Мариукин Игорь

Карусель

Мариукин Игорь

Карусель

Первое впечатление — усталые, мельком скользнувшие по тебе глаза окружающих, думающих в то же время о чем-то своем. Открытия следуют на каждом шагу. Какая-то странная пыль-пыльца, совсем не такая, к которой привык, и которая в сухую погоду набивается во все мыслимые и немыслимые щели, а в дождь превращающаяся в какой-то доселе невиданный вид грязи, по клейким качествам сравнимой лишь с очень хорошим цементом.

Не стреляют. Но ощущение того, что я уже ЗДЕСЬ, висит в воздухе какой-то призрачной напряженностью, проявляющейся подсознательно, в мелочах, и воспринимаемой без оценки ее составляющих. Оказывается, проезжающий танк воспринимаешь больше осязанием, чем слухом — все тело ловит сотрясение земли и воздуха, создаваемое им. А автомат на плече, впервые надетый в состоянии «заряженности под завязку», дает ощущение спокойствия и чуть ли не всесильности.

Вдалеке очередь. Еще одна. Еще и еще. Первый страх. Вжимаю голову в плечи по самые уши. Желание упасть на землю, или залезть в какую-нибудь ямку. Остальные вокруг меня, не моргнув глазом и даже не повернув голову в сторону стрельбы, и мирно ведя беседу, ковыряют штык-ножами кашу в банках. Пытаюсь сделать вид, что мне тоже это — «тьфу!», но мышцы спины самопроизвольно сокращаются при каждой очереди.

Первая ночь. Снова далекие выстрелы. Просыпаюсь, ошалело верчу головой, мои соседи спят, сопя носами и похрапывая. Сквозь сон кто-то матерится, и просит заряды для миномета, затем начинает невнятно бормотать что-то, и умолкает. Первая мысль — «Во, дубовые какие, как же можно под это спать?!»

…Первые выстрелы в МОЮ сторону. Присаживаюсь на коленку и тупо смотрю на фонтанчики пыли в двух метрах от меня. Кровь приливает к голове, давя на барабанные перепонки, ноги становятся ватными, какая-то холодная волна прокатывается по телу. Руки становятся бесчувственными, а в голове даже не каша, а какой-то вакуум без единой мысли. Ставлю уже снятый с предохранителя автомат на предохранитель, и пытаюсь стрелять. Удивляясь, что ничего не получается, поднимаюсь на прямые ноги и удивленно смотрю на автомат. Кто-то сбивает меня с ног, и накрывает собой. Фонтанчики пыли уже скачут перед самым носом. Близкий взрыв, комки земли стучат по каске рассыпающимися градинами. Мочевой пузырь опорожняется сам собой, неприятное влажное тепло в паху возвращает меня в реальность. Вокруг меня стрельба и маты. Все закончилось. Мне стыдно вставать. Хочется застрелиться от позора. Никто меня ни в чем не упрекает, человек, накрывший меня, подмаргивает мне и молча хлопает по плечу. «Цел?» — «Цел…» Идем дальше, я бреду, не поднимая глаз.

Снова ночь.

Снова далекая стрельба.

И новое открытие — ПОД НЕЕ МОЖНО СПАТЬ!

Второй бой. Мысли об одном — сдохну, а не дам себя в руки страху. Снова противная волна по телу, снова ватные ноги и неправдоподобно мягкая земля, снова пелена перед глазами. Но… я могу стрелять! Я могу думать в это время, куда и зачем я стреляю, а если отвлечься совсем и забыть о том, что стреляют и по тебе — то в этом есть и свой азарт. Я могу видеть, откуда стреляют, и переносить туда свой огонь, я могу подумать о том, что именно вон туда удобнее положить гранату из подствольника, а чтобы удобнее было вести стрельбу мне лучше перебежать и залечь вот за тем бугорком.

Кровь своих. Такая разная, яркая и темная, водянистая и густая, но ни в одном варианте не похожая на те бутафорско-гуашевые лужи, что доводилось видеть в фильмах. Оказывается, кровь имеет ЗАПАХ, который иногда более выразителен, чем ее вид.

А еще… Есть ни с чем не сравнимый приторно-жгучий слащавый запах разлагающегося тела, который мне потом (очень сильно потом) будет казаться в туалетной воде, понюханной на пробу на рынке, в салоне незнакомой машины, в случайном дуновении-запахе тела человека в толпе на улице, у котла со смолой на стройке, во вновь отремонтированной квартире знакомых…

Первый… Высокий лысоватый мужчина в черной ветровке и камуфляжных брюках. Столкнулись нос к носу в трех метрах в зачищаемом подъезде. Одиночный от него из калаша в мою сторону. Мимо. Полновесная очередь поперек груди в него. Смешанное чувство облегчения и тревоги, и долгий-долгий непроглатываемый комок горькой слюны в горле, и снова мягкий пол…

