, в 1248 году, Константинополь еще был захвачен крестоносцами. Т. н. Латинская империя была уничтожена византийцами только в 1261 году, когда они освободили Константинополь от взявших и разграбивших его в 1204 году западноевропейских варваров. — Ред.) прислала мне сообщение, что она прибыла в Пафос, город на этом острове, и попросила меня вместе с Эрардом де Бриеном нанести ей визит. Когда мы явились в Пафос, то узнали, что мощный ураган порвал якорные канаты, которые держали ее корабль, и погнал его к Акре. От ее гардероба у нее ничего не осталось, кроме платья к обеду и мантии. Вместе с нами она оказалась в Лимасоле, где король, королева и все сеньоры французской армии приняли ее с большими почестями.

На следующий день я послал ей одежду, чтобы она сделала себе платье, вместе с беличьими шкурками для отделки и отрезом льняной ткани на подкладку. Филипп де Нантей, достойный рыцарь из окружения короля, встретил моего слугу, когда тот нес эти вещи императрице. Узнав о его поручении, этот добрый человек немедленно явился к королю и сказал, что я ставлю и его, и других дворян в постыдное положение, посылая одежду императрице в то время, как они сами уже должны были подумать об этом, но ничего не сделали.

Императрица прибыла просить у короля помощи своему мужу, который оставался в Константинополе. Она так убедительно изложила сугь дела, что увезла с собой много писем — от меня и других друзей на Кипре, — в которых мы давали обет, что, если после возвращения короля из-за моря он или папский легат решат послать отряд из трехсот рыцарей в Константинополь, мы будем готовы присоединиться к ним.

Должен сказать, что, когда нам пришло время возвращаться во Францию, я, помня, что должен сдержать клятвенное обещание, изложил все это дело королю — в присутствии графа д'О — и сказал, что, если он изъявит желание послать в Константинополь триста рыцарей, я отправлюсь вместе с ними, как и обещал сделать. Тем не менее король ответил, что состояние его средств не позволяет это сделать, ибо, какие бы запасы ни хранились в его казне, сейчас она полностью истощилась.

После того как мы двинулись в Египет, императрица отправилась во Францию в сопровождении своего брата мес-сира Жана д'Акра, для которого она позже устроила брак с графиней де Монфор.

Ко времени нашего появления на Кипре султан Икония (Иконийский султанат, центр Иконий, совр. Конья. — Ред.) считался богатейшим правителем в языческом мире. Например, он сделал нечто поразительное. Расплавив большую часть своего золота, он залил его в большие глиняные кувшины объемом в три, а то и четыре бочонка, в каких в заморских землях обычно хранится вино. Затем султан приказал разбить кувшины и поставил огромные слитки золота в одном из своих замков, где любой мог видеть и трогать их. Всего было шесть или семь таких глыб.

Идея о великом богатстве этого властителя, скорее всего, могла родиться при виде шатра стоимостью, самое малое, пятьсот ливров, который король Армении (имеется в виду армянское государство Киликия на юго-востоке Малой Азии. — Ред.) послал королю Франции, сообщив ему, что в это же время получил точно такой же, доставленный ferrais султана Икония. Ferrais, как мне довелось узнать, — это слуга, который смотрит за шатром султана и содержит в чистоте его покои.

В надежде освободиться из-под власти султана Икония король Армении (армянской Киликии) отправился к королю татар (монголо-татарскому хану. — Ред.) и попросил у него помощи, обязавшись стать его вассалом. Возвратившись, армянский правитель привел с собой столько вооруженных воинов (монголо-татар), что обрел силы начать войну против султана Икония. Борьба между ними длилась очень долго, но в конце концов татары перебили столько людей султана, что тот отказался от дальнейшего сопротивления. Тем временем на Кипре ходили такие волнующие слухи о битвах и сражениях, что несколько из наших оруженосцев (сержантов), привлеченные возможностью повоевать и надеждой разжиться добычей, отправились в Армению. Но никто из них так и не вернулся назад.

Султан Каира, который ждал появления нашего короля в Египте к весне, решил, что тем временем успеет расправиться со своим смертельным врагом султаном Хомса (в Сирии), и посему осадил султана в его городе. Тот не видел возможности отделаться от своего врага, ибо понимал, что если тот проживет достаточно долго, то рано или поздно уничтожит его. Поэтому он вступил в связь со слугой султана Каира и подкупил его, чтобы тот отравил своего хозяина.

Вот как это было сделано. Слуга, который знал, что каждый день после обеда султан садится играть в шахматы у своего ложа, разбрызгал яд на ковре, где, как ему было известно, сидит хозяин. И так получилось, что, меняя положение тела, султан, сидевший с босыми ногами, обнажил ссадину на стопе. Яд тут же проник в открытую ранку и парализовал половину тела султана. Пока яд добирался до сердца, султан два дня не мог ни пить, ни есть, ни говорить. Так что его воины оставили султана Хомса в покое и доставили своего хозяина обратно в Египет.

Глава 4

ВЫСАДКА В ЕГИПТЕ

1249 год

В самом начале марта по приказу короля всем судам королевской флотилии, всем сеньорам и другим крестоносцам был разослан приказ грузить на борт свежие запасы вина и другой провизии и быть готовыми по слову короля сниматься с места. Как только его величество убедился, что все в должном порядке, он со своей королевой в пятницу перед Днем Святой Троицы поднялись на свой корабль. В субботу, приказав своим вассалам-графам и другим сеньорам следовать за ним прямо в Египет, король Людовик поднял паруса, и остальные корабли выстроились за ним в кильватер. Это было поистине прекрасное зрелище, ибо казалось, что все море, сколько видит глаз, покрыто парусами наших судов. Общее их количество, больших и малых, составляло примерно восемнадцать сотен.

Король бросил якорь у небольшой горы, известной как мыс Лимасол; все остальные корабли расположились вокруг него. Король сошел на берег в День Святой Троицы. После того как мы прослушали мессу, поднялся яростный ветер, который дул через море в направлении Египта. Он гнал корабли с такой силой, что из двух тысяч восьмисот рыцарей, которых король взял с собой в эту экспедицию, осталось не более семисот, которых ураган не разъединил с отрядом и не понес в Акру и другие чужие земли; они долгое время не могли примкнуть к королю.

В Духов день ураган стих. Король и те из нас, кто по велению Божьему остались с ним, немедленно подняли паруса. По пути мы присоединились к князю Морейскому (имеется в виду Ахейское княжество, одно из государств крестоносцев, возникших после разгрома ими в 1204 году Константинополя и Восточной Римской (Византийской) империи — в данном случае на п-ове Пелопоннес (его также называли Морея). — Ред.) и герцогу Бургундскому (который временно находился в стране князя). В следующий четверг король появился перед Дамиеттой, где мы увидели множество воинов султана, построения которых протянулись вдоль берега. Зрелище это ослепляло, потому что войска султана блистали золотом, и там, где на них падало солнце, их оружие ослепительно сверкало. Грохот, который эта армия извлекала из своих барабанов и «сарацинских рогов», было просто невозможно слушать.

Король собрал своих вассалов, дабы узнать, что, по их мнению, следует предпринять. Многие посоветовали подождать, пока к ним не присоединятся остальные, потому что в данный моменте нами осталось не более трети всех сил, но король никоим образом не хотел согласиться с этим порядком действий. Причина, которую он изложил им, заключалась в том, что задержка послужит только укреплению боевого духа врага и, что более важно, в Дамиетте не было гавани, в которой они могли бы дождаться подхода остальных своих сил, не опасаясь, что еще одна буря отнесет оставшиеся корабли в другие земли, как это случилось на Святую Троицу.

Было решено, что король высадится на берег в пятницу на неделе после Троицы и вступит в битву с сарацинами, разве что те откажутся сражаться. Его величество приказал Жануде Бомону предоставить мне и Эрарду де Бриену галеру, чтобы мы и наши рыцари смогли добраться до берега, потому что большие корабли не могли подходить близко к нему. Так случилось по Божьему велению, что когда я возвращался на свой корабль, то прошел мимо судна поменьше, которое было предоставлено мне мадам де Бейрут, кузиной графа де Монбельяра и моей. Оно доставило восемь моих коней.

С приходом пятницы я и граф Эрард, оба в полном вооружении, явились к королю и попросили галеру, так как Жан де Бомон сказал, что у нас нет ни одной. Когда наши люди узнали, что галер ждать не стоит, они стали прыгать с судна в баркас, один за другим, со всей возможной быстротой, так что баркас стал тонуть. Видя, что он постепенно погружается в воду, матросы вскарабкались обратно на корабль, оставив моих рыцарей в баркасе. Я спросил у шкипера, сколько людей он может принять; он ответил, что двадцать человек с оружием. Затем я узнал, может ли он доставить их на берег, если я займусь их размещением на баркасе. Когда он согласился, я отобрал тех, кого предполагалось за три рейса доставить до судна, где содержались мои кони.

Пока я занимался доставкой своих людей, некий рыцарь Плонке, один из людей Эрарда де Бриена, попытался спрыгнуть с судна в баркас, но промахнулся, упал в море и утонул.

Вернувшись на свой корабль, я взял в шлюпку одного их моих спутников, Гуго де Вокулера, которого собирался в ближайшее время посвятить в рыцари, и дал ему в спутники двух юных пажей — Вилена де Вереи и Гийома де Даммартена. Они, как потом выяснилось, находились в очень плохих отношениях друг с другом. До сего времени никому не удавалось их помирить, и все потому, что, пока они были в море, таскали друг друга за волосы. Тем не менее я заставил их забыть свои раздоры и обняться, потому что поклялся им на святом Евангелии, что не сойдем на берег, пока они будут ссориться.

Затем мы направились к земле и прошли мимо шлюпки, приписанной к большому королевскому кораблю, на борту которого находился его величество. Поскольку мы двигались куда быстрее ее, люди на борту начали приветствовать нас и советовать пристать рядом со стягом Святого Дени, который развевался на другом судне перед королевским. Я не обратил на них внимания, а, наоборот, высадил моих людей перед большим отрядом турок (мамлюков и египтян. — Ред.) в том месте, где стояло шесть тысяч всадников.

Едва только они увидели, как мы выходим на берег, как сразу, пришпоривая коней, рванулись к нам. Что же до нас, когда мы увидели их приближение, то воткнули острые концы щитов в песок, твердо укрепили в земле копья с остриями, направленными на врага. Увидев, что наши копья готовы пропороть животы их коням, вражеские конники развернулись в обратную сторону.

Бодуэн де Реймс, очень достойный рыцарь, который только что сошел на берег, прислал мне со слугой просьбу подождать его. Я дал ему знать, что охотно это сделаю, поскольку в сей критический момент такой человек, как он, может только пригодиться. Могу сказать, что после такого ответа он надолго преисполнился ко мне добрых чувств. Этот отличный человек привел нам на помощь тысячу рыцарей. Уверяю вас, что, когда я высадился, при мне не было ни слуг, ни рыцарей — никого из тех, кого я взял с собой в своих землях; но Господь не оставил меня в одиночестве.

Слева от нас готовился к высадке граф де Жаффе, и его появление на берегу стало ярким зрелищем. Борта его галеры, даже те, что скрывались под водой, несли на себе яркие щиты с его фамильными гербами. На галере его было, самое малое, триста гребцов, и рядом с каждым из них висел щит поменьше с гербом графа, и над каждым гребцом развевался флажок с гербом, выписанным золотом.

Казалось, что приближающаяся галера летела, с такой мощью взмахи весел гнали ее вперед, и треск развевающихся штандартов, гул барабанов и пронзительные звуки труб (сарацинских рогов) на борту судна создавали такой оглушающий шум, что казалось, будто в небе раздаются громовые раскаты. Как только галера глубоко врезалась в песок, граф и его рыцари спрыгнули на берег; они были отменно вооружены и поспешили занять место рядом с нами.

Я забыл сказать вам, что сразу же после высадки граф де Жаффе приказал разбить шатры и палатки. Как только сарацины увидели их, то собрались перед нами и, пришпорив коней, рванулись вперед, словно собираясь смять нас. Но, увидев, что отступать мы не собираемся, они тут же снова развернулись.

Справа от нас, примерно на расстоянии полета стрелы из арбалета, к берегу подошла галера, которая несла стяг Святого Дени (Сен-Дени). Один из сарацин, то ли потому, что не смог сдержать своего коня, то ли решив, что и остальные последуют за ним, ворвался в ряды тех, кто только что сошел на берег, но его тут же порубили на куски.

Когда король услышал, что знамя Сен-Дени уже водружено на берегу, он стал быстрыми шагами мерить палубу своей галеры и, что бы ни говорил присутствующий при нем папский легат, отказался быть в отдалении от эмблемы своего государства. Он спрыгнул в море, погрузившись в воду до подмышек, и с висящим на шее щитом, с копьем в руке и со шлемом на голове двинулся вперед, пока не присоединился к своим воинам на берегу. Выйдя на землю, король посмотрел на врагов, спросил, кто они такие, и получил ответ, что это сарацины. Он взял копье под мышку, прикрылся щитом и был готов рвануться на них, если бы здравомыслящие люди, окружавшие короля, не остановили его.

Трижды сарацины голубиной почтой посылали султану сообщения, что король высадился на берег, но так и не получили ответа, потому что султан был недееспособен из-за болезни, которая свалила его. Посему, предположив, что их властелин скончался, сарацины оставили Дамиетту. Король послал рыцаря узнать, в самом ли деле они покинули город. По возвращении тот сообщил королю, что обошел дворец султана и подтверждает, что все так и есть. Его величество тут же послал за легатом и за всеми епископами, который были в составе его армии, и все вместе запели хвалу Господу «Те Deum laudamus» (Тебя, Бога, хвалим). Затем король оседлал коня, остальные последовали его примеру, и все мы встали лагерем перед Дамиеттой.

Сарацины (египтяне. — Ред.) поступили очень неумно, когда, оставляя Дамиетту, не уничтожили наплавной мост, потому что в таком случае они бы серьезно осложнили наше положение. Тем не менее, уходя, они доставили нам серьезную неприятность, предав огню базар, где хранились и продавались самые разные товары. Последствия были для нас столь же серьезны, как если бы — не дай Бог! — кто-то в Париже поджег бы мост Пети-Пон.

Глава 5

ОККУПАЦИЯ ДАМИЕТТЫ

1249 год

А теперь разрешите сообщить, что Всемогущий Господь был очень милостив к нам, когда спас от опасностей и гибели во время высадки, видя, как мы пешими сходим на берег, а нас атакуют конные враги. Господь также оказал великую милость, передав в наши руки Дамиетту, ибо в противном случае мы смогли бы взять ее, лишь уморив врагов голодом. В этом мы не сомневались, ибо именно так король Жан (Иерусалимский) взял этот город, лишь чуть больше чем поколение тому назад.

Тем не менее Господь мог сказать нам, как он сказал детям Израиля, — et pro nihilo habueraunt terram desiderabilem.[10] И что он сказал потом? Он сказал, что они забыли Господа, их Спасителя. И также мы забыли Его, как я коротко поведаю вам.

Но сначала я расскажу, что король Людовик собрал своих вассалов и попросил их помочь решить, как следует поделить добычу, захваченную в городе. Первым заговорил патриарх. «Ваше величество, — сказал он, — я думаю, что вам лучше всего сохранить контроль над запасами зерна, ячменя, риса и всего прочего, необходимого для поддержания жизни, чтобы вы могли обеспечивать город продовольствием. Я думаю также, вы должны объявить по армии, что все прочее добро под страхом отлучения от церкви должно быть доставлено в местоположение легата». Это предложение получило всеобщую поддержку, но тем не менее общая стоимость добычи, доставленной легату, не превышала шести тысяч ливров.

После того как все было собрано, король и сеньоры послали за Жаном де Валери, который был известен как мудрый и достойный человек. «Мессир Валери, — сказал король, — мы все пришли к согласию, что легат должен вручить вам эти шесть тысяч ливров, дабы вы поделили их наилучшим образом». — «Ваше величество оказываете мне великую честь, — ответил этот благородный человек, — и я от всего сердца благодарю вас. Но, да простит меня Бог, я не могу принять эту честь и также не могу исполнить ваше пожелание. Дело в том, что если я это сделаю, то поступлю против доброго обычая Святой земли, по которому при взятии вражеского города король получает треть всей добычи, а две трети — остальные крестоносцы. Этот обычай исправно соблюдал король Жан, когда взял Дамиетту, а также, как рассказывают нам старые хроники, все предшествовавшие ему короли Иерусалима. Если вас устраивает передача мне двух третей пшеницы, ячменя, риса и другого продовольствия, я с радостью возьмусь делить его среди крестоносцев». Тем не менее король не решился пойти на это, и все осталось, как оно и было; многие были недовольны, что его величество решил пренебречь этим добрым старым обычаем.

Люди короля, которые должны были по-доброму договориться с купцами, предложив им великодушные условия, заставили их платить, как рассказывали, самую высокую аренду, которую только можно было выжать из них, за лавки, где они продавали свои товары. Известие это распространилось повсюду, и из-за него многие торговцы отказались доставлять продовольствие в лагерь. Графы и другие сеньоры, которым полагалось бы беречь свои средства, чтобы потом потратить их наилучшим образом, в соответствующее время и в нужном месте, взялись закатывать грандиозные пиры, на которые уходило огромное количество продуктов. Что же до основой массы войск, они предпочитали якшаться с проститутками, и король многих выгнал из армии. Когда я спросил его, почему он так поступил, он сказал, что те, кого он выгнал из армии, собирались для своих дебошей всего в броске камня от его шатра в то время, как армия испытывала большие трудности.

Теперь я вернусь к главному предмету разговора и расскажу, как вскоре после того, как мы взяли Дамиетту, вся конница султана собралась перед нашим лагерем и напала на него со стороны суши. Король и все его рыцари взялись за оружие, я же, надев доспехи, отправился поговорить с королем и нашел его в полном вооружении в окружении своих славных рыцарей, полностью готовых к бою. Я спросил, желает ли он, чтобы я со своими людьми встал перед лагерем, чтобы сарацины не могли напасть на наши шатры. Услышав мой вопрос, Жан де Бомон крикнул, что от имени короля приказывает мне не покидать места своего расположения, пока не поступит команды от короля.

Я только что говорил о достойных рыцарях, которые были при короле. Всего их было восемь человек, все прекрасные воины, отмеченные наградами за отвагу на поле боя и в своей стране и за морем. Среди них были Жоффруа де Саржине, Матьё де Марли, Филипп де Нантей и Эмберде Божо, коннетабль Франции. Сейчас последний отсутствовал. В данный момент он находился за пределами лагеря, вместе с капитаном королевских лучников и большинством оруженосцев (сержантов) короля. Он нес охрану наших шатров и палаток, чтобы сарацины не могли причинить им никакого вреда.

В это время Готье д'Отреш в своем шатре вооружился с головы до ног. Оставив полог своего шатра откинутым, он вскочил в седло и со щитом на шее, со шлемом на голове пришпорил коня и помчался на врагов. Поскольку он появился из своего шатра один, без сопровождения, все его люди подняли громкий крик «Шатильон!». Но так уж получилось, что, не успев добраться до противника, он упал; конь, под чепраком с гербами своего хозяина, перескочил через него и помчался вперед, прямо в гущу врагов. Произошло это потому, что большая часть сарацин держала под седлом кобыл, и можно понять, почему жеребец поскакал в их сторону.

Те, кто все это видел, рассказали нам, что четверо вражеских всадников стремглав кинулись к мессиру Готье, лежащему на земле, и, проскакивая мимо, нанесли ему несколько тяжелых ударов булавами. Коннетабль Франции и несколько королевских оруженосцев поспешили к нему на помощь и на руках отнесли рыцаря в его шатер. Он не мог разговаривать. Несколько армейских хирургов и врачей явились осмотреть его, и, поскольку им показалось, что опасность смерти ему не угрожает, они отворили ему кровь на обеих руках.

Поздним вечером Обер де Нарси сказал мне, что необходимо зайти к мессиру Готье, поскольку мы его так и не видели, а ведь он был человеком высоких достоинств и большого мужества. Когда мы вошли в шатер, нас встретил его камердинер и попросил не шуметь, чтобы не разбудить хозяина. Тот лежал под покрывалом из меха горностая; мы бесшумно подошли к нему и увидели, что он мертв. Когда мы рассказали об этом королю, он заметил, что не хотел бы иметь тысячу таких, как Готье, потому что они не подчинялись бы его приказам, как сделал этот рыцарь.

Пешие сарацины каждую ночь прокрадывались в лагерь и, заставая наших людей спящими, убивали их. Таким образом они убили охранника мессира Куртене. Отрезав ему голову и забрав ее с собой, они оставили тело лежать на столе. Они действовали так потому, что султан платил золотой безант (восточноримская золотая монета. — Ред.) за каждую голову христианина.

Мы стали жертвами таких нападений потому, что наш отряд, когда подходила его очередь нести охрану, объезжал лагерь верхом. Когда сарацины хотели проникнуть в лагерь, они пережидали, пока конники не проходили мимо них, и затем проникали в лагерь. Поэтому король приказал в дальнейшем нести службу пешими. Отныне вся граница лагеря была надежно прикрыта нашими людьми, которые стояли на расстоянии вытянутой руки от своего соседа.

После того как с охраной был наведен порядок, король решил не оставлять Дамиетту, пока к городу не подойдет его брат, граф де Пуатье, с остальной частью французской армии. А тем временем, чтобы не позволить сарацинским всадникам нападать на наш лагерь, его величество приказал окопать его глубокими рвами и каждую ночь выставлять в охрану лучников и оруженосцев короля. Такая же охрана оберегала вход в лагерь.

Когда празднество в честь святого Ремигия завершилось, но никаких известий от графа де Пуатье так и не поступило — что сильно обеспокоило короля и всю его армию, поскольку они опасались, что графа постигла какая-то беда, — я напомнил легату, как во время нашего пребывания в море настоятель из Марупта подсказал нам три субботы подряд проводить крестные ходы и как, не дождавшись третьей субботы, мы пристали к Кипру. Легат уделил внимание моим словам и объявил по лагерю, что отныне три субботы подряд будет проводить крестные ходы.

Первый крестный ход взял начало у жилища легата и двинулся к церкви Богоматери в городе. Раньше она была сарацинской мечетью, но легат освятил ее в честь Матери Божьей. Две субботы подряд в присутствии короля и военачальников армии, которым он даровал полное отпущение грехов, легат читал проповеди. Не успела прийти третья суббота, как прибыл граф де Пуатье. Хорошо, что он не явился раньше, потому что незадолго до третьей субботы на море у Дамиетты разразился такой ужасный шторм, что он сорвал с якорей не менее дюжины кораблей, больших и малых, разбил их на куски и пустил ко дну. Все люди на них утонули. Так что, если бы граф прибыл пораньше, и он, и его люди погибли бы в море.

С появлением графа король сразу же собрал всех своих вассалов, чтобы решить, в каком направлении ему двигаться, толи к Александрии, то ли на Каир. По общему согласию отважный граф Пьер де Бретань, как и большинство сеньоров, посоветовал ему осадить Александрию, потому что в этом городе была хорошая гавань, где корабли, доставлявшие припасы для армии, могли бы разгружаться. Но граф д'Артуа придерживался противоположного мнения и твердо стоял на своем — он никогда не согласится идти куда-либо, кроме как на Каир, потому что это главный город в Египетском королевстве, а если ты хочешь убить змею, то первым делом должен размозжить ей голову. Король отверг советы графов и других сеньоров и принял сторону своего брата.

Глава 6

ОПЕРАЦИИ НА НИЛЕ

Ноябрь 1249 — февраль 1250 года

В начале Рождественского поста король принял решение двинуть армию к Каиру, как ему посоветовал граф д'Артуа. Недалеко от Дамиетты мы подошли к небольшому потоку, который отходил от основного рукава реки, и было решено, что армия остановится тут надень, чтобы насыпать дамбу, по которой мы и перейдем. Это было сделано довольно легко, потому что мы насыпали дамбу рядом с основным руслом реки таким образом, что вода от плотин без труда уходила обратно в реку. Когда мы переходили ее, султан послал пятьсот лучших конников своей армии, чтобы нанести поражение королевскому войску и остановить наше продвижение.

В День святого Николая король приказал нам быть в готовности двигаться дальше, в то же время запретив проявлять излишнюю ретивость и атаковать окружающего нас врага. Тем не менее стычка произошла, когда армия начала движение, а сарацины, поняв, что им мало что угрожает — потому что их шпионы уже сообщили о запрете короля, — осмелели и напали на храмовников, которые составляли арьергард. Один из турок поверг рыцаря-храмовника на землю, как раз под копыта коня, на котором восседал брат Рено де Вишье, в то время маршал храма. Увидев это, он вскричал, обращаясь к своим братьям-храмовникам: «Во имя Божье, атакуйте их! Я больше не могу противостоять им!» Он вонзил шпоры в бока своего коня, и вся армия последовала за ним. Под нашими людьми были свежие кони, а вражеские лошади уже устали, и поэтому, как я слышал, никому из врагов не удалось уйти живым. Некоторые из них бросились в реку и утонули.

Прежде чем продолжить повествование, я должен рассказать вам о реке, протекающей через Египет, а также об этом земном рае. Делаю я это для того, чтобы вы смогли понять кое-какие вещи, связанные с моей историей.

Эта река отличается от всех прочих. Если все остальные, по мере того как приближаются к морю, принимают в себя все больше ручьев и речушек, то в эту не впадает ни одного притока и она течет себе по прямому руслу через весь Египет и лишь потом распадается на семь рукавов.

В то время года, которое пришлось на неделю после праздника святого Ремигия (то есть первая неделя октября), эти семь притоков широко разлились, покрыв слоем воды все долины. Как только паводок отступает, крестьяне принимаются за работу, каждый на своем поле, вооружившись плугом, у которого нет колес, и им они поднимают землю, чтобы сеять пшеницу, ячмень, тмин и рис, и все они дают такие урожаи, что лучше и не пожелаешь. Никто не знает, почему приходят эти наводнения, разве что по Божьей воле, но не случались бы они, и на этой земле не выросло бы ничего толкового, потому что жар солнца все бы спалил, а дождей в этих землях никогда не бывает. Вода в этой реке всегда мутная и грязная; так что, когда местные жители хотят пить, они набирают ее ближе к вечеру и добавляют в нее давленые бобы или миндаль; на следующее утро ее уже можно пить, потому что в ней нет никакой заразы. (Это лишь уменьшает риск подцепить заразу; подавляющая часть населения Египта страдает от всевозможных паразитов и болезней, передающихся через нильскую воду. — Ред.)

В местах, где воды этой реки входят в Египет, люди, которые издавна занимаются такими делами, вечерами забрасывают сети и пускают их по течению. С приходом утра они находят в них улов, который продается на вес и отправляется в Египет вместе с такими товарами, как, например, имбирь, ревень, алоэ и корица. Говорят, что эти вещи приплывают из земного рая, потому что в том удивительном месте ветер ломает деревья так же, как сухостой в наших лесах; эти стволы деревьев из рая падают в реку и потом купцы из этих краев продают их нам. Природа воды из этой реки такова, что когда мы наливали ее в кувшины из белой глины, сделанные в Египте, и подвешивали на веревках в своих шатрах, то даже в самую жару она оставалась такой же холодной, как родниковая.

Местные люди рассказывали, что султан Каира не раз пытался найти исток этой реки. С этой целью он посылал людей, которые брали с собой хлеб, именуемый лепешками, потому что его дважды пропекали, и питались им, пока не возвращались к султану. Они сообщили нам, что когда долго поднимаешься вверх по реке, то выходишь к скоплению скал, таких высоких и отвесных, что через них не пройти. С этих скал река падает вниз, а на вершинах гор стоят удивительные непролазные лесные заросли. Кроме того, они рассказывали, что видели там много диких существ разного вида, таких как львы, змеи, слоны, которые подходили, подползали и смотрели на них с берегов, когда люди поднимались верх по течению.

А теперь я вернусь к началу повествования и повторю, что, когда река входит в пределы Египта, она разделяется на широкие рукава. Один из них идет к Дам и етте, другой к Александрии, третий к Танису (древний Аварис, развалины Таниса находятся на северо-востоке дельты, у канала Сафт и городка Сан-эль-Хагар. — Ред.), а четвертый к Розетте (совр. Рашид. — Ред.). Вот к этому последнему рукаву и вышел король со своей армией. Он поставил лагерь между тем притоком, что течет к Дамиетте, и тем, который идет к Розетте. На дальнем берегу последнего, напротив наших войск стояли многочисленные войска султана, дабы помешать нашему переходу, что они могли без труда сделать, потому что никто не мог форсировать поток и напасть на врага, разве что вплавь.

Чтобы добраться до сарацин, король решил насыпать через реку небольшую дамбу. Чтобы защитить ее во время работы, он приказал сделать две передвижные башни. Они служили для охранников укрытием от камней из катапульт сарацин. Всего с их стороны стояло шестнадцать метательных машин, постоянно готовых к действию.

Когда мы подошли к реке, король тут же приказал сделать восемнадцать баллист и назначил Жоселинаде Корно главным инженером. Наши машины обстреливали вражеские, а те, в свою очередь, метали камни в нас; но я никогда не слышал, чтобы нашим был причинен серьезный ущерб. Братья короля охраняли прокладываемую дорогу днем, а мы, все остальные, — по ночам. Так мы подошли к неделе перед Рождеством.

Как только насыпная дорога была закончена, наши люди стали прокладывать гать — но не раньше, потому что король не хотел, чтобы сарацины, которые постоянно выцеливали нас из-за реки, ранили кого-то из тех, кто носил землю.

Чтобы помешать королю, сарацины стали выкапывать глубокие ямы в земле на той стороне, где стояла их армия, и, когда поток затапливал их, образовывались глубокие канавы с водой. Так получилось, что задень они сводили на нет плоды наших трехнедельных трудов: как бы быстро мы со своей стороны ни прокладывали дамбу через протоку, они расширяли эту протоку своими ямами и канавами.

На место султана, который умер от болезни во время осады Хомса, сарацины тут же поставили некоего Сцедедина,[11] который был сыном их шейха. Говорилось, что император Фридрих посвятил его в рыцари. Он приказал отряду своих людей напасть на наш лагерь у Дамиетты; те немедленно выступили и подошли к городу Шаримшах, который стоял на протоке у Розетты.

В день Рождества я и мои рыцари обедали у Пьера д'Авалона. Когда мы сидели за столом, сарацины на полном скаку ворвались в наш лагерь и убили нескольких бедняг, которые отправились прогуляться в поле. Мы все выбежали, чтобы успеть вооружиться, но, как бы мы ни спешили, все же не успели вернуться, чтобы примкнуть к нашему хозяину, потому что он уже был за пределами лагеря и вступил в схватку с сарацинами. Мы помчались за ним и успели спасти его от врага, который сбросил его на землю. Мы доставили его обратно в лагерь вместе с его братом дю Валом. Храмовники, которые, услышав сигнал тревоги, вступили вдело, умело и мужественно прикрывали наш отход. Сарацины устремились вслед за нами, едва не ворвавшись в лагерь. Из-за этого король приказал закрыть лагерь со стороны Дамиетты.

Сцедедин, которого я уже называл вождем сарацин, пользовался наибольшим уважением в языческом мире. На своем полосатом знамени он нес цвета герба императора,[12] который даровал ему рыцарство. На другом знамени был герб султана Алеппо, а на третьем — султана Каира. Он был известен как Сцедедин, сын шейха, о котором говорили «почтенный и сын почтенного». Эти слова были символом того престижа, которым он обладал среди сарацин, ибо они принадлежали к тому миру, где с большим уважением относятся к старикам, неизменно считая, что всю жизнь Бог уберегал их от следов бесчестия.

Сцедедин, этот отважный сарацин, хвастался — как сообщили шпионы короля, — что в День святого Себастьяна (20 января) будет обедать в шатре его величества. Услышав это, король подготовил свои силы. Его брату, графу д'Артуа, было поручено охранять проложенную дорогу и машины; сам король и граф д'Анжу — позже он стал королем Сицилии и Неаполя — взялись охранять лагерь со стороны Каира; графу де Пуатье и нам, людям из Шампани, было сказано охранять лагерь со стороны Дамиетты.

Между тем Сцедедин приказал своим воинам переправиться на остров между рукавами Нила у Дамиетты и Розетты, где наша армия стояла лагерем, и выстроил свои силы в линию от одного рукава до другого. Граф д'Анжу атаковал их и обратил в бегство. Многие утонули и в одном рукаве, и в другом, тем не менее осталось так много вражеских воинов, что наши люди не рискнули атаковать их, потому что метательные машины сарацин продолжали засыпать камнями пространство между двумя рукавами.

Во время атаки воинов графа д'Анжу граф Гью де Форе верхом проложил себе путь сквозь вражеские ряды. Он и его люди сошлись с отрядом вооруженных сарацин, которые повергли его на землю. Он сломал себе ногу, и двум его рыцарям пришлось выносить графа на руках. Граф д'Анжу с большим трудом высвободился из того опасного положения, в которое сам себя поставил, но этот день увенчал его большими почестями. Точно так же сарацины (египтяне и мамлюки, среди последних в это время действительно доминировали тюрки. — Ред.) выступили против графа де Пуатье и нас, но мы пошли в контратаку и долго преследовали их. Часть их людей были убиты; мы же вернулись без потерь.

В одну из ночей, когда мы несли охрану у сторожевых башен, сарацины выдвинули вперед машину, называвшуюся баллистой, чего они раньше не делали, и стали с ее помощью метать «греческий огонь». Когда добрый рыцарь Готье д'Эсир, стоявший при мне, увидел это, он сказал нам: «Друзья мои, нам угрожает величайшая опасность, с которой мы только сталкивались, ибо если они подожгут наши башни, а мы останемся здесь, то сгорим заживо. С другой стороны, если оставим пост, на который нас поставили, то покроем себя бесчестием. Таким образом, никто, кроме Господа, не может защитить нас. Я советую всем, как только в нас будут метать огонь, опускаться на локти и колени и молить Спасителя уберечь нас в этот час опасности».

И как только враги запустили первую ракету, мы все опустились на локти и колени, как указал добрый рыцарь. Первый язык пламени пролетел между двумя башнями и упал на землю перед нами, как раз там, где наши войска прокладывали дамбу. Люди, отряженные тушить пламя, уже были готовы приступить к делу, когда сарацины, увидев, что не могут напрямую целиться в них, начали запускать стрелы прямо в облака, чтобы они падали на головы тех, кто боролся с огнем.

«Греческий огонь», каким он виделся, когда летел в нас, походил на огромную бочку с уксусом, за которой тянулся огненный хвост длиной с древко копья. Звук, который он издавал в полете, напоминал раскаты грома с неба; казалось, что это дракон прорезает воздух. Свет, который шел от этой огромной пылающей массы, был так ярок, что весь лагерь представал как на ладони, словно днем. В эту ночь враг трижды посылал на нас «греческий огонь» из своих баллист, и три раза он обстреливал из своих тяжелых арбалетов.

Каждый раз, как наш праведный король слышал, как сарацины обрушивают на нас греческий огонь, он садился на свое ложе, молитвенно складывал руки и со слезами говорил: «Боже милостивый, убереги моих людей!» Я искренне верю, что именно его молитвы сослужили нам добрую службу. Всю эту ночь, каждый раз, когда на нас обрушивался огонь, он присылал одного из своих камергеров спросить, как у нас дела и не причинили ли нам вреда огненные ракеты.

Как-то одна из них упала рядом с башней, которую охраняли люди Пьера де Куртене, и обрушила берег рукава. После этого рыцарь л'Обигуа добрался до меня и сказал: «Мессир, если вы не придете к нам на помощь, мы все сгорим, потому что сарацины так неотступно обстреливают нас стрелами с горящими наконечниками, что кажется, будто к нашим башням подступает огненная ограда». Торопливо кинувшись к этому месту, мы убедились, что он говорил правду. Мы раскидали пламя, но прежде, чем мы окончательно справились с ним, сарацины осыпали нас стрелами с другого берега рукава.

Братья короля охраняли башни днем и с их верхушек обстреливали из арбалетов людей в лагере сарацин. Король решил, что, поскольку граф д'Анжу стоит на страже днем, мы должны охранять башни по ночам. И как-то днем, когда граф д'Анжу занимал свой пост, а мы готовились в сумерки сменить его, все мы были поражены до глубины души, потому что сарацины едва не снесли наши башни. На этот раз они пустили в ход свои метательные машины при свете дня и стали обстреливать наши башни греческим огнем, хотя раньше бомбардировали их только по ночам.

Они подтащили баллисты вплотную к дороге, которую мы прокладывали по дамбе через протоку, и стали закидывать ее таким количеством камней, что никто не осмеливался приблизиться к башням. Естественно, обе башни сгорели. Граф д'Анжу был так близко к ним, что попытался броситься в огонь и вытащить их. Но если даже он был вне себя от ярости, я и мои рыцари благодарили Господа, что он уберег нас, ибо, будь мы ночью на страже, то сгорели бы живьем.

Когда король услышал об этом несчастье, он созвал всех пэров своей армии и попросил каждого их них дать ему сколько-нибудь древесины со своих кораблей, чтобы проложить новую дорогу и помочь перекрыть протоку. Он ясно объяснил им, что больше нет дерева, подходящего для этой цели, кроме того, что мы можем получить с кораблей, доставивших сюда наше добро и оборудование. Каждый принес столько, сколько хотел дать, и, когда башни были построены заново, стоимость древесины, пошедшей на них, возросла до десяти тысяч ливров.

Кроме того, король решил, что новая дорога не будет прокладываться до того дня, когда придет черед графа д'Артуа нести охрану, чтобы ему представилась возможность отомстить врагу за сожжение башен, когда он отвечал за них. Так и было сделано. Как только граф д'Анжу выступил на охрану, король приказал заново прокладывать путь до того места, где стояли две сожженные башни.

Когда сарацины увидели, что происходит, они разместили все свои шестнадцать метальных машин, чтобы запускать ракеты именно в то место, откуда шла дорога. Убедившись, что наши люди боятся подходить к нему, потому что туда все время обрушивались камни, они подвели баллисту, которая начала посылать «греческий огонь» на новое сооружение и сожгла башню дотла. Господь проявил свое особое благоволение по отношению ко мне и моим рыцарям, потому что, неси мы охрану той ночью, мы оказались бы в большой опасности, как в том случае, о котором я уже рассказывал.

Ввиду этого нового препятствия король снова созвал всех своих баронов и спросил их совета. Они единодушно согласились, что нет смысла строить новый путь, по которому можно было бы добраться до сарацин, потому что, скорее всего, нам не удастся возвести дамбу с нашего берега, когда враг может свободно действовать с другого.

И тут коннетабль Эмбер де Божо сообщил королю, что к нему пришел бедуин и сказал, что может показать надежный брод, если мы дадим ему пятьсот безантов. Король сказал, что согласен дать ему эту сумму при условии, что тот выполнит свое обещание. Коннетабль переговорил с бедуином, но тот ответил, что не покажет брода, пока не получит денег. Было решено дать ему безанты, что и было незамедлительно сделано.

Было решено, что герцог Бургундский и другие знатные люди из-за моря, которые были в составе армии, должны остаться и охранять лагерь, чтобы тот не понес никакого урона, а сам король и три его брата перейдут брод в том месте, которое им указал бедуин. План вступил в действие, и все было готово к Прошеной пятнице — в этот день мы и добрались до брода, показанного бедуином. При первых признаках рассвета мы собрались сюда со всех концов, и, как только все были готовы, мы вступили в воду, и лошади, пустившись вплавь, несли нас на своих спинах. Добравшись до середины потока, они почувствовали под ногами землю. На дальнем берегу мы увидели, что к нам мчатся добрых три сотни сарацинских всадников.

Я обратился к своим рыцарям и сказал: «А теперь, господа, смотрите только налево и двигайтесь в этом направлении. Берега здесь сырые и вязкие, под весом всадников лошади будут оскальзываться и утопят их». И действительно, кое-кто из наших людей утонул при переправе, среди них Жан д'Орлеан, который нес знамя vivre.[13] Так что мы повернули в ту сторону выше по течению, где нашли сухое место для высадки и с благословения Божьего, не потеряв больше ни одного человека, вышли на берег. Как только мы пересекли поток, на нас налетели сарацины.

Было обговорено, что в авангарде идут храмовники, а за ними во главе второго отряда следует граф д'Артуа. Но так получилось, что едва граф и его люди пересекли поток, как он со своими людьми напал на врагов, которые отпрянули перед ними. Храмовники дали ему знать, что он серьезно оскорбил их, взяв на себя командование в то время, как должен был следовать за ними; они попросили у него дать им возможность выйти вперед, как и планировал король. Но граф не ответил им из-за ошибки со стороны Фуко де Мерля, который держал под уздцы его коня. Это был очень хороший рыцарь, но совершенно глухой. Он не слышал и слова из того, что храмовники говорили его господину, и продолжал кричать: «За ними, друзья, за ними!»

Тут храмовники, решив, что будут опозорены, если дадут графу д'Артуа вырваться вперед, пришпорили своих коней и очертя голову кинулись в погоню за сарацинами, которые спасались бегством — прямо через город Мансура и в долину, что вела к Каиру. Когда наши люди решили вернуться, сарацины Мансуры стали бросать на них большие стволы и балки, когда они двигались по улицам Мансуры, а те были очень узкими. Там и погиб граф д'Артуа вместе с Раулем де Куси и многими другими рыцарями. Число погибших достигало трехсот. Храмовники, как мне потом рассказал их гроссмейстер, потеряли в этой стычке примерно двести восемьдесят тяжеловооруженных всадников.

