Гомонов Сергей

Сокрытые-в-тенях

Гомонов Сергей

Сокрытые-в-тенях

Хочу поблагодарить создателей игры EverQuestII (кто играл, поймет, за что, а кто не играл — тому и неважно), а также музыкальную группу из Новосибирска «Команда Кусто», чьими фразами из песен я пользуюсь для оглавления частей этого романа. Ну и, разумеется, отдельное и очень большое спасибо я хочу сказать всем тем моим друзьям (и не только с СИ), которые поддерживали меня во время написания книги.

Я в тайну масок все-таки проник.

Уверен я, что мой анализ точен:

И маска равнодушья у иных —

Защита от плевков и от пощечин.

Владимир Высоцкий «Маски»

1 часть. Салют упавших звезд…

— 1-

Наконец-то пальцы наткнулись на связку ключей, весело звякнувших среди остального сумочного хлама. Ненарокова отыскала в темноте замочную скважину. Открыв замок, с облегчением дернула дверь на себя. А ведь только вчера вкрутили лампочку в подъезде! Как вкрутили, так, видимо, и выкрутили — дурное дело нехитрое.

Инстинктивная женская… нет, не боязнь — скорее опаска… темноты отступила в тот же миг, когда в коридоре вспыхнул свет, а из дальней комнаты донеслись голоса телеведущих, аплодисменты и музыка.

— Бориска! — окликнула Людмила сына.

Не дождавшись ответа, стала разуваться. Может быть, хоть кто-то из друзей сумел вытащить его на улицу из-за этого проклятущего компьютера?

Мать Люды, Евгения Семеновна, и благоверный Костя азартно «болели за своих», уставившись в экран. Специально приглашенные в скандальное ток-шоу актер и актриса изображали тещу и зятя, самозабвенно метеля друг друга перед камерами на потеху публике. Двое детин, последователей Терминатора, по должности своей давно должны были бы вмешаться и прекратить свару, но как-то не очень уж спешили.

Ненарокова устало закатила глаза и попутно отметила, что в углу на потолке колышется пыльная паутина, что давно уже пора сделать ремонт и что думать о ремонте как раз сейчас, после очередного родительского собрания с внеочередными поборами, ей не стоит.

Драка на экране прекратилась, и, вспомнив друг о друге, снова заворчали Костя с Евгенией Семеновной.

Ненарокова сняла с вешалки пакет и отправилась выгружать продукты в холодильник.

Да, Борис Константиныч, ваши «двойки» лишат вас компьютерных «автогонок» на месяц. Хотя нет, «лебедей» в этой четверти парень поймал не очень много. А вот доводить до белого каления учительницу по музыке было совсем не обязательно. Он на велосипеде катается, а мать красней там перед всеми! Позорище!

Тут Ненарокову посетило очень неприятное ощущение, словно кто-то стоит в полутьме кухни у нее за спиной и норовит спрятаться, стоит ей только скосить туда глаза, не говоря уж о том, чтобы повернуться. По спине прошел холод.

Женщина торопливо затолкала оставшиеся упаковки в дверцу холодильника, поежилась и потянулась к выключателю…

— 2-

Если бы кому-то до кого-то было дело в громадном перенаселенном городе, то, скажем, не обремененный заботами, а то и просто гуляющий прохожий (да, да, не «господин», коему место в «Мерседесе», и не «гражданин» — тот в транспортной давке забывает даже собственное имя, — а именно «прохожий»!) вполне мог бы заметить странную парочку людей, причем молодой человек в этой разрозненной чете явно преследовал девушку, стараясь не попасться ей на глаза.

Вот только что они петляли по Каменноозерской среди людского потока, и вот внезапно, сквозь арку, вывернули на Городовую, а теперь уже оттуда с головой окунулись в омут громадного проспекта Ленина…

И чувствовала девушка, что происходит с нею что-то не очень приятное, ведь разве понравится кому чужое и необъяснимое дыхание в затылок? Чувствовала, оглядывалась, но в тот же момент парень скрывался за чьей-нибудь спиной, за углом дома или за дверью магазина.

Завернутая по какой-то странной моде в широкий серый плащ до пят, она в то же время не привлекала к себе любопытных взглядов. Будто и не замечал ее существования прокуренный вечерний город, подобно тому, как нездоровый организм игнорирует проникновение чужеродной сущности.

Но в незнакомке было что-то не так…

Что-то не так было и в ее преследователе. Некая целенаправленность, сосредоточенность вкупе с грациозными, почти игривыми движениями руководили молодым человеком.

Когда девушка вдруг побежала, он, не напрягаясь нисколько, также прибавил шагу и попросту срезал несколько закоулков. И оказалось, что ни малейшего шанса скрыться у нее нет, да только сама она об этом еще не знала…

Тронувшийся с места автобус притормозил. Водитель сжалился, открыл двери, чтобы подобрать отставшую пассажирку — именно пассажиркой показалась ему юная красотка в сером балахоне.

Преследователь тогда резко встал, провожая взглядом номер на забрызганном грязью заднем стекле, и на короткое «Извини, братан!» ответил мужичку, который случайно врезался в его спину:

— Не бери в голову!

И снова прыжок в людоворот, и снова легкий пируэт между маршрутками, подножка автобуса, давка…

— Который час?

— Половина седьмого!

— Передавайте за проезд!

— …я у «Рассвета» сейчас, через пятнадцать минут буду… угу! Угу!

— Да не толкайтесь вы!

— Я на следующей схожу!

— Я тоже, а спросить нельзя?

— Какие все нежные, блин!

С интересом наблюдал он, как низкорослый, с рябым лицом карманник шарит в сумочке зазевавшейся полной дамы. Даже отвернулся, когда очередь дошла до него самого, и лишь в последний момент перехватил руку воришки прямо у себя в кармане:

— Ничего нет? — В голосе его прозвучало теплое сочувствие. — Спасибо, что ты так хорошо обо мне подумал!

Карманник струхнул, позеленел, прикинулся пьяным. И достоверно прикинулся, мерзавец:

— Какая щаз остановка? — еле ворочая языком, обратился он неизвестно к кому, а ладонь его, плененная цепкими пальцами несбывшейся жертвы, стала ледяной и взмокла от пота.

— Не догадываешься?

И в упор, испепеляющий взгляд серо-зеленых глаз.

Но скандала не случилось: ни с того ни с сего парень выпустил пленника через открывшиеся двери и лишь усмехнулся вслед, наблюдая, как вор, ухватившись за грудь, осел на металлическую скамейку…

Только через полчаса на этой остановке разгонят народ, чтобы пропустить врачей «скорой помощи». Но это будет через полчаса. То есть, слишком поздно. К тому времени роковой автобус в ожидании водителя будет стоять, обтекая грязью, на конечной Кольцевой, а вокруг, как обычно, станут каркать вороны, ругая осень. А водитель примется зубоскалить и заигрывать с блондинкой-диспетчершей, даже не подозревая, что произошло на его маршруте всего каких-то тридцать минут назад.

И уж, конечно, никому в голову не придет сопоставить то, что произойдет в городе несколькими днями позже, с этим незначительным и никем почти не замеченным инцидентом.

Никем, кроме хилого парня по прозвищу Гоня-хакер, программиста, а по совместительству любителя Интернет-игр и завсегдатая множества сетевых форумов. Ведь это именно он шепотом спросил у незнакомца, когда тронулся с остановки тот самый автобус:

— А вы их не боитесь? Отомстить ведь могут за то, что вычислили!

Парень кинул снисходительный взгляд в сторону источника звука и, обнаружив Гоню-хакера у себя за плечом, отозвался:

— Я только огнетушителей опасаюсь, отрок! Пены много…

— Огнетушителей?!

Не получив ответа, Гоня отстал. Но типа зеленоглазого, с собранными на затылке волосами, запомнил. И немалым будет удивление Гони, когда через несколько дней его автобусный спутник вдруг возьмет да и появится на телевизионном экране уже совсем в другой одежде…

— 3-

…И в тот момент, когда, захлопнув холодильник, Ненарокова потянулась к выключателю, квартиру огласила трель дверного звонка. Людмила подскочила от неожиданности, а потом засеменила онемевшими ногами в прихожую.

«Да что со мной такое? — пытаясь рассуждать с юмором, подумала она. — С чего такая нервозность? Страхи детские, а еще и ночь-то не наступила! Да и дома почти все… Вот и Борька с улицы вернулся»…

А на кнопку звонка давили и давили. Но самое странное, что это не возмутило ни Костю, ни Евгению Семеновну, и ни тот, ни другая не кинулись в коридор, чтобы высказать «невоспитанному ребенку» свое недовольство.

По привычке выглянув в глазок, хозяйка увидела только тьму. Она еще посочувствовала бедному отпрыску, вынужденному стоять на неосвещенной площадке, да еще и после того, как столько пролетов тащил на себе тяжелый велосипед.

Дитятко тем временем опять налегло на кнопку звонка, и Людмила торопливо повернула колесико защелки.

— Борька, чего ты трезво…

Ее отбросило распахнувшейся дверью. Ненарокова налетела спиной на вешалку, но висящая на металлических крючочках одежда смягчила удар.

Из темноты подъезда на свет в прихожей вылетела незнакомая девушка в широком бесформенном плаще. Незваную гостью по-настоящему трясло от ужаса, и, кинувшись к заваленной куртками Людмиле, она стала что-то объяснять на тарабарском наречии, да еще и хриплым, то и дело срывающимся на писк, голоском. Язык, которым пользовалась девица, Ненароковой был незнаком. Едва оправившись от потрясения, Людмила раздраженно спросила, что ей нужно. Вместо внятного ответа незнакомка стала хватать хозяйку за руки и даже попыталась увлечь ее в комнату, все время озираясь на входную дверь. Во взгляде ее скакали больные, лихорадочные всполохи. Она походила на затравленного и загнанного в ловушку звереныша.

— Прекратите немедленно! — отбрасывая от себя руки юной нахалки, рявкнула Ненарокова. — Вы что, в самом деле? «Скорую» вам вызвать? Костя! Костя! Мам!

Это вызвало новую бурю непонятных слов, коими пыталась объяснить свое вторжение ненормальная девица. Муж и Евгения Семеновна словно оглохли.

— Убирайтесь вон отсюда! — и Людмила навалилась на девушку, чтобы вытолкать взашей туда, откуда ее принесла нелегкая.

Но тут они обе увидели, как медленно поворачивается по часовой стрелке «катушка» замка. Выкрикнув нечто явно отрицающее, девица в балахоне побежала в комнату.

Людмила еле-еле успела отпрыгнуть, и дверь снова шибанула по верхней полке вешалки. Все эти события сопровождал грохот столь сильный, что бездействие соседей и, самое главное, домашних претило здравому смыслу.

На пороге в дверном проеме возник молодой человек. Обычный городской парень с незапоминающейся внешностью, если не брать во внимание длинные, стянутые на затылке в «конский хвост», русые волосы. Новый персонаж успел заметить край одежды убегающей незнакомки, что мелькнул за дверью в конце коридора, и Людмила не поняла, каким образом длинноволосый переместился вслед за девицей. Она увидела кульминацию: молодой человек возвращался, волоча в охапке пленницу, а незнакомка истошно визжала и цеплялась за косяки, дверные ручки и мебель.

— Что это за… да я… — спотыкалась Ненарокова, активно соображая, что если здесь замешан криминал, а не банальная семейная «разборка», то этот тип со жгучим взглядом будет непременно заинтересован в устранении лишних свидетелей — то есть, ее, Людмилы.

— Не переживайте, хозяйка, свои люди — сочтемся! — будто прочитав ее смятенные мысли, усмехнулся парень и кивнул на девушку. — И не стоит беспокоить власти такой чепухой!

Прочитал! Прочитал мысли! Ровно за мгновение до его слов Людмила успела подумать о звонке в милицию. Сердце застучало ошеломляюще скоро, и от этого в глазах у женщины потемнело, как если бы лампочка погасла и в прихожей.

Она не видела больше визитеров, а мужчина тем временем сжал ладонью рот крикливой жертве, замешкался на выходе, когда девица в последней попытке спастись начала брыкаться, заколотила тяжелыми каблуками сапог по двери и его ногам, и выскочил вон.

Щелкнул замок. Оглушительная тишина отняла у Людмилы сознание…

— …Мама! Ты че? Ну ма-а-ам!..

Борька выл и всхлипывал. Несмотря на свой возраст, он время от времени вел себя как ребенок-паникер. Сосредоточением силы воли Ненарокова разлепила веки. Первым делом она вспомнила, как своим яростным воплем без малого тринадцать лет назад сын заставил ее очнуться в родильной палате после короткого обморока.

«Не ори, голове больно!» — хотела простонать она, однако у нее не получилось даже открыть рта.

Сын с заплаканной красной физиономией стоял над нею на коленях. Людмила скосила глаза, чтобы понять, где это она лежит. Вокруг, на вытертых коричневых плитах лестничной площадки, валялись раскатившиеся продукты — яблоки, апельсины, валик «Докторской», пластиковые стаканчики со сметаной и йогуртом… Тихо вертелось колесо велосипеда, брошенного Борькой на ступеньках. Под потолком ослепительно сияла новенькая лампочка, еще вчера вкрученная дворником из жилуправления…

Тут же распахнулась дверь их квартиры, на крики Бори выскочили Константин и Людмилина мать.

— Константин! — повелительно произнесла Евгения Семеновна. — Вызывайте «скорую»!

Зять послушно ретировался в прихожую. Евгения Семеновна с кряхтением помогла дочери подняться и приказала внуку собрать покупки обратно в сумку.

— Людмила, так нельзя! Ты много на себя берешь! Ты должна беречь себя! Борис, а колбасу выбросишь, пакет порван!

— Ба! Что с мамой? — пробасил подросток, со всхлипом утирая сопли.

Не слушая более ни его, ни объяснений матери, Людмила пыталась понять, что же ее беспокоит где-то глубоко в трепещущем сердце. Как принято говорить в старых книгах, там у нее сидела заноза, никоим образом не связанная с Людмилиной работой, школьным собранием или пробежкой по магазинам. С чем же тогда?

— Не надо «скорую»! — удалось произнести Ненароковой, когда она увидела мужа с телефонной трубкой в руке и свое отражение в зеркале на тумбочке возле вешалки.

Отражение было страшноватым: с белыми губами и сероватым лицом. А глаза… глаза бесцветные, точно у заснувшей рыбы! Немудрено, что мальчик так испугался…

Что-то точило память, как интересный, но отчего-то напрочь позабытый сон. Людмиле казалось, что она должна была что-то сделать и не сделала, а теперь даже и не помнит своих обязательств. Это очень неуютно. Пару раз, в праздники, Костя, было дело, напивался с друзьями, чудачил, а потом никак не признавал своих безобразий. «Не помню я!» — твердил он, сжимаясь под суровым стенографирующим взором тещи, которая во времена оны успела лет пятнадцать проработать в обкоме секретарем-машинисткой. Костя чувствовал себя виноватым еще несколько дней после попойки, по-черепашьи втягивал голову, но разбудить память не мог, хотя Людмила и Евгения Семеновна в его «бразильскую амнезию» не верили.

Сейчас Ненарокова готова была признать: Костик не притворялся, и провалы в памяти действительно случаются. И неважно, происходит это при отравлении алкоголем или при ударе головой о плитку, если падаешь в обморок. Может, и нужно обратиться в травматологию, но Людмиле не хотелось связываться с врачами.

От родных она откупилась обещанием пойти в отпуск и хорошенько отоспаться. После горячей ванны и чая с коньяком Ненарокова почувствовала себя птицей Фениксом, которая только-только проклюнулась из яйца на прахе сожженного старого гнезда. Но вот какое-то одно важное воспоминание никак не могло «проклюнуться» и продолжало глухо трепыхаться где-то в грудной клетке.

Что-то случилось, и Людмила об этом забыла. Что-то случилось!

Домашние столпились на кухне, совместно готовя ужин вместо больной хозяйки. Боря получил наставление вытереть пол в прихожей от следов велосипедных шин и долго сопел, а потом все-таки оставил свет невыключенным. Людмила не любила этого. Хоть и было неохота, но она выбралась из-под одеяла, сунула ноги в тапки и зашаркала в коридор.

Возле половичка у входной двери лежала крупная пуговица. Ни у кого в доме не было одежды с такими пуговицами — кому об этом лучше знать, как ни Людмиле?

Ненарокова ощутила дурноту, взялась за косяк, чуть наклонившись вперед, закрыла глаза, чтобы прогнать темные пятна. Когда все прошло, Людмила со страхом посмотрела на половичок…

Пуговица словно испарилась.

— 4-

Никто не задумывался, отчего с каждым годом время летит все быстрее? Да, да, правы те отмахивающиеся, кто говорит: «Возраст!». Абсолютно правы! Но, как и любой вопрос, этот непременно должен иметь несколько ответов — иначе это не вопрос, а, простите, черт знает что.

Спросите детей, которых знаете, бежит для них время или тянется, и сравните их ощущения со своими, когда вам было столько же лет, сколько вашим юным респондентам. С каждым годом время ускоряется даже для малышей, которым, если вспомнить себя тогдашних, день должен казаться целой жизнью.

«Обилие информации»? Несомненно. «Ритм, заданный развитием прогресса»? О, да! Правы все — и астрологи, и консервативные ученые, и даже шарлатаны. Правы, сколь бы ни были противоположны их мнения…

Для Дины время остановилось. Безразличным взглядом смотрела она через мутное оконное стекло на больничный двор и даже не моргала. Иногда, чтобы слизистая в ее глазах не пересохла, приходила дородная санитарка и капала, бесцеремонно оттягивая ей нижние веки, специальный раствор.

Лишь когда минуло двое суток и лечащий врач распорядился отменить инъекции, Диана стала медленно приходить в себя. Правда, на ночь ее по-прежнему приматывали за руки и за ноги полотенцами к спинкам железной кровати, но с каждым прожитым часом мысль в глазах девушки проявлялась все отчетливее.

На четвертый день она спросила санитарку о своем имени и о том, где находится. Сердобольная женщина рассказала ей страшную историю.

Врачей для Дианы-Дины вызвали соседи, слишком уж громко она скандалила со своим супругом. Ныне покойным. (Тут девушка вздрогнула, с ужасом вскинув на санитарку огромные карие глазищи.)

Да, как есть покойным, потому что она, Дина, и отправила благоверного к вратам Святого Петра, а потом, видать, на этой почве окончательно впала в безумие. Суд разберется, а пока — приходи в себя, милая, и не думай о плохом. А то что ж, зря лекарства кололи?..

После ухода санитарки девушка разрыдалась. Кошмарнее всего, что она не помнила ничего, ну совершенно ничего из поведанного медработницей. Ни скандала с мужем, ни убийства. Ни самого мужа…

Воображение рисовало страшные картины, но и в них Дина никак не могла представить себе ни момента убийства, ни труп неведомого мужчины, который был, судя по всему, ее мужем, ни оружия в своих руках. Скорее это были обрывки чего-то абстрактного, что воспаленный разум предпочел счесть разрушительным для себя и угрожающим для тела и перевел в разряд наваждений.

А тем временем доктор распорядился приготовить для нее место в общей палате. Кроме будущей Дининой, там стояло еще пять кроватей. Четыре из них занимали пациентки, пятая, у окна, пустовала. По лечебнице женского корпуса бродили слухи, что эта койка проклята. Но что с них, с умалишенных, возьмешь?

На приход новенькой внимания не обратили. Одна из соседок лежала бревно-бревном, бессмысленно уставившись в потолок. Вторая рылась в тумбочке и вполголоса общалась сама с собою. Третью выгнали вроде бы на процедуры, и рассмотреть Диану она не успела. А вот четвертая…

Дину передернуло. Громадными, похожими на черносливины, глазами на нее таращилась из угла четвертая больная в линялом халате. Страшно было не только от взгляда, но и от мысли, что еще чуть-чуть — и глаза бедняги оторвутся, выкатятся из глазниц на пол. Между тем, она казалась сумасшедшей не более чем санитары, которые сопровождали Дину в ее переходе из палаты в палату.

— Раскладывайся, — захлопотала все та же медсестра. — Вот тута вот ляжешь, удобненько.

