Ша Тин

Убийца

Тяньбин[1] с переломанной ногой, точно шелудивый пес, доживал в храме Ваньемяо свои последние дни.

Храм стоял на холмистом месте, где арык семьи Му соединялся с оросительным каналом. Маленький, величиной в две квадратных сажени, с белыми стенами, крытый черной черепицей, храм по виду напоминал дот.

Холм тянулся на пять-шесть ли. Когда-то здесь промывали золото и жизнь кипела ключом. В те времена и был построен храм. Теперь вокруг него не видно было конусообразных корзинок[2] и не слышно ударов врезающейся в землю кирки, похожей на журавлиный клюв. На земле виднелись лишь бесчисленные обвалившиеся выработки. Вокруг стояла мертвая тишина. Едва тяньбин вернулся с фронта, отец выгнал его из дому: он уже знал о гибели младшего сына.

Старик грубо ругался и сыпал проклятиями. Он не верил клятвам старшего сына и не хотел сжалиться над его увечьем, словно тот и впрямь был убийцей своего брата.

Только мать сочувствовала бедняге. Время от времени она украдкой приносила ему чего-нибудь поесть и терпеливо уговаривала своего «старого черта» смягчиться. Однако, навещая сына, старуха постоянно что-то бормотала и вздыхала, и от ее вздохов еще сильнее сжималось сердце тяньбина.

Как-то под вечер, глотая принесенную матерью еду, тяньбин прислонился спиной к стене и всхлипнул: «Вам нужно, чтобы я признал себя убийцей?» Потом он зарыдал и отказался от унизительных подачек. С тех пор и начал просить милостыню.

Сейчас родные совсем забыли тяньбина. Однако несколько лет назад он играл в жизни семьи значительную роль, хотя и не такую важную, как младший сын. Братишке было двадцать четыре года. Он проучился несколько лет в начальной школе и после женитьбы редко брался за мотыгу, тратя большую часть времени на то, чтобы выучиться у своего тестя медицине.

Отец возлагал очень большие надежды на будущего врача. Несколько неудач в торговых делах лишили старика веры в свои силы, да он и понимал, что из крестьянствования проку не будет. Ежедневно напиваясь, он проклиная свою судьбу. Этот торговец лесоматериалом имел еще двух сыновей, но они были очень малы. Поэтому работа в поле целиком легла на плечи старшего сына.

Он был трудолюбив; казалось, его интересовала только работа. А когда выдавалось свободное время, он тут же, в поле, засыпал или сидел безмолвно где-нибудь в сторонке. За его покладистый характер местные задиры прозвали его «дурнем». Однако мало кто называл его так в глаза: он был лишь немного простоват, да и только…

Это случилось весной тысяча девятьсот двадцать пятого года. Однажды ночью скончалась в трудных родах жена старшего сына. Это были первые роды после нескольких лет их совместной жизни. Старик словно взбесился; он кричал, что больше не может давать сыну денег, так как тот их зря транжирит.

Однако на следующий день все-таки наскреб денег и велел сыну заняться похоронами жены. Старик всегда сомневался в умственных способностях старшего сына, поэтому отправил с ним в город молодого врача. Братья быстро управились с основными делами. Они дали заказ на постройку часовенки и пригласили двух даосских монахов. Оставалось лишь закупить мелочи, вроде масла и вина. С этим мог справиться и старший сын.

И вот у дверей дома, где жили монахи, младший брат договорился со старшим о месте встречи и побежал в ямынь читать объявления.

Старший брат поправил на плечах куртку и отправился на многолюдный рынок. Однако на перекрестке, около башни, его окружило несколько человек, насильно вербующих в носильщики.

– Господин, у меня дома покойница! – вырываясь, запротестовал он.

– Не двигаться!

– Правда, покойница дома лежит! Пойдемте, сами увидите!

Но люди в серой одежде вовсе не стремились убедиться в его правдивости. Они схватили его, связали одной веревкой вместе с другими крестьянами и повели к храму с красными колоннами, где держали под стражей завербованных носильщиков. В главном зале уже сидело десятка два-три крестьян. Его младший брат тоже был там. Обхватив колени руками, он сидел, подняв голову, и лицо его выражало крайнее возмущение. Увидев молодого человека, старший брат невольно вздрогнул, так как сразу вспомнил о растраченных деньгах, умершей жене и сердитом отце.

Простояв несколько секунд в каком-то остолбенении, он проглотил слюну и спросил:

– И ты здесь?

