Тим О'Брайен

Вещи, которые они несли с собой

Содержание

С полной выкладкой

Храм

На реке

О храбрости

Как рассказать правдивую историю о войне

Рассказы: «С полной выкладкой», «Храм», «На реке» и «О храбрости» перевел с английского А. Колотов; эссе «Как рассказать правдивую историю о войне» перевели с английского А. Кухар и А. Филиппенко.

С полной выкладкой

Старший лейтенант Джимми Кросс носил с собой письма от девушки по имени Марта, учившейся в колледже Маунт-Себастьян в Нью-Джерси. Марта не писала ему любовных писем, но лейтенант Кросс не терял надежды и складывал их в полиэтиленовом пакете на дно вещмешка. Под вечер, после дневного перехода, он нырял в свой окоп, споласкивал руки водой из фляги, разворачивал письма и, взяв их кончиками пальцев, придумывал. Он представлял себе романтические ночлеги в Белых Скалах в Нью-Хемпшире и иногда трогал языком край конверта, потому что она тоже проводила языком по бумаге, перед тем как заклеить. Больше всего он хотел бы, чтоб Марта любила его так же, как он ее, но письма были заполнены болтовней, а о любви вообще ни слова. Он был почти уверен, что она еще девушка. Она училась в колледже Маунт-Себастьян на английском отделении и замечательно описывала учителей, подружек, экзамены, как она преклоняется перед Чосером и увлекается Вирджинией Вулф, часто цитировала стихи, а о войне совсем не упоминала, кроме «береги себя, Джимми». Письма весили по нескольку унций и были подписаны «Твоя Марта», но лейтенант Кросс знал, что эта подпись была только формой завершения письма и не имела того значения, которое он иногда в воображении придавал ей. С приходом сумерек он аккуратно клал письма назад в вещевой мешок. Медленно и чуть-чуть растерянно он вставал, обходил своих людей, проверял караул и в полной темноте возвращался к себе в окоп, смотрел в ночь и продолжал думать о том, вправду ли она была еще девушкой.

Полная выкладка диктовалась суровой необходимостью. Среди необходимых или почти необходимых вещей были: консервный нож, карманный нож, прокладки, чтобы браться рукой за горячее, наручные часы, смертный номерок, крем от комаров, жевательная резинка, леденцы, сигареты, соленые таблетки, аптечка для оказания первой помощи, зажигалка, спички, нитки с иголками, платежный аттестат, НЗ, две-три фляги воды. Все вместе составляло от пятнадцати до двадцати фунтов в зависимости от привычек и телосложения. Толстый Генри Доббинс таскал лишнюю порцию еды, особенно он любил персиковый компот и кексы. Дэйв Дженсен, помешанный на чистоте, носил зубную щетку, суровую нить для чистки зубов и несколько кусков мыла стандартного гостиничного размера, украденные им с тыловой базы под Сиднеем в Австралии. Тед Лавендер, страдавший от страха, носил транквилизаторы до тех пор, пока не получил в середине апреля пулю в голову. В силу необходимости, а также в соответствии с уставом они носили стальные каски, весившие пять фунтов, с матерчатой подкладкой и маскировочным капюшоном. У всех были маскировочные мундиры и брюки. Белье носили немногие. На ноги они обували лесные ботинки (два и одна десятая фунта), и Дэйв Дженсен имел в запасе три пары носков и жестяную банку порошка «Доктор Шоль» от мозолей. Пока Теда Лавендера не подстрелили, он брал с собой легкий допинг, без которого не мог обойтись. Митчелл Сэндерс из железнодорожных частей не забывал про презервативы. Норман Баукер вел дневник. Рэт Кили прихватывал комиксы. Истовый баптист Киова не расставался с иллюстрированным «Новым Заветом», полученным в подарок от отца, директора воскресной школы в Оклахоме, и в эти скверные времена Киова хранил также недоверие своей бабки к белым людям и дедовский томагавк. Обстоятельства определяли все. Земля была усеяна минами, поэтому никто не выходил без пуленепробиваемого жилета - пластик с металлической кольчугой внутри весил шесть и семь десятых фунта, но в жаркие дни казался намного тяжелее. Ввиду того что человек погибает иногда очень быстро, у каждого был хотя бы один большой пакет с резиновыми бинтами, как правило, под ремнем в каске, чтоб легче было достать. Ночи были холодные, муссоны пронизывали сыростью; каждый носил с собой полиэтиленовое зеленое пончо, служившее плащом, подстилкой и тентом, сооружаемым на скорую руку. Вместе со стеганой подкладкой пончо тянуло почти на два фунта, но в нем был поистине ценен каждый грамм. В апреле, например, когда убили Теда Лавендера, они завернули его в пончо и отнесли через рисовые поля к вертолету, который забрал его.

Их называли пехтурой, землероями.

Иметь или хранить что-нибудь означало таскать, как та любовь к Марте, которую лейтенант Кросс таскал с собой, переходя через холмы и болота. Таскать что-нибудь также означает брать дополнительную нагрузку, и в данном случае второй смысл слова себя оправдывал.

Почти все таскали с собой фотографии. В бумажнике лейтенанта лежали две фотографии Марты. Первая, поляроидный снимок, была подписана на обороте «Твоя…», но лейтенант Кросс не заблуждался. Она стояла возле кирпичной стены. Серые глаза ничего не выражали, губы чуть приоткрылись, она смотрела прямо в объектив. Временами по вечерам Джимми Кросс гадал, кто сделал снимок; он знал, что у нее были приятели, он очень сильно любил ее, а на кирпичной стене видна была тень фотографа. Вторую фотографию она вырезала из альбома Маунт-Себастьян 1968-го года из раздела «Спорт» (волейбол). Марта стелилась параллельно земле в усилии дотянуться до мяча, кисти рук в фокусе, кончик языка напряжен, лицо строгое и азартное. Капелек пота не видно, она в физкультурных шортах. Он думал, что ноги у нее в самом деле девичьи - сухие и гладкие. Левое колено согнуто и держит весь ее вес, немного больше ста фунтов. Лейтенант Кросс помнил, как он коснулся ее колена. Он вспоминал темный кинотеатр, показывали «Бонни и Клайд», на Марте была твидовая юбка, и когда он в конце сеанса дотронулся до ее колена, она повернулась и посмотрела на него так грустно и серьезно, что он сразу убрал руку, но он навсегда запомнил ткань под своей рукой и ее колено под тканью, и грохот выстрелов, когда погибали Бонни и Клайд, и как все это было медленно и тоскливо. Он помнил прощальный поцелуй в тот вечер у ее двери. Вот, думал он, когда надо было на что-то решиться. Например, взять ее на руки и на руках внести вверх по лестнице в ее комнату, потом привязать к кровати и всю ночь касаться ее колена. Надо было быть смелее тогда. И каждый раз, глядя на фотографии, он припоминал, что можно было с ней еще сделать, если б хватило храбрости.

Груз, который они несли, определялся званием и армейской специальностью.

Старший лейтенант командир взвода Джимми Кросс нес компас, карты, планшеты с шифрами, бинокль, пистолет сорок пятого калибра, весивший два и девять десятых фунта вместе с обоймой, фонарь с широким лучом и ответственность за своих солдат.

Митчелл Сэндерс из транспортных войск нес рацию PRC-25, страшное дело, двадцать шесть фунтов с аккумулятором.

Рэт Кили, фельдшер, нес матерчатый ранец с морфием, плазмой, таблетками от малярии, хирургическими примочками и прочим медицинским снаряжением, включая комиксы и шоколад для тяжелораненых, - всего до двадцати фунтов.

Генри Доббинс, назначенный за физическую силу пулеметчиком, нес М-60, двадцать три фунта, плюс, как правило, ленты. Доббинс почти всегда носил десять-пятнадцать фунтов запасных лент, подвязанных на поясе и через плечи.

Причисленные к командам специального назначения, они оставались пехотинцами и были вооружены десантными полуавтоматическими винтовками М-16. Сама винтовка весила семь с половиной фунтов, а с полным магазином в двадцать патронов - восемь и две десятых фунта. В зависимости от настроения, рельефа местности и прочего они брали от двенадцати до двадцати запасных магазинов в матерчатых патронташах. Это добавляло от восьми и четырех десятых до четырнадцати фунтов. Если представлялась возможность, они несли с собой все нужное для ухода за оружием: стальные шомпола, щетки, ветошь для протирки, тюбики смазки, все вместе около фунта. Кое-кто нес ручной гранатомет М-79, весивший немного, пять и девять десятых фунта, зато гранаты были тяжелыми, каждая по десять унций. Обычно брали с собой двадцать пять гранат, но у боязливого Теда Лавендера, когда его убили возле Тан Кхе, было с собой тридцать четыре гранаты. Он рухнул, как придавленный тяжестью, на нем было двадцать фунтов боеприпасов, бронежилет, каска, НЗ, вода, туалетная бумага, допинг и три тонны страха. Он упал как подкошенный, без стонов и судорог. Бывший поблизости Киова сказал, что это было, как будто обрушилась скала или мешок с песком - раз, и готово. Не так, как в фильмах, где подстреленный катится по земле, дергается, бренчит амуницией, - ничего похожего. Бедняга просто упал, раз, и готово. Никаких кувырков. Это случилось в ясное апрельское утро. Лейтенант решил, что это его вина. Они сняли с Лавендера фляги, оружие и боеприпасы. Рэт Кили сказал, ясное дело, мертв, и Митчелл Сэндерс вышел в эфир, чтобы сообщить о гибели одного американца и вызвать вертолет. Они завернули Лавендера в его же пончо, вынесли на сухую поляну, выставили караул и в ожидании вертолета курили сигареты убитого. Лейтенант Кросс молчал. Он думал про Марту, про ее спокойное лицо, про то, что он ее любил больше всего на свете, больше своих людей, и вот теперь Тед Лавендер погиб из-за того, что он, не переставая, думал о ней. Когда вертолет сел, они внесли тело Лавендера внутрь, а после сожгли Тан Кхе. До сумерек они шли, потом вырыли окопы, и Киова все говорил, как он был совсем рядом, как быстро все произошло, как бедняга рухнул, будто кусок бетонной стены. Бум, и все, показывал он. Как куль цемента.

Помимо обычных М-60, М-16 и М-79, они прихватывали все, что могло хотя бы теоретически пригодиться в качестве подручных средств убийства и выживания. Они забирали все, что видели по дороге. По временам, когда было нужно, они брали М-14, CAR-15, простые винтовки, трофейные АК-47 и «Чи-Ком», РПГ и карабины Симонова, купленные на черном рынке «Узи» и «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра, шестидесятишестимиллиметровые гранатометы, дробовики, глушители, резиновые дубинки с вплавленным внутрь свинцом, штыки, пластиковую взрывчатку. Ли Странк не расставался с пращой - последняя соломинка, говорил он. Митчелл Сэндерс брал бронзовый кастет. Киова таскал с собой оперенный томагавк своего деда. Каждый четвертый, если не каждый третий, имел в запасе противопехотную мину - три с половиной фунта вместе со взрывателем. У всех были осколочные гранаты (четырнадцать унций) и по крайней мере одна дымовая (двадцать пять унций). У некоторых добавлялись гранаты с нервным или слезоточивым газом, кое у кого - фосфорные. Они несли все, что могли нагрузить на себя, порой молча ужасаясь страшной силе их ноши.

В начале апреля, перед гибелью Лавендера, лейтенант Джимми Кросс получил талисман на счастье от Марты. Это был простой камешек, весом не больше унции, гладкий на ощупь, молочно-белого цвета с оранжевыми и фиолетовыми вкраплениями, овальный, похожий на маленькое яйцо. В письме Марта писала, что она нашла камешек на берегу в Джерси, где вода заливает землю во время прилива, - там, где стихии встречаются и расстаются одна с другой. Вот это «врозь-но-вместе» заставило ее поднять камешек, носить несколько дней в нагрудном кармане, не чувствуя его веса, и, наконец, послать Джимми авиапочтой в знак ее неизменного к нему отношения. Лейтенант Кросс решил, что это очень романтично. Он только не был уверен, каково ее неизменное отношение к нему и что она понимала под «врозь-но-вместе». Он пытался представить себе прилив и волнующееся море в тот день на берегу в Джерси, когда Марта заметила камешек и извлекла его из геологического безмолвия. Он думал о ее босых ступнях. Марта жила поэзией, ее чувства были поэтичны, а ноги должны были быть смуглыми и гладкими, с ненакрашенными ногтями, взгляд холодным и серьезным, как океан в начале весны, и, хоть это причиняло ему боль, он все равно думал о том, с кем она была на пляже в тот день. Он живо представлял себе пару теней, движущихся вдоль полоски песка, на которой стихии встречались и расставались одна с другой. Он выдумал свою ревность и знал это, но ничего не мог с собой сделать. Он слишком любил ее. В апрельскую жару, на марше, он клал камешек в рот, вертел его языком и ощущал соль и морскую влагу. Его мысли блуждали вдалеке. Он с трудом возвращался к войне. Время от времени он покрикивал на солдат, чтобы те выровняли строй, не спали на ходу, но сам уносился туда, где он шел босиком по песку вдвоем с Мартой вдоль моря, налегке. Он распрямлялся. Его окружали солнце, волны и свежий ветерок, любовь и отсутствие забот.

Их груз зависел от боевого задания.

В горы они брали противомоскитные сетки, мачете, непромокаемые накидки и мазь от укусов насекомых.

Если задача ставилась в местах особо опасных или считавшихся особо опасными, они брали все, что могли унести. В районах минных полей, где грунт был нашпигован игрушками, взрывающимися за секунду до прикосновения, они по очереди тащили двадцативосьмифунтовый миноискатель с наушниками и плоским датчиком. Он сильно давил на плечи и поясницу, был неудобен в обращении, зачастую полностью бесполезен из-за осколков шрапнели в почве, но они брали его с собой частью для безопасности, частью ради иллюзии безопасности.

В засаде и вообще ночью они запасались разной мелочью. Киова брал «Новый Завет» и беззвучно ступающие мокасины. Дэйв Дженсен для улучшения остроты зрения брал витамины с повышенным содержанием каротина. Ли Странк брал пращу, говоря, что боезапас всегда пополнит на месте. Рэт Кили брал бренди и шоколад. Когда был жив Тед Лавендер, он брал мощный фонарь весом шесть и три десятых фунта в алюминиевой коробке. Генри Доббинс наматывал на шею, как шарф, колготки своей подружки. Каждый брал кинжал. С наступлением темноты они цепочкой шли через луга и рисовые поля к месту засады, там устанавливали мины, ложились и ждали, пока кончится ночь.