— А нельзя у окна? — шепнула Дина, с надеждой поглядев на голые ветки тополя, покачиваемые слабым ветерком.

— Не положено! — буркнул один из санитаров. — Положили сюда — сюда и ложись! Гостиница, что ли, тебе тут?

Дина покорно присела на край заправленной постели. В старой, одиночной, палате ей казалось, что на нее смотрят, а здесь противное ощущение удвоилось. И отчего эта черноглазая так ее разглядывает? Неужели ей рассказали о преступлении Дины?!

В ожидании обхода врача Диана исподтишка озиралась и оценивала новое место. Наверное, тут лучше, чем в изоляторе: пусть и душевнобольные, но все ж живые люди…

Черноглазка «отмерла» и шевельнулась на своей кровати. Если бы не пышные темные волосы и не типично женского покроя халат, на ней надетый, она могла бы сойти за мальчишку, до того была безгруда и узкобедра. Коротким стремительным скачком взгляд ее метнулся на «проклятую» кровать и тут же снова впился в новенькую.

С приходом доктора бормотание и возня у тумбочки второй пациентки прекратились. Мищуков Аркадий Михайлович, кандидат медицинских наук, психиатр с многолетним стажем работы, в задумчивости остановился перед Диной, сложив руки перед грудью и медленно потирая пальцами исключительно выбритый подбородок. На товарок Дины он внимания не обращал, а вот сама она, судя по заминке, заинтересовала доктора чрезвычайно.

— Жалобы наблюдаются? — наконец проронил он, вынимая из-под мышки большой журнал в серой кожаной обложке.

Дина сразу же кивнула:

— Я не помню ничего, доктор! То, что я Диана, мне сказали. Не знаю, сколько лет мне, где живу… жила… Я совсем ненормальна, да?

— Ну не спешите, не спешите, куда ж вы так? — с покровительственными нотками, невольно оживающими в голосе пожилых врачей-мужчин в присутствии молодых пациенток, проговорил Аркадий Михайлович. И ведь сам себя ловил доктор Мищуков на этой маленькой слабости, но ничего с собой поделать не мог: ну кто еще по нынешним временам будет так беззащитно и преданно заглядывать ему в рот, ожидая вердикта и подтверждая его доминирующее мужское начало?

Аркадий Михайлович просмотрел записи журнала, хотя Дина по каким-то неуловимым приметам догадалась, что ее история болезни доктору прекрасно известна. Игра!

При послевкусии от мысли об игре ноздри девушки азартно раздулись, а в лицо прилила кровь. Чем-то далеким — безумно желаемым, дерзким и неизведанным — повеяло от этой идеи. Загадочными краями, таинственными морями, солеными ветрами…

— А пойдемте-ка побеседуем в холл, гражданка Сольвейго Диана Владимировна! — улыбнулся Мищуков, догадавшись, что блаженная черноглазка с кровати напротив сбивает Дину с толку и мешает ей сосредоточиться. — А вы, голубушка, Кассандрушка вы наша, не смущайте нам пациентку! Гостеприимнее надо быть!

Черноглазая моргнула по-совиному и наконец отвернулась.

— Пойдемте, пойдемте! — врач легонько встряхнул Дину за плечо.

В дверях им встретилась третья пациентка, приведенная санитарами с процедур. С края губ, растягиваясь, текла у нее вязкая слюна. Дина отвернулась и прошла мимо, пропущенная доктором вперед. Чтобы куда-то девать неуклюжие руки, она поискала карманы на трико, но карманов не было.

Они уселись друг против друга на подоконнике. Середину холла занимала деревянная кадка с большим полузасохшим растением, а на окне стояли решетки.

— Меня зовут Аркадием Михайловичем, — представился доктор. — Полагаю, ваша амнезия — явление временное, вызванное побочным эффектом препаратов, которые вам назначил Сергей Алексеевич…

— Кто такой Сергей Алексеевич?

— Это мой зам. То есть, препараты были выбраны верно в сложившейся ситуации, но предусмотреть индивидуальную реакцию организ…

— За что я убила мужа? — резко перебила его Диана.

Мищуков выдержал паузу, со строгим вниманием изучая собеседницу.

— Судя по показаниям ваших соседей, это случилось на почве бытовой семейной ссоры.

Фраза прозвучала казенно, как и обязана была прозвучать.

— Со дня на день в лечебницу приедет кто-то из правоохранительных органов, чтобы составить с вами, Диана Владимировна, обстоятельный разговор. Это все, что мне известно относительно их планов насчет вашей судьбы. Наше дело — наблюдать за вашим здоровьем и постараться вернуть вам не только здравомыслие, но и память…

В голове Дины пронеслась фраза «убийство в состоянии аффекта», подслушанная, видимо, в одном из смутных периодов пребывания здесь и отпечатавшаяся в памяти коротким черным штампом. Ей показалось странным, что доктор столь бесстрашно уединился с нею, буйно, судя по всему, помешанной пациенткой. Хотя наверняка у него имеются средства для экстренного вызова санитаров, случись с ним какая-нибудь непредвиденная неприятность…

— Арка… дий Михайлович, а могу я перейти на кровать у окна? — вместо чего-то важного спросила девушка.

Мищуков замялся. Буквально на мгновение, но замялся. И в воображении Дины тут же вскинулся предупредительный перст: «Внимание! Опасность!» А быть может, это просто отголоски ее паранойи? Она ведь сумасшедшая и находится в психбольнице!

— Ну почему же нет? Можете. Но учтите, что в окнах щели, и по ночам там может дуть!

Доктор не стал объяснять, что прошлой зимой с той койки увезли в реанимацию пациентку — острая форма менингита. Мало того, у всех женщин, которые оказывались на кровати у окна, вскоре происходили обострения болезни, и их переводили в отделение интенсивной терапии, откуда они, становясь полностью «овощами», уже не могли вернуться в общую палату. Склонные к мистификациям душевнобольные придумали сказку о «проклятой кровати у окна»…

— Я буду укрываться, — пообещала Дина. — И еще… Не знаю, откуда я это взяла, но мне кажется, что я никого не убивала. Пожалуйста, верните мне мою память!

— 5-

Тщательно укутавшись вытертым шерстяным одеялом, она лежала и в темноте слушала завывание ветра. Не обманул доктор: в оконные щели сквозняк так и свищет, немудрено и воспаление легких подхватить… Но не это самое страшное.

В комнате за нею наблюдали. Даже в полной тьме. Будто некий неизвестный, пользуясь абсолютным инкогнито, поглядывал на Диану из тени и думал свою думу по поводу ее будущей судьбы.

Дина мысленно обратилась к своей соседке и вспомнила мальчишеский облик, распахнутые глаза и перебинтованные запястья несчастной девчонки, которую успела разглядеть при свете. Сколько ей? Шестнадцать с небольшим? Но столько ужаса и горя во взгляде — бедная!

— Кассандрушка!

Кровать черноглазой дернулась: не спала она!

— Кассандрушка, а что с тобой случилось? Как ты здесь?..

Быстрым и горячим шепотом черноглазка попросила Дину не звать ее Кассандрушкой. Но это было единственное имя, которое та услышала в отношении соседки, да еще и из уст лечащего врача.

— Как же мне тебя называть-то?!

— Меня зовут Аня. А случилось не со мной.

— А с кем?

— Со всеми!

Быстрым порывистым движением девчонка переместилась в изножье Дининой кровати. Даже в темноте ее глаза-черносливины сверкали, отражая редкие уличные огни.

— Почему все так страшно предсказуемы? — спросила Аня, когда нашла взглядом лицо собеседницы. — Это невыносимо. Вот вы представляете себе — знать, что этот человек скоро сделает тебе подлость, и он ее делает. А ты считал его другом и до последнего не хотел верить своему знанию… Если бы слепота помогла мне избавиться от этого, я выколола бы себе глаза… Но она не поможет…

— И поэтому ты резала вены?

Аня добрых две минуты молчала, сопя и нервно накручивая на указательный палец полу халата. Только потом она коротко кивнула и отвернулась в окно.

— Ты видишь будущее?

— Нет. Я не будущее вижу, а намерения людей. Вы знаете, эти намерения всегда сплетаются, разветвляются, множатся и в конце концов двигают время. Если представлять так, то они делают будущее, да… Но от одного человека зависит мало…

— У меня к тебе вопрос, Аня…

Дина привстала на локте и подперла голову ладонью. Это позволило ей обозреть две кровати соседок. Обе пациентки крепко спали, даже атмосфера над их телами сгущалась, становясь тягучей и сонной. Нет, если и наблюдали, то только не они!

— Я почувствовала, что ты что-то видишь. По твоему взгляду…

Девчонка напряглась всем телом, но слушала молча.

Порыв ветра со всей мочи грохнул металлическим наличником подоконника, и за двойным стеклом стало слышно в комнате, как загудела решетка, готовая, казалось бы, слететь с ржавых болтов и вывалиться в больничный двор.

Одна из женщин жалобно всхрапнула. Вторая даже не пошевелилась — ни разу за весь день!

Словом, ненужные свидетели ночного разговора не вышли из мира грез, и Дина продолжила:

— Что ты можешь сказать обо мне, Аня?

Вместо ответа Аня сорвалась с ее койки и нырнула в одеяльную пещерку на своей. Большего от нее в ту ночь Дина не добилась, только, уже задремывая, услыхала сдавленные рыдания и всхлипы, доносившиеся из-под подушки с кровати девчонки.

2 часть. И у могильных плит, и у святых песков…

— 1-

— Высочайшим повелением следует явиться…

Несказанно трудно просыпаться и ехать куда-то посередь вьюжной ночи да на исходе зимы, но между тем — и не отвертишься: «Высочайшим повелением…», вот ведь как…

Чуть замешкался Ольсар, при неровном свете масляной лампы разыскивая беспечно заброшенную невесть куда маску. Злые гонцы-возницы у порога ночлежки притопывали ногами в свежем снегу и кляли на чем свет стоит градское начальство, сюда их заславшее.

Тщательно спрятав лицо свое, пожилой сыскарь снял с комода лампу и напоследок оглянулся в дверях на временное пристанище в целях убедиться, что не забыл чего спросонья. Вот же власти Целенские — везде разыщут, да как животину из зимней спячки подымут! Никакого почтения к сединам Ольсара и к его прежним заслугам перед государством! Эх ты, жизнь кривая.

В комнатах первого этажа слышалась возня. Плач, беготня, ворчание и вздохи — те поближе; сдавленные крики и стоны — за дверями. Ольсар вспомнил, в чем дело: нынче с утра занесло в гостиницу семейку мелкопоместных дворян. Всей толпой понаехали, с челядью и сворой охотничьих псов. А среди них особенно выделялась конопатая, широкая, как двуспальная кровать, девица, жена молодого дворянчика, рыхлая, на сносях. Ох и отвратная баба, так уж Ольсару она не понравилась, больше них всех, из низов пробившихся и уже голос на гостиничную обслугу повышать смевших. А теперь, видать, опростаться вздумала, на беду хозяевам ночлежки. Ведь испокон веков верная примета работает: не будет счастья тому заведению, где приведен в исполнение самый суровый приговор в мире…

Проскочив мимо толпы, в коей все лениво, для порядка, бранили одного из виновников происходящего, Ольсар не глядел в белые маски: несмываемую мету накладывает вина, и пусть хоть тремя масками закроются, а отвечать придется всю жизнь, каждому. Серебряный океан огульно, зря не наказывает — знать, эти заслужили…

В сенях пахнуло чесноком и прелой соломой, а потом заструилось в раскрытую дверь ледяным щекочущим полотном дыхание зимы и ночи. А вдалеке, за оврагами, упивались подлунной песнью голодные волки.

— Поторопитесь, Ольсар! — гневно рявкнул один из гонцов, прыгая на козлы. — Сколько ждать вас можно?

Подогнув край плаща, тяжело завалился сыскарь в карету.

— Кто здесь? — вскрикнул он от неожиданности, когда кто-то ткнул ему спросонья локтем под ребро.

— Во имя всех богов! — жалобно воскликнули из темноты, но тут лошади дернулись, и оба пассажира с размаху повалились на заднюю стенку. — Ишь, возница лютует!

Садясь поудобнее, Ольсар потер ушибленную шею:

— А вы, доктор, тоже в Целению? — он пригляделся и смутно различил обрюзглый профиль старого знакомого — лекаря Лорса Сорла — который, пользуясь невидимостью в темноте, пренебрег маской. — Ох!

— Что это с вами? — с недовольством буркнул Сорл, кутаясь в шубу и натягивая на лицо белую ткань. — Стенки жестки? А я уж, почитай, день и половину ночи так еду…

— Да нет! Я грешным делом подумал… — сыскарь постарался отогнать подальше воспоминания о родах жены дворянчика.

— О чем это вы подумали? Сначала разбудит, потом, знаете ли, думает!

— Да пустое! Подумал — вас, доктор, тоже везут, так уж не решила ли наша месинара душу чью-то сюда привести… Да будут дни ее легки!

Лорс Сорл даже сна лишился.

— О чем вы таком говорите, Ольсар?! — срывающимся голосом проскулил он. — Себя не жалеете, так меня пожалейте! Такое о месинаре подумать — мыслимо ли?! Вы совсем не в уме!

Ольсар кивал — да, мол, не в уме, вот так, дескать, бывает, когда посреди ночи с постели сдирают без объяснений. Пантомима немного убедила доктора, и тот, прекратив шипеть на спутника, начал опять устраивать себе место для сна. Но сыскарь так просто отступать не собирался.

— Так что вам известно об этом, Лорс? К чему такая спешка?

Лошади дернулись еще раз и едва не сорвали колеса кареты с разъезженной колеи. И мигом позже справа взвился к туманной луне истошный волчий вой.

Поежился Лорс, но страх переборол и повернулся к старинному приятелю:

— Всего не ведаю, но были слухи. В Целении то ли переворот, то ли война — одно другого не слаще, как вы понимаете. Какая-то беда стряслась с месинарой — найти ее не могут. Правда, говорят, она могла на этот случай приметы по городу разбросать, вот затем вы там и понадобитесь… Да-а-а… Вот живешь себе, живешь…

— Постойте, доктор, а вы там для чего же с такой срочностью?

— Айнор покалечился. Говорят, плох…

Айнор был личным охранником месинары Ананты. Верным, благородным человеком из числа бедных вельмож, испокон веков служивших при дворе. Ни один шаг правительницы не случался без присутствия зоркого Айнора. И вот нежданно-негаданно стряслась беда, а Ольсар и не знал, уже два сезона пропадая в дальних разъездах.

— Крепче держитесь! — проорали с облучка, и голос потонул в свисте бича и ветра; у лошадей словно выросли крылья.

Хрип волков, доселе от ярости вгрызавшихся в обшивку экипажа, прыгавших на запятки и почти готовых уже в приливе отчаянного азарта ухватить конские ноги, отдалился назад, в буранную степь.

— Ну что ж… поживем — увидим, — разумно сказал сыскарь и, охватив себя руками, продолжил прерванный сон.

— 2-

Утро застигло странников на границе Ралувина и Целении. Словно бы всесильным заговором уничтожило весь снег в округе, стоило только карете, преодолев длинный тоннель в горе, въехать на территорию жителей, носящих белые маски.

Вдоль каменистой обочины зазеленела робкая травка, и Ольсар мог бы поклясться, будто видел на пригорке греющуюся изумрудную змейку, что беззастенчиво дразнила его стремительным языком, но сразу ускользнула, едва почуяв сотрясение земли под копытами коней.

Доктор Лорс похрапывал, завалясь в перекошенной маске на окно каретной дверцы. Занавеси выцветшего зеленого бархата в такт езде елозили по его редким волосикам, и зрелище доктор представлял собой наикомичнейшее. Ольсар не удержался от улыбки.

Походный саквояж сыскаря содержал все необходимое для утреннего ухода: накрытое теплой еще грелкой мокрое полотенце в пергаментной обертке, зубной порошок, флягу с водой, бронзовое зеркальце, обмылок и даже бритву, правда, опасную. К слову сказать, бритву эту, коей во время тряски пробовать бриться не стоило, жаловал Ольсару сам правый помощник министра безопасности Целении за выполнение задачи государственной важности четырнадцать лет назад. Отложив полированный черный футляр, сыскарь отвернулся от попутчика на случай, если Лорсу Сорлу вздумается вдруг покинуть владения снов, и стянул маску.

Поцарапанная бронзовая поверхность зеркальца отразила худое и едва ли не столь же бледное, сколь маска, лицо пожилого мужчины. Ольсар освежился теплым и нежным на ощупь полотенцем, а потом аккуратно отсыпал зубного порошка в крышку от коробки, где тот хранился.

Тем временем восходящее все выше и выше солнце осветило дальние пейзажи.

Сыскарь опрокинул порошок в рот, отпил воды из фляги и с остервенением вычистил зубы. Когда он приоткрыл со своей стороны дверцу, чтобы выплюнуть остатки жидкости, доктор Лорс потянулся и, еще не размыкая век, протяжно зевнул. Ольсар торопливо замаскировал лицо и пожелал спутнику легкого начала дня.

— Любезнейший! — окликнул доктор одного из возниц. — Не заехать ли нам куда-нибудь отобедать?

Ему не ответили, но все же спустя некоторое время завернули карету в поселок. Взглянуть на правительственный экипаж, увенчанный гербом со сплетшимися друг с другом двумя змеями, сбежались все жители, кто был в состоянии бегать. Колеса так и норовили слететь с осей, попадая в бесконечные колдобины на дороге. А спустившись с подножки наземь, сыскарь угодил сапогом в коровью «лепешку».

Селяне — и дети, и взрослые — носили здесь совсем простенькие, хотя тоже государственного цвета, маски. Идя поодаль, они сопровождали гостей до самого порога закусочной и не смели говорить даже между собой в присутствии столь высоких персон. Все это усталый Ольсар читал по их позам и жестам, уповая на скорейшую трапезу и, возможно, выгодного собеседника, из которого можно будет подоить информацию: сыскарь давно не был на родине и не очень хорошо представлял, что творится теперь в Целении.

Закусочная встретила их вонью перекаленного жира и кислого пива, но даже эти невообразимые миазмы не смогли отбить аппетита у замученных путников. К ним тотчас подскочила коренастая бабешка в туго стягивающем пышный бюст сером платье и стала предлагать меню.

— Утку тут не берите, Ольсар! — шепнул доктор.

— Отчего же?

— Видели бы вы, чем их тут кормят для жира!

Ольсар усмехнулся:

— Уговорили! Может, тогда подскажете безопасное блюдо?

Вместо ответа доктор Лорс предложил бабешке посетить кухню. Та развела руками, но не особенно растерялась, и сие обстоятельство весьма порадовало Ольсара: скрывать нечего — не отравят.

Первый план на кухонной эпической картине занимала жарившаяся на громадном вертеле туша молодого бычка. Еще розовое и нежное мясо с шипением истекало жиром, падающим в угли, а два молодых повара в масках, которые промокли на них от пота, медленно поворачивали конструкцию. Туша равномерно румянилась то с одного бока, то с другого. Ее вид заставил Ольсара судорожно сглотнуть слюну и тут же сделать заказ. Судя по голосу, трактирщица была очень довольна произведенным на столь знатных гостей впечатлением.

— У нас вино хорошее, — несуетливо, с достоинством, сообщила она. — Пиво хвалить не стану, а вот вином мы гордимся.

Честность хозяйки заведения сломила последние бастионы недоверия у гостей, и они с легким сердцем отправились к накрытому для них столу на втором этаже закусочной. Здесь было четыре громадных окна в каждой из стен, и все они были открыты настежь, а посему наверху царила приятная прохлада и удивительно свежий горный воздух.

Единственный минус, который Ольсар записал на счет трактирчика — это дневная малолюдность. Посетитель, который сидел недалеко от входа, когда Ольсар и Лорс вошли сюда, — и тот, дообедав, ушел по своим делам. Соответственно, шансы что-либо вызнать, бесповоротно снизились до ничтожности.

Спустя некоторое время к сыскарю с доктором поднялись и гонцы-возницы. Они были теперь куда как добродушнее и даже пошучивали друг с другом.