Младший брат лишь бросил на него злобный взгляд и отвернулся.

Братья просидели под стражей два месяца, затем были отправлены вместе с гарнизонными частями. Они попали в распоряжение одного и того же ротного командира.

Работа им досталась очень легкая, так как на носилках, которые они несли, сидела худенькая молодая наложница командира роты. В пути братья очень заботливо относились друг к другу, забыв неприязнь, которую чувствовали, пока находились под стражей. Они думали только об одном: как бы вернуться домой. Но едва они прибыли к месту назначения, их снова взяли под стражу. Говорили, что за работу им заплатят. В истории сы-чуаньских носильщиков это было редкостью. Поэтому крестьяне удовлетворенно хмыкали и строили всевозможные догадки и предположения.

Однажды за ужином завербованные, держа перед Собой миски с едой, заговорили о возможном заработке. Они гадали, достоверно ли это известие и сколько денег они получат. Молодой врач, вначале не произносивший ни слова, вдруг громко стукнул палочками, которыми ел, и прервал говоривших:

– Деньги? – В голосе его звучало явное сомнение. – Я хочу только одного – чтобы меня поскорей отпустили.

Старший брат вздохнул.

– И я хочу, – с грустью сказал он. – Но боюсь, как бы нас в солдаты не забрали.

– Ты от кого это слышал? Чепуху порешь, – вдруг вспылил младший брат.

– Почему чепуху? Только что об этом сказал повар. Не успел он договорить, как младший брат резко отбросил палочки и вскочил:

– Тогда пусть меня лучше расстреляют!

Старший брат растерялся. С полуоткрытым ртом он уставился на юношу, словно только сейчас понял всю серьезность положения. Он ведь сказал об этом, сочувствуя брату.

Он дважды обращался к повару, пытаясь разузнать все подробнее, но определенного ответа не получил. Сейчас он боялся взглянуть в лицо брату и терпеливо переносил его гнев, мысленно успокаивая себя, что эта страшная весть окажется вымыслом. Но однажды после обеда носильщиков под охраной вооруженных солдат отправили на учебный плац.

Когда офицер зачитал приказ, младший брат заявил протест и немедленно был наказан. Он получил с десяток ударов коромыслом, которое заменяло палку, и вместе с другими завербованными был посажен на гауптвахту.

А старший брат с помертвевшим от страха лицом, весь дрожа, по порядку выполнил процедуры, необходимые для вступления в солдаты. Он поставил отпечаток пальца на свидетельство о добровольном вступлении в армию и дал клятву, что не совершит дезертирства. Затем ему поставили на руке синее клеймо, он получил обмундирование и стал солдатом.

С этого дня началась для него военная жизнь, и с этого же дня начались его страдания. При расчете он дважды не смог назвать своего номера, а в третий раз получил зуботычину. Его особым способом обучали строевому шагу: привязывали ремни к ногам, и шедший впереди бывалый солдат дергал поочередно за эти ремни.

В наказание его часто заставляли бегать, и он, никогда не знавший усталости, теперь, едва добравшись до постели, засыпал как убитый.

Младшего брата продержали под арестом два месяца. Его должны были выпустить в одно из воскресений, и каждый день старший брат по пальцам подсчитывал, сколько еще осталось до освобождения.

В тот день он пожертвовал причитавшимся ему увольнением из части и с самого утра нетерпеливо ждал встречи с братом.

Под вечер он увидел, как брат выходит из комнаты командира роты. Голова его была опущена, настроение, видно, подавленное. Под мышкой он нес солдатскую форму, на затылке торчала серая военная фуражка. Он отправился прямо в храм. Старший брат хотел было его окликнуть, но нерешительно почесал в затылке и, вздохнув, молча пошел вслед за ним.

Во дворе они вместе сели на ступеньки лестницы. Оттуда был виден крохотный палисадничек, заросший дикорастущими деревьями и густой травой. С маленького зеленого прудика то и дело доносилось кваканье лягушек.

Много времени протекло в молчании. Потом старший брат стал завязывать шнурки у своих соломенных сандалий и украдкой взглянул на брата.

– Тебя выпустили? – робко спросил он.

Молодой врач молчал, подперев голову руками. Старший брат, словно разговаривая сам с собой, вздохнул:

– Что поделаешь? Не повезло!

– Я убегу! – Юноша неожиданно резко вскинул голову.