Глава 7

БИТВА ПРИ МАНСУРЕ

8 февраля 1250 года

Тем временем я и мои рыцари решили атаковать сарацин, которые разгрузили свои вещи в их лагере слева от нас. Когда мы преследовали их, я заметил сарацина, который садился в седло, а другой держал его лошадь под уздцы. В тот момент, когда он схватился обеими руками за седло, чтобы вскочить на коня, я нанес ему удар копьем под мышку, и он рухнул мертвым. Увидев это, оруженосец оставил и коня, и своего господина и метнул в меня копье. Он попал мне между лопаток, я упал на шею коня и не мог вытащить меч из-за пояса. Тем не менее мне удалось выхватить меч, притороченный к седлу. Увидев меня с мечом в руках, он бросил копье и пустился в бегство.

Когда я с моими рыцарями покинул лагерь сарацин, то увидел, что нам противостоят примерно шесть тысяч воинов противника, которые, покинув свои шатры и палатки, отступили в поле. Едва только увидев нас, они кинулись вперед и убили Гуго де Тришателя, хозяина Конфлана, который нес знамя рядом со мной. Мы пришпорили коней и помчались на помощь Раулю де Вану, другому члену моего отряда, который рухнул на землю.

Когда я возвращался, сарацины стали наносить мне удары копьями. Под их ударами мой конь упал на колени, и я перелетел через его голову. Я сразу вскочил, со щитом на шее и мечом в руке. Один из моих рыцарей, Эрард де Сиверей — да благословит его Бог! — подскакал ко мне и посоветовал отступать к разрушенному дому, где мы могли дождаться короля, который уже был в пути. Когда мы добирались до этого укрытия, кто пешим, а кто верхом, огромный отряд противника бросился на нас. Они опрокинули меня на землю, и их кони скакали через меня, так что щит сорвался у меня с шеи.

Когда они унеслись, Эрар де Сиверей вернулся ко мне и помог добраться до стен полуразрушенного строения. Здесь к нам присоединились Гуго д'Эко, Фредерик де Лупэй и Рено де Менонкур. Пока мы находились здесь, противник атаковал нас со всех сторон. Некоторые из врагов забрались в дом и пытались колоть нас копьями сверху. Мои рыцари попросили держать их коней под уздцы, что я и сделал, ибо боялся, что животные могут вырваться и ускакать. Затем мои воины оказали яростное сопротивление сарацинам, за которое они, должен сказать, удостоились самых высоких похвал и от тех, кто видел их отвагу и кто только слышал о ней.

В ходе этой схватки Гуго д'Эко получил три раны копьем влицо. Также пострадал Раульде Вану, а Фредерику де Лупэю нанесли такой удар копьем в спину, что кровь хлестала из него, словно из бочки. Удар мечом одного из врагов пришелся Эрарду де Сиверею в лицо, отрубив ему нос, который так и остался болтаться над губами. В этот момент меня посетила мысль о святом Иакове, и я возвал к нему: «О святой Иаков, приди ко мне на помощь, спаси нас в большой беде!»

Едва только я произнес эту молитву, как Эрар де Сиверей обратился ко мне: «Мессир, если по вашему мнению ни я, ни мои наследники не навлекут на себя упреков за это, я пойду и приведу помощь от графа д'Анжу, которого я видел неподалеку в поле». — «Мой дорогой друг, — сказал я ему, — сдается мне, что вы будете увенчаны самыми высокими почестями, если приведете помощь и спасете наши жизни; кстати, ведь и вашей угрожает большая опасность». (Я оказался прав, потому что он умер от своей раны.) Де Сиверей поговорил с другими рыцарями, которые оказались здесь, и все они дали ему тот же совет, что и я. Выслушав их, он попросил меня отпустить его лошадь, которую я держал под уздцы, что я и сделал.

Он добрался до графа д'Анжу и умолил его прийти на помощь мне и моим людям. Знатные люди, которые были с графом, попытались разубедить его, но он сказал, что должен сделать то, о чем его попросил мой рыцарь. Граф развернул коня, чтобы устремиться к нам на помощь, и многие из его оруженосцев пришпорили своих коней, чтобы последовать за ним. Как только сарацины увидели их приближение, они оставили нас. Пьер д'Оберив, который мчался во главе оруженосцев, сжимая в руке меч, заметил их отступление, ворвался прямо в гущу сарацин, удерживавших тяжело раненного Рауля де Вану, и спас его.

Когда я стоял среди своих рыцарей, страдая от раны, о которой рассказывал, во главе своего отряда подъехал король Людовик, сопровождаемый оглушительными криками, звуками труб и грохотом барабанов. Во главе своих войск он остановился на возвышении проложенной дороги. Никогда мне не доводилось видеть такого прекрасного и величественного короля! Его голова и плечи высились над всеми собравшимися; на нем был блестящий шлем, а в руке — меч германской стали.

Приостановившись, наш отважный король со своим отрядом, о котором я уже говорил, вместе с другими доблестными рыцарями поскакал прямо на турок. Могу заверить вас, что это было отчаянное сражение лицом к лицу, потому что ни у кого не было ни луков, ни арбалетов; в этом бою булавы скрещивались с мечами, и обе стороны перемешались между собой.

Один из моих оруженосцев, который было ускакал со знаменем, но успел присоединиться ко мне, привел одного из моих фламандских коней, и мы заняли место рядом с королем. Когда мы сблизились с ним, к королю подъехал достойный рыцарь Жан де Валери и сказал, что советует ему держаться правее, ближе к реке, чтобы оказать поддержку герцогу Бургундскому, а также дать оруженосцам (сержантам) его величества возможность напиться, потому что день обещает быть очень жарким.

Король приказал своим оруженосцам привести рыцарей к нему на совет, который уже собрался вокруг него, и каждого рыцаря он знал по имени. Оруженосцы привели рыцарей из самой гущи боя, который яростно разгорался между нами и сарацинами. Рыцари явились к королю, который спросил, что бы они посоветовали. Они ответили, что считают мнение Жана де Валери очень здравым. Король приказал своему знаменосцу с развернутым стягом Святого Дени двигаться направо к реке. И когда королевская армия начала перемещаться в ту сторону, снова зазвучали оглушительные звуки труб, барабанов и сарацинских рогов.

Король едва успел сняться с места, когда получил несколько сообщений от графа де Пуатье, графа Фландрского и других командующих, которые были при своих войсках. Все они просили его не перемещаться, потому что сарацины так наседали на них, что они не могли последовать за ним. Король снова собрал достойных рыцарей своего совета, и все они посоветовали ему ждать. Вскоре вернулся Жан де Валери и упрекнул короля и его совет за то, что они продолжают стоять на месте. И тогда все члены совета порекомендовали королю двигаться к реке, как посоветовал Жан де Валери.

В этот момент появился коннетабль Эмбер де Божо и сообщил королю, что его брат граф д'Анжу обороняется в доме в Мансуре и просит его величество поспешить к нему на помощь. «Поезжайте передо мной, коннетабль, — сказал король, — а я последую за вами». Я сказал коннетаблю, что, как его рыцарь, буду сопровождать его, за что он меня сердечно поблагодарил. Таким образом мы оба двинулись к Мансуре.

По пути коннетабля нагнал оруженосец, вооруженный булавой. Он был очень испуган и сказал, что продвижение короля остановилось и что сарацины оказались между его величеством и нами. Мы развернулись и убедились, что между нами и королевской армией больше тысячи вражеских воинов, а нас было не больше шести человек. Я сказал коннетаблю: «Мессир, мы не можем пробиться к королю сквозь это скопище, так что давайте поднимемся вверх по течению и пересечем овраг, который вы видите перед собой между нами и врагом. Таким образом мы сможем вернуться к королю». Коннетабль последовал моему совету; но могу заверить вас, что, обрати сарацины на нас внимание, они бы, конечно, прикончили нас. Но в то время они не думали ни о ком, кроме как о короле и о его войске, и посему предположили, что мы — кто-то из их людей.

Когда мы возвращались, спускаясь по берегу реки между каким-то ручейком и основным потоком, мы увидели, что король подошел вплотную к реке. Сарацины сошлись в бою с другими королевскими отрядами, полосуя и рубя их саблями и булавами и постепенно заставляя их вместе с отрядом короля отходить к реке. Здесь было такое скопище, что многие из наших людей решили пуститься вплавь и присоединиться к герцогу Бургундскому; но им это не удалось, потому что кони были очень усталыми, а день становился все жарче. Когда мы по течению спустились к ним, то увидели, что река усеяна копьями и щитами и запружена телами утонувших коней и людей.

Когда мы подошли к мостику, перекинутому через ручей, я сказал коннетаблю: «Давайте останемся здесь и будем оборонять этот мост, ибо, если мы оставим его, сарацины навалятся на короля и с этой стороны, а если наших людей атакуют с двух сторон, они, скорее всего, не выстоят». Мы поступили по моему совету. Потом уже мы узнали, что в этот день все могло быть потеряно, если бы не король. Как Пьер де Куртене и Жан де Сэлинэ рассказывали мне, шестеро вражеских воинов схватили под уздцы королевского коня и решили пленить самого короля, но он без чьей-либо помощи освободился от них мощными ударами меча. Когда его люди увидели, как обороняется король, к ним вернулось мужество, и многие из них, отбросив все мысли о бегстве через реку, кинулись к нему на помощь.

Прямо к нам, защищающим этот мост, подскакал граф Пьер де Бретань; лицо его было рассечено ударом меча, и кровь стекала в рот. Под ним был очень красивый невысокий конь. Он бросил поводья на луку седла и держался за нее обеими руками, опасаясь, что люди, которые находились вплотную к нему, могут, пересекая узкий мост, столкнуть его. Похоже, он был очень низкого мнения о них, потому что, выплевывая кровь, продолжал выкрикивать: «Боже милостивый, да кто еще видел таких ублюдков!» За его людьми двигались граф де Суасон и Пьерде Нувиль; обоим им крепко досталось в этот день.

После того как все пересекли мост, сарацины, видя, что мы, стоя лицом к ним, защищаем его, прекратили преследовать отряд графа. Я подъехал к графу де Суасону, который был кузеном моей жены, и сказал ему: «Я думаю, сир, что вам стоило бы остаться и охранять этот мост, ибо, если он будет без защиты, сарацины рванутся через него, и король будет атакован с фронта и с тыла». Он спросил, останусь ли я с ним в таком случае. «Без сомнения», — ответил я. Услышав это, коннетабль наказал мне никуда не уходить до его возвращения и объяснил, что должен найти помощь для нас.

Верхом на моем надежном коне я оставался на месте, с графом Суасоном справа и Пьером де Нувилем по левую руку от меня. Внезапно сарацины рванулись к нам со стороны войск короля, которые были у нас в тылу, и один из них нанес сзади Пьеру такой жестокий удар булавой, что де Нувиль упал на шею своего коня; затем, стремглав пронесшись через мост, он оказался среди своих людей.

Когда сарацины увидели, что мы не собираемся отходить от этого моста, они пересекли протоку и разместились между ней и рекой, как это сделали мы, когда спускались вниз по течению. Мы сразу же переместились поближе к ним, чтобы быть готовыми вступить в бой, если они попытаются двинуться в сторону войск короля или пересечь наш маленький мостик.

Прямо перед нами были двое из королевских сержантов — одного звали Гийом из Буна, а другого — Жан из Гамаша. В составе тех сарацин, что расположились между ручьем и рекой, было много пеших крестьян, которые стали швырять в сержантов комья земли, но не могли заставить их отступить. Наконец на вражеской стороне появился какой-то гнусный тип, который три раза подряд выпустил в их сторону греческий огонь. И не отрази Гийом из Буна щитом летевшую в него бочку с огнем, то, попади пламя на его одежду, он, конечно, сгорел бы заживо.

В нас летела туча дротиков, которые, по счастью, не поразили сержантов. Мне повезло найти сарацинский плащ, подбитый хлопковой ватой. Я вывернул его наизнанку и использовал как щит. Он сослужил мне хорошую службу, потому что вражеские дротики ранили меня всего лишь пять раз, хотя мой конь получил пятнадцать ран. Один толковый парень из Жуанвиля передал мне знамя с моим гербом у острия копья, и каждый раз, когда мы видели, что сарацины подступают к оруженосцам, мы атаковали и обращали врага в бегство.

Добрый графде Суасон, которого трудно было смутить даже в такой момент, подшучивал над нашим положением и весело сказал мне: «Сенешаль, пусть эти псы воют сколько хотят. Да видит Бог — это было его любимым выражением, — мы еще вспомним этот день, сидя дома с нашими женщинами!»

Вечером, когда солнце уже садилось, прибыл коннетабль с отрядом пеших королевских арбалетчиков, которые выстроились перед нами. Когда сарацины увидели, как они, упираясь ногой в стремя своих арбалетов, натягивают тетивы, они оставили нас в покое и поспешно отступили. Коннетабль сказал мне: «Сенешаль, сделано хорошее дело. А теперь отправляйтесь к королю и не отходите от него, пока он не вернется в свой шатер». Когда я оказался рядом с королем, к нему подошел Жан де Валери и сказал: «Ваше величество, сеньор Шатийон просит вас поручить ему командование арьергардом». Король охотно согласился. Пока мы ехали, я заставил его снять шлем и дал ему свой наголовник, чтобы он подышал свежим воздухом.

После того как король пересек реку, брат Анри де Рони, провост (настоятель, управляющий. — Ред.) госпитальеров, подошел к нему и поцеловал руку в железной перчатке. Ко-рольспросил, естьли у него какие-то известия о графе д'Артуа, на что провост ответил, что да, новости у него имеются, ибо он не сомневается, что брат его величества ныне находится в раю. «О, ваше величество, — добавил провост, — утешьтесь мыслью, что никто из королей Франции не удостоился такой чести, как вы сегодня. Ибо, желая вступить в схватку с врагом, вы перешли реку, полностью разгромили его и заставили бежать с поля битвы. Кроме того, вы захватили их метательные машины, а также шатры, в которых вы сегодня проведете ночь». — «Да благословит Бог все, что Он дал мне», — ответил король, и из глаз его покатились большие слезы.

Когда мы достигли лагеря, то увидели, что группа пеших сарацин тянет канаты шатра, который они только что сняли, а наши тянут с другой стороны. Настоятель храмовников (тамплиеров) и я поскакали к ним, враг бежал, и шатер остался в наших руках.

В ходе сражения этого дня было много даже весьма достойных воинов, которые постыдно бежали через маленький мост, о котором вы знаете; они были настолько охвачены паникой, что все наши попытки остановить их были тщетны. Я мог бы назвать их имена, но воздерживаюсь, потому что ныне все они мертвы.

Тем не менее я не могу удержаться, чтобы не назвать имя Гюи Мовуазена, который с честью вернулся из Мансуры. Пока мы с коннетаблем шли вверх по реке, он следовал вниз по ней. И когда сарацины стали нажимать на графа де Бретань и его людей, под их напор попал и Гюи Мовуазен, но в сражении этого дня и он, и его воины покрыли себя славой. Не стоит удивляться их мужеству, потому что — это я узнал позже от тех, кто знал состав его отряда, — весь он за немногими исключениями состоял из рыцарей, которые были или членами семьи Мовуазена, или его вассалами.

После того как мы обратили в бегство наших врагов и отогнали их от их же шатров, наши люди оставили лагерь без защиты, и в него хлынули бедуины, которые занялись грабежом, потому что в лагере находились места расположения высокопоставленных людей, у которых было много имущества. Мародеры ничего не оставляли после себя, унося все, что осталось от сарацин. Тем не менее я слышал, что бедуины, хотя и зависят от сарацин, никогда не упускают возможности что-то украсть и скрыться с добычей. Хорошо известно, что подобная привычка была самой слабой стороной этого племени.

Поскольку я затронул эту тему, расскажу вам, что за народ бедуины. Они не последователи Магомета, но принимают учение Али, который был дядей Магомета. (Старец горы, которому подчиняются асасины, тоже его приверженец.) Эти люди веруют, что, когда человек погибает ради своего господина или каким-то иным достойным образом, его душа переселяется в другое тело, которому суждена лучшая и более счастливая судьба, чем прежнему. Вот почему асасинов мало волнует, погибнут ли они, выполняя приказ своего господина. Тем не менее пока больше ничего не буду говорить о старце горы, а только о бедуинах.

Эти люди не живут ни в деревнях, ни в городах, ни в замках, а всегда спят на открытом пространстве. По ночам или днем, когда погода портится, они помещают своих слуг, своих жен и детей в некое подобие укрытия. Его делают из дуг, напоминающих обручи от бочек, которые привязывают к шестам, как паланкин для женщин. Поверх этих обручей они набрасывают выдубленные в квасцах овечьи шкуры, которые известны под названием дамасских кож.

Сами бедуины носят просторные шерстяные плащи, которые покрывают все тело, включая руки и ноги. Когда вечерами идет дождь или ночью портится погода, они заворачиваются в них и, вынимая удила изо рта у лошадей, пускают тех пастись на траве неподалеку. По утрам бедуины расстилают свои накидки на солнце, вытряхивают их и покрывают новым слоем квасцов, после чего не остается ни следа влаги.

Они верят, что никто не может умереть раньше назначенного ему дня, и по этой причине отказываются надевать любые доспехи. Когда они хотят отругать своих детей, то говорят им: «Будь ты проклят — как франк, который носит доспехи из страха смерти!» В сражении у бедуинов нет ничего, кроме сабли или копья.

Почти все они носят длинные туники, похожие на подрясники у священников. Головы они покрывают тканью, которая тянется из-под подбородка, так что их угольно-черные волосы и бороды выглядят уродливо, местами — устрашающе.

Они питаются молоком от своих животных, платят аренду богатым людям, которым принадлежат пастбища для выпаса животных. Никто не знает количества этих людей; их видят то в Египетском султанате, то в Иерусалимском королевстве, то во всех других землях, принадлежащих сарацинам и иным языческим народам, которым бедуины каждый год платят большие суммы в виде дани.

Вернувшись из-за моря, я и в нашей собственной стране встречал неправедных христиан, которые следуют вере бедуинов, что человек не может умереть раньше назначенного ему дня. Эти верования служат отрицанию нашей религии, поскольку они утверждают, что Бог бессилен помочь нам.

Для тех из нас, кто служит Богу, в самом деле было бы глупо считать, что у Него нет власти продлить наши дни или охранить нас от зла и несчастий. Конечно, наша вера в Него крепнет, когда мы видим, что все это в Его власти.

Глава 8

ПОБЕДА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Февраль — май 1250 года

Теперь я продолжу рассказ о том, как с приходом ночи король и остальные после возвращения из жестокой битвы, которую я уже описывал, расположились в том самом месте, откуда мы прогнали врагов. Мои люди, которые оставались в том же лагере, принесли мне палатку, подаренную тамплиерами, и раскинули ее перед осадными машинами, которые мы отбили у сарацин. Рядом с ними король выставил охрану.

Когда наконец я лег отдыхать на постель — а я в самом деле нуждался в отдыхе из-за ран, которые получил в течение дня, — отдыха не получилось. Прежде чем день окончательно погас, по лагерю разнесся клич «К оружию! К оружию!». Я поднял слугу, который спал в ногах кровати, и сказал ему пойти и выяснить, что происходит. Он вернулся, трясясь от страха, и закричал: «Вставайте, мессир, вставайте! Тут сарацины! Они явились большим отрядом, и пешие, и конные, напали на королевских оруженосцев, которые охраняли машины, и оттеснили их к канатам наших шатров!»

Я вскочил, накинул на спину стеганый плащ, надел на голову стальной шлем и крикнул нашим сержантам: «Во имя святого Николая, они тут не останутся!» Мои рыцари собрались вокруг, у всех были раны, но мы отбросили сарацин и оттеснили их к скопищу их конных воинов, которые расположились едва ли не вплотную к машинам, которые мы отбили у них. Я послал к королю за помощью, потому что ни я, ни мои рыцари из-за полученных нами ран не могли натянуть кольчуги. Король прислал к нам Готье де Шатийона, который занял позицию перед нами, преграждая путь сарацинам.

Когда наши защитники отогнали пеших врагов, те присоединились к большому отряду конных сарацин, которые выстроились перед нашим лагерем, чтобы предупредить внезапное нападение на их армию, что стояла лагерем за ними. Восемь из ведущих командиров этого отряда, все в полном вооружении, спешились и стали укладывать что-то вроде укрытия из тесаных камней, чтобы наши лучники не смогли поразить их. Эти восемь человек посылали в наш лагерь стрелу за стрелой, ранив несколько наших людей и коней.

Посовещавшись, мы со своими рыцарями пришли к согласию, что, как только стемнеет, мы должны растащить эти камни, за которыми скрываются стрелки. Мой священник Жан де Вуази, который присутствовал при обсуждении, не был согласен ждать так долго. Оставив наш лагерь, он в одиночку в стеганом плаще и в стальном шлеме двинулся к сарацинам, таща за собой зажатое под мышкой копье, острие которого было обращено к земле, так что сарацины не могли увидеть его.

Когда он подходил к ним, сарацины осыпали его насмешками, ибо видели, что он один. Но он быстро выхватил копье из-под мышки и рванулся на них. Никому из восьмерых не пришла в голову мысль защищаться — они развернулись и пустились в бегство. Когда конные сарацины увидели, что их начальники бегут, они пришпорили коней и кинулись спасать их, а в это время из нашего лагеря высыпали пятьдесят сержантов. Конные сарацины продолжали гнать своих коней, но внезапно они отвернули в сторону, не рискнув атаковать наших пехотинцев.

После того как они два или три раза повторили этот свой маневр, один из наших сержантов взял копье за середину в метнул его в одного из сарацин так, что оно попало тому между ребер. Раненый опрокинулся назад с копьем, торчащим из тела. Увидев это, сарацины больше не осмеливались приближаться к нам и отступили. Наши же немедленно разбросали камни. Отныне с этого времени мой священник обрел широкую известность в армии, и любой, указывая на него, говорил: «Смотри, это священник хозяина Жуанвиля, который расправился с восемью сарацинами».

События, о которых я рассказывал, имели место в первый день Великого поста. В тот самый день некий отважный сарацин — наши враги избрали его своим предводителем вместо Сцецедина, сына старого шейха, который погиб в битве на Прощеную среду, взял доспехи с гербом графа д'Артуа, который был убит в той же битве, и положил их перед своими воинами, сказав им, что это королевские доспехи и что сам французский король погиб.

«Я вам показываю эти трофеи, — сказал он, — потому что не стоит бояться тела без головы, как и народа без короля. Посему, если вы захотите, мы атакуем их в пятницу. И кажется мне, что вы должны согласиться, потому что теперь, когда они потеряли своего вождя, мы не можем уступить им». И все согласились напасть на нас в пятницу.

Шпионы короля, которые были в лагере сарацин, пришли к Людовику с известиями, что готовится нападение. Исходя из них его величество приказал всем командирам нескольких отрядов к полуночи вооружить своих людей и вывести их на пространство между палатками и ограждением. (Эта ограда была сделана из длинных деревянных брусьев, поставленных так, чтобы помешать внезапному вторжению сарацин в наш лагерь, но в землю они были вкопаны таким образом, чтобы пеший мог протиснуться между ними.) Приказ короля был исполнен в точности.

На восходе солнца тот сарацин, о котором я уже рассказывал, был выбран предводителем у наших врагов. Он бросил против нас добрых четыре тысячи воинов, которые окружили наш лагерь и образовали вокруг него кольцо; боевые порядки их растянулись от реки, что идет от Каира, и до той, что протекала через наш лагерь к городу Розетте. После этого они подвели огромное количество пеших сарацин, которые окружили наш лагерь так же, как и всадники. Поскольку тут были два войска, о которых я уже упоминал, то силы султана Каира стояли в готовности оказать поддержку, если потребуется.

После того как эта операция завершилась, вперед выехал предводитель сарацин, чтобы осмотреть расположение своих войск. Он был один, и под ним был небольшой коренастый конь. Как только он видел, что в каком-то месте наших сил больше, чем у него, он, возвращаясь, посылал туда подкрепление. Затем он послал к нашему лагерю между двумя реками, который охранял герцог Бургундский, самое малое три тысячи бедуинов. Сделал он это потому, что считал, король пошлет часть своих людей к герцогу и тем самым ослабит свои силы.

Подготовка заняла у сарацина время до полудня. Затем он отдал приказ бить в литавры, и тут же все их войска, конные и пешие, все скопом двинулись на нас. Первым делом я расскажу вам о короле Сицилии и Неаполя (в то время он еще был графом д'Анжу), потому что он был в передовых рядах нашего войска, на стороне, обращенной к Каиру. Враг вступил с ним в сражение так, как обычно играют в шахматы. Первыми в атаку пошли пешие, обрушив на наши войска греческий огонь. Затем все сарацины, конные и пешие, так нажали на наших людей, что будущий сицилийский король, который был пешим среди своих рыцарей, едва не потерпел поражение.

К королю Людовику прибыли гонцы сообщить о большой опасности, в которой оказался его брат. Услышав это, его величество, пришпорив коня, на полном скаку ворвался в гущу войск своего брата и с мечом в руке так далеко врубился в ряды сарацин, что они обожгли круп его коня «греческим огнем». Но таким порывом наш король спас будущего короля Сицилии и отбросил врагов от нашего лагеря.

Вслед за силами графа Анжуйского в бой вступил отряд барона д'Отреме под командой Гюи д'Эбелина и его брата Бодуэна; следующим был отряд Готье де Шатийона из отважных воинов, отмеченных своими рыцарскими подвигами. Эти два отряда защищались так отчаянно, что сарацины не смогли ни пробить их ряды, ни заставить их отступить.

Следующим встретил натиск врага брат Гийом де Сенак, настоятель ордена, вместе с несколькими членами его ордена, оставшимися у него после битвы в Прощеную среду. Перед фронтом своих сил он возвел баррикады из машин, которые мы отбили у сарацин. Приблизившись, враг, готовясь атаковать, ударил по обороне Сенака «греческим огнем». Баррикада сразу же занялась пламенем, потому что, возводя ее, храмовники использовали много сосновых досок. Сарацины, должен сказать, не стали дожидаться, пока все выгорит дотла, но атаковали и сошлись с храмовниками прямо среди пламени. В этой схватке настоятель ордена потерял глаз; а другой уже был потерян в битве в Прощеную среду. Все это кончилось смертью де Сенака — да помилует его Господь! За храмовниками тянулся участок земли, размером такой, какой пахарь может вспахать за день, и он был настолько густо засыпан сарацинскими стрелами, что под ними земли не было видно.

За храмовниками в дело вступили силы во главе с Гюи Мовуазеном, и их сарацины также не смогли одолеть. Тем не менее они обрушили на Гюи Мовуазена такой поток «греческого огня», что его с трудом удалось потушить.

Начиная с того места, где стоял Гюи Мовуазен, ограда уходила вниз к реке на расстояние броска камня. Отсюда она шла перед фронтом войск, которыми командовал граф Гийом Фландрский, и тянулась вплоть до впадения реки в море. Наш отряд прикрывал ограду на той же стороне, что и Гюи Мовуазен, но, поскольку люди графа Фландрского стояли прямо напротив сарацин, те не осмеливались напасть на нас. Господь обошелся с нами весьма милостиво, потому что и я, и мои рыцари не могли ни носить кольчуги, ни прикрываться щитами из-за ранений, полученных нами в Прощеную среду.

Сарацины, и пешие, и конные, без промедления яростно набросились на войска графа Фландрского. Когда я увидел, что происходит, то приказал моим арбалетчикам стрелять во вражеских всадников. Как только те увидели, что им наносят раны с нашей стороны, то незамедлительно пустились в бегство. Заметив, что враги отступают, люди графа оставили лагерь, перемахнули через барьеры, обрушились на пеших сарацин и одолели их. Многие из врагов были перебиты, многие захвачены в плен. Готье де ла Орн, который нес знамя сеньора Апремона, проявил в этой схватке отменное мужество и неустрашимость.

Следующий отряд, который выступил против врага, возглавлял брат короля граф де Пуатье. Его силы были пешими, а единственным всадником был сам граф. Сарацины плотно окружили их и попытались увести графа де Пуатье в план. Когда мясники и другие обитатели лагеря, включая женщин, что продавали провизию, увидели, что происходит, они подняли тревогу во всем лагере; с Божьей помощью граф был спасен, а сарацины отброшены от нашего расположения.

После сил, возглавляемых графом де Пуатье, настал черед Жосерана де Брансьона, который прибыл в Египет вместе с графом и был в армии одним из лучших рыцарей. Он так организовал своих людей, что все его рыцари, кроме него самого, были пешими; на конях сидели также сын графа Анри и сын Жосерана, де Нантон, которого он посадил на коня потому, что тот был совсем юный. Несколько раз сарацины брали было верх, но как только де Брансьон видел, что его люди поддаются, то пришпоривал коня и атаковал врага. После нескольких таких случаев сарацины перестали доставлять беспокойство его людям.

Тем не менее это не помогло бы спастись всем им от сарацинских сабель, если бы не Анриде Сон, умный, мужественный и очень толковый рыцарь, который был в отряде герцога Бургундского. Каждый раз, как он видел, что сарацины наседают на сеньора Брансьона, он приказывал королевским арбалетчикам стрелять в них из-за реки. Таким образом Жо-серанже Брансьон был спасен от опасностей этого дня, но не без потерь — он недосчитался двенадцати рыцарей из двадцати, что были с ним, кроме других, более низшего ранга. Он и сам был так тяжело ранен, что уже не мог стоять и, наконец, умер от ран, полученных на службе Господу.

Теперь я расскажу вам подробнее о Жосеранеде Брансьоне. Ко времени своей смерти он принимал участие в тридцати шести сражениях и более мелких стычках и всегда бывал отмечен за отвагу. Я встречался с ним лишь однажды, когда мы вместе были в военном походе, возглавляемом его кузеном, графом де Шалоном. В Страстную пятницу де Брансьон, подойдя, обратился ко мне и моему брату: «Придите ко мне на помощь, племянники, вы и ваши люди, потому что германцы разрушают церковь». Мы присоединились к нему и, обнажив мечи, напали на германцев. С большими трудностями и после ожесточенной схватки мы все же отогнали их от церкви.

По окончании стычки этот достойный человек встал на колени перед алтарем и громко взмолился, обращаясь к Спасителю нашему. «Господь, — сказал он, — молю Тебя сжалиться надо мной и забрать меня из этих войн между христианами, в которых я провел большую часть жизни; дай мне возможность умереть, служа Тебе, и возрадоваться, представ перед Твоим райским престолом». Я рассказываю вам все это, ибо верю, что Господь услышал его молитву, как вы можете уяснить из того, что я рассказывал раньше.

После этой схватки, которая была в первую пятницу Великого поста, король призвал к себе всех своих вассалов и сказал им: «На нас лежит великий долг благодарности нашему Спасителю, потому что на этой неделе Он дважды удостоил нас чести: в Прощеную среду мы изгнали врага из лагеря, в котором сейчас расположились, а в следующую пятницу, которая уже осталась в прошлом, мы, сражаясь пешими, выстояли против вражеских всадников». Кроме того, король сказал своим вассалам много добрых и великодушных слов, чтобы успокоить их и воодушевить на новые подвиги.

Я считаю необходимым коснуться и некоторых второстепенных предметов, поскольку они имеют отношение к моему повествованию. Я думаю, что сейчас стоит объяснить, каким образом султан держал свои войска в такой хорошей форме. Мы отлично знали, что лучшие воины в его войсках были иностранцами, которых купцы доставляли на продажу из других земель и которых сарацины с удовольствием покупали, даже за очень высокую цену. Эти люди, которых купцы привозили в Египет, обычно были родом с Востока, потому что, когда один восточный правитель одерживал верх над другим, тех бедняг, которые становились его добычей, он продавал купцам, а те, в свою очередь, перепродавали их египтянам.

Некоторые из этих подростков росли в покоях султана, пока у них не начинала пробиваться борода. Султан наблюдал, как они справлялись с луками, отвечающими их силам, и по мере того, как они взрослели, легкие луки отправляли в арсенал, а главный оружейник снабжал юношей все более мощными луками, которые они могли согнуть.

Эти ребята, которых называли бахариз (или люди с моря), имели привилегию носить те же гербы — они были золотыми, — что и сам султан. Как только у них вырастала борода, он делал их рыцарями. Они продолжали носить его гербы, но теперь в них появлялись различия в виде добавлений темно-красного цвета, таких как розы, полосы, птицы или что-то другое по их выбору.

Теперь они были известны под названием халка (или королевские телохранители), потому что спали в шатрах султана. Когда он был в лагере, они располагались поблизости от него и неотступно охраняли султана. Привратники султана обитали в небольшой палатке у входа в его помещения, вместе с менестрелями, основными инструментами которых были рога, барабаны, литавры и различные тамбурины. На восходе и на закате солнца они поднимали такой оглушительный грохот, что с трудом можно было расслышать слова того, кто стоял рядом, но шум этот был слышен во всем лагере.

Музыканты никогда не осмеливались браться за свои инструменты в течение дня, разве что получали приказ от капитана халка. Так что, даже если султан хотел услышать их, он посылал за их начальником и отдавал приказ через него. И затем уж капитан приказывал музыкантам играть, и слушать их собиралась вся армия.

Когда султан вел войну, те его рыцари из халка, которые достойно проявили себя в сражениях, становились эмирами и получали под свою команду двести или триста рыцарей. Чем чаще они доказывали свою доблесть, тем больше при них становилось рыцарей.

Для тех, кто наиболее заметно проявил себя, имелась и специальная награда: когда они становились такими известными и могущественными, что никто не осмеливался противостоять им и султан опасался, что они могут убить его или занять его место, он приказывал их арестовать и казнить, а у их жен отобрать все имущество. Так султан поступил с теми, кто пленил графа де Монфора и графа де Бара, и так же он обошелся с теми, кто нанес поражение королю Армении. Когда последние, рассчитывая получить какие-то награды, спешились и подошли выразить свое уважение Бундукдари, тот охотился на диких зверей. «Я не буду приветствовать вас», — ответил он, потому что они помешали его охоте, и приказал обезглавить их.

Сейчас я вернусь к своей истории и расскажу, что у покойного султана был сын Тураншах, умный, находчивый и хитрый. Опасаясь, что этот молодой человек может сместить его, султан дал ему королевство, которым он владел на Востоке. После смерти его отца эмиры послали за сыном, который по прибытии в Египет немедленно изъял золотые жезлы у сенешаля своего отца, у коннетабля, у его маршалов и передал их тем, кто вместе с ним прибыл с Востока.

Трое эмиров, увидев, что лишились должностей, очень разгневались, как и другие эмиры, входившие в совет покойного султана; все они чувствовали, что новый правитель их жестоко унизил. Не сомневаясь, что сын поступит с ними так же, как его отец поступил с теми, кто взял в плен графа де Бара и графа де Монфора, они начали переговоры с людьми халка, в чьи обязанности входила, как я уже рассказывал, охрана личности их хозяина, и добились от них обещания, что, как только эмиры попросят, они убьют султана.

Вскоре после тех двух сражений, которые я описал, армию ждал период глубокой печали. По истечении девяти дней на поверхность воды стали всплывать тела наших людей, убитых в сражении с сарацинами, и причиной тому был тот факт, что трупы их наполнились газами. Тела эти плыли по течению к мосту между двумя нашими лагерями, но не могли миновать его, потому что вода поднялась к самым аркам. Вся река была полна трупов, от одного берега до другого и выше по течению, сколько видел глаз.

Король направил сотню крепких парней, которые трудились добрую неделю, очищая реку. Тела сарацин, которые были обрезаны, они переправляли по другую сторону моста и пускали по течению; христиан же всех вместе хоронили в глубоких рвах. Я видел гофмейстера графа д'Артуа и многих других, которые искали среди мертвых своих друзей, но никогда не слышал, что кого-то удалось найти.

Единственная рыба, которую на Пасху мы могли есть в лагере, были угри, алчные создания, питающиеся мертвечиной. Из-за этого жуткого обстоятельства и из-за нездорового климата — в Египте не выпало ни капли дождя — в армии распространилась болезнь,[14] при которой высыхает плоть на ногах, кожа покрывается черными пятнами и обретает темно-коричневый цвет, как старый сапог. У тех, кто страдал этой болезнью, губы и нёбо покрывались язвами; ни одна из жертв этой болезни не питала надежду выздороветь и не сомневалась, что умрет. Неопровержимым знаком смерти было кровотечение из носа.

Две недели спустя глубокое потрясение в лагере вызвала следующая операция сарацин. Желая уморить нас голодом, они перетащили по суше и снова спустили на воду в доброй лиге ниже того места, где стояли наши палатки, несколько галер, стоявших выше по течению над нашим лагерем. Эти галеры и привели к подлинному голоду среди нас, потому что никто теперь не мог подняться вверх по реке из Дамиетты и доставить нам свежее продовольствие. Мы не имели понятия о положении дел, пока маленькое судно, принадлежащее графу Фландрскому, не проскользнуло мимо судов, осуществлявших блокаду, и не доставило сведения о расположении сил врага. Оно сообщило, что галеры султана перехватили примерно восемьдесят наших галер, когда те поднимались по реке из Дамиетты, и перебили всех, кто был на борту.

Следствием такого положения явилась острая нехватка провизии в лагере; в результате к Пасхе бык стоил восемьдесят ливров, овца или свинья по тридцать ливров каждая, яйца шли по двенадцать денье, а за бочонок вина приходилось платить до десяти ливров.

Когда король и бароны получили представление о ситуации, они согласились, что надо снимать лагерь, который был на стороне ближней к Каиру, и перемещать его на то место, где стоял лагерь герцога Бургундского, вдоль реки, что текла к Дамиетте. Чтобы обеспечить войскам полную безопасность, король приказал возвести перед мостом между нашими двумя лагерями укрепление, которое было сделано таким образом, что ни один всадник не мог проникнуть в него с любой стороны.

Как только оно было готово, все вооружились. Сарацины воспользовались моментом, чтобы напасть на наш лагерь. Тем не менее ни король, ни армия не снялись с места, пока все грузы не были перемещены через реку, и лишь потом Людовик двинулся во главе своих воинов. За ним последовали все его бароны, за исключением Готье де Шатийона, который командовал арьергардом. Когда войска миновали укрепление, Эрард де Валери бросился спасать своего брата Жана, которого сарацины захватили в плен и уже собирались увозить.

Основная часть армии пересекла реку, но те, кто оставались в укреплении, оказались в большой опасности, потому что его стены были невысоки, и конные сарацины могли стрелять прямо в них, а пешие бросали комья земли им в глаза. Наши воины все могли погибнуть, если бы не граф д'Анжу, который пришел к ним на помощь и вывел их невредимыми. Из всех, кто оставался в укреплении, мужественнее всех сражался Жоффруа де Мюссанбур, чем и заслужил непреходящую славу.

Теперь я расскажу вам о любопытном случае, свидетелем которого я был в канун Прощеной среды. В тот день мы хоронили Гуго де Ландрикура, который был при мне знаменосцем. Когда он лежал на похоронных дрогах в моей часовне, неподалеку, развалясь на мешках с ячменем, сидели шестеро моих рыцарей. Поскольку они громко разговаривали и их голоса мешали священнику, я подошел к ним, попросил вести себя потише и сказал, что для рыцарей и достойных людей недостойно так вести себя, когда звучат звуки мессы. Они начали смеяться и, похмыкивая, сказали мне, что они обсуждали повторный брак жены покойного. Я резко оборвал их, сказав, что неправильно и недостойно вести такие разговоры и что они, похоже, забыли своего почившего товарища. На следующий же день Господь поразил их своей местью. В ожесточенном сражении в Прощеную среду все они были убиты на месте или смертельно ранены, так что женам всех шестерых пришлось думать, как бы им снова выйти замуж.

Страдая из-за ран, полученных в Прощеную среду, я чувствовал, что становлюсь жертвой болезни, которая поразила всю армию. Она сказалась на моих ногах и во рту. Кроме того, я страдал от повторного приступа перемежающейся лихорадки и чувствовал такой озноб, что из носа постоянно текла слизь. Из-за всех этих хворей мне пришлось к середине Великого поста слечь в постель. Мой священник пришел ко мне в шатер, чтобы отслужить мессу у ложа. Он страдал оттого же, что и я, и в момент причастия потерял сознание. Видя, что он вот-вот упадет, я босиком, в одной лишь рубашке соскочил с кровати и подхватив его на руки, мягко сказал, чтобы он отдохнул и лишь потом закончил причастие, потому что я не мог позволить ему уйти, не завершив обряда. Он оправился и, доведя до конца причастие, допел мессу до заключительных слов. Но больше он ее никогда не пел.

Несколько позже советники нашего короля и султана определили день, когда они встретятся и обговорят соглашение. Предлагаемые условия были следующими: мы сдаем Дамиетту султану, а он, в свою очередь, передает нашему королю Иерусалимское королевство. Кроме того, султан берет на себя заботу о больных в Дамиетте, доставляет нам запасы солонины — потому что сарацины не едят свинины — и оставляет у себя машины, принадлежащие нашей армии, — до того дня, когда у короля появится возможность забрать их обратно.