— Господа, у Гарта здесь живет кузен. Узнав, что мы тут проездом, он захотел увидеться с Гартом. Если вы не возражаете, то он к нам придет сейчас…

Ну что ж, подумал Ольсар, главное — не противиться судьбе, а уж тогда оно само все сложится, как надо. Но показывать своей обнадеженности сыскарь не стал: кузен второго возницы мог и не пожелать становиться информатором. Впрочем, на то у Ольсара имелось немало всякоразличных способов достижения цели.

Двоюродный брат Гарта оказался худощавым нескладным парнем очень высокого роста. Настолько высокого, что это даже несколько удивляло. Смущаясь «государственных людей», селянин не знал, куда спрятать длинные узловатые руки и оттого беспрестанно что-нибудь ими задевал, либо в волнении возился со складками одежды — расправлял, сминал, ощупывал. А уж речь…

— Ходили слухи, — осторожно закинул наживку Ольсар, — что у вас тут, или в деревне поблизости, скот мрет прямо на пастбищах. И никто, говорят, разгадать, в чем дело, не может.

Давно эти слухи ходили, еще сыскарь даже покидать Целению не собирался, а уже поговаривали, что кто-то наводит потраву на стада в здешних краях. И не думал Ольсар, что и по сей день это беспокоит местных…

Кузен Гарта закивал:

— Д-да, господин Ольсар, было дело! И у нас скот падал, и у соседей…

— Так и не узнали, что за напасть?

Селянин энергично покрутил головой. Тем временем помощница или дочь хозяйки принесла им заказанное. Скорее даже дочь: и цвет волос такой же, и пышность их, и даже фигурой от трактирщицы она почти не отличалась, разве только посвежей была, да походка полегче. В громадных, ею принесенных, тарелках курились дымком только что с пылу с жару куски телятины, утопали в ароматной подливке подрумяненные лепешки из полбы и рассыпчатая каша. Вино девчонка выставила прямо в кувшине, от хозяйских щедрот.

— А что, умница, составила бы нам компанию! — аккуратно предложил сыскарь. — Работы, чай, немного…

Та вежливо отказалась, сославшись на домашние обязанности, и ушла. Кузен Гарта слегка подался к Ольсару и шепнул ему на ухо:

— Не позволено ей. Мать не велит с посетителями любезничать. А я, если хотите, могу сводить вас на пастбища, где падеж был… Сами на все и поглядите.

— Договорились.

Правда, поголовье скотины в здешних деревеньках, равно как и в других, напрямую Ольсара не интересовало, но это был хороший шанс оглядеть окрестности и повыспрашивать о сопутствующих делах. Мало ли, всё когда-нибудь пригодится…

— Надо бы поспешать… — вздохнул доктор, явно вспомнив о бедственном состоянии телохранителя месинары, к которому был вызван. — А то как бы к покойнику не приехать…

Гонцы-возницы переглянулись между собой, и Гарт, выбирая слова, ответил Лорсу:

— Видите ли, доктор… Айнору, слава Ам-Маа, еще до нашего отбытия полегче стало… Надо вам знать, наверное… э-э-э…

— Вы о чем? — насторожился доктор, да и Ольсар не будь растяпа тут же навострил слух.

— Помощь ваша больше горничной месинары Ананты понадобится… Умом она тронулась. Кажется, будто увидела страшное, да вот рассудок и потеряла оттого…

Доктор покашлял, рассерженный тем, что так долго скрывалась от него правда. Это где же видано: правительница исчезла, верный телохранитель ранен, а служанка ума лишилась?! Что творится в мире?

Те же вопросы задавал себе и сыскарь. Расправившись с обедом, все они, с кузеном Гарта, направились обратно к карете. Долговязый возвышался над остальными и все время размахивал руками, объясняя возницам, куда нужно ехать ради их затеи. Доктор Лорс Сорл недовольно фыркал, считая поездку на пастбища ненужной проволочкой, да и сам Ольсар не был уверен, что они не потеряют время напрасно, катаясь по полям. Да вот только годы исправной работы с различными тайнами и путаницами развили в нем звериную чувствительность, и мерещился теперь сыскарю запах нужных следов во всей этой истории. А спроси у него кто объяснений — воздержался бы от ответа. Уж слишком всё призрачно и неясно было. И, кто знает: может, запах верный, да путь ложный? И так бывало на веку Ольсара…

Карета стонала, скрипела рессорами и болтала пассажиров, но отдохнувшие кони тащили ее бодро по извилистым тропам и верно приближались к холмам. Долговязый и его кузен Гарт молча сидели напротив доктора и сыскаря, цепляясь за ручки на дверцах и сосредоточенно стискивая челюсти. Тряска была немыслимой.

— Приехали, что ли? — наконец крикнули с козел.

Долговязый выглянул за занавеску.

— Ага! Дальше не проехать, идти надо!

Ольсар поймал на себе недовольный взгляд старого приятеля-доктора, сверкнувший в прорезях маски, и успокоительно похлопал его по предплечью.

На заливном лугу щипало траву, покрывшую взгорья плотным ковром, множество коров, коз и овец. Стада с отарами выглядели идиллически, уж во всяком случае ожидать дурного при виде такой картины было невозможно…

— Нам туда, — долговязый указал на деревья небольшого перелеска, приютившегося у подножья высокого утеса над поляной.

Деревья слегка покачивались от дуновения прохладного ветра с востока.

Сыскарь почуял, как пробуждается в сердце его древний, неизбывный охотничий дух. Запах следов усилился, но теперь всё вокруг отдавало еще и липким, сладковато щекочущим глотку привкусом тлена. Здесь недавно погуляла затейница-смерть, и выяснить, что за правила игры она избрала на сей раз, Ольсару предстояло через несколько шагов.

Они спустились в поросшую низким кустарником ложбину, вскарабкались по каменной осыпи и, вынырнув наверх, разом, безо всякого упреждения, если не считать таковым отрывистое карканье вороны, очутились на той самой поляне.

Око всегда ловит сначала движение, а уж потом замечает все остальное, второстепенное. Так и наши путники первым делом увидели двух стервятников, которые кривыми своими клювами колупали серый, очевидно перезимовавший здесь под снегом, труп коровы. Шагах в двадцати подобную же тушу обсела целая стая серо-черных ворон. И еще в двадцати шагах севернее тоже клевали мертвечину какие-то, плохо узнаваемые издалека, хищные птицы. Все они насторожились, готовые в любой момент взлететь, когда дозорная ворона, что сидела на сосне, каркнула каким-то особым способом. Двуногие и пернатые, выжидая, смотрели друг на друга.

Ольсар отметил: мертвые животные были раскиданы по лугу в каком-то определенном порядке, установленном безжалостной рукою, их убившей. Что это был за порядок, сыскарь еще не разобрался.

Долговязый селянин стоял дрожа, но крепился, хотя не надо было иметь навыки сыскаря, чтобы почуять его страх перед необъяснимым злодейством. Гонцы-возницы казались равнодушными, а доктор — скорее раздраженным, чем напуганным либо удивленным. Вся поза Лорса Сорла вещала одно: «Когда уже мы покинем это поганое местечко и тронемся в путь-дорогу?» Но из почета к профессии старого друга доктор сдерживал порывы возмущения. Ему показалось, что Ольсар близок к какой-то разгадке: движения сыскаря обрели уверенную размашистость. С прищуром, из-за глазных прорезей маски оценив увиденное на взгорье, Ольсар достал из своего неразлучного саквояжа кусок серой, чем-то разрисованной с одной стороны бумаги, завинченную чернильницу и белое гусиное перо.

— Будьте любезны подождать меня здесь, господа, — попросил он спутников и, ко всеобщему удивлению, стал карабкаться на скалу.

Солнце перекатилось через зенит, когда взмокший от пота Ольсар добрался до края утеса, точно над поляной и над ожидающими его внизу людьми. Переводя дух, сыскарь с облегчением развел руки и медленно покружился. Отсюда, с высоты, вдалеке уже смутно угадывался шпиль Обелиска Заблудших. Вершина горы, на первый уступ которой он так долго лез, по-прежнему выглядела недосягаемо-величественной, в белоснежном шлеме и маске, в скалистых складках, проглаженных игрой света и теней — зеленых, синих, серых, а у провалов пещер и внутри — бездонно-черных. Чуть ниже облаков скользила парящая точка — орел. И по снегу вершины горы, повторяя полет, мчалась его маленькая тень.

Ольсар посмотрел вниз и вздрогнул. Нет, именно это он и ожидал увидеть, а потому, от оправданных ожиданий, ощутил словно бы разряд из гальванической батареи. Старательно успокаивая себя, сыскарь медленно раскрутил чернильницу, макнул в нее перо и стал зарисовывать то, что увидел с высоты уступа, то, что различить с земли было попросту невозможно…

Уставшие от бесцельного ожидания гонцы-возницы и долговязый присели на ствол поваленного дерева, а Гарт раскурил длинную тонкую трубочку, наполнив прохладный горный воздух ароматом свежего табака. Доктор же отправился поглядеть на одно из мертвых животных — вдруг да раскроется тайна гибели? Хотя после того, как над трупом поработали клювы стервятников — вряд ли…

Скелет, обтянутый рваной серой кожей, шерсть с которой облезла еще во время таяния снега, лежал на черной, будто выжженной, земле. И края опаленного участка на стыке с буйно заросшим травой имели четкую, ровную границу. Доктор нагнулся, зацепил немного сыплющейся почвы и растер ее в пальцах. На коже остались явственные следы копоти, словно от раздавленного кусочка угля.

Весело. Нетерпеливое желание уехать отсюда поскорее развеялось по ветру. И, кажется, доктор Лорс догадался, что там, наверху, делает его старинный приятель…

— 3-

— Сгубите! Ведь сгубите коня!

И столько страдания слышалось в том реве, что челядь невольно приседала и старалась не попасть на глаза разгневанному Айнору, телохранителю месинары Ананты.

Подволакивая ногу, еле дыша в повязках, стягивавших переломанные ребра, Айнор с упрямой решимостью рвался к конюшням. Только сегодня узнал он, что личного скакуна правительницы, красавца Эфэ, страшась его норовистого, а подчас и вовсе буйного характера, всё это время не выводили из стойла. И если неведомое чудовище не смогло убить беднягу-телохранителя, то уж этот проступок конюхов мог послужить виной удара, от которого Айнор сейчас находился на тоненьком волоске…

Жуткий, косматый, в перекошенной маске и размотавшихся бинтах, охранник месинары сам походил на чудовище из сказов бродяг. Он разогнал всю конюшню и тяжело навалился на дверцы денника Эфэ. Несказанной белизны и грации, конь с дикими смолянисто-черными глазами шарахнулся к дальней стенке стойла. Громкое фырканье и, наоборот, сдавленное от тревоги ржание скакуна отрезвило Айнора, который любил Эфэ без меры, пусть и в значительной мере слабее, нежели госпожу свою, Ананту.

— Не серчай, Эфэ! Сейчас, выпущу тебя, душа моя! Не серчай! — переводя сбивчивое дыхание, приговаривал охранник и, наконец, справился с заевшей задвижкой.

Эфэ не поверил своему счастью, он даже отступил еще дальше.

— Идем, мальчик, идем!

Айнор порылся в кармане и наскреб там обломки зачерствевшей краюхи. Конь презрительно выдохнул, но потом с щекотанием подобрал бархатными губами угощенье друга. Телохранитель сильно провел рукой против роста шерсти коня. Клубок пыли заплясал в солнечном луче, что пробивался в маленькое оконце под потолком денника.

— И не скребли! — простонал Айнор. — Всех своими руками передавлю, дай-то срок! Ничего, Эфэ, ничего! Я им устрою, вот клянусь Ам-Маа Распростертой, что я им устрою! Идем!

Телохранитель уцепился за гриву Эфэ.

Прячась за кустами да за заборами, дворня со страхом смотрела на тех двоих — раненого мужчину и сказочно прекрасного коня. Скакун послушно, змеей изгибая гордую длинную шею, скользил вслед за человеком. Копыта его едва касались земли — словно лишь затем, чтобы обмануть пугливых зевак. Ведь иначе и заподозрят в колдовской принадлежности глупые людишки, коли решат, что умеет летать белоснежный красавец. Хвост его схож был с крылом эфемерного жителя поднебесья, готового к путешествию навстречу солнцу. Глаза, иссиня-черные, будто спелые маслины, пылали в предвкушении вольного бега. Никого больше не слушался своенравный Эфэ, никого, кроме хозяйки и Айнора. И не было вины конюхов в том, что боялись они его, как часа смертного…

Устало сел охранник на пень, откинулся спиной на телегу без колес, которая, перекосившись, стояла на краю выгона.

— Беги, мальчик! — хрипло сказал Айнор и махнул рукою.

Эфэ тут же взлетел на дыбы. Взметнулась белым пламенем густая нестриженная грива.

И легко, неслышно, точно юная танцовщица на кончиках пальцев, словно весенний ветер в горах, мчал скакун в широкое поле, а охранник глядел ему вслед из-под ладони и чуял, как уходит хворь из тела, тонет в мечте вскочить сейчас же на ноги и догнать неукротимого зверя, а потом бежать, бежать, бежать до бесконечности — вровень с ним, наделенным душою птицы…

Стал отступать и жгучий, вот-вот пережитой страх, который и рад был бы забыть Айнор, госпожу свою не сберегший, да не мог…

В тот жуткий вечер — все, что помнилось телохранителю — они втроем: месинара, он и горничная правительницы — находились в излюбленном Анантой местечке для отдыха. Это было поместье у Черного озера, выстроенное почти на границе с союзным Ралувином. Пейзажей, красивее и загадочнее черноозёрных, Айнор не видывал в своей жизни нигде и, поскольку одарен был живым и пытливым воображением, а также обучался грамоте и любил читать, то именно такими представлял себе неведомые земли, обрисованные в книгах древними сказителями — земли мифической Рэи.

Чем занимались они, какие разговоры вели, охранник не мог бы рассказать теперь при всем желании, ибо исчезли тогдашние события из головы его, как и не бывало. Но что-то происходило в те часы; необъяснимый провал, разделивший память Айнора на две жизни — до исчезновения месинары и после — глодал телохранителя смутными догадками и злыми угрызениями совести: «Не уберег!» Нейлия же, горничная, тоже ничего не смогла бы объяснить по причине безумия, которое стряслось с нею тогда же…

А вот что помнил Айнор — так это погоню. Он бежал, гонясь за призрачными тенями, явившимися, как ему теперь казалось, со стороны Обелиска Заблудших. Небо заполнял серебристый свет холодной луны, земля наводнилась чудовищами Дуэ. Наверное, ими и были те невнятные тени…

И шепот… Вкрадчивый свистящий шепот из другого мира, усиленный эхом — это тоже не мог позабыть Айнор. Он и хотел бы считать все это сном, да не было возможности. К тому же слишком болели переломанные ребра…

Спас его тогда шлем в виде волчьей морды, обшитый волчьим же мехом, со свисающей до самых лопаток седовато-серой шкурой, притороченной сзади по краю головного убора. Иначе тот удар раскроил бы череп телохранителя вдребезги…

И еще помнил крик Ананты, за которой и бросился… Маску помнил, ею оброненную. Только после смерти мог человек освободиться от вечной своей маски. И плохи были дела месинары, коли не смогла она уберечь свое лицо от поругания…

Айнор открыл глаза, сощурился на ярком полуденном солнце и, вытащив из кармана бережно припрятанную маску госпожи, разгладил ее на колене. С трепетом касались пальцы тонкой и нежной, словно кожа самой правительницы, ткани маски. Но увы — не мог вспыхнуть в этих миндалевидных прорезях огненный, как у Эфэ, взгляд темно-карих глаз Ананты. Пустой и безжизненной была маска. Такой же, каким становится тело убиенного в момент последнего вздоха. Возможно, размышления над пугающей метаморфозой и готовы были подтолкнуть память Айнора к правильной тропинке в лесу забвения, но тут в стороне городских ворот телохранитель приметил суету. Туда явно сбегалась толпа.

Морщась от боли в искалеченных боках, Айнор поднялся с пенька и коротко, но пронзительно свистнул коню. Малюсенькое белое пятнышко на пределе видимости в конце поля едва ли не в то же самое мгновение очутилось рядом, приняв облик Эфэ.

— Пойдем-ка со мной, мальчик.

Эфэ тогда тоже был там. На Черном озере. И с ним ничего не случилось, хотя твари неразумные боятся проявлений Дуэ и дуреют от них куда больше, чем люди, ибо чуют сильнее. Айнору всегда казалось, что Эфэ куда разумнее многих двуногих, которых довелось узнать телохранителю за свою тридцатилетнюю жизнь…

Вот и на сей раз конь выказал понимание: он безропотно, шагом, последовал за хромающим другом, изредка склоняя узкую изящную голову на гибкой шее и тычась носом в правую ладонь Айнора, которая все еще хранила запах краюшки. Эфэ не был голоден, он даже устал от еды, которой его закармливали конюхи в эти дни. Но с хозяйкой и ее телохранителем он вел себя как настоящий мальчишка: выпрашивал лакомства, озорничал, ластился, капризничал, но в то же время, когда было нужно, слушал их приказы с завидной даже для вышколенных собак дисциплинированностью. И это «когда нужно» он улавливал безошибочно.

— 4-

Кареты регента и наших путешественников поравнялись друг с другом на расстоянии примерно двух часов езды от столицы. Регент, господин Кэйвэн К, церемонно приветствовал доктора и сыскаря из окошка, придерживая занавеску холеной рукой в перстнях.

— Из Цаллария возвращаются, — пояснил возница, которого сменил на козлах Гарт и который теперь отдыхал внутри кареты. — Переговоры у них идут с этими красномасочниками…

Он недвусмысленно хмыкнул, давая понять свое отношение к привычке носить маски столь жуткого цвета. Ольсар в этом вопросе придерживался нейтралитета: алые маски его не пугали и не отталкивали, и если уж говорить не с точки зрения эстетизма, то государственный цвет масок целенийцев был гораздо менее сочетаем с мыслью о живом и здоровом, чем в Цалларии. Но куда деваться от патриотов? И сыскарь скрыл улыбку под белым забралом. Нечасто приходилось ему проделывать такое, но сейчас объяснять свою иронию было бы некстати. Да и долго, и, как показывал опыт прожитых лет, бессмысленно.

Уступив дорогу карете более знатного соотечественника, Гарт легко щелкнул бичом над головами лошадей, и они двинулись следом, отставая ровно настолько, чтобы пыль от переднего экипажа успела осесть на землю.

— Ну что ж, незаметно въехать в Каанос нам, похоже, не удастся… — пробурчал доктор Лорс.

— Вы правы, — вздохнул Ольсар, которому как раз больше всех и хотелось попасть в город без лишних глаз.

При ясном свете солнца Каанос было видно издалека. В отличие от цалларийской столицы — Фиптиса — главный город Целении строился на равнине. Внутри его стен нашлось место даже обширным пастбищам и паркам. А потому Фиптис, раскинувшийся на горах, путник мог бы заметить вдалеке и не в столь ясную погоду, притом разглядеть почти весь, во всем его нескромном великолепии — Городом Дракона еще называли в Целении недружественную столицу. Впрочем, кто знает: может, и у цалларийцев были какие-то весомые претензии к «беломасочникам», может, и у Кааноса в их устах существовало какое-то прозвище…

Застарелая это вражда, до того застарелая, что уж и истоков ее не вспомнить. Спасибо хоть не докатывались до войн последние несколько веков. Месинара Ананта, равно как и ее предшественницы — все женщины, — вела мудрую политику, позволявшую уберечь родное население от этой постыдной и уничтожительной напасти. А месинор Ваццуки — владыка Цаллария — да кто его знает, что он там приказывал своим подданным. Ольсар ведал только, что Ваццуки был человеком очень умным, но ум его соседствовал с ядовитой ироничностью, а змеиная проницательность — со змеиным же коварством. Сведений о дурных деяниях цалларийцев в общем и месинора Ваццуки в частности у сыскаря не имелось.