Бывали задачи трудные, требовавшие специального снаряжения. В середине апреля им приказали найти и взорвать сложную систему подземных переходов в районе Тан Кхе, южнее Чху Лай. Для подрыва употреблялись фунтовые блоки высокоэффективной пентритовой взрывчатки, по четыре блока на каждого, в сумме шестьдесят восемь фунтов, а также провода, детонаторы, радиоуправляемые взрыватели. Дэйв Дженсен нес наушники. Как правило, начальство велело им перед взрывом осматривать туннели, работа неприятная, но чаще всего они пожимали плечами и приступали к выполнению. Генри Доббинс из-за массивной комплекции исключался, остальные тянули жребий. Когда Лавендер был жив и взвод насчитывал семнадцать человек, тот, кто вытягивал семнадцатый номер, снимал с себя весь груз, брал фонарь, брал пистолет сорок пятого калибра у Джимми Кросса и головой вперед заползал в туннель. Остальные рассыпались вокруг. Они сидели или стояли на коленях, отвернувшись от входа, прислушивались к звукам из-под земли, живо представляя себе паутину и призраков, кто бы ни обитал там, сужающиеся земляные стенки, страшную тяжесть фонаря в руке, узкое в прямом смысле поле зрения, давящее ощущение со всех сторон, сдавленное время, необходимость извиваться, протискивая бедра и локти, глотательные движения и странные, но неотвязные мысли: а вдруг погаснет фонарь? Разносят ли крысы бешенство? Далеко ли разнесется твой крик, услышат ли его товарищи наверху? Хватит ли у них духу спуститься за тобой? Оставшиеся переживали иногда больше ушедшего. Воображение изматывало.

Шестнадцатого апреля Ли Странк вытянул семнадцатый номер, усмехнулся, буркнул что-то под нос и нырнул в проход. Утро было жарким и тихим. Неладно что-то, сказал Киова. Он поглядел на вход в туннель, потом через сухое рисовое поле на деревню Тан Кхе. Все было пустынно. Ни облака, ни птицы, ни человека. Они ждали, курили, пили прохладительную смесь из бутылочек, сочувствуя Ли Странку, но радуясь прихоти жребия. Один выигрывает, другой проигрывает, а третий ждет, чтоб матч отменили из-за дождя, сказал Митчелл Сэндерс. Но все устали. Никто даже не улыбнулся.

Генри Доббинс грыз шоколад. Тед Лавендер взял таблетку и отошел по нужде.

Через пять минут лейтенант Джимми Кросс подошел к туннелю, наклонился и стал всматриваться в темноту. Что-то там не то, подумал он. Может, пещера? И неожиданно, сам того не желая, он начал думать о Марте. Хруст, оползень, масса земли хоронит их там вдвоем. Теснота, темень, любовь. Стоя на коленях над входом, он попытался сосредоточиться на Ли Странке и на войне с ее опасностями, но его любовь была слишком сильна для него, у него не было сил, он хотел дышать ее легкими и ее кровью, чтобы их вдавило друг в друга, хотел, чтобы она одновременно была и не была девушкой, хотел знать о ней все самое сокровенное. Откуда у нее стихи, печаль, серые глаза, почему она одна. Не в одиночестве, а одна, едет на велосипеде по дорожке, сидит в кафе и даже танцует - она и танцевала одна, и это наполняло его любовью. Он вспомнил, как он сказал об этом ей однажды вечером. Она кивнула и отвернулась. Тогда он поцеловал ее, она не отстранилась, но и не ответила поцелуем, взгляд ее широко открытых глаз не был ни девственным, ни испуганным, а просто спокойным и отстраненным.

Лейтенант Кросс всматривался в туннель, но был далеко. Его вместе с Мартой засыпало песком на берегу в Джерси. Их сжало вместе, и камешек у него во рту был ее языком. Он улыбался. Краем сознания он понимал, как тихо было вокруг, на пересохших полях, но он не думал об опасности. Он был далеко. Он был мальчишкой, влюбленным мальчиком на войне. Ему было двадцать четыре года, что от него хотят?

Тут из туннеля показался Ли Странк, ухмыляющийся, грязный, но живой. Лейтенант Кросс кивнул и закрыл глаза, а остальные хлопали Ли по спине и острили про возвращение с того света.

Червь, сказал Рэт Кили. Прямо из могилы. Зомби долбаный.

Все засмеялись. У всех свалилась тяжесть с души.

Город привидений, сказал Митчелл Сэндерс.

Ли Странк испустил призрачное урчание наполовину со стоном, и именно в тот момент, когда его радостный стон перешел в счастливое «У-у-у-у!…», именно тут возвращавшийся Тед Лавендер получил пулю в голову. Он упал с открытым ртом. Пуля выбила ему зубы и раздробила скулу, под левым глазом вздулся черный синяк. Черт, сказал Рэт Кили, он же мертв, и продолжал повторять это, он же мертв. И верно, он был мертв. Точно.

Их груз увеличивали суеверия. Лейтенант Кросс носил счастливый камешек. Дэйв Дженсен кроличью лапку. Норман Баукер, парень вообще-то деликатный, носил большой палец руки, подаренный ему Митчеллом Сандерсом, который тот отрезал у мертвого вьетконговского солдата, мальчика лет пятнадцати. Они его обнаружили на дне оросительного канала, обгоревшего, с глазами и губами, облепленными мухами. На нем были шорты и сандалии. Его убили, когда он нес мешочек риса, ружье и три обоймы патронов.

Если хотите знать, в этом наверняка есть мораль, сказал Митчелл Сэндерс.

Он потрогал мертвое запястье. Посидел, как будто считая пульс, потом почти с нежностью похлопал мертвое тело по животу и, взяв у Киовы томагавк, отрезал темно-коричневый, шершавый на ощупь большой палец.

Генри Доббинс спросил, какая же тут мораль.

Какая? Вообще… Мораль.

Сэндерс завернул палец в бумагу и протянул Норману Баукеру. Крови на пальце не было. Он с ухмылкой пнул мертвую голову, посмотрел, как взлетели мухи, и сказал, что это как в старом фильме по телевизору, «Паладин». Ружье ведет за собой.

Генри Доббинс подумал и сказал, нет, нету тут никакой морали.

Есть, есть мораль, точно.

Да поди ты к…

Они несли блокноты, карандаши, авторучки, керосиновые горелки, английские булавки, фонарики с узким лучом, сигнальные фонари, мотки проволоки, жевательный табак, кадильные палочки из храмов и статуэтки улыбающегося Будды, свечи, американские флаги, маникюрные щипчики, пропагандистские листовки, пробковые шлемы, мачете, всего и не перечислишь. Два раза в неделю, когда вертолет доставлял свежие припасы, они перетаскивали горячее варево в пластиковых зеленых банках, неподъемные мешки с ледяным пивом и бутылками содовой и двухгаллонные пластмассовые канистры с водой. Митчелл Сэндерс носил с собой жесткий плащ тигровой расцветки для особых заданий, Генри Доббинс - жидкость от насекомых «Блэк Флэг», Дэйв Дженсен - пустые мешки, чтобы насыпать по вечерам в них песок и укреплять лагерь. Ли Странк носил защитный крем от солнца. Кое-что приходилось нести вместе. По очереди несли рацию PRC-77, тридцать фунтов с аккумулятором. Общим был груз их памяти. Одни несли то, на что не хватало сил у других. Бывало, несли друг друга, если кто-нибудь был ранен или выбивался из сил. Переносили недомогания. Несли с собой шахматные доски с фигурами, баскетбольные кольца и мячи, вьетнамско-английские словари, знаки различия, «Бронзовые звезды» и «Пурпурные сердца», пластиковые карточки с напечатанными на них правилами поведения. Переносили болезни, в том числе малярию и дизентерию, вшей, глистов, пиявок, клочья засохшей тины, грязь, мусор. Они несли саму землю: Вьетнам, его пыль и почву, мелкую рыжевато-красную пыль, которая оседала на их одежде, обуви, лицах; воздух и небо, влагу, муссоны, грибную вонь тления, все целиком, все всерьез. Они шли, как мулы. Днем их подстерегал огонь снайперов, ночью минометный обстрел, но это не было битвами, это был один нескончаемый переход, от деревни к деревне, без цели и без намерения выиграть или проиграть. Шли, чтобы идти. Они продвигались медленно, вслепую, внаклонку через жару, не думая, как кровь ни о чем не думает, протекая по телу, простая пехота, которую ноги кормят, вверх по холмам, вниз на рисовые поля, шаг, снова шаг, без воли и без желания, как заведенные, одна голая анатомия. Война определялась выносливостью и силой, умением таскать груз, механической инерцией, она стала разновидностью пустоты, лишенной желаний, ума, совести, надежды, человеческих чувств. Их принципами стали их ноги, расчеты были биологическими, вне связи со стратегическими задачами. Они обыскивали деревни, не зная, что ищут, и не желая знать, расшвыривали горшки с рисом, пугали стариков и детей, взрывали подземные ходы, иногда поджигали, иногда нет, потом выстраивались и шли в другую деревню, а после в следующую, не отличавшуюся от предыдущих. Они несли самих себя. Нагрузка была невыносимой. Перед полуднем, в самую жару, они снимали каски и пуленепробиваемые жилеты и шли налегке, подвергая себя опасности, но получая разрядку. Часто они на ходу бросали часть ноши. Выбрасывали НЗ, мины и ручные гранаты подрывали, плевать, вечером вертолет еще привезет, а через день или два еще, а также свежие дыни и темные очки, свитера (откуда что бралось?!), бенгальские огни на 4-е июля, крашеные яйца на Пасху - они несли с собой всю Америку: научно-технический прогресс, трубы от каминов над крышами, консервные заводы, арсеналы Хартфорда, леса Миннесоты, автолавки, необозримые поля кукурузы и пшеницы - они, как товарные поезда, несли все это на своем горбу, и если было что-нибудь несомненное вопреки окружавшему их Вьетнаму с его тайнами и загадками, так это то, что им всегда будет, что нести на себе.

Когда вертолет забрал Лавендера, лейтенант Джимми Кросс привел своих людей в деревню Тан Кхе. Они сожгли все дотла. Перестреляли собак и кур, выпотрошили дома, связались с артиллеристами, проследили за точностью попаданий, потом несколько часов шли по жаре, а в сумерках, когда Киова объяснил, как умер Лавендер, лейтенант Кросс обнаружил, что его бьет дрожь.

Он попытался удержать слезы. Он взял саперную лопатку весом пять фунтов и пошел рыть окоп.

Он стыдился и ненавидел себя. Он любил Марту больше, чем своих солдат, и вот, Лавендера убили, и он теперь будет нести с собой эту тяжесть до конца войны.

Он мог лишь рыть землю. Он орудовал лопатой, как топором, сплеча, переполняемый любовью и ненавистью, а позже, отрыв окопчик, сел на дно и заплакал. Он плакал долго. Он оплакивал Лавендера, но больше Марту и самого себя, потому что она принадлежала к другому, ненастоящему миру, потому что она училась в колледже Маунт-Себастьян в Нью-Джерси, жила поэзией, была девушкой, и он понимал, что она не любит его и никогда не полюбит.

Как куль цемента, шептал в темноте Киова, ей-Богу. Бум, и все. Слова сказать не успел.

Слышали уже это, сказал Норман Баукер.

Пос…ть отошел, понял? На ходу ширинку застегивал. Его на ходу и…

Ну ладно, хватит же.

Нет, но ты понял, как он…

Слышали уже, ну! Как куль с цементом. Может, заткнешься уже?

Киова грустно покачал головой и глянул в сторону окопчика, в котором лейтенант Джимми Кросс сидел и смотрел в ночь. Воздух был влажным и густым. Теплый сплошной туман накрыл поля, стало тихо, как перед дождем.

Немного погодя Киова вздохнул.

Одно точно, сказал он. Лейтенанту совсем худо. Слышали вздох оттуда, такой с присвистом, как будто когда взваливаешь на себя что-нибудь, не то что специально, а по-настоящему. Ему-то не наплевать.

Еще бы, сказал Норман Баукер.

Ты говори все, что хочешь, но уж ему-то не наплевать.

У всех свои заботы.

Да, кроме Лавендера.

Пожалуй, сказал Баукер. Послушай, а ты можешь оказать мне любезность?

Заткнуться?

Вот, умный индеец. Заткнуться.

Киова пожал плечами и снял ботинки. Он хотел сказать еще что-нибудь, может, тогда будет легче уснуть, но вместо этого раскрыл «Новый Завет» и подложил его под голову вместо подушки. Туман лишил все вокруг смысла и связи. Киова не хотел думать про Теда Лавендера, но думал о том, как быстро он умер, раз, и все, никаких драм. Как-то не по-христиански получается с его стороны. Хоть бы печаль была или хотя бы злость. Но он не испытывал ничего, кроме удивления. Главное ощущение - как хорошо, что я жив. От «Нового Завета» под головой шел, какой бы химией его ни пропитывали, приятный запах бумаги и клея. Хорошо различать звуки ночи. Даже хорошо подогнанная армейская форма, ноющие мускулы, расслабленное внимание - как хорошо не быть мертвым. Лежа в темноте, Киова восхищался тем, что лейтенант Кросс может переживать. Он тоже хотел бы, чтобы ему стало грустно, как Джимми Кроссу, но когда он закрыл глаза, он вспомнил только про «бум, и все» и ощутил босые отдыхающие ступни, густой туман, мокрую землю, приятный запах от книги, долгожданный ночной отдых.

Вдруг Норман Баукер сел.

Какого черта, сказал он. Хочешь говорить, говори. Рассказывай, как это было.

Да брось ты.

Нет уж, ты говори. Ненавижу молчаливых индейцев.

Как правило, они сохраняли выдержку и достоинство. Бывали иногда приступы паники, когда они кричали или хотели, но не могли закричать, дрожали, плакали, закрывали руками голову, всхлипывая «Боже правый», валились на землю, палили в божий свет как в копеечку, сходили с ума, давали себе, Богу, родителям неисполнимые клятвы, только бы уцелеть. Так или иначе, это бывало с каждым. Потом, в тишине, они смаргивали и выглядывали наружу. Борясь и побеждая свой стыд, ощупывали себя, вставали с усилием, и, как в замедленном кино, мир обретал прежний вид - полное безмолвие, потом ветер, потом солнце, потом голоса. Цена жизни. Неловко и неумело они собирали себя заново из обломков, порознь, потом вместе, опять становясь солдатами. Взгляд прочищался. Они считали, все ли на месте, окликали друг друга, закуривали, старались улыбнуться, откашливались, сплевывали, протирали оружие. Потом кто-нибудь тряс головой и говорил: ей-Богу, чуть не обделался, и если в ответ смеялись, то, значит, переделка была крутая, но ты все-таки не обделался, все о'кей, и уж в любом случае никто впредь не помянет об этом. Вглядывались в сплошной давящий солнечный свет. Иногда пережидали еще несколько секунд, закуривали одну на всех сигарету, смущенно затягивались ею по очереди. Кто-нибудь один говорил, ничего себе, и кто-нибудь отвечал, с ухмылкой приподняв брови, ого, мне чуть не просверлили вторую дырку в заднице. Еще бы чуть, и…

Каждый держался, как умел. Иной принимал рассеянно-пренебрежительный вид, иной прикрывался напускной гордостью, другие солдатской выправкой или ненужным рвением. Они боялись смерти, еще больше боялись выказать страх.