Сны ТАМ… Чаще всего — провал в черную пустоту, и тяжелый выход из нее, когда часть мозга еще спит, а вторая пытается осознать, что ты и где ты, а после осознания короткая волна отчаяния, сменяемого окончательным приходом в себя. Иногда снятся какие-то заснеженные, очень белые горы, которые я про себя назвал Альпами. На них нескончаемые мультяшно-яркие сани с бесчисленными Микки-Маусами, не менее яркие воздушные шары с корзинами разбрасывают сверху огромные резиновые игрушки — жирафы-зебры-тигры-попугаи, которые, срикошетив, вновь подлетают почти под облака, и вся эта яркая чехарда под очень красивую незнакомую классическую музыку кружится вокруг меня. На небе, то изумрудном, то розовом, проступают огромные незнакомые смеющиеся лица, сменяя друг друга. Одни и те же сюжеты повторяются до оскомы, несколько раз в месяц. Ни дать ни взять — хрестоматийная классика снов шизоида, этакий полуфабрикат в клиенты закрытого отделения дурдома. Войны в снах нет…

Еще одна ночь. Тишина. Стрельбы нет. ЗАЧЕМ тишина?! Так же уснуть невозможно! Давящая пустота в звуках не дает покоя. Когда тихо — можно сделать хоть какой-то фон шума. Включаю карманный приемник, пусть он даже просто шипит треском эфира. С тех пор я буду засыпать под любой шум (включенный телевизор, разговор в комнате, музыка, любой гул), но не под тишину…

А еще привязалась эта морзянка-напев в голове, которая самопроизвольно начинает работать при стрельбе неким «пулевым счетоводом», вылезая из глубин подсознания непрошеным приветом от срочной службы восьмилетней давности. «Пя-ти-ле-ти-е» — очередь из пяти патронов, «хи-ми-чи-те» — в четыре, «нам-не-стра-шен-се-рый-волк» — в семь патронов, «си-не-е»- в три…

Время дает многое. Автоматизм сменил необходимость думать. Я научился стрелять. Стрелять и попадать. Никаких сомнений ни в чем. Особенно, когда на «подумать» отводятся доли секунды. Так надо. И не я первый. Чувства и мысли, большую часть из которых хочется прогнать или спрятать глубоко-глубоко, приходят потом. Равно как и слезы. Слезы такие, что глаза сухие, и только тугой ком в глотке, который не дает ни вздохнуть, ни сказать ни слова.

Грань. Разрыв, и качающийся мир окрашивается в стендалевскую палитру. Вокруг тебя что-то происходит, но мир беззвучен, и только сотни высоковольтных линий начинают петь где-то в самой глубине мозга, кажется, голова разорвется на сотни шипящих осколков. Горячие струйки текут по щекам и шее. Нахлынувшая черная пустота уносит все ощущения в бездну.

Потом… потом будет дом, старые друзья и знакомые, на которых я буду смотреть совсем другими глазами, спокойная и бессмысленная жизнь, в которой никто, Н-И-К-Т-О не будет знать, где я был. И я буду делать вид, что слышу правым ухом, так же, как и левым. Единственная награда будет спрятана глубоко между книг, которые никто и никогда не будет читать. Потом будет работа, новая работа и новые люди вокруг меня. Настанет время — и после посещения тира я буду, тупо улыбаясь, смотреть на свою мишень, не отдавая себе отчет в том, как же это я смог ТАК отстреляться?! Не поверив, попробую еще раз, с тем же результатом, и уже потом пойму, что и эта часть меня уже умерла, безжалостно стертая временем…

Я стану трусом. Инстинкт самосохранения начнет мстительно брать реванш за то время, когда он был раздавлен и забыт. Он начнет подавать свой голос при повышении температуры и сердцебиении, при темных фигурах навстречу в переулке вечером, при посещении стоматолога…

А ночью придут сны. Уже новые сны, в которых не будет никаких Альп и Микки-Маусов. В снах будет война. В снах будут лица друзей, оставленных там. Живые лица счастливых людей со сложившейся жизнью и реализованными мечтами. В снах будет встреча с Андрюшкой и Санькой, которые будут рассказывать мне, что женились тоже на паре девушек-близняшек, и у каждого из них в свою очередь тоже родились близнецы. Мне захочется закричать — «Что ж вы врете, ребята, ведь вас НЕТ!!!» Но я промолчу, и они мне скажут — вот, наши дети катаются на площадке на велосипедах и карусели. Я посмотрю туда, и увижу, как посреди двора будет вертеться, звеня цепочками, ПУСТАЯ карусель, а вокруг нее будут ездить два трехколесных велосипеда с пустыми седлами…

Во сне я встречусь с Мишкой Гаевым, который расскажет мне, что сейчас он директор зоопарка, и поведет меня показывать своих зверей.

И мы будем ходить мимо ПУСТЫХ клеток…

А жизнь будет идти своим чередом, даря свои бессмысленные радости и огорчения, за которыми все больше и больше будет отходить в самые потаенные уголки памяти настоящее, иногда даже вызывающее сомнение «да было ли все это?..»

…И только звон цепочек крутящейся пустой карусели во сне ответит на этот вопрос…

Content

Мариукин Игорь Карусель

Мариукин Игорь Карусель