Как бы там ни было, налицо оказывалось то, что каменный град Фиптис был еще и морским портом, а Каанос — только речным; по всем архитектурным признакам Фиптис мог считаться не иначе как городом, а вот равнинный полудеревянный Каанос — только большой деревней. Но как бы там ни было, родиной Ольсара являлся Каанос, а потому дух сыскаря был привязан к его незатейливым добродушным постройкам и тенистым паркам в излучинах реки Забвения. Многоярусный же Фиптис, куда однажды попал целениец, привел беднягу в ужас: он понял, что без провожатых заблудился бы там в минуту и без малейшего шанса самостоятельно выбраться к гавани.

Встречать карету с регентом Кэйвэном К, его помощником и их телохранителями сбежалось немало зевак. Воспользовавшись моментом, умница-Гарт выправил коней так, что, обогнув препятствие, экипаж очутился далеко от столпотворения. Однако чуткий Ольсар просто кожею почувствовал на себе пристальный взгляд. Он отодвинул занавеску и выглянул наружу. Смотрящий оказался нелепо забинтованным незнакомцем, возле которого, балуясь, жевал растрепанные повязки белый конь необыкновенной красоты. Однако раненый здоровяк был так занят наблюдением за экипажем, что на время позабыл отталкивать от себя лошадиную морду. Сцена эта была столь забавна, что Ольсар, признав в широкоплечем статном молодце телохранителя месинары, а в скакуне — ее любимого Эфэ, не выдержал и громко расхохотался:

— Доктор, вот полюбуйтесь. Это вам о нем говорили, будто лежит парень при смерти!

Лорс Сорл только махнул рукой. Он чудовищно устал с дороги и готов был променять все что угодно на горячую ванну, вкусный обед и сон в мягкой кровати. В отличие от неприхотливого Ольсара, он не привык к ночевкам где придется, даже если это «где придется» — вполне сносный постоялый двор, не привык употреблять в пищу кушанья, приготовленные случайными поварами, не привык мерзнуть, трясясь на жестком сидении в скрипучей карете. И, в конце концов, доктор более всего на свете уважал чистоту…

— А вот я, пожалуй, поговорю с ним… Эй, Гарт! А остановите-ка лошадок вон у того фонтанчика, будьте любезны! Вот спасибо. До встречи!

Ольсар выпрыгнул из кареты и вернулся к Айнору и Эфэ, по-прежнему стоявшим у комендантского домика.

— Пусть будут легкими ваши дни, — приветливо сказал он, стараясь выглядеть бодрее. — И пусть скорее вернется к вам здоровье, Айнор.

— Да будет так, и вам желаю того же блага, — хрипловато проговорил телохранитель.

Ольсар едва сдерживал неподобающий его положению и возрасту легкомысленный смех. Белая маска вкупе с размотавшимися, но обильно навешанными на Айнора бинтами превращала грозного охранника в огородное пугало, не способное при этом напугать даже нахального коня, который успел уже измусолить не одну повязку.

Сыскарь постарался сосредоточиться на внимательных серых глазах, сверлящих его из прорезей маски. Веселость потихоньку улеглась. Да, пора подумать о том, для чего они с Лорсом вернулись в Целению, да еще и с такой срочностью…

— 5-

Тем временем доктор, наскоро переодевшись с дороги, попросил проводить его к больной — «и поскорее!». Челядь кланялась и торопливо прокладывала ему дорогу на половину прислуги, приближенной к месинаре. Священнотрепетным можно было назвать то молчание, которым окружила себя процессия сопровождающих.

Наконец Лорс Сорл вошел в комнату горничной Нейлии. Он почти не сомневался в неуспехе этой затеи, ведь его учитель, покойный ныне доктор Майремон, обучал своих помощников способам борьбы с недугами телесными, но отнюдь не душевными. Те болезни, что происходят от помутнения в голове, — в воле одной Ам-Маа Распростертой, и более ничьей…

— Оставьте нас! — шепнул он сунувшемуся было следом докторишке, который в его отсутствие худо-бедно лечил раненого Айнора и пытался помочь обезумевшей Нейлии.

Докторишка беспрекословно ретировался.

Лорс сощурил глаза, непривычные к мраку. В полутемном алькове пряталась, присев на корточки за кроватью, напуганная женщина. Она неотрывно следила за действиями доктора, и было совершенно непонятно, что у нее на уме. Доктор испытал неуютное чувство и даже подумал мимоходом о том, что умалишенные обладают на редкость огромной силой, так что вряд ли ему удастся одолеть Нейлию в одиночку, вздумай она сейчас напасть…

Но пока сумасшедшая горничная лишь наблюдала. Зрение доктора настроилось на дурное освещение, и он с ужасом отметил, что горничная предстала перед ним без маски. Увидеть это сразу не получилось, так бледно было ее лицо в окружении спутанных темных волос. И тем страшнее показались Лорсу расширенные, готовые выкатиться из орбит, бледно-голубые глаза больной. Ведь все, что было заметно — это расширенные точки черных зрачков в обесцветившейся радужке. «Глаза змеи!» — проговорил доктор про себя.

Тут Нейлия нелепо замычала, захихикала, ткнулась лицом в покрывало на постели и ровно, механистически, затвердила:

— Сокр-р-рытые в тенях… сокр-р-рытые в тенях… сокр-р-рытые в тенях…

— Нейлия… — осторожно позвал доктор.

Горничная заволновалась, точно боясь помехи, речь ее ускорилась, и в тоне появились рыдающие нотки:

— Сокрытые-в-тенях-сокрытые-в-тенях-сокрытые-в-тенях…

Это напоминало жуткое заклинание. В какой-то момент доктору даже почудилось, что сейчас на ее призыв из всех углов спальни полезут эти самые «сокрытые-в-тенях». Но, разумеется, ничего подобного не случилось. Однако с Нейлией в конце концов сделалась истерика и жестокий нервный припадок. Она упала навзничь, а затем, хрипло визжа, заколотилась головой о пол. Лорс надавал ей оплеух по щекам, прыснул в лицо (стараясь не смотреть) водой из кувшина и, когда бедняжка бессильно вытянулась и обмякла, не без труда, как мертвую, переволок ее на кровать, уложил и укрыл одеялом.

— Боги Рэи и Дуэ! — сквозь зубы пробормотал доктор, лихорадочно разыскивая по комнате служанкину маску. — Воистину, она обнажила лик и спрятала душу! Страшная хворь! Но где же маска?

Вместо маски он, сам того не ожидая, нашел в одном из приоткрытых ящиков комода несколько кусков пергамента. С одной стороны там были начерчены навигационные карты — и откуда они у горничной?! — а вот с другой, выведенные неумелой рукой, темнели свежие рисунки. На полу валялся и инструмент, которым все это было проделано — черное не то лебяжье, не то коршунье перо с растрепавшимся от нажима кончиком и переломанной в нескольких местах остью, так что пользоваться им в дальнейшем было немыслимо.

С картинок на Лорса смотрели два неведомых чудовища, и не приведи боги хоть одному такому явиться в чей-нибудь сон. Незатейливой манеры Нейлии хватило для того, чтобы дать представление о сущем кошмаре, который таращился на зрителя из темной глубины рисунка четырьмя бездушными вертикальными зрачками.

— Пари! — простонала сквозь сон Нейлия, заставив вздрогнуть и оглянуться доктора, перебиравшего куски пергамента, на каждом из которых было изображено одно и то же — твари со змеиными глазами. — Пари! Пари!

— Да что же здесь происходит? — Лорс хлопнул себя по толстеньким ляжкам. — Гм… Ну, помоги нам Ам-Маа: может быть, Ольсар прольет свет на это темное дельце с картами и чудищами? А тебе, деточка, я пока помочь не смогу, увы… — он с сочувствием поглядел на спящую и тут же торопливо отвел глаза от постыдно голого лица Нейлии, что заставило его с удвоенным чувством опять кинуться на поиски маски — и снова безуспешно.

Покинув спальню горничной, Лорс подозвал к себе докторишку:

— Я напишу рецепт микстуры, последуйте ему, изготовьте лекарство и давайте по три раза в день — в столовой ложке. Если будет приступ — дайте сразу три. Но старайтесь, чтобы за день не уходило больше двенадцати ложек: это очень сильный настой.

— Будет сделано, господин Сорл!

— И еще… закройте же ей лицо! — поморщился Лорс, но докторишка этого, конечно же, не увидел, только по голосу понял, насколько недоволен господин лекарь.

— Будет сделано!

До прихода сыскаря Ольсара доктор успел принять ванну и хорошенько пообедать. Разомлевший, сытый, он сел в кресло у солнечного окна и почти насмешливо пересмотрел рисунки Нейлии. Теперь все это казалось ему глупым плодом больного воображения горничной. Но почему там, в комнате, всё было иначе? Наверное, повлияла тяжелая обстановка и…

— Разрешите? — спросили вместе с уверенным отрывистым стуком.

Ни кем иным, кроме как Ольсаром, столь нахрапистый визитер быть не мог.

Доктор вкратце поведал о том, как навестил Нейлию, но ответной откровенности от приятеля в отношении подробностей беседы того с телохранителем Айнором требовать не стал. Ольсар побарабанил пальцами по подоконнику, вскочил с кресла напротив и прошелся по комнате. Лорс подумал, откуда в этом сухопаром мужчине столько сил, ведь Ольсар был старше него как минимум лет на семь, преодолел тот же путь и покуда не имел ни минуты для того, чтобы отдохнуть.

— А вот и рисунки Нейлии, взгляните! — доктор перевернул карты, до этого момента сложенные стопочкой на тумбе.

Ольсар впился глазами в изображение, но на чудовищ смотрел недолго. Гораздо более пристальному изучению подверглись сами карты.

— Как они попали к горничной? — спросил сыскарь. — Это редчайшие карты из архивов кааносской библиотеки. При месинате, заметьте!

— То есть?.. — доктору не хотелось мучить мозги, весьма подтаявшие на горячем весеннем солнце.

— То есть, доступ к ним могла иметь только сама месинара. Либо библиотекари или члены месината. И, заметьте еще, никем из них Нейлия не является… Очень странно…

Сыскарь в задумчивости похлопал себя пергаментом по ладони.

— И что вы намерены делать, дорогой друг? — уточнил доктор Лорс.

Ольсар неопределенно пожал плечами. Он не хотел пока объявлять о своем намерении совершить тайную ночную вылазку в кабинет месинары. Эта идея зародилась в его голове еще во время беседы с телохранителем Айнором, когда они оба с удовольствием следили за игрой развоображавшегося Эфэ, который то валялся в свежей траве, то сражался с неведомым противником, роя землю копытами и вставая на дыбы, то подбегал к охраннику, чтобы ткнуться горячим влажным лбом ему в ладонь. И пока не озвученная затея лишь окрепла после того, как в поле зрения Ольсара попали драгоценные карты, начерченные искусными картографами далекого прошлого.

Итак, посещение кабинета месинары Ананты являлось отныне делом решенным. Теперь — всего ничего: проникнуть туда незаметно. Но на это у Ольсара также имелись свои соображения…

3 часть. Прыжки через собственную тень…

— 1-

Дождь все скулил и скулил, заведя однажды монотонную руладу осени, а вскоре утомившись и приняв затяжную форму. Понуро стояли в больничном сквере обремененные влагой клены, из охристо-красных они стали уныло-ржавыми и всем своим видом молили о том, чтобы дунул ветер посильнее и стряхнул наземь более не нужную им крону. Хроническая непогода рождала хронически угрюмое расположение духа даже у людей здоровых, не говоря уже о пациентах городского психоневрологического диспансера, как гласила неопрятная перекошенная вывеска над крыльцом здания.

Пятый день с того момента, как Диана осознала свою личность, прошел впустую. Даже самому профессору А.М. Мищукову не удавалось на сеансах выудить из затравленного медикаментами мозга больной ни одного полезного воспоминания, которое подтолкнуло бы пациентку на нужный путь и, возможно, исцелило.

Дину более не привязывали, не кололи ей транквилизаторы и даже позволяли свободно ходить по территории всей лечебницы. Кассандрушка-Аня еще сторонилась ее после того ночного разговора, и Дину все сильнее разбирало любопытство: что знает, что видит в ней эта нелепая ясновидящая с забинтованными запястьями? А за ними по-прежнему наблюдали. Наблюдали, приглядывались, настороженно и зловеще, суля неведомое. Кто-то, прячущийся в тени. При мысли о нем Диану лихорадило.

Даже будучи в уборной или в любом другом месте, где приходилось оказываться одной, стоило Дине только подумать о наблюдателях, она тут же впадала в панику и сломя голову неслась искать хотя бы одну живую душу для успокоения. Мищуков лишь качал головой: говорить об улучшениях было слишком рано, а с излишним оптимизмом он расстался уже давным-давно, еще во времена незабываемой первой практики в местном морге.

На исходе третьего дня пациенты, считавшиеся небуйными, как обычно сгрудились в холле у единственного телевизорчика с маленьким экраном и внутренней «рогатой» антенной, отвратительно принимающей сигнал. Санитарка включила городские новости, после чего спрятала щедро забинтованный изолентой пульт дистанционки в карман халата и ушла в ординаторскую.

Задавленная со всех сторон другими пациентами, Дина была в состоянии лишь немного пошевелиться, чтобы худо-бедно увидеть экран за головой раскачивавшегося из стороны в сторону психа с мужской половины клиники. Его единственного выпускали разгуливать повсюду — по причине полной дебильности и абсолютного равнодушия к противоположному полу. Видя женщин, он лишь глупо щерился беззубым ртом, показывал пальцем, бормотал детские дразнилки и сам же над ними хихикал. Поначалу Диане было неприятно, и, тем не менее, за неполную неделю она привыкла даже к дурачку-Генке — настолько, что перестала его замечать.

Телевизор то и дело пестрил помехами, стоило на улице накатить очередному порыву сырого ветра.

— В поликлинику номер четырнадцать Старокировского района приехали неожиданные гости из столицы, — вдруг, прошипевшись, объявил «ящик» поставленным дикторским голосом. — С места событий — наш собственный корреспондент Илья Карнаушкин.

Экран сморгнул рябь и вдруг четко и ясно отобразил лицо молодого собкора. Тот бодро выпрыгнул навстречу важным людям в белых халатах, притом совершенно не похожим на медицинских работников. Да и на простых людей они тоже не очень-то смахивали, если говорить положа руку на сердце. При всем том, сопровождал делегацию сутуловатый доктор в нелепых круглых очочках — именно к нему и протянул Илья Карнаушкин свой микрофон.

— Добрый день, это телеканал «Галактика-3» и я, собственный корреспондент «Новостей Галактики» Илья Карнаушкин!

Делегация замешкалась, очевидно, застигнутая врасплох нашествием съемочной группы «галактиан». Доктор скосил глаза на микрофон и что-то прокряхтел. Затем он задумчиво испробовал на вкус звук «э-э-э». И вопросительно посмотрел на юного телерепортера.

— С чем связаны цели приезда столь именитых гостей? — получив «добро» и с горячностью новичка впиваясь в микрофон, затараторил Карнаушкин.

Очкастый прищурился и наморщил лицо так, как могут морщиться только люди, имеющие приличный стаж в пользовании очками — почти болезненно, почти с отвращением. Он был растерян, а может, и раздосадован тому обстоятельству, что его застали врасплох, не уведомили, не подготовили. Это не входило в штатное расписание, соответственно, он не знал, как отвечать, и от этого терялся и досадовал больше и больше.

И тут на помощь доктору пришел именитый гость из столицы. Он подтянул микрофон вместе с Карнаушкиным к себе поближе, богатырски кхекнул в сторону и заявил:

— Цели нашего настоящего приезда связаны, прежде всего, с тем, что…

— …Выборы скоро! — сварливо заметила Динина и Анина соседка по палате, тем самым выдернув всех из иллюзорного мира телевидения.

На нее, разумеется, зашикали, но львиная доля бравады столичного гостя канула в никуда.

— Отлично! — резюмировал Карнаушкин, перехватывая инициативу. — И все же, насчет нехватки донорской крови — что вы намерены предпринять там, у себя, чтобы улучшить ситуацию на периферии?

Теперь толстяк крякнул, но по-прежнему не растерялся и даже не стал оглядываться за поддержкой к своим молчаливым спутникам:

— Вопрос, конечно, интересный… А сколько баррелей… то есть этих… литров крови не хватает вашему заведению? Думаю, это надо обсуждать не вот так, с кондачка, а, знаете, серьезно, за круглым столом, в среде ваших, доктор, коллег!

Доктор-очкарик сдержанно кивнул, продолжая стоять в позе футболиста-защитника перед штрафным ударом.

— Значит, столица намерена финансировать проект «Здоровая кровь»? — Карнаушкин был настойчив, потому что именно таким он видел настоящего тележурналиста и втайне надеялся, что каким-нибудь чудом, но его репортаж дойдет до «верхов», а уж там его напористость оценят и, чем черт не шутит, пригласят поработать на «Олимпе».[1]

Толстяк облизнулся, показал в улыбке ослепительно-белые клыки — достижение лучших дантистов страны — и сыто подтвердил слова Карнаушкина:

— Здоровую! Именно здоровую! Непременно!

Диана почувствовала, что кто-то нерешительно потрогал ее за плечо. Ей стоило немалых трудов, чтобы повернуться и, тем более, отыскать в толпе того, кто это сделал.

Аня смотрела на нее громадными и по обыкновению испуганными глазами.

— Чего тебе, Кассандрушка? — нарочно воспользовавшись запретным прозвищем, спросила Дина.

«Кассандрушка!» — прыснул кто-то, неразличимый в синеватом отсвете экрана.

— Принцесска! — промяукал пациент из мужского отделения.

— Принцесска Турандот! Погадай!

И к Ане потянулись руки — молодые, дряблые, тонкие, толстые — ладонями кверху, требовательно… Девушка попятилась.

Ослепительным, горячим фейерверком восприняла Диана вызов. Не на поединок. Вызов играть.

И в следующую секунду она услышала возле уха смятенный горячий шепот Ани:

— Не надо, Дина! Не надо!

— Ну почему же? — взвеселившаяся, злая, Диана сверкнула на нее диким взором. — Они же хотят будущего! Да, психи? Хотите?

— Хотим, хотим!

— Они же издеваются над тобой? Ну так я и предскажу им будущее. Слышите, психи? Сейчас вам будет будущее!

— Не надо! — едва слышно лепетала черноглазая «принцесска». — Дина, не надо!

Они смотрели друг другу в глаза, и Дина ощутила, как волна, вздыбившаяся пенным гребнем в ее душе, вместо того, чтобы смертельно ударить, успокаивается и растекается лавой по рассеченной трещинами пустыне, превращает песок в стекло и застывает причудливыми формами.

В конце коридора открылась дверь ординаторской и, вероятно, из нее же и донеслись невнятные звуки знакомой Дине музыки. Или она лишь подумала, что знакомой? Но ведь кто-то услужливо подтолкнул в ее память странное сочетание слов — «В пещере горного короля» из «Пер Гюнта»!»…

— Идем! — решительно сказала она, прихватывая Аню за руку. — Чего это они тебя принцессой называют?

Черноглазая пожала плечами и, бледно улыбнувшись, попыталась пошутить:

— В мужском крыле — Наполеоны, а в женском, значит, Жозефины… принцессы…

— Хм…

Не очень-то поверила Диана в это объяснение, но странностей у Ани и помимо этой хватало. Одной больше, одной меньше… Все равно рано или поздно тайное станет явным.

Они зашли в палату и плотно прикрыли двери. Дина потянулась было включить свет, но Кассандрушка тихим возгласом убедила ее не делать этого.

— Слушай, а что там, в комнате врачей, за музыка сейчас играла? — Дине хотелось проверить одно свое соображение.

Аня пожала плечами и, зайдя за спинку Дининой кровати, бочком притулилась к свободной части подоконника.

— Ты тогда спросила о себе, — тихо забормотала она. — А я не могла сказать словами…

— Теперь можешь? — Дина наступила на кровать, присела рядом с Аней и покосилась на искривленную решетку, краем глаза уловив ответный кивок девушки. — Ну так расскажи…

— А почему ты про музыку спросила, Дина?

— Не уходи от ответа, а?

— Я не ухожу. Ну так почему спросила?

— Просто я вспомнила ее. Это «Пер Гюнт». Мне это ни о чем не говорит, пустые слова — «Пер Гюнт». А, вот еще: Ибсен… Фамилия?