Умели рассказать подходящий анекдот.

Грубостью слов прикрывали полную беззащитность. Они говорили: «клюнула его птичка», «навернулся», «подпалили», «ширинку не успел застегнуть». Все это было не жестокостью, а игрой на публику. Они были актерами. Когда кто-нибудь погибал, дело не ограничивалось просто смертью, ведь гибель входила, так сказать, в правила игры, а так как роли свои они почти что выучили, то ирония смешивалась с трагичностью. Они презирали смерть и потому давали ей прозвища. Пинали трупы ногами. Отрезали пальцы. Говорили на армейском жаргоне. Рассказывали байки про неиссякаемый запас допинга у Теда Лавендера, про то, что он ничего не почувствовал, потому что наглотался таблеток.

В этом есть мораль, сказал Митчелл Сэндерс.

В ожидании вертолета, летевшего за Лавендером, они курили его начиненные травкой сигареты.

Мораль проста, подмигнул Сэндерс. Не приучайся к наркотикам, даже легким. Нет, кроме шуток, привыкнешь - пиши пропало.

Точно, сказал Генри Доббинс. Разрушение личности. Бессвязная речь. Не человек, а кусок мяса.

Они с усилием засмеялись.

Вот так-то, говорили они. Опять и опять, вот так-то, как будто повторение само по себе помогало сохранять равновесие, балансировать между безумием и почти безумием, знанием и предсказанием, вот так-то, то есть не горячись, утро вечера мудренее, ведь все равно ты ничего не можешь переменить, вот так-то, безусловно и безнадежно так. Голыми руками их не возьмешь.

Они несли с собой все мысли и чувства человека, знающего, что смерть рядом. Грусть, ужас, любовь, тоска - об этом не говорили, но, и неназываемые, они давили реальной тяжестью. Они несли позорные воспоминания. Воспоминания о захлестнувшем страхе, об инстинктивном порыве бежать, спрятаться, застыть недвижимо, часто были худшим грузом из всех возможных, потому что от них нельзя было отмахнуться, они заставляли всегда оставаться невозмутимыми и не сгибать плеч. От них были неотделимы их репутации. Они знали о самом большом страхе для солдата, о страхе покраснеть. Убивать, погибать - это все в порядке вещей, лишь бы только не останавливаться. Они и оказались на войне не в поисках славы или чести, а чтобы избежать бесчестья. Они умирали, чтобы не уцелеть, потеряв себя. Они вползали в туннели, шли навстречу выстрелам. Каждое утро они, вопреки неизвестности, вставали на ноги. Они проходили через все испытания. Они шли с полной выкладкой, не поддаваясь очевиднейшему соблазну закрыть глаза и упасть. Так было бы просто! Споткнулся, расслабил мускулы, лег, твои друзья подняли тебя, внесли в вертолет, вертолет взревел, клюнул носом и унес тебя в другую жизнь. Всего-то и надо было - упасть. Но никто не падал. Удерживала не храбрость, не доблесть. Удерживал страх трусости.

Они все держали внутри, хранили невозмутимость. Посмеивались над бессмысленными заданиями. Презирали самострелов. Тряпки, говорили они. Г…о. Они говорили грубо, с издевкой, не опускаясь до понимания или зависти, но перед каждым проплывала соблазнительная картина.

Они живо представляли себе ствол, приставленный к телу; так было бы просто! Нажал курок и отстрелил палец. Короткая, несильная боль, Япония, госпиталь и сестрички-гейши.

Еще им снилась птица свободы.

Стоя по ночам в карауле, они улетали на «Боинге». Вот он оторвался от земли, «Вперед!» - вопили они. Набираемая скорость, мотор и крылья, улыбающаяся стюардесса, но это был не самолет, а настоящая птица, большая, стремительная, серебристая, с перьями и когтями, испускающая пронзительный крик. Они летели, теряя вес, не боясь ничего, смеясь и крепко держась под напором холодного ветра и высоты, свободно планируя и думая: «Все, вырвался!» - голые, легкие и свободные, наполненные легкостью, быстротой, светом, счастьем, забыв, что такое тяжесть, наполненные гелием, с гулом в голове и лопающимися пузырями в легких, над тучами и войной, вне долга, гравитации, смерти и мировых проблем, они выкрикивали: «Син лой!… Привет, долбозвоны! Я вырвался, оставайтесь с носом, я улетаю в космос, меня здесь больше нет», - и это было ясное, ничем не замутненное счастье, покачиваясь на низких волнах, внутри большой серебряной птицы свободы, над горами и морями, над Америкой, над фермами и спящими городами, кладбищами, шоссе и золотыми дугами «Макдональдса», полет, бегство, падение, падение все выше и выше, дальше, чем край земли, дальше солнца, через бесконечный беззвучный вакуум, где не было поклажи и груза, где любой предмет весил ноль фунтов. «Вырвался! - вопили они. - Привет, ребята, я вырвался!» - и по ночам в полусне скидывали с себя все и уносились, рождаясь заново.

Наутро после гибели Лавендера лейтенант Джимми Кросс сидел, скорчившись в три погибели, на дне окопа и жег письма Марты. Он сжег обе фотографии. Шел ровный дождь, затруднявший его работу, но он взял плитку сухого спирта, положил в горелку, развел небольшой огонь, заслонил его собой от дождя и кончиками пальцев держал фотокарточки над голубым язычком пламени.

Он понимал, что это всего лишь жест. Глупо, подумал он. Сентиментально и глупо. Лавендер мертв, и ты не можешь сжечь чувство вины.

К тому же он знал письма на память и без фотокарточек видел, как Марта в белых спортивных шортах и желтой футболке играет в волейбол. Она была перед ним, за пленкой дождя.

Когда огонек погас, лейтенант Кросс натянул пончо на плечи, открыл банку консервов и позавтракал. Большое дело, подумал он.

В сожженных письмах Марта ни разу не упоминала о войне, кроме приписки: «Береги себя, Джимми». Война ее не касалась. Она подписывалась «Твоя…», но не любила его, а разные словесные тонкости не имели никакого значения. Равно как и ее девственность. Он ненавидел ее. Любил тоже, конечно, но это была трудная, переплетенная с ненавистью любовь.

Настал рассвет, мутный и сырой. Все казалось неотделимым одно от другого, туман, Марта, усиливающийся дождь. И вообще, он был солдатом.

С кривой ухмылкой лейтенант Джимми Кросс достал карты. Как бы освобождаясь от мыслей, он тряхнул головой и, наклонившись, начал отмечать сегодняшний маршрут. Минут через пятнадцать-двадцать он поднимет своих парней, они уложат рюкзаки и пойдут к западу, где много зелени и все кажется гостеприимным и добрым. Они выполнят обычную ежедневную работу. От дождевой влаги увеличится тяжесть груза, а так это будет еще один день, как все остальные дни.

Он больше не заблуждался. Ему стало намного тяжелее жить, он любил, но и ненавидел ее.

Ну, хватит глупостей, решил он. Отныне, думая о ней, он будет думать о том, что все это его не касается. Он переборет сны. Тут не Маунт-Себастьян с красивой поэзией и экзаменами в конце семестра, тут место, где люди погибают из-за небрежности или чьей-то глупости. Киова прав: бум, и все, и падаешь мертвым, полностью, безнадежно мертвым.

На краткий миг лейтенант Кросс увидал в дожде глаза Марты.

Он понял ее. Грустно, подумал он. Главный груз всегда был внутри, то, что совершено или что предстояло совершить. Он чуть не кивнул ей, но удержался и вновь склонился над картами. Отныне он намеревался выполнять свой долг жестко и без расхлябанности. Лавендеру он уже не поможет, но сам отныне будет себя вести как командир. Ему не нужен камешек-талисман. Он его или проглотит, или запустит из пращи Ли Странка, или просто выронит по дороге. На марше он будет поддерживать строжайшую дисциплину и никогда не забудет про фланговое охранение, чтоб строй не растягивался и не сбивался в кучу, чтобы все двигались в едином темпе и соблюдали дистанцию. Не забывать про чистку оружия. Изъять остатки «курева» Теда Лавендера. Немного погодя он, наверное, соберет людей и поставит точки над «i». Он примет на себя вину за смерть Лавендера. По-мужски. Не опуская головы, он им посмотрит прямо в глаза и доведет до их сведения новый походный устав спокойным бесстрастным голосом старшего лейтенанта, не оставляющим возможности для споров или дискуссий. Устав вступит в силу немедленно. Больше они не будут бросать по дороге лишние вещи. Они будут следить за собой. Складывать свое барахло аккуратно, держать в пределах досягаемости, поддерживать абсолютный порядок.

Он не потерпит расхлябанности. Он будет для них примером, и никакой фамильярности.

Они, естественно, поворчат и даже возмутятся, потому что дни теперь будут казаться длиннее, а ноша тяжелее, но лейтенант Джимми Кросс дан им в командиры, а не в приятели. С любовью покончено, он ее зачеркнул. А если кто-то не подчинится, он только подожмет губы и по-командирски расправит плечи. Может быть, качнет головой, а может, нет. Может, пожмет плечами и без лишних слов скомандует построение. Они выстроятся цепочкой и пойдут к деревням, лежащим западнее Тан Кхе.

Храм

Однажды вечером, неподалеку от полуострова Батанган, мы вышли к заброшенной пагоде. При пагоде жили двое монахов, ночевали в толевом шалаше, работали в саду, ухаживали за облупившимися урнами. По-английски они почти не говорили. Когда мы выкопали себе окопы в саду, монахи не выразили ни огорчения, ни протеста, хотя младший все время делал руками движения, как будто бы смывал грязь. Никто из нас не понял, что это значило. Старший монах ввел нас внутрь пагоды. Внутри, помнится, было прохладно и темно, стены обшарпаны, окна заложены мешками с песком, потолок весь в дырах. «Плохо, - сказал Киова. - С церквями лучше не связываться». Но мы основательно укрепили пагоду и всю следующую неделю использовали ее в качестве базового лагеря. Особого ничего не происходило. Каждое утро монахи притаскивали нам несколько ведер воды. Они хихикали, когда мы раздевались, и радостно улыбались, когда мы намыливались и плескали друг на друга водой. На второй день старший монах принес Джимми Кроссу, нашему лейтенанту, тростниковое кресло, поставил около алтаря, поклонился и жестами пригласил его сесть. Он явно был горд и креслом, и тем, что его займет такой важный человек, как лейтенант Кросс. В другой раз молодой монах угостил нас четырьмя спелыми арбузами прямо с грядки. Он подождал, пока от арбузов остались одни корки, улыбнулся и сделал руками то же движение, как будто мыл их.

Они были добры ко всем, но особенно полюбили Генри Доббинса. Обращаясь к нему, они говорили:

– Солдат, Иисус. Хороший солдат, Иисус.

В прохладе храма, сидя на корточках, они помогали Доббинсу чистить разобранный пулемет и аккуратно смазывали детали маслом. Со стороны казалось, что эти трое прекрасно понимают друг друга. Их окружал покой. Они обходились без слов.

– А знаешь, - сказал однажды утром Доббинс Киове, - после войны я, может быть, вернусь к этим парням.

– Что значит, вернешься? - спросил Киова.

– Надену халат. Приму сан.

Киова задумался.

– Это что-то новенькое. Я и не знал, что ты интересуешься религией.

– А я не интересуюсь, - ответил Доббинс. Рядом двое монахов трудились над М-60. Он проследил, как они протирают ствол промасленной ветошью. - В том смысле, что церковь мне не нужна. Сто лет назад, мальчишкой, я по воскресеньям считал кирпичи в стене. Мне было скучно. А в старших классах стал воображать себя пастором: бесплатное жилье, бесплатный автомобиль, жратва от пуза. Живи - не хочу.

– Ты это серьезно? - поинтересовался Киова.

Доббинс пожал плечами.

– Серьезно, несерьезно!… Я ж был мальцом. В Бога я верил, факт, но мне было плевать на религию. Главное - хорошо относиться к людям, быть добрым.

– Вот это правильно, - сказал Киова.

– Заботиться о больных, всякое такое. И у меня бы хорошо получалось. Не то, что идет от головы, проповеди там или что, а просто по-человечески.

Доббинс умолк и улыбнулся старшему монаху, который чистил спусковой механизм.

– К тому же, - продолжал Доббинс, - пастора из меня бы не вышло. Пастор должен быть страшно умным. Я имею в виду, когда он говорит речь. Он должен объяснять ужасно трудные вещи - почему люди умирают, зачем Бог создал воспаление легких и прочее в этом роде. - Он покачал головой. - Для этого я не так умен. Да и религия сама по себе - я и до сих пор ненавижу в церковь ходить.

– Может, ты еще переменишься, - сказал Киова.

Генри Доббинс на секунду прикрыл глаза и засмеялся:

– Одно уж точно, классно я бы смотрелся в желтом халате. Не хуже, чем веселый монах из шайки Робин Гуда. Может, я так и поступлю. Найду где-нибудь монастырь, надену халат и буду добр к людям.

– Звучит неплохо, - одобрительно заметил Киова.

Монахи, не торопясь, чистили и смазывали пулемет. Не понимая почти ни слова, они, видимо, испытывали большое почтение к ведущейся беседе, словно понимали, что обсуждаются серьезные вещи. Младший оттирал ремень полой желтой робы.

– А ты? - спросил Доббинс.

– Что - я?

– Библию таскаешь с собой, почти никогда не ругаешься.

– Меня так воспитывали, - объяснил Киова.

– Но ты когда-нибудь… То есть, ты хоть раз думал стать пастором?

– Нет. Никогда.

Доббинс расхохотался.

– Индейский проповедник! Вот бы я посмотрел - в перьях и буйволовой накидке.

Киова лег на спину, устремил взгляд в потолок и некоторое время молчал. Потом сел и отпил из фляги.

– Пастором - нет, - сказал он, - но в церковь ходить мне нравится. Люблю сидеть внутри. Чувство как в лесу, тишина, и только какой-то звенящий звук, да и тот еле слышен.

– Ага.

– Ты никогда такого не ощущал?

– Бывало.

Киова прочистил горло и сказал:

– Нехорошо это.

– Чего?

– То, что мы здесь остановились. Нехорошо. Как бы там ни было, а все равно церковь.