– Даже не думай об этом! – Старший брат с опаской огляделся. – Убежишь? Легко сказать. Месяц назад из десяти бежавших спаслось только трое. Ты бы видел, как с ними расправились. Хуже, чем с ворами!

Он пододвинулся к брату вплотную:

– Забудь об этом! Лучше потерпеть!

– Потерпеть? Тебе можно! У тебя и детей нет, и жена померла… А мне?

– Не говори так! Разве я не тоскую по дому? Мне еще трудней, чем тебе. Если бы легко было бежать… Ты не знаешь, что мне пришлось здесь перенести. Правду говорят, что с солдата семь шкур сдирают!

– Значит, ты советуешь мне служить?!

– Я?… Я советую? Поступай как знаешь, не мое дело!

Врач ехидно улыбнулся.

– Сейчас, конечно, не твое дело! – с ненавистью произнес он.

– Чего ты от меня хочешь? – Сердце старшего брата сжалось до боли, у него перехватило дыхание. – Хорошо, я уйду вместе с тобой! – воскликнул он. – Согласен? Я знаю, ты считаешь, что попал сюда из-за меня.

Долгое время оба молчали. Наконец старший брат произнес сдавленным голосом:

– Ладно, убежим вместе.

Он опустил глаза, словно провинился в чем-то, и замолчал.

С этого дня он потерял покой. За последние две недели молодой врач дважды тайком советовался с ним, как совершить побег. Он просто не выдерживал взгляд брата, который требовал от него решимости, и когда тот к нему подходил, по всему его телу пробегала дрожь. Ему казалось, что начальство проникло в их тайну и все время следит за ними.

Однажды под вечер на плацу младший брат подошел к нему.

– Подожди меня в зале бога богатства… – бросил он.

– Ладно, – ответил старший брат.

– Иди мимо конюшни…

– На нас смотрит командир роты. – В глазах старшего брата отразился испуг.

Он долго колебался, прежде чем отправиться к месту встречи. Когда младший брат выкладывал ему свои соображения, он невольно прислушивался к биению собственного сердца и к звукам сумеречного вечера, так пугавшим его. Глаза его все время были опущены вниз, пальцы нервно теребили пуговицу, словно он стоял перед отчитывавшим его начальником. Он машинально поддакивал, пока брат не обнаружил его растерянности.

Молодой человек испытующе поглядел на него и спросил:

– Ты почему рта не открываешь? Боишься?

Старший брат опустил голову.

– Трусишь? Говори! Никто тебя не съест!

– Боюсь, – неожиданно признался он, и голос его задрожал. – Нас могут схватить. Лучше терпеть. Я знаю, во всем виноват я один…

Молодой врач затрясся от злости.

– Недаром все считают тебя ничтожеством.

Он бросил на брата злобный взгляд и выскочил из храма.

Старший брат остался один в темноте. Он стоял, тупо уставившись в пространство, потом вздохнул и закрыл лицо ладонями. Он горевал о своей участи и беспокоился за брата. Больше он не осмеливался думать о побеге и боялся подойти к брату. С этой ночи тот относился к нему очень холодно.

Старшему брату было стыдно. Сталкиваясь с юношей, он невольно опускал глаза, точно и вправду в чем-то провинился. Он совершенно потерял покой, так как хорошо знал настойчивость брата: что скажет, то и сделает.

Прошел месяц. Рота снова недосчиталась нескольких завербованных, однако молодой врач по-прежнему появлялся на плацу, на песчаной дамбе. Старший брат немного успокоился, и сейчас его угнетали лишь придирки и побои начальства.

Это произошло в субботу. В тот день солнце ярко светило. После завтрака солдаты отправились к реке стирать белье: хорошая погода здесь выпадала редко, да и офицеры орали, что солдатская одежда сильно пропахла потом.

Старший брат выстирал свое белье и разложил его на песке сушиться, придавив камнем, а сам, скрестив руки на груди, направился в близлежащую рощицу. Только он присел на камень, как к нему подошел обнаженный по пояс брат. Это было впервые за целый месяц. Молодой человек вздохнул и присел рядом. Братья долго молчали.

Наконец старший робко кашлянул и уставился на носки сандалий.

– Теперь ты смирился? – Он поднял голову и взглянул на юношу. – Я слышал, пойманных дезертиров будут расстреливать.

– Разве это хуже, чем быть солдатом? Лучше пулю слопать или с голоду сдохнуть!

Старший брат от изумления разинул рот. Юноша высыпал песок, который держал на ладони, и встал:

– Я твердо решил бежать.