— Ясно. Наверное, ты вспоминаешь что-то, — Аня помолчала, ковыряя пальцем край облезающей краски на подоконнике. — Ты не убивала мужа, Дина. Тебя подставили. И тебе нужно отсюда убежать.

От неожиданности Диана хватила разом так много воздуха, что захлебнулась. Нет, она с самого начала подозревала, что здесь что-то нечисто — но чтобы вот так, запросто, какая-то девчонка взяла да и подтвердила ее страшные догадки?..

— Хм… — откашлявшись и смахнув с ресниц капли слезинок, сказала наконец Дина. — Ладно. Хорошо. Мы с тобой обе сумасшедшие. Замечательно. Но всё-таки давай попробуем следовать логике?

Аня была не против следовать логике.

— Допустим, до психушки я была богата. Угу?

Кассандрушка уже явно знала, к чему ведет собеседница, и теперь просто молча слушала, давая Дине выговориться.

— Допустим, кто-то пожелал воспользоваться моим состоянием и недвижимостью, да? Ну вот. Предположим, что меня чем-то одурманили, заставили подписать какие-нибудь бумаги — дарственные, отказные, что там еще могут заставить подписать в таких случаях? А когда дело было сделано, моего мужа убили, но подстроили все так, будто это сделала я. И, когда приехала милиция, меня, дурную, застали прямо на месте преступления. Но только не моего преступления! А? Как тебе такая версия?

— Дина… — тихо и потрясающе спокойно осадила ее Аня, да вдобавок ко всему сделала внушительную паузу. — Я тебе говорила, за счет чего у меня складывается видимость будущего, недалекого будущего?

Второй раз эта юная «пророчица» сумела остудить в Дине горячую волну! Поистине, странная девочка-мальчик обладает изрядным даром влияния на людей.

— Да… Что-то насчет переплетения человеческих помыслов…

— Ты невнимательно меня слушала, — голос Ани стал не девичьи сухим и строгим. Она буквально отчитывала менторским тоном свою старшую соседку по палате! — Люди делают будущее лишь все вместе, массой. Существует мнение, что если все население Земли в одно и то же время подумает о втором Солнце, то силой их мысли зажжется второе Солнце.

— Такое невозможно, — отказалась Дина.

— Да! — Аня распрямилась, и под ее халатом все-таки проступило подобие острых девичьих грудок, а в осанке наметилось что-то вельможное, горделивое. — И поэтому будущее все время дрожит и пульсирует, уж слишком много помех, слишком много мыслей, бегущих в разные стороны. Я могу предсказывать действия человека, не очень наверняка, но могу — по его намерениям и если в этих его намерениях замешано не слишком много других людей.

За дверями палаты создалось некоторое оживление. Девушки поняли, что больных вот-вот разгонят по местам и что договаривать надо побыстрее. Черноглазая перевалилась через спинку кровати поближе к визави и понизила голос до предела слышимости:

— У тебя правда нет прошлого, Дин. Когда я увидела тебя впервые, ты была чиста. А человек, совершивший преступление, и даже не столь страшное, всегда несет на себе мету. Я знаю. Я видела их, и много…

— Я рада, но… вдруг из-за этой чертовой амнезии?..

— Никакая амнезия не спасет! — возмутилась Аня. — И не надейся! Да хоть в будущей жизни — и то не скроешься, догонит, припечатает. Не будешь помнить, за что, а припечатает будь здоров! Дело такое… Серьезно это. Теперь главное…

В коридоре зашаркали тапочки больных, монотонное «ы-ы-ы-ы-ы» Гены, пересмотревшего телепрограмм, тихие смешки женщин, кашель…

— Я сегодня услышала мысль о тебе нашего врача.

— Аркадия Ми…Михайловича?

— Да, его. Завтра по твою душу приедут из прокуратуры и, возможно — он сам не знает — перевезут тебя в другое место…

Диана съежилась: ощущение, что наблюдающие из тьмы еще сильнее сосредоточили на ней свое постылое внимание, сейчас во много крат усилилось.

— Если хочешь докопаться до истины, то сделать это ты сможешь только на свободе. Потом не дадут.

Дверь приоткрылась — собеседницы отпрянули друг от друга…

Сегодня с самого утра кровать Ани оказалась занятой. Туда поместили новую пациентку, не считаясь с прежней обитательницей. Но больше всего Дину удивила молчаливая покорность черноглазки, оставшейся без места для ночлега. Теперь она, решив ни во что не вмешиваться, а поглядеть, что будет, следила за соседкой.

Аня так и осталась у окна, а грузная тетка-новенькая с хозяйским видом села на ее койку.

Поддавшись необъяснимому порыву, Диана спрыгнула с подоконника и шагнула к ней, распутывавшей замысловатую косу:

— «И ночью, и при луне нет мне покоя! — продекламировала она, все шире распахивая глаза. — О, боги, боги!..»

Чужачка вздрогнула всем своим мясистым рыхлым телом, вскочила. На минуту, не меньше, замерла она в окаменении, и словно с бабочкой в коконе произошла с нею под твердой маской странная метаморфоза. Из глубины изваяния стал рождаться дурной вой, становясь громче и противнее.

— Да кто вы тут такие? — это были первые членораздельные звуки, слетевшие с полумертвых губ. — Кто это сказал?!

— Булгаков, Михаил Афанасьевич, — с дьявольской улыбочкой, ничуть не испугавшись агрессии, да и попросту прекратив сейчас ощущать себя собой, Диана озвучила очередную подсказку таинственного ментора. — Вы что-то имеете против Булгакова?

— Скоро все — здесь и везде — будут цитировать только меня! Поняла? Это мой приговор вам! Обжалованию не подлежит! — из перекошенного рта пациентки полезла пена, а бешено выкаченные глаза налились кровью. — То, что сказала Помидоркина Арина Алексеевна, не подлежит обжалованию ни в одной инстанции! Настоящим писателем никто, кроме Помидоркиной, не может зваться без тени сомнения! Да я… да знаете, кто я?..

И, внезапно прекратив крикливое вещание, сумасшедшая кинулась на Дину, стремясь ухватить ее судорожно скрюченными пальцами за горло. Поднятая соседками тревога привела к общей потасовке, только Аня быстрой кошкой вспрыгнула на спасительный подоконник. В громадных черных зрачках отражалась куча-мала, что перекатывалась на полу.

— Я тут!

Взгляд метнулся к Дине, которая спокойно и, по-видимому, давно уже стояла в сторонке, также наблюдая за дракой. Аня успела только подумать о том, что не «услышала» предварительных мыслей сестры по несчастью, но санитары отвлекли ее. А Дина с печальной улыбкой жертвы указала на Арину Алексеевну Помидоркину, красную и буйную. Аккуратно завернув пациентку в белую рубашку с длинными рукавами, ребята молча вывели ее в коридор.

— Сегодня, Анна, ты можешь спать на своей кровати, — устало пробормотала враз поникшая Дина. — А мне, пожалуй, действительно пора уходить…

— Не надо было! — не то со страхом, не то с восхищением вырвалось у черноглазки.

Диана вяло махнула рукой:

— А какого черта?

— Просто глупо это… наверное…

— То, что тебя вот так запросто лишили твоей кровати? А? Или что? — Дина снова закипела.

Аня в задумчивости потерла коленку. Она по-прежнему сидела, скорчившись в оконном проеме, и напоминала собой тощего перепуганного совенка. Ах, как разнился ее нынешний вид с тем уверенным, когда она — всего несколько минут назад! — поучала Дину!

— На событиях, как и на людях, надеты маски! На самой их сути, — процедила Диана, справившись со своей злостью. — Думаешь одно, а на самом деле — все по-другому.

— Стоп! — Аня беззащитно захлопала ресницами. — Это я хотела сказать!

Потрепанные в заварушке, соседки с ворчанием ложились спать. Они будто даже и не слышали странного разговора девушек у окна.

— А сказала я. Мне можно, я сумасшедшая. Да и ты не лучше, Кассандрушка. Что с нами могут сделать? Увести, как эту Помидоркину, в изолятор? Ну, мы не настолько глупы, чтобы буянить. А так… так мы можем делать что угодно, Анечка! Что угод…

— Дина, Дина! Ну тебя и понесло! — черноглазка сползла с подоконника. — По-твоему, только запертый в психушке идиот — свободен?

— Лучше быть, чем слыть. Ну что, спокойной ночи, соседка. И пожелай мне удачи, — Дина перешла совсем на шепот: — Мне она сегодня ночью понадобится!

— Могла и не говорить, я ведь все равно слышу…

Порыв ветра, в отчаянии грохнувшего оконной решеткой, отвлек внимание Дины. Там, во дворе, промозгло и холодно… Лечебница с ее жестокой казенностью вдруг представилась девушке теплой и приветливой, убежищем сродни милому дому, который Диана до сих пор не вспомнила, но придумала. А эта уличная свобода… неопределенная… ледяная… чуждая… Зачем?

Нырять в темноту хотелось все меньше.

Здесь уютно. Здесь плохо, но кормят. Пусть и больные, но здесь есть собеседники, и они готовы общаться — они такие же, как и ты. Что еще нужно?

— Разбей окно! — прошептал в голове Анин голос.

Кажется, она была раздражена сомнениями Дины.

— Разбей окно!..

…Диана очнулась. Ее разбудили, потому что телесеанс окончился, а всем больным было велено расходиться по палатам. Гена тянул свое «ы-ы-ы-ы», как и во сне у Дины. Помидоркина — плод больного воображения — развеялась в «тонком» мире, едва реальность вступила в свои права.

«Разбей окно!» — опять выдохнул голос.

Оглядевшись, Дина встретилась взглядом с черноглазкой Аней, никакой не принцессой, а обычной больной девочкой, спрятавшей от всего озлобленного мира свой дар, жуткий и навязанный кем-то извне. «Разбей окно!» говорила не она. Голос был скорее мужским…

Молча, бок о бок, пациентки направились в палату. И только после того, как соседки захрапели, Диана услышала Анин шепот:

— Я подслушала Аркадия Михайловича. Дина, ты меня слышишь?

Дину словно окатили ведром ледяной воды.

— Слышу…

— Завтра приедут из прокуратуры. По твоему делу. Я подумала, нужно, чтобы ты это знала…

— Спас-сибо… — споткнувшись, ответила та.

— 2-

Самым трудным оказалось тихо отвинтить решетку. Аня делала вид, будто видит десятый сон, спрятав голову под подушку и натянув одеяло до шеи. Но соседки то и дело всхрапывали, булькали, переворачивались, заставляя Дину замирать и покрываться ледяным потом.

«Эта кровать проклята, на ней не задерживаются, — твердила про себя Диана, когда трясущимися пальцами откручивала расшатавшиеся ржавые болты. — Мне не холодно. Мне не страшно. Эта кровать проклята, поэтому и я не задержусь на ней!»

«Разбей окно!» — сипло проскрежетала решетка, цепляясь за раму.

— Сам разбивай! — раздраженным шепотом выплюнула ответ Диана. — Умные все! Ой! — она замерла и осторожно оглянулась, понимая, что секунду назад отозвалась на голос некоего реального человека. Настолько реального, что еще миг — и в памяти высветился бы его облик.

Некто из темноты, медленно перебирающий за ее спиною длинными, суставчатыми, как лапки арахнида, пальцами, тут же отпрянул и растаял в тенях. А ведь Дина уже так отчетливо представила себе это существо, гротескное и наверняка сбежавшее с экрана во время показа малобюджетного мистического триллера…

— Тьфу! — в отчаянии высказалась девушка и, закусив губу, вновь сжала руками заевший болт. — Кому я, чес-слово нужна, кроме прокурора! Слышишь, ты, кто там меня поучает… и-эх!.. чертов болт! Слышишь, умник? Ты вылезай из тени да помоги лучше убогой отвинтить эту проклятую решетку. А? Молчишь. Вот вы все, нормальные, такие: только поу… С-с-с!

Пальцы предательски соскочили, вспыхнув алой болью там, где сорвало полногтя. Дина не сразу поняла, с каким из них это произошло, тихо заскулила. Но в то же время и едва не завопила от радости: последний болт ослаб, его оставалось лишь докрутить и вытащить совсем. Безусловно, рана тут же переполнилась кровью. Не найдя взглядом при свете дальних фонарей ничего, чем можно было бы перевязать поврежденный палец, Диана сдавила его в кулаке здоровой руки через подол халата.

— Вот черт! Этого не хватало… Да еще и в халате… — пробурчала она, бессильно приваливаясь на подоконнике к раме открытого окна и уже не замечая стылого ветра с улицы.

Проявлять чудеса скалолазания на больничной стене, будучи завернутой в длинный, путающийся между коленок халат казалось верхом безумия. И пока еще Диана не была уверена, что достигла этих виртуозных вершин. А что дальше? Даже если она и не переломает себе руки и ноги при падении, то пары часов в таком виде под дождем будет вполне достаточно для того, чтобы схлопотать воспаление легких — как минимум!

Аня-черноглазка нетерпеливо завозилась под одеялом. В самом деле, замешательство Дины становилось уже неприличным!

Она подержала раненый палец во рту, и солоновато-медный привкус постепенно растаял.

Постройка была старой, годов тридцатых. Проемы между окнами в те времена часто украшались кирпичными выступами, за которые худо-бедно мог бы уцепиться ловкий человек. И пока Дина ползла по стене вниз, в голове ее витали странные размышления о том, сколько человек успели воспользоваться архитектурой таких зданий для побегов или, наоборот, для того, чтобы забраться внутрь.

Мокрая вялая трава противно облапила Динины ступни, с легкостью пропитав ледяной влагой старые и теперь уже никчемные тапки-шлепанцы. Еще толком никуда не сбежав, Дина успела промерзнуть до костей. Идти через центральный вход было глупо и даже опасно: иногда больные видели в окна бегающую по двору собаку сторожихи — помесь немецкой овчарки и безвестного «дворянина» косматой наружности, как любила говорить одна из санитарок. Кто знает, вдруг сторожиха выпускает пса и по ночам.

За главным корпусом клиники темнела хозяйственная пристройка, а кто-то из пациентов говорил при Дине, что за этой пристройкой кирпичный забор местами порушен, а колючая проволока раздвинута вездесущими мальчишками из соседних кварталов. Так это или нет, Диане увидеть не удавалось, поскольку забор полностью прятался за крышей домика и деревьями. Зато с высоты третьего этажа открывалась панорама на склады, гаражи и — уже совсем далекий — частный сектор с хибарами-развалюхами. Совершенно ясно, что бежать надо туда, а там уж как повезет.

Беспрестанно вздрагивая в страхе услышать за спиной хриплое собачье дыхание, Дина метнулась к пристройке, сослепу влетела в кусты шиповника, обдирая икры о голые, но оттого не менее колючие ветки, а потом с облегчением прижалась к дверному косяку, надежно скрывшему ее от возможных наблюдателей из окон больницы. Чувство преследования ослабело. На Дину, кажется, перестали смотреть, и, очень этим обрадованная, девушка заскользила вдоль стены к спасительному забору. Один из старых кленов томительно заскрипел. Этот звук напоминал сказочный стон вековых деревьев, так часто используемый поэтами для красного словца в своих стихах.

— 3-

Дверь в кабинет доктора Мищукова тихонько отворили.

Пустая комната слабо освещалась дальними фонарями, а из-за избытка бумаг, белизна которых с охотой отражала эти скудные электрические лучики, в помещении можно было ориентироваться вполне сносно — глаза привыкали едва ли не сразу.

После минутной паузы вошедший направился к профессорскому столу. Какое-то время он перекладывал папки с места на место, включая малюсенький ручной фонарик в поисках нужной. Наконец на одной из них высветились символы: «З-ва Айшет, 1982». Желтоватый язычок лизнул несколько буквенных строчек на страницах внутри: «Маниакально-деп…», «Рецидивы: последний зафикси…», «Virgo», «…суицидальные наклоннос…», «Навязчивая идея о…».

Плечи неизвестного посетителя дернулись. Он боялся и спешил.

— 4-

Забор оказался выше, чем ожидала Диана. А тапочки — куда более неудобными и скользкими. Ей пришлось разуться и засунуть их по одной в оба кармана халата.

— Черт! — простонала она, срываясь в очередной раз. — Ну что за гадость?!

В ветреной темноте затрещали кусты. Дина вжалась в ледяные кирпичи с отслоившейся мокрой побелкой. Пригибаясь, к ней шел человек. Или не чело…

Диана крепко зажмурилась и затаила дыхание.

— Дина, не через забор. Там не перелезть.

Это была Аня.

— Ты что тут делаешь? — обретя дар речи, прошептала босоногая Диана. — Ты решила убежать со мной?!

— А куда же я денусь без тебя? — с грустной обреченностью откликнулась черноглазка, окидывая взглядом подругу по несчастью. — Обуйся, холодно же.

Дина фыркнула: в ее случае этот совет тянул скорее на несмешную шутку. Но таскать шлепанцы в кармане было еще глупее, и она сунула ноги в готовые развалиться тапки.

— Пойдем через центральный, — Аня сняла длинный, не по размеру, болоньевый плащ и протянула спутнице.

Дина возразила, отталкивая от себя ее руку:

— Как через центральный? А собака?

— С собакой разберемся. Надевай. Я больше не нашла.

— Сама надевай, — Диана снова отпихнула плащ. — Я как-нибудь перебьюсь.

— Это не обсуждается!

И с несокрушимым, неженским напором Аня заставила ее одеться. Плащ был с синтепоновой подстежкой, все еще хранившей Анино тепло, и продрогшую Дину перестало колотить. Она заметила за хрупкими плечами бывшей соседки по палате широкий брезентовый рюкзак, какими иной раз пользуются завзятые дачники, но расспрашивать о его происхождении и содержимом не стала. И без того было понятно, что пальто, рюкзак, а также, скорее всего, то, что находится в рюкзаке, Кассандрушка позаимствовала в больнице у кого-то из медперсонала.

— Почему ты передумала? — Дина пыталась угнаться за стремительной Аней.

— Не знаю. Зато знаю, куда нам надо теперь.

— Куда?

— К тебе домой.

Дина вздохнула:

— Это понятно, но я ни шиша не помню…

— Твоя забывчивость нам не помешает. Я узнала твой адрес.

— Как? У кого?

— У Мищукова, естественно! Так, теперь постой-ка за деревом. Бабка не спит.

Аня пошла вперед. Дина подумала: «А вдруг этой безбашенной девке взбредет в голову снова вскрывать вены? И что я тогда буду с ней делать?». Но она постаралась отогнать от себя мысли этого направления. Будь что будет, а рискуют они обе. Аня — меньше. Аня может пострадать только от самой себя. А вот с нею, с Дианой, вопрос совершенно туманен. Если власти считают ее опасной для общества, то перехват может оказаться очень жестоким…

Тем временем они приблизились у домику сторожихи у главных ворот. Загремела длинная, пристегнутая к толстой проволоке цепь. Пес никогда не лаял на прохожих, но достаточно было встретиться с ним взглядом, чтобы понять безрассудность всякой попытки проникнуть на вверенную ему территорию.

И вот теперь два разноцветных глаза — кристально-голубой и карий — в упор глядели на Аню. И она даже не удивилась своей способности различать цвета в ненастной ночной мгле. Пес стоял молча, слегка пригнув голову к земле, и походил на волка, готового к броску.

Аня оглянулась на Диану, но та лишь пожала плечами: — «Тебе виднее, что делать, ты же из нас двоих провидица»… — и девушка, непокорно тряхнув головой, снова повернулась к собаке. А в следующий момент перед глазами ее возникла картина: зверь взвизгивает, поджимает хвост, скулит и пятится от них с Диной. Не успела она отделить реальность от вымысла, как пес издал короткий жутковатый вопль, припал на передние лапы, ощетинился и начал отступать. А в Ане росло сладкое чувство сокрушающего триумфа.

— Надо же! — прошептала за ее спиной Дина. — Меня действительно надо было изолировать!..

— При чем здесь ты? — проходя мимо вжавшейся в забор собаки, небрежно бросила Аня.

— Как это?! А вот только что… сейчас вот? Я думала, ты это чувствуешь… — в голосе Дианы прозвучало горькое разочарование.

Кассандрушка отмахнулась:

— Потом! Всё потом! Давай-ка зайдем к сторожихе.