Доббинс кивнул:

– Это верно.

– В церкви останавливаться нехорошо, - повторил Киова.

Монахи кончили чистить пулемет, и Генри Доббинс собрал его, стер лишнее масло, а потом вручил каждому из монахов по банке персикового компота и по плитке шоколада.

– Порядок, братва, - сказал он. - Диди мау. Ешьте.

Монахи поклонились и вышли из пагоды на яркое утреннее солнце.

Генри Доббинс сделал руками жест, как будто мыл их.

– Ты прав, - сказал он. - Единственное, что можно сделать, - это относиться к ним по-человечески. С добром, понимаешь?

На реке

Об этой истории я еще не рассказывал никому. Ни брату, ни сестре, ни родителям. Мне всегда казалось, что если тронуть ее, то это приведет лишь к неловкости, к желанию закрыть уши и оказаться подальше от говорящего - к естественной реакции человека, услыхавшего исповедь. Даже сейчас у меня при воспоминании о ней внутри все переворачивается. В течение двадцати лет я жил с этим, отталкивал от себя, старательно заглушал свой стыд, и вот теперь, записывая все в точности так, как было, я хочу избавиться от мучительных снов. Задача нелегкая. Наверно, всем свойственно представлять себе, как мы в критической ситуации, словно герои юношеских грез, примем любой вызов без колебаний, не уронив себя и не унизив собственного достоинства. Я тоже так думал летом 1968 года. Скромный герой Тим О'Брайен. Вольный стрелок. Когда ставки будут достойны мужской игры, а силы добра и зла сойдутся в открытой борьбе, я зачерпну из тайного запаса отваги, который накапливается во мне в течение всех лет жизни. Смелость, думалось мне, как наследство, отпущена нам в ограниченном размере, и если быть экономным, не тратить ее по пустякам, то на моральный капитал тоже пойдут проценты и мы решительный час встретим во всеоружии. Удобная теория. Она отмахивается от мелочной повседневной храбрости, обыденной трусости придает пристойную окраску, оправдывает прошлое и подслащает будущее.

В июне тысяча девятьсот шестьдесят восьмого, через месяц после окончания колледжа, меня призвали на войну, которую я ненавидел. Мне был двадцать один год - я был молод, наивен, но уже тогда считал войну во Вьетнаме неправильной. Лилась весьма конкретная кровь из-за каких-то непонятных причин. Я не находил ни единства цели, ни философского, ни исторического обоснования. Даже сами факты тонули в тумане истолкований: ведется ли там гражданская война, война за национальное освобождение или происходит просто агрессия? Кто начал ее, когда, зачем? Что на самом деле произошло с американским эсминцем «Мэддокс» той темной ночью в Тонкинском заливе? Был ли Хо Ши Мин коммунистической марионеткой, народным героем, тем и другим вместе или не тем и не другим? Как насчет Женевских соглашений, CEATO и холодной войны? Как насчет эффекта домино? Америка раскололась по этим и тысяче других вопросов, дебаты выплеснулись за пределы Сената на улицы, и многоопытные мужи в безукоризненно пошитых костюмах не могли преодолеть разногласий даже по основным вопросам внешней и внутренней политики. Единственное, что было несомненно тем летом, - это моральная неразбериха. Я думал тогда и продолжаю думать сейчас, что невозможно вести войну, не зная, зачем она. Знание, конечно, всегда неполно, но мне кажется, когда страна начинает войну, она должна быть убеждена в правоте и справедливости отстаиваемого дела. Ошибки неисправимы. Убитые не оживут никогда.

Так или иначе, таковы были мои убеждения, и в колледже я занимал умеренную антивоенную позицию. Ничего сверхрадикального, никаких сумасбродных выходок - не слишком активная агитация в пользу Юджина Мак-Карти да несколько скучноватых, написанных без вдохновения передовиц для университетской газеты. Интересно, однако, что это было чисто умственное занятие. Я вкладывал в него лишь энергию, почти всегда вызываемую отвлеченными устремлениями. Я не ощущал опасности для себя лично, не видел приближения перелома в жизни. С глупым упорством, глубина которого поныне остается для меня непостижимой, я уверял себя, что убийство и смерть не забредут в пределы моих владений.

Повестку принесли семнадцатого июня. Был влажный, облачный, тихий день. Я только что пришел с гольфа. Родители на кухне обедали. Я вскрыл конверт и пробежал несколько первых строк, чувствуя, как перед глазами сгущается кровавый туман. Голова наполнилась гулом. Вместо мыслей в мозгу раздавался беззвучный вой. Все разом смешалось. Я не подходил для этой войны. Я был слишком умен, слишком тонок, слишком… Но это же невозможно! Я был выше этого! Мой мир был совсем другим: Фи-Бета-Каппа, «Сумма Кум Лауде», руководство студенческим советом, стипендия для обучения в Гарварде. Ошиблись они там, что ли, в бумагах напутали? Какой из меня солдат, я же терпеть не могу бойскаутов, ночевки за городом, палатки, комаров, грязь! Мне делается дурно при виде крови, я не люблю выполнять приказы и не отличу ружье от рогатки. Я либерал! Ради всего святого, если им нужно пушечное мясо, пусть призовут какого-нибудь замшелого ястреба, или безмозглого патриота в твердой широкополой шляпе и со значком «Бомбить Ханой!» на груди, или смазливых дочерей Линдона Бейнса Джонсона, или все замечательное семейство Уэстморлендов, включая племянников, племянниц и новорожденного внука. Должен же быть закон, думал я. Поддерживаешь войну, считаешь ее необходимой - отлично; изволь тогда принять в ней участие. Езжай на фронт, залезай в окоп и проливай кровь. Да не забудь прихватить с собой жену там, или детей, или подружку. Закон чтобы такой был, думал я.

Помню, как у меня внутри все перевернулось, потом загорелась жгучая жалость к себе. Потом наступило отупение. За ужином отец спросил, что я намерен делать.

– Не знаю, - сказал я. - Посмотрим.

Летом 1968 года я работал на консервном заводе в моем родном городке Уортингтон, штат Миннесота. Завод специализировался в основном на свинине, и восемь часов в день я проводил у конвейера длиной в четверть мили, отчищая забитых свиней от сгустков сукровицы. Моя должность, наверное, называлась «кровочист». После убоя обезглавленную тушу взрезали вдоль брюха, выпотрашивали и подвешивали за задние копыта к ленте транспортера. Дальше вступала в действие сила земного притяжения. Когда туша приближалась к месту, где я стоял, почти вся жидкость из нее уже вытекала, но оставалась густая сукровица на шее и в верхней части грудной полости. Я отчищал ее при помощи брандспойта. Тяжелый, весом фунтов под восемьдесят, шланг подвешивался к потолку на толстом каучуковом тросе. Он упруго раскачивался вверх-вниз, и профессиональный навык состоял в том, чтобы управлять брандспойтом, не поднимая рук, а балансируя всем телом и перенося нагрузку на трос. На ручке находился курок, на кончике - металлический наконечник и стальная щетка. Когда туша проплывала мимо тебя, надо было наклониться вперед, одним движением приставить шланг к сгустку застывшей крови и нажать на курок. Щетка начинала вращаться, вода вылетала тугой струей, и слышно было, как струя бьет по мясу, превращая сукровицу в розоватую пыль. Работа не особо приятная. Я надевал очки, резиновый передник, и все равно стоял по восемь часов в день под теплым кровавым душем. Вечером я возвращался домой, пропахший свининой. Запах не смывался ничем. Даже после горячей ванны, когда я оттирал всего себя жесткой мочалкой, вонь оставалась, как от долго лежавшей ветчины или сосисок, густая свиная жирная вонь, въедавшаяся в кожу и волосы. Тем летом я не особо ухаживал за девушками. Я чувствовал себя одиноким и проводил много времени наедине с собой. А вот теперь еще и повестка.

Иногда по вечерам я брал у отца машину и колесил бесцельно по городу, исполненный жалости к самому себе, думая о войне, о консервном заводике и о том, что вся моя жизнь свелась к бойне. Я ощущал полное бессилие, как будто выхода не было вообще, как будто я скользил вниз по громадному черному туннелю и мир сжимался вокруг меня. Света в конце туннеля я не видел. Правительство отменило большую часть отсрочек для выпускников колледжей, очередь на запись в Национальную гвардию и в резервные войска была непомерно длинна, здоровье отменное, с просьбой о замене армейской службы на альтернативную нечего было и обращаться - ни религиозных убеждений, ни пацифистских выступлений. Да я и не считал себя противником всех вообще войн. Я полагал, что есть ситуации, когда нация вправе прибегнуть к силе для достижения своих целей - например, чтобы остановить Гитлера или пресечь другое зло; тогда я сам, вполне добровольно, пойду в бой. Но вся беда в том, что вместо тебя твою войну выбирает призывная комиссия.

За всеми этими мыслями крылся обычный страх. Я не хотел умирать ни под каким соусом и, безусловно, не на чужой войне. Когда я вел машину по Мейн-стрит, мимо суда и универмага «Бен Франклин», я чувствовал порой, что ужас растет во мне как бурьян. Я видел себя убитым, видел, как делаю то, чего был сделать не в состоянии, - бросаюсь на вражеские позиции, беру другого человека на мушку.

В середине июля я стал всерьез подумывать о Канаде. Граница лежала в нескольких сотнях миль к северу, восемь часов езды. Совесть и инстинкт самосохранения толкали меня на бегство, всего-то и разговора - снялся, рванул и был таков. Сперва идея была абстрактной, и только слово Канада засело в мозгу. Потом появились конкретные детали и картины, унизительные подробности близкого будущего: гостиничный номер в Виннипеге, поношенный старый костюм, отцовский взгляд на другом конце телефонного провода. Я ясно слышал их голоса, его и мамин. Бежать, думал я, и потом сразу - нет, невозможно. А через секунду снова: бежать.

Я чуть не повредился в рассудке. Моральное раздвоение личности. Не мог ни на что решиться. Меня страшила война и страшило изгнание. Страшно было порвать с прежней жизнью, с друзьями, семьей, со всем прошлым, всем, что составляло меня. Я боялся потерять уважение родителей, боялся ответственности перед законом, боялся насмешек и цензуры. Наш городок, лежавший посреди прерии, держался консервативного уклада, традиции ценились превыше всего, и так легко рисовались в воображении обыватели за столиками кафе «У Гобблера» на Мейн-стрит: дымятся чашечки кофе, а разговор медленно сползает на парня О'Брайенов, как молокосос наложил в штаны и дернул в Канаду. Бессонными ночами я яростно разубеждал их, орал, что я презираю их слепое, бездумное, инстинктивное подчинение любому приказу, наивный патриотизм, гордость своим невежеством, пошлые изречения вроде «расслабься и получи удовольствие»; какого черта они меня посылают на войну, о которой не знают ничего и знать не хотят?! Я обвинял их всех. До единого. Каждый был лично виноват передо мной - чистюли из клуба Киванис, торговцы, фермеры, набожные прихожане, болтливые домохозяйки. Союз учителей и родителей, Союз ветеранов, подтянутые завсегдатаи Кантри-клаба. Для них что Бао Дай, что лунянин. Истории они вообще не знали, как ничего не знали ни про диктатуру Нго Динь Дьема, ни про вьетнамский национальный характер, ни про историю французского колониализма - тут, знаете ли, все было так запутано, надо было так долго разбираться и много читать… Да и какого черта! Война велась, чтобы остановить коммунистов, просто и ясно, так, как они все и привыкли, а если ты сомневался в необходимости убивать и умирать за такие ясные цели, значит, неясно что-то было с тобой.

Мне, конечно, было очень обидно; но не только. Я метался между яростью и ужасом, от чувства вины к отчаянию и снова к ярости. Внутри как будто меня что-то жгло - я был по-настоящему болен.

Многое так или иначе попало в мои другие рассказы, прямо или намеками, но полной правды я никому не рассказывал. Про то, как я сломался. Как я однажды утром на работе, стоя возле свиного конвейера, почувствовал, что что-то надломилось в груди. Что это было, я не знал и никогда не узнаю, но это было по-настоящему, физический реальный надлом, когда вдруг раздается толчок и открывается трещина. Я выпустил из рук шланг, быстро, почти неосознанно снял передник, вышел с заводской территории и поехал домой. Было около полудня, дома никого не было. В груди в образовавшуюся трещину как будто что-то просачивалось, теплое, чему никак нельзя было дать вытечь целиком. Я был весь забрызган свиной кровью, от меня несло сырым мясом, и я сосредоточился на том, чтобы взять себя в руки. Я вымылся под горячим душем, собрал дорожную сумку, пришел с ней на кухню и постоял несколько минут, не двигаясь, внимательно рассматривая знакомую утварь. Старый хромированный тостер, белое и розовое покрытие кухонных шкафчиков. Солнечный свет заливал помещение, все вещи сверкали и сияли. Мой дом, думал я. Моя жизнь. Не знаю, сколько я так простоял. Потом набросал записку родителям.

Не помню, что в ней написал. Нечто вполне стандартное. Уезжаю, буду звонить, ваш Тим.

Я ехал на север.

Теперь у меня все смешано в памяти, как мешалось тогда в сознании, осталось ощущение быстрой езды и руля в руках. Кровь гудела от адреналина. Почти приятное чувство, если бы не подсознательный привкус нереальности, как бег в лабиринте, упирающемся в тупик, - безвыходность, невозможность счастливого конца, но ничего другого, кроме как идти до конца, мне не оставалось. Субстанция бегства, поспешного и бездумного. У меня не было никакого плана. Подъеду к границе, пересеку ее на высокой скорости и с той же скоростью дальше. С началом сумерек я миновал Бемиджи, свернул на северо-восток к водопадам. Ночь провел возле закрытой бензоколонки в полумиле от границы, не выходя из машины. Утром заправился и поехал вдоль берега реки Дождевая, которая разделяла Канаду и Миннесоту, а для меня - новую и старую жизнь. Вокруг не было ни городов, ни поселков. Не считая время от времени мотеля или придорожного магазинчика, дорогу обступали сосновые или березовые леса, заросли сумаха. Еще не кончился август, а в воздухе уже витал октябрь: начало футбольного сезона, желто-красные груды листьев, свежий и чистый запах. Синее огромное небо врезалось в память. А справа от меня текла река, то и дело расширявшаяся, как озеро, а за рекой лежала Канада.