Советники султана спросили у наших, какие гарантии будут им даны до возвращения Дамиетты. Наши люди предложили, чтобы один из братьев короля, граф д'Анжу или граф де Пуатье, был в заложниках, пока Дамиетта не перейдет в руки султана. Сарацины сказали, что не будут иметь с нами дела, пока сам король не останется у них как заложник. На это добрый рыцарь Жоффруа де Саржине воскликнул, что пусть лучше сарацины убьют их или возьмут в плен, чем выносить такое унижение — оставить в заложниках короля.

Болезнь, поразившая нашу армию, выросла до угрожающих размеров, и так много людей страдало от омертвения плоти дёсен, что цирюльникам-хирургам приходилось удалять ее части, пораженные гангреной, чтобы больные не глотали их вместе с пищей. Было тяжело слышать во всем лагере стоны и крики тех, у кого вырезали эту мертвую плоть; они походили на звуки, которые издает женщина при родах.

Глава 9

ФРАНЦУЗЫ В ПЛЕНУ

Апрель 1250 года

Когда король наконец понял, что если он и его люди останутся здесь, то все умрут, он принял решение уходить и приказал армии в среду через неделю после Пасхи поздно ночью сниматься с лагеря и возвращаться в Дамиетту. Он послал сказать людям на галерах, что необходимо собрать всех больных и доставить их в этот город. Кроме того, он приказал Жоселину де Корно с братьями и другим инженерам обрезать канаты, которые держали мост между нами и сарацинами. Тем не менее они ничего не сделали.

Я и два моих рыцаря, которые остались со мной, вместе с моими слугами погрузились на судно в среду днем после обеда. Когда начало смеркаться, я сказал морякам поднять якорь, и пусть нас понесет вниз по течению, но они ответили, что не рискнут этого делать, потому что люди на галерах султана, которые стояли между нами и Дамиеттой, конечно же перебьют нас. А тем временем команда нашей галеры развела большие костры, чтобы привлечь внимание тех больных, которые тащились к берегу реки. Я не случайно уговаривал своих моряков сниматься с якоря, потому что сарацины вошли в лагерь, и при свете костров я видел, как они убивали бедняг на берегу.

Пока моя команда поднимала якорь, моряки, которые должны были собрать всех больных, обрубили якорные канаты и путы, которые скрепляли их галеры, и эти суда, проходя с обоих бортов вплотную к нашему маленькому переполненному суденышку, чуть не потопили его. После того как мы избежали этой опасности и поплыли вниз по течению, король, который тоже страдал от болезни, поразившей армию, а также от очень тяжелой дизентерии, мог легко скрыться на галерах, захоти он это сделать; но он сказал, да благословит его Бог, что никогда не оставит своих людей. Ночью он несколько раз терял сознание, а поскольку из-за дизентерии, которая непрестанно мучила его, он постоянно посещал уборную, слугам пришлось обрезать нижнюю часть его панталон.

Когда мы начали спускаться вниз по реке, люди на берегу кричали нам, чтобы мы подождали короля, а поскольку мы уже не могли ждать, они стали стрелять в нас из арбалетов. Так что пришлось остановиться, пока они не позволили нам продолжить путь.

В этом месте я должен прерваться и рассказать, как король был взят в плен, о чем он мне сам поведал. Он рассказал, что оставил свой отряд и вместе с Жоффруа де Саржи не примкнул к другому, под командой Готье де Шатийона, который составлял арьергард. Под ним был невысокий жеребец, покрытый шелковым чепраком. Король рассказал также, что из всех его рыцарей и сержантов (оруженосцев) единственным, кто при нем остался, был Жоффруа де Сар-жине, который и доставил его в маленькую деревушку, ту, в которой он и был фактически пленен. В ходе повествования об этом инциденте король рассказал, что Жоффруа де Саржине защищал его от сарацин, как исправный слуга обороняет винный кубок хозяина от мух. Каждый раз, как сарацины приближались, он хватай копье, лежащее на луке седла, и отгонял их от короля.

Таким образом де Саржине доставил короля в маленькую деревню, где его отнесли в какой-то дом и, скорее мертвого, чем живого, положили на колени женщине, которая, как выяснилось, была родом из Парижа. В то время казалось, что он не доживет и до утра. Прибыл Филипп де Монфор и рассказал ему, что виделся с эмиром, с которым обсудил вопрос перемирия, и, если его величество пожелает, он может вернуться к этому человеку и обговорить условия перемирия, которые устроят сарацин. Король попросил его это сделать, добавив, что он этого очень хочет. Филипп де Монфор вернулся к сарацину, и последний снял тюрбан с головы и кольцо с пальца, как знак того, что он будет нерушимо соблюдать условия перемирия.

Тем временем несчастный случай навлек неприятности на наших людей. Некий вышедший из подчинения оруженосец по имени Марсель начал кричать, обращаясь к армии: «Все вы, рыцари, сдавайтесь, потому что так приказал король, и не позволяйте его величеству погибнуть!» Все подумали, что король в самом деле издал такой приказ, и стали отдавать свои мечи сарацинам. Эмир, видя, что сарацины берут наших людей в плен, сказал Филиппу де Монфору, что такая ситуация не гарантирует ему соблюдение перемирия со стороны нашей армии, поскольку ясно видно, что наши люди уже взяты в плен.

Так уж случилось, что, когда все наши люди были захвачены, Филиппу де Монфору, который был послом, удалось избежать такой судьбы. Хотя у сарацин существовал мрачный обычай, что когда король отправлял послов к султану или султан к королю и если кто-то из этих монархов умирал до возвращения посла, то их, независимо оттого, откуда они прибыли, были ли сарацинами или христианами, арестовывали и обращали в рабство.

В то же время, когда наши люди переживали бедствия, постигшие их на суше, где они попали в плен, то же несчастье, как я коротко расскажу вам, настигло нас и на воде. Ветер, дувший со стороны Дамиетты, не позволил нам воспользоваться преимуществами течения. Более того, рыцари, которых король поместил на легкие суда для защиты больных, сбежали. Анаши моряки, не в силах идти по течению, вошли в бухточку, и нам пришлось вернуться к рядам сарацин.

Когда мы двинулись вниз по течению, то к сумеркам вышли к тому притоку реки, где на берег были вытащены галеры султана, которые препятствовали подвозу продовольствия из Дамиетты. Возникло смятение и большой переполох, потому что сарацины устремились на нас и на наших всадников на берегу, в воздух взмыло столько стрел с «греческим огнем» вместо наконечников, что казалось, будто с неба падают звезды.

Когда моряки вывели нас из бухты, где мы их стараниями оказались, то увидели небольшие корабли (которые король дал нам для спасения больных), плывущие к Дамиетте. Но тут северный ветер стал дуть с такой силой, что, несмотря на течение, мы не смогли продвинуться вперед. У обоих берегов реки стояло множество лодок, принадлежавших тем из наших людей, которые не смогли спуститься по течению. Их остановили и захватили в плен сарацины. Эти выродки убивали наших людей и кидали их трупы в воду, тащили из лодок сундуки. Конные сарацины на берегу пускали в нас стрелы, потому что мы отказывались приближаться к ним. Мои люди дали мне натянуть кольчугу, чтобы избежать ран от стрел, которые продолжали долетать до нашего судна.

Внезапно мои спутники, которые стояли на корме, закричали: «Мессир, мессир, ваша команда, испугавшись угроз сарацин, собирается доставить вас на берег!» Кто-то, взяв меня под руки, помог подняться, и, при всей своей слабости, я обнажил меч перед командой и сказал, что перебью их всех, если они попробуют доставить меня на берег. Они ответили, что я должен сделать выбор: то ли меня доставят на берег, то ли мы встанем на середине реки и будем ждать, пока спадет ветер. Я сказал, что пусть они бросят якорь, а не доставляют меня к берегу, где нас ждет смерть. Они встали на якорь.

Почти сразу же мы увидели, как к нам приближаются четыре галеры султана, на которых была добрая тысяча человек. Я созвал своих рыцарей и остальных своих людей и спросил, что они предпочитают — сдаться галерам султана либо сарацинам на берегу. Все мы сошлись во мнении, что скорее имеет смысл сдаться галерам султана, потому что таким образом мы останемся вместе, а если окажемся во власти врагов на берегу, то они нас разделят и продадут бедуинам.

Один из моих келарей, который родился в Дулеване, сказал: «Мессир, я не могу согласиться с этим решением».

Я спросил его, на что он был бы согласен, и он ответил: «Я бы посоветовал всем принять смерть, потому что таким образом все мы окажемся в раю». Но никто из нас не последовал его совету.

Теперь, поняв, что нас должны захватить, я взял свою шкатулку и со всеми драгоценностями бросил ее в воду. И тут один из моих спутников сказал: «Мессир, если вы не позволите нам сказать, что вы кузен короля, они убьют и вас, и всех нас вместе с вами». Я сказал ему, что ничего не имею против — пусть он говорит все, что хочет.

Едва только передняя галера ткнулась в борт нашего судна, я услышал, как человек на ее палубе приказал бросить якорь рядом с нами. В этот момент Бог послал мне сарацина из земель императора Германии. В одних лишь штанах грубой ткани он вплавьдобрался до нас и вскарабкался на борт. Обхватив меня за талию, он сказал мне: «Господин мой, если вы не будете действовать быстро и решительно, вы погибнете. Вот что вы должны сделать — перепрыгнуть на нос того судна, что нависает над вашей галерой. Вас никто не заметит, потому что все думают только о добыче, которая им достанется на вашем корабле». Он подтянул мне канат, свисающий с галеры, и с Божьей помощью я перепрыгнул на нависающую палубу. Тем не менее я почти не держался на ногах, и, если бы сарацин не прыгнул вслед за мной и не подхватил меня, я бы свалился в воду.

Обхватив меня за плечи, сарацин провел меня по галере, где толпилось почти три сотни вражеских воинов. Меня швырнули на палубу, и все столпились вокруг, готовые перерезать мне горло, потому что тот, кому удалось бы это сделать, обрел бы славу. Но сарацин, по-прежнему держа меня в руках, закричал: «Он брат короля!» Но меня все равно еще дважды протащили по палубе и заставили встать на колени. Я почувствовал лезвие ножа у горла. Но и в минуту этого страшного испытания Бог спас меня с помощью того самого сарацина, который провел меня в одну из надстроек на палубе, где собрались все предводители сарацин.

Как только я предстал перед ними, с меня стянули кольчугу. Затем, скорее всего сжалившись надо мной, они кинули мне мою же пурпурную накидку с подкладкой из горностая, которую мне вручила дорогая матушка. Один из сарацин дал мне белый кожаный пояс. Я затянул его на талии, чтобы накидка служила мне одеждой. Другой дал капюшон, который я накинул на голову. Из-за страха, который я испытывал, и из-за болезни меня стало неудержимо сотрясать дрожью. Я попросил пить, и мне дали кувшин с водой. Но стоило мне поднести его ко рту, как вода полилась из ноздрей.

Когда я понял, что случилось, то обратился к моим людям и сказал, что умираю, потому что у меня опухоль в горле. Они спросили, откуда я это знаю, и мне пришлось показать им. Как только они увидели, что у меня из горла и из носа льется вода, они заплакали. Сарацины, увидев моих людей в слезах, спросили у человека, который выручил нас, почему эти люди плачут. Он ответил, что, насколько он понимает, у меня в горле опухоль, которая не оставляет надежды на выздоровление. Затем один из сарацин приказал нашему спасителю поудобнее устроить нас и дать мне какое-то питье, которое через два дня вылечит меня. Должен сказать, все это он сделал.

Рауль де Вану, один из моих спутников, получил резаную рану ноги в великой битве в Прощеную среду и не мог стоять. Должен рассказать вам, что старый сарацин на той галере носил его на спине в туалет.

Адмирал сарацинского флота послал за мной и спросил, в самом ли деле я брат короля. Я ответил, что нет, и рассказал, как и почему меня приняли за него. Адмирал сказал, что я действовал мудро, потому что в противном случае всех нас обрекли бы на смерть. Он спросил, не нахожусь ли я, случайно, в родственных отношениях с императором Фридрихом Германским. Я ответил, у меня есть основания считать, что моя матушка была его первой кузиной, на что адмирал заметил, что из-за этого я ему нравлюсь еще больше.

Пока мы обедали, он позвал какого-то парижанина, который оказался тут раньше нас. Когда тот явился, он сказал мне: «Мессир, что вы делаете?» — «Господи, а что я могу делать?» — удивился я. «Ради Бога, вы же в пятницу едите мясо». Едва только услышав это, я отставил свое блюдо. Адмирал спросил моего сарацина, почему я это сделал, и тот объяснил ему, в чем дело. Адмирал ответил, что Бог не сочтет это нарушением Его законов, видя, что я не осознавал неправильность своих действий.

Могу сказать, что такой же ответ дал мне легат, когда мы освободились из плена. Как бы то ни было, отныне каждую пятницу во время поста я питался только хлебом и водой. Легат очень сердился на меня, потому что я был единственным человеком высокого положения, который остался с королем.

В следующее воскресенье по приказу эмира я и все прочие, которые попали в плен, были высажены на берег реки. Когда Жана, моего доброго священника, выносили из трюма галеры, он потерял сознание. Сарацины убили его и кинули тело в воду. Его прислужник тоже был без сознания от слабости из-за лихорадки и потому, что получил удар камнем по голове. Сарацины убили и его, а тело тоже бросили в воду.

Пока всех остальных больных начали сносить с галер, где они содержались в плену, их на берегу уже ждали сарацины с обнаженными саблями, готовые поступить с ними так же, как со священником. Я послал моего сарацина сказать им, что они совершают очень неправедные деяния, поскольку они противоречат учению Саладина (Салах-ад-дин, 1138–1193, египетский султан с 1175 года), сказавшего, что ты не должен убивать человека, с которым хоть раз разделил хлеб и соль. Адмирал сказал, что к людям, о которых идет речь, это не относится.

Далее он приказал привести мою команду и сказал, что все они отказались от своей веры. Я предупредил, что не стоит доверять им, потому что если они так легко предали нашу сторону, то с той же легкостью предадут и его, как только им представится время и возможность. Адмирал ответил, что согласен со мной, потому что Саладин не раз говорил, что никогда не видел, чтобы плохой христианин становился хорошим сарацином, а плохой сарацин — хорошим христианином.

Вскоре после этого он заставил меня сесть на коня и ехать рядом с ним. Миновав наплавной мост, мы направились к Мансуре, где содержались в плену король и его люди. Мы подошли к большому шатру, занятому писцами султана, которые записали мое имя. И тут мой сарацин сказал мне: «Господин мой, дальше я с вами не пойду, потому что не имею права. Но разрешите мне попросить вас держать за руку ребенка, который при вас, а то сарацины заберут его». Ребенка, о котором он говорил, звали Бартелеми, и он был незаконнорожденным сыном сеньора Монфокона.

После того как мое имя было записано, адмирал отвел меня в другой шатер, где собрались все сеньоры. Когда я вошел, они встретили меня такими громкими криками радости, что мы с трудом слышали слова друг друга. Они возблагодарили Господа нашего за мое спасение и говорили, что думали, будто окончательно меня потеряли.

Мы провели в обществе друг друга не так много времени, когда сарацины приказали старшим среди нас подняться и увели нас в другой шатер. Большая часть рыцарей и всех остальных находились во дворе, окруженном глинобитными стенами. По обычаю наших врагов их по одному выводили оттуда и спрашивали каждого: «Хочешь ли ты отречься от своей веры?» Тех, кто отказывался отрекаться, отводили в сторону и рубили им головы; тех же, кто соглашался, отводили в другую сторону.

В это время султан прислал своих советников поговорить с нами. Нас спросили, кому они должны передать послание их властителя, и мы посоветовали обратиться к графу Пьеру де Бретаню. При советниках султана были особые люди, называвшиеся драгоманами, то есть те, которые знали наш язык так же хорошо, как и свой, и они перевели послание султана с сарацинского на французский для передачи графу Пьеру.

У нас состоялся следующий разговор. «Мессир, — сказали сарацины, — султан послал нас спросить, хотите ли вы получить свободу?» Граф дал утвердительный ответ. «Что вы готовы дать султану ради своей свободы?» — затем спросили они. «Все, что можем, — ответил граф, — если это в пределах разумного». — «Можете ли вы дать нам какой-нибудь из замков, принадлежащих пэрам за морем?» Граф ответил, что не в его власти передать любой из этих замков, потому что они принадлежат правящему императору Германии. Тогда они спросили, можем ли мы ради обретения свободы сдать любой из замков, принадлежащих храмовникам или госпитальерам. Граф ответил, что это не может быть сделано; правители этих замков, получая их, приносили клятву на святом Евангелии, что никогда не сдадут ни одного из этих замков, чтобы освободить человека из плена. На это члены совета заметили, что, похоже, мы отнюдь не испытываем желания получить свободу, и сказали, что сейчас пришлют к нам людей с саблями, которые и займутся нами, как они уже поступили с другими из нашей армии. С чем они и ушли.

Как только они удалились, в наш шатер ворвалась толпа молодых сарацин с саблями на поясах. Они привели с собой очень пожилого человека с белыми как снег волосами, который спросил нас, верим ли мы в Бога, который ради нас стал узником, получил ранения, был приговорен к смерти ради нас и на третий день воскрес? Мы ответили, что так оно и было. Затем он сказал, что мы не должны терять присутствие духа, если нам придется ради Него испытать такие же страдания. «Потому что, — сказал он, — вы еще не умерли ради Него, как Он умер ради вас; и если Он смог вернуться к жизни, то не сомневайтесь, что и вас Он вернет, когда захочет».

С этим он ушел, и все молодые сарацины последовали за ним. С моей стороны, я был очень рад этому, поскольку был совершенно уверен, что они явились обезглавливать нас. Но прошло не так много времени, и люди султана явились сказать, что наш король договорился с их властителем относительно нашего освобождения.

Это произошло вскоре после расставания со стариком, который своими словами старался успокоить нас. Советник султана вернулся сказать нам, что король добился нашего освобождения и что мы должны послать четырех из нас, дабы выслушать, как он это сделал. Мы послали достойных Жана де Валери, Филиппа де Монфора, Бодуэна д'Эбелина, сенешаля Кипра, и Гюи д'Эбелина, коннетабля того же острова, едва ли не самых лучших рыцарей, которых я когда-либо знал. И эти четверо вернулись с рассказом, как король добился нашего освобождения из плена.

Глава 10

ПЕРЕГОВОРЫ С САРАЦИНАМИ

Апрель—май 1250 года

Советники султана начали разговор с королем столь же неторопливо и осторожно, как и в нашем случае, надеясь выяснить, пообещает ли он передать им какой-то из замков храмовников или госпитальеров или же из тех, что принадлежат пэрам. По Божьему велению, ответ короля был точно такой же, как и наш. Выслушав его, сарацины приступили к угрозам, сказав, что, если он не уступит их желаниям, они его сунут в барнакль, а это самая жестокая пытка, которую только человек может вынести.

Инструмент этот состоит из двух гибких кусков дерева, снабженных по краям зубцами, которые входят друг в друга, а с обоих концов связанных полосами бычьей кожи. Когда сарацины обрекают кого-нибудь на такую пытку, они кладут его на бок и просовывают его ноги между зубцами. Затем кто-то садится на барнакль, в результате чего целыми остается лишь половина костей. Мало того, чтобы усилить страдания, по завершении трех дней, когда ноги воспалились, они снова засовывают опухшие конечности в барнакль и доламывают кости. В ответ на эти угрозы король ответил, что он их пленник и они могут делать с ним все, что им угодно.

Когда сарацины увидели, что угрозами от нашего доброго короля ничего не добиться, они вернулись к нему и спросили, сколько денег он готов уплатить султану и, кроме того, сдаст ли он Дамиетту. Король ответил, что, если султан готов принять разумную сумму, он может послать за ней и посоветует королеве уплатить выкуп. «Как это так, — спросили они, — что вы не можете точно сказать нам, сделаете ли вы это или нет?» Король объяснил, что не знает, согласится ли королева или нет, потому что она сама отвечает за свои действия, а он всего лишь ее супруг.

На этом советники ушли посовещаться с султаном и, вернувшись, сказали королю, что если королева готова уплатить миллион золотых безантов — что равняется пятистам тысячам ливров в наших деньгах, — то их государь отпустит его на свободу. За этим король попросил их поклясться, что если королева согласится выплатить такую сумму, то султан действительно отпустит и его, и всех остальных. Советники, поговорив с султаном, снова вернулись и от имени султана торжественно поклялись, что на этих условиях их государь отпустит его.

Теперь, когда эмир дал ему свое клятвенное заверение, король, в свою очередь, заверил его, что охотно уплатит пятьсот тысяч ливров за освобождение своих людей, а в виде выкупа за себя самого отдаст Дамиетту, поскольку человеку столь высокого положения, как у него, не подобает покупать себе свободу за деньги. Когда все это было передано султану, он воскликнул: «О Аллах! Этот француз — очень благородный человек, и не стоит заставлять его платить такую огромную сумму! Так что идите и скажите ему, что я отпущу его всего за сто тысяч ливров выкупа».

Султан приказал известным среди нас людям подняться на борт четырех галер и двигаться к Дамиетте. На судах вместе со мной были благородные граф Пьер де Бретань, граф Гийом Фландрский, добрый граф Жан де Суасон, мессир Эмбер де Божо, верховный коннетабль Франции, смелый рыцарь Бодуэн д'Эбелин и его брат Гюи.

Те, кто доставил нас на корабли, заставили наши суда встать перед лагерем, который султан разбил на берегу реки, и показали нам, как он устроен. Прямо перед ним стояла вышка из еловых стволов, полностью затянутая крашеным полотном, которая служит главным входом в лагерь. За ней — шатер, где эмиры оставляют свои сабли и другое оружие, когда идут говорить с султаном. Сразу же за ним — другая вышка, точно такая же, как первая. Она дает доступ в огромный шатер, который служит своего рода залом султана. Рядом стоит еще одна вышка, похожая на остальные, что ведет в личные помещения султана. К ним примыкает двор, где в середине вздымается вышка размерами выше всех прочих, на которую султан поднимается, когда хочет осмотреть местность вокруг лагеря или увидеть, что в нем делается. От двора спускается проход к реке, где над водой раскинут большой навес для султана, здесь для него устроена купальня. Все это расположение окружено бревенчатой стеной, с внешней стороны затянутой синим полотном — точно таким же, что пошло и на вышки, — так что оттуда невозможно увидеть, что происходит внутри.

К месту, где был разбит лагерь, мы подошли в четверг, как раз за неделю до дня Вознесения Господня. Четыре галеры, на которых все мы находились в заключении, встали на якорь перед жилищем султана; короля доставили в соседний шатер. Султан потребовал, чтобы Дамиетта была передана ему в субботу перед днем Вознесения, — и в тот же день он освободит короля.

Те эмиры, которых султан убрал из своего совета, чтобы ввести в него своих людей, решили провести встречу. Умный и хитрый сарацин обратился к ним с такими словами. «Мессиры, — сказал он, — вы знаете, как султан опозорил и обесчестил нас, лишив высоких постов, дарованных нам его отцом. Посему вы можете быть уверены, что, едва только он укрепится в таком мощном городе, как Дамиетта, он всех нас арестует и бросит на смерть в тюрьму, как его дедушка поступил с эмирами, взявшими в плен графа де Бара и графа де Монфора. И сдается мне, что куда лучше покончить с ним прежде, чем он ускользнет из наших рук».

Эмиры встретились с телохранителями султана (той самой халкой) и сказали этим людям, что они должны убить султана сразу же после обеда, на который и они были приглашены. Что и случилось, когда с блюдами было покончено и султан, отпустив своих эмиров, собирался удалиться на отдых в свой шатер. Один из его телохранителей, носитель меча султана, нанес удар этим самым мечом по руке своего хозяина и отрубил ему четыре пальца. Султан повернулся к эмирам, которые и подвигли телохранителя на такой поступок, и сказал им: «Спасите меня, мессиры, от моих телохранителей. Вы же видите, что они хотят убить меня». И тут все телохранители закричали хором: «Как и было сказано, мы хотим убить тебя! Лучше так, чем позволить тебе убить нас!»

Был дан сигнал ударить в барабаны и литавры, и вся армия султана собралась узнать, какие отданы приказы. Эмиры сообщили, что Дамиетта взята; султан отправляется туда и приказывает им следовать за ним. Войска вооружились и помчались к Дамиетте. Когда мы увидели, что они направляются в ту сторону, то глубоко опечалились, потому что решили, что город перешел к врагам.

Тем временем султан, который был молод и тщедушен, вместе с тремя своими имамами, которые обедали с ним, торопливо поднялся на вышку. Он ее возвел, и она, как я уже рассказывал, стояла за его помещениями. Члены его личной охраны, пятьсот всадников, снесли его шатер, окружили вышку, на которой султан и имамы нашли убежище, и стали кричать, чтобы он спускался. Он сказал, что сделает это, но только если ему пообещают сохранить жизнь. Они сказали, что заставят его спуститься, и напомнили султану, что он не в Дамиетте. После этого они пустили в него греческий огонь, и вышка, сделанная, как вы помните, из сухих досок и полотна, занялась пламенем. Сгорела она быстро, никогда раньше я не видел таких языков огня.

Как только султан увидел, что пламя пожирает вышку, он сбежал вниз и кинулся к реке по тому проходу, о котором я уже упоминал. Его телохранители саблями располосовали на куски его покрытие. Когда султан добежал до воды, один из его людей нанес ему удар копьем между ребер. Он продолжал бежать с копьем, торчащим из раны. Преследователи догнали его у самой воды, убили и кинули в реку, недалеко от того места, где стояли наши галеры. Один из телохранителей, Фаресс-ад-дин-Октай, нанес ему удар саблей и вырвал сердце из тела. С руки его капала кровь, и он подошел к нашему королю и сказал: «Что ты дашь мне за то, что я убил твоего врага? Останься он в живых, то, конечно, убил бы вас». Но король не сказал ему ни слова.

На наше судно поднялись добрых тридцать сарацин с обнаженными саблями в руках и боевыми топорами, свисающими с шеи. Я спросил Бодуэна д'Эбелина, который хорошо знал их язык, что они говорят. Он сказал, что они явились отрубить нам головы. Тут же большая толпа собралась вокруг Жана, монаха ордена Святой Троицы, служившего при графе Гийоме Фландрском, чтобы покаяться в грехах и причаститься. Я же, со своей стороны, не в силах припомнить никаких грехов, которые я совершил, провел это время, размышляя, что чем более я пытался защитить себя или избавиться от этих сложностей, тем хуже для меня все становилось.

Я перекрестился, встал на колени у ног одного сарацина, который держал боевой топор так, как это делают плотники, и сказал про себя: «Вот так погибла святая Агнесса». Гюи д'Эбелин, коннетабль Кипра, опустился на колени рядом со мной и исповедался. «Отпускаю тебе, — сказал я ему, — той властью, что дарована мне Богом». Тем не менее, поднявшись на ноги, я не мог припомнить ни одного слова из того, что он мне говорил.

Сарацины заставили всех нас подняться и заперли в трюме одной из галер. Многие из нас думали, что они это сделали потому, что не хотели убивать нас всех вместе, а выводить и убивать по одному. Этот вечер и всю ночь мы лежали в трюме в такой тесноте и в таком убожестве, что мои ноги лежали на графе Пьере де Бретане, а его — касались моего лица.

На следующий день эмиры приказали поднять нас из тюрьмы в трюме, и их посланники сообщили нам, чтобы мы отправились обговорить с ними вопрос возобновления договора, который покойный султан заключил с нами. Также они сказали нам, что можем не сомневаться — если бы султан остался в живых, он обезглавил бы короля, как и всех нас. Те, кто был в состоянии ходить, отправился на встречу с эмирами. Граф де Бретань, коннетабль и я, которые были серьезно больны, остались на месте, а граф Фландрский, граф Жан де Суасон, два брата д'Эбелина и все остальные, которым позволяло здоровье, пошли на это совещание.

Те с нашей стороны, кто был там, пришли к соглашению с эмирами, что как только Дамиетта перейдет к сарацинам, они отпустят короля и всех прочих в высоком звании, которых держат пленниками. Что же до менее значительных людей, то султан уже отправил их в Каир, конечно, за исключением тех, кого приговорил к смерти. Он поступил так в нарушение договора, который заключил с королем, так что вполне возможно, что получи он Дамиетту, то незамедлительно казнил бы нас.

В ходе дальнейших переговоров король поклялся удовлетворить требование сарацин об уплате им двухсот тысяч ливров до того, как покинет реку, и такой же суммы, когда окажется в Акре. Сарацины, со своей стороны, согласились с условиями договора, что они позаботятся о больных в Дамиетте, что соберут в городе арбалеты, машины, доспехи, оружие, запасы солонины и будут хранить их до того времени, пока король не пришлет за ними.

Клятвы, которые эмирам пришлось дать королю, обрели письменный вид и были таковы: если они не исполнят соглашения с королем, то будут покрыты позором и в виде наказания за совершенный грех с непокрытой головой отправятся в паломничество в Мекку; на них ляжет стыд, как на мужчину, который, прогнав свою жену, взял ее обратно, хотя видел, как она возлежит с другим мужчиной. (Потому что, в соответствии с законами Магомета, мужчина, который отказался от своей жены, никогда не может вернуть ее.) Третья клятва была такова: если они нарушат договор с королем, то будут подвергнуты такому же поношению, как и сарацин, который ест свинину. Король был удовлетворен этими заверениями, которые я упомянул, потому что Никола д'Акр, священник, знавший их язык, заверил его, что по магометанским законам им и в голову не придет нарушать такие обещания.

Когда эмиры поклялись, они выразили желание, чтобы обеты короля также были записаны. Это было сделано по совету одного ренегата священника, который перешел на сторону сарацин, обеты гласили следующее: если король не будет соблюдать условия с эмирами, он будет обесчещен, как христианин, который отверг Господа нашего и Богоматерь, и станет отщепенцем в глазах Его двенадцати апостолов и всех святых. На это король согласился с большой охотой. Тем не менее последний пункт гласил следующее: если король не будет соблюдать свои обеты эмирам, он должен быть обесчещен, как христианин, который отрицает Господа и Его законы и, выражая презрение к нему, плюнул на крест и растоптал его ногами. Когда это было зачитано королю, он сказал, что никогда не принесет такой клятвы.

Поскольку Никола д'Арк знал их язык, эмиры дали ему послание для передачи королю. «Ваше величество, — сказал священник, — эмиры очень тяжело восприняли ваши слова. Они клятвенно пообещали сделать все, что вы от них потребовали, а вы, со своей стороны, отказываетесь присягнуть, что удовлетворите их требования. Не стоит и убеждать вас, что, если вы не принесете такую клятву, они отрубят голову и вам, и всем вашим людям». Король ответил, что эмиры могут делать все, что им нравится, но сам он лично скорее умрет как добрый христианин, чем будет жить во вражде с Господом и Его матерью.

Патриарх Иерусалимский, уважаемый пожилой старец восьмидесяти лет, получив от сарацина охранную грамоту, пришел на помощь королю, чтобы поспособствовать его освобождению. Между христианами и сарацинами был в ходу обычай, что если король или султан умирает, то те, кто в это время были послами, будь то в христианской или в языческой земле, становятся узниками и рабами. Поскольку султан, который выдал патриарху охранную грамоту, ныне погиб, этот уважаемый человек стал узником, как и мы. После того как король передал свой ответ эмирам, один из них заявил, что это было сделано по совету патриарха, и сказал остальным сарацинам: «Если вы мне доверите, я заставлю короля принести клятву, потому что брошу голову патриарха на колени его величества».

Остальные эмиры не послушались его; они разлучили патриарха с королем и привязали его к шесту в царском шатре. Руки старика были так крепко связаны за спиной, что распухли до размеров головы, и из-под ногтей стала проступать кровь. Он закричал: «Ваше величество, клянитесь без опасений; чтобы вы честно соблюли свои обещания, я возьму на свою душу любой грех, который может быть в том, что от вас требуют!» Я не знаю, как все разрешилось, но в конце эмиры остались довольны тем, как была принесена эта клятва и королем, и другими, которые были с ним.

Почти сразу же после смерти султана его гербы и регалии были помешены перед палаткой короля, и ему сообщили, что эмиры, собравшись на совет, выразили большое желание сделать его султаном Египта. Король спросил меня, думаю ли я, что он должен принять это королевство, если оно будет предложено ему. Я сказал ему, что в таком случае он поступит очень глупо, поскольку видел, как эти эмиры убили своего прежнего властителя.

Могу сказать, что из этого ничего не вышло. Сарацины пришли к выводу, что король — самый непреклонный христианин, которого только можно найти. В доказательство этого они приводили примеры, что каждый раз, покидая свою палатку, он крестом ложится на землю и осеняет себя крестным знамением с головы до ног. Они говорили, что, если бы Магомет позволил бы так дурно обращаться с ними, как довелось вынести королю, они бы не смогли сохранить веру в него. Более того, они говорили, что, если сарацины сделают короля своим султаном, они все перейдут в христианство — или же он приговорит их к смерти.

После того как договор между королем и эмирами был заключен и подтвержден клятвенными обетами, былоуслов-лено, что сарацины освободят нас сразу же после дня Вознесения Господня, и, как только Дамиетта перейдет к эмирам, они освободят короля и всех высоких особ при нем. В четверг вечером для тех, кто находился под стражей на наших четырех галерах, стоящих посредине реки, выше моста к Дамиетте, поставили шатер у моста, рядом с тем местом, где король сошел на берег.

На восходе Жоффруа де Саржине передал Дамиетту эмирам. На всех башнях взвились флаги султана. Сарацинские воины заполнили город и начали пить вино, так что вскоре все были пьяны. Один из них поднялся на нашу галеру и, обнажив саблю, покрытую пятнами крови, сообщил, что он лично убил шестерых наших людей.

До того как Дамиетта была сдана, на наши суда прибыла королева со всеми своими приближенными, которые были в городе, — за исключением больных. Сарацины были связаны клятвой обеспечить им безопасность, но всех их они перебили. Машины короля, которые они также обязались сохранить, были разбиты на куски. Что же до солонины, которую они должны были сохранить для нас, вся она была уничтожена, поскольку сарацины не едят свинины. Остатки машин сарацины сложили в одну кучу, солонину — в другую, трупы свалили в третью и все это подожгли. Огромное пламя горело всю пятницу, субботу и воскресенье.

Король и все мы должны были получить свободу на рассвете, но сарацины держали нас до самого заката. Все это время у нас не было еды; не показывались и эмиры, которые все это время спорили друг с другом. Один из них, говоря от имени тех, кто поддерживал его, сказал: «Друзья мои, если вы выслушаете меня и тех, кто думает, как и я, то вы казните короля и всю знать, которая находится при нем. И тогда сорок следующих лет нам не будет угрожать никакая опасность, потому что их дети еще юны, а Дамиетта принадлежит нам. Именно так мы и должны поступить для большей безопасности».

Другой сарацин, по имени Себреки, который был родом из Мавритании, выступил против этого предложения. «Если после того, как мы убили нашего султана, — сказал он, — мы убьем и этого короля, все скажут, что египтяне — самый подлый и предательский народ в мире». Тот, что хотел нашей смерти, возразил ему: «Это верно, что поступили мы очень плохо, когда, чтобы избавиться от нашего султана, убили его, ибо нарушили закон Магомета, который приказывал оберегать властителя как зеницу ока. Эта заповедь записана в книге. Но послушайте, — продолжил он, — и другую заповедь, которая приведена ниже». С этими словами он перевернул страницу книги, которую держал в руках, и показал другую заповедь, которая гласила: «Для сохранения веры уничтожай врагов закона!» «Теперь, — сказал он, — вы можете видеть, что мы нарушили одну из заповедей Магомета, убив нашего государя; но мы поступим еще хуже, если не убьем этого короля, потому что он самый могущественный враг нашего мусульманского закона».

Наша смерть была почти обговорена. И так случилось, что один из эмиров, который был настроен против нас, думая, что все мы будем убиты, вышел на берег реки и стал что-то кричать на сарацинском языке тем, кто охранял галеры. Одновременно он снял тюрбан и начал размахивать им в воздухе. Команда немедленно подняла якорь и отвела нас вверх по течению на целую лигу по направлению к Каиру. Мы поняли, что для нас все потеряно, и было пролито немало слез.

Но Господь, который не забывает преданных Ему, сделал так, что к закату солнца все же было принято решение освободить нас. Так что нас привели обратно, и наши четыре галеры пристали к берегу. Мы потребовали, чтобы нам разрешили идти, но сарацины сказали, что не отпустят нас, пока мы не поедим: «Наши эмиры будут пристыжены, если вы покинете тюрьму голодными». Так что нам принесли еду, и мы поели. Еда, которую они дали нам, состояла из сырных лепешек, высушенных на солнце, чтобы в них не завелись насекомые, и из крутых яиц, сваренных три или четыре дня назад, скорлупа которых в нашу честь была окрашена в разные цвета.

После того как нас свели на берег, мы отправились встретиться с королем, которого привели к реке из шатра, в котором он содержался. Добрых двадцать тысяч сарацин с саблями в руках следовали за ним по пятам. На реке прямо перед королем стояла генуэзская галера, на борту которой, казалось, был только один человек. Едва только увидев на берегу реки короля, он свистнул. Из трюма галеры высыпали восемьдесят арбалетчиков, все в полном вооружении, с натянутыми арбалетами, и в мгновение ока в желобках появились стрелы. При виде их сарацины кинулись бежать, как стадо овец, и при короле осталось не больше двух или трех человек.

С галеры на берег был спущен трап, чтобы его величество мог подняться на борт. С ним оказались его брат граф д'Анжу, Жоффруа де Саржине, Филипп де Немур, Анри дю Мец, маршал Франции, и я. Граф де Пуатье оставался в заключении, пока король не выплатил сарацинам двести тысяч ливров выкупа.

В субботу после дня Вознесения — то есть на другой день после нашего освобождения — граф Фландрский, граф де Суасон и несколько других знатных людей, которые содержались в плену на галерах, пришли проститься с королем. Его величество сказал им, что, по его мнению, им стоило бы дождаться освобождения их собрата, графа де Пуатье. Тем не менее они сказали, что ждать не могут, потому что их галеры полностью готовы к выходу в море. Погрузившись на корабли, они отправились во Францию, взяв с собой достойного графа Пьера де Бретаня, который был так болен, что прожил всего три недели и умер в море.

Подготовка к выплате выкупа сарацинам началась в субботу утром. Чтобы сосчитать монеты, которые отмерялись по весу, потребовался весь этот день и следующий до вечера, и на каждую чашку весов ложилось до десяти тысяч ливров. Примерно к шести часам вечера воскресенья люди короля, которые взвешивали монеты, послали сказать ему, что до окончательной суммы не хватает добрых тридцати тысяч ливров. В то время с королем были только граф д'Анжу, маршал Франции и я. Все остальные не покладая рук считали деньги для выкупа.

Я сказал королю, что стоит послать за маршалом ордена храмовников — магистр был мертв — и попросить его одолжить тридцать тысяч ливров, столь необходимых для освобождения брата. Король попросил послать за храмовниками и дал мне поручение сказать им, в чем мы нуждаемся. После того как я поговорил с ними, брат Этьен д'Отрикур, командор храмовников, дал мне их ответ. «Властитель Жуанвиля, — сказал он, — совет, который вы дали королю, неразумен. Потому что вы знаете, что все деньги на нашем попечении оставлены нам на клятвенном условии, что они никогда не будут переданы никому, кроме тех, кто доверился нам». И после этого мы обменялись большим количеством грубых и оскорбительных слов.

Пока мы так спорили, брат Рено де Вишье, который был маршалом ордена храмовников, вмешался в наш разговор и сказал: «Ваше величество, позвольте прервать эту ссору. Ибо мы действительно не можем отдать хоть часть этих денег без того, чтобы не нарушить нашу клятву. Но в совете вашего сенешаля, а именно не одолжить денег, а просто дать их, я не нахожу ничего странного, и вы должны действовать так, как вам кажется лучше. Как бы то ни было, если вы возьмете то, что у нас есть здесь в Египте, то не меньше вашего добра имеется у нас в Акре, и вы легко сможете отдать нам соответствующую компенсацию».

Я сказал королю, что, если ему угодно, я пойду и возьму эти деньги, и он приказал мне сделать это. Так что я поднялся на одну из галер, принадлежащих храмовникам, фактически на флагманскую, и поскольку я собирался спускаться в трюм, где хранилась казна, то попросил командора храмовников пойти со мной и посмотреть, что я беру, но он не снизошел до этого. Тем не менее маршал сказал, что он пойдет и будет свидетелем насилия, которое я учиняю.

Как только я спустился к хранилищу сокровищ, то попросил у казначея храмовников, который тоже был здесь, передать мне ключи от сундуков, что стояли передо мной. Но он, видя, в каком я изможденном и измученном состоянии из-за болезни, ответил, что никаких ключей мне не даст. Я увидел лежащий рядом тесак, схватил его и сказал, что, как слуга его величества, использую вместо ключа. Маршал схватил меня за запястье и сказал мне: «Поскольку вы в самом деле собираетесь использовать против нас силу, мы дадим вам ключи». Он приказал казначею вручить их мне, что тот и сделал. Когда маршал сказал ему, кто я такой, тот потерял дар речи.