— Зачем?

— А ты так и собираешься бегать по слякоти в больничных «шлепках»? Лично я — нет.

Дина скептически усмехнулась:

— Ань! А тебе не кажется, что мы с тобой мало похожи на рецидивистов-налетчиков? И у старушки наверняка ружьишко имеется, а уж его, в отличие от собаки, на испуг не возьмешь…

— Тс-с-с! — Аня вдруг встала, как вкопанная, и несколько секунд спустя окно сторожки осветилось; помедлив еще чуть-чуть, девушка поманила за собой Дину.

— 5-

В незапамятные времена Надежда Ивановна Товарищ числилась ударницей социалистического труда на одном из почивших ныне в бозе краснознаменных заводов. Сама ее (надо заметить — удачная) фамилия была просто создана для доски почета, гордо вывешенной на проходной. Даже неприступные вахтеры, мимо которых не прошнырнул бы ни один малоопознанный сотрудник, не говоря уже, упаси господи, о бесчисленных и очень коварных шпионах ЦРУ, Надежде Ивановне всегда учтиво улыбались, даже, бывало, кланялись и никогда — не было такого случая! — не требовали показать пропуск.

Потом все как-то незаметно изменилось. Если прежде за минутное опоздание вполне можно было получить нешуточный нагоняй, то теперь — медленно, не разом — опоздания копились и разрастались до звания прогулов. Надежда Ивановна начала ощущать, что и на улицах стало куда беспокойнее. Бывало, идешь на работу, глядь — а впереди, шагах в десяти-пятнадцати хамоватые типы, не скрываясь, пристают к спешащей на учебу студенточке.

А год спустя товарищу Товарищ, которая в результате социальных перемен в стране стала именоваться госпожой Товарищ, пришлось оставить последнюю надежду на то, что ее завод когда-нибудь снова откроется. Работы не было почти ни у кого.

Последней каплей для терпения Надежды Ивановны стал случай, произошедший с одинокой подругой-сослуживицей, чью однокомнатную квартиру хитростью да угрозами выманили обнаглевшие бандиты — рэкетиры. Надежды Ивановна приказала дочери и внуку-школьнику готовиться к переезду, а сама разведала обстановку в одном крупном городе, из которого можно было меньше, чем за половину суток, добраться на поезде в столицу. Туда семья Товарищ и переехала.

Дочь лепила пельмени в кооперативе, а внучок Игнат, отзывавшийся на прозвище Гоня, доучивался в хорошей школе с математическим уклоном, где и пристрастился к программированию. Сама Надежда Ивановна нанялась сторожихой в местную психиатрическую клинику. И за пятнадцать прошедших лет в их жизни мало что изменилось, разве только Игната стали величать Гоней-хакером. Что значила эта приставка, Надежде Товарищ было неведомо. Соседки поговаривали, будто сидит Гоня все время дома: счетчик крутит, как сумасшедший, киловатт за киловаттом, а к внуку захаживают солидные господа в дорогих костюмах, приезжающие на новеньких иномарках; Гоня говорит с ними через губу, а те кивают, здороваются с уважительностью в голосе и едва ли не на цыпочках проходят в квартиру. Как бы там ни было, а средства у Игната всегда водились, да и бабке с матерью он никогда не жалел подкинуть деньжат.

— Откуда же деньги, Гоня, если ты дома сидишь круглые сутки? — изумлялась бабушка.

— Да кто сейчас на дядю вкалывает, ба, лохи одни да пенсионеры! — подхохатывал Игнат. — Интернет — всему голова!

Словом, внуком Надежда Ивановна гордилась, но работу свою не оставляла.

С годами сон у бабы Товарищ стал совсем плохой, ни вязание, ни Донцова Дарья не помогали, а те три телеканала, которые способна была поймать старенькая Надежды Ивановны рогатая антенна, по ночам не вещали. Лежала себе сторожиха на топчане, уставившись в одну точку на потолке, да вспоминала молодость.

И вот как раз этой ночью, ближе к рассвету, одолела Надежду Ивановну долгожданная приятная дремота. Сладко зевнула старушка и уже приготовилась было к телепоказу сновидений, как вдруг ни с того ни с сего в дверь тихонько постучались.

Сторожиха встала, взяла приставленное к креслу ружьишко и пошла открывать. Коли свирепый Марс голоса не подавал, значит, кто-то из своих, из больничных.

— Носит кого-то в такую позднотищу! — пробормотала Товарищ. — Или в рань… — взглянув в окошко, исправилась она, — такую… носит… Кто?

— Откройте, пожалуйста! — пропищал за дверью девичий голосок.

Надежда Ивановна удивилась, однако дверь отперла. На пороге стояла молоденькая девушка. Сторожиха окинула ее взглядом, чтобы разобрать, кого принесла нелегкая в половине шестого утра. Внешность у гостьи была, как сказали бы во времена оны, не лишена приятности. Таилось в ней что-то, не то чтобы совсем уж иноземное, но точно не русское. И вот раскрыла широко свои черные очи эта «шамаханская царица» и говорит:

— Утро доброе!

А Надежда Ивановна уже по одежде догадалась, что это медсестричка из новеньких, только отчего-то шлепанцы не переобула, прежде чем из корпуса выскакивать. Ну молодежь, чего с них взять? Им бы все поскорее да абы как…

— Случилось чего-то?

Медсестричка странно улыбнулась, пряча под мышку чью-то историю болезни:

— Ничего не случилось, почему вы решили, будто…

— По виду вашему, по чему ж еще! — проворчала сторожиха, давая дорогу поздней гостье и запирая за нею дверь. — Уж говорить, так по-людски, а не на пороге в такую собачью погоду…

— 6-

— Кто? — раздался из-за двери надтреснутый женский голос.

— Откройте, пожалуйста! — пропищала Аня.

Дина переминалась с ноги на ногу и дрожала от холода.

За дверью глухо загремело, потом звонко щелкнуло, хрустнуло, стукнуло. Беглянки увидели перед собой высокую и суровую женщину лет за семьдесят, которая многозначительно постукивала прикладом ружья о дощатый пол и со внимание разглядывала Аню.

Дина бочком-бочком подалась за угол и скорчилась там под небольшим шиферным навесом, худо-бедно оберегавшим от дождя. А бабка тем временем впустила Кассандрушку в дом и заперла дверь. Говорили они там недолго, минут десять от силы, но Диане стало казаться, что Аня не выйдет оттуда уже никогда. Ноги ее в промокших шлепанцах закоченели совершенно.

— Принцесска! Принцесска Турандот! Ы-ы-ы! — донеслось из окна мужской половины корпуса: дурачку-Гене тоже не спалось. — В принцесску Турандот вселился страшный дух. Как она теперь нас ненавидит — ы-ы-ы!

Дина прислушалась. Речи дурачка казались идиотскими только поначалу. В них был заключен некий таинственный и все объясняющий смысл, но ухватить его Дине было не под силу.

Аня вышла из сторожки в резиновых бабкиных сапогах и с победным видом плюхнула в лужицу под ногами спутницы пару почти не ношенных калош.

— Это что, мне?! — возмутилась Дина. — Ни за что не надену!

Аня безропотно стянула сапог, но Диана сразу же опомнилась:

— Ладно, давай калоши. Не по подиуму же, в конце концов, разгуливать…

— Ы-ы-ы! Загадай загадку, большая кошка Турандот!

— Слышишь? — спросила Дина, замирая.

Аня удивленно взглянула на нее:

— Что слышу?

— Генка-дурак глумится.

— Где?

— Ты что, не слышишь? Постой… нет? Нет?!

Кассандрушка опустила глаза, и Дина лязгнула зубами:

— Всё. Я точно шизофреничка. Мне уже мерещатся несуществующие голоса.

— Кто такой дурак-Генка?

— Ты шутишь, Ань?

— Нет…

— Не может быть. Ты меня разыгрываешь. Ну, Генка, тот самый придурок из мужского крыла! Ну?!

Аня пожала плечами:

— Бежим дальше, Дин. Надежда Ивановна дала мне свой адрес. Говорит, что у нее внук — компьютерщик, вот он нам и поможет отыскать на городской карте твой дом. А вообще она сказала, что даже не слыхала про такую улицу у нас в городе…

— Постой! Нет, мне и правда кажется, что я сплю! Ты знаешь, кто такая Турандот?

— Принцесса какая-то, — не выпуская Дининой руки, Аня прошлепала за разъехавшиеся ворота, на которых белела вывеска: «Тепличная, 1». — В советские времена был комедийный спектакль «Принцесса Турандот», я видела кусочки записей по телевизору… в детстве…

— Большая кошка Турандот…

— Что ты там бормочешь все время, Дина?

— Ничего, я так, своё… Как же ты уговорила бабусю дать нам обувь?

— Она приняла меня за медсестру.

Девушки трусцой добежали до безлюдной остановки. Козырька над нею не было бы видно в темноте, если бы над сооружением не возвышался гигантский рекламный щит, который сверху был подсвечен двумя яркими юпитерами. Кроме полотна с изображением, они выхватывали из темноты еще и часть улицы.

Дину неприятно поразил взгляд рекламного мужчины.

Сверля зрителя инфернально подкрашенными зеленоватыми глазами, тот ехидно усмехался из-под полей черного цилиндра и в довершение образа указывал пальцем в камеру; последнюю фалангу его украшало массивное серебряное кольцо в виде кривого когтя. Несмотря на смешение классического и металлистского стиля, в зеленоглазом соблазнителе было что-то притягательное пополам с отталкивающим. Над его плечом светилась неоном надпись: «Мегаприкол», а рядом с когтем — будто бы нацарапанное чем-то раскаленным продолжение: «Только на 66 канале! Василий Нагафенов и самое зажигательное шоу XXI века! Спешите видеть! Спешите участвовать! Самый главный приз может оказаться вашим!».

— Мерзкий тип и мерзкая замануха! — прошептала Дина. — Холеный паразит…

— Ты о ком?

Дина ткнула пальцем вверх, на рекламу.

— На-га-фе-нов… — шепотом и по слогам прочла Аня. — Фамилия какая-то дурацкая…

— Эпатаж. Ненавижу таких, как он…

— Он просто выпендривается. Без маски на телевидении не выживешь… наверное…

— Ах, Аня, без маски нигде не выживешь… Загремишь в психушку, и все. Но…

— Тс-с-с! — вдруг вскинула руку Аня. — Слышишь? Слышишь, да?

— Да! — Дина присела и сжала Анину руку. — За нами наблюдают!

— За нами все время кто-то наблюдает, Дина! А сейчас они подошли совсем близко. Мне страшно.

— Вон первый трамвай! Бежим!

— 7-

Сторожиха, медсестра и санитар вышли из помещения.

— Да, как и предполагалось, — сказала медсестра.

Надежда Ивановна задумчиво уставилась на пару собственных калош, стоящих в луже за углом сторожки.

4 часть. За что мы сражаемся дальше?

— 1-

Неохотно отшатнулась тьма от лампадки в руке Ольсара. Крадучись, сыскарь проник в святая святых цитадели столицы — рабочий кабинет месинары Ананты. Притворив тихонько дверь, он огляделся. Доводилось Ольсару бывать здесь и прежде, но лишь при свете дня и почтительно держа глаза долу.

Мрачноватым казался кабинет ночью: обитые багровым шелком стены казались утробой гигантского чудовища, некогда заглотившего весь интерьер. Давно не проветриваемая, душная комната успела запылиться и стать безжизненной в отсутствие своей венценосной владелицы.

Ольсар прошел вдоль длинного шкафа, сделанного из темной породы дерева. Круг света выхватывал теснящиеся на полках книги и свитки, начертанные мудрецами из разных краев. Стены были завешаны громадными картинами с портретными изображениями предшественниц месинары Ананты — ее теток, бабок, прабабок… Если бы не одеяния по моде прежних времен, если бы не разного вида маски на лицах женщин, то все они ничуть не отличались бы от нынешней хозяйки цитадели Кааноса, чей портрет висел позади старинного секретера. Именно за этим столом, такая хрупкая в кресле с высокой спинкой, встретила в тот раз Ольсара ее величество.

«Рада видеть вас, Ольсар!»

«Да будут ваши дни легки, ваше величество!»

«Ольсар, у меня будет к вам неотложное дело государственной важности. Вы что-нибудь слышали о человеке по имени Вальбрас?..»

И, вспоминая теперь тот разговор, сыскарь снова поклонился пустующему креслу. Виданное ли дело: правительница исчезла, а ради политического равновесия приближенные вынуждены изображать, будто ничего не случилось. К нему, Ольсару, никто не смел подступиться, памятуя его прежние заслуги перед месинарой, а вот у лекаря Лорса Сорла подписку о неразглашении взяли, не постеснялись.

Осторожно коснулся сыскарь ключа, вставленного в верхний ящик секретера. То, что вынужден он делать сейчас, еще вчера показалось бы Ольсару святотатством. Это все равно что заглянуть под маску спящему.

Ящик оказался полон всевозможных канцелярских приспособлений первой необходимости, однако ничего заслуживающего внимания там не было.

Тут сыскарю показалось, будто кто-то приблизился и находится совсем рядом с ним. Это не был звук, это не была неосторожная тень, нет. Просто что-то неуловимо изменилось в окружающем мире, Ольсар быстро опустил свою лампадку под крышку секретера. Кабинет снова поглотила тьма. Не шевелясь и напряженно вслушиваясь, сыскарь провел на месте минуты три, а то и дольше. Ощущение никак не менялось. Подождав еще немного, Ольсар полез в следующий ящик.

— Ам-Маа Распростертая, подай хоть какой-нибудь знак! — прошептал он и присел на корточки, чтобы не позволять свету разливаться по комнате.

В среднем ящике лежала большая тяжелая коробка, инкрустированная малахитом. Поверхность ее в раскрытом виде разделялась на равные квадратные секторы. Ольсар зажмурился, припоминая, при каких обстоятельствах он видел эту коробку прежде.

…И снова кто-то неведомый дал о себе знать. Он что-то выжидал, он находился рядом и, возможно, следил за Ольсаром…

Да, это было несколько лет назад, на приеме в Фиптисе, уже после той истории с грабителем Вальбрасом, за помощь в которой месинара была несказанно благодарна Ольсару и потому приблизила его к себе, возведя в чин придворного следователя. Вместе с ее величеством Анантой и телохранителем Айнором они были на приеме во дворце месинора Ваццуки. Правитель Цаллария был тогда очень весел, великодушен и обходителен, в знак своего расположения к жителям соседнего государства он преподнес месинаре дарственную на обладание целой провинцией, некогда принадлежавшей его предкам, а также закрепил подношение малахитовой коробкой, которая оказалась устройством для головоломной настольной игры, бывшей в чести у цалларийской знати. Кроме коробки, расчерченной малахитовыми квадратами, к набору прилагалось множество фигурок диковинных зверей, сделанных из камней двух цветов: зелеными были чудовища Дуэ, а светло-серыми — создания Рэи. И этим фигуркам предстояло кровопролитное сражение на просторах клетчатой доски, в кою превращалась коробка, если ее полностью открывали. Сыскарь помнил, как пыхнули огнем азарта глаза месинары при виде этой забавы и как погладил себя пальцем по губам правитель красномасочников. Ананта и Ваццуки испытали свои силы на виду у всех придворных, и месинор, явно поддаваясь, свел поединок к ничьей…

…Ольсар удовлетворенно хмыкнул. Одно его предположение, каким бы безумным оно ни казалось еще утром, теперь могло иметь под собой некоторое основание. Дикое, конечно. Однако с фактами приходится мириться.

В последнем ящике лежал перстень Ананты с государственной печатью. Ольсар знал, что в отсутствие месинары правительство не осмелится принимать какие-то серьезные законодательные документы, а значит главная печать страны никому не понадобится до возвращения ее величества.

«Сокрытые-в-тенях! Сокрытые-в-тенях!» — настойчиво прозвучало в голове. Лорс Сорл говорил, что именно эти слова твердила лишившаяся рассудка горничная месинары.

Похоже, здесь больше искать нечего. Ни ключей, ни каких-либо важных свидетельств, способных пролить малейший свет на это загадочное дело. Что ж, стоит порыться в шкафу. Во всяком случае, даже если какие-то порождения Дуэ и следят сейчас за его, Ольсара, действиями, то пока они не предприняли ничего, чтобы помешать расследованию.

Сыскарь выкарабкался из-за секретера и только лишь попробовал встать, держась за онемевшую поясницу, как был безжалостно сбит с ног. Сверху на него обрушилось нечто сильное и разгневанное.

Ударившись затылком о спинку кресла месинары, Ольсар потерял сознание.

— 2-

— Ольсар! Да очнитесь вы наконец!

Это были первые слова, которые дошли до слуха сыскаря. Ольсар по-прежнему лежал в кресле, свесившись набок, у него гудел затылок, и целый рой серебристых ос, искрясь, мельтешил перед глазами. И все-таки голос он распознал.

— Айнор, это вы? Не заметили, кто напал на меня? — сыскарь ухватился за плечо телохранителя месинары.

Зрение прояснилось. Осы полетели по своим делам, а боль в затылке немного унялась. Перед Ольсаром, держа в свободной руке лампадку, стоял Айнор. Теперь он был без повязок, с аккуратно прибранными волосами и безупречно сидящей маске — не то что утром!

— Я, — признался телохранитель. — И напал на вас… тоже… я. А что это, Ольсар, вы тайком блукаете по цитадели, да еще и в такое время?

— Уф… — сыскарь сел прямо, поправил на себе маску и одежду. — Ну и напугали вы меня!

— Я спрашиваю вас, что вы здесь делаете? — с угрозой повторил Айнор, и в прорезях маски недобрым огоньком замерцали его глаза.

— Так и быть… коли уж взяли меня с поличным…

Ольсар усмехнулся и рассказал Айнору о найденных в комнате Нейлии навигационных картах.

— Я думаю, мне нужно найти остальные, которых не хватает, чтобы составить полную картину, понимаете? Не может быть, чтобы они оказались у горничной просто так. Нейлия не похожа ни на картографа, ни на морехода, которых могли бы заинтересовать портуланы…

Айнор потер пальцем переносицу и хорошенько обдумал услышанное.

— Какая здесь связь? — наконец спросил он. — Пусть у Нейлии оказались карты, на обратной стороне которых кто-то начертал чудовищ, но при чем же здесь исчезновение ее величества месинары?!

— Я пока не знаю. Но уверен, что связь есть. Вы не видели вот этих… — (Ольсар выложил перед Айнором карты.) — …этих самых карт? Заодно взгляните и на оборотную сторону…

Телохранитель перевернул одну из них и вздрогнул. Сыскарь дал бы руку на отсечение, что сейчас Айнор смертельно побледнел под маской и едва сладил с собой. Значит, и он видел этих страшилищ в ту роковую ночь!

— Что скажете?

Айнор грубо накрыл рисунок ладонью и перевел дух.

— Я не знаю, что это такое, но оно было в ту ночь у Черного озера. У меня в голове мутится, когда я пытаюсь втиснуться в тогдашние воспоминания, Ольсар. Но я уверен: это, — он кивнул вниз, — причастно к похищению месинары.

Ольсар удовлетворенно кивнул. Не зря он, как опытный нюхач, взял след, едва только эти карты попали ему в руки. Даже нет — раньше. На том взгорье в Ралувине, когда вскарабкался на уступ и поглядел вниз…

— У вас, Айнор, имеется возможность проникнуть в библиотеку? Вернее так: мне нужно в королевскую библиотеку, вы сможете провести меня туда?

Айнор раздумывал недолго:

— Идемте.

Они шли по коридорам ночной безлюдной цитадели. За широкими плечами королевского охранника Ольсар чувствовал себя почти в безопасности. Но ведь было что-то невообразимое, и несколько дней назад оно справилось даже с Айнором. Окажись на месте этого здоровяка мужчина сложением чуть хлипче, и он не пережил бы той страшной ночи.

— Айнор, я могу задать вам вопрос личного характера?

Телохранитель остановился, чуть повернул голову и, предупреждающим взглядом рассматривая Ольсара с высоты своего роста, снисходительно кивнул. Каждое движение было отточено требованиями придворного этикета, и не было никакой возможности придраться к Айнору, несмотря на откровенное пренебрежение. «Говори, да не зарывайся!» — сквозило в каждом жесте охранника правительницы.