Сколько-то времени я ехал без всякой цели, ближе к полудню стал подыскивать место, где можно было бы переждать день-другой. Я устал, меня тошнило от страха. Около полудня я завернул к гостиничке для любителей рыбной ловли под названием «Классная хижина». Там не было хижины, а были восемь маленьких домиков, тесно поставленных на мысу, северо-западным выступом вдававшемся в реку. Все выглядело запущенным и неухоженным. Провалившиеся мостки, старый садок для пескарей, навес из рваного рубероида для лодок вдоль берега. Дом в окружении сосен на холме опасно покосился на одну сторону, крыша накренилась в сторону Канады. На короткое мгновение у меня мелькнула мысль повернуть назад и бросить всю затею, но тут же исчезла. Я вышел из машины и подошел к веранде.

Перед человеком, который открыл мне дверь, я буду преклоняться всю жизнь, и если кому не нравится такая высокопарность, ничем не могу помочь: он спас меня. Он дал мне именно то, в чем я нуждался, не задал ни одного вопроса и вообще не сказал ни слова. Открыл дверь и впустил в дом. В критический момент он был со мной рядом, спокойный и молчаливый. При расставании, через шесть дней, я не нашел слов благодарности, и ни тогда, ни потом я не сумел отблагодарить его. Пусть мой рассказ зачтется как дань моей признательности к нему - через двадцать с лишним лет.

Прошло два десятилетия, и стоит мне зажмурить глаза, как передо мной встает заново веранда «Классной хижины». Старик глядит на меня в упор. Элрой Бердал, восьмидесяти одного года от роду, маленький, худой, почти лысый, одетый во фланелевую рубаху и темные рабочие штаны. В одной руке он держал зеленое яблоко, в другой фруктовый нож. Глаза отсвечивали серо-голубоватым цветом отполированной до блеска стальной бритвы и вызывали острое, почти болезненное ощущение, как будто тебя взрезали. Отчасти это, наверное, было мое чувство вины, но все-таки я уверен, что старик все понял с одного взгляда: мальчишка попал в беду. Когда я спросил, есть ли у него свободная комната, он прищелкнул языком, подвел к одному из домиков и сунул мне в руку ключ. Я помню, что улыбнулся ему, и помню, что это было лишнее. Старик покачал головой, как бы говоря, чтобы я не утруждал себя.

– Обед в полшестого, - сказал он. - Ты рыбу ешь?

– Я все ем, - ответил я.

– Еще бы, - проворчал он.

Мы провели с ним вдвоем шесть дней в «Классной хижине». Он да я и больше никого. Туристский сезон кончился, лодок на реке не было, безлюдная глушь, казалось, возвратилась к не нарушаемому ничем покою. Ели мы, как правило, вместе. Утром уходили надолго в лес, по вечерам играли в слова, заводили проигрыватель или читали, сидя перед камином. Я иногда чувствовал себя незваным гостем, но Элрой принял меня спокойно, без явной досады и без показного радушия. Пришел, так пришел. Так же точно он приютил бы бездомного кота, без охов, вздохов и разговоров. Скорее, наоборот: мне навсегда запомнилась его упрямая, чуть ли не демонстративная молчаливость. За все время, за все прожитые вместе часы он не задал ни одного самого простого и очевидного вопроса: что мне здесь надо, почему я приехал один, что меня постоянно гложет. Занимало его это или нет, но он ни разу не проронил ни слова и ни о чем не спросил.

Я твердо уверен, что он все понял или, по крайней мере, обо всем догадался. Шел 1968 год, призывники публично сжигали повестки, а до Канады было - переплыть реку. Элрой Бердал не был неотесанным простаком. Он обставлял меня в «Эрудит», не глядя на доску, а когда нарушал молчание, плотно упаковывал мысли в лаконичные, порой на грани загадки, фразы. Раз вечером он показал на сову, кружившую высоко над сиренево освещенным лесом на западе, и сказал:

– Смотри, О'Брайен. Вон там - Бог.

От него ничего не укрывалось. Он все видел острыми как бритва глазами. Он то и дело заставал меня, когда я стоял на берегу и смотрел через реку, и я прямо слышал, как у него в мозгу щелкали шестеренки. Может быть, я и ошибаюсь, но вряд ли.

Одно точно, он наверняка знал, что я в беде и отчаянии и что говорить об этом я не могу. Одно неверное слово, даже не обязательно неверное, и я сбегу. Я весь был заряжен нервным электричеством, брызгавшим со слишком туго натянутой кожи. Раз после ужина меня вырвало, я ушел к себе в домик, лег, но через минуту меня вырвало снова. В другой раз я среди бела дня покрылся потом и долго не мог просохнуть. Целые дни я ходил пьяный от горя. Мне было не заснуть и не прилечь. По ночам я в полудремоте метался в кровати, видя себя крадущимся к кромке воды, спускающим на воду лодку и отгребающим в сторону Канады. Я доходил до прямого помешательства, не различал, где верх, где низ, спотыкался на ходу и видел по вечерам в темноте странные образы. Вот за мной гонится пограничный патруль, вертолеты, прожектора и собаки, вот я продираюсь сквозь чащу, ползу на четвереньках, меня окликают по имени - попался. Меня изловили призывная комиссия, ФБР и Королевская конная полиция Канады. Чудовищно и немыслимо. Обычный двадцатилетний парень, с обычными надеждами и мечтами, я хотел только одного - спокойно жить обычной нормальной жизнью, с бейсболом, гамбургерами и кока-колой, как вдруг оказался почти изгнанником, готовым покинуть родину навсегда. Ужасно, немыслимо и невероятно.

Не помню толком, как я прожил эти шесть дней. В памяти почти что ничего не осталось. Два или три раза, ближе к вечеру, я от нечего делать помогал Элрою готовиться к наступлению зимы: прибирал домики, втаскивал лодки на берег - только чтоб двигаться. Дни стояли ясные и прохладные, ночи черные. Однажды утром старик научил меня колоть дрова и складывать их в поленницу, и мы несколько часов молча работали за домом. В какой-то момент Элрой отложил колун и долго смотрел на меня, его губы шевелились, словно он хотел задать трудный вопрос, наконец он покачал головой и вернулся к работе. Он обладал потрясающей выдержкой. Он ни во что не совался, ни разу не поставил меня перед необходимостью солгать или уклониться от ответа. Отчасти, видимо, его сдержанность была типичной в той части Миннесоты, где до сих пор высоко ставили право каждого на личную жизнь, и будь у меня какое-нибудь жуткое уродство, четыре руки и три головы, старик говорил бы со мной о чем угодно, кроме этих лишних голов и рук. Просто из деликатности. Но не только. По-моему, старик понимал, что здесь слова неуместны. Проблема вышла за пределы возможного обсуждения. В то долгое лето я вновь и вновь перебирал все доводы за и против и убеждался в невозможности логического решения. Произошла сшибка разума и эмоций. Сознание толкало меня к бегству, но некая мощная иррациональная сила сопротивлялась и, как противовес, тянула к войне. В ее основе, по-видимому, лежало чувство стыда. Жгучий, нелепый стыд. Я не хотел, чтобы обо мне плохо думали. Ни родители, ни брат с сестрой, ни даже завсегдатаи кафе «У Гобблера». Мне было совестно жить в «Классной хижине», я стыдился самого себя и намерения совершить правильный поступок.

Вот это-то и понял Элрой. Не детали, а главное - что произошел надлом.

Старик не вызывал меня на откровенность и все же подошел ненароком к той грани, за которой все вышло бы наружу. Мы кончили ужинать, и за кофе я у него спросил про плату, сколько с меня, собственно, причиталось. Он долго глядел на скатерть.

– Вообще-то, по пятьдесят за ночь, - сказал он. - Не считая еды. Четыре ночи покамест, так?

Я кивнул. В моем кошельке было триста двадцать долларов.

Элрой не отрывал глаз от скатерти.

– Но это в сезон. По справедливости, я должен скинуть чуток. - Он откинулся на спинку стула. - По-твоему, сколько?

– Не знаю, - сказал я. - Ну - сорок?

– Сорок нормально. По сорок в ночь. Теперь еда. Сотня годится? В сумме - двести шестьдесят.

– Допустим.

Он поднял брови:

– Дорого?

– Нет, все правильно. Все отлично. Но завтра… Наверное, я завтра уеду.

Элрой пожал плечами и стал убирать со стола. Он занимался тарелками, как если бы предмет был исчерпан. Потом всплеснул руками.

– Знаешь, что мы забыли? Оплату. Ты же для меня работал немного. Значит, нужно сосчитать тебе повременную расценку. Сколько тебе на последней работе платили в час?

– Мало, - ответил я.

– Невыгодная работа была?

– Да, бросовая.

Я медленно, не собираясь вдаваться в подробности, начал ему рассказывать про мою работу на консервном заводе. Сперва я перечислял факты, но не удержался и перешел на кровяные сгустки, брандспойт и несмываемую вонь, проникшую во все поры. Я говорил долго. Про кабаний визг, наполнявший мои сны, звуки, доносившиеся от бойни и из разделочной, про то, как я по ночам просыпался от жирного запаха свинины, вставшего поперек глотки.

Когда я кончил, Элрой кивнул.

– По-честному, когда ты подъехал сюда, я не мог понять, в чем дело. Запах я имею в виду. Пахло, как не от человека, а от громадного контейнера со свининой.

Он почти улыбнулся, прочистил горло и сел с карандашом и бумагой к столу.

– Так сколько ты получал за эту работу? Десять долларов в час? Пятнадцать?

– Меньше.

Элрой покачал головой.

– Допустим, пятнадцать. Двадцать пять часов ты здесь проработал? Значит, триста семьдесят пять. Минус двести шестьдесят за еду и ночлег, сто пятнадцать за мной.

Он вытащил из нагрудного кармана четыре банкноты по пятьдесят долларов.

– Для ровного счета.

– Нет.

– Бери, бери. На сдачу пострижешься.

Остаток вечера деньги пролежали на столе, а утром у меня под дверью лежал конверт. В конверте были четыре бумажки по пятьдесят долларов и записка: «На крайний случай».

Старик все понимал.

Оглядываясь назад через двадцать лет, я порой недоумеваю. Как если бы события того лета происходили в некоем другом измерении, там, откуда мы приходим для жизни и куда уходим после конца. Реальность теряет черты. В те дни на берегу реки мне часто казалось, что я выскользнул из своей кожи и наблюдаю со стороны за бедолагой с моим именем и лицом, который нехотя бредет в будущее, не понимая, что его ждет. Я и теперь вижу себя тогдашнего как в любительском фильме: вот я, молодой, загорелый, сильный, на голове - густая шевелюра. Не пью и не курю. Одет в линялые голубые джинсы и белую футболку. Вот я сижу перед наступлением сумерек на мостках, небо розовеет, я заканчиваю письмо к родителям, рассказывающее, что к чему и почему я не решился напрямую поговорить с ними. Пожалуйста, не сердитесь. Для описания того, что у меня кипит внутри, я не нахожу слов, и просто пишу, что так будет лучше. В конце приписываю про каникулы, которые мы проводили вместе на озере Уайтфиш-лейк: место, где я сейчас нахожусь, напоминает мне о том милом времени. Чувствую себя хорошо, напишу снова из Виннипега, Монреаля или где окажусь.

В последний, шестой день старик взял меня на рыбалку. День был солнечный и холодный. С севера дул резкий ветер, четырнадцатифутовую лодчонку раскачивало у причала. Мы оттолкнулись, и нас подхватило сильное течение. Вокруг пустынный, дикий простор, нетронутая глушь, деревья, небо, вода, стремящаяся неведомо куда. В воздухе ломкий аромат октября.

Минут десять-пятнадцать Элрой правил вверх, против течения неспокойной, серебристо-серой реки, потом повернул на север и дал мотору полные обороты. Нос подо мной задрался, ветер в ушах смешался с треском старого «Эвинруда». На некоторое время я отключился от всего, кроме холодных брызг на лице, как вдруг до меня дошло, что мы уже в Канаде, за линией пунктира, разделяющего миры на карте. Грудную клетку сдавило какой-то тяжестью. Далекий берег приближался не туманным видением, он был тверд и реален. В двадцати ярдах от берега Элрой заглушил мотор. Лодку слегка покачивало. Старик не раскрывал рта. Мурлыча мелодию, он наклонился к ящику с принадлежностями и, не поднимая глаз, достал поплавок и кусок жесткой проволоки.

Внезапно я понял, что он нарочно так сделал. Я, разумеется, не мог прочесть его мыслей, но думаю, что хотел поставить меня лицом к лицу с реальностью, подвести к самому краю и дать понять, что передо мной выбор на всю жизнь.

Я смотрел то на старика, то на свои руки, то на канадский берег. Деревья и подлесок спускались к самой воде, я различал краснеющие ягоды на кустах. Вверх по березовому стволу промчалась белка. С прибрежного валуна на нас глядела большая ворона. Так близко, всего двадцать ярдов - я видел тонкое кружево листвы, дерн, темнеющие иглы под соснами, сплетение геологии и истории. Двадцать ярдов, пустяк. Я мог бы прыгнуть из лодки и доплыть дотуда. В груди росла страшная, давящая тяжесть. Даже сейчас, когда я пишу этот рассказ, у меня сдавливает дыхание. Я хочу, чтобы вы себе представили это ясно: ветер с реки, волна, тишь, пограничный лес, река Дождевая и вы сидите на носу лодки. Вам двадцать один год. Нет сил вздохнуть полной грудью.

Что бы вы сделали? Прыгнули бы? Вам было бы жаль самого себя? Вы вспомнили бы семью, детство, мечты, все, что осталось за спиной? Вы ощутили бы боль, подобие смерти? Вы бы удержались от слез?

Я не сумел. Я судорожно сглотнул и попытался улыбнуться сквозь слезы.

Теперь вы, может быть, понимаете, почему я никому не рассказывал эту историю до сих пор. Не только из-за незваных слез. Слезы, конечно, тоже; важнее, однако, был паралич, сковавший меня целиком, оцепенение воли - ни двинуться, ни принять решения, утрата человеческого подобия в поведении.

Я только и мог, что плакать, без громких рыданий, всхлипывая и подавляя спазмы.