Открыв один из сундуков, я обнаружил, что он принадлежит Никола де Шуази, оруженосцу короля. Я выгреб из него все деньги, которые нашел внутри; затем вернулся на баркас, который доставил меня на корабль, и сел на носу. Маршала Франции, который прибыл со мной, я оставил на галере с деньгами. Маршал передал их храмовнику, а тот переправил их на баркас, где я сидел. Когда мы возвращались к галере короля, я стал кричать ему: «Мессир, мессир, посмотрите, как хорошо я справился!» Этот праведный человек был очень доволен и приветствовал меня с большой радостью. Все привезенное мной мы передали людям, которые готовили деньги для выкупа.

После того как советники короля, отвечающие за передачу, закончили свои подсчеты, они пришли к королю и сказали, что сарацины не согласны отпускать его брата, пока у них на руках не окажутся все деньги. Некоторые члены совета придерживались мнения, что король не должен передавать деньги, пока не вернется брат. Король ответил, что отдаст деньги, потому что обещал сарацинам; что же до них, то если они решат вести себя честно, то выполнят данное ему обещание.

После того как выплата была произведена, Филипп де Немур сказал королю, что, готовя деньги, они, наверно, обсчитались, потому что сарацины говорят, что не доложены десять тысяч ливров. Король сильно разгневался и сказал, что, раз он обещал сарацинам выложить двести тысяч ливров до того, как покинет реку, он настаивает, чтобы им были возвращены недостающие десять тысяч. Я наступил мессиру Филиппу на ногу и сказал королю, чтобы он не верил ему, потому что сарацины умеют считать деньги, как никто на свете. Мессир Филипп признал, что я прав, и добавил, что он всего лишь пошутил. Король сказал, что такие шутки неуместны и отличаются плохим вкусом. «Я приказываю вам, — сказал он мессиру Филиппу, — как своему верному вассалу, что, если случайно вы не доплатили сарацинам десять тысяч ливров, вы без промедления выложите их».

Многие из приближенных короля советовали перебраться на его корабль, который ждал в море, чтобы вырваться из рук сарацин. Но он отказался их слушать, заявив, что останется на реке, пока не уплатит сарацинам все двести тысяч ливров, как и обещал им. Тем не менее, как только эти расчеты будут закончены, сказал нам Людовик, он с этого момента будет считать себя свободным от всех своих обещаний и мы без предупреждения покинем реку и уйдем в море к кораблю, который ждет нас.

Скоро наша галера снялась с места и поплыла вперед, но мы преодолели больше лиги прежде, чем обменялись хоть словом со спутниками. Все мы были очень расстроены, что оставляем в плену графа де Пуатье. И тут нас нагнал на галеоне Филипп де Монфор. «Мессир, мессир, — радостно закричал он королю, — я говорил с вашим братом, графом де Пуатье, который на другом судне!» — «Возрадуйтесь! — вскричал король. — Зажечь все огни!» Что сразу же было сделано. Радость, которую мы испытали в этот момент, просто невозможно описать. Король перешел на корабль, где находился его брат, и мы последовали за ним. Бедный рыбак, который явился сообщать графине де Пуатье, что видел, как освобождают ее мужа, получил от нее двадцать парижских ливров.

Прежде чем двинуться дальше, я должен не забыть рассказать вам о некоторых событиях, случившихся, пока мы еще находились в Египте. Первым делом я расскажу о Готье де Шатийоне. Один из наших рыцарей, Жан де Монсон, рассказал мне, что видел его на улице поселения, где пленником содержался король. Улица проходила через все поселение, и с обоих концов ее открывалось пустое пространство, и на ней был Готье де Шатийон с обнаженным мечом в руке. Увидев, как на улице показались сарацины, он, вскинув меч, бросился на них и заставил бежать из поселения; но, убежав, они получили возможность стрелять в него как спереди, так и сзади, и он был с головы до ног утыкан их стрелами. Едва только выгнав их из селения, он стал вытаскивать стрелы, застрявшие в его доспехах, после чего сменил кольчугу и, привстав на стременах, со вскинутым мечом, закричал: «Я рыцарь Шатийон, где мои верные люди?» Когда он развернулся и увидел, что сарацины входят на улицу с другого конца, он снова с мечом в руке напал на них и погнал. Он поступал так три раза с тем же самым результатом.

После того как адмирал галер дал мне возможность присоединиться к нашим спутникам, которые были взяты в плен на суше, я спросил у тех, кто был с Готье де Шатий-оном, что слышно о нем. Тем не менее я не смог найти ни одного, кто рассказал бы мне, как он был взят в плен; но все же я услышал от доброго рыцаря Жана Фуанона, который был взят в плен в Мансуре, что видел сарацина верхом на лошади Готье де Шатийона, и ее круп был покрыт кровью. Этот рыцарь спросил у сарацина, что он сделал с человеком, которому принадлежала лошадь, и тот ответил, что перерезал всаднику горло, когда тот сидел в седле, в чем легко можно убедиться по крови, которая покрывает лошадь.

В нашей армии был еще один отважный человек, епископ Суасонский, чье имя было Жак де Кастель. Когда он увидел наши войска отступающими к Дамиетте, он, полный желания предстать перед Богом, не захотел возвращаться в страну, откуда был родом. Торопясь предстать перед Богом, он пришпорил коня и в одиночку бросился атаковать сарацин. Они исполосовали его саблями, и он оказался у престола Божьего вместе с другими мучениками.

Пока король ожидал, когда будет уплачен выкуп за освобождение его брата, графа де Пуатье, некий сарацин, богато одетый и с очень приятной внешностью, преподнес его величеству подарок в виде кувшина с молоком и букет разнообразных ярких цветов от лица ребенка Насака, который был султаном Каира. Преподнеся эти дары, он заговорил с королем по-французски.

Когда король спросил его, откуда он знает французский, этот человек ответил, что когда-то был христианином. И тут король сказал ему: «Уходи! Я больше не хочу с тобой разговаривать!» Я отвел этого человека в сторону и попросил рассказать обстоятельства его жизни. Он сообщил мне, что родился в Провансе и прибыл в Египет; здесь он женился на египтянке и сейчас считается очень важной персоной. «Разве ты не понимаешь, — сказал я ему, — если ты умрешь в этом облике, то будешь проклят и отправишься в ад?» Он ответил, что знает это и, более того, уверен, что нет религии лучше, чем христианская. «Но — добавил он, — я боюсь бедности и позора, которые испытаю, если вернусь к вам. Каждый день тот или другой человек сможет бросить мне: «Убирайся, ты, крыса!» Так что я предпочитаю жить здесь в богатстве и спокойствии, чем оказаться в положении, которое предвижу». Я напомнил ему, что в день Страшного суда, когда его грехи станут видны всем, он испытает куда больший стыд, чем тот, о котором говорит сейчас. Я дал ему много добрых христианских советов, но они не возымели действия. Он оставил меня, и больше я его никогда не видел.

Вы уже слышали о великих страданиях, которые перенес король и все мы, остальные. На долю королевы (которая была тогда в Дамиетте) они не выпали, и она была избавлена от этих невзгод. За три дня до того, как она дала жизнь младенцу, до нее дошло известие, что король взят в плен. Это испугало ее до такой степени, что каждый раз, когда она засыпала в своей постели, ей казалось, что комната полна сарацин, и тогда она кричала: «На помощь! На помощь!» Поскольку ребенок, которого она носила, не должен был умереть, она попросила старого рыцаря ложиться рядом с ложем и держать ее за руку. Каждый раз, когда она вскрикивала, он говорил: «Не бойтесь, государыня, я здесь».

Перед самым рождением ребенка она приказала всем, кроме этого рыцаря, оставить ее покои. Затем королева встала на колени перед этим пожилым человеком и попросила его оказать ей услугу; он согласился и поклялся сделать все, о чем она просит. «Вы дали мне клятву, — сказала она ему, — и я прошу, что, если сарацины возьмут город, вы отрубите мне голову прежде, чем я им достанусь». И рыцарь ответил ей: «Не сомневайтесь, что я это сделаю без промедления, потому что я уже думал убить вас раньше, чем они доберутся до нас».

Королева родила сына, который был наречен Жаном. Ее приближенные звали его Тристрамом из-за великих горестей, которые сопровождали его появление на свет. В тот день, когда она разрешилась от бремени, ей рассказали, что люди из Пизы, Генуи и других вольных городов собираются бежать из Дамиетты. На следующий день она собрала их всех у своего ложа. Помещение было полно людьми, и она сказала им: «Господа, не оставляйте этот город, ибо вам должно быть ясно, что если мы потеряем его, то король и все, кто попал в плен вместе с ним, без сомнения, погибнут. Если эта мольба не тронет вас, то, по крайней мере, сжальтесь над этим бедным крохотным созданием, что лежит здесь, и подождите, пока я не оправлюсь».

На что они ответили: «Госпожа, но что мы можем сделать? В этом городе мы умираем от голода». Королева сказала, что они не должны покидать город из-за страха голода. «Потому что, — сказала она, — я прикажу от своего имени купить всю еду в городе и отныне буду содержать всех вас за счет короля». Обсудив между собой положение дел, они вернулись к королеве и сказали ей, что охотно останутся. И затем королева — да благословит ее Бог! — скупила все припасы в городе на сумму триста шестьдесят тысяч ливров. Но ей пришлось подняться со своего ложа раньше назначенного времени, потому что город должен был быть сдан сарацинам. Так что она направилась в Акру ждать появления короля.

Пока его величество ждал освобождения графа де Пуатье, он послал брата Рауля, монаха-доминиканца, к эмиру Фарессу-ад-дину-Октаю, который был одним из самых честных сарацин из всех, которых я когда-либо видел. Этот монах сказал ему, что король предельно изумлен, что он и другие эмиры позволили так грубо нарушить договор: они перебили всех больных, о которых клятвенно обещали заботиться, разбили на куски его осадные машины, сожгли тела больных, а также запасы солонины, которые тоже обещали сохранить.

Отвечая монаху, Фаресс-ад-дин-Октай сказал: «Иди и скажи своему королю, что по моим законам я не сделал ничего, за что должен просить прощения, но я очень огорчен. И кроме того, предупреди его величество, чтобы он, пока находится в наших руках, ничем не показывал, что это печалит его, — ибо это будет означать его смерть». Кроме того, эмир высказал мнение, что, как только король окажется в безопасности в Акре, он сможет снова поднять этот вопрос.

Глава 11

КОРОЛЬ В АКРЕ

Май 1250 — март 1251 года

Поднявшись на борт, король убедился, что его люди ничего для него не подготовили: ни постельного белья, ни одежды. Так что, пока мы не добрались до Акры, ему приходилось лежать на матрасе, полученном от султана, и носить ту одежду, что дал ему султан. Она была из черного атласа, оторочена мехом горностая и серой белки и украшена большим количеством пуговиц, все из чистого золота.

Из-за плохого состояния моего здоровья все шесть дней, что мы были в плавании, я провел сидя рядом с королем. За это время он рассказал мне, как был взят в плен и как с Божьей помощью выторговал выкуп за себя и за нас. Он заставил меня, в свою очередь, рассказать, как я был взят в плен на воде, и, выслушав мою историю, сказал, что должен испытывать большую благодарность Господу нашему, который спас меня от столь серьезной опасности. Король глубоко скорбел о смерти своего брата графа д'Артуа и сказал, что, будь он жив, никогда бы не покинул общество короля, как сделал граф де Пуатье, а явился бы повидаться с ним на борт его галеры.

Король пожаловался мне также на другого своего брата, графа д'Анжу, который, хотя и находился на борту того же судна, редко бывал в его обществе. Как-то, спросив, чем занимается граф д'Анжу, король услышал, что он играет в кости с Готье де Немуром. Невзирая на болезненную слабость, король неверной походкой подошел к игрокам. Он схватил доску и кости, выкинул их в море и громогласно обвинил своего брата в том, что тот так быстро занялся азартными играми. Тем не менее упреки короля пошли на пользу мес-сиру Готье, потому что он сгреб себе на колени все деньги со стола — а их там было достаточно — и убежал с ними.

А теперь я собираюсь рассказать вам о бедах и испытаниях, пережитых мною во время пребывания в Акре и от которых Господь, в которого я всегда верил и буду верить, в конце концов избавил меня. Я пишу об этом потому, что те, кто слышал о них, не теряли веру в Господа в час своих испытаний и убеждались, что Он готов помочь им, как помог мне.

Первым делом позвольте поведать, как по прибытии короля в Акру все священнослужители и горожане большим шествием вышли к берегу, чтобы с большой радостью встретить его. Кто-то подвел мне коня, но, сев в седло, я почувствовал слабость и попросил человека, который привел коня, поддержать меня, потому что боялся, что могу упасть. С большим трудом я поднялся по ступенькам королевского зала и, войдя, сел у окна. Рядом со мной стоял маленький мальчик, лет десяти от роду. Это был Бартелеми, незаконный сын Ами де Монбельяра, хозяина Монфокона.

Меня никто не замечал, и я продолжал сидеть здесь, когда ко мне подошел слуга в красной накидке с двумя желтыми полосами. Он поклонился мне и спросил, знаю ли я его. Я сказал, что нет, не знаю. Тогда он сказал, что прибыл из замка моего дяди в Уазле. Я осведомился, чьим слугой он был, и он ответил, что ничьим, но хотел бы остаться при мне, если я того пожелаю. Я был бы очень рад нанять его, сказал я ему. Затем он отошел и принес мне какую-то белую шляпу, чтобы прикрыть голову, после чего очень аккуратно причесал мне волосы.

Вскоре король послал за мной, чтобы я отобедал с ним. Я отправился к нему в коротком плаще, который во время моего пребывания в заключении сделал из остатков одеяла. То, что осталось от одеяла, вместе с четырьмя мотками шерсти я дал маленькому Бартелеми. Мой новый прислужник, Гуйимин резал для меня мясо и, пока мы сидели за обедом, отнес еду мальчику.

Гуйимин пришел сказать, что нашел комнату для меня рядом с ванными, где я могу смыть грязь и пот, принесенные из тюрьмы. С наступлением вчера я опустился в свою ванну, но вдруг у меня закружилась голова, и я потерял сознание. Мой слуга с большим трудом вытащил меня из ванны и отнес в постель. На следующий день старый рыцарь Пьер де Бурбон пришел повидаться со мной, и я взял его к себе на службу. Он исправно был при мне в городе, обеспечив необходимой одеждой и всем прочим.

Как только на четвертый день нахождения в Акре я обрел подобающий вид, то отправился повидаться с королем. Он упрекнул меня, сказав, что я был не прав, так долго не приходя к нему. Он приказал мне, если я ценю его любовь, каждый день приходить и делить с ним трапезу, утром и вечером, пока он не решит, что ему делать — то ли возвращаться во Францию, то ли оставаться за морем.

Я рассказал королю, что Пьер де Куртене задолжал мне четыреста ливров из моего жалованья и отказывается возвращать их. Его величество ответил, что возместит мне эту сумму из денег, которые должен Пьеру де Куртене, что он и сделал. По совету Пьера де Бурбона мы оставили сорок ливров на текущие расходы, а остальные вручили на хранение управляющему дворцом ордена храмовников. Когда эти сорок ливров были потрачены, я послал отца Жана Кайма из Сент-Менеу, которого взял с собой за море, принести мне такую же сумму. Управляющий сказал ему, что у него нет никаких моих денег, и вообще он меня не знает.

Поэтому я отправился повидаться с братом Ренье де Вишье, которому король в обмен на то внимание, что храмовники оказали ему во время пленения, помог стать гроссмейстером ордена храмовников. Я пожаловался на его управляющего, который не возвращает мне деньги, отданные ему на хранение. Услышав это, гроссмейстер возмутился и сказал мне: «Мессир Жуанвиль, я испытываю к вам большую симпатию, но должен предупредить вас, что, пока вы не откажетесь от своего требования, я не могу считать вас своим другом. Ибо вы пытаетесь убедить людей, что члены нашего ордена воры». Я ответил ему, да благословит меня Господь, что не отзову своего требования.

Целых четыре дня я был в тяжелом положении, как и должен чувствовать себя человек, у которого нет денег на расходы. В конце этого срока ко мне пришел гроссмейстер ордена храмовников и, улыбаясь, сказал, что нашел мои деньги. Что касается того, как они были найдены, я могу сказать лишь, что он отправил управляющего дворцом в деревушку Сефури, а тот, кто пришел на его место, вернул мои деньги.

Епископ Акры, который, кстати, был родом из Прованса, предоставил в мое распоряжение дом, принадлежащий священнику прихода Святого Михаила Жану Кайму из Сент-Менеу, который преданно служил мне последние два года и был одним из тех, кто остался у меня на службе.

У изголовья моей кровати была небольшая прихожая, через которую можно было пройти прямо в церковь. И так уж получилось, что, сотрясаемые длительными приступами лихорадки, и я, и мои люди оставались прикованными к кроватям. В течение всего этого времени не было дня, когда при мне был кто-нибудь, чтобы оказать мне помощь или приподнять меня. Более того, слушая мрачные звуки, которые постоянно доносились до моего слуха, я не ждал впереди ничего, кроме смерти, ибо не было дня, чтобы в церковь не приносили двадцать или тридцать скончавшихся, и со своего ложа я слышал песнопение «Libега mе, Domine» (Освободи меня, Господи). Каждый раз, как оно доносилось до меня, я обливался слезами и благодарил Господа: «Боже, я преклоняюсь перед Тобой и благодарю за те страдания, что Ты даровал мне, потому что был преисполнен чрезмерной гордости, когда ложился или по утрам вставал со своего ложа. И молю Тебя, Господь, избавь меня от этой болезни».

Вскоре после выздоровления я призвал к себе Гуйимина, моего свежеиспеченного помощника, чтобы он представил отчет о потраченных деньгах. Когда он показал мне его, я убедился, что он обманул меня на сумму больше десяти ливров. На мое требование вернуть деньги он сказал, что возместит, как только сможет. Я выгнал его со службы, но сказал, что прощаю его долг, потому что он заслужил эти деньги. Потом уже я узнал от одного бургундского рыцаря, который и взял с собой этого парня за море, что тот был самым ловким вором из всех; стоило только его рыцарю испытать необходимость в ноже, перчатках, шпорах или в чем-то еще, Гуйимин шел и воровал это, а потом приносил своему хозяину.

Пока король был в Акре, его братья не отказывали себе в удовольствии поиграть в кости. Граф де Пуатье был такой удачливый игрок, что, выигрывая, он настежь распахивал двери своих покоев и приглашал к себе всех, кто проходил мимо, мужчин или женщин. Он горстями раздавал им выигранные деньги, вытаскивая их из карманов. Проигрывая, он брал деньги в долг у тех, с кем играл, был ли то его брат граф д'Анжу или кто-то другой, и затем все спускал, и свои деньги, и одолженные у других.

В воскресенье во время нашего пребывания в Акре король послал за обоими своими братьями вместе с графом Фландрским и другими знатными людьми, которые здесь были. «Мессиры, — сказал он, — Ее королевское величество королева-мать прислала мне послание с просьбой спешно вернуться во Францию, поскольку мое королевство в большой опасности, ибо до сих пор не заключено ни мира, ни перемирия между мной и королем Англии. Тем не менее люди, с которыми я здесь советовался, сказали, что, если я покину эту землю, она будет потеряна, поскольку все обитатели Акры последуют за мной, не рискуя оставаться здесь, где так мало сил. Посему я прошу вас серьезно обдумать положение дел. Поскольку это очень важно, я дам вам время для осмысления, и если вы найдете ответ, то дадите мне его ровно через неделю, начиная с сегодняшнего дня».

Во время этой недели меня навестил легат и сказал, что не видит, каким образом король может оставаться за морем. Он очень серьезно попросил меня вернуться во Францию вместе с ним на его корабле. Я сказал ему, что не могу этого сделать, потому что, как он хорошо знает, у меня нет денег, поскольку я потерял все свое имущество, когда был взят в плен на воде. Я дал такой ответ не потому, что не был бы рад отправиться вместе с ним, а из-за неких слов, которые мой кузен, властитель Буленкура, — да благословит его Господь! — сказал мне, когда я собирался в Крестовый поход. «Ты отправляешься за море, — сказал он, — но позаботься о том, как будешь возвращаться, потому что никто из рыцарей, богат он или беден, не может вернуться обесчещенным, как если он оставит бедных слуг Господа нашего, вместе с которыми он отправился в путь, на милость сарацин». Легат был очень огорчен и сказал, что я не должен отвергать его предложение.

На следующее воскресенье мы снова предстали перед королем. Он задал вопрос своим братьям, графу Фландрскому и другим сеньорам — советуют ли они ему уезжать или оставаться. Все они ответили, что поручили Гюи Мовуазену высказать его величеству то, что они ему советуют. Король приказал ему исполнить это поручение, и тот сказал следующее: «Ваше величество, ваши братья и присутствующие здесьдру-гие дворяне обдумали вашу позицию и пришли к выводу, что вы не можете оставаться в этой земле без урона для вашей чести и вашего королевства. Из всех рыцарей, которые прибыли сюда вместе с вами — вы взяли с собой с Кипра две тысячи восемьсот человек, — в этом городе осталась едва ли сотня. Таким образом, мы советуем вашему величеству возвращаться во Францию и обеспечить там поступление людей и денег, чтобы как можно скорее вернуться в эти земли и отомстить врагам Господа, которые держали вас в плену».

Тем не менее король не был согласен со словами Гюи Мовуазена и обратился с вопросом к графу д'Анжу, графу де Пуатье, графу Фландрскому и нескольким другим высокопоставленным лицам, которые сидели рядом с ними. Все они согласились с Гюи Мовуазеном. Легат спросил графа де Жафе (Яффского), который стоял за ним, что он думает. Граф попросил прощения у собравшихся за ответ на этот вопрос. «Дело в том, — сказал он, — что мой замок стоит на самой границе, и, если я попрошу его величество остаться, люди могут подумать, что я это сделал лишь ради своей пользы». Король настойчиво потребовал от него высказать свое мнение. И граф ответил, что, если король примет решение вести кампанию и в следующем году, он сочтет для себя большой честью остаться. Вслед за тем легат опросил тех, кто сидел рядом с графом де Жафе, и все они согласились с Гюи Мовуазеном.

Я сидел в том же ряду, что и легат, и нас разделяло примерно четырнадцать человек. Он спросил меня, что я думаю, и я ответил, что согласен с графом де Жафе. Он очень гневно задал мне вопрос, как, по-моему, король будет вести кампанию, когда у него так мало людей. Я ответил, также разгневавшись, поскольку подумал, что он задал мне этот вопрос, лишь чтобы вывести меня из себя: «Если вы хотите знать, сир, я вам отвечу. Люди говорят, хотя не знаю, правда ли это, что пока король тратил не свои деньги, а доходы церкви. Так пусть теперь король потратит часть своих запасов, чтобы набрать рыцарей из Морей и других земель из-за моря. Когда они услышат, что он платит щедро и великодушно, сюда соберется столько рыцарей, что он сможет, с Божьего благословения, продержаться еще год. Оставшись, он сможет за это время добиться освобождения бедных узников, которые попали в плен на службе Богу и ему и которые никогда не увидят свободы, если он уйдет отсюда». У всех, кто здесь присутствовал, были в плену близкие друзья. Никто не возразил мне, и у всех на глазах выступили слезы.

После того как я ответил легату, тот повернулся к доброму рыцарю Гийому де Бомону, который был тогда маршалом Франции, и спросил его мнение. Он сказал, что, по его мнению, я говорил очень разумно. «И, — добавил он, — скажу вам, почему и я думаю точно так же». Но в этот момент его дядя, достойный рыцарь Жан де Бомон, который очень хотел вернуться во Францию, с оскорбительными выражениями обрушился на него. «Ты, гнусный ублюдок, — закричал он, — что ты себе думаешь? Сядь и держи язык за зубами!» После этого король сказал Жану де Бомону: «Сир, вы поступаете очень неправильно. Пусть он выскажет то, что считает нужным». Тем не менее маршал счел себя обязанным хранить молчание, и никто из присутствующих не согласился со мной, кроме властителя Шатене. Наконец король сказал: «Мессиры, я обдумаю все, что вы сказали, и через неделю сообщу вам, что собираюсь делать».

Когда мы покинули встречу, меня со всех сторон стали осыпать упреками. «Должно быть, король действительно сошел с ума, если отдаст вам предпочтение перед советом всего королевства Франция!» Когда столы были накрыты, король предложил мне сесть рядом с ним во время обеда, как он всегда делал в отсутствие братьев. Во время всей трапезы он ничего не сказал мне, что противоречило его обычной привычке, ибо он всегда уделял мне внимание, когда мы ели. Я подумал, что, должно быть, в самом деле раздосадовал его словами, что он еще не использовал своих денег и должен пустить их в ход.

Когда король выслушал послеобеденную молитву, я подошел к зарешеченному окну в амбразуре у изголовья его ложа. Просунув руки сквозь прутья решетки, я остался стоять, думая, что, если король вернется во Францию, я перейду к князю Антиохийскому, который был моим родственником и который уже просил меня присоединиться к нему. Там я и останусь, пока не придет время очередной экспедиции отправляться за море, чтобы добиться освобождения пленников.

Пока я стоял так, король подошел и, облокотившись на мои плечи, положил обе руки мне на голову. Я было подумал, что это Филипп де Немур, который сегодня очень осуждал меня за тот совет, который я высказал. Поэтому я воскликнул: «Перестань надоедать мне, мой дорогой Филипп!» Но когда я случайно повернул голову, то рука короля скользнула вниз, и по кольцу с изумрудом я понял, кто стоит за мной. «Тише, тише, — сказал он, — потому что я хочу спросить, как столь молодой человек может быть таким смелым, что он советует мне оставаться, противореча мнению всех мудрых и знаменитых людей Франции, которые советуют мне уезжать?»

«Ваше величество, — сказал я, — если бы даже столь плохая идея когда-либо пришла мне в голову, я бы никогда не стал советовать вам уезжать». — «Ты хочешь сказать, — спросил он, — что я поступил бы неправильно, если бы отбыл отсюда?» — «Да, сир, и да поможет мне Бог!» Тогда он сказал: «Если я останусь, ты тоже останешься?» — «Конечно, если мне это будет под силу, — ответил я, — то ли за свой счет, то ли за счет помощи кого-то еще». — «Тут ты можешь быть спокоен, — сказал король, — потому что меня очень порадовал совет, который ты мне дал. Но до конца недели ни с кем не говори об этом».

Услышав его слова, я испытал большое облегчение, поскольку мог куда увереннее защищаться от тех, кто на меня нападал. Надо сказать, что крестьян в тех местах называли «жеребята». Мэтр Пьер д'Авалон, который жил в Тире, слышал, что меня называют «жеребенком», потому что я посоветовал королю оставаться в этой стране. Он передал мне это и сказал, что, защищаясь от тех, кто меня так называет, я могу сказать, что предпочитаю быть жеребенком, чем такой старой клячей, как они сами.

На следующее воскресенье мы снова собрались все вместе на встречу с королем. Когда он увидел, что все мы на месте, то прежде, чем обратиться к нам, перекрестил себе рот. (Насколько я понимаю, таким образом он призвал Святого Духа; как однажды мне объяснила моя дорогая матушка — каждый раз, когда собираешься что-то сказать, необходимо призвать на помощь Святого Духа и перекрестить рот.)

«Мессиры, — сказал король, — я искренне благодарю тех, кто посоветовал мне вернуться во Францию, а также тех, кто дал совет оставаться здесь. Но я пришел к мнению, что, если останусь, опасность потери королевства мне не угрожает, потому что у королевы-матери достаточно людей для защиты его. Кроме того, я обдумал слова сеньоров, обитающих здесь, что если я уеду, то Иерусалимское королевство будет потеряно, потому что после моего отбытия никто не осмелится оставаться здесь. Посему я решил, что ни в коем случае не брошу Иерусалимское королевство, поскольку прибыл сюда с целью отвоевать и защищать его земли. И сейчас я принял окончательное решение оставаться. А теперь я хочу сказать всем вам, моим дворянам, которые в настоящий момент присутствуют здесь, говорить со мной смело и откровенно; я предлагаю вам столь благородные условия, чтобы ошибка была не моей, а вашей, если вы решите не оставаться». Многие из тех, кто слышал эти его слова, преисполнились восхищения, и многие плакали.

Говорят, король приказал своим братьям вернуться во Францию, но не могу сказать, сделали ли они это сами или подчинились его желанию. Сообщение его величества о его намерении остаться за морем было сделано в День святого Иоанна. Месяц спустя, в День святого Иакова — я совершил паломничество к его гробнице, которое осенило меня большой благодатью, — король после мессы вернулся в свои покои и собрал тех членов своего совета, которые остались с ним. Среди них был камергер Пьер, самый преданный и прямодушный человек из всего окружения короля, достойный и отважный рыцарь Жоффруа де Саржине и столь же уважаемый Жиль ле Брюн, которого король сделал коннетаблем Франции после смерти Эмбераде Божо.

Король обратился к ним громким голосом и тоном, который говорил о его неудовольствии. «Мессиры, — сказал он, — прошел уже месяц после того, как стало известно, что я остаюсь здесь, но я пока не слышал, что вы привлекли каких-то рыцарей ко мне на службу». — «Ваше величество, — ответили они, — мы делаем все, что можем, но все они, поскольку на самом деле хотят вернуться в свои страны, требуют такую высокую цену за свою службу, что мы не можем дать им то, что они просят». — «Кто же из них, — спросил король, — может обойтись вам дешевле прочих?» — «На самом деле, ваше величество, — ответили они, — им бы мог быть сенешаль Шампани, но и ему мы не можем дать так много, как он требует».

В это время мне довелось быть в покоях короля, и я слышал, что они говорили. «Позовите сюда сенешаля», — приказал король. Я вышел и встал перед королем на колени. Он заставил меня сесть и сказал мне: «Ты знаешь, сенешаль, что я всегда тепло относился к тебе, но мои люди говорят, что, как они выяснили, с тобой очень трудно иметь дело. Почему?» — «Ваше величество, — сказал я, — тут я ничем не могу помочь. Как вы знаете, когда я был взят в плен на воде, у меня не осталось никакого имущества; я потерял все, что имел». Он спросил, что я требую, и я сказал, что хочу двести тысяч ливров, чтобы продержаться до Пасхи, которая наступит через две трети года.

«А теперь поведай мне, — сказал он, — пытался ли ты заключить сделку с кем-то из рыцарей?» — «Да, — сказал я, — с Пьером де Понмоленом, одним из трех королевских знаменосцев, каждый из которых обойдется мне в четыреста ливров». Король стал загибать пальцы. «Значит, новые рыцари, — сказал он, — будут стоит тебе тысячу двести ливров». — «Но, сир, — сказал я, — прошу вас учесть, что, если я не потрачу добрых восемьсот ливров, чтобы приобрести для себя коня и доспехи, а также на пропитание моих рыцарей, вы же, я предполагаю, не захотите разделить с нами трапезу». И тут король сказал своим советникам: «Я не вижу в этом ничего зазорного». И, повернувшись ко мне, добавил: «Я беру тебя ко мне на службу».

Вскоре после этого братья короля и другие знатные люди из Акры привели свои корабли в готовность. Когда они собирались отплыть, граф де Пуатье одолжил драгоценности у тех, кто возвращался во Францию, и щедро передал их тем из нас, кто оставался. Оба брата короля очень серьезно попросили меня как следует заботиться о монархе и сказали, что среди остающихся нет ни одного, к кому бы он питал такое доверие, как ко мне. Когда граф д'Анжу увидел, что приходит время подниматься на борт, на лице его отразилась такая печаль, что все изумились. Тем не менее он вернулся во Францию.

Вскоре после того, как братья короля покинули Акру, прибыли послы от императора Германии, принеся с собой верительные грамоты к его величеству и заверение, что государь прислал их, чтобы добиться освобождения пленников. Они показали королю письмо, где император обращается к покойному султану — не зная, что тот мертв, — прося его отнестись с доверием к словам послов, которые должны рассмотреть вопрос об освобождении короля. Многие говорили, что нам не пошло бы на пользу, если бы послы убедились, что мы все еще в плену, потому что, по их мнению, император прислал послов, чтобы сконфузить нас, а не добиться освобождения. Тем не менее, увидев, что мы на свободе, послы отбыли.

Пока король был в Акре, султан Дамаска прислал к нему послов с горькими жалобами на тех египетских эмиров, которые убили его кузена. Он пообещал королю, что если тот окажет ему помощь, то он, со своей стороны, отдаст ему Иерусалимское королевство, которое в это время принадлежало ему. Король решил отослать султану ответ с его же собственными послами. Вместе с ними он отправил брата Ива ле Бретона, монаха ордена доминиканцев, который знал язык сарацин.

Когда они были на пути к дворцу султана, брат Ив увидел пожилую женщину, которая переходила дорогу с чашей пламенеющих углей в правой руке и сосудом с водой — в левой. «Что ты собираешься делать со всем этим?» — спросил он ее. Старуха ответила, что огнем она собирается сжечь рай и полностью уничтожить его, а водой — затушить адское пламя, чтобы оно тоже навсегда исчезло. «Почему ты хочешь так поступить?» — спросил брат Ив. «Потому, — сказала она, — я не хочу, чтобы кто-то делал добро в надежде обрести рай или из-за страха перед адом; делать добро надо единственно из-за любви к Господу, который перенес из-за нас такие страдания и который будет творить ради нас все добро, которое Он может».

Примерно в то же время Джон Армянин, который был начальником вооружений при короле, прибыл в Дамаск, чтобы купить рога и клей для арбалетов. (Для изготовления сложных клееных луков. — Ред.) Во время своего пребывания там он увидел сидящего на базаре очень старого человека. Тот подозвал его и спросил, не христианин ли он. Джон ответил, что да, он христианин. «Вы, христиане, должно быть, очень ненавидите друг друга, — сказал ему старик. — Как-то давным-давно я видел короля Балдуина Иерусалимского. Тот, будучи прокаженным, нанес поражение Салади-ну, хотя у него было всего триста человек, а у Саладина три тысячи. А теперь из-за ваших грехов вы пали так низко, что мы гоняем вас по полям, как стадо коров».

На это Джон сказал, что ему бы лучше помолчать о грехах христиан, поскольку прегрешения сарацин куда больше. Старик ответил, что собеседник дал очень глупый ответ; Джон спросил его почему. Сарацин сказал, что объяснит ему, но сначала он хочет задать ему вопрос. Есть ли у него дети, спросил он у Джона. «Да, — сказал тот. — У меня есть сын». Старик спросил, что его рассердит больше — получить удар от него, сарацина, или от собственного сына. Джон ответил, что испытал бы большее огорчение от поступка сына, если бы он это сделал, чем от сарацина.

«А теперь, — сказал старик, — вот что я тебе отвечу. Вы, христиане, считаете себя Божьими детьми, да и название себе взяли от имени Христа. И Бог проявил к вам такую милость, что дал вам ученых наставников, от которых вы узнаете, когда действуете правильно, а когда ошибаетесь. Вот почему Он куда больше огорчен вами, когда вы совершаете какой-то маленький грех, чем нами, когда мы грешим куда больше, потому что мы невежественны и настолько слепы, что, когда Магомет говорит нам, что, умирая, мы будем спасены водой, мы думаем, что сможем очиститься от наших грехов, если перед смертью успеем совершить омовение».

Как-то после того, как мы вернулись из-за моря, я в обществе Джона Армянина направился в Париж. Когда мы ели в просторном шатре, нас обступила большая толпа людей, которые просили проявить Божеское милосердие и подать им милостыню. Они мешали нам. Один из наших спутников позвал слугу: «Иди и выгони этих людей!» — «Ах! — сказал Джон. — Как плохо ты поступил, сказав это. Если бы в данный момент перед нами предстали посланцы от короля Франции со ста серебряными марками для каждого из нас, мы бы не прогнали их. А ты тем не менее прогнал этих посланцев, которые предложили тебе самое ценное, что только можно получить. Иными словами, они попросили подаяния во имя Господа, а это означает, что ты дал бы им часть того, что принадлежит тебе, а они бы дали тебе самого Господа. Ибо на то есть слова самого Господа Бога. Более того, праведники говорят нам, что бедняки смогут помочь нам обрести мир с Господом, ибо так же, как вода гасит огонь, подаяние заглаживает наши грехи. И посему, — продолжил Джон, — никогда впредь не прогоняй бедняков, но давай им просимое, и Бог все возместит тебе».

Глава 12

СТАРЕЦ ГОРЫ

Во время пребывания короля в Акре к нему явились посланники от старца горы. Как только король вернулся с мессы, они предстали перед ним. Он предложил им рассаживаться, и впереди оказался эмир в очень красивом одеянии и с величественной осанкой, а за ним — молодой человек, явно из хорошей семьи и в столь же красивой одежде. В стиснутом кулаке он держал три ножа, и лезвие одного входило в рукоятку другого; если предложение эмира будет отвергнуто, они будут преподнесены королю, как знак открытого пренебрежения. За этим молодым человеком располагался другой, держа на руках плотный рулон ткани, который, если король отвергнет требования старца горы, будет вручен королю, как его погребальное покрывало.

После того как король попросил эмира рассказать, что его сюда привело, этот знатный человек предъявил свое верительное письмо и сказал: «Мой господин прислал меня спросить, знаете ли вы его». Король ответил, что не знает, потому что они никогда не встречались, но часто слышал, как люди говорят о нем. «Поскольку вы слышали, что люди говорят о моем господине, — сказал эмир, — я очень удивлен тем, что до сих пор вы не послали ему ту сумму денег, после которой он мог бы считать себя вашим другом — так же как император Германии, король Венгрии, султан Каира и другие правители делают из года в год, потому что не сомневаются, что жизнь их будет длиться, лишь пока они нравятся нашему господину. Если вас это не устраивает, — продолжал эмир, — то вы должны добиться, чтобы он был освобожден от уплаты дани госпитальерам и храмовникам, и тогда он будет считать, что вы исполнили свои обязательства».

Должен сказать, что в то время старец горы платил дань обоим орденам. Ни храмовники, ни госпитальеры не испытывали никакого страха перед его асасинами, поскольку их господин хорошо знал, что, если даже он и убьет гроссмейстера ордена храмовников или ордена госпитальеров, на его место встанет другой, столь же достойный; таким образом, он не желал их смерти. Кроме того, он не хотел жертвовать своими асасинами ради дела, которое не принесет ему никакой выгоды.

Король сказал эмиру, что днем снова встретится с ним. Когда он вернулся, послы увидели, что по одну сторону от его величества сидит гроссмейстер госпитальеров, а по другую сторону — гроссмейстер храмовников. Король сказал, чтобы эмир повторил послание, которое он доставил утром. Тот ответил, что не собирается повторять то, что он говорил, кроме как в присутствии тех, кто был при первом разговоре. Тогда оба гроссмейстера сказали ему: «Мы приказываем вам повторить послание». Эмир ответил, что, поскольку они ему приказывают, он сделает это. После этого два гроссмейстера на сарацинском языке отдали ему приказ на следующий день явиться в странноприимный дом госпитальеров.

Подчинившись их приказу, эмир на следующий день предстал перед гроссмейстерами, которые сказали ему (через переводчика), что их господин действовал очень грубо, послав королю такое оскорбительное письмо. Далее они сказали ему, что если бы не была затронута честь короля, к которому они прибыли, их, несмотря на старца горы, утопили бы в грязном море под Акрой. «Таким образом, мы приказываем вам, — сказали гроссмейстеры, — отправляться обратно к вашему господину и через две недели вернуться, доставив с собой такое письмо и такие драгоценности, которые обрадуют его величество и даруют вам его милость».

Еще до окончания этих двух недель послы вернулись в Акру, привезя с собой для короля рубашку своего господина. Они сказали ему, что старец горы повелел им взять ее как напоминание о том, что как рубашка ближе к телу, чем прочее одеяние, так и их господин с любовью прижимает к сердцу нашего короля больше, чем всех остальных королей. Он также посылает свое собственное кольцо из наилучшего золота, на котором вырезано его имя. И этим посланием, к которому приложено кольцо, он вступает в самый тесный союз с королем и желает, чтобы отныне они всегда были вместе, как если бы они обручились друг с другом.

Другие ценные подарки, которые старец горы прислал королю, включали в себя очень искусно сделанную фигуру слона и животного, именуемого жирафом, а также различные яблоки, которые были хрустальными; с ними он прислал также шахматную доску и набор фигур. Все эти подношения были обильно украшены маленькими цветами из янтаря, которые крепились к хрусталю изящными золотыми зажимами или скобками. Могу добавить, что, когда послы открыли ящики с подарками, из них распространился такой аромат, что все покои заполнились запахами духов.

Отправив посланников обратно к старцу горы, король послал с ними большое количество драгоценностей, куски пурпурного сукна, золотые кубки и слитки серебра размером с лошадиную голову. Вместе с ними отправился брат Ив ле Бретон, знаток сарацинского языка. Он выяснил, что старец горы — не последователь Магомета, а придерживается учения Али, который был его дядей.

Али поднял Магомета на почетное место, которое тот и занял, но, когда последний объявил себя владыкой всех людей, он начал презирать своего дядю и отчуждаться от него. Поняв это, Али собрал вокруг себя всех, кого только мог, и научил их другой вере, отличной от той, которой учил Магомет. И посему все те, кто соблюдает законы, данные Али, считают последователей Магомета неверными, хотя, с другой стороны, верные учению Магомету считают верных Али отступниками.

Один из постулатов Али гласит, что, если человек погибнет, исполняя приказ своего господина, душа его переселяется в другое тело, лучше прежнего. Вот почему асасины никогда не уклоняются от опасности смерти, если и когда таков приказ их господина, потому что верят, что после смерти будут более счастливы, чем при жизни.