– Что ты!

– А почему я должен мучиться? Сдохнешь, так и не помолятся!

Старший брат стоял на своем. Поднявшись, он с мольбой проговорил:

– Послушайся моего совета!

Неожиданно оба заметили офицера и замолчали.

Тревожно было на сердце у старшего брата. Он решил во что бы то ни стало отговорить брата от побега. Он остерегался, но всюду встречался с наблюдавшими за ним глазами и никак не мог выбрать случая поговорить с братом. Ночью он плохо спал: страх не давал покоя.

Он вспоминал родные места, отца, жену, вытянувшуюся на кровати, такую, какой он ее оставил, уходя в город. Ему мерещилось, что брат уже дезертировал и пойман, и он видел, как брата вешают на том самом месте, где обычно расправлялись с дезертирами, а офицеры держат в руках пылающие ярко-красным огнем факелы. Он видел мертвого брата, лежавшего на песке, а рядом с ним – тощего пса. «Это все я виноват», – подумал он и заплакал.

На утренней поверке, когда почти все солдаты уже были в строю, он сжался и робко, кося глазами и опасаясь побоев, крадучись, протиснулся в строй. Однако все было спокойно, он не услышал окрика. Он осмелел и взглянул вперед.

Офицеры тихо разговаривали между собой, их лица были суровы, и один из них, стоявший в середине, указал на него подбородком.

Командир роты вызвал его. Он сказал, что его брат дезертировал ночью вместе с двумя другими солдатами и что он должен знать, куда они ушли.

Сначала он перепугался так, что ни слова не мог вымолвить, и только потом, опустив голову, ответил:

– Я… я не знаю.

– Врешь, чертов обманщик! Говоришь, не знаешь? А вчера, когда белье стирали, я видел, как ты с ним в роще шушукался.

– Он ничего мне не говорил, я… я не знаю.

– А жрать ты знаешь?

Он получил несколько пинков, потом его увели на гауптвахту.

Там он просидел пять дней. Его выпустили только тогда, когда поймали двух дезертиров. И, едва он перешагнул порог темной маленькой каморки, как увидел около решетчатой двери брата; на затылке у юноши запеклась кровь, он прислонился спиной к двери, глаза его были опущены.

Некоторое время старший брат стоял, застыв от ужаса. Голова его была пуста, как резиновый мяч. Он растерянно погладил рукой горло. Лишь когда рослый конвоир закричал на него, он пришел в себя и, испуганный, поплелся в свой барак.

Товарищи, жившие с ним, уже пообедали и болтали между собой. Увидев, как он растерян, они замолчали и, уставившись на него, стали расспрашивать, видел ли он брата и что намерен делать.

Он не ответил, лишь присел на край койки и, закрыв лицо руками, разрыдался.

– Ты же не ребенок! Нужно что-нибудь придумать! – уговаривали его друзья. Но он с горечью пробормотал:

– Они его убьют…

– А ты ступай попроси их…

– Отец не пощадит меня!..

Солдаты покачивали головой и сочувственно вздыхали.

Вдруг он приподнялся и вытер слезы тыльной стороной руки.

– Пойду к командиру роты, – воскликнул он, рыдая, – пусть лучше меня расстреляют.

И он сорвался с койки. Не отдав даже рапорта, он решительно вошел в кабинет командира роты, где офицеры в этот момент обсуждали, как бы построже наказать дезертиров.

Увидев его, офицеры рассвирепели. А он, словно немой, стоял перед ними, весь дрожа и машинально проводя ладонью но брюкам.

Наконец дежурный офицер, перепоясанный красной повязкой, ударил по столу и заорал:

– Что тебе надо? Здесь не теплушка!

– Я… я умоляю вас сделать снисхождение…

– Иди ты к… матери с твоим снисхождением! Убирайся!..

Его выгнали. Однако в тот же день после обеда его снова вызвали и приказали собственноручно расстрелять брата. Сколько он перенес ругани и побоев, прежде чем подчинился приказу. Но когда он стал целиться, приклад соскользнул у него с плеча, и он громко зарыдал:

– Ведь это мой брат…

Трижды он принимался целиться. Наконец два офицера подбежали к нему и заставили спустить курок.

1935

Примечания

1

Тяньбинами назывались солдаты старой (видимо, милитаристской. – М. С.) армии, отбившиеся от части. (Прим. автора.)

2

Имеются в виду корзинки для переноски земли.

Content

Ша Тин
Убийца

Примечания