На корме Элрой Бердал притворялся, что ничего не видит. Он наклонил голову, чтобы спрятать глаза, держал в руке удочку и монотонно напевал что-то себе под нос. В деревьях, небе, воде, везде разлилась давящая вселенская грусть, всесокрушающая печаль, которую мне не с чем было сравнить из предыдущего опыта. И самое печальное, понял я, что и Канада превратилась в жалкую фантазию, глупую и нелепую. Дорога туда закрылась. Вблизи заветного берега я осознал, что не сделаю нужного шага. Не прыгну в воду, не уплыву от моего детства, моей страны, моей жизни. Храбрости недостанет. Давнишний образ героя, человека силы и совести, растаял как пустой дым. Сидя без движения на носу лодки и глядя в сторону Миннесоты, я был беспомощен, как утопающий, словно я упал за борт и меня уносят серебристые волны. Перед глазами проплывали обрывки воспоминаний. Вот мне семь лет, я в маске ковбоя - белая широкополая шляпа и пара пистолетов на поясе. Вот мне двенадцать - скаут, самозабвенно играющий в шпиона-перебежчика. А вот шестнадцатилетний подросток впервые выходит в свет, скованный крахмальной рубашкой и черным галстуком-бабочкой, короткой стрижкой и надраенными туфлями. Вся моя жизнь как будто выплеснулась в реку и уплывала от меня вдаль, закручиваясь воронками, - все, чем я когда-нибудь был или хотел быть. Дыхание оставалось сдавленным, ни вынырнуть, ни отплыть. Бредовое состояние, при котором галлюцинация преображается в действительность. С того берега меня окликали родители, сестра, брат, весь городок, торговая палата, учителя, подружки, приятели. Как на спортивном состязании, когда тебе все кричат и подгоняют со скамей стадиона. Жара, как на стадионе, запахи жареных сосисок и кукурузных зерен. По берегам Дождевой, сидя на скамьях, подпрыгивали и орали загорелые длинноногие девчонки в спортивных кепках и парни с плакатами и мегафонами. Толпы болельщиков раскачивались из стороны в сторону. Оркестры наяривали воинственные марши. Там были мои дядья и тетки, Авраам Линкольн и святой Георгий-Победоносец, девочка Линда, скончавшаяся от опухоли мозга, когда мы учились в пятом классе, несколько сенаторов, слепой поэт с восковой дощечкой и президент Джонсон, Гек Финн и Эбби Хофман, вставшие из могил солдаты и тысячи тех, кому еще предстояло умереть, - крестьяне со страшными ожогами и дети с оторванными конечностями. Члены Объединенного комитета начальников штабов, два римских папы, старший лейтенант Джимми Кросс и последний ветеран гражданской войны, Джейн Фонда в гриме Барбареллы, скорчившийся возле свинарника старик и мой родной дед, Гэри Купер, и женщина с приятным лицом, державшая в руках зонтик и томик «Республики» Платона, миллион возбужденных граждан Соединенных Штатов с флажками всех форм и цветов, кто в шляпах, кто в индейских повязках, и все кричали, манили, толкали кто к одному, кто к другому берегу. Передо мной мелькали лица из моего далекого прошлого и далекого будущего - моя жена, дочь и два сына, сержант из учебного лагеря, издевательски вертевший пальцами, хористы в светло-пурпурных одеяниях, танкист из Бронкса и стройный юноша, убитый моей гранатой, которая разорвалась в глинистой канаве около деревни Май Кхе.

А подо мной покачивалась алюминиевая лодочка, открытая ветру и небу.

Я попытался перелезть через борт: схватился за край металла и наклонился вперед с мыслью: «Ну же, вперед!»

Но не смог. Это было выше человеческих сил.

Я не имел права рисковать под устремленными на меня взглядами всего города, всей Вселенной. Я стоял перед судом, решавшим, казнить меня или помиловать, присяжные в неимоверном количестве расселись по обоим берегам реки, моя голова раскалывалась от криков. «Предатель, - кричали мне, - перебежчик! Трус!» Невыносимо. Надо мной насмехались, издевались, клеймили. До берега оставалось двадцать ярдов, но мне не хватало смелости. Мораль была ни при чем, я просто-напросто растерялся и опустил руки.

Я шел на войну, чтобы убивать и, может быть, самому погибнуть, лишь оттого, что не нашел в себе силы не идти.

Ужасно. Я сидел на дне лодки и плакал, плакал, уже не таясь, навзрыд.

Элрой Бердал не обращал на меня внимания. Он удил рыбу. Он терпеливо подергивал леску кончиками пальцев, не упуская из виду красно-белый поплавок. Молча. С ничего не выражающим взглядом. Но именно своим присутствием и молчаливым спокойствием он меня возвратил к действительности. Он был моим судьей и свидетелем, как Бог - или боги, бесстрастно взирающие на то, как мы проживаем отпущенную нам жизнь, как совершаем или не совершаем выбор.

– Не клюет, - сказал старик.

Вскоре он смотал удочку и повернул лодку к Миннесоте.

Не помню, попрощался ли я с ним. В последний вечер мы вместе поужинали, я рано лег, и утром Элрой приготовил мне завтрак. Когда я ему сказал, что уезжаю, он кивнул, словно уже знал заранее, опустил взгляд в тарелку и улыбнулся.

Я просто не помню, вполне возможно, что мы потом пожали друг другу руки; но помню точно, что когда я кончил сборы, старика не было. В полдень я вынес сумку к машине. Его черный пикап не стоял на обычном месте у дома. Я вошел, подождал, не сомневаясь, что не дождусь его и что это к лучшему; вымыл посуду, выложил на кухонный стол двести долларов, сел за руль и тронулся к югу.

День стоял облачный. Я миновал городки с знакомыми названиями, сосновые леса, выехал в полосу прерий и скоро очутился во Вьетнаме. Отвоевал свое, вернулся домой. Уцелел. Я уцелел, но нету у рассказа счастливого завершения, потому что я струсил и отправился на войну.

О храбрости

Война кончилась. Деваться было, в общем-то, некуда. Норман Баукер ехал по гудронному шоссе, описывавшему петлю длиной в семь миль вокруг озера. Сделав полный круг, он, не торопясь, начинал следующий, чувствуя себя в безопасности внутри большого отцовского «Шевроле». Время от времени он смотрел в сторону озера - на лодки, на любителей водных лыж, на пейзаж. В летнее воскресенье городок выглядел как всегда. Плоское озеро отсвечивало на солнце серебром. Вдоль дороги стояли дома - низкие или в несколько этажей, современные, с широкими верандами и фигурными окнами, обращенными к воде, с просторными лужайками перед входом. С прибрежной стороны шоссе, где земля стоила дороже, дома были красивые, прочные, ухоженные, недавно покрашенные, с мостками, уходящими от берега в воду, и лодками, укрытыми у причала брезентом; с садиками, а иногда и с садовниками. На замощенных двориках стояли открытые жаровни, деревянные таблички сообщали, кто здесь живет. Слева, через дорогу, дома тоже были красивыми, но выстроены с меньшим размахом и подешевле, без лодок, мостков и садовников. Шоссе проходило как граница между богатыми и почти богатыми. В степном городке иметь дом на берегу озера - одно из немногих естественных преимуществ перед другими: возможность наблюдать закат не над кукурузным полем, а над водной гладью.

Красивое, довольно большое озеро. В школьные времена он кружил вокруг него то с Салли Кремер, гадая, согласится ли она пойти с ним в парк, то с приятелями, обсуждая насущные вопросы типа бытия Божия или теории причинности. Войны тогда еще не было. А озеро уже было. Наличие озера послужило толчком к основанию города, поводом для переселенцев сгрузить пожитки из фургонов на землю. До пионеров у озера селились индейцы сиу, до сиу его окружали бескрайние прерии, до прерий вокруг был лед. Озерную котловину прорыл южный язык висконсинского ледника. Не имея проточного пополнения, озерная вода часто цвела и застаивалась и обновлялась только за счет скудных степных дождей. И все-таки в округе на сорок миль не было подобного водоема, и озеро служило предметом гордости, им любовались в ясные летние дни. Сегодня вечером его вода отразит огни фейерверка. Сейчас оно лежало гладкое и спокойное, источник тишины окружностью в семь с лишним миль: двадцать пять минут для автомобиля на малой скорости. Купание в нем было не из лучших. Кончив школу, он подхватил в нем какую-то ушную инфекцию, едва не освободившую его от войны. В озере утонул его лучший друг Макс Арнольд и, соответственно, освободился от призыва вчистую. Макс любил порассуждать о бытии Божием. «Нет, я ничего не утверждаю, - возражал он под монотонное гудение мотора, - я говорю, что, как идея, это вполне возможно, может быть, даже необходимо: исходная причина в причинно-следственной структуре». Быть может, теперь он выяснил все наверняка. До войны они были друзьями, катались вдвоем вокруг озера, но теперь Макс стал идеей, представлением, так же, как большинство остальных приятелей Нормана Баукера, которые жили в Демуанс или Сиу-Сити, ходили в школу или начинали работать. Девочки-старшеклассницы уехали или обзавелись семьями. Салли Кремер, чьи фотографии он прежде носил в бумажнике, вышла замуж. Ее звали Салли Густафсон, она жила в симпатичном голубом домике, по левую руку от шоссе. На третий день по приезде он видел, как она косит перед домом траву, по-прежнему хорошенькая, в кружевной блузке и белых шортах. Он чуть было не затормозил - просто так, поговорить, но вместо этого резко нажал на газ. Она выглядела счастливой, у нее были дом и муж, и ему было не о чем говорить с ней.

Городок стал чужим. Салли вышла замуж, Макс утонул, отец сидел перед телевизором и смотрел по местному каналу бейсбол.

Норман Баукер пожал плечами и буркнул себе под нос.

– Ну и ладно!

Двигаясь по часовой стрелке, как по орбите, он начал еще один семимильный круг.

День, уже клонившийся к вечеру, оставался жарким. Он включил кондиционер, включил радио, откинулся, и над его головой понеслись волны прохлады и музыки. Два мальчика с рюкзаками, игрушечными ружьями и флягами для воды шли, поддавая камешки, по обочине. Он погудел, но ни один из них не обернулся. Он уже семь раз миновал их, сорок две мили, почти три часа безостановочной езды. Мальчики исчезли из зеркала заднего вида. Перед тем как раствориться окончательно, они сделались сероватыми, как песок.

Он легонько тронул ногой педаль газа.

Посреди озера покачивалась моторная лодка. Хозяин озабоченно склонился к мотору с ключом в руке. За ней виднелись еще лодки, несколько человек на водных лыжах. Июль, спокойная вода, простор и покой везде. Две болотные курочки застыли у белого причала.

Дорога заворачивала к западу, где солнце уже висело низко. Он прикинул время. Наверное, шестой час. Двадцать минут шестого. Он на войне научился определять время без часов и, даже проснувшись ночью, угадывал с точностью плюс-минус десять минут. Вот что надо было мне сделать, подумал он, остановиться у дома Салли и удивить ее умением обходиться без часов. Они поговорили бы о том о сем, потом он сказал бы: «Ну, мне пора, ведь уже пять тридцать четыре». Она посмотрела бы на ручные часики и сказала: «Ух ты! Как ты так угадал?» А он пожал бы плечами и сказал, что это еще пустяки, мало ли. Он бы держался легко и ни о чем не спрашивал. Спросил бы только: «Ну что, каково тебе замужем?» И что бы она ни ответила, кивнул и не проронил ни слова о том, как ему чуть не досталась «Серебряная звезда» за доблесть.

Он миновал Сланцевый парк, Закатный парк, мост. Голос диктора звучал устало. Температура в Демуанс восемьдесят один, время - пять тридцать пять, водители, соблюдайте удвоенную осторожность сегодня, в праздничный вечер Четвертого июля. Если бы Салли не была замужем или отец не увлекался бейсболом, самое бы время поговорить с кем-нибудь. «Серебряная звезда?» - переспросил бы отец. «Да, только мимо прошла. Почти, да не совсем». Отец кивнул бы. Многие храбрецы не получают наград за храбрость, в то время как некоторые хватают медали ни за что. Для начала Норман Баукер перечислил бы те семь наград, которые он получил: значок «Боевая пехота», «Отличный десантник», «За отличную службу», «За примерную дисциплину», «Ветеран Вьетнамской кампании», «Бронзовая звезда» и «Пурпурное сердце», хотя рана была пустяковая, даже не оставила шрама и не болела, да и с самого начала не болела. Он объяснил бы отцу, что все эти награды даются не за особую храбрость, а за обыкновенную храбрость. Обычные ежедневные задания - марш-броски, перебазирование, рутина, верно? И еще какая рутина! Нашивки хорошо смотрелись на его мундире в шкафу, и, если бы отец спросил, он рассказал бы, что означает каждая и как он ими гордится, особенно значком боевой пехоты, потому что его давали только настоящим солдатам, и он, значит, испытал все, что положено, так что не страшно, если у него не хватило духу проявить особую храбрость.

Потом завел бы разговор о медали, которая ему не досталась.

– Я и «Серебряную звезду» чуть не заслужил.

– То есть?

– Ну, это отдельная история.

– Рассказывай, - сказал бы отец.

И Норман Баукер, медленно кружа вокруг озера, начал бы с описания Сонг Тра Бонг. «Река, понимаешь? - сказал бы он. - Медленная, спокойная, грязная». Он пояснил бы, что в сухой сезон она была в точности такая, как остальные реки, никакого различия, но в октябре начались муссоны и все изменилось. Неделю без единого перерыва лили дожди, и через несколько дней Сонг Тра Бонг разлилась, и оба берега на полмили от русла превратились в вязкую жижу. В глубокое жидкое дерьмо, другого слова не подобрать. Похоже на зыбучий песок, если бы не жуткая вонь. «Уснуть невозможно, - сказал бы он. - Вечером найдешь местечко повыше, задремлешь и тут же просыпаешься, как в могиле. Тонешь в жидком месиве, которое течет по всему телу и прямо засасывает. И дождь все время, понимаешь, ни на минуту не прекращается».

– Да, впечатляет, - сказал бы ему отец, пока он переводил бы дух. - И что же дальше?

– Ты правда хочешь, чтоб я рассказывал?

– Послушай, я ведь тебе отец все-таки.

Норман Баукер улыбнулся. Он посмотрел через озеро и представил себе на вкус ощущение полностью правдивого рассказа.

– В общем, на этот раз, в ту ночь около реки, я был не особенно храбр.

– Но у тебя семь наград.

– Ну и что?

– Семь, это не просто так. Трусом ты наверняка не был.

– Трусом, может, и нет. Но я упустил шанс. Не смог преодолеть вонь. Кошмарный запах оказался сильней меня.

– Если ты не хочешь продолжать…

– Хочу.

– Ладно. Только не торопись. Никто нас не гонит.

Дорога спустилась к окраинам городка, около колледжа, теннисных кортов, парка Шатокуа с расставленными столами под навесами из цветной пластмассы. Гуляющие сидели на складных стульях и слушали школьный оркестр, игравший марши на открытой эстраде. Через несколько кварталов музыка стихла. Он проехал мимо вязовой рощицы, вдоль полосы открытого берега, мимо городского причала, на котором женщина в коротких брючках забрасывала удочку. В озере водились плотва да мелкие карпы: ни тебе рыбы, ни купания.