Другое их убеждение заключается в том, что никто не может умереть раньше назначенного дня своей смерти. Этих взглядов не может придерживаться никто из нас, зная, что Господь в силе и продлить наши дни, и укоротить их, если сочтет это нужным. В этом смысле бедуины почитают Али и поэтому отказываются надевать доспехи перед битвой, считая, что этим они противоречат предписаниям учения. Так что, ругая своих детей, они говорят: «Будь проклят, как франк, который надевает доспехи из-за страха смерти».

В изголовье ложа старца брат Ив нашел книгу, в которой написано много из тех вещей, которые говорил святому Петру Господь наш, когда пребывал на земле. «Ах, мой господин, — сказал монах, — ради Бога, читайте эту книгу как можно чаще, поскольку в ней очень хорошие слова». Старец ответил, что на самом деле он и так часто читает ее. «Потому что, — сказал он, — святой Петр очень дорог мне. Ибо при начале мира душа Авеля после его смерти вселилась в тело Ноя, а после смерти Ноя вернулась в тело Авраама; когда же Авраам умер, она перешла из его тела к святому Петру, в то время когда Господь наш снизошел на землю».

Услышав это, брат Ив указал старцу, что он ошибается в своих верованиях, и изложил ему много правильных догм, но старец не стал слушать. По возвращении к нам добрый брат рассказал все это королю.

Куда старец горы ни отправлялся верхом, перед ним всегда ехал глашатай, держа боевой топор с длинной рукояткой, оправленной серебром, к которой крепилось много ножей. И, проезжая, этот человек непрестанно выкрикивал: «С дороги того, кто держит в своих руках смерть королей!»

Глава 13

ТАТАРЫ

Я забыл рассказать вам об ответе, который король Людовик IX дал султану Дамаска. В нем говорилось, что у него нет намерений объединить силы с султаном, пока он не будет знать, собираются ли египетские эмиры принести ему извинения за нарушенный договор. Пока же он обратился к эмирам и дал им понять, что, если они откажут ему в возмещении, он охотно поможет султану отомстить за своего брата, султана Каира, которого эти люди убили.

Король послал из Акры в Египет Жана де Валансьена с указанием потребовать у эмиров ответа, собираются ли они платить возмещение за те оскорбления, которые они нанесли его величеству. Они ответили, что охотно сделают это, если король заключит с ними союз против султана Дамаска. Жан де Валансьен резко укорил их за тот большой урон, который они нанесли королю. Также он посоветовал им, что было бы очень хорошо, если бы они добились большего расположения короля к себе, вернув всех тех рыцарей, которых продолжают держать в плену.

Когда Жан де Валансьен вернулся в Акру, доставив с собой двести рыцарей, освобожденных из плена, не говоря о многих рядовых воинах, мадам де Сайда, которая была кузиной графа Готье и сестрой Готье де Рейнеля — на ее дочери я женился после возвращения из-за моря, — приняла останки дорогого графа и погребла их в церкви госпитальеров в Акре. Она организовала заупокойную службу таким образом, что каждому рыцарю была вручена восковая свеча и серебряный денье, а король к восковой свече получил золотой безант — и всё за ее счет. Люди были очень удивлены, когда король согласился принять его, потому что до сих пор он никогда не принимал деньги, а раздавал свои. Тем не менее он это сделал из-за вежливого отношения к даме.

Среди тех рыцарей, которых вернул Жан де Валансьен, я нашел добрых сорок человек из Шампани. У меня были подготовлены для них плащи и сюркоты зеленого сукна, и, приведя этих людей к королю, я попросил его предложить им такие хорошие условия, чтобы они могли остаться у него на службе. Король выслушал мою просьбу, но ничего не сказал в ответ.

Один из рыцарей его совета сказал, что я действовал не лучшим образом, сделав королю такое предложение, потому что он уже должен семь тысяч ливров. Я сказал ему, что он пожалеет о том, что сделал это замечание, и добавил, что мы, люди из Шампани, потеряли тридцать пять рыцарей и всех командиров отрядов, среди которых были и те, кто принадлежали к нашему двору. «Король, — продолжил я, — не должен слушать вас, учитывая, какую потребность он испытывает в рыцарях». И, кончив говорить, я разразился слезами. Король же приказал мне успокоиться и дал этим рыцарям все, что я просил. Его величество устроил их так, как я того желал, и направил их в мой отряд.

Теперь король дал ответ и послам из Египта. Он сказал, что не будет заключать с эмирами никаких договоров, пока они, первым делом, не передадут ему головы тех христиан, которые развесили по стенам Каира после того, как граф де Бар и граф де Монфор были взяты в плен; во-вторых, пока не вернут всех детей, которые были захвачены юными и которых заставили отказаться от своей веры; и, наконец, пока они не откажутся от выплаты двухсот тысяч ливров, которые он остался им должен. Король отправил послов обратно в их страну в сопровождении мудрого и отважного человека Жана де Валансьена.

К началу Великого поста король был готов со всеми своими силами двинуться на укрепления Кесарии, города примерно в сорока лье от Акры на пути в Иерусалим, который был разрушен сарацинами. Рауль де Суасон, который из-за болезни оставался в Акре, сопровождал короля в этом походе. Не могу сказать, как это случилось, не иначе, как по велению Божьему, но за весь этот год сарацины не причинили нам никакого урона. Пока король был занят, укрепляя Акру, вернулись послы, которых он направлял в страну татар (Монгольскую империю. — Ред.).

Как я уже рассказывал, пока король пребывал на Кипре, к нему прибыли послы от татар и дали понять, что могут помочь ему отвоевать у сарацин Иерусалимское королевство. Отослав послов, король отправил с ними своих посланников, при которых была часовенка, сделанная по его указанию из красного сукна. Более того, чтобы привлечь татар к нашей вере, он приказал сделать набор фигурок, которые, размещенные в часовне, представляли бы главные события нашей религии: Благовещение ангелов, Рождество Христово, церемонию Крещения Господа нашего, все Страсти Христовы, Вознесение и явление Святого Духа. Вместе с часовней Людовик IX послал также кубки, книги и все необходимое для отправления мессы, а также двух братьев-доминиканцев для песнопений во время службы перед татарами.

Королевские послы прибыли в порт Антиохия, откуда их путешествие заняло целый год; чтобы добраться до короля татар (верховного хана в столице Монгольской империи Каракоруме; в 1251–1259 годах верховным ханом был Мункэ, сын Толуя (один из сыновей Чингисхана). — Ред.), они делали по десять лье в день (т. е. почти 45 км. — Ред.). Они убедились, что все земли, через которые они проходили, принадлежали этому монарху, видели много городов, разрушенных татарами, и огромные груды костей мертвецов. (Монголо-татары вырезали не только население захваченных городов, но и прилегающих земель. Так, в Ургенче было убито 2 млн 400 тыс., в Герате 1 млн 600 тыс. и т. д. — Ред.)

Они спрашивали, каким образом татары обрели такую мощь, убили и уничтожили столько людей. Король татар (верховный хан. — Ред.) рассказал послам, как им это удалось. Тартары пришли из бескрайних песчаных равнин, откуда были родом и где не растет ничего стоящего. На самой дальней границе этой равнины, на самом краю мира, что ближе к востоку, стояли огромные горы, повергающие в трепет. Ни одному человеку, как заверяли татары, не удавалось пройти через них. Они говорили, что в этих горах заключена раса гигантов Гогов и Магогов, которые появятся к концу мира, когда придет Антихрист, чтобы уничтожить все сущее.

Народ татар жил на этих равнинах, и пресвитер Иоанн[15] пришел к ним, а также к шаху Ирана,[16] чьи земли лежали по соседству, а также к другим языческим королям, которым татары каждый год платили дань и делали подношения, чтобы выкармливать на пастбищах своих животных, ибо у них не было иных средств к существованию. Пресвитер Иоанн, шах Ирана и другие короли испытывали к татарам такое презрение, что, когда те приносили плату, ее никогда не принимали стоя лицом к лицу, а поворачивались к ним спиной.

Среди татар был некий мудрый человек, который путешествовал по этим просторам и говорил с другими мудрецами, которые жили в самых разных местах. Он указывал им на рабство, в котором им приходилось существовать, и призывал обдумать, как они могут освободиться от этих уз. Он действовал столь плодотворно, что в дальнем конце этих равнин, рядом с землей пресвитера Иоанна, собрал всех татар вместе и все объяснил им. Они сказали ему, пусть он растолкует, чего хочет, а они посмотрят, смогут ли это сделать. Мудрец сказал, что они не добьются успеха, пока у них не будет властителя, который станет править ими. Затем он объяснил, как выбирать короля, и они согласились последовать его совету.

Способ, к которому они прибегли, был таков: от каждого из пятидесяти двух племен, составлявших их народ, необходимо было принести стрелу, отмеченную его именем; по общему согласию было решено, что все эти стрелы следует разложить перед пятилетним ребенком, и чью стрелу он возьмет первой, значит, из этого племени и будет выбран король. После того как ребенок выбрал одну из стрел, мудрец приказал всем остальным племенам отойти назад. Далее, племя, из которого предполагалось выбрать короля, должно было отобрать пятьдесят два своих самых лучших и мудрых человека. Когда они были найдены, каждый написал на стреле свое имя. И было договорено, что человек, чью стрелу ребенок возьмет первой, и станет королем. Ребенок взял стрелу, и выяснилось, что она принадлежит тому мудрому человеку, который всему этому и научил татар. Люди были так довольны, что все дали выход своей радости. Мудрец попросил всех помолчать. «Если вы хотите иметь меня своим королем, — сказал он, — то поклянитесь именем того, кто создал землю и небо, что всегда будете подчиняться моим приказам!» И все поклялись в этом.

Законы, которые этот мудрец дал им, были предназначены хранить мир между людьми, и суть их была такова: никто не должен был красть добро другого или нападать на него; за причиненные страдания обидчику отсекалась рука; никто не имел права вступать в недозволенные отношения с женой или дочерью другого человека под страхом лишения руки или даже жизни. Также этот человек ввел много и других хороших законов, чтобы среди его подданных царил мир.

Установив среди татар закон и порядок, король сказал им: «Наш самый могущественный враг — пресвитер Иоанн. Поэтому я приказываю вам быть готовыми к завтрашнему нападению на него. Если ему случится нанести нам поражение — да спасет нас Бог! — пусть каждый защищается, как только может. Если же мы одолеем его, я приказываю, чтобы убийства его людей длились три дня и три ночи и чтобы в это время никто не осмеливался присваивать добычу, а убивал бы врагов. После того как мы обеспечим себе победу, я честно и справедливо разделю добычу так, что все вы останетесь довольны». Это обещание было встречено всеобщим согласием.

На следующий день татары атаковали своих врагов и по Божьему велению нанесли им поражение. Всех тех, кто имел при себе оружие и был способен защищаться, они исполосовали саблями, но пощадили жизни тех, кто, как они сочли, имел отношение к религии, то есть священников и монахов. Люди пресвитера Иоанна, которые не принимали участия в сражении, отдали себя на милость татар.

Вождь одного из племен, о которых я упоминал выше, исчез на три месяца, и никто не слышал никаких известий о нем. После возвращения он не испытывал ни голода, ни жажды и думал, что отсутствовал не более одной ночи. Он рассказал, как поднялся на очень высокий холм, где его встретило много людей, самых красивых созданий, которых он когда-либо видел, все они были богато одеты и осыпаны прекрасными украшениями. В дальнем конце холма он увидел короля, самого красивого человека из всех присутствующих, в самой богатой и величественной одежде. Он сидел на золотом троне; по правую руку от него располагались шесть других королей, все в коронах и в сиянии драгоценных камней; столько же королей было слева от него. Рядом с ним, чуть правее, на коленях стояла королева, а слева от него — коленопреклоненный человек необыкновенной красоты с двумя крыльями, которые блестели на солнце. За королем стояли очень красивые люди, все с крыльями.

Король подозвал к себе вождя и сказал: «Ты из армии татар». — «Это верно, ваше величество», — ответил вождь. Затем король сказал: «Ты должен вернуться к своему верховному вождю и рассказать ему, что видел меня, и я Властелин неба и земли. Кроме того, скажешь ему, чтобы он воздал мне благодарность за победу над пресвитером Иоанном и его людьми. И скажешь ему от меня, что я даю ему силу подчинить себе весь мир». — «Но, ваше величество, — как я заставлю его поверить мне?» — «Ты убедишь его поверить по этим знакам: ты пойдешь и вступишь в сражение с шахом Ирана, имея при себе всего триста воинов, и не больше; и, чтобы твой великий король поверил, что у меня есть сила все это делать, я дарую ему победу над этим властителем, который выступит против вас с войском, в котором будет больше трех тысяч воинов. Но прежде, чем ты выйдешь на бой с шахом, ты должен попросить у своего повелителя отдать под твое начало всех священников и монахов, которых он захватил в последней битве, и ты со своими людьми должен будешь слушать их и твердо верить в их учение». — «Ваше величество, — сказал вождь, — я не смогу найти дороги отсюда, если вы не дадите мне проводника».

Король повернулся к большой толпе рыцарей, на удивление хорошо вооруженных, и подозвал одного из них: «Георгий, иди сюда!» Подойдя, рыцарь опустился на колени, и король сказал ему: «Поднимись и выведи этого человека живым и здоровым к его шатру». Что к утру, в начале дня, этот рыцарь и сделал.

Как только люди увидели своего вождя, и они и остальная армия преисполнились такой радости, что не могли найти слов выразить ее. Вернувшийся вождь попросил у верховного вождя позволить ему взять священников. Его просьба была удовлетворена, и он сам, и его люди были настолько благостно поражены словами священников и их поучениями, что все они приняли крещение. После этого вождь собрал триста воинов, приказал им исповедаться и приготовиться к битве, а затем вступил в бой с шахом Ирана. Они разбили шаха и выгнали из его владений, так что тот скрылся искать убежища в Иерусалимском королевстве. (Этот был тот самый шах, который нанес нам поражение и взял в плен графа Готье де Бриена, о чем я вам расскажу попозже.) Под правлением этого христианского вождя оказалось столько людей, что с его лагерем на повозках передвигалось восемьсот часовен.

Образ жизни татар таков, что они не едят хлеба, а существуют исключительно на молоке и мясе. Лучшим мясом они считают конское, которое вымачивают в соляном растворе, а потом высушивают гак, что его можно резать ломтями, как черный хлеб. Их любимый напиток, и к тому же самый крепкий, — это кобылье молоко (перебродившее. — Ред.), смешанное с травами (кумыс. — Ред.). Как-то лошадь, которая с грузом муки проделала расстояние в три месяца пути, была преподнесена в подарок верховному вождю всех татар, а он передал ее послам короля.

Кроме христиан, о которых я уже упоминал, а также приверженцев других религий, среди татар много тех, кто принадлежит к греческой церкви. (Это православные пленные, захваченные в ходе разгрома в 1237–1241 годах Руси и последующих набегов. — Ред.) Когда бы татары ни вели войну против сарацин, они посылали сражаться с ними именно этих христиан и, с другой стороны, для любой войны с христианами нанимали сарацин. Бездетные женщины (монголки) тоже участвуют в кампаниях вместе с армией, и им платят точно так же, как и мужчинам, в зависимости от их сил и отваги. Послы короля рассказывали, что воины, мужчины и женщины, едят все вместе с вождем, которому служат. Мужчины, подчиняясь закону, установленному их первым властителем, никогда не осмеливаются вступать в отношения с женщинами (монголками, всех остальных насиловали поголовно. — Ред.).

Эти люди едят плоть всех животных, которые находят свой конец в их лагере. Присматривают за ними и оберегают от бед женщины с детьми, они же готовят еду для мужчин, которые отправляются сражаться. Воины возят мясо под седлами и, когда из него выжимается вся кровь, едят его сырым. То, что в данный момент съесть они не могут, укладывают в кожаные мешки и когда голодны, то открывают их и сначала съедают самые старые остатки. Однажды я сам видел, какхорезмиец, один из людей иранского шаха, который охранял нас, открыл свой мешок, и, когда он это сделал, все мы зажали носы, не в силах выносить этого зловония.

А теперь разрешите мне вернуться к теме, о которой шел разговор. Я поведаю вам, как верховный владыка всех татар, приняв послов нашего короля с их подарками, созвал, дав гарантии безопасности, нескольких правителей, которые еще не подчинились ему. Когда они прибыли, он поставил всем на обозрение свою новую часовню и обратился к ним со следующими словами: «Король Франции просит о милости и готов подчиниться нам. Вы видите дань, которую он прислал нам. Если вы не подчинитесь нам, мы пошлем за ним, чтобы он уничтожил вас». И многие из них из страха перед королем Франции покорились владыке татар.

Когда послы его величества вернулись, с ними прибыли другие посланцы от вождя татар, которые доставили нашему королю письмо от него следующего содержания: «Мир — это хорошая вещь; когда на земле царит мир, те, кто ходит на четырех ногах, спокойно щиплют траву на пастбищах, а те, кто ходит на двух по земле — от которой исходит все благо, — живут в полном спокойствии. И мы говорим вам это как предупреждение, чтобы вы жили в мире с нами. Ибо пресвитер Иоанн поднялся против нас, так же как такие-то и такие-то короли, — тут он перечислил много имен, — и все они пали под нашими саблями. Поэтому мы советуем тебе каждый год высылать нам достаточную сумму ваших денег, чтобы мы оставались вашими друзьями. Если ты откажешься, мы уничтожим вас, как уничтожили королей, которых я уже называл». Могу заверить вас, король горько пожалел, что направлял послов к великому вождю всех татар.

Глава 14

ЖИЗНЬ В КЕСАРИИ

Март 1251 — май 1252 года

Теперь я снова вернусь к главной линии моего повествования и расскажу, что, пока король укреплял Кесарию, в наш лагерь прибыл некий Аленар, дворянин из Сененгана. Он рассказал, что построил свой корабль в королевстве Норвегия, которое лежало на краю света. Во время своего путешествия с целью увидеть короля он обогнул берега Испании и прошел через проливы у Марокко, испытав по пути к Кесарии очень большие опасности. Король взял его к себе на службу, вместе с девятью его рыцарями. Аленар рассказал нам, что в норвежской земле ночи такие короткие, что летом ты каждый вечер видишь, как свет уходящего дня мешается с рассветом наступающего.

Он и его люди взялись охотиться на львов. С большим риском для себя они добыли нескольких зверей. Едва только они приближались, готовые стрелять, как эти звери мгновенно прыгали на их коней, а как только они выпускали стрелы, лев кидался на них и мог бы растерзать охотников, если бы один из них не бросал кусок старой одежды, на который лев кидался и начинал рвать, думая, что терзает человека. Пока лев рвал ткань, другой охотник приближался и выпускал стрелу. Лев бросал свою добычу и с ревом прыгал на нового врага. Тот, в свою очередь, тоже бросал кусок ткани, за которым лев тут же кидался. Таким образом им удавалось стрелами убить зверя.

Пока король Людовик был занят, укрепляя Кесарию, к нам присоединился Филипп де Туси. Король звал его кузеном, потому что он происходил от сестры короля Филиппа Французского, которая вышла замуж за императора Константинопольского. (Имеется в виду т. н. Латинская империя, существовавшая после захвата крестоносцами, времен 4-го Крестового похода Константинополя в 1204 году (до 1261 года, когда византийцы освободили свою столицу). — Ред.) Его величество на год взял его к себе на службу вместе с девятью его рыцарями. После этого он вернулся в Константинополь, откуда прибыл.

Он рассказал королю, что император Константинополя и вельможи в этом городе заключили союз с людьми, известными как куманы,[17] дабы получить их поддержку против императора греков. (Имеется в виду Никейская империя, образовавшаяся на не оккупированной крестоносцами территории Восточной Римской (Византийской) империи в Малой Азии. — Ред.) Чтобы увериться в преданности обеих сторон, император Константинополя и его вельможи, надрезав руки, слили свою кровь в большой серебряный кубок. Вождь кума-нов и его приближенные сделали то же самое, смешав свою кровь с кровью наших людей. После того как в кубок были добавлены вода и вино, каждая из сторон отпила из кубка, доказав тем самым, что они стали кровными братьями. Собаку, которая бегала между нашими людьми и куманами, те зарезали и разрубили на куски, поклявшись, что, кто бы ни изменил союзу, он будет разрублен на куски, как этот пес.

Также Филипп де Туси рассказал нам о самом удивительном действе, свидетелем которого он был в лагере куманов. Там скончался знаменитый воин. Для него выкопали могилу, очень глубокую и широкую. В нее поместили самого воина в богатом одеянии, сидящего на троне; туда же живьем опустили его любимого коня и лучшего оруженосца. Перед тем как оруженосец был опущен в могилу, он попрощался с вождем куманов и его приближенными. Каждый из них вручал ему большое количество золота и серебра, говоря при этом: «Когда я приду в другой мир, ты вернешь мне то, что я сейчас вверяю твоему попечению». — «Что я и сделаю с великой радостью», — отвечал оруженосец.

Затем великий вождь куманов вручил оруженосцу послание к первому из их королей, в котором говорилось, что этот достойный человек прожил хорошую жизнь, преданно служил своему хозяину и заслуживает достойного вознаграждения. После этого оруженосец был опущен в могилу вместе со своим хозяином и живым конем. Отверстие могилы было закрыто плотно подогнанными досками, положенными поперек нее, а все воины армии стали заваливать ее землей и камнями, так что еще до прихода вечера они возвели над гробницей большой курган в память тех, кто под ним погребен.

Как-то днем, когда король был в Кесарии, я пришел повидаться с ним в его жилище. Он беседовал с легатом, но, едва только увидел, что я вхожу, встал и отвел меня в сторону, чтобы поговорить. «Ты же знаешь, — сказал он, — что служишь мне только до Пасхи; так будь добр, скажи, что я могу дать тебе, чтобы ты оставался при мне еще год». Я ответил, что не хочу получать его денег больше того, что он мне уже дал, но хотел бы заключить с ним другую сделку.

«Поскольку вы гневаетесь, — сказал я, — когда у вас о чем-то просят, я хочу, чтобы вы договорились со мной — если в течение этого года я обращусь к вам с какой-то просьбой, вы не будете сердиться; я же, со своей стороны, не буду досадовать, коль скоро вы мне откажете». Услышав это, король расхохотался и сказал, что на таких условиях он будет держать меня на службе. Затем он взял меня за руку, подвел к легату и его советникам и рассказал им о договоре, который мы заключили. Они были рады услышать это, потому что я со своим высоким званием пользовался самым большим влиянием в войсках.

Теперь расскажу вам, что я планировал и как шла моя жизнь в течение тех четырех лет, что я оставался за морем после того, как братья короля отбыли во Францию. Два моих священника читали мне в уставные часы молитвы. Один читал мне молитву на рассвете, а другой ждал, пока не поднимутся мои рыцари и те, кто входил в мое войско. А после этого я шел повидаться с королем. Если он желал отправиться на верховую прогулку, я сопровождал его. Если же порой случалось, что к нему являлись посланцы, то утром мы бывали заняты делами.

Моя постель размещалась в шатре таким образом, что любой, кто входил, видел, что я лежу на ней. Я установил ее так, чтобы предотвратить любые измышления обо мне в связи с женщинами. Каждый год к празднику святого Ремигия (1 октября) я покупал свиней, чтобы заполнить свинарник, и овец для овчарни, а также вдоволь муки и вина, дабы хватило на всю зиму. Это я делал потому, что зимой снабжение по морю было труднее, чем летом, и провизия дорожала.

Обычно я приобретал добрую сотню баррелей (1 баррель — 163,65 л (англ.) вина и всегда первым пробовал его. Сам я мешал его с водой, а давая его своим слугам и помощникам, подмешивал воды поменьше. На моем столе стоял кувшин с вином, а перед каждым рыцарем — бутыль с водой, так что он мог подливать его в вино по своему усмотрению.

Король пополнил мой отряд пятьюдесятью рыцарями. К каждой трапезе я приглашал за свой стол десять из них вместе с десятью моими. По обычаю этой страны они ели лицом друг к другу и сидели на циновках, разостланных на земле. Каждый раз, когда раздавался призыв к оружию, я мог ответить на него, выставив пятьдесят четыре своих рыцаря; они были известны как дизенье, потому что каждый из них командовал десятью людьми. Когда бы мы ни выезжали вооруженными, по возвращении я давал обед этим рыцарям в моем жилище. Ежегодно каждый праздник я использовал, чтобы приглашать к обеду ведущих командиров войска, и порой случалось, что король перехватывал кое-кого из моих гостей.

Расскажу вам, что я видел, как отправлялось правосудие и выносились приговоры в Кесарии, покатам находился король. Первым делом я упомяну историю рыцаря, который был арестован в борделе и которому, по обычаям этой страны, был предоставлен выбор. Или его вместе с проституткой могли с позором провести через лагерь в одной рубашке и связанного, или же он отдавал коня и оружие и его выгоняли из армии. Рыцарь отдал королю лошадь и оружие, после чего покинул лагерь. Я пришел к королю и попросил его передать коня мне для бедного воина из моего отряда. Король ответил, что просьба неуместна, поскольку лошадь все же стоит восемьдесят ливров. На что я сказал ему: «Вы нарушаете соглашение со мной, поскольку рассердились на мою просьбу». Он от души рассмеялся и ответил мне: «Можешь говорить, что хочешь, но я на тебя не рассердился». Тем не менее коня я так и не получил.

Второй приговор был таков. Когда несколько рыцарей из нашего отряда охотились на дикое животное газель (вид антилоп), на них налетели госпитальеры и силой прогнали их. Я обратился с жалобой к настоятелю госпитальеров. Он сказал, что в соответствии с обычаями Святой земли он возместит обиду тем, что прикажет госпитальерам, совершившим этот поступок, есть, сидя на своих плащах, — пока те, кого они оскорбили, не попросят их подняться.

Настоятель поступил с ними как и обещал. Когда я увидел, что они едят в таком положении, то пошел к настоятелю, которого застал за обедом, и попросил его сказать этим людям, чтобы они поднялись; рыцари, которым нанесли оскорбление, обратились с такой же просьбой. Настоятель сказал, что не сделает ничего подобного, поскольку не может позволить, чтобы члены его ордена так безобразно вели себя по отношению к пилигримам, прибывшим на Святую землю. Услышав это, я сел на землю рядом с госпитальерами и стал есть вместе с ними, сказав настоятелю, что не поднимусь, пока и они не встанут. Он сказал, что я просто вынуждаю его, и удовлетворил мою просьбу. Затем он пригласил меня и тех рыцарей, что были со мной, отобедать за его столом, а госпитальеры присоединились к своим сотоварищам за другим.

Третий приговор, вынесенный в Кесарии, был таков: один из оруженосцев короля по имени Ле Гулю пустил в ход руки против рыцаря из моего отряда. Я пожаловался королю, который сказал, что, по его мнению, я могу оставить это дело в покое, поскольку оруженосец всего лишь толкнул моего рыцаря. Я же ответил, что отзывать жалобу не буду, и, если он не решит дело по справедливости, я оставлю его службу, поскольку его оруженосцам разрешено толкать рыцарей.

И тогда король разрешил дело по справедливости в соответствии с обычаями этой земли: оруженосец пришел к моему жилищу босым, только в рубашке и панталонах, с обнаженным мечом в руке. Он встал на колени перед рыцарем, которого оскорбил, и, взяв меч за острие, протянул рыцарю его рукоять. «Мессир, — сказал он, — я пришел простить прощения за то, что поднял на вас руку, и даю вам меч, чтобы вы могли отсечь эту руку у запястья, если хотите того». Я попросил рыцаря простить оскорбление, и он согласился.

Четвертое вынесенное наказание было следующим: брат Гуго де Жуа, маршал храмовников, был послан гроссмейстером этого ордена к султану Дамаска, чтобы обговорить соглашение относительно большого участка земли, принадлежавшего храмовникам, который султан хотел разделить так, чтобы ему принадлежала одна половина участка, а храмовникам — вторая. Соглашение было достигнуто и подлежало одобрению короля. Вместе с братом Гуго прибыл и эмир, присланный султаном Дамаска, а также документ, доказывающий, что договор был подписан надлежащим образом.

Тем не менее, когда гроссмейстер храмовников рассказал обо всем этом королю, его величество очень удивился и сказал, что составить такое соглашение, предварительно не посоветовавшись с ним, — это очень смело. За этим, сказал король, должно последовать наказание. Оно обрело вот такую форму: король откинул пологи трех своих шатров, и все рядовые члены армии получили право войти в них и посмотреть, что происходит. Гроссмейстер храмовников и все его рыцари босыми прошли через лагерь, потому что они обитали вне его. Король заставил гроссмейстера храмовников и посланца султана сесть перед ним и громким голосом обратился к первому из них. «Гроссмейстер, — сказал он, — объясните послу султана, что вы сожалеете о том, что заключили такой договор, не поговорив предварительно со мной. И добавьте, что, поскольку не посоветовались со мной, вы должны освободить султана от обязательств по соглашению, которое он заключил с вами, и вернуть все документы». Гроссмейстер храмовников достал текст соглашения и протянул его эмиру, сказав при этом: «Возвращаю вам договор, который я заключил по ошибке, и выражаю сожаление в связи со своими действиями».

Затем король приказал гроссмейстеру и остальным храмовникам подняться, что они дружно и сделали. «А теперь, — сказал его величество, — преклоните колени, и я жду возмещения за то, что вы обратились к султану без моего на то согласия». Гроссмейстер опустился на колени и протянул королю подол своего плаща, вручая ему все, чем владел орден, дабы его величество мог взять любое возмещение, которое пожелает. «Первым делом я объявляю, — сказал король, — что брат Гуго, который отвечал за это соглашение, будет изгнан из Иерусалимского королевства». Ни гроссмейстер (который вместе с королем был крестным отцом графа д'Алансона, родившегося в Шатель-Пелерен), ни даже королева и никто из присутствующих не смогли вступиться за брата Гуго или спасти его от изгнания из Святой земли и Иерусалимского королевства.

Глава 15

ПОХОД В ЯФФУ

Май 1252 — июнь 1253 года

Пока король укреплял Кесарию, из Египта вернулись его послы, привезя с собой договор, подписанный в соответствии с условиями, высказанными королем. По соглашению между королем и эмирами, в назначенный день он должен отправиться в Яффу, а они поклялись, что в тот же день прибудут в Газу, чтобы передать в его руки Иерусалимское королевство. Король и все командиры армии обязуются соблюдать условия соглашения, переданного послами; это означало, что мы связаны клятвой помогать эмирам против султана Дамаска.

Как только тот узнал, что мы объединились с египтянами, он тут же послал четыре тысячи до зубов вооруженных турок в Газу, куда должно было прибыть войско из Египта. Он прекрасно понимал, что если это войско присоединится к нам, это будет означать его конец. Тем не менее король не отказался от своего плана идти маршем к Яффе. Услышав о его приближении, граф де Жафе (Яффский) принялся за работу, приводя свой замок в такое состояние, чтобы он был готов противостоять штурму. В каждом проеме укреплений — а их было добрых пятьсот — он поставил щит со своим гербом, а также свой штандарт. Это было великолепное зрелище, потому что гербы его были золотого цвета с красным крестом.

Мы встали лагерем на равнине вокруг замка, который располагался у моря, а оба его крыла тянулись до самого берега. Король немедленно начал возводить новые укрепления вокруг старого замка, и они вытянулись налево и направо до морского побережья. Я часто видел, как король сам таскал носилки с землей для валов, не позволяя себе потакать своим слабостям.

Египетские эмиры не сдержали обещания встретить нас; они не рискнули прибыть в Газу, потому что там уже были войска султана Дамаска. Тем не менее они исполнили другое свое обещание и вернули нам головы христиан, висевшие на стенах каирского замка с того времени, как были взяты в плен граф де Бар и граф де Монфор. Его величество похоронил эти головы в освященной земле. Также из Египта были доставлены дети, которые были захвачены, когда был пленен король, но сделали это египетские эмиры с сожалением, потому что данные молодые люди уже отвергли свою веру. Вместе с детьми эмиры прислали королю слона, которого его величество морем отправил во Францию.

Пока мы стояли у Яффы, эмир, который был на стороне султана Дамаска, до основания уничтожил селение в трех лье от нашего лагеря. Мы решили атаковать его, но как только он увидел нас, то пустился в бегство. Когда он убегал, молодой воин из хорошей семьи пустился за ним в погоню. Он сбил на землю двух воинов эмира, сохранив целым свое копье, а затем с такой неудержимостью напал на самого эмира, что копье нашего воина осталось торчать в теле сарацина.

Послы египетских эмиров пришли просить короля назначить день, в который их владыки могут прибыть для встречи с ним; они обещали явиться без промедления. Король решил не отказывать в их просьбе и назначил день. Послы дали клятвенное обещание быть в Газе в назначенный срок.

Пока мы ждали назначенного дня встречи с египетскими эмирами, в лагерь прибыл граф д'О, который в то время был простым оруженосцем. С ним явился отважный рыцарь Арну де Гине, два его брата и еще семеро человек. Д'О остался на службе у короля, и его величество даровал ему рыцарское звание.

Примерно в то же время в лагерь вернулся князь Антиохийский вместе со своей матерью-княгиней. Король уделил ему много внимания и в ходе пышной церемонии посвятил его в рыцари. Князю было всего шестнадцать лет, но мне никогда не доводилось встречать столь умного юношу. Он попросил короля дать ему аудиенцию в присутствии его матери и, когда король согласился, сказал следующее: «Ваше величество, нет никаких сомнений, что еще четыре года мать должна быть моим законным опекуном; в то же время с ее стороны неправильно позволять, чтобы мои земли опустошались и были бы потеряны. Я говорю это вам, сир, потому, что город Антиохия в ее руках превратился в руины. Посему я взываю к вашему величеству — попросите ее дать мне деньги и людей, чтобы я мог защитить своих подданных в этом городе и оказать им помощь, в которой они нуждаются. Поверьте, сир, будет только справедливо, если она это сделает, ибо мое пребывание в Триполи обязательно потребует больших расходов, и все они будут впустую».

Король охотно внял просьбе юноши и сделал все, что было в его силах, дабы убедить мать дать своему сыну все, что он у нее просит. Расставшись с королем, князь сразу же вернулся в Антиохию, где его радостно встретили. С согласия короля он разместил свой пурпурный герб рядом с гербами Франции, потому что в рыцари его посвятил король Франции.

Вместе с князем прибыли три менестреля из великой Армении. Они были братьями и совершали паломничество в Иерусалим. С собой у них было три рога, сделанные таким образом, что казалось, будто звук идет откуда-то сбоку. Когда они начинали играть на них, казалось, что вы слышите голоса лебедей, взлетающих с пруда; они издавали такую изящную музыку, что ее было на удивление приятно слушать. Кроме того, все трое совершали просто потрясающие прыжки. Когда под ногами у них был мат, они из стойки делали кувырок в воздухе и снова приходили ногами на мат. Двое из них могли делать кувырок назад. Старший тоже мог его делать, но каждый раз крестился, потому что боялся сломать себе шею во время переворота.

Я расскажу, как хорошо, что не была забыта память о Готье, графе де Бриене, а также графе де Жафе (Яффском). Он владел Яффой много лет, энергично и мужественно защищая этот город, и обеспечивал его существование главным образом за счет того, что отвоевывал у сарацин и других врагов веры. Так, однажды случилось, что граф разгромил большой отряд сарацин, которые везли огромные запасы шелка и шитых золотом тканей; все это добро граф Яффский и захватил. Доставив свою добычу в Яффу, граф распределил ее среди своих рыцарей, ничего не оставив для себя. Его привычкой было, отпустив рыцарей, запираться в часовне и долгие часы проводить в молитве прежде, чем идти спать с женой. Она, сестра короля Кипра, была очень умной и добродетельной женщиной.

После того как шах Ирана, чье имя было Барбакуан, как я уже рассказывал вам, потерпел поражение от одного от татарских принцев (ханов. — Ред.), он со всей своей армией двинулся в Иерусалимское королевство. Здесь он взял замок Табари, укрепленный Эдом де Монбельяром, коннетаблем, который стал владельцем Табари через свою жену. Шах Ирана нанес большой урон нашим людям, потому что опустошил всю землю и разрушил все, что мог найти вокруг Шатель-Пелерена, Акры, Сафада и Яффы. После этого погрома он повернул в сторону Газы, чтобы объединить силы с султаном Каира, который, придя сюда, причинил нашим людям много бед.

Сеньоры этой земли вместе с патриархом Иерусалимским решили выйти и атаковать шаха до того, как появится султан Каира. В надежде получить поддержку они послали весть султану Хомса (Хомс — город в Сирии. — Ред.), одному из лучших воителей среди мусульман, и оказали ему столь великую честь в Акре, что устлали улицы, по которым он шел, шелковыми и золототкаными материями. Затем сеньоры отправились в Яффу, взяв с собой султана Хомса.

Патриарх отлучил от церкви графа Готье, потому что гот отказался отдать принадлежащую ему башню в Яффе, которая была известна как башня Патриарха. Наши люди просили его выступить с ними против шаха. Граф ответил, что охотно сделает это, если по возвращении патриарх даст ему отпущение грехов. Патриарх отказался что-либо делать; тем не менее граф Готье подготовился и отправился с войском.

Наши силы были разделены на три части, одной из которых командовал граф Готье, другой — султан Хомса, а третью составили патриарх и люди этих земель. Госпитальеры были в отряде графа Готье. Они поскакали вперед, пока наконец в их поле зрения не оказались силы врага. Как только наши люди увидели их, они остановились; противник тоже разделился на три отряда. Пока командиры шахских войск (у автора — «хорезмийцы», что говорит о том, что это остатки сил разбитых монголами хорезмшахов Мухаммеда и его сына Джелал-ад-дина. — Ред.) строили своих людей, граф Готье повернулся к нашим войскам и вскричал: «Во имя Божье, давайте атакуем их, потому что дали им время, пока оставались на месте!» Но никто не послушался его.

Осознав это, граф приблизился к патриарху и попросил отпущения грехов на уже объявленных условиях. Тем не менее патриарх решительно отказался даровать ему прощение. В отряде графа Готье оказался некий доблестный священнослужитель, епископ города Рамла (Рамаллах), который совершил много подвигов, будучи рядом с графом. Он сказал ему: «Пусть вас не мучит совесть оттого, что патриарх не дал вам отпущения грехов, потому что он не прав, а правы вы. Я сам даю вам отпущение во имя Отца, Сына и Святого Духа. А теперь — вперед на них!»

Они пришпорили коней и атаковали один из отрядов шаха, который стоял в арьергарде. Многие были убиты с одной стороны и с другой. Граф Готье принял участие в схватке, потому что его люди бежали в позорном беспорядке, а многие, полные отчаяния, утонули в море. Причина, по которой они потеряли надежду, была в том, что один из отрядов шаха атаковал войска султана Хомса и, защищая свою позицию, тот оставил на поле боя так много людей, что из двух тысяч турок, которых он бросил в бой, вместе с ним, когда он покинул поле боя, осталось всего двести восемьдесят человек.

Думая, что султан, потерявший так много своих людей, долго не продержится, шах решил осадить врага в его замке в Хомсе. Увидев, как он приближается, султан вышел к своим воинам и сказал, что собирается выйти ему навстречу и сразиться с врагом, потому что если позволит тому обложить замок, то проиграет. Принятый план действий заключался в том, что часть его людей, у которых было самое слабое вооружение, пойдет скрытой долиной. И когда они услышат гром вражеских барабанов, то нападут на лагерь шаха с тыла и начнут убивать в нем женщин и детей.

Едва только шах вышел на равнину, чтобы сразиться с войсками султана, которые предстали перед ним, как услышал крики из лагеря и вернулся, чтобы спасти женщин и детей. Войска султана немедленно атаковали шаха и его армию, и штурм этот оказался настолько успешным, что из двадцати пяти тысяч иранцев в живых не осталось ни одного человека, ни мужчины, ни женщины; все они или погибли в бою, или были зарублены.

Еще до того, как шах решил осадить Хомс, он под стенами Яффы нанес поражение графу Готье. Иранцы прижали его к стене зубцами раздвоенного копья и сказали, что не отпустят его, пока замок Яффы не окажется в их руках. Вися в этом положении, граф крикнул защитникам замка, чтобы они ни в коем случае не сдавались, что бы с ним ни делали, а если все же сдадутся, он убьет их своими руками.

Едва только узнав об этом, шах послал графа Готье в Каир в виде подарка султану вместе с магистром храмовников и несколькими другими людьми, которых он взял в плен. Сопровождали графа в Египет примерно триста человек, которые не погибли, когда шах встретил свою смерть под Хомсом. Эти триста, которые были хорезмийцами, находились среди тех, кто атаковал нас в пятницу, когда мы были в пешем строю. Они шли в бой под красными знаменами, с флажками на пиках, на остриях которых они несли головы, скрученные из волос, которые выглядели как лики дьявола.

Несколько каирских купцов обратились к султану с просьбой, чтобы он дал им право взыскать с графа Готье возмещение тех больших убытков, которые они понесли от его действий. Султан разрешил им отомстить графу. Они убили его в тюрьме, и он умер за веру (скорее за другое — слишком долго занимался разбоем и грабежом. — Ред.). Мы не сомневались, что теперь он на небесах, вместе с другими мучениками (?! — Ред.).