— На что вы готовы пойти, чтобы спасти ее величество месинару, Айнор?

Тот почти не раздумывал.

— На все, — невозмутимо ответствовал он.

— Я слышал, регент упорно добивается в месинате вашей отставки…

Сверкнув было, глаза Айнора тут же погасли. И молния движется медленнее по небосводу, нежели гнев, которому уступил телохранитель.

— Я готов на все, чтобы вернуть месинару домой, — сквозь зубы медленно процедил он. — Господин Кэйвэн К может отстранить меня от службы, но ему не под силу лишить меня права искать мою госпожу.

— Вы не очень-то жалуете членов месината, как я погляжу, — хитро прищурился Ольсар.

Телохранитель презрительно фыркнул:

— Отнюдь не всех членов месината, а именно регента. Он напоминает мне птицу-стервятника. Не успела исчезнуть ее величество, как он — тут как тут. Будто ждал случая и принялся наводить свои порядки.

Ольсар подивился разговорчивости Айнора. Прежде из этого детины трудно было вытянуть хотя бы слово, и сыскарь сильно подозревал, что телохранитель скуден умом. Теперь его представления таяли, как сугроб на солнце.

— Мне тоже очень не нравится Кэйвэн и его политика, — успокаивающе проговорил Ольсар, касаясь локтя спутника и тем самым предлагая ему двигаться дальше. — Но с ним, увы, ничего не поделаешь: он избран возглавлять месинат, и этим все сказано.

— Избран… — проворчал Айнор, ускоряя шаги и поднимаясь по широким ступеням пологой лестницы. — Неровен час он еще переоденет всех нас в красные маски. Вот попомните мое слово, Ольсар, об этом предателе! И в одно прекрасное утро заговорим мы все по-цалларийски, и кланяться станем месинору Ваццуки!

— Ну-ну! Не преувеличивайте, не горячитесь! Кэйвэн по-своему патриот Целении…

— Конечно! Иначе ему незачем будет и маску носить!

Ольсар понял намек Айнора. Недаром доктора Лорса Сорла так часто приглашали к регенту, особенно после шумных праздников. Уж очень Кэйвэн К любил побаловать себя пищей и выпивкой, обладая при этом слабым сердцем. От лекаря сыскарь слышал, что некоторые выпивохи и чревоугодники расплачиваются за свои пристрастия багровым цветом лица, фиолетовыми губами и отечными глазами — их просто переполняет дурная кровь. К счастью, самому Ольсару никогда не доводилось видеть таких ужасов. Благослови Ам-Маа того, кто выдумал ношение масок!

Сыскарь и телохранитель сдержанно кивнули друг другу, а затем продолжили путь.

Когда дорогу в библиотеку им преградила высокая, окованная железом дверь, Айнор, не произнеся ни единого звука, приложил к странному углублению в металле свой перстень. Где-то — не то за дверью, не то внутри замка — щелкнул механизм. Телохранитель все так же молча отворил ее и пропустил внутрь своего спутника.

В опоясанном колоннами круглом зале было необычайно холодно. Даже Айнор поежился, входя следом за Ольсаром, и невольно поглядел на панорамные окна, решив, что их попросту забыли закрыть на ночь.

— А где же все книги?! — удивился сыскарь, отчетливо помня, как в прежние свои посещения видел гигантские стеллажи прямо в центре зала.

— В хранилище, конечно, — невозмутимо ответствовал Айнор, так и не обнаружив источник стужи.

— Но тогда нам надобно отправиться в хранилище, иначе какой смысл нашего присутствия здесь?!

Телохранитель месинары лишь усмехнулся. Он пошел прямиком к одной из колонн, а там что-то повернул в ней на уровне своего лица. Ответом послужил протяжный гул. Внешняя, облицовочная часть колонн начала съезжать, открывая двадцать семь потайных шкафов внутри себя, а в середине зала, прямо из пола, стал расти цилиндр толщиной обхватов в десять. Когда его верхушка достигла потолка и прочно вошла в устроенные там пазы, облицовка спустилась и с него, а Ольсар увидел уже знакомые ряды стеллажей.

— Прошу вас! — почти не скрывая насмешки, сказал Айнор и повел рукой по залу. — Все в вашем распоряжении, Ольсар. Можете приступать к поискам.

Вот тут-то Ольсар и ужаснулся, осознав безумие своего плана. Здесь было не меньше полумиллиона книг, свитков, манускриптов, фолиантов и прочих «гримуаров».

— Я, с вашего позволения, присяду: нога побаливает, — иронично продолжал телохранитель, усаживаясь в кресло библиотечного смотрителя. — Вам света достаточно, Ольсар? Могу факелы зажечь. Да вы ищите, ищите, не стесняйтесь. Раньше начнете — раньше отсюда уйдем. А то у моей тетушки через полгода именины…

— Гм… да-а…

Ольсар покряхтел, задумчиво потирая маску на подбородке, и вздохнул. В переходе на практику его теория жестоко заплутала и теперь, вероятно, отсиживалась на одном из тысяч книжных стеллажей — просто пойди да найди, какие могут быть трудности? Ко всему прочему еще и Айнор подливал масла в огонь: развалившись в кресле, он насвистывал незатейливый мотивчик и ехидно поглядывал на сыскаря.

— Ну что ж… — Ольсар размахнулся, чтобы хлопнуть в ладоши, однако же в последнее мгновение передумал и тихонько потер рука об руку. — Приступим. Айнор, вы ведь нынче за смотрителя, так и ответьте: где здесь может храниться навигационная литература?

Телохранитель удовлетворенно хмыкнул:

— Наконец-то. Давайте пораскинем умом. Если те две карты были взяты здесь, это непременно должно быть отмечено в списке смотрителя…

Ольсар лишний раз убедился, что телохранитель — парень не промах.

Они склонились над свитком, доселе брошенным на этажерке справа от кресла.

— Ну и закорючки! Прямо шифр какой-то! — возмутился Ольсар. — Никогда не думал, что у премудрого смотрителя Ясиарта настолько отвратительный почерк!

Айнор остался невозмутим. Покрутив свиток так и эдак, он сообщил:

— А это и есть шифр, Ольсар. Ясиарт слишком ленив, чтобы каждый раз записывать название книги и ее местоположение. Зачем, когда он выдумал целую систему обозначений?

— Эх, чего только ни изобретешь, лишь бы не работать… И как вы считаете, что может означать вот эта чаша… или что это? По-моему, это чаша… И эти три палочки… И закорючка… и…

Телохранитель месинары подумал и предположил:

— Может быть, что-то из книг для лекарей в третьем шкафу?

— Если угодно. Но зал круглый, колонн двадцать семь штук. С какой начинать отсчет, чтобы…

— Давайте-ка отсчитаем от этого кресла три колонны… э-э-э… куда там повернута закорючка?.. угу, влево. Считаем.

Он немедленно встал, подошел к нужной колонне и отсчитал указанное цифрой количество полок от пола.

— Вот тут пробел между книгами, кто-то недавно вынул отсюда одну или две. Посмотрим на оставшиеся, — Айнор вытащил первую попавшуюся книгу и прочел на обложке: — «Трактат о всякоразличных жидкостях человеческого организма, а также о вреде соли»…

— Вот так-так! — воскликнул Ольсар.

Чтобы затвердить результат, Айнор взял еще какой-то манускрипт, расстегнул печать и начал читать:

— «О томъ»… О, да это на древнецеленийском! «О томъ, как из-бе-жать воз-можно опас-ныхъ по-вреж-де-ний, с кис-ло-тами и ще-ло-чами дело имея»… Тут и остальное — тоже для врачебной надобности, Ольсар.

— Мы на верном пути! — восхитился Ольсар, потрясая пальцем над головою, и снова приник к записям смотрителя библиотеки. — А вот, смотрите, последние пометки… И почему он не датирует их?! Возмутительно!

На пергаменте виднелась примитивно нарисованная лодочка с парусом, за нею — три черты, пересеченные по горизонтали одной, палочка без пары, закорючка вправо и цифра «восемь».

— Следуя логике, в седьмом шкафу направо от кресла должно быть что-то о мореходном деле, а с восьмого стеллажа от пола кто-то вынимал книгу или… или что-нибудь иное.

Айнор послушно отправился направо и снял с полки в седьмой колонне книгу «Оснастка тяжелых суден военного и гражданского назначения». Ольсар торжествовал.

— Прекрасно! Мы с вами гении, Айнор! Вот только почему бы господину Ясиарту не датировать пометки и не подписывать, какие именно книги были взяты? Так и запутаться недолго…

— Нам.

— Что?

— Нам недолго запутаться. Думаю, Ясиарт не путался. Послушайте, Ольсар, а почему бы нам не дождаться утра, когда придет смотритель, и не спросить прямо у него, когда и что было взято?

Ольсар вздохнул:

— А станет ли он отвечать? Я веду это дело, так сказать, иньюсто… если вы понимаете, о чем я…

— Да, мудрено говорить вы любите, — с насмешкой отозвался телохранитель, а после многозначительно хлопнул ладонью по кулаку: — Так уж и не ответит?

— Насилие — не лучший метод добывания сведений. Человек должен…

Айнор рассмеялся:

— Да я пошутил, Ольсар! Ясиарт — мой старый добрый приятель. Однажды я замолвил словечко за его сына перед месинарой, и ее величество определила отрока в придворные поварята. И это было еще до того, как сам Ясиарт сделался смотрителем…

Ольсар поднял глаза к потолку и, загибая пальцы, что-то пересчитал.

— Послушайте, Айнор, а сколько лет вы служите у месинары?

— Четырнадцать лет, три месяца и девять дней…

— Так давно?! Так вы помните ее совсем ребенком?

Айнор смешался. Он был семнадцатилетним юнцом, которого месинара выбрала из множества претендентов, и в ту пору она выглядела в точности такой же, как несколько дней назад на Черном озере. Лица ее телохранитель не видел, но выдать возраст может и фигура, однако в месинаре он не замечал никаких изменений — она была прежней тонкой и грациозной девушкой.

Ольсар получил негласный ответ и не стал домогаться слов Айнора. Он лишь спросил:

— Как вы думаете, который час?

Айнор вышел из задумчивости. Он открыл окно и пристально поглядел на восток, где высились пограничные горы Ралувина.

— Думаю, что скоро уже рассветет, господин сыскарь. А зачем вы осведомлялись о возрасте месинары? Разве это имеет какое-нибудь отношение к делу?

— О, не сочтите за оскорбление ее величества, Айнор! Вырвалось, просто вырвалось. Мне нужно было узнать, как долго вы охраняете месинару. Давайте же не будем терять время даром и сходим с вами прямо домой к Ясиарту? Пока доберемся, уже и рассветет…

Воздух постепенно серел и наполнялся промозглой предутренней влагой. Из темных закоулков проступали очертания построек, двери, лестницы, окна, ставни. Черные пятна все отчетливее принимали вид кустов или небольших деревец.

Ольсару не переставало казаться, будто его преследует чей-то пристальный взгляд. Но стоило оглянуться — и ничего. Одни потемки.

— Что это вы все озираетесь, Ольсар? — не вытерпел однажды Айнор. — Думаете, в Кааносе завелись шпионы и наблюдают за вашим тайным расследованием?

— Пустое!

— Ну так и не оглядывайтесь!

И вот уже площади стали меньше и замусореннее, улицы теснее и кривее, куда-то попали изящные мостки над всякой пересекающей дорогу канавкой, а каменные постройки сменились убогими деревянными домиками бедноты. Это был Квартал Простолюдинов, или, как еще называли этот район, Нижний Каанос.

— Если я не ошибаюсь — а я не ошибаюсь — Ясиарт с семьей живет в конце этой улицы, в Гадком Тупике. У вас еще есть время подумать, Ольсар!

— Подумать? О чем подумать?!

— Ну… как вам сказать? Исключительно ради опыта ставя себя на место Ясиарта, я очень отчетливо представляю, что сделал бы с человеком, разбудившим меня в пять часов утра…

— А что, разве простолюдины не встают с первым лучом солнца?

— Не все простолюдины — крестьяне, Ольсар. К тому же, где вы видите первый луч солнца?

Ольсар понял, что в своих путешествиях совсем позабыл о нравах и обычаях горожан. Однако он упрямо покачал головой:

— Айнор, но вы сами сказали, что готовы на все, чтобы разыскать ее величество Ананту. А разве я не хочу того же самого?!

Айнор кивнул и, подойдя к покосившемуся крыльцу последнего дома в Гадком Тупике, загрохотал кулаком по ветхой деревянной двери, погрызенной жуками-короедами.

— Ясиарт, скотина, выходи по-хорошему!

Где-то истерически заклокотали разбуженные куры и заорал свалившийся с насеста петух, а с одной из крыш с царапаньем и воплем рухнула жирная кошка.

— Когой-то принесло в такой час? — послышался из дома надтреснутый старушечий голос, и на порог вышла сутулая женщина в висящей на костлявых плечах длинной льняной рубахе. Она торопливо расправляла на лице маску. Морщинистая шея и корявые пальцы успешно выдавали ее годы. — Айнор?! Ты чего?

— Пусть будут легкими твои дни, Ульрика, — засмеялся тот. — Где твой муж? Буди его, он нам нужен.

Ульрика, прищурившись, оглядела их с Ольсаром и пожала плечами:

— Вроде благородные господа, сами читать-писать обучены… На что вам писарь-то сдался?

— Да не затем он нам нужен. Зови, зови!

— Как я тебе его позову, когда он уехал? Вот дурья твоя голова, весь дом мне перебудил!

— Куда же это он уехал?

— Не доложился. Сказал только, что далеко. Третьего дня уехал…

Ольсар ощутил, как что-то дернуло сердце и как замерла в жилах кровь. Это было предчувствие. Айнор оглянулся на него, и в серых глазах телохранителя сыскарь прочел растерянность. И то верно: куда мог уехать смотритель библиотеки?

— Ульрика, а ты нам одно скажи: он второпях собирался или с толком?

Хозяйка фыркнула:

— Ишь ты, «с толком»! Да чуть ли не голый уехал, едва его надоумила плащ взять — хоть и лето на носу, а вечерами-то холодает! Срочное, говорит, повеление ему было. А какое там повеление, у книжников у этих, ума не прило…

— Госпожа Ульрика, — Ольсар тоже взошел на крыльцо, — а не будете ли вы так любезны проводить нас с Айнором в комнату вашего супруга?

— Да чего там любезничать-то? Пошли!

Айнор посторонился, пропуская сыскаря вперед. Так внезапно закончились перешучивания, и дело приняло совсем иной оборот.

Когда из сеней они вышли в комнатенку с низким потолком — чулан и чулан, право слово! — за лестницу живо метнулась тень. Фигура была женской, только очень уж крупной.

— Это еще кто? — грозно спросил Айнор, подсвечивая дорогу лампадкой и встречаясь взглядом со злыми чернущими глазами.

— Это Дага, приживалка наша, — хозяйка небрежно ахнула рукой в сторону растрепанной худой женщины в грязной маске, которую впору было считать полумаской: она прикрывала лицо только от лба и до верхней губы, а большой бледный рот и острый подбородок приживалки оставались на виду. Ко всему прочему Дага была очень, очень высокой — Ольсар и припомнить не мог, чтобы ему когда-либо попадались женщина или мужчина такого роста. — Вы на нее не смотрите, господа мои благородные, она на голову слаба. Пожалели, приютили убогую. Всё ж по чуть-чуть в доме от нее подмога есть… Уйди, дура, вон! Не скалься на господ!

Дага тут же скрылась за дверью.

— Ворожит? — кивнув ей вслед, поинтересовался телохранитель.

— Да какое там! Бормочет что-то себе под нос. Вы на нее не смотрите, что с убогой взять?

Что-то не нравилось Ольсару в суетливости Ульрики, в Даге, в доме, во всей этой обстановке, но понять, что, он не мог.

Они поднялись на чердак, не слишком удачно переделанный в мансарду, где муж Ульрики предпочитал уединяться для ведения записей или чтения книг — словом, это было что-то вроде кабинета.

— Айнор, позавтракать с господином… э-э-э… — она вопросительно взглянула на Ольсара, и тот, чуть поклонившись ей по привычке, скромно представил себя. — С господином Ольсаром позавтракать не желаете ли?

Телохранитель пожал плечами. Ольсар понял, что сам телохранитель не прочь перекусить, но ждет решения попутчика.

— Я не возражаю, это будет очень любезно с вашей стороны, госпожа Ульрика.

— Давай, Ульрика, у меня со вчерашнего вечера во рту ни крошки, ни капли, — обрадовано согласился Айнор. — А мы пока здесь поглядим, у Ясиарта твоего…

— Да вы меня спросите, если чего надо. Я малость грамотная — может, и подскажу чего?

Айнор вопросительно покосился на Ольсара, однако тот протестующее замотал головой:

— Не беспокойтесь, мы тут сами. Это по его служебным делам, вы вряд ли…

— Хорошо, хорошо, не буду больше донимать благородных господ. Скоро подоспеет завтрак, вы уж не засните. А то, бывало, Ясиарт засядет тут — и ну храпеть на весь дом, аж крыша скрипит!

Когда она, смеясь над своим остроумием, наконец ушла вниз, телохранитель и сыскарь тут же впились друг в друга глазами.

— Что ищем? — спросил Айнор.

— Смотрим все подряд, а там, глядишь, повезет и подвернется что-нибудь важное, зацепка какая-нибудь. Чую, что подвернется!

На столе Ясиарта было много всего. Тут и книги, которые он, похоже, тайком приносил из королевской библиотеки, и груды свитков, и куски пергамента, и старые сломанные перья…

— «Устройство мира», — взяв наугад первую попавшуюся книгу, прочел Айнор, а затем передал ее Ольсару. — Видел ее когда-то давно у ее величества месинары…

— «Устройство мира»…

Ольсар пролистал труд. Книга была снабжена иллюстрациями в виде копий старинных гравюр. Некоторые изображали мир в виде бесконечного океана Мглы, в котором дрейфовала суша, приводимая в движение воротом Ам-Маа Распростертой и разделенная тремя почти равными руслами реки Забвения, начинавшейся где-то на Севере, в землях кочевников, и впадающая в Южное море. Верх ворота Ам-Маа отвечал за день, низ — за приход ночи. На иных картинках наивно рассказывалось о звездном небе над океаном Мглы и о тверди, на коей зиждилось всё ныне сущее. Так, например, одна из гравюр являла собой неплохого качества карту, и на ней были переданы почти точные очертания Целении, Цаллария, Ралувина, земель кочевников, а заодно и крупных островов-осколков, цепочкой протянувшихся от континента к владениям Ам-Маа наверху и внизу.

— Надо будет почитать при случае, — заметил сыскарь. — Вы, Айнор, ищите все-таки вон там, в шкафу, а я, пожалуй, осмотрю содержимое этого стола.

Айнор обтер пыльные ладони о бока и пожал плечами:

— Как скажете…

Ольсар усмехнулся. Лишь невозмутимый телохранитель мог отнестись без тени протеста к предложенной расстановке сил: если даже на столе все успело покрыться слоем пыли и зарасти паутиной, то страшно представить, что делается в шкафу!

Пока Айнор боролся с заклинившей дверцей, Ольсар перевернул еще несколько книг и принялся за манускрипты. Когда он раскручивал очередной свиток, тот вдруг разделился на две части и внутренняя упала на пол. Ольсар поднял ее; оказалось, что упавший пергамент еще не старый, на нем делались пометки рукой самого смотрителя Ясиарта. Так и есть: это начало копии, которую библиотечных дел мастер так и не завершил из-за побега. А оригинал лежал рядом и повествовал о некой странной расе, более привычной в волшебных сказаниях стариков. В манускрипте говорилось, что эта раса — хогморы — прежде жила бок о бок с человеческой в мире и согласии. Об этом говорилось так:

«В древности люди были мудрее. Они не боролись с миром, а пользовались его особенностями, сживались с ними и брали нужное для себя, не нарушая равновесия. Хогморов не считали злом тогда, хогморы были оплотом и советчиками человеческой расе, получая взамен послушание и заботу людей. Да они и были порождением людей, созданным природой в противовес человеческой безграничной алчности и слабоволию, они были сотворены, чтобы управлять своими невольными создателями»…

Тут в дверь загрохотали. Кто-то бесцеремонно пинал ее ногой.