Он ехал медленно. Некуда торопиться, и ехать некуда. В машине было прохладно и пахло маслом, приятно и ровно гудели кондиционер и мотор. Вроде как в экскурсионном автобусе, если городок, куда приехал автобус, вымер. Сквозь стекла казалось, будто над ним распылили паралитический газ: покой и неподвижность во всем, даже в людях. Город утратил дар речи вместе со слухом. Никто не вымолвит слова и не услышит. «Рассказать ли вам про войну?» - спросит он, а городок в ответ моргнет и пожмет плечами. Налоги уплачены, голоса подсчитаны, чиновники выполняют работу четко и любезно. Четкий, любезный городок. Безукоризненно чистый. Здесь про дерьмо и грязь не знали ни черта и знать не хотели.

Норман Баукер устроился поудобнее и задумался о том, как он осветил бы данную тему. Он-то кое-что знал по части дерьма. Его, можно сказать, специальность. Вонь, например. А также, угодно ли на вкус и на ощупь? Он мог бы лекцию прочитать. В костюме и галстуке встал бы на трибуне клуба «Киванис» и рассказал слюнтяям про потрясающее дерьмо, знакомое ему вовсе не понаслышке. Образчики пустил бы по кругу.

Ухмыляясь этой картине, он отвернул рулевое колесо чуть правее, и машина мягко пошла по часовой стрелке, отслеживая направление шоссе. «Шевроле» выучил дорогу наизусть.

Солнце опустилось совсем низко. Пять пятьдесят пять, решил он. Максимум - шесть.

На насыпи заброшенной железнодорожной ветки четверо рабочих суетились в душной красноватой тени, устанавливая площадку и направляющие стойки для вечернего фейерверка. Одеты все были одинаково: штаны цвета хаки, рабочая блуза, кепка с большим козырьком, коричневые ботинки. Лица были покрыты темной копотью. «Рассказать, как я едва не заработал «Серебряную звезду?» - шепнул Баукер, но ни один из них не обернулся. Скоро они исполосуют небо цветными огнями, озеро загорится красными, голубыми, зелеными отсветами, и отдыхающие одобрительно кивнут головой.

– Главное, понимаешь, дождь ни на секунду не прекращался, - сказал бы он. - Куда ни повернись, всюду дерьмо.

И сделал бы паузу.

И перешел бы к лагерю, который они разбили в поле на берегу Сонг Тра Бонг. Большой размокший пустырь у самой реки. В пятидесяти метрах вниз по течению была деревня. Оттуда с криком выбежали под дождь несколько промокших до нитки старух. Жутковатая сцена, надо сказать. Старухи стояли под дождем и кричали, что это поле - это плохое поле. Совсем плохое. Нехорошая земля. Совсем не для хороших солдат. В конце концов, лейтенант Джимми Кросс достал пистолет и выстрелами в воздух прогнал их. Стемнело, и в темноте они разметили периметр, съели паек и попытались устроиться на ночлег.

Но дождь пошел гуще. К середине ночи почва раскисла, как суп.

– В точности, как густая похлебка, - пояснил бы он. - Или в сточной трубе. Густое и вязкое. Какое там спать. Лечь некуда, немного пролежишь, и начинаешь погружаться в скользкую глубину. Буквально засасывает. Чувствуешь, как слизь просачивается в штаны и в ботинки.

Тут Норман Баукер скосил бы глаза в сторону заходящего солнца. Он постарался бы говорить спокойно, не жалея себя.

– Но хуже всего, - продолжил бы он бесстрастно, - был запах. С реки несло дохлой рыбой, но это было явно не все. Кто-то, наконец, догадался. Нас угораздило встать на отхожее поле. Общий деревенский сортир. Там про канализацию ведь не слышали, так? Ну и справляли в поле нужду. Черт! Встали на ночлег, а оказались в говне!

Он увидал, как Салли Кремер прикрывает глаза. Если бы она была с ним в машине, она сказала бы:

– Перестань. Я не люблю таких слов.

– Куда же тут денешься?

– Да, но мне неприятны эти слова.

– Замечательно. Как ты хочешь, чтобы я это называл?

Ясное дело, подумал он, история не для Салли Кремер. Она теперь вообще была Салли Густафсон. Макс наверняка оценил бы его рассказ, в особенности иронию. Но Макс был не более чем отвлеченной идеей, что, в свою очередь, заключало в себе изрядный заряд иронии. Будь рядом его отец, пока он, как заведенный, кружил вокруг озера, он посмотрел бы на него краем глаза, убедился, что дело не в грубости выражений, а в сути происходящего, вздохнул, сложил руки и ждал продолжения.

– Пустырь из утрамбованного говна, - продолжал Норман Баукер. - И в эту ночь я мог бы заработать «Серебряную звезду» за доблесть.

– Да-да, - пробормотал бы отец. - Я слушаю.

«Шевроле» плавно перекатился через виадук и пошел вверх по узкой гудроновой полосе. Справа лежало озеро. Слева, через дорогу, почти все лужайки выгорели, как выгорает в октябре кукуруза. Вращающаяся поливалка с безнадежным упорством орошала огород доктора Мейсона. Степь уже запеклась насухо, но в августе будет хуже. Озеро зацветет ряской, площадка для гольфа окаменеет, стрекозы начнут засыхать от жажды.

Мимо громоздкого «Шевроле» промчался мыс и промелькнул киоск, где продавали мускатный лимонад.

Он объезжал озеро в восьмой раз.

Мелькали вдоль шоссе красивые дома с причалами и деревянными столбиками. Сланцевый парк, мост, вокруг Закатного парка - как по накатанной колее.

Два мальчугана еще не завершили переход длиною в семь миль.

Человек в лодке на середине озера возился с мотором. Болотные курочки торчали, как деревянные, люди на водных лыжах выглядели загорелыми и здоровыми, школьники-оркестранты собирали инструменты, женщина в коротких брючках терпеливо насаживала наживку для последней попытки.

Странно, подумал он.

Лето, жара и непонятная отстраненность от всего. Рабочие почти завершили приготовления к фейерверку.

Норман Баукер повернулся к солнцу лицом и решил, что времени семь часов. Усталый голос в приемнике подтвердил его правоту и сполз в воскресную дремоту. Макс Арнольд заметил бы что-нибудь про усталость диктора, связав ее с ярко-розовым небом, войной и отвагой. Жалко, что Макса нет. Жалко, что отец, прошедший свою войну, теперь отмалчивается.

Так много надо бы рассказать.

Про нескончаемый дождь. Про холод, пробирающий до костей. Доблесть не всегда сводится к мгновенным решениям. Она иногда накапливается постепенно, как холод. Один и тот же человек может быть храбр до определенной черты, а за чертой уже не так храбр. Иной раз ты способен на подвиг, идешь прямо на вражеский огонь, а после, когда вся обстановка вокруг несравнимо легче, огромных усилий стоит не закрывать глаза. А иногда, как на том поле, грань между отвагой и трусостью определяется нелепостью, ерундой.

Тем, как на земле вздуваются пузыри, и запахом.

Тихо, не повышая голос, он бы досказал все, как было.

– Ночью нас накрыл минометный обстрел.

И описал бы нескончаемый дождь, ползущую по земле тучу, рвущиеся мины в тумане. Темень и влага. Как если бы само поле взорвалось. Дождь, жижа и шрапнель, бежать некуда. Осталось зарыться в слизь, укрыться и ждать. Он описал бы призрачные картины, мелькавшие перед ним. Он видел парня, лежащего рядом с ним в яме, тот закопал себя целиком, кроме лица; вдруг парень подмигнул ему. Грохот отовсюду - протяжный гул, разрывы мин, крики. Кто-то начал пускать ракеты. Яркие вспышки, красные, зеленые, белые. Дождь, как на цветных фотографиях.

Земля кипела. Взрывы оставляли глубокие скользкие воронки и обнажали толщу многолетних, может быть, вековых пластов экскрементов. Из глубины поднимались пузыри вони. Две мины легли неподалеку, третья еще ближе, и сразу он услыхал вскрик. По голосу он узнал Киову. Придушенный, рваный вопль, но это был он. Странный булькающий отзвук вплетался в крик. Он откатился набок и пополз по направлению звука в темноте. Дождь падал ровными, тяжелыми струями. Всюду, куда хватал глаз, бегло вспыхивали разрывы. Рядом взлетел фонтан воды и дерьма, и он на несколько секунд нырнул с головой в грязь. В ушах отдавался стук сердечных клапанов. Он ясно слышал, как они ходят взад-вперед на волоконных креплениях. Вот это да, мелькнуло у него в голове. Когда он приподнялся, два красных огня зажглись в небе мягкими рассеянными лучами, и в их свечении он увидел широко открытые глаза Киовы, тонущие в склизкой грязи. Он замер в неподвижности, застонал, потом сдвинулся, боком прополз вперед, но, когда добрался, Киова исчез почти целиком. Над поверхностью виднелись колено, рука с золотым браслетом часов и носок ботинка.

Что произошло дальше, он не умел объяснить и никогда не сумел бы, но все равно попытался бы. Он говорил бы так, чтобы любой собеседник понял, что он ничего не придумывает.

На месте, где должна была находиться голова Киовы, шли пузыри.

Пальцы левой руки с черной каймой под ногтями разжались, из-под густой воды зеленовато фосфоресцировал циферблат часов.

Упомянув про часы, он рассказал бы дальше о том, как он ухватил ботинок Киовы и попытался вытащить его наружу. Он тянул изо всех сил, но Киова тонул, и он вдруг почувствовал сам, что тонет. Он понял это по вкусу. На языке возник вкус дерьма. Вокруг вспыхивали ракеты и рвались мины, все заполняла вонь, наполнившая его целиком, забившая легкие. И он не выдержал. Нет, подумал он. Не могу. Он отпустил ботинок Киовы, и тот ушел под воду. Медленно и с усилием он приподнялся над вязкой поверхностью, лег и, ощущая омерзительный вкус на языке, слушал звуки дождя, взрывы, лопающиеся пузыри.

Он был один, оружие потерял. Плевать. Ему нужна была ванна, а на остальное плевать, горячая ванна со взбитой пеной.

Объезжая по кругу озеро, Норман Баукер видел, как его друг Киова тонет в дерьме.

– Нет, у меня не отключились мозги, - закончил бы он рассказ. - Я все понимал, и при другом раскладе, если б не запах, не исключено, что я получил бы «Серебряную звезду».

Отличная история про войну, думал он. Война просто была не подходящая для историй о славе и подвигах. Никто из жителей города не хотел знать про непереносимую вонь. Их интересовали благородные цели и благородные поступки. Они же тоже не виноваты. Маленький городок, экономический расцвет, красивые домики, идеальные санитарные условия.

Норман Баукер закурил и опустил боковое стекло. Семь тридцать пять, определил он.

Озеро разделилось пополам, половина еще освещена, половина в тени. Двое мальчишек топали по обочине. Человек в лодке яростно дергал за шнур. Болотные курочки, задрав хвосты, добывали пропитание в донном иле. Закатный парк, колледж, корты, гуляющая публика в предвкушении вечернего фейерверка. Школьный оркестр ушел. Женщина на берегу терпеливо следила за леской.

Не дожидаясь сумерек, зажглись неоновые огни вокруг лимонадного киоска.

Он завел отцовский «Шевроле» на стоянку открытого ресторана, заглушил мотор и откинулся на сиденье. Торговля шла по-праздничному оживленно, у стойки толпились школьники и несколько фермеров, решивших отдохнуть в праздник. Знакомые лица не попадались. Стройная молоденькая официантка с узкими бедрами прошла мимо, не обернувшись на его гудок, скользнула взглядом по сторонам, с легким смешком поставила поднос на прилавок и перегнулась поболтать с тремя парнями, работавшими внутри.

В мягком сумраке он чувствовал себя невидимкой. Прямо перед ним, над раздаточным окном, трещали, погибая на открытой электрической сетке, тучи комаров.

Тихий, спокойный летний вечер.

Он снова погудел, на этот раз подольше. Официантка медленно, словно озадаченная, обернулась, сказала что-то одному из парней и неохотно подошла к нему. На ее блузке был приколот значок «Закажи домашний гамбургер». Рядом с его машиной она выпрямилась, так что он видел только значок.

– Домашний гамбургер, - сказал он, - и жареной картошки немного.

Девушка вздохнула, отклонилась и покачала головой. В ее глазах порхала пустота, пушистая и невесомая, как сладкая вата.

– Ты что, слепой? - спросила она и похлопала ладошкой по переговорному устройству на столбике. - Нажми кнопку и закажи, а я только подносы разношу.

Секунду она на него смотрела. Ему почудилось, будто ее пустой взгляд становится вопросительным, но она повернулась, нажала за него кнопку и вернулась к приятелям.

Микрофон взвизгнул и произнес:

– Заказ.

– Домашний гамбургер с чипсами, - сказал Норман Баукер.

– Ясно, понятно, принято. Шипучей-пахучей?

– Чего?

– Ну, шипучего лимонада, мускатного?

– Маленький стакан.

– Ясно, принято. Повторяю: домашний, чипсы, маленький лимонада. С огня, чтоб дымилось. Сейчас.

Микрофон взвизгнул и отключился.

– Один готов, - хмыкнул Норман Баукер.

Девушка принесла поднос, и он быстро, не глядя, съел заказанное. По мнению усталого диктора, в Демуанс было почти полвосьмого. Темнота обступила со всех сторон, и ему захотелось пойти куда-нибудь. Он еще утром прикинул несколько возможностей: сбить пару-тройку мишеней в тире, вымыть машину.

Он допил лимонад и нажал кнопку.

– Заказ, - произнес оловянный голос.

– Всего достаточно.

– Все?! И ничего больше?

– Да вроде все.

– Расслабься, дружище, - произнес голос. - Что с тобой?

Норман Баукер усмехнулся.

– Послушай-ка, - сказал он, - а хочешь послушать…

Он остановился на полуслове и покачал головой.

– Чего послушать?

– Ничего.

– Только имей в виду, - сказал микрофон, - что я отсюда ни шагу, даже если девка поманит. Прикован к столбу, понял? Ну, начинай.

– Нет, это я так.

– Точно?

– Точно, все в норме.

Из микрофона донесся разочарованный вздох.

– Дело добровольное. Клиент обслужен.

– Обслужен, - подтвердил Норман Баукер.

Заканчивая десятый круг, он в последний раз перегнал мальчиков. Человек в лодке исчез, болотные курочки уплыли. На противоположном берегу, над домом Салли Густафсон, солнце оставило пурпурный след над горизонтом. Эстрада была пуста. Женщина в брюках до колен терпеливо выправляла леску. У доктора Мейсона поливалка вращалась безостановочно.

На одиннадцатом круге он выключил кондиционер, опустил стекло и выставил локоть наружу, продолжая править одной рукой.

К чему притворяться? Он никогда не сможет и никогда не начнет об этом рассказывать.

Теплый, безмятежный вечер.

Если бы он заговорил, а этого не случится, он рассказал бы, как его друг Киова ушел в ту ночь в глубину темной и вязкой почвы - ушел целиком в войну, смешался с грязью.