Теперь вернемся к основному повествованию. Султан Дамаска собрал всех своих людей, которые были в Газе, и вторгся в Египет. Против него выступили эмиры. Отряд под командованием султана разбил эмиров, с которыми сошелся в бою, но другой отряд египтян разгромил арьергард султана. После сражения султан Дамаска, получивший ранения в голову и руку, вернулся в Газу. До того как он оставил ее, египетские эмиры прислали послов, чтобы заключить с ним мир, отказавшись соблюдать те договоры, которые заключили с нами. С этого времени у нас не было ни мира, ни перемирия ни с Каиром, ни с Дамаском. Могу сказать, что все это время самое большое количество воинов, которые были в нашем распоряжении, никогда не превышало четырнадцати сотен.

Пока король стоял перед Яффой, настоятель ордена Святого Лазаря разузнал обстановку в окрестностях Рамлы, города, отстоявшего в трех лье, в котором он хотел разжиться ценной добычей. Поскольку настоятель не состоял в армии и посему мог делать все, что считал нужным, он отправился в ту сторону, не сказав королю ни слова. Но когда он собрал свою добычу, на него напали сарацины и нанесли ему такое сокрушительное поражение, что из всех, кто был при нем, спаслись бегством всего четыре человека.

Вернувшись в лагерь, настоятель призвал всех к оружию. Надев доспехи, я попросил у короля разрешения отправиться в это место. Король дал мне на это добро и приказал взять с собой храмовников и госпитальеров. Когда мы прибыли туда, то увидели, что несколько сарацин из окружающих районов направляются в ту долину, где потерпел поражение орден Святого Лазаря. Пока сарацины рассматривали убитых, капитан королевских арбалетчиков внезапно атаковал их, и не успели мы достичь этого места, как сарацины были разогнаны, а несколько из них убиты.

Один из королевских оруженосцев и сарацин ударами копий сбросили друг друга с коней на землю. Увидя это, другой из королевских воинов перехватил их коней и повел их в сторону, намереваясь украсть. Поскольку никто его не заметил, он скрылся в стенах города Рамла. Уводя лошадей, он прошел по краю старого водоема, и тот обвалился под ним. И он, и все три лошади рухнули на дно. Я отправился посмотреть на этот водоем и увидел, что обвалившаяся земля почти полностью засыпала человека и лошадей. Мы вернулись в лагерь без потерь, не считая тех, кого потерял орден Святого Лазаря.

Заключив мир с египетскими эмирами, султан Дамаска решил отозвать тех своих людей, которые были в Газе. Эти войска прошли меньше чем в двух лье от нашего лагеря, но так и не осмелились напасть на нас, хотя в их рядах было добрых две тысячи сарацин и не меньше десяти тысяч бедуинов. Еще до того, как они приблизились к нам, командир королевских арбалетчиков и его отряд целых три дня и три ночи неотступно наблюдали за их передвижениями, чтобы предотвратить неожиданное нападение на наш лагерь.

В День святого Иоанна Евангелиста, вскоре после Пасхи, король отправился послушать проповедь. Пока священник говорил, оруженосец из отряда арбалетчиков в полном вооружении вошел в королевскую часовню и сказал, что сарацины окружили их командира. Я попросил у короля разрешения отправиться к нему на помощь. Он удовлетворил мою просьбу и велел взять с собой четыре или пять сотен воинов, поименно назвав тех, которых хотел отправить со мной. Как только мы вышли из лагеря, сарацины, которые расположились между командиром арбалетчиков и нашим лагерем, отступили к эмиру, который стоял на холме в окружении доброй тысячи вооруженных воинов.

Так началось сражение между сарацинами и нашими арбалетчиками, которых было на месте не более ста восьмидесяти человек. Эмир, увидев, что его люди не выдерживают давления, послал им подкрепление, и сарацины отбросили наши силы. В свою очередь, как только командир увидел, что наши люди уступают натиску, он послал им на помощь сто или сто двадцать человек, которые оттеснили наступавших обратно к отряду эмира.

Пока мы были там, папский легат и сеньоры заморских земель, которые остались с королем, сказали ему, что он действовал очень непродуманно, подвергнув меня такой опасности. По их совету король отозвал меня обратно (вместе с командиром арбалетчиков). В этот момент сарацины отступили, и мы все вернулись в лагерь. Многие удивлялись, почему противник не решился атаковать нас, но другие сказали, что если им не удалось сделать это, то лишь потому, что и сарацины, и их кони оголодали в Газе, где стояли почти год.

После того как сарацины оставили свой лагерь у Яффы и встали под Акрой, они прислали сказать мессиру Арсуфу, который был коннетаблем Иерусалимского королевства, что уничтожат все сады города, если он не пришлет им пятьдесят тысяч безантов. Он послал им ответ, что не даст ни одного. Так что они подвели свои войска и расположили их на песках вокруг Акры, встав от города на расстоянии полета арбалетной стрелы. Чтобы защитить сады, Арсуф вышел из города и занял позицию на горе Святого Иоанна, где лежало кладбище Святого Николая. Наши пешие оруженосцы тоже вышли из города и начали обстреливать сарацин из луков и арбалетов.

Мессир Арсуф вызвал генуэзского рыцаря Джианноне и приказал ему отправиться возглавить пешие войска, которые вышли из Акры, чтобы они не попали в беду. Когда генуэзец отводил их обратно, один из вражеских воинов стал кричать ему по-сарацински, что готов сразиться с ним, если он того пожелает. Сир Джианноне сказал, что с удовольствием принимает его вызов, но, направляясь к сарацину, посмотрел налево и увидел небольшой отряд турок, примерно из восьми человек, которые остановились посмотреть их стычку. Посему он отвернул от сарацина и помчался на турок, которые неподвижно стояли, чтобы лучше наблюдать этот поединок. Одного из них Джианноне выбил копьем из седла, и тот мертвым рухнул на землю.

Увидев это, остальные турки кинулись на сира Джианноне, когда он возвращался к своим людям, и один из их нанес ему сильный удар булавой по шлему. Когда турок проскакивал мимо, сир Джианноне полоснул его мечом, разрубив тюрбан на голове, и тот пролетел через все поле. (Сарацины носят такие тюрбаны, когда идут в бой, потому что они могут ослабить удар меча.) Другой турок подскочил к рыцарю, намереваясь нанести ему удар копьем сзади между плеч, но Джианноне увидел копье и отклонился в сторону. И когда сарацин проскакивал мимо, Джианноне сзади рубанул его мечом по руке с такой силой, что копье упало на поле. Джианноне вернулся и повел свои пешие силы обратно в Акру. Эти три мощных удара Джианноне нанес на глазах мессира Арсуфа, а свидетелями их стали горожане Акры и все женщины, которые, собравшись на стенах Акры, наблюдали за этим боем.

Как вы знаете, огромное скопище сарацин, собравшееся под Акрой, так и не осмелилось выступить ни против нас, ни против людей из Акры. Как только они услышали сообщение (оно было верным), что король послал всего лишь очень небольшой отряд надежных людей укреплять город Сайду,[18] они двинулись к нему. Симон де Монбельяр, который был командиром королевских арбалетчиков и командовал силами его величества в этом городе, едва только услышал, что приближаются сарацины, оставил крепость Сайды, которая, окруженная со всех сторон морем, считалась очень надежной. Сделал он это потому, что прекрасно понимал — у него нет сил противостоять врагу. Он нашел укрытие в замке, взяв с собой всех, кого только мог, но их было очень немного, потому что пространство было весьма ограничено.

Сарацины заполнили Сайду, не встретив сопротивления, потому что стены не полностью ограждали город. Они убили более двух тысяч наших людей и ушли к Дамаску со всей добычей, что награбили в городе. Когда вести об этом достигли короля, он глубоко опечалился (ах, если бы только он мог возместить эту потерю!). Тем не менее сеньоры этой земли сочли это счастливым случаем, потому что иначе король собрался бы укреплять кусок насыпной дороги на пути от Яффы к Иерусалиму, где стояла древняя крепость еще времен Маккавеев (т. е. II–I веков до н. э.).

Сеньоры заморских земель решили, что не стоит заново возводить стены старого замка, потому что он стоит в пяти лье от моря, и доставке провизии из портов всегда будут угрожать сарацины, которые были сильнее нас. Так что, когда известие о разрушении Сайды дошло до лагеря, эти люди явились к королю и сказали, что его чести больше послужит восстановление этого города, чем строительство новой крепости. Король согласился последовать их совету.

Пока его величество пребывал в Яффе, ему сообщили, что султан Дамаска хотел бы вместе с ним отправиться в Иерусалим и что султан гарантирует Людовику IX безопасность. Король созвал общий совет, чтобы обсудить этот вопрос, но в результате никто из его участников не посоветовал ему ехать, поскольку ему придется посетить, а затем покинуть священный город, оставляя его в руках сарацин.

В ходе обсуждения советники короля приводили пример, что случилось в предыдущем похожем случае. Когда великий король Филипп II Август оставил Акру, чтобы вернуться во Францию, он разрешил своим людям остаться в армии герцога Гуго Бургундского, дедушки недавно скончавшегося герцога. Пока герцог вместе с королем Ричардом I Английским (Львиное Сердце) оставался в Акре, пришло сообщение, что они, если хотят, могут взять Иерусалим на следующий же день, потому что все силы султана Дамаска, включая и его отборные части, ушли вместе с ним, поскольку он вел войну с другим султаном. Два короля тут же собрали свои войска; силы короля Англии составили первый отряд, а герцог Бургундский возглавил второй, куда вошли все воины короля Франции.

У них была хорошая возможность взять святой город, но, пока они были в пути, из лагеря герцога пришло послание королю Англии, сообщавшее, чтобы он дальше не шел, поскольку сам герцог отступает, но причина заключалась лишь в том, что он не хотел, дабы говорили, что англичане взяли Иерусалим. Пока король Ричард со своими людьми обсуждали письмо, один из его рыцарей воскликнул: «Милорд! Милорд! Подойдите сюда, и я покажу вам Иерусалим!» Услышав это, король закрыл плащом глаза и, горько заплакав, обратился к нашему Спасителю: «Боже милостивый, не заставляй меня страдать при виде Твоего Святого города, потому что я не могу вырвать его из рук Твоих врагов!»

Советники привели королю этот пример потому, что чувствовали — если король, который был величайшим из всех христианских монархов, совершит паломничество в Иерусалим без того, чтобы вырвать его из рук врагов Бога, то все остальные короли и пилигримы, которые двинутся вслед за ним, будут уверены, что не смогут сделать больше того, что сделал Людовик IX, отказавшись от мысли вернуть этот священный город.

Король Ричард I Львиное Сердце был настолько известен своими подвигами за морем, что, когда лошадь какого-нибудь сарацина шарахалась от кустов, хозяин мог сказать ей: «Ты что, думаешь, там король Ричард Английский?» А если сарацинский ребенок начинал плакать, мать говорила ему: «Прекрати же! А то я приведу короля Ричарда, и он убьет тебя!»

Герцог Бургундский, о котором я уже упоминал, вел себя как хороший рыцарь, когда дело касалось его земель, но никогда не считался умным, шла ли речь о его отношениях с Богом или о понимании мирских дел, и это нетрудно понять из того, что я рассказывал о нем. Из-за этого великий король Филипп II Август, услышав, что сына графа Шалона назвали Гуго в честь герцога Бургундского, как-то выразил надежду, что Господь сделает его таким же смелым, как герцог. Его спросили, почему он не назвал герцога мудрым и достойным человеком. «Потому, — сказал король, что есть большая разница между человеком смелым и человеком мудрым и достойным. Ибо есть много отважных рыцарей и в христианских землях, и среди сарацин, которые никогда не верили ни в Господа нашего, ни в Его Мать. Так что я говорю, — добавил Филипп II, — что Бог наградил великим даром и особой милостью христианского рыцаря, наделив его физической силой и смелостью и в то же время оберегая его от смертных грехов. Рыцаря, который ведет себя подобным образом, справедливо называют мудрым и достойным, поскольку его дар совершать благородные деяния идет от Бога. Те же, кого я упомянул раньше, могут быть названы лишь смелыми, потому что, хотя и обладая большой физической силой и отвагой, они не боятся ни Бога, ни смертных грехов».

Я не могу даже попытаться дать точный отчет о тех огромных суммах, которые король потратил на укрепление Яффы, ибо они так велики, что их и не подсчитать. Людовик IX возвел укрепления по обеим сторонам города до самого моря; на стенах стояли двадцать четыре башни, рвы перед внешними и внутренними валами были заполнены жидкой грязью. Еще были трое ворот, одни из которых вместе с частью стены были построены за счет папского легата.

Чтобы дать вам представление, сколько король ассигновал на все это, скажу, что как-то я спросил у легата, сколько он потратил на единственные ворота и часть стены. Он, в свою очередь, спросил меня, что я по этому поводу думаю, и я оценил, что ворота, должно быть, стоили добрых пятьсот ливров, а его часть стены — триста ливров. Легат сказал мне — и Бог тому свидетель — что стена и одни ворота в сумме обошлись ему в добрых тридцать тысяч ливров.

Глава 16

ПОХОД К САЙДЕ

Июль 1253 — февраль 1254 года

Как только укрепления Яффы были закончены, король решил идти к Сайде и восстановить ее оборонительные сооружения, которые разрушили сарацины. Он двинулся в путь в день праздника в честь святых апостолов Петра и Павла и на ночь встал лагерем со всей армией у замка Арсуф, который был надежно укреплен. В тот же вечер он созвал своих приближенных и сказал, что, если они согласны, он хочет отбить у сарацин город Наблус, известный в Святом Писании как Самария.[19]

Храмовники, госпитальеры и бароны заморских земель ответили, что считают попытку взять этот город хорошим замыслом; но, кроме того, они также думают, что лично король не должен принимать в этом участия, потому что, если с ним что-то случится, вес эти земли будут потеряны. Король сказал, что если он не пойдет, то и им не позволит. Совещание так ничем и не кончилось, потому что сеньоры были не согласны с намерением короля сопровождать их.

Через несколько дней пути мы прибыли к пескам у Акры, где король и его армия встали лагерем. Пока мы там стояли, повидаться со мной явилась большая группа людей из Великой Армении. Выплатив большую сумму в виде дани сарацинам, которые вели их, армяне намеревались отправиться в паломничество к Иерусалиму. Через переводчика, который знал и их язык, и наш, они попросили меня показать им святого короля. Придя к нему, я увидел, что он сидит в шатре, прислонившись к центральному шесту. Сидел он на голом песке, не имея под собой даже подобия ковра. «Сир, — сказал я, — тут снаружи большая группа людей из Великой Армении, идущих в Иерусалим. Они просили меня показать им нашего праведного короля, но пока еще у меня нет желания прикладываться к вашим нетленным костям». Король расхохотался и приказал привести их сюда, что я и сделал. Увидев короля, они вознесли ему хвалу перед Богом; король же благословил их.

Следующую ночь армия провела в том месте, где течет очень хорошая вода; местные жители поливают ею растение, из которого делают сахар. Когда мы были там, один из моих рыцарей пришел ко мне и сказал: «Мессир, я нашел для вас куда лучшее жилье, чем то, в котором вы были вчера». Другой рыцарь, который выбирал место моей предыдущей стоянки, в ярости накинулся на него, крича: «Очень грубо с твоей стороны так говорить о том, что я делал». В результате рыцарь, выбиравший место вчера, набросился на того, кто предложил место получше, и схватил его за волосы. Я, в свою очередь, подскочил к нему и ударил кулаком между лопаток, чтобы он выпустил соперника. «Вон отсюда, и быстро, — сказал я, — потому что, да поможет мне Бог, ты никогда больше не будешь среди моих людей».

Этот рыцарь ушел с очень грустным и опечаленным видом, но скоро вернулся в обществе Жиля ле Брюна, коннетабля Франции, который, увидев, как рыцарь искренне огорчен своим дурацким поступком, со всей серьезностью попросил меня взять его обратно. Я ответил, что не могу вернуть его, пока легат не освободит меня от моей клятвы. После этого они пошли к легату и рассказали, что случилось.

Он ответил, что у него нет власти освободить меня, потому что рыцарь заслужил наказание и моя клятва имела под собой основание. Я рассказываю вам об этом случае, потому что вы без всякого основания можете отказаться от любой клятвы. Как сказал мудрец: «Тот, кто слишком легко клянется, столь же легко нарушает свои клятвы».

На следующий лень король встал лагерем перед городком Сур, который в Библии называется Тир. Здесь Людовик IX созвал всех командиров армии и спросил, правильно ли будет ему взять город Баниас (Кесарию) перед тем, как идти на Сайду. Все мы подумали, что это хороший план короля — послать туда его воинов, но никто не счел правильным личное участие Людовика IX, и с большим трудом он все же позволил себя уговорить отказаться от этой идеи. Наконец, король решил, что в Баниас пойдет граф д'О вместе с Филиппом де Монфором, Жилем ле Брюном, коннетаблем Франции, мажордомом короля Пьером, гроссмейстером храмовников (с членами его ордена) и магистром госпитальеров.

Когда спустилась ночь, мы вооружились и незадолго до рассвета появились на равнине перед городом, который сейчас известен как Баниас, а в древности назывался Кесария Филиппа. В этом городе протекает источник Иор, а по пригородной долине протекает еще один очень красивый источник Дан. И когда два этих источника сливаются, они становятся рекой Иорданом, в водах которой был крещен наш Господь.

По соглашению между храмовниками, графом д'О, госпитальерами и присутствующими сеньорами этой земли, было решено, что отряд короля — в котором я числился, потому что король взял себе на службу сорок рыцарей, которые были при мне, — должен занять позицию между замком и городом, при поддержке сил достойного рыцаря Жоффруаде Саржине. Сеньоры, в свою очередь, войдут в город слева, госпитальеры справа, а храмовники поскачут прямо по дороге, по которой мы пришли, чтобы по ней же и войти в город.

Мы ехали верхом, пока не оказались вплотную к Баниасу — но лишь для того, чтобы убедиться: сарацины, засевшие на стенах города, обратили в бегство воинов короля и изгнали их из города. Как только я узнал об этом, то подъехал к тем, кто командовал войсками графа д'О, и сказал им: «Господа, прежде чем вы доберетесь до места, где вам приказано быть, между замком и городом, сарацины перебьют всех, кто уже ворвался в Баниас». Попасть туда — это очень опасное дело, потому что путь, по которому нам предстоит пройти, полон препятствий. Там три двойные линии сухих стен, которые мы должны преодолеть, а склон так крут, что лошади могут не удержаться, а пологие склоны другого холма заполнены конными турками.

Пока я говорил с графом д'О и его рыцарями, я увидел, что наши пешие воины проломили стены. Как только я это заметил, я сказал собеседникам, что отряд короля получил приказ взять то место, которое удерживали сарацины, и я должен действовать в соответствии с приказом. Как только я и два моих рыцаря двинулись к тем, кто преодолевал стены, я увидел сержанта, упавший конь которого придавил его, когда всадник пытался преодолеть стену. Спешившись, я взял своего коня под уздцы. И в это мгновение по Божьему велению турки, стоило им увидеть, как мы подходим, тут же оставили позицию, которую нам предстояло занять. От нее крутой каменистый склон вел прямо в город.

Как только мы добрались до места, оставленного турками, сарацины в Баниасе уклонились от боя, и, не оказывая сопротивления, оставили город нашим людям. Когда я был на вершине холма, гроссмейстер храмовников, услышав, что я в опасности, стал подниматься ко мне по склону. Одновременно германцы из отряда графа д'О тоже двинулись вслед за мной. Увидев, что турецкая кавалерия на полном скаку мчится к замку, они кинулись в погоню за турками. «Мессиры, — закричал я, — вы действуете неправильно! Мы на той позиции, которую нам было сказано занять, а вы нарушаете приказ».

Замок, который стоял над городом, назывался Субейба. Он возвышался над горами Ливана, а ведущие к нему склоны были усеяны каменными глыбами, огромными как сундуки. Когда германцы поняли, что погоня ничего не даст, они повернули обратно. Сарацины, увидев, что враг поворачивает, атаковали германцев в пешем строю, сбрасывая на них огромные камни с вершин скал и подрезая конскую упряжь.

Сержанты, которые были при нас, видя урон, причиненный германцам, начали терять присутствие духа. Поэтому я сказал им, что если они отступят, то навсегда будут выгнаны с королевской службы. «Мессир, — сказали они, — мы в неравном положении, потому что вы на коне и легко можете ускакать, а мы пешие, и сарацины перебьют нас». — «Что до этого, — сказал я, — клянусь вам, что никогда не отступлю, а спешусь и останусь с вами». Я спрыгнул с коня и приказал отвести его к храмовникам, которые располагались сзади нас на расстоянии полета стрелы.

Когда германцы отступали, короткая тяжелая стрела (из арбалета. — Ред.), выпущенная сарацинами, поразила одного из моих рыцарей, Жана де Буси, в горло, и он мертвым рухнул к моим ногам. Его дядя, Гуго д'Эко, который вел себя очень мужественно на Святой земле, сказал мне: «Помогите нам, мессир, спустить моего племянника вниз по склону». — «Любой, кто поможет вам, заслуживает худшей судьбы, — сказал я, — потому что вы поднялись сюда без моего приказа, и коль скоро вас постигло несчастье, вы заслужили его. Сами тащите тело вниз, потому что я не сдвинусь с места, куда был послан».

Как только Жан де Валансьен услышал об опасности, в которой мы оказались, он поднялся к Оливье де Терму и другим рыцарям из Лангедока. «Мессиры, — сказал он им, — я прошу и приказываю вам от имени короля помочь мне спасти сенешаля». Пока он говорил о своей озабоченности, Гийом де Бомон подошел к нему и сказал: «Вы напрасно беспокоитесь. Сенешаль мертв». — «Меня не волнует, жив он или мертв, — ответил мессир Жан. — Я должен доставить королю известие о нем». Снявшись с места, он поскакал туда, где мы находились на горе. Приблизившись, он крикнул, чтобы я подошел и поговорил с ним, что я и сделал.

Оливье де Терм указал, что мы находимся в очень опасном положении. Если мы попытаемся спуститься потому пути, по которому поднимались, мы не сможем его преодолеть без больших потерь, потому что склон крутой и скользкий, и сарацины будут поражать нас сверху. «Но если вы послушаете меня, — добавил он, — я помогу вам уйти без потерь». Я попросил его объяснить, каких действий он ждет от нас, а я уж позабочусь, чтобы все было сделано, как надо.

«Я расскажу вам, — сказал де Терм, — как мы сможем уйти. Мы спустимся прямо по этому склону, как если бы собирались идти к Дамаску. Сарацины, которых вы видите наверху, подумают, что мы готовы атаковать их с тыла. Как только мы окажемся на равнине, то пришпорим коней и обогнем город. Прежде чем они успеют перехватить нас, мы перейдем речку и, кроме того, нанесем сарацинам большой урон, потому что подожжем обмолоченное зерно, лежащее на полях».

Мы последовали его указаниям. Он заставил нас взять несколько пустых тростниковых стеблей, из которых делают флейты, наполнить их тлеющими углями и засунуть в груды зерна. Таким образом, благодаря мудрым советам Оливье де Терма, мы с Божьей помощью оказались в безопасности. Тем не менее должен сказать вам, что когда мы вернулись в лагерь, где располагались наши люди, то увидели, что все они уже сняли доспехи; никто и не подумал о нас.

На следующий день мы вернулись в Сайду, где находился король. Мы увидели, что он лично организовывал похороны всех тех христиан, которых сарацины убили, когда разрушали город. Он сам нес останки дурно пахнущих трупов во рвы, где их погребали; и король не зажимал носа, как это делали многие. Он послал за рабочими во все концы и начал заново укреплять город высокими стенами и башнями. Вернувшись в лагерь, мы увидели, что король сам наблюдал за благоустройством тех мест, где предстояло стоять нашим шатрам и палаткам. Король отвел мне место рядом с графом д'О, ибо знал, что этому молодому рыцарю нравится мое общество.

Должен рассказать вам о некоторых забавных проделках графа д'О. У меня было нечто вроде дома, в котором я ел вместе с моими рыцарями. Рассаживались мы так, чтобы падал свет из дверей, которые, так уж получилось, выходили на жилище графа д'О. Граф, который был весьма изобретателен, построил миниатюрную катапульту, с помощью которой кидал камни в мою палатку. Видя, как мы рассаживались к трапезе, он рассчитывал свою машину так, чтобы она добивала камнями до нашего стола, и открывал стрельбу, разбивая наши тарелки и стаканы. Как-то мне довелось купить кур и каплунов, а кто-то подарил графу медведя. Он позволил зверю залезть в мой курятник, где он придушил дюжину кур прежде, чем его выгнали. Женщина, которая присматривала за моими курами, колотила медведя прялкой.

Пока король укреплял Сайду, в лагерь прибыли какие-то купцы и рассказали, как король татар взял Багдад и захватил в плен религиозного главу сарацин, который правил городом и носил титул халифа Багдада. (Здесь Жуанвиль напутал с датами. Багдад был взят войсками внука Чингисхана Хулагу в 1258 году. Сдавшегося халифа аль-Мустасима монголы убили (без пролития крови — завернув в кошму и затоптав насмерть.) Хулагу стал основателем династии Хулагуидов и самостоятельного государства, соперничавшего с Золотой Ордой и другими. — Ред.) Они поведали нам, как происходило взятие города и его правителя, и выглядело это так: осадив Багдад, король татар (Хулагу. — Ред.) послал к халифу сказать, что очень хотел бы организовать брак между их детьми. Советники халифа посоветовали ему согласиться на это предложение. Затем король татар потребовал от халифа прислать к нему не менее сорока членов его совета, чтобы они подкрепили клятвой этот брак, что халиф и сделал. После этого король (Хулагу. — Ред.) попросил его прислать еще сорок человек из числа самых богатых и уважаемых горожан. Халиф сделал и это тоже. Король в третий раз потребовал от халифа еще сорок человек из числа лучших приближенных, и снова халиф подчинился. Теперь, когда все лучшие люди города оказались в его власти, король прикинул, что несчастные горожане, лишившиеся лидеров, не смогут обороняться. Посему он приказал отрубить головы шестерым наиболее значительным пленникам, повел свои войска на штурм Багдада, захватив и город, и его халифа.

Чтобы скрыть свое предательство и возложить вину за потерю города на халифа, король татар приказал посадить его в железную клетку, в которой халифа почти не кормили, лишь поддерживая в нем жизнь. Король спрашивал его, не голоден ли он, и халиф отвечал, что хочет есть, чему не стоило удивляться. Король взял большое золотое блюдо с украшениями и драгоценными камнями, поставил его перед своим пленником и спросил его: «Ты узнаешь эти драгоценности?» Тот ответил: «Да, они мои». Король татар спросил, много ли он за них заплатил, и халиф ответил, что так и есть. На что король сказал: «Поскольку ты их так высоко ценишь, бери из драгоценностей, которые видишь перед собой, сколько хочешь и ешь их». Халиф ответил, что не может этого сделать, потому что они — не еда, которой можно питаться. И король сказал ему: «Теперь ты видишь, что значит для тебя оборона, потому что, если бы ты роздал свои сокровища — от которых сейчас тебе нет никакого толка — своим воинам, ты мог бы успешно противостоять нам, а теперь, в час твоей величайшей нужды, они тебе ни к чему».

Как-то ранним утром, когда король Людовик IX укреплял Сайду, я пошел повидаться с ним и застал его на мессе. Он собирался отправиться на верховую прогулку и попросил меня подождать. Так я и сделал. Минуя поле, мы проехали перед небольшой церковью и увидели внутри священника, отправлявшего мессу. Король рассказал, что эта церковь была возведена в память о чуде, явленном Господом нашим, когда Он изгнал дьявола из тела дочери вдовы. Он сказал мне, что, если я не против, хотел бы остаться и послушать мессу, которую священник только начал. Я ответил ему, что, по-моему, это хорошее дело.

Когда нам пришло время получать pax, таблетку с изображением креста, я заметил, что клирик, который помогал во время службы, был высок, смугл, худ и волосат. Я испугался, что он может быть одним из этих зловещих асасинов и, подойдя к королю, способен убить его. Поэтому, встав, я перехватил таблетку и сам преподнес ее королю.

По окончании мессы мы снова оседлали коней и через поля направились к легату. Король подъехал к нему и, подозвав меня, сказал папскому посланцу: «Я должен вам пожаловаться на моего сенешаля, который поднес мне таблетку, не дав это сделать бедному клирику». Я объяснил легату причину, по которой так поступил, и он сказал, что действовал я правильно. «А вот и нет!» — возразил король. Между ними начался горячий спор; я же, со своей стороны, хранил молчание. Я рассказал вам эту историю, чтобы показать великую смиренность короля.

Что же до чуда, которое Господь сотворил с дочерью вдовы, оно упоминается в Евангелии, где говорится, что в это время Господь наш был в Тире и Сидоне. Ибо в те дни город, который я называю Сур, был известен как Тир, а город, о котором я говорю в этой книге как о Сайде, назывался Сидоном.

Пока король был занят укреплением Сайды, к нему прибыли послы от вельмож из самой глубины Греции, которые представляли великих Комнинов, властителей Трапезунда (совр. Трабзон). Они одарили короля различными драгоценностями и, кроме того, преподнесли несколько луков из кизилового дерева. Стрелы к этим лукам были очень острыми и тщательно выделанными.

Эти послы попросили короля прислать одну из молодых незамужних дам его двора, чтобы выдать ее замуж за их властителя. Людовик IX ответил, что не взял с собой за море ни одной из таких женщин. Тем не менее он посоветовал послам отправляться в Константинополь и попросить императора, его кузена, предоставить им будущую жену для их владыки, даму, которая была бы в родственных отношениях и с императором (Латинской империи. — Ред.), и с Людовиком IX. Король дал им такой совет, чтобы император Константинополя мог заключить союз с этим достойным и богатым властителем против нынешнего императора Греции (императора Никейской империи, вскоре, в 1261 году, освободившего Константинополь. — Ред.).

Королева, которая наконец оправилась от родов, давших жизнь принцессе Бланш в Яффе, прибыла морем в Сайду. Как только я услышал о появлении королевы, то поднялся со своего места рядом с королем и вышел встретить ее, чтобы проводить в замок. Когда я вернулся к королю, которого нашел в часовне, он спросил меня, все ли в порядке с его женой и ребенком. После моего рассказа он заметил: «Когда ты встал и оставил меня, я понял, что ты отправился встретить королеву, и поэтому попросил отложить проповедь до твоего возвращения». Я рассказываю вам это потому, что за все пять лет, которые я провел рядом с королем, он никогда не упоминал о своей жене и ребенке ни при мне, ни, насколько я знаю, при ком-то еще. По моему мнению, это не очень хорошо и правильно для человека, разъединенного со своей семьей.

В День Всех Святых я пригласил в свое жилище, расположенное у моря, всех командиров из лагеря. Когда мы сидели за обедом, на судне прибыл бедный рыцарь с женой и их четырьмя детьми. Я принял их у себя и угостил обедом. Когда мы покончили с ним, я созвал всех своих именитых гостей и сказал им: «Давайте сделаем доброе дело и освободим этого бедного человека от забот о своих детях. Пусть каждый из вас возьмет под свое попечение одного из них, и я тоже возьму одного ребенка». Все согласились и заспорили только о том, кто кого возьмет. Видя это, бедный рыцарь и его жена заплакали от радости.

Когда после обеда с королем вернулся граф д'О, он остановился и увел отобранного мной ребенка, которому было примерно двенадцать лет. Этот парень так истово и преданно служил графу, что после нашего возвращения во Францию хозяин организовал его брак и посвятил его в рыцари. Каждый раз, когда мне доводилось бывать в обществе графа, этот рыцарь почти не отходил от меня и постоянно повторял: «Пусть Господь вознаградит вас, мессир! Всей честью, которая выпала на мою долю, я обязан вам». Что же до его трех братьев, я не знаю, что стало с ними.

Я попросил короля отпустить меня в паломничество к Богоматери Тортозской. Ее усыпальница была глубоко почитаема пилигримами, потому что там был первый храм, воздвигнутый на земле в честь Матери Божьей. И здесь Она совершила много великих чудес, пример которых я здесь приведу. Один человек совершенно потерял рассудок, и им владел дьявол. Когда его друзья, которые привели его в это святое место, молили Богоматерь вернуть ему здоровье, враг рода человеческого, угнездившийся в его теле, кричал им: «Нет тут Богоматери! Она в Египте помогает королю Франции и христианам. В этот день они высаживаются на берег, чтобы пешими сразиться с конным воинством язычников!» Эта история записана, и документ был доставлен легату, который сам рассказывал мне о ней. Могу заверить вас, что Богоматерь в самом деле помогла нам в тот день и дальше помогала бы нам, если, как я рассказывал вам, мы бы не разгневали Ее и Ее Сына.

Король отпустил меня в Тортозу и, как ему подсказали советники, попросил меня купить для него пятьдесят кусков камлота разных цветов, чтобы одарить францисканцев, когда мы вернемся во Францию. Я приободрился, потому что просьба короля дала понять, что мы еще недолго будем оставаться за морем.

Когда мы прибыли в Триполи, мои рыцари попросили объяснить, что я собираюсь делать с этими отрезами камлота. «Может быть, — сказал я, — я украл их, чтобы выгодно продать». Принц Триполийский — да благословит его Господь! — принял нас со всем почетом и оказал нам все почести, которые только мог. Он одарил бы и меня, и моих рыцарей ценными подарками, если бы мы согласились их принять. Но мы отказались брать их, кроме нескольких реликвий, которые я преподнес королю вместе с камлотом, который я купил для него.

Также я передал четыре куска камлота ее величеству королеве. Рыцарь, который преподносил их, завернул камлот в белую льняную ткань. Королева, увидев, как он входит в ее покои, встала перед ним на колени, а он, в свою очередь, преклонил колени перед ней. И королева сказала ему: «Встаньте, мой благородный рыцарь, не подобает вам преклонять колени, когда вы несете реликвии». — «Мадам, — ответил рыцарь, — это не реликвии, а куски камлота, которые вам шлет мой сир». Услышав это, королева и ее дамы начали смеяться. «Скажите вашему сиру, что я желаю всех бед на его голову, — сказала королева моему рыцарю, — потому что он заставил меня встать на колени перед его камлотом».

Во время пребывания короля в Сайде кто-то принес ему камень, который расслоился на пластинки. Это был самый удивительный камень в мире, потому что между двумя пластинками было изображение морской рыбы. Она вся сплошь была каменной, но у нее все было на месте — форма, глаза, кости, расцветка, — так что она выглядела как живая. Король дал мне один из этих камней. Внутри я нашел линя; он был коричневого цвета, но со всеми подробностями, которые вы предполагали бы найти у линя.

Будучи в Сайде, король получил известие о смерти своей матери.[20] От скорби он впал в такую прострацию, что два дня никто не мог заговорить с ним. Затем он прислал за мной одного из слуг. Когда я предстал перед Людовиком IX, он в одиночестве сидел в своей комнате и, едва только увидев меня, простер ко мне руки и сказал: «Ах, сенешаль, я потерял мать!» — «Сир, — сказал я, — это не удивляет меня, потому что она должна была умереть. Но я удивлен, что вы, мудрый человек, так скорбите из-за этого. Ведь, как вы знаете, один мудрый философ сказал, что, какую бы печаль человек ни испытывал в сердце своем, на лице его ничто не должно отражаться, потому что, показывая свою скорбь, он радует своих врагов и огорчает друзей». За морем король провел много торжественных служб в честь королевы-матери и отослал во Францию целый короб писем ко всем церквам с просьбой молиться за ее душу.

Мадам Мари де Вертю, очень добрая и благочестивая женщина, пришла сказать мне, что королева погружена в печаль, и попросила меня прийти к ней и успокоить. Явившись к ней, я застал королеву в слезах. «Женщина, — сказал я ей, — которая так ненавидела вас, мертва, а вы так печалитесь». Она ответила, что льет слезы не по королеве Бланке, а из-за той скорби, которую испытывает король, узнав о ее кончине, а также потому, что ее дочь — потом она стала королевой На-варрской — осталась на попечении одного мужчины.

Королева Бланш (Бланка) относилась к королеве Маргарите настолько нетерпимо, что даже не позволяла своему сыну находиться в обществе своей жены, пока вечером он не отправлялся спать с ней. Дворец, в котором молодой король и его жена больше всего любили находиться, стоял в Пон-туазе, потому что в нем покои короля находились на верхнем этаже, а королевы — под ними. Им приходилось встречаться и разговаривать на спиральной лестнице, которая вела от одной комнаты к другой. И как только швейцарцы видели, что приближается королева Бланка, они стучали в дверь древками своих алебард, и королю приходилось быстро бежать в свою комнату, чтобы мать застала его там. Постельничий королевы Маргариты делал то же самое, когда королева Бланка являлась к своей невестке, чтобы она могла застать молодую королеву в одиночестве.

Однажды король находился рядом со своей женой, когда ей угрожала большая опасность и она могла умереть после родов. Королева Бланка вошла в ее комнату и, взяв короля за руку, сказала ему: «Уходи. От тебя тут нет никакой пользы». Королева Маргарита, увидев, что королева-мать уводит короля, закричала: «Увы мне! Буду ли я жить или умру, вы не даете мне увидеться с моим мужем!» Она потеряла сознание, и все решили, что королева умерла. Король, считая, что его жена умирает, вернулся к ней, и с большим трудом ее удалось вернуть к жизни.

Глава 17

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВО ФРАНЦИЮ

Февраль—декабрь 1254 года

Когда укрепления Сайды были почти закончены, король приказал, чтобы через лагерь прошло несколько процессий. После каждой из них легат призывал людей молить Бога, чтобы начинания короля завершились в соответствии с Его желаниями, чтобы король творил лишь то, что захочется Ему, вернется ли он во Францию или же останется за морем.

После того как все процессии прошли своим чередом, король подозвал меня из компании заморских дворян и провел во двор, где заставил встать спиной к ним. Затем ко мне обратился легат: «Королю очень нравится, как ты ему служишь, сенешаль, и он очень рад, что служба принесла тебе и доход и почести. Более того, чтобы твое сердце успокоилось, король поручил мне сказать, что к грядущей Пасхе он собирается возвращаться во Францию». — «Да благословит Бог его желание», — ответил я.

Поднявшись, легат попросил проводить его, что я и сделал. В своем жилище он отвел меня в отдельную комнату, в которой никого, кроме нас, не было. Закрыв дверь, легат взял мои руки в свои и стал горько плакать. Едва только обретя способность говорить, он сказал мне: «Я предельно рад, сенешаль, и благодарю Господа, что и король, и вы, и другие пилигримы избежали большой опасности, которая угрожает вам здесь. Но я до глубины сердца опечален, что мне приходится покидать общество таких выдающихся людей, как вы, и возвращаться ко двору в Риме, где так много двуличных людей. Тем не менее скажу, что я собираюсь сделать. Я хочу сделать так, чтобы после вашего отбытия остаться тут еще на год и потратить все, что у меня есть, на укрепления пригородов Акры. Таким образом я смогу доказать этим людям в Риме, что не привез с собой никаких денег, и, если мои руки будут пусты, они оставят меня в покое».

Как-то я рассказал легату о двух грехах, которые доверил мне один из моих священников. Он сказал в ответ: «Никто лучше меня не знает о всех грехах злобы и предательства, совершенных в Акре. Вот почему Господь обрушит месть свою на Акру и омоет улицы кровью ее жителей и тех, кто придет жить на их место». Пророчество этого доброго человека исполнилось лишь частично; город в самом деле был омыт кровью его обитателей,[21] но те, кому довелось потом жить здесь, еще не появились. (Позже город снова был заселен. Сейчас город Акра (Акко) находится в Галилее (Израиль). — Ред.) Господь позаботился, чтобы те, кого он прислал сюда, были хорошими людьми, чьи деяния отвечали Божьей воле!

Какое-то время спустя король послал за мной и приказал вооружиться. Когда я спросил его, в чем дело, он объяснил, что надо сопровождать королеву и детей в Сур (Тир), который лежал примерно в семи лье отсюда. Я не сказал ни слова в ответ, хотя он доверил мне очень опасное поручение, потому что в то время между нами и сарацинами Египта или Дамаска не было ни мира, ни перемирия. Слава Богу, к сумеркам мы спокойно, без всяких помех добрались до Сура, хотя нам дважды пришлось спешиться и развести костер, чтобы приготовить еду и дать детям поесть или покормить их грудью.

Прежде чем король оставил Сайду — укрепленную высокими стенами, башнями и широкими рвами, вдоль и поперек очищенными от грязи, — патриарх и местные сеньоры пришли к нему и сказали следующие слова: «Ваше величество, вы укрепили Сайду, Кесарию и город Яффу, которые хорошо послужат Святой земле. Кроме того, вы отменно усилили оборону Акры, возведя вокруг нее стены и башни. Мы поговорили между собой и не видим, пойдет ли на пользу Иерусалимскому королевству ваше дальнейшее пребывание здесь. Поэтому мы убедительно советуем вам к приходу Великого поста ехать в Акру и готовиться к возвращению домой, чтобы после Пасхи вы могли вернуться во Францию». Последовав совету патриарха и вельмож, король оставил Сайду и направился в Сур, где находилась королева. Отсюда мы двинулись в Акру, куда король прибыл к началу Великого поста.