— Кто там? Входите! — с недовольством отвлекаясь от чтения, воскликнул Ольсар.

В комнату просунулась Дага с подносом, и ей пришлось наклониться в дверном проеме, чтобы не стукнуться головой, так она была высока. При дневном свете видимые части ее лица и тела оказались еще безобразнее.

— Завтракать, — пробасила она и установила поднос на комоде, а сама стала неуклюже пятиться, пока не ткнулась затылком в притолоку, после чего громко охнула, ухватилась за ушибленное место и наконец-то исчезла.

Ульрика прислала горячую, пробуждающую зверский аппетит жареную телятину, свежие лепешки и два кувшина — с вином и молоком. Жуя лепешку, Ольсар вернулся к столу и сказал:

— Вот послушайте-ка, Айнор, как тут интересно написано о хогморах…

— О ком?

— О хогморах, вы не ослышались, о существах из детских сказок. Так, о главных отличиях хогмора от человека я пока пропущу, если не возражаете… Так… так… Ага! Вот! «Существовали в старину обычаи, по которым хогмора следовало почитать, да и велений его слушаться незамедлительно. Но ежели кто шел наперекор, то всякое бывало»… Гм… здесь долго и скучно про урожаи писано, про скот, как, когда и где… угу… Вот! «И прошли те благословенные времена. И стали выискивать хогморов, а доказав их нечеловеческое происхождение, предавать смерти лютой и страшной. Одичали люди, начались войны, все перевернулось с ног на голову: хорошее стало плохим, плохое — хорошим, принялись меняться и хогморы, но им это уже не помогло. Тогда и перебрались все они в океан Мглы через Обелиск Заблудших, прямо во владения Ам-Маа Распростертой, спросить ее милости, и повелела она оставить неблагодарных людей самих по себе, без всякой поддержки, приказала уйти в земли Рэи и Дуэ. Уже давно не встречают люди хогморов, и теперь в народе историю их считают древними легендами о прекрасном, но навсегда утраченном мире». Вот как!.. Понимаете, это же…

— Ольсар!

— Да?

— Вам не показалось, что это вино будто скисло?

— Вино? Я небольшой любитель вин. Там, кажется, было молоко…

— Есть!

— Подайте, пожалуйста, кувшин!

Ольсар отхлебнул беловатый напиток и поморщился:

— Если это простокваша, то она вашей Ульрике явно не удалась…

Тут оба они ощутили, как пол качнулся у них под ногами, как их руки ослабли и выронили все, что перестали держать непослушные пальцы.

Айнор первым рухнул на колени, следом потерял все чувства сыскарь…

— 3-

Лекарь Лорс Сорл выспался на славу. Он был теперь благодушен и даже игрив. Весеннее солнце наполняло буйством и мечтами о чем-то этаком, и не оказывалось сил противостоять его велению.

— Что ж, — отзавтракав, он поправил маску, поднялся из-за стола и потер пухлые ручки, — к делу. Любезнейший! — обратился доктор к слуге, — сопроводите-ка меня снова к горничной ее величества!

Сегодня даже на помешавшуюся снизошло прояснение. Нейлия, уже прилично одетая и в маске, неподвижно сидела на веранде в глубоком кресле и смотрела на дальние горы, через которые совсем недавно перебралось горячее светило.

— Да будут легкими ваши дни, Нейлия, — сказал Лорс Сорл, осторожно подходя к ней.

Кажется, она слегка кивнула, но вслух ему не ответила.

— Вы сегодня выглядите прекрасно. Знаете, я тоже выспался нынче на славу. Всегда говорил, что сон — это лучшая микстура от всех известных и даже неизвестных хворей.

Нейлия уставилась на него и вдруг ни с того ни с сего задорно и звонко спросила:

— А вы любите смотреть на огонь?

— О, да! И на воду, знаете. Всем тварям земным свойст…

— Тогда поспешите: в Квартале Простолюдинов сейчас пожар на загляденье, — она захохотала, аплодируя сама себе и подвизгивая от восторга.

Лекарь отстранился. Нет, это вовсе не просветление. Это просто еще одно проявление умопомешательства…

— Поглядите вон туда, доктор! Видите — там в небо поднимается густой-прегустой дым? Возьмите меня с собой, я так люблю смотреть на пожары. Но без вас меня отсюда не отпустят. Ну прошу вас!

Она бросилась было целовать ему руки, однако лекарь в ужасе попятился и, пыхтя, торопливо пошел к лестнице.

— Закладывайте карету!

Ожидая, когда управится кучер, Лорс увидел, как два экипажа, груженные бочками с водой, прогрохотали мимо в сторону Нижнего Кааноса.

«Где-то сейчас неугомонный Ольсар?» — мелькнуло в мыслях доктора, когда он уже ступал на подножку кареты.

Квартал Простолюдинов пребывал в немыслимом оживлении. Зеваки-бездельники и случайные прохожие, застигнутые тревожной вестью, сбегались к месту пожара, спорили и кричали.

— Что горит? — высовываясь из окна кареты, спросил Лорс у стоявшего возле мучной лавки стекольщика.

Тот неохотно повернулся со своей ношей за спиной и ответил:

— Говорят, дом Ясиарта в Гадком Тупике загорелся на рассвете.

— Поезжай туда, — приказал доктор своему кучеру и стал проверять содержимое своего саквояжа: вдруг кому-то понадобится врачебная помощь?

Пожарные старались зря. Вряд ли несчастное деревянное строение еще можно было спасти. Расчет постоянно нагнетал помпами потоки воды, пытаясь сбить корону пламени, вознесшуюся высоко поверх крыши сжираемого дома, но огонь был только рад. От притока воды создавался и некоторый приток воздуха, и пламя начинало гудеть, грозя перекинуться на соседние постройки.

Лекарь печально смотрел на бедное дерево, которому не посчастливилось вырасти напротив одного из окон дома библиотечного смотрителя. Испуская целые рои злых мелких искр, не способные меж тем тягаться с тучами огненных шмелей, порожденных гибнущим зданием, ветви метались из стороны в сторону, древесина обугливалась, полыхала красным, переливалась желтым, а сверху ее то и дело норовил покрыть вездесущий пепел. Ветки теряли скрученные листья, и те стремительно уносились в небо, но, не долетев, распадались прахом. Дерево стонало в агонии.

«Да кто же тут смог бы выжить?!» — с грустью подумал Лорс Сорл, даже не догадываясь, что друг, о котором он недавно вспоминал, имел неосторожность посетить этот дом совсем недавно.

Доктор не смотрел по сторонам, увлеченный грандиозным и одновременно жутким зрелищем, а потому не заметил, как чья-то рука просунулась в противоположное окно кареты и бросила на сидение скомканный листок плохой бумаги.

— 4-

Ольсар открыл глаза и понял, что сделал это зря. Всё, что было у него внутри после завтрака, подкатило к горлу, и с ужасным стоном сыскарь перевернулся набок, чтобы выплюнуть содержимое желудка в траву, не испачкав себя. Он еще не понимал неправильности происходящего, не помнил, чем все кончилось. Его мучила боль в животе и сильные спазмы.

Когда Ольсар наконец нашел в себе силы поднять голову в перекошенной на сторону маске, то увидел неподалеку скорчившегося над кустами Айнора. Что-то сказав телохранителю, доктор Лорс Сорл поспешил к старому приятелю.

Ольсар сплюнул и расправил маску. Доктор плюхнулся подле него в траву и, ухватив пальцами за руку, стал считать пульс.

— Что это было? — спросил сыскарь.

Лорс Сорл молча вынул из кармана измятую бумагу. Свободной рукой он продемонстрировал ее так, чтобы на ней можно было прочесть коряво выведенные строчки: «Немедля ищите ваших друзей за излучиной реки у родника».

Покачиваясь, к ним притащился телохранитель.

— Нас что, отравить хотели? — спросил он.

— Хотели бы — отравили бы, — ворчливо отозвался лекарь. — Частит у вас сердечко-то, Ольсар! Не по вашим годам вровень с молодежью бегать! — в его тоне едва заметно прозвучало торжество нашедшего слабое место у извечного соперника. — Вам на солнышке косточки греть надобно, а не в рискованных предприятиях участие принимать!

— Что за гадость подлила нам эта ворожея, пусть проклянут ее духи Дуэ! — клонил к своему Айнор.

— Не знаю уж, о какой ворожее вы толкуете, господин Айнор, а вот усыпили вас хитрым отваром из смеси листьев одного нередко встречающегося пасленового с соком другого не менее часто попадающегося лилейного… Словом, господа, попали вы в переделку. Как можно было не заметить, когда пили? Это зелье кислое, как муравьиный сок, даже зубы сводит!

— Мы заметили, — простонал Ольсар. — Вот старая стерва! Нам сейчас же надобно вернуться туда и поговорить с нею!

Лорс Сорл усмехнулся и стал складывать инструменты в саквояж.

— Если вы о доме некоего Ясиарта, то не получится у вас разговора. Дом сгорел. Дотла.

— Как?! Мы ведь только что…

— Не «только что», господин Айнор, — с поучающим видом возразил лекарь, — а самое малое два часа назад. Да вы на солнце взгляните. Вывезли вас аккурат перед поджогом.

— И жену смотрителя с их приживалкой не нашли?

— Никого не нашли. Ни жен, ни приживалок, ни дна, ни потолка.

Ольсар, пусть и не без труда, но встал и даже нашел в себе силы отряхнуться:

— Это ничего. Зато я запомнил имя переписчика.

— Какого переписчика? — в один голос переспросили Лорс Сорл и Айнор.

— Того, кто делал копию манускрипта, с которого делал копию уже для себя смотритель Ясиарт. Этого переписчика зовут Аурилиа Лесеки.

— Цаллариец?! — опять не удержавшись, дуэтом воскликнули доктор и телохранитель.

— Похоже, что так. Копировщик работал недавно, поэтому у нас есть шанс застать живым его или…

— Ольсар! Постойте, Ольсар!

Сыскарь остановился и вопросительно поглядел на Айнора.

— Знаете, Ольсар, я доверяю вашему чутью, но что если вы все же ошибаетесь? Не страшно ошибиться в начале, но куда опаснее дойти до конца и понять, что шел не туда…

— Давайте порассуждаем…

Лорс Сорл шумно вздохнул и уселся на валуне. Сыскарь и телохранитель опустились прямо в траву друг против друга, и Ольсар начал говорить:

— Во-первых, самого Ясиарта или припугнули, заставили уехать, или попросту похитили, чтобы он не смог проболтаться. Во-вторых, перед исчезновением смотритель с большим интересом занимался перепиской текста, теперь бесследно погибшего в огне. Но я на тот текст обратил внимание! Это редкий текст, и он впервые попался мне на глаза, хотя имеет отношение к фольклору. И в-третьих, чтобы замести следы и немного помешать нам в расследовании, домашние Ясиарта усыпляют нас, вывозят в поле и поджигают дом, чтобы уже наверняка не осталось ничего, а видимость несчастного случая была!

— Ольсар, а вы знаете, сколько во мне весу? — уточнил Айнор, и его намек поддержал кивком доктор Сорл. — Меня не то что две таких женщины, как Ульрика и Дага с места не сдвинут, а и все четыре…

— Это означает одно: там были не только Ульрика и Дага…

— Но и гренадерский полк имени копателей древних гробниц? — подсказал доктор, делая невинный тон и как будто ни к кому специально не обращаясь.

Ольсар подскочил, как ошпаренный:

— Как вы сказали, Лорс?

Лорс Сорл встрепенулся и стал на всякий случай отходить за свой валун, а то мало ли чего можно ожидать от белены опившегося непоседливого друга.

— А что такого я сказал?

— Ну конечно! Вальбрас! Вот недостающее звено! Перед отправлением в Фиптис нам необходимо вернуться в Каанос и найти там этого человека!

Лорс и Айнор переглянулись. Телохранитель попытался спросить взглядом, не сошел ли Ольсар с ума, и доктор согласно кивнул.

— И где мы будем искать этого человека, Ольсар? — осторожно осведомился Айнор.

— Как где?! Конечно, в тюрьме! В подземелье важных преступников!

— А. Ну, примерно так я себе всё и представлял. Едемте, доктор, в город. Это неизлечимо, и отрава здесь ни при чем…

5 часть. Мы стояли друг к другу спиной

— 1-

— Хочешь анекдот? — вяло спросила Дина, не утруждая себя тем, чтобы поднять голову с деревянной спинки трамвайного сидения.

С перестуком, скрипом и лязгом самый первый утренний трамвай вез их к цели.

Аня кивнула, зевая до слез. Злая, недоспавшая кондукторша в вязаных перчатках с обрезанными пальцами подозрительно косилась на нее и что-то бурчала под нос.

— Приходит Брэд Питт к Энтони Хопкинсу…

Кассандрушка залилась хохотом, отчаянно шлепая себя по губам:

— О, господи! Смешно!

— Но это еще не все! — с возмущением вскричала Диана.

— Да?! Ух ты!..

— Приходит и говорит: «У меня для вас плохая и хорошая новость. С какой начать?» Энтони Хопкинс отвечает: «Давай с плохой». — «Хирург, который оперировал вас, забыл в вашей грудной клетке тампон». — «Ох, как неприятно! А какая хорошая?» — «Я договорился, и для вас уже забронировано комфортабельное место в раю».

Выждав несколько секунд в безмолвии, Аня на всякий случай уточнила:

— Теперь всё?

— Теперь да.

— Ха-ха-ха-ха-ха! Очень мило!

— Ты издеваешься, да?

— Сама придумала?

— Недавно в дурке показывали кино, вот и…

— Не придумывай больше анекдотов, Дин. Хорошо?

Кондукторша уставилась на них взглядом лягушки, на которую внезапно упал арбуз. Опомнившись, она стала часто-часто моргать, уже готовая вытолкать взашей странных пассажирок.

— И что это она так пялится? — прошептала Диана, невольно пытаясь скрыться от всевидящего ока за передним сидением. — Ты ей ничего не задолжала?

— Я?

— Ну она же на тебя таращится, значит ты. Долго нам еще?

— До конечной.

— А когда конечная?

Аня вздохнула:

— Сейчас спрошу у кондуктора, — она встала и направилась к тетке в обрезанных перчатках. — Не подскажете, скоро будет конечная?

Та с ненавистью посмотрела на нее и процедила:

— Через одну. А будешь безобразить — прямо сейчас конечную тебе устрою. Развели психов, нормальным людям по улицам пройти страшно…

— Спасибо.

— Ты мне еще поогрызайся!

— Да я же…

— ?!!

— Всё, всё, я ухожу, простите меня! — Аня примирительно покачала кистями рук и ретировалась. — Дина, через одну.

— Да я слышала. Ань, а ведь у тебя, кажется, на лбу не написано, что ты из психбольницы сбежала. Чего это она на тебя ополчилась?

— Тс-с-с! Не надо ее злить, у нее психика не уравновешена, недосып, пусть ее успокоится.

— Спалить бы их тут всех прямо сейчас…

— Дина, только без криминала, ладно? Нам ведь дело нужно сделать, а ты в тюрьму загремишь! Думай!

Аня схватила Дину за подбородок и отвернула ее лицо в окно, а заодно и сама прикинулась, будто очень заинтересована происходящим на улице.

— Ты что, ненормальная? — освобождаясь, зашипела Дина. — Совсем, что ли, рехнулась?

— Да. Историю болезни показать? — Аня потянулась к своему рюкзаку.

— Что ты делаешь?!

— Если бы мы с тобой сейчас не отвернулись, а продолжили пялиться на эту жабу, ровно через минуту она вышвырнула бы нас за двери, и мы полторы остановки тащились бы по лужам и под дождем — пешком! Поняла?

— А… — покривилась Диана. — Я и забыла, что ты у нас Кассандра во плоти. А теперь не вышвырнет?

— Теперь нет, но приметы наши милиции сообщит, будь уверена.

— Отлично. В таком случае предлагаю все же не мелочиться и поджечь этот дрянной трамвай. Вместе с Жабой Кондукторовной.

— О, боже мой! И за что ты мне на голову свалилась, Дин? Кому я что плохого сделала?

Мучения Ани закончились, когда трамвай достиг нужной остановки и выплюнул их на перекошенные плиты платформы, а потом, весело прозвенев, ушел на кольцо. Было уже почти совсем светло.

— Давай-ка обогнем дворами, — предложила Аня. — Когда кондукторша нашлет их на нас, мы все-таки выиграем немного времени.

Дина не спорила. От усталости она как будто стерлась на фоне этой реальности, стала прозрачной и почти невидимой. Ей хотелось двух вещей: закутаться во что-нибудь очень теплое — в крайнем случае, обняться с горячим радиатором отопления — и принять что-нибудь теплое внутрь. А там уж как получится. Только бы не простудиться и не слечь!

Беглянки поднялись на указанный сторожихой этаж простой «хрущевки» и позвонили в дверь под нужным номером.

— Время-то раннее… — спохватилась Дина.

— А себя ты в зеркало видела? Сейчас посмотришь. Тебе срочно надо отогреться!

Однако Анин боевой настрой изрядно поистратился, когда им открыл дверь тощий сутуловатый парень с бледно-серым лицом и мутными глазами. Ничего не спрашивая, он посторонился и пропустил их в прихожую. От стеснения Аня сразу стала неловкой, едва не опрокинула прислоненную к двери ванной гладильную доску, охнула, поймала, поставила в прежнее положение и сумбурно извинилась.

— Ладно, забей! — великодушно отмахнулся Игнат, растирая слипающиеся глаза. — А чего бабе Наде надо-то?

— Не бабе Наде, — ответила Аня, — а нам… По электронной карте города нужно посмотреть одну улицу…

— Улицу, говоришь… Ну, пошли поглядим…

Похоже было, что этот парень давно разучился удивляться чему бы то ни было.

Его рабочее место походило на постапокалиптический натюрморт, созданный больным воображением декоратора-фантаста. Горы совершенно неопознаваемого разномастного мусора высились вокруг монитора и клавиатуры, шелуха от семечек так и норовила проскочить между клавишами, под ногами же путались системные блоки с корпусами и без, перемотки проводов и россыпи гаек и болтов. А еще в комнате страшно воняло, но тоже непонятно чем.

— Ну, и чего будем искать?

Компьютер, который не выключали никогда, моргнул светодиодами и разбудил потухший от бездеятельности монитор.

— Остоженку. Улица Остоженка. И если можно, посмотрите, на чем туда можно доехать…

— Я тебе и так скажу, на чем. Садишься на поезд или в междугородний автобус и мотаешь в Москву.

Аня ужаснулась.

— Ладно, не бзди! Давай ради эксперимента глянем твою Остоженку на карте города. Вдруг изменилось что-то…

Такой улицы не оказалось.

— Что же делать? — прошептала черноглазка. — Нам очень нужно туда попасть, просто во что бы то ни стало!

— А мне что? Телепортировать тебя туда, что ли? Смешная, блин! Ладно, давай вот так, — Гоня-хакер закрыл программу и кликнул на значок «Эксплорера», а там сразу же вызвал поисковик. — Посмотрим, где еще может быть такая улица…

На запрос «Остоженка» поисковая программа выдала несколько тысяч ссылок, спрятанных на десятках страниц.

— Ну вот… Москва, Москва, и снова Москва, и опять Москва, и обратно Москва… Нету больше нигде этой твоей Остоженки, сечешь? Смотреть тебе московскую карту? У меня, кстати, тут навороченная прога в Три-Дэ-Максе есть…

— Это как? — нерешительно спросила Аня, чем заставила Гоню презрительно поморщиться и пробормотать что-то ругательное в адрес неизвестного ламера, о котором беглянки не имели ни малейшего представления.

На мониторе показались дома, объемные, как в хорошей компьютерной игре. Над одним, вращаясь и покачиваясь подобно буйку на воде, зависла зеленая, тоже объемная, стрелка вниз. Даже не стрелка, а в сравнении с домами — стрелища.

Игнат ввел название улицы и подсказанный Аней номер