Он ехал медленно, с включенным дальним светом, и вспоминал, как он ухватил ботинок Киовы и с силой потянул вверх, но не сумел преодолеть запах, сдался и упустил свою «Серебряную звезду».

Вот что надо бы объяснить: он был гораздо храбрее, чем думал про себя раньше, но далеко не так храбр, как ему бы хотелось. Тут именно оттенки важны. Макс Арнольд, любивший рассуждать о тонких материях, понял бы его. Отец, знавший все сам, кивнул бы.

– Правда состоит в том, - подчеркнул бы Норман Баукер, - что я отпустил его.

– Но может быть, он уже был мертв?

– Нет.

– Ты твердо уверен?

– Да. Он был жив. Такие вещи иногда понимаешь по ощущению.

Отец помолчал бы, глядя, как играет дальний свет на узкой гудроновой полосе.

– Ладно, - проговорил бы отец. - Семь медалей-то ты все-таки заработал.

– Да.

– Семь боевых наград.

– Да.

На двенадцатом круге небо разорвали многоцветные сполохи.

Он притормозил у Закатного парка и остановился возле навеса. Помедлив, вышел из машины, подошел к берегу и вошел в воду, не раздеваясь. Теплая вода смочила кожу. Он погрузил голову целиком и приоткрыл рот - чуть-чуть, попробовать воду на вкус. Выпрямившись, он скрестил руки и глянул на фейерверк. Для маленького городка, решил он, отличное развлечение.

Как рассказать правдивую историю о войне

В невыдуманном рассказе о войне мораль, если она имеется, подобна нитке, которой сшита одежда. Ее нельзя вытянуть. Невозможно извлечь суть, не раскрыв при этом другой, более глубокой сути. И в итоге получается так, что про невыдуманный рассказ о войне и сказать-то особо нечего, кроме, может, «Да уж…». Невыдуманные рассказы о войне не ставят своей целью делать какие-то общие выводы. Они далеки от абстрактных размышлений или аналитических изысканий.

К примеру, возьмем довольно популярное выражение: «война - это ад». Как нравоучительное изложение старой избитой истины оно представляется совершенно верным, и все же оно говорит о предмете отвлеченно, обобщает, и потому не выходит, чтобы аж до кишок пронимало. Душу не трогает.

Все сводится к тому, что называется «нутром чую». Невыдуманный рассказ о войне, если его рассказать честно, заставляет этим самым «нутром» поверить.

Именно так происходит, когда я рассказываю следующую историю. Я уже рассказывал ее раньше - много раз, много версий - но вот, что случилось на самом деле.

Мы форсировали реку и двигались на запад в горы. На третий день мой друг Курт Лимон наступил на мину-ловушку из артиллерийского снаряда. Мгновение назад он, смеясь, играл в догонялки с Рэтом Кайли, а теперь он мертв. Деревья были густые и нам почти час потребовался, чтобы расчистить ЗВ для медицинского вертолета.

Позднее, выше в горах, мы проходили мимо вьетконговского буйволенка. Я не знаю, что он там делал - рядом не было ни деревень, ни рисовых полей - но мы догнали его, накинули петлю и повели к покинутой деревне, где должны были устроится на ночь.

После ужина Рэт Кайли подошел к буйволенку и погладил его по носу. Военный открыл баночку С-рациона - свинину с фасолью - и предложил ему, но животное не проявило интереса.

Рэт пожал плечами.

Он отошел назад и прострелил ему правую переднюю ногу в районе коленного сустава.

Животное не издало ни звука. Оно тяжело упало, но вскоре поднялось. Рэт тщательно прицелился и отстрелил ему ухо. Он выстрелил буйволу в филейную часть и в небольшой горб. Потом - дважды по бокам. Это делалось не для того, чтобы убить, но чтобы помучить. Он направил винтовку в морду и отстрелил буйволу рот. Никто ничего не сказал. Весь взвод стоял и наблюдал за действом, думая о самом разном на свете, и никому не было жалко буйволенка. Курт Лимон погиб. Рэт Кайли потерял своего наилучшего друга. На неделе Рэт напишет длинное письмо сестре приятеля, и она не ответит на него, но сейчас стоял лишь вопрос о боли. Он отстрелил хвост. Отстрелил куски мяса, что ниже ребер. Все вокруг нас истощало запах дыма, грязи и зелени; вечер был влажный и очень жаркий. Рэт переключил винтовку на режим автоматической стрельбы. Он стрелял, не целясь, почти беззаботно вливая поток из пуль в живот животного. Он перезарядил, присел и прострелил левую переднюю ногу в районе коленного сустава. Вновь животное тяжело упало и попыталось подняться, но теперь у него это не вышло. Оно зашаталось и упало на бок. Рэт выстрелил в нос. Он склонился вперед и что-то прошептал ему как старому четвероногому другу, а затем выстрелил в горло. Все это время буйволенок был беззвучен, или почти беззвучен, слышался лишь тихий булькающий звук с того места, где раньше был нос. Теперь он неподвижно лежал. Ничего не шевелилось, кроме его огромных, тупых глаз с черными зрачками.

Рэт Кайли расплакался. Он невнятно что-то пробормотал, прижал к себе винтовку как ребенка и отошел.

Остальные обступили буйволенка, создав неровный круг. Некоторое время все молчали. Мы стали свидетелями чего-то - чего-то существенного, совершенно нового и глубокого, такой поразительной вещи на земле, которую нельзя описать словами.

Кто-то пнул буйволенка.

Он был еще жив, хотя только едва, только в глазах.

Удивительно, - наконец произнес Дэйв Дженсен. - За всю свою жизнь я никогда не видел такого.

– Никогда?

– Ни разу.

Киова и Митчелл Сэндерс подняли животное. Они перенесли его через открытую площадку, подняли выше и сбросили в деревенский колодец.

После этого мы просто сидели и ждали, пока Рэт возьмет себя в руки.

– Удивительно, - продолжал Дэйв Дженсен. - Нечто новое. Я никогда такого не видел.

Митчелл Сэндерс вынул свой йо-йо. - Да, это Нам, - сказал он. - Сад Зла. Здесь каждый грех свеж и неповторим, мужик.

Какой вывод можно сделать из этого?

Война - это ад, но это даже не половина ее значения, поскольку война - это еще и тайна, и ужас, и приключение, и мужество, и открытие, и святость, и жалость, и отчаяние, и стремление, и жизнь. Война омерзительна; война весела. Война захватывающа; война - кропотливая работа. Война делает вас мужчиной; война делает вас мертвым.

Истины противоречивы. Можно, например, утверждать, что война нелепа. Но война так же и красива. Как бы ужасна она ни была, вы не можете не глазеть на ужасное величество битвы. Вы пристально всматриваетесь в движение трассирующих пуль, разрезающих темноту подобно сверкающим красным лентам. Сидите, притаившись, в засаде, а холодная, безразличная луна поднимается над ночными рисовыми полями. Вы восхищаетесь жидкой симметрией войск при движении, льющимися с боевого вертолета колоссальными потоками раскаленного железа, осветительными ракетами, белым фосфором, пурпурно-оранжевым свечением напалма, красным сверканием ракет. На самом деле, это все на так мило. Это изумляет. Это заслоняет собою все остальное. Это повелевает вами. Вы ненавидите это, да, но не ваши глаза. Подобно пожару - убийце лесов, подобно раку под микроскопом, любой бой или налет бомбардировщиков или артобстрел изысканно прозрачны вследствие своего абсолютного безразличия к вопросам морали - могучей, неумолимой красотой - и правдивый рассказ о войне поведает правду об этом, пускай сама правда и безобразна.

Делать обобщения относительно войны - все равно, что делать обобщения относительно мира. Почти все правда. Почти все вымысел. Странность войны в том, что вы никогда не будете живы больше, чем когда находились одной ногой на том свете. Вы различаете то, что имеет значение. С чистого листа, как в первый раз, вы любите лишь лучшее в себе и в мире, все, что может быть потеряно. В час ночи вы сидите в своей ячейке и наслаждаетесь видом широкой реки, становящейся розовато красной, и горами позади нее; хотя утром вы должны будете пересечь эту реку и идти в горы и делать ужасные вещи и, возможно, умереть, даже так, вы получаете удовольствие от изучения изумительных цветов реки, вы чувствуете удивление и трепет во время заката, у вас сильно щемит в груди от мысли, каким мог бы быть мир и каким он всегда будет, но не сейчас.

Митчелл Сэндерс был прав. Для обычного солдата, по крайней мере, войну - ее духовную ткань - можно пощупать - как обширный призрачный туман, плотный и постоянный. Ясность отсутствует. Все кружится. Старые правила больше не действуют, старые истины больше совсем не истины. Правота переходит в неправоту. Порядок, размываясь, обращается в хаос, ненависть - в любовь, уродство - в красоту, закон - в анархию, любезность - в дикость. Испарения засасывают вас. Вы не можете сказать, где находитесь, или почему вы там. Единственное, что достоверно, - это абсолютная неоднозначность.

На войне вы теряете чувство определенности, вследствие чего и само ваше чувство истины. Следовательно, безопаснее говорить, что в правдивом рассказе о войне ничто не является абсолютной правдой

Часто в правдивом рассказе о войне нет даже сути, или суть не возникает пока, скажем, двадцать лет спустя, вы не осознаете ее во сне. А когда проснетесь и разбудите свою жену, начнете рассказывать историю ей и дойдете почти до конца, то вновь забудете суть. Затем долгое время вы лежите без сна и прокручиваете случившуюся историю в своей голове. Вы слушаете дыхание своей жены. Война закончилась. Вы закрываете глаза. Вы усмехаетесь и думаете, господи, так в чем же суть?

Следующая история будит меня.

В тот день в горах я видел как Лимон поворачивает в сторону. Он рассмеялся и сказал что-то Рэту Кайли. Затем он сделал забавный полушаг, выходя из тени на яркий солнечный свет, и мина-ловушка взметнула его к дереву. Его части просто повисли там, поэтому Дэйву Дженсену и мне приказали взобраться на дерево и сбросить то, что осталось от тела. Я помню белую кость его руки. Я помню куски кожи и что-то мокрое и желтое. Ужасное было месиво - никак не избавиться от воспоминаний об этом зрелище. Будит же меня по прошествии двадцати лет Дэйв Дженсен, скидывающий части парня с дерева и поющий «Лимонное Дерево».

Убедиться в правдивости рассказа о войне можно, задавая вопросы. Скажем, кто-нибудь рассказывает свою историю, а потом вы спрашиваете его: «Правда было так?», и, если ответ оказывается по делу, понимаете, правду вам рассказывали или нет.

К примеру, эту историю все знают. Четверо парней идут один за другим. Плавно прилетает граната. Один парень прыгает на нее и подрывается, спасая жизни других трех.

Это правда?

Ответ важен.

Вы почувствуете себя обманутым, если такого никогда не происходило. Без шокирующей реальности эта история есть всего лишь очередной стеб, чистый Голливуд, неправда в том же смысле, в каком все подобные истории - неправда. Даже если бы это и произошло на самом деле, - быть может, такое и было, всякое бывает, - вы знаете, что это не может быть правдой, потому что истинность правдивого рассказа о войне заключается в правде совсем не такого толка. В отрыве от всего прочего не имеет значения - было это или не было. Что-то может произойти и быть совершенной ложью; чего-то может и не произойти, а оно правдивее правды. Вернемся к примеру с четырьмя приятелями и гранатой. Граната взрывается. Один парень прыгает на нее и берет на себе весь взрыв, но это могучая граната и все в любом случае погибнут. Прежде чем они умрут, один из априори мертвых парней спрашивает, «Какого хуя ты это сделал?», а прыгнувший ему и отвечает, «Зато я теперь герой», и другой парень начинает улыбаться, но он мертв.

Такова правдивая история, которая никогда не случалась.

Двадцать лет спустя я все еще вижу солнечный свет на лице Курта Лимона. Я вижу его поворачивающимся, бросающим взгляд на Рэта Кайли, затем его смех и тот любопытный полушаг из тени в солнечный свет. Его лицо коричневое и светящееся, и когда его нога запустила ловушку, в тот момент, ему, наверное, казалось, что это солнечный свет его убивает. Но это был не солнечный свет, а заряженный снаряд от 105-мм гаубицы. И если бы я мог когда-либо написать историю правильно: как солнце осветило, подняло и швырнуло его на то дерево, если бы я мог каким-то образом воссоздать фатальную белизну того света, быструю вспышку, очевидные причину и следствие, тогда вам пришлось бы поверить в то, во что поверил Курт Лимон, для которого это была последняя истина. Его погубил солнечный свет.

Время от времени, после рассказа этой истории, кто-нибудь непременно подходит ко мне, и говорит, что ей она понравилась. Причем это всегда женщина. Обыкновенно это женщина в годах, добрая и человечная. Она пояснит, что, как правило, она терпеть не может истории о войне: она не может понять, почему люди хотят валяться в крови и плоти. Но эта история ей по душе. Бедный буйволенок опечалил ее. Иногда случается и немного слез. Она посоветует мне оставить все это позади меня. Найти новые истории.

Я не скажу, но подумаю.

Я представлю себе лицо Рэта Кайли, его горе, и подумаю, ну и тупая же ты дура.

Потому что она не слушала меня.

Это была не история о войне, а история о любви.

Но этого говорить нельзя. Все, что вы можете сделать, так это рассказать ее еще раз, терпеливее, там - добавляя, там - сокращая, что-то и выдумывая, чтобы получить настоящую правду. Нет Митчелла Сэндерса, вы ей скажите. Нет Курта Лимона, нет Рэта Кайли. Нет буйволенка. Нет колонны. Нет буйволенка. Все вымысел. От начала до конца. Каждая чертова деталь - горы и река и особенно бедненький тупой буйволенок. Ничего из рассказанного не было. Ничего. И даже если бы это и произошло в действительности, то не в горах, а в маленькой деревушке на полуострове Батанган, и что тогда как из ведра лил дождь, и однажды ночью парень по имени Стинк Хэррис проснулся, визжа из-за того, что у него была пиявка на языке. Вы можете поведать правдивую историю о войне, если просто поведаете. И последнее, конечно, правдивая история о войне на самом деле как раз никогда не о войне. Она о солнечном свете. Она о том, как по-особенному заря разливается по реке, когда вы знаете, что должны пересечь эту реку и двигаться в горы и делать то, что вы боитесь делать. Это все про любовь и память. Это про печаль. Это при сестер, которые никогда не отвечают на письма и людей, которые никогда не слушают.

Content

Тим О'Брайен
Вещи, которые они несли с собой

С полной выкладкой

Храм

На реке

Я ехал на север.

О храбрости

Как рассказать правдивую историю о войне