Все время поста король занимался подготовкой своих судов к возвращению во Францию. Всего их было тринадцать кораблей, считая парусные суда и галеры. Вскоре после Пасхи, в канун Дня святого Марка, они были готовы принять на борт короля и королеву. Когда мы подняли паруса, ветер нам благоприятствовал. В День святого Марка король сказал мне, что это его день рождения; я ответил, что в будущем он сможет называть его днем своего второго рождения, ибо возродился к новой жизни, покинув эту землю, полную опасностей.

В субботу перед нами открылся Кипр и гора на этом острове, которую называют горой Креста. С земли поднялся туман и затянул всю морскую гладь, так что наши моряки, видя сквозь туманную пелену лишь верхушку горы, решили, что мы от Кипра дальше, чем это было на самом деле. Поэтому они смело пошли вперед, и наше судно село на песчаную мель, скрывавшуюся под водой. Если бы мы не врезались в эти песчаные наносы, то столкнулись бы с притопленными скалами, на которых наш корабль разлетелся бы на куски, а мы все потонули бы.

Как только наше судно село на мель, все на борту издали вопль. Все кричали от испуга; и моряки, и все прочие ломали руки — люди были полны страха, что их может поглотить морская пучина. Как только я услышал эти крики, то вскочил с постели и поднялся на палубу к морякам, собравшимся на носу. Когда я оказался там, брат Раймонд, храмовник и командир экипажа, приказал одному из своих людей бросить лот. Едва только он это сделал, как закричал: «Господи, спаси нас! Мы на мели!» Услышав это, брат Раймонд разодрал одежду до пояса и принялся рвать бороду, восклицая: «Мы пропали! Мы пропали!»

В этот момент один из моих рыцарей, Жан де Монсон — он был отцом аббата Гийома из обители Святого Михаила, оказал мне большую любезность, принеся мой тканый сюркот и накинув его мне на плечи, потому что на мне был только плащ. Я крикнул ему: «Что толку от этого сюркота, когда мы тонем?» — «В глубине души, сир, я предпочел бы увидеть всех нас утонувшими, чем допустить, чтобы вы простудились и умерли».

Наши моряки кричали: «Эй, вы, на галерах, подойдите и возьмите короля!» Но из четырех галер королевской флотилии ни одна не подошла к нам. Действовали они очень предусмотрительно; на борту у нас было несколько сот человек, и, если бы все мы перебрались на галеры, они бы потонули.

Моряк, у которого был лот, кинул его второй раз и, вернувшись к брату Раймонду, сказал, что корабль сошел с мели. Брат Раймонд отправился сообщить это королю и нашел его распростертым на палубе перед распятием Господа нашего на алтаре, босым, в одной лишь накидке, непричесанным, с руками раскинутым в форме креста, как человека, который приготовился к гибели в воде.

Как только прояснилось, мы увидели перед собой скалы, о которые должны были разбиться, не сядь наше судно на песчаную мель. Утром король созвал капитанов со всех кораблей, и они опустили на дно моря четверых ныряльщиков. Когда они поднялись, король и капитаны выслушали их одного за другим по очереди, так, чтобы никто из ныряльщиков не знал, что говорят другие. Тем не менее из рассказов всех четверых выяснилось, что, врезавшись в мель, корабль потерял примерно двадцать футов (6 метров) обшивки у самого киля.

Король представил нам капитанов и спросил, что они советуют делать, когда корабль получил такие повреждения. Обменявшись мнениями, они сказали королю, что советуют оставить это судно и перейти на другое. «Мы так считаем, — сказали капитаны, — так как не сомневаемся, что крепления обшивки вашего судна расшатались, и поэтому боимся, что когда оно выйдет в открытое море, то не выдержит ударов волн и рассыплется на куски. Потому что, как вы знаете, когда вы прибыли из Франции, один из ваших кораблей постигла эта же участь; выйдя в бурное море, он не выдержал натиска волн и потерпел крушение. Все на его борту погибли, кроме одной женщины и ее ребенка, которые спаслись на обломке судна. (Я лично могу подтвердить, что они говорили правду, потому что видел эту женщину с ребенком в доме графа де Джойни, где он из любви к Богу дал им приют.)

Король посоветовался со своим управляющим Пьером, Жилем ле Брюном, коннетаблем Франции, Жерве де Эскрайне, с главным поставщиком королевского двора, архидьяконом Никосии, хранителем королевской печати, — позднее он стал кардиналом — и, наконец, со мной. Мы сказали, что в мирских делах надо руководствоваться мнением тех, кто обладает наибольшими знаниями. «То есть, — сказали мы, — с нашей стороны мы советуем вам сделать то, что говорят эти моряки».

Король повернулся к капитанам и сказал: «Я прошу вас честно ответить — если бы это судно было вашим и на борту были бы ваши товары, оставили бы вы его?» Они дружно ответили, что нет, потому что скорее подверглись бы риску утонуть, чем покупать новое судно стоимостью в четыреста тысяч ливров или еще дороже. «Тогда почему, — спросил король, — вы советуете мне покинуть этот корабль?» — «Потому, — ответили они, — что ставки не равны. Ни вас, ни вашу жену, ни ваших детей, которые вместе с вами на корабле, нельзя оценить золотом или серебром. Вот почему мы советуем вам не рисковать ни своей жизнью, ни их». — «Мои добрые господа, — сказал король, — я выслушал ваше мнение и мнение моих приближенных. А теперь я выскажу вам свое, которое гласит следующее: если я оставлю это судно, то на борту его останутся не менее пятисот человек, которые высадятся на берег Кипра из страха перед угрожающими им опасностями — потому что среди них нет ни одного, который любил бы свою жизнь меньше, чем я, — и, может быть, они никогда не вернутся на родину. Вот почему я скорее вручу свою судьбу, судьбу моей жены и детей в руки Господа Бога, чем нанесу такой урон такому большому количеству людей».

Беду, которую король опасался причинить этим людям, можно было увидеть в том, что случилось с Оливье де Термом, который был на корабле его величества. Он был одним из самых храбрых людей, которых мне доводилось встречать, и самым достойным из всех его соратников в Святой земле. Тем не менее, боясь утонуть, он не остался с нами и высадился на острове Кипр. Здесь он встретил на своем пути столько препятствий, что смог присоединиться к королю только спустя полтора года, хотя он занимал такое положение и обладал таким состоянием, что мог легко заплатить за проезд. Только подумайте, какая судьба постигла бы людей более скромного положения и не имеющих столько денег, чтобы оплатить возвращение домой, если даже такому человеку пришлось так нелегко!

Едва только мы избавились от этой опасности, которой Бог наградил нас, как тут же столкнулись с другой Ветер, который пригнал нас к берегам Кипра, где мы легко могли утонуть, начал дуть с такой силой, что заставил нас снова вернуться к острову. Моряки бросили якоря, чтобы противостоять ветру, но не могли справиться с ним. Возникла необходимость снести стенки королевской каюты на верхней палубе, но никто не осмеливался работать здесь из опасения, что его снесет в море. В этот момент, когда мы с Жилем ле Брюном собирали вещи в личных покоях короля, дверь открыла королева, думая найти здесь своего мужа. Я спросил, что она ищет. Она сказала, что пришла поговорить с королем, чтобы он дал обет Господу или его святым отправиться в паломничество, чтобы Господь спас нас от беды, в которой мы оказались; моряки сказали, что всем нам угрожает опасность утонуть. «Мадам, — сказал я ей, — пообещайте пуститься в путешествие к гробнице святого Николая в Варанжвиле (мощи святого Николая покоятся в итальянском городе Бари. — Ред.), и я не сомневаюсь, что Бог вернет вас во Францию вместе с королем и вашими детьми». — «Я охотно это сделаю, сенешаль, — ответила она, — но у короля такой непростой характер, что, если он узнает, как я дала это обещание, не сообщив ему, он ни за что меня не отпустит».

«Во всяком случае, — сказал я, — вот что вы можете сделать: пообещать, что, если Бог вернет вас во Францию, вы от себя, от короля и трех ваших детей преподнесете кораблик из серебра стоимостью в пять марок. Тогда я гарантирую, что Господь приведет вас во Францию; я сам дал обет святому Николаю, что, если он спасет нас от опасности, которая угрожала нам прошлой ночью, я покину Жуанвиль и босым пойду к его святилищу в Варанжвиле». Королева ответила, что обещает преподнести святому Николаю серебряный кораблик, и попросила меня сделать это от ее имени, на что я ответил, что с удовольствием исполню ее просьбу. Затем она ушла, но отсутствовала недолго. Вскоре она вернулась и сказала: «Святой Николай уже спас нас от беды, потому что ветер стихает».

Когда королева — да благословит ее Господь! — вернулась во Францию, в Париже сделали для нее серебряный кораблик. На нем стояли фигурки ее самой, короля и трех их детей, все из серебра. Из того же металла были матросы, мачта, руль и снасти, а сами паруса были сшиты из серебряной ткани. Королева рассказала мне, что этот кораблик обошелся в сто ливров. Когда он был готов, королева прислала его мне в Жуанвиль, чтобы я мог принести его в часовню Святого Николая, что я и сделал. Когда мы сопровождали сестру нынешнего короля в Хагенау для бракосочетания с сыном германского императора, я видел, что он по-прежнему находится в той же часовне.

Теперь вернемся к нашей главной истории, и я продолжу повествование. После того как мы избежали двух этих опасностей, король присел на фальшборт, сказал, чтобы я присел у его ног, и произнес: «Ты знаешь, сенешаль, одним из своих легких ветерков Господь ясно показал нам свою силу — даже не пустив в ход четыре главных ветра — и едва не потопил короля Франции, его жену и детей вместе со всеми их спутниками. И теперь мы обязаны ответить Ему благодарностью и поблагодарить за то, что Он спас нас от этих бед. Святые, — добавил Людовик IX, — говорят нам, что когда люди подвергаются таким испытаниям, или страдают от тяжелых болезней, или становятся жертвами насилия, то все это надо воспринимать как предупреждение или угрозу от Господа нашего и Спасителя. Потому что Он как бы говорит тому, кто оправился от тяжелой болезни: «Смотри, Я мог бы обречь тебя на смерть, будь на то Мое желание», и сейчас Он как бы говорит нам: «Вы видите, что Я мог утопить вас, если бы решил, что вы должны умереть». Посему, — продолжил король, — мы должны вглядеться в себя и понять, есть ли в нас то, что не нравится Господу нашему и из-за чего Он наводит на нас страх; и если мы найдем в себе то, что оскорбляет Его, то должны немедленно очиститься. Ибо, если после такого предупреждения мы этого не сделаем, Он оставит нас. Он покарает нас смертью или какой-то другой бедой, которая нанесет урон и телу, и душе. Сенешаль, — добавил король, — святые скажут: «Боже милостивый, почему Ты пугаешь нас? Ибо если Ты уничтожишь всех нас, Ты не станешь беднее, так же как не станешь богаче, если сохранишь нас. Поэтому мы не можем не видеть, — говорят святые, — что эти предупреждения, которые посылает нам Господь, не служат Его выгоде, и Он не пытается уберечь себя от потерь. Господь шлет их единственно от великой любви, чтобы пробудить нас, чтобы мы могли ясно осознать наше несовершенство и очистить наши сердца от всего, что огорчает Его. Так давайте же сделаем это, — сказал король, — и будем мудро вести себя».

Взяв на борт запас питьевой воды и припасов, мы оставили Кипр и поплыли к другому острову, который назывался Лампедуза (к западу от Мальты и к югу от Сицилии. — Ред.), где наловили много кроликов. Здесь среди скал мы встретили старого отшельника; у него был сад, который отшельник, поселившийся тут давным-давно, заложил здесь. В саду росли оливковые деревья, фиги, виноград и много разных деревьев и кустов. Через садтекручеек, который ответвлялся от речки. Король и все мы подошли к подножию сада, где в первой же пещере, к которой приблизились, нашли молельню с выбеленными стенами, на одной из которых висел терракотовый крест. У входа во вторую пещеру мы увидели два тела, на которых давно уже не осталось плоти. Ребра их оставались на месте, а кости рук сложены на груди. Тела лежали головами к востоку, как и тела тех, кого предавали земле.

Вернувшись на судно, мы обнаружили, что один из наших моряков пропал; капитан предположил, что он, должно быть, остался на острове, дабы стать отшельником. Никола де Суси, который был главным оруженосцем короля, приказал оставить на острове три мешка сухарей, чтобы моряк, найдя их, смог поддержать свою жизнь.

Покинув Лампедузу, мы увидели в глубине моря большой остров. Он назывался Пантеллерия и был населен сарацинами, которые считались подданными сицилийского короля и короля Туниса. Королева попросила послать к берегу три галеры за фруктами для детей. Король согласился и приказал капитанам трех галер идти туда и быть в готовности присоединиться к нему, когда его корабль пройдет мимо острова. Галеры вошли в маленькую гавань, но, когда судно короля проходило мимо, галер в ней не было и следа.

Моряки начали перешептываться. Поэтому король подозвал к себе команду и спросил, что, по их мнению, произошло. Они сказали — сдается им, что сарацины захватили людей короля и их галеры. «Но, — добавили моряки, — мы убедительно советуем вашему величеству не дожидаться их. Ибо сейчас вы между королевствами Сицилия (Сицилия и Неаполь. — Ред.) и Тунис (государство Хафсидов. — Ред.), ни одно из которых не испытывает к вам любви. Но если вы позволите нам продолжать путь, то еще до наступления утра мы спасем вас от опасности, ибо к тому времени мы уже минуем пролив.

«Тем не менее, — сказал король, — я не собираюсь следовать вашему совету и оставлять моих людей в руках сарацин, не сделав всего, что в моих силах, дабы спасти их. Так что я приказываю поставить паруса, чтобы мы могли атаковать врага». Когда королева услышала эти слова, она пришла в отчаяние и сказала: «Увы, это я во всем виновата!»

Когда команда поставила паруса на королевском судне и на всех других, чтобы поймать ветер, дувший к берегу, мы увидели, что от острова отходят галеры. Как только они подошли к нам, король спросил, почему их так долго не было. Они ответили, что ничего не могли поделать; дело было в том, что шестеро сыновей парижских горожан застряли в саду, объедаясь фруктами. Вытащить их было просто невозможно, а оставлять их не хотелось. Король приказал всех шестерых посадить в шлюпку. Они стали плакать и стонать. «Ради Бога, ваше величество, берите все, что у нас есть, но не обращайтесь с нами, как с ворами и убийцами, или мы будем навечно опозорены».

И королева, и все мы изо всех уговаривали короля изменить свое решение, но он нас не слушал. Всех шестерых посадили в шлюпку, где им и предстояло оставаться, пока мы не подойдем к земле. Они были так перепуганы, что, когда на море поднялись высокие волны, захлестывавшие их с головой, им пришлось все время сидеть на дне из опасения, что ветер может скинуть их в воду. Из-за их жадности наше путешествие продлилось на неделю дольше, потому что король заставил судно изменить курс.

Прежде чем мы наконец подошли к земле, нам пришлось пережить еще одно приключение на море. Одна из горничных королевы оказалась настолько беспечна, что, уложив свою госпожу в постель, она взяла платок, который королева носила на голове, и бросила его рядом с железной печкой, где королева зажгла свечу. Затем сия добрая душа отправилась спать в женскую каюту, как раз под спальней королевы. Свеча же продолжала гореть, пока пламя не опустилось так низко, что платок вспыхнул, а от него пламя перекинулось на полотно, прикрывавшее наряд королевы.

Проснувшись, королева увидела, что вся ее каюта объята пламенем. Она нагой вскочила с постели, схватила горящий платок, кинула его в море и стала сбивать пламя. Люди в шлюпке, что тащилась за кораблем, стали хрипло кричать: «Пожар! Пожар!» Я поднял голову и увидел, как на глади воды догорает платок. Быстро накинув плащ, я вышел к морякам.

Пока я был там, слуга, который спал в ногах у моей кровати, пришел и сказал, что король проснулся и спрашивает, где я был. «Я объяснил ему, — сказал слуга, — что вы были в своей каюте, а король сказал, что я вру». Пока мы разговаривали, к нам неожиданно подошел секретарь короля мэтр Жоффруа. «Не бойтесь, — сказал он мне, — все в порядке». — «Мэтр Жоффруа, — обратился я к нему, — пойдите и скажите королеве, что король уже проснулся, и попросите ее зайти к нему, чтобы успокоить его».

На следующий день коннетабль Франции и камергер короля Пьер и Жерве, постельничий короля, спросили у него: «Что случилось ночью? Мы слышали разговоры о пожаре». Я, со своей стороны, хранил молчание, но король ответил: «Было кое-какое происшествие, к которому сенешаль отнесся куда спокойнее, чем я. Тем не менее скажу, что нам повезло — прошлой ночью мы едва не сгорели». Король рассказал им, что случилось, а потом обратился ко мне: «Сенешаль, я приказываю тебе, чтобы отныне ты не шел спать, пока не убедишься, что потушены все огни, кроме главного огня в трюме. И заметь себе, что и я не пойду спать, пока ты не явишься ко мне и не доложишь, что все сделано». Все время, что мы были в море, я исполнял эту обязанность; и король никогда не ложился спать, пока я не приходил к нему.

Тем не менее во время нашего путешествия случился еще один инцидент. Сеньор Драгоне, дворянин из Прованса, как-то утром спал на своем судне, которое было в добром лье (морское лье — более 5,5 км) перед нашими кораблями. Проснувшись, он подозвал одного из своих слуг и сказал ему: «Прикрой чем-нибудь этот иллюминатор, а то солнце бьет мне прямо в лицо». Слуга, убедившись, что прикрыть иллюминатор можно только снаружи, вылез за борт судна.

Пока он возился с иллюминатором, оступился и упал в воду. Поскольку судно было маленьким и не тащило за собой шлюпку, оно очень быстро оставило человека далеко за кормой. Те из нас, кто был на судне короля, увидели его, но, поскольку человек в воде не предпринимал никаких усилий, чтобы спастись, мы кинули ему какие-то доски и бочку.

Одна из галер короля выловила страдальца из воды и доставила на наш корабль, где он рассказал, как произошел несчастный случай. Я спросил его, почему он не пытался как-то спастись, то ли плывя, то ли как-то иначе. Он ответил, что спешить не было необходимости, да и можно было ни о чем не думать, потому что, падая, он поручил себя милости Богоматери Вовертской и после падения, пока к нему не подошла галера, она поддерживала его за плечи. В честь этого чуда я описал его на стенах моей часовни в Жуанвиле, а также на хрустальных стеклах витража в Блекуре.

Проведя десять недель в море, мы пришли в порт примерно в двух лье от замка Йер. Он принадлежал графу Прованскому, который потом стал королем Сицилии и Неаполя. И королева, и все члены совета сошлись во мнении, что здесь король должен сойти на берег, потому что эта земля принадлежала его брату. Тем не менее король сказал, что не оставит корабль, пока мы не придем в Эг-Морт (в 25 км восточнее Монпелье, в Камарге. — Ред.), который лежал на его собственной территории. В таком мнении он оставался и в среду и в четверг, и мы не могли переубедить короля.

У всех этих кораблей, построенных в Марселе, было по два руля, и вы могли бы управлять таким кораблем совершенно удивительным образом, поворачивая его направо или налево с той же легкостью, с которой разворачиваете лошадь во время пахоты. В пятницу, когда король сидел за одним из этих румпелей, он подозвал меня к себе и сказал: «Что ты думаешь на эту тему, сенешаль?» — «Сир, — ответил я, — вас может постичь такая же судьба, как мадам де Бурбон, которая не высадилась в этом порту, а направилась в Эг-Морт и провела в море шесть полных недель».

Король созвал своих советников и, передав им мои слова, спросил, что они ему посоветуют. Все они были единодушны во мнении, что ему стоит высадиться здесь, потому что с его стороны было бы не очень продуманно, когда они уже избавились от многих опасностей, снова подвергать им в море себя, жену и детей. Король принял решение, согласно нашему совету, что очень обрадовало королеву.

Король и его семья высадились рядом с замком Йер. Когда Людовик ждал лошадей для возвращения в Иль-де-Франс, аббат из Клюни — позже он стал епископом Оливским — подарил ему двух иноходцев, которые сегодня стоили бы пятьсот ливров, одного для самого короля, а другого для королевы. Подведя их, аббат сказал королю: «Я приду завтра, ваше величество, чтобы поговорить о моих личных делах». Он вернулся на следующий день. Король слушал его долго и внимательно. Когда аббат ушел, я явился к королю и сказал: «Я хотел бы спросить, если вы мне позволите, — вы столь благожелательно выслушали аббата из Клюни потому, что вчера он подарил вам двух коней?» Король надолго задумался и затем сказал: «Говоря по правде, да». — «Ваше величество, — сказал я, — знаете, почему я задал вам этот вопрос?» — «Почему же?» — спросил он. «Потому, — ответил я, — что серьезно советую вашему величеству, вернувшись в ваше королевство, запретить всем вашим советникам, отправляя правосудие, принимать что-либо в подарок от тех, кто собирается представить свое дело. Потому что можете не сомневаться, что, получив подарок, они выслушают дарителей с большей охотой и вниманием, точно так же, как и вы сделали в случае с аббатом Клюни». Король немедленно собрал своих советников и передал им мои слова; они ответили, что я дал хороший совет.

Король выслушал рассказы о монахе-францисканце брате Гуго, и, поскольку у него была очень хорошая репутация, он пригласил его, чтобы увидеть и послушать его проповеди. В тот день, когда брат Гуго прибыл в Йер, мы увидели на дороге, по которой он направлялся к нам, большую толпу мужчин и женщин — они пешком следовали за ним. Король обратился к нему с просьбой помолиться. Брат Гуго начал проповедь с упоминания о монастырском уставе. «Мессир, — сказал он, — я видел очень много монахов при дворе короля и в его обществе. Я и сам, — добавил он, — часто бывал здесь и должен сказать, что монахи находятся здесь не ради спасения души — разве что Святое Писание врет нам, что невозможно представить. Ибо сие Священное Писание гласит нам, что монах не может жить вне своего монастыря — так же как рыба не может жить без воды. Если же эти монахи, которые присутствуют при короле, считают, что его двор — это монастырь, могу сказать лишь, что это самый большой монастырь, который я видел, потому что он тянется от одного берега моря до другого; и, если они считают, что в таком монастыре они могут вести праведную жизнь, спасая свои души, я им не верю. Ибо говорю вам, что, пребывая вместе с ними, я в изобилии ел разные сорта мяса и пил много крепких и искристых вин великолепного качества. И могу уверенно утверждать, что в своих монастырях они бы не могли вести столь легкую и удобную жизнь, как при короле».

В ходе своей проповеди монах рассказал королю, как тот должен править ради блага своих подданных. Он завершил свое обращение словами, что читал Библию и много трудов, которые помогают объяснить это, но нигде, ни в христианских, ни в иных писаниях он никогда не видел, чтобы какое-либо королевство или иное владение было потеряно или перешло от одного властителя к другому, если в нем соблюдались права и законы. «Таким образом, — сказал брат Гуго, — пусть король, который сейчас возвращается в свое королевство, позаботится, чтобы править своими подданными справедливо и беспристрастно, дабы он был достоин любви Господа, и тогда Господь не лишит его королевства на протяжении всей его жизни».

Я сказал королю, что ему стоит оставить брата Гуго в своем обществе, сколько тот может себе позволить. Король ответил, что уже просил монаха остаться, но он решительно отказался. Затем король взял меня за руку и сказал: «Давай мы оба попросим его». Мы пришли повидаться с братом Гуго, и я сказал: «Молю вас, сделайте то, о чем мой господин просит вас, и оставайтесь с ним, пока мы в Провансе». Он очень сердито ответил мне: «Нет, сир, я не делаю таких вещей. Я отправлюсь туда, где Господь даст мне больше любви, чем если бы я был при короле». Он оставался с нами весь день и уехал следующим утром. Уже потом я слышал, что его погребли в Марселе, и там свершалось много удивительных чудес.

В день отъезда из Йера король пешком спустился к подножию замка, потому что склон был слишком крутой. Он не мог воспользоваться своим жеребцом и поэтому оседлал моего. Когда появился его конь, он очень гневно обратился к Понсе, своему оруженосцу. После того как король дал ему хорошую взбучку, я обратился к Людовику IX: «Ваше величество, вам стоит многое прощать Понсе, потому что служил вашему деду, отцу и служит вам». — «Сенешаль, — ответил он, — это не он служит нам, а мы ему, разрешая оставаться при нас, несмотря на его отвратительные качества. Дело в том, что однажды король Филипп, мой дедушка, сказал мне, что мы должны вознаграждать наших слуг, одних больше, других меньше в зависимости от того, как они исполняют свои обязанности. Он также говаривал, что никто не может хорошо править страной, если он не знает, как прямо и твердо отказывать, когда он не знает, как себя вести. Я говорю тебе эти вещи, — добавил он, — потому что мир настолько алчен в своих требованиях, что лишь немногие думают о спасении своих душ или о своей чести, считая, что могут завладеть чужим добром, не задумываясь, правильно ли или нет они поступают».

На своем пути через графство Прованс король проехал через город в этой части страны по названию Экс (Экс-ан-Прованс, к северу от Марселя. — Ред.), где, как говорят, было погребено тело Марии Магдалины. Мы пошли посмотреть на очень величественную пещеру в скале, где, как говорили, святая жила отшельницей семнадцать лет. Когда король достиг Бокера и я убедился, что он на своей земле и в своих владениях, то отпросился у него и отправился нанести визит моей племяннице Дофин де Вьен, моему дяде графу де Шалону и его сыну графу Бургундскому.

Проведя какое-то время в Жуанвиле, где занимался своими личными делами, я снова присоединился к королю, которого застал в Суасоне. Он встретил меня с такой радостью, что все, кто был при нем, изумились. Я нашел тут графа Жана де Бретаня с его женой, дочерью короля Тибо I Наваррского. Она прибыла отдать королю дань благодарности за те права, которыми он наделил ее в Шампани. Тем не менее король отложил разговор на эту тему и пригласил ее вместе с королем Тибо II на встречу в Париже, где их выслушают и обеим заинтересованным сторонам будет оказана справедливость.

Король Наварры и его совет, как и граф де Бретань, прибыли на эту встречу. В его ходе король Тибо попросил руки королевской дочери леди Изабеллы. Вопреки всем разговорам, которые наши люди из Шампани вели за моей спиной, потому что видели, как король в Суасоне проявлял свою любовь ко мне, я не уклонился от возможности прийти к королю поговорить с ним об этом союзе. «Иди и добейся от графа де Бретаня согласия, — сказал король, — и потом мы заключим этот наш брак». Я сказал, что эти соображения не должны позволить ему отказаться от данной идеи. Он ответил, что ни в коем случае не допустит этого брака, пока не будет достигнуто соглашение; никто не сможет утверждать, что женитьбой своих детей он лишает сеньоров их наследства.

Я передал этот разговор королеве Маргарите Наваррской, ее сыну королю Тибо и их советникам. Как только они услышали мнение короля Людовика, то поспешили прийти к соглашению. Когда все заинтересованные стороны обговорили условия, король Франции отдал свою дочь за короля Тибо. Свадьба была отпразднована в Мелене, пышно и торжественно. Затем король Тибо с новобрачной отправился в Прованс, где их прибытие было встречено большим собранием сеньоров.

Глава 18. КОРОЛЬ УПРАВЛЯЕТ СВОИМИ ВЛАДЕНИЯМИ

После возвращения короля из-за моря он преисполнился такого неприятия мирского тщеславия, что впредь никогда не носил ни горностаевого или беличьего меха, ни пурпурного сукна и не золотил стремена и шпоры. Одежда его была из камлота или серой шерстяной ткани; меховая оторочка ее и покрывала на ложе были из шкур оленей, зайцев или ягнят. В пище он придерживался таких скромных вкусов, что никогда не заказывал для себя какое-то специальное блюдо, а принимал то, что готовил повар, и ел то, что ставили перед ним. Вино он пил из стеклянного кубка, разбавляя его водой в зависимости от крепости вина; когда слуга из-за спины готовился налить ему вино, кубок король держал в руке. Людовик IX всегда заботился, чтобы бедные были накормлены, и посылал деньги, чтобы они были распределены между ними.

Когда от какого-то вельможи являлись менестрели со своими виолами (род скрипки. — Ред.), чтобы развлечь монарха после обеда, король всегда ждал, когда они кончат петь, чтобы произнести благодарственную молитву. Затем он вставал, — и священники тоже вставали перед ним со словами благодарения. В тех случаях, когда мы наносили ему не обговоренный заранее визит, король обычно сидел на своем ложе. Если в его обществе какой-нибудь монах-францисканец говорил о книге, которую он хотел вслух прочесть королю, тот отвечал: «Не надо читать ее мне. Никакая книга не сравнится со свободным и дружеским разговором после трапезы, когда каждый говорит, что ему нравится». Когда с королем обедали какие-нибудь важные иностранцы, они всегда признавались, что нет ничего лучше общества короля.

А теперь я расскажу вам о его мудрости. В самом деле много раз приходилось слышать, как люди говорили, что никто из членов его совета не обладает такой мудростью, как король. Это было ясно и потому, что, когда кто-то советовался с ним по какому-нибудь делу, Людовик никогда не говорил: «Я должен обсудить этот вопрос», а если ясно и четко видел правильное решение, то сразу же отвечал, не справляясь у своего совета. Как я слышал, именно так он и ответил прелатам своего королевства, когда они однажды представили ему петицию.

В том случае епископ Осерский обратился к нему от имени всех своих прелатов. «Ваше величество, — сказал он, — присутствующие здесь архиепископы и епископы поручили мне сказать вам, что ваши руки, в которых находится честь христианского мира, теряют ее. И если вы не задумаетесь над этим, то и дальше будете терять ее, потому что в настоящее время никто не испытывает страха перед отлучением от церкви. Посему мы просим ваше величество приказать вашим бейлифам (судебным приставам) и провостам (офицерам полиции), чтобы они принудили всех лиц, которые год и один день назад были отлучены от церкви, дабы они примирились с Церковью». Король, не прибегая ни к чьему совету, ответил, что охотно приказал бы своим судебным приставам и другим должностным лицам принудить этих людей к соответствующему поведению — в том случае, если в каждом случае имеется исчерпывающее знание обстоятельств вынесения приговора, чтобы должностное лицо могло судить, справедливо ли было назначено наказание или нет.

Посоветовавшись между собой, прелаты сообщили королю, что не могут представить ему таких сведений, потому что это исключительно дело церковных судов. Король ответил, что и он, в свою очередь, не может ни знакомиться с делами, которые не входят в его юрисдикцию, ни приказывать своим судебным должностным лицам принуждать всех отлученных от церкви получать отпущение грехов, не зная, правильно ли или же ошибочно был вынесен приговор. «Ибо если я это сделаю, — добавил он, — мне придется действовать в противоречии с Божьими законами и принципами справедливости. Я приведу вам следующий пример; епископ в провинции графа де Бретаня держал графа под отлучением семь лет, в конце которых тот получил отпущение грехов уже от суда в Риме. И если бы в конце первого года я принудил бы графа, то поступил бы с ним неправильно».

Это случилось после нашего возвращения из-за моря: монахи обители Святого Урбана избрали двух аббатов. Епископ Пьер де Шалон — да проявит Господь милость к его душе! — выгнал обоих и вручил аббатский посох вместе со своим благословением Жану де Мимери. Я не признавал этого человека как аббата, потому что он опорочил аббата Жоффруа, который выступал против него и представил его дело перед судом в Риме. Аббатство так давно находилось в моем владении, что право на пастырский посох получил Жоффруа, а человек, которому епископ даровал его, был лишен посоха; но пока этот спор длился, епископ наложил на меня отлучение от церкви. Вот почему на совещании в Париже мы с епископом Пьером де Шалоном вступили в жестокий спор, как и графиня Маргарита Фландрская с архиепископом Реймс-ским, которого она обвиняла в сокрытии истины.

На конференции, которая вскоре состоялась, все прелаты попросили короля прийти к ним и поговорить с глазу на глаз. По возвращении с этого разговора с почтенными церковниками его величество пришел к нам, ждавшим его в зале судебных заседаний и, рассмеявшись, рассказал нам о тех сложностях, которые доставили ему прелаты. Сначала архиепископ Реймсский сказал ему: «Ваше величество, что вы дадите мне в обмен на опекунство над обителью Святого Ремигия Реймс-ского, которую вы забрали у меня? Ибо перед реликвиями, которые присутствуют здесь, я клянусь, что ни за что, даже ради королевства Франция, не взял бы на душу такой грех, который лежит на вашей». — «Перед реликвиями, которые присутствуют здесь, — ответил король, — я свидетельствую, что вы с вашим алчным характером многое сотворили в одном лишь Компьене. Так что один из нас клятвопреступник!»

«Затем, — продолжил король, — епископ Шартрский потребовал от меня, чтобы я вернул ему то его добро, которое находится в моем пользовании. Я сказал ему, что не собираюсь этого делать, пока он не уплатит причитающиеся мне налоги. Далее я указал, что, хотя он принес мне присягу и пошел под мою руку, все же он вел себя со мной непорядочно и нелояльно, пытаясь лишить меня наследственных прав. Епископ Ша-лонский, — продолжил король, — сказал мне: «Что ваше величество предполагаете сделать для меня в связи с владельцем Жуанвиля и тем бедным монахом, у которого он отобрал аббатство Святого Урбана?» — «Мессир епископ, — ответил король, — вы с вашими друзьями-прелатами договорились, что никто из отлученных от церкви не будет выслушан в светском суде. Из письма, скрепленного тридцатью двумя печатями, я выяснил, что на вас самих наложено такое же наказание. Так что я не буду слушать вас, пока вы не получите отпущение». Я рассказываю вам все это, чтобы вы могли ясно увидеть, как король лично разрешал любое дело, представленное ему, прибегая лишь к своему здравому смыслу.

После того как я уладил дела с аббатом Жоффруа из обители Святого Урбана, он отплатил мне злом за добро, подав на меня жалобу. Аббат Жоффруа постарался дать понять нашему праведному королю, что его аббатство находится под королевской юрисдикцией. Я попросил короля разобраться в этом деле и твердо, без всяких сомнений, установить, находится ли это аббатство под его опекой или под моей. «Ваше величество, — сказал аббат, — молю Бога, чтобы вы этого не делали, а поручили бы светскому суду разрешить этот спор между нами, потому что тот из нас, которому аббатство принадлежит по наследству, скорее подлежит вашей юрисдикции». «Говорят ли они правду, — спросил у меня король, — когда убеждают, что аббатство находится под моей опекой?» — «Конечно нет, ваше величество, — сказал я. — Оно под моей опекой».

И тогда король сказал аббату: «Может, аббатство и ваше по праву наследования, но это не означает, что оно находится в вашем единоличном владении. На самом деле из того, что вы мне сказали, и из слов сенешаля вытекает, что вопрос об опеке — это дело исключительно между ним и мной. Тем не менее, несмотря на все, что вы можете сказать, я не собираюсь воздерживаться от шагов, чтобы лично установить истину в этом деле. Ибо если я заставлю мессира Жуанвиля обратиться к закону, то поступлю несправедливо по отношению к нему, моему вассалу, потому что отдам его права на милость общинного суда, а ведь он представил мне, как своему сюзерену, полную возможность выяснения правды». Так что король сам провел расследование и, когда истина была установлена, вручил мне полное попечительство над аббатством и подтвердил мои права грамотой с печатями.

Наш праведный король так много и старательно трудился, что наконец убедил короля Англии прибыть во Францию с женой и детьми, чтобы обсудить условия мира между двумя странами. Члены королевского совета решительно выступали против такого мира и сказали ему: «Мы очень удивились, узнав, что ваше величество готовы отдать королю Англии такой большой кусок территории, которую вы и ваши предшественники отвоевали у него и которая была изъята у него в силу его плохого поведения. И теперь сдается нам — если вы считаете, что не имеете прав на эти земли, вы тем не менее не должны возвращать их, пока не получите полное возмещение за все, что вы и ваши предшественники завоевали. Если же, с другой стороны, вы считаете, что имеете право на эти земли, то нам кажется, что, какое бы возмещение вы ни получили, вы потерпите большой урон».

На это наш праведный король ответил: «Мессиры, я убежден, что предшественники короля Англии были совершенно справедливо лишены тех земель, которые ныне по праву завоевания принадлежат мне. Но что до земель, которые я передаю ему, я не считаю, что вынужден отдавать их королю Англии или его наследникам под угрозой оружия. Скорее мое решение — это возможность установить узы любви между моим ребенком и его, которые находятся в двоюродном родстве. Более того, я надеюсь — то, что я передаю ему, послужит хорошей цели, потому что до сих пор король Англии не был моим вассалом, а теперь будет платить мне дань, как своему господину».

Ни один человек в мире не трудился более усердно, чем наш король, чтобы установить мир между своими подданными, особенно между крупными вельможами, которые соседствовали друг с другом, и принцами его королевства; как он поступил, например, в деле графа де Шалона — дяди сеньора Жуанвиля — и его сына, графа Бургундского, которые затеяли жестокую войну друг с другом, когда мы вернулись из-за моря. Чтобы установить мир между ними, король за свой счет послал в Бургундию нескольких членов своего совета, и благодаря его неустанным усилиям между отцом и сыном был установлен мир.

Несколько позже начались серьезные бои между королем Тибо II, владыкой Шампани, и графом де Шалоном вместе с его сыном по вопросу, кто должен владеть аббатством Люксей. Для разрешения этого спора король послал Жерве д'Экскрай-на, в то время главного поставщика королевского двора, вмешательство которого привело к примирению сторон.

Когда король положил конец этой враждебности, вспыхнула другая ссора — между графом Тибо де Баром и мужем его сестры графом Анри Люксембургским. В результате они сошлись в бою у Прени, где граф Тибо пленил своего зятя, а затем захватил замок Линьи, который принадлежал графу Люксембургскому и его жене. Чтобы положить конец этому раздору, король за свой счет послал камергера Пьера, которому доверял больше всех в мире, и заставил спорщиков примириться друг с другом.

В тех случаях, когда король принимал участие в улаживании ссор между теми, кто входил в состав его владений, некоторые члены его совета говорили, что лучше бы он позволил им и дальше драться между собой, ибо, если он позволит им терять силы и средства, они с меньшей готовностью попытаются напасть на него, чем если бы у них было денег в избытке. Король же отвечал своим критикам, что в их словах нет мудрости. «Ибо если, — сказал он, — соседние князья и другие сеньоры увидят, что я не мешаю им воевать друг с другом, они могут объединиться и сказать: «Этот король по злому умыслу поощряет ссоры между нами». И поэтому, может из-за ненависти ко мне, они могут напасть на меня, что будет большой потерей для меня и осуждением со стороны Господа нашего, который говорил: «Да будут благословенны миротворцы».

В результате постоянных усилий короля установить мир между жителями Бургундии и Лотарингии, которых он наконец примирил, они стали испытывать к нему такую любовь и почтение, что, когда им было необходимо разрешать какие-то споры между собой, они обращались с прошениями в королевские суды в Реймсе, Париже и Орлеане.

Король испытывал такую глубокую любовь к Господу нашему и Его Матери, что сурово наказывал тех, кто неуважительно упоминал их или использовал их имена в каком-то непристойном богохульстве. Так, я был свидетелем, как он приказал привязать к лестнице ювелира из Кесарии и повесить ему на шею столько свиных кишок и других внутренностей, что они доходили ему до самого носа. Также я слышал, вернувшись из-за моря, что он приказал за подобное богохульство прижечь клеймом нос и губы какого-то парижанина, но сам я этого не видел. Обычно праведный король говорил: «Я охотно позволю прижечь раскаленным железом себя при условии, что все гнусные богохульства будут изгнаны из моего королевства». Я провел в его обществе двадцать два года и ни разу не слышал, чтобы он клялся именем Божьим, или Богоматерью, или же Его святыми. Когда он хотел подчеркнуть какую-то мысль, он говорил: «Это было именно так» или же «Это именно так».

Я никогда не слышал, чтобы он упоминал дьявола, разве что его имя появлялось в некоторых книгах, в которых он имел право быть упомянутым, например в житиях святых, где шла речь и о нем. Это большой позор и Французскому королевству, и самому королю, что сегодня это всем позволяется и почти каждый в разговоре употребляет выражение «Черт побери!». Более того, эти греховные речи отдают во власть дьявола мужчин и женщин, которые с крещения принадлежали Господу. В моем замке в Жуанвиле любому, кто говорил такие вещи, затыкали уши или он получал оплеухи, так что плохие речи исчезли из употребления.

Король как-то спросил меня, омываю ли я ноги беднякам на Страстной неделе. Я сказал, что не делаю этого, потому что считаю неподобающим делом. Он сказал, что я не должен пренебрегать этим, зная, что и Господь наш так поступал. «Я предполагаю, — сказал он, — что ты очень неохотно последовал бы примеру короля Англии, который омывал ноги прокаженных и целовал их».

Прежде чем отправляться спать, король обычно посылал за своими детьми и рассказывал им о деяниях добрых королей и императоров, в то же время давая им понять, что они должны следовать примеру таких людей. Он также рассказывал им о поступках порочных властителей, которые в силу своей распутной жизни, своей жадности и корыстолюбия обрекали на гибель свои владения. «Я привлекаю ваше внимание к этим вещам, — говорил он, — чтобы вы могли избегать их и не гневить Бога». Король заставил детей выучить богослужения во имя Богоматери и повторять их каждый день, чтобы, когда им придет время править своими владениями, они привыкли слышать их каждый день.

Король настолько щедро раздавал милостыню, что, куда бы он ни отправлялся в своем королевстве, он раздавал деньги бедным церквам, лепрозориям (домам прокаженных), приютам для бедных и лечебницам, а также мужчинам и женщинам благородного происхождения, которые оказывались в бедственном положении. Каждый день он давал пищу большому количеству бедняков, кроме тех, кто ел в его зале. Я часто видел, как сам король резал для них хлеб и раздавал напитки.

В его время было построено много аббатств, например Ройомон, аббатство Святого Антония рядом с Парижем, аббатства в Лисе и Мобюссоне и много других обителей для францисканцев и доминиканцев. Он возвел больницы в Пон-туазе и Верноне, убежище для слепых в Париже и монастырь для монахинь францисканского ордена в Сен-Клу, который по его повелению основала сестра короля Изабелла.

Когда королю предстояло предоставлять кому-то приход от имени святой церкви, король всегда советовался с церковнослужителями и другими достойными людьми, выясняя, на чью порядочность он может положиться, прежде чем передать приход; и после консультаций с ними он проводил это назначение с чистой совестью, как если бы на него смотрел сам Господь Бог. Он никогда не давал бенефиции ни одному клирику, если тот раньше не справлялся со своими обязанностями. Каждый раз он сначала наносил визит в этот город своего королевства, где встречался с доминиканцами или францисканцами и расспрашивал их о просителях.

После того как король Людовик вернулся во Францию из-за моря, он преисполнился глубокого благоговения перед Спасителем и неуклонно следовал справедливости в отношениях со своими подданными. Именно поэтому он пришел к выводу, что было бы хорошим и благородным делом реформировать королевство Франция. Первым шагом в этом направлении стал генеральный указ для всех подданных королевства, который гласил следующее:

«Мы, Людовик, милостью Божьей король Франции, предписываем всем нашим бейлифам, провостам, мэрам и всем прочим, какое бы звание они ни носили и чем бы ни управляли, принести клятву, что, пока они исполняют свои обязанности, отправлять равное правосудие для всех, невзирая на лица, для бедных и богатых, для людей из других стран и для тех, кто рожден здесь; и что они будут достойно соблюдать все правила и законы.

Если так случится, что бейлиф, шериф или другой чиновник, такой, как пристав или лесничий, сделает что-то противоречащее их клятвам и будет обвинен в таком деянии, Мы желаем, чтобы они были наказаны арестом имущества или их лично, если это прегрешение доказано; бейлифы будут наказаны Нами, а другие — бейлифами.

Далее, все провосты, бейлифы и приставы должны дать обет, что они будут верно охранять Наши доходы и блюсти Наши права и не нанесут урона Нашим правам, не скроют их и не уменьшат. В то же самое время они должны поклясться, что не будут ни давать, ни получать, ни лично и ни через кого-то ни золота, ни серебра, ни каких-то иных косвенных благодеяний или иных вещей, кроме только фруктов, или хлеба, или вина, или других подарков стоимостью не больше десяти су, каковая сумма не должна быть превышена.

Они также поклянутся, что никогда не будут получать или создавать условия для получения подарков любого вида через посредников или их жен, детей, братьев и сестер или любых других лиц, связанных с ними; и, как только они узнают, что такой подарок был преподнесен, они должны вернуть его при первом же удобном случае. Кроме того, они должны поклясться не принимать никаких подарков, ни в каком виде, от любого человека, принадлежащего к их округу, ни от кого другого, кто подает дело в суд или может обратиться к ним с просьбой.

Кроме того, они должны дать клятву никогда не принимать и не посылать подарки любому из членов Нашего совета, ни их женам или детям и ни одному лицу, имеющему отношение к ним; а также никому из тех, кто назначен Нами, ни одному лицу, которое Мы можем послать в их округ или район или провосту для расследования, как они выполняют свои обязанности. Они обязаны поклясться, что не извлекут выгоды ни из какой продажи Нашей ренты, Наших округов, Нашего права чеканить монету и из всего прочего, что принадлежит Нам.

Более того, они должны клятвенно пообещать, что, если им доведется узнать, что любой пристав, офицер или провост из их подчиненных пренебрегает своими обязанностями или привержен каким-то другим порокам, за которые его необходимо отстранить от Нашей службы, они должны, невзирая ни на какие подарки, или обещания, или какие-то иные причины, задержать его прямо на месте, осудить по справедливости и наказать.

Далее, Наши провосты, шерифы, мэры и все другие Наши служащие, конные и пешие, должны поклясться, что никогда не будут преподносить никаких подарков ни своим старшим начальникам, ни их женам или детям, а также никому, имеющему к ним отношение.

И потому, что Мы хотим, чтобы эти клятвы неукоснительно соблюдались, Мы приказываем, чтобы они были даны в Ассизи перед всеми присутствующими, клириками и мирянами, рыцарями и оруженосцами, независимо от того, что любое из этих лиц, может, уже произносило клятву перед Нами; так что те, кто произнесет эту клятву, обязаны избегать греха клятвопреступления — не только из страха перед Богом и перед Нами, но и потому что, что будут опозорены перед всем миром.

Мы хотим и приказываем, чтобы все Наши провосты и Наши бейлифы воздерживались от каких-либо слов, которые могут быть истолкованы как неуважение к Господу, или Богоматери, или к святым; кроме того, они должны воздерживаться от потворствования игре в кости и держаться подальше от таверн. И Наша воля гласит, чтобы во всех Наших владениях было запрещено производство игральных костей и чтобы женщины, которые ведут безнравственный образ жизни, были изгнаны из всех домов. Мы указываем, что каждый, снимающий дом для такой женщины, должен заплатить бейлифу или провосту штраф в виде годовой ренты.

Более того, пока они остаются на Нашей службе, мы запрещаем Нашим бейлифам подложным предлогом покупать или участвовать в покупках любой собственности или земли, которые могут находиться в его округе или любом другом без Нашего разрешения; а если такая покупка все же состоится, Мы указываем, что она остается в Наших руках.

Кроме того, пока они остаются на Нашей службе, мы запрещаем Нашим бейлифам без Нашего специального разрешения организовывать браки своих сыновей или дочерей, буде такие у них имеются, или любого другого лица, имеющего к ним отношение, с теми, кто пребывает в их округе. Кроме того, Мы запрещаем помещать таких лиц в какой-либо монастырь в их округе, или давать им какую-то бенефицию святой церкви, или давать им какую-то иную собственность; более того, Мы запрещаем Нашим бейлифам получать провизию из каких-либо монастырей, а также располагаться в них или поблизости за счет этих общин. Тем не менее Мы не высказываем желания, чтобы запреты, касающиеся браков или приобретения собственности, о которых говорилось выше, относились к провостам, мэрам или другим служителям низшего ранга.

Мы приказываем, чтобы никто из бейлифов или провостов, исполняя судебные обязанности, не доставлял законопослушным гражданам хлопот больше, чем это необходимо и правильно, и чтобы никто из Наших подданных не был ввергнут в тюрьму иначе, чем в порядке, предписанном Нами.

Мы предписываем, чтобы никто из бейлифов не взимал штрафы за долги или за оскорбление с кого-либо из Наших подданных, иначе как по приговору открытого суда, где размер такого штрафа будет оценен и провозглашен по совету компетентных и знающих лиц, пусть даже он уже уплачен.

И если так случится, что обвиняемый не сможет ждать приговора, который Наш суд будет готов вынести ему, а предложит в виде штрафа определенную сумму денег, которую обычно платят за оскорбление, Мы указываем, чтобы суд принял эту сумму, если она будет справедливой и разумной; в противном же случае Мы предписываем, чтобы размер штрафа был оценен, как говорилось выше, пусть даже виновник и отдал себя в распоряжение суда. Кроме того, Мы запрещаем всем бейлифам, мэрам или провостам угрозами, запугиваниями или другими недостойными способами принуждать Наших подданных к уплате штрафа, тайно или на людях, а также обвинять кого-либо без достаточных оснований.

Также Мы постановляем, что никто, занимающий пост бейлифа или шерифа или любое другое положение на службе Короне, без Нашего согласия не продавал эту службу кому-либо другому. И если несколько лиц покупают любую из вышеупомянутых служб совместно, Мы указываем, чтобы один из покупателей исполнял обязанности, предписываемые этой службе, за остальных, и один же пользовался ее привилегиями в поездках, налогах и обычном несении службы, как принято на этом посту. Мы запрещаем всем чиновникам Короны продавать свою службу братьям, племянникам или кузенам после того, как они приобрели ее у Нас, а также требовать себе какие-то деньги, кроме тех, что полагаются им за их профессиональные обязанности. Что же до их личных долгов, они могут взимать их при помощи авторитета бейлифа — точно так, как если бы они не были на Нашей службе.

Мы запрещаем Нашим бейлифам испытывать терпение Наших подданных, которые обращаются к ним с каким-то делом, перенося заседания суда с места на место. Они должны выслушать представленное им дело в месте, предназначенном для слушания, чтобы Наши подданные не были вынуждены отказываться от своих законных прав из-за страха перед неприятностями и расходами.

Кроме того, Мы приказываем Нашим провостам и Нашим бейлифам не лишать никого его владений без полного расследования или без Нашего специального распоряжения. Кроме того, Мы запрещаем им возлагать на Наших людей какие-то дополнительные обязательства, налоги или таможенные пошлины. Они не могут заставлять кого-то принимать участие в военных походах с целью получения от него денег. Мы приказываем, что никто из обязанных нести для Нас такую службу не может быть призван в армию без достаточного повода; и никто из тех, кто даст согласие служить, не сможет деньгами откупиться от службы.

Более того, Мы запрещаем Нашим бейлифам и провостам без достаточных оснований препятствовать вывозу зерна, вина и других товаров на продажу за пределы Нашего королевства. Когда обстоятельства потребуют такого запрета, о нем должно быть широко объявлено всему народу и по совету знающих лиц, чтобы устранить все подозрения в мошенничестве или двойных сделках.

По той же причине Мы указываем, что, оставляя службу, все бейлифы, шерифы, мэры и провосты лично или в виде своих заместителей в течение сорока дней оставались бы в том округе, где они исполняли свои обязанности, чтобы каждый мог ответить на вопросы новоприбывшего чиновника по поводу каких-то неправильных действий, если против предшественника была выдвинута жалоба».

Этим указом король многое сделал для улучшения условий жизни в его королевстве.

В то время было привычным делом, что служба провоста в Париже могла быть продана одному из горожан или любому, кто мог себе позволить купить ее. И неизменно происходило, что те, кто покупал эту службу, закрывал глаза на проступки, совершенные их детьми или племянниками, так что эти юные правонарушители привыкли полагаться на тех, кто отправлял обязанности провостов. Из-за этого люди низких классов чувствовали себя униженными и подавленными; они не могли добиться справедливости в делах против богатых, потому что те преподносили провостам богатые дары и подарки.

В то время стоило кому-то высказать правду перед провостом и соблюдать свой обет не лжесвидетельствововать по поводу какого-то долга или другого дела, по которому он давал показания, провост наказывал его, приговаривая к уплате штрафа. Более того, из-за великих несправедливостей, творимых провостами, и из-за грабежей, творимых во время их пребывания в должности, те, кто победнее, не рисковал оставаться во владениях короля, а перебирался в те места, где командовали другие провосты и правили другие вельможи. И посему владения короля настолько обезлюдели, что когда провост вершил суд, то посещали его не более десяти или двенадцати человек.

При всем при этом в Париже и его окрестностях было так много преступников и воров, что вся страна была полна ими. Король, который сделал своей главной заботой выяснение, как правят простым народом, и защиту его прав и интересов, вскоре познакомился с истинным положением дел. В результате он запретил продажу службы провостов в Париже и положил щедрое и справедливое жалованье тем, кто будет исполнять ее в будущем. Также он отменил все налоги и пошлины, которые лежали ненужным грузом на его подданных, и повелел во всем королевстве провести поиск людей, которые будут управлять честно и справедливо, не делая разницы между богатыми и бедными.

Одним из тех, кого рекомендовали ему, был некий Этьен Бальё, который настолько хорошо стал руководить службой провоста в Париже, что никто из правонарушителей, воров или убийц не рисковал оставаться в городе, а тех, кто продолжал заниматься этими делами, вскоре повесили или изгнали; ни родство, ни благородное происхождение, ни золото и серебро — ничто не могло спасти их. Так что вскоре условия жизни во владениях короля стали улучшаться, и люди возвращались сюда жить, потому что здесь господствовала справедливость. Население настолько увеличилось, дела пошли настолько лучше, что товары, имущество и все остальное стало продаваться за удвоенную цену.

Еще один указ, изданный королем, многое сделал для улучшения дел в королевстве Франция, о чем свидетельствовали многие мудрые и достойные люди. Он гласил: «Во всех тех делах, которые Мы предназначили для благоденствия Наших подданных и Нашего королевства, Мы оставляем за Собой право разъяснять, улучшать, оправдывать или умалять вину в соответствии с Нашими решениями».

Еще со времен своего детства король Людовик испытывал сострадание к бедным и страдающим людям. Куда бы он ни направлялся, у него вошло в привычку каждодневно в своем доме наделять сто двадцать бедняков вином и хлебом, рыбой и мясом. В Великий пост и Рождественский пост число бедняков возрастало; и часто король сам обслуживал их, подавая им еду, разрезая для них мясо и, провожая, наделял их деньгами из своих рук.

Особенно в канун больших и торжественных праздников король щедро раздавал милостыню бедным монахам и монахиням, нуждающимся больницам, бедным больным людям и религиозным общинам. В своих дарах он был в равной мере щедр по отношению к мужчинам и женщинам благородного происхождения, оказавшимся в нужде, к бедным вдовам и беременным женщинам, а также к обедневшим ремесленникам, которые из-за возраста или по болезни не могли больше заниматься своим ремеслом. Благодеяния короля были столь многочисленны, что все их даже не перечислить. Так что мы можем сказать, что королю Людовику выпала более счастливая доля, чем римскому императору Титу, о котором старые писания рассказывают, что в тот день, когда он не мог оказать какое-то благодеяние, он впадал в печаль и расстраивался.

С того момента, когда он вступил во владение королевством и осознал пределы своей власти, король Людовик начал строить церкви и дома для религиозных нужд, среди которых было аббатство Ройомон, отличавшееся красотой и величием. В нескольких местах он построил больницы, как, например, в Париже, Компьене и Верноне, которые щедро обеспечил. Он основал аббатство Сен-Матьё в Руане, обитель для сестер ордена доминиканцев, а также аббатство Лоншан для монахинь ордена миноритов. Каждой общине он предоставил достаточный доход на прожитие.

Король поручил своей матери основать аббатство в Лисе рядом с городком Мелен-сюр-Сен, а также аббатство Мо-бюссон недалеко от Понтуаза, обеспечив и то и другое достаточным доходом. Он выстроил приют для слепых в предместье Парижа, дом для бедных и немощных в старости горожан и добавил к нему часовню, где они могли слушать божественные службы. Добрый король возвел также монастырь для картезианцев в Вовере под Парижем и даровал этим слугам Господа нашего достаточный доход для прожития.

Очень скоро он возвел другое строение за пределами Парижа. Оно получило название Мезон-де-Филе-Дьё. В нем он разместил большое количество женщин, которые из-за бедности стали проститутками, и каждой на содержание король положил четыреста ливров в год. Во многих местах королевства он учредил дома для послушниц, выделил в поддержку их ежегодный доход и приказал, чтобы условием пребывания было желание каждой обитательницы посвятить жизнь благотворительности.

Бывало, что кое-кто из тех, кто пользовался его наибольшим доверием, считали ошибкой, что король так щедро тратит средства и не знает меры в своих благодеяниях. В таких случаях он отвечал: «Я лучше потрачу любые суммы, которые из любви к Богу раздаю в виде милостыни, чем пущу их на пустое мирское тщеславие. Тем не менее, несмотря на большие расходы, которые король нес, раздавая подаяния, он не экономил на больших суммах для поддержания своего двора. Он с распростертыми объятиями принимал рыцарей и сеньоров, которые посещали его ассамблеи и встречи. Он также с большим вниманием относился к людям из своего хозяйства, богато снабжая их провизией для их нужд; его двор отличался куда большей щедростью, чем у его предшественников.

Король Людовик IX любил всех, кто посвящал себя служению Господу и придерживался религиозных правил; никто из них, кто приходил к королю, не покидал его без того, чтобы получить все, что ему было необходимо для жизни. Он обеспечил братьев-кармелитов, купив для них участок земли на Сене близ Шарантона, где он построил для них монастырь и за свой счет обеспечил его одеяниями, потирами и всем, что необходимо для служению нашему Спасителю. После этого он увидел нужды августинцев и не только купил им поместье со всеми службами, принадлежащее какому-то парижанину, но и выстроил для них церковь за Пор-Монмартром.

Что же до монахов ордена Покаяния — иначе их называли «братья Покаяния Христова», — он предоставил им в дар место около Сены, ближе к Сен-Жермен-де-Пре. Здесь они и расположились, но пребывали тут недолго, потому что их орден распался. После них здесь появились монахи другого ордена, известного как «Белые Плащи», которые явились к королю и попросили оказать им помощь, чтобы они могли остаться в Париже. Он купил им дом и несколько старых зданий вокруг него, чтобы они могли обосноваться рядом с древними воротами Тампль в Париже, совсем близко к улице Тисандери. После того как стараниями папы Григория X и этот орден закончил свое существование, появилось другое монашеское братство, которое называло себя «братья Святого Креста» и носило на груди изображение креста. Они также попросили короля помочь им, что он охотно сделал и дал дом на улице, которая ныне называется Сен-Круа.

Таким образом, добрый король Людовик IX окружил Париж людьми, посвятившими себя религиозному служению.

Глава 19

ФАТАЛЬНЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

1267–1270 годы

Как-то во время Великого поста король созвал к себе в Париж всех сеньоров. У меня был повод не поехать из-за периодической лихорадки, из-за которой я страдал все это время, и я попросил его величество избавить меня от этой поездки. Тем не менее он сообщил, что настаивает на моем приезде, потому что в Париже хорошие врачи, которые знают, как лечить эту болезнь.

Так что я отправился в Париж. Но когда я прибыл в канун дня Святой Богородицы в марте, я выяснил, что никто, ни королева и никто другой, не могут объяснить, почему король вызвал меня. Случилось, что по Божьему велению я под утро уснул, и во сне привиделось мне, что король на коленях стоит перед алтарем. И несколько прелатов в рясах облачают его в ризу из красной реймсской ткани.

После этого видения я послал за Гийомом, моим священником, очень мудрым человеком, и рассказал ему, что мне приснилось. «Мессир, — сказал он, — завтра вы увидите, что король возложит на себя крест». Я спросил его, почему он так думает, и он ответил, что все дело во сне, который я видел; потому что риза из красного реймсского сукна знаменует собой Крест, а красен он от крови, которую Господь наш пролил из Его бока, Его ног и Его рук. «А поскольку риза из реймсской саржи, — добавил он, — это говорит, что данный Крестовый поход принесет мало пользы, что вы сами увидите, если Господь дарует вам столь долгую жизнь».

Прослушав мессу в церкви Мадлен в Париже, я зашел в королевскую часовню, где и увидел короля. Он поднялся на возвышение, где хранились святые реликвии, и взял фрагмент подлинного Креста (на котором был распят Иисус Христос). Когда король спускался вниз, два рыцаря, которые были членами его совета, начали переговариваться друг с другом. «И снова не могу поверить, — сказал один, — что король не возложит на себя крест в этой часовне». — «В таком случае, — ответил другой, — для Франции это будет один из самых печальных дней, которые доставались на ее долю, потому что если и мы не возложим на себя крест, то потеряем благоволение короля; а если мы это сделаем, то потеряем благоволение Господа, потому что мы это сделаем не ради Него, а чтобы не огорчить короля».

Так и получилось, что на следующий день король вместе с тремя своими сыновьями возложил на себя крест. И уже потом выяснилось, что этот Крестовый поход обернулся малой пользой, как и предсказывал мой священник.

Король Франции и король Наварры очень настойчиво уговаривали меня возложить крест. На это я ответил, что, пока я за морем служил Господу и королю, слуги его величества и короля Наваррского так обездолили и довели до нищеты моих людей, что ни они, ни я не были в худшем положении. Я сказал им, что если хочу делать то, что понравится Господу, то должен оставаться здесь, чтобы помогать своим людям и защищать их. Если я ясно вижу, что это только ухудшит их положение, а я подвергну свою жизнь опасности, пустившись в паломничество под знаком креста, то лишь разгневаю Господа нашего, который отдал жизнь ради спасения Своего народа.

Я считаю, что те, кто советовал королю отправиться в этот поход, совершили смертный грех. Потому что в данное время и в королевстве, и между Францией и ее соседями царит нерушимый мир, а если король Людовик покинет страну, то ее положение начнет меняться к худшему.

Это было великим грехом со стороны советчиков, которые видели, что физически король настолько слаб, что не мог самостоятельно ни сесть в седло, ни ехать верхом — на самом деле он был так слаб, что мне пришлось на руках нести его из дома графа д'Осера до аббатства францисканцев. И тем не менее, при всей своей немощности, останься он во Франции, он бы прожил подольше, сделал бы много добра и воплотил бы в жизнь много прекрасных идей.

Я не буду пытаться описывать путешествие короля до Туниса и рассказывать вам, что случилось, потому что — слава Богу! — я не принимал в этом участия и не испытываю желания вставлять в мою книгу то, в чем у меня нет абсолютной уверенности. Так что я буду говорить только о нашем праведном короле и расскажу, как после высадки в Тунисе, перед крепостью Карфаген, он стал жертвой желудочной лихорадки, а его старший сын Филипп слег в приступе малярии, отягощенной теми же симптомами, что и у его отца. Короля положили на ложе, чувствуя, что скоро он может покинуть этот мир ради другого.

Он послал за своим сыном, принцем Филиппом, и словно бы в виде завещания приказал соблюдать все указания, что он оставил ему. Вы можете сами прочитать их, написанные праведной рукой короля:

«Мой дорогой сын, первым делом я должен научить тебя посвящать свое сердце любви к Богу, ибо без нее никто не может быть спасен. Уберегай себя от любых поступков, которые могут огорчить Господа, то есть от смертных грехов. Вместо того чтобы совершить столь ужасный проступок, ты должен быть готов перенести любые страдания.

Если Бог подвергает тебя превратностям судьбы, принимай их терпеливо и благодари за них Спасителя нашего; понимай, что заслужил их, и надейся, что они послужат тебе на пользу. Если же, с другой стороны, Бог посылает тебе преуспевание, покорно благодари Его, чтобы ты не стал хуже от гордости, и, во всяком случае, такое благословение послужит тебе на пользу. Ибо мы не должны использовать Божьи дары для того, чтобы противостоять Ему.

Почаще ходи к исповеди и выбери в исповедники мудрого и праведного человека, который знает, как учить тебя тому, что ты должен и чего не должен. Всегда веди себя так, чтобы и твой исповедник, и твои друзья не боялись укорить тебя, когда ты действовал неправильно. Почтительно и истово слушай службы в святой церкви, не отвлекайся на разговоры. Пусть молитва к Богу будет в твоем сердце и на губах, и больше всего во время мессы в момент причастия. Пусть твое сердце будет полно заботы и жалости к бедным, несчастным и страдающим; утешай их и помогай им всем, что в твоих силах.

Утверждай добрые обычаи в своих владениях и избавляйся от плохих. Не будь алчным в требованиях к своим подданным и не возлагай на них тяжелые налоги, за исключением случаев крайней необходимости.

Если на сердце тебе ляжет какая-то тяжесть, поговори о ней со своим исповедником или с каким-нибудь мудрым и понимающим человеком, речь которого отличается прямотой. И тогда тебе будет легче переносить свое беспокойство.

Заботься о тех, кто окружает тебя, будь то клирики или миряне, которые умны, прямодушны и преданны, и будь свободен от алчности. Почаще беседуй с ними, но отвергай и избегай общения с порочными людьми. Охотно слушай Слово Божье и храни его в сердце; истово соблюдай обещания и проявляй терпимость. Люби все, что хорошо и благостно, и ненавидь любое зло, где бы ты ни увидел его.

Пусть никто не осмелится в твоем присутствии сказать нечто, побуждающее людей к греху, или сделать такую предосудительную вещь, как плохо говорить о ком-то у него за спиной в стремлении унизить его. Также ты не должен позволять в твоем присутствии говорить то, что умаляет Господа и Его святых. Постоянно воздавай благодарности Богу за то добро, что Он дает тебе, чтобы ты был достоин и дальше принимать Его благодеяния.

Чтобы вести себя со своими подданными справедливо и беспристрастно, будь тверд и прямодушен, не склоняясь ни вправо, ни влево, а всегда следуя справедливости, и решай дело бедняка, пока не прояснится истина. Если кто-то представит тебе иск, проводи полное расследование, пока не уяснишь правду; в таком случае твои советники, имея перед собой все факты, смогут с большей уверенностью выносить решение, независимо, в твою ли оно пользу или нет.

Если в силу своих деяний или поступка предшественников в твоем владении оказалось то, что должно принадлежать другому, и его права безоговорочно доказаны, без промедления восстанови их. Если, с другой стороны, существуют какие-то сомнения, тщательно и глубоко расследуй их с помощью умных и знающих людей.

Ты должен уделять внимание и заботиться, чтобы при твоем правлении твои подданные жили в мире и справедливости. Кроме того, возводи в своих владениях хорошие города и обители с теми же условиями и привилегиями, которыми они пользовались при твоих предшественниках. Если что-то в них нуждается в реформах, то сделай все необходимое для них; и пусть они всегда пользуются твоим благоволением и любовью. Из-за богатства и мощи твоих больших городов, а не только твоих подданных твои крупные сеньоры, а также народы других стран не рискнут что-то предпринимать против тебя.

Люби и почитай всех, кто служит святой церкви, и следи, чтобы никого из них не лишили даров и пожертвований, преподнесенных им твоими предшественниками. Когда королю Филиппу, моему дедушке, один из его советников как-то сказал, что слуги святой церкви творят против него много несправедливостей, которые умаляют его права и покушаются на его власть — и это великое чудо, что он позволяет им так вести себя, добрый король ответил, что это, может, и правда, но, учитывая те благодеяния и многочисленные милости, которые Господь даровал ему, он думает, что лучше поступиться какими-то своими правами, чем вступать в спор со служителями святой церкви.

Почитай и уважай отца своего и мать и подчиняйся их указаниям. Даруй бенефиции людям достойного поведения и чистой жизни; делай это по совету достойных и почитаемых людей.

Опасайся без тщательного обдумывания вступить в войну с каким-либо христианским властителем; в нее должно вступать, лишь если ты убежден, что не нанесешь вреда святой церкви или лицам, которые не причинили тебе никакого вреда. В случае войн и раздоров между твоими подданными как можно быстрее установи мир между спорщиками.

Особенно заботься, чтобы у тебя были хорошие бейлифы и провосты, и часто расспрашивай о них, а также о людях, приписанных к твоему хозяйству, — как они ведут себя, не привержен ли кто-нибудь из них порокам чрезмерного корыстолюбия, лживости или недостойного поведения. Стремись изгонять из своих владений ненависть и недостойное поведение, и особенно делай все, что в твоих силах, для искоренения пороков богохульства и ереси. Позаботься, чтобы траты на твой двор держались в разумных пределах.

И наконец, мой возлюбленный сын, пусть по моей душе отпоют мессу и по всему королевству вознесут молитвы обо — мне; и пусть во всем том добре, что ты сотворишь, будет и моя доля. Мое дорогое дитя, я даю тебе все благословения, которые только любящий отец может дать своему сыну. Пусть Святая Троица и все святые оберегают и защищают тебя от всех зол; и пусть Бог дарует тебе милость всегда поступать в соответствии с Его желаниями, чтобы Он был почитаем через тебя и чтобы по окончании этой смертной жизни ты и я вместе смогли оказаться при Нем, вечно вознося Ему молитвы. Аминь».

Когда добрый король дал эти указания своему сыну, болезнь, которой он страдал, начала усиливаться. Он попросил причащения к Святым Дарам и в ясном сознании и здравом рассудке получил его. Это подтверждалось тем, что, когда священник провел миропомазание и стал произносить семь специальных псалмов, Людовик повторял за ним каждое слово.

Я слышал от его сына, графа д'Алансона, что, когда король был близок к смерти, он призвал всех святых помочь и поддержать его, и особенно святого Иакова, обращаясь с молитвой к этому апостолу, которая начинается словами «Esto Domine» и так далее — то есть «Да будет Святой Дух Господа нашего охранителем и спасителем люди твоя». Затем он обратился к своему покровителю святому Дени, покровителю Франции, и произнес молитву: «Господь наш, даруй нам презрение к благам этого мира, чтобы мы не боялись его напастей».

Я также слышал от графа д'Алансона — на котором почиет милость Господня, — как затем его отец воззвал к святой Женевьеве. Затем праведный король попросил, чтобы его положили на ложе, покрытое пеплом, где он скрестил руки на груди, устремил взор к небесам и вручил душу свою Создателю нашему. Все это происходило в тот же час дня, когда Сын Божий умер на кресте ради спасения мира.

Было благочестивой и достойной обязанностью оплакивать кончину этого праведного властителя, который правил своим королевством и оберегал его по справедливости и чести, который был так щедр и благороден, раздавая милостыню, и который заложил основу столь многих достойных деяний. И так же, как писец, перебеляя эту рукопись, украсил ее золотом и лазурью, так и король наш украсил свое правление многими прекрасными аббатствами, которые он возвел, большим количеством больниц и обителей для доминиканцев, францисканцев и других религиозных орденов, о которых я вам уже рассказывал.

После празднования Дня святого апостола Варфоломея в год от Рождества Господа нашего 1270-й добрый король Людовик ушел из этого мира. Его останки были уложены в гроб, доставлены во Францию и упокоились в храме Святого Дени, в том месте, которое он сам выбрал для своего погребения. У надгробия Людовика Господь с тех пор сотворил много удивительных чудес в его честь и по его заслугам.

Глава 20

КАНОНИЗАЦИЯ СВЯТОГО ЛЮДОВИКА

1282–1298 годы

Несколько лет спустя после кончины короля Людовика по настоятельному требованию правящего короля Франции и указанию папы архиепископ Руанский и брат Жан де Самуа — который с тех пор стал кардиналом — явились в собор Святого Дени в Иль-де-Франс и оставались в нем какое-то время, собирая сведения о жизни, трудах и чудесах нашего праведного короля. Я был приглашен на встречу с ними, и они держали меня при себе два дня. После того как они опросили меня и других, их изыскания были приведены в порядок и представлены в суд в Риме. Папа и кардиналы взыскательно изучили полученные ими свидетельства и на основании того, что предстало перед ними, приняли справедливое решение поместить короля среди праведников.

И совершенно справедливо, что все Французское королевство преисполнилось радости. Более того, все потомки по линии доброго короля, которые, как и он, творили добрые дела, были увенчаны великой честью, и также были обесчещены те его наследники, которые не последовали примеру Людовика IX в добрых деяниях. Повторяю, позор пал на тех по его линии, кто предпочел творить зло, потому что люди показывали пальцем на них и говорили, что праведный король, от которого они произошли, ни в коем случае не делал бы этого.

После того как из Рима пришли эти радостные вести, король Франции издал указ, что в день после праздника святого Варфоломея (25 августа 1298 года) святое тело должно быть поднято из его могилы. Что затем и было сделано, и первым нес его архиепископ Реймсский — да почиет на нем благодать Господня — вместе с моим племянником, в то время архиепископом Лионским. Затем тело Людовика несли и многие другие, архиепископы и епископы, больше, чем я могу назвать, и, наконец, подняли его на возвышение, которое было специально возведено.

В ходе этой церемонии брат Жан де Самуа произнес проповедь. Среди других благородных деяний нашего праведного короля он привел примеры прекрасных поступков, которые я могу клятвенно засвидетельствовать и свидетелем которых я был. «Так что вы видите, — сказал он, — что этот король был самым достойным и справедливым человеком своего времени, и скажу вам, что он настолько был человеком слова, что соблюдал соглашения, заключенные с сарацинами, пусть даже они были устными, и откажись он блюсти свои обещания, то сэкономил бы десять тысяч ливров или более». Он рассказал им всю ту историю, о которой я поведал в первой части этой книги. Изложив ее, де Самуа сказал: «Не думайте, что я лгу вам, потому что вижу перед собой достойного человека, который был свидетелем этих событий и подтвердил их под присягой».

После завершения проповеди король и его братья доставили тело святого обратно в церковь, и им оказали помощь другие члены семьи, удостоенные такой чести. Она действительно была удостоена великой чести — те, кто доказал, что достойны ее, о чем я говорил раньше. Да будем возносить молитвы королю-праведнику и просить Господа, чтобы он дал нашим телам и душам все, в чем они нуждаются. Аминь!

Я расскажу вам о некоторых других вещах, которые служат чести нашего праведного короля, например, то, что я однажды видел, когда спал в своей постели. И во сне мне показалось, что вижу короля стоящим перед моей часовней в Жуанвиле. Он был, как я подумал, полон необыкновенной радости и счастлив в душе и сердце, и я сам был очень рад видеть его в своем замке. «Мессир, — сказал я ему, — когда вы уйдете отсюда, я предоставлю вам место в своем доме в селении Шевийон». — «Мессир Жуанвиль, — смеясь, ответил он, — я не хочу так скоро уходить отсюда».

Проснувшись, я начал думать. Сдается мне, что и Богу, и королю понравилось бы, отведи я им место в моей часовне. Так я и сделал, возведя алтарь в честь Господа и самого Людовика IX, где постоянно будут звучать мессы по его благословенной памяти. Все это я рассказал моему королю Людовику (Наваррскому), который унаследовал его имя. Он сделал то, что, как мне кажется, удостоилось бы согласия и Господа, и нашего праведного короля Людовика, — несколько подлинных останков святого тела он послал в эту самую часовню Сен-Лоран в Жуанвиле, чтобы те, кто в будущем придут к этому алтарю праведного короля, могли отдать ему дань искреннего поклонения.

Я хочу, чтобы всем было известно — я сам видел и слышал большую часть того, что я рассказал о святом короле. Другая часть повествования основана на том, что я нашел в разных книгах, написанных по-французски, и что я включил в эту хронику. Я обращаю ваше внимание, что те, кто читал эту книгу, могут полностью доверять истине того, что я видел и слышал. Что же до других вещей, упоминаемых здесь, я не могу гарантировать их истинность, поскольку не был их свидетелем.

Данный труд завершен в месяце октябре года от Рождества Господа нашего 1309-го.

Примечания

1

Никита Хониат, византийский историк, чей дом был сожжен и разграблен во время взятия Константинополя, дал — с византийской (греческой) точки зрения — полный отчет о периоде до 1206 года. Его интерпретация событий принималась во внимание при оценке предубеждений (понятное дело, «латинских») Виллардуэна.

2

Робер де Клери является автором еще одного рассказа очевидца о 4-м Крестовом походе под таким же названием, что и у Виллардуэна. Его описание, как он видит самого себя, не нуждается в дополнительных красках, но его отчет об экспедиции основывается главным образом на слухах — часто недостоверных, — так что его работа не имеет исторической ценности.

3

Он был известен также и как поэт.

4

Движение павликиан зародилось, по-видимому, в VI веке в Сирии или в Армении и носило яркий социальный характер — павликиане были против социального неравенства, роскоши, требовали отмены церковной иерархии, иконопочитания. По религиозной догматике были близки к манихейству (возникшему, в свою очередь, под влиянием зороастризма), основная мысль которого в том, что в мире идет вечная борьба сил добра и зла — Света и Тьмы. Зло, проистекающее из царства Тьмы, вторглось в мир Света и сбивает людей с пути добра и благодати. В прошлом было равновесие между силами Света и Тьмы — Свет вверху. Тьма внизу. Затем равновесие нарушилось. Свет и Тьма перемешались, между ними идет борьба. Когда настанет третья, завершающая эпоха, силы Света окончательно возьмут верх нал силами Тьмы. (Примеч. ред.)

5

Жуанвиль сместил порядок событий. Эта война состоялась в 1230 году, а королева Кипра прибыла во Францию в 1233-м.

6

В то время он был графом Шампани.

7

Изабелла, вдова короля Иоанна Безземельного и мать Генриха III.

8

Жуанвиль говорит: «Я тогда еще не носил доспехов».

9

Очень возможно, что сказался эффект встречного течения в Средиземном море, так что тут не было никакого чуда, как показалось Жуанвилю.

10

«Они забыли Госпола, их Спасителя… они презрели Землю обетованную» (Пс. 23 и 24).

11

Фахр-ад-дин, сын визиря покойного султана. На самом деле главнокомандующим его назначила вдова султана.

12

Фридрих Германский.

13

Знамя с волнистыми линиями.

14

Цинга.

15

Это имя было дано в Средние века некоему христианскому властителю, который, как предполагалось, правит далекой восточной страной, но чье существование так никогда и не было подтверждено.

16

На самом деле это хорезмшах, очевидно Мухаммед, которому, однако, подчинялась не только Средняя Азия, но и Иран. Разбит Чингисханом в 1218–1221 годах. (Примеч. ред.)

17

Куманы (или команы) — тюркоязычный народ, обосновавшийся в Молдавии, что к востоку от Валахии. Русские называли их половцы. После разгрома монголо-татарами (хан Батый) в конце 1230-х — начале 1240-х годов половцы (точнее, их остатки) действительно откочевали из обширных степей к югу от Руси в сторону современных Молдавии, Румынии, а также Венгрии. (Примеч. ред.)

18

Древний Сидон.

19

Не Самария, а Сихем (Шхем), столица Самарии

20

Королева Бланш (Бланка) умерла в ноябре 1252 года. Сообщение о ее кончине шло очень медленно и пришло к королю Людовику не раньше июня 1253 года. Возможно, Жуанвиль в своих воспоминаниях ошибается.

21

Город был разграблен сарацинами в 1291 году.

Content

Жуанвиль Жан де и др История Крестовых походов

Жан де Жуанвиль, Жоффруа де Виллардуэн История Крестовых походов

ВВЕДЕНИЕ

Жоффруа де Виллардуэн ИСТОРИЯ ЗАВОЕВАНИЯ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Глава 1 ПРИЗЫВ К 4-МУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ

Глава 2 ДОГОВОР С ВЕНЕЦИАНЦАМИ

Глава 3 АРМИЯ ИЩЕТ ВОЖДЯ

Глава 4 ЗАДЕРЖКИ И РАЗОЧАРОВАНИЯ

Глава 5 ОСАДА ЗАДАРА

Глава 6 РАЗЛАД В ВОЙСКЕ

Глава 7 ПОХОД В СКУТАРИ

Глава 8 ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ШТУРМУ

Глава 9 ПЕРВАЯ ОСАДА КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Глава 10 СОГЛАШЕНИЕ С ИМПЕРАТОРОМ

Глава 11 ПРИЗЫВ К ОРУЖИЮ

Глава 12 ВТОРАЯ ОСАДА КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Глава 13 ИЗБРАНИЕ ИМПЕРАТОРА

Глава 14 КОЛЬЦО НАПРЯЖЕННОСТИ

Глава 15 ВОЙНА ПРОТИВ ГРЕКОВ

Глава 16 ОСАДА АДРИАНОПОЛЯ

Глава 17 УСТАНОВЛЕНИЕ РЕГЕНТСТВА

Глава 18 КОРОЛЬ ИОХАННИТЦА ОПУСТОШАЕТ ИМПЕРИЮ

Глава 19 НАСТУПЛЕНИЕ И КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ

Глава 20 ВОЙНА НА ДВА ФРОНТА

Глава 21 ПОХОДЫ ЗА ПРЕДЕЛЫ ИМПЕРИИ

Жан де Жуанвиль ЖИЗНЬ ЛЮДОВИКА СВЯТОГО

ПОСВЯЩЕНИЕ

Часть первая

Глава 1 СЛУГА БОЖИЙ

Глава 2 СЛУГА СВОИХ ПОДДАННЫХ

Часть вторая

Глава 1 ВОЛНЕНИЯ СРЕДИ СЕНЬОРОВ

Глава 2 ПОДГОТОВКА К КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ

Глава 3 ПЛАВАНИЕ К КИПРУ

Глава 4 ВЫСАДКА В ЕГИПТЕ

Глава 5 ОККУПАЦИЯ ДАМИЕТТЫ

Глава 6 ОПЕРАЦИИ НА НИЛЕ

Глава 7 БИТВА ПРИ МАНСУРЕ

Глава 8 ПОБЕДА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Глава 9 ФРАНЦУЗЫ В ПЛЕНУ

Глава 10 ПЕРЕГОВОРЫ С САРАЦИНАМИ

Глава 11 КОРОЛЬ В АКРЕ

Глава 12 СТАРЕЦ ГОРЫ

Глава 13 ТАТАРЫ

Глава 14 ЖИЗНЬ В КЕСАРИИ

Глава 15 ПОХОД В ЯФФУ

Глава 16 ПОХОД К САЙДЕ

Глава 17 ВОЗВРАЩЕНИЕ ВО ФРАНЦИЮ

Глава 18. КОРОЛЬ УПРАВЛЯЕТ СВОИМИ ВЛАДЕНИЯМИ

Глава 19 ФАТАЛЬНЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

Глава 20 КАНОНИЗАЦИЯ СВЯТОГО ЛЮДОВИКА

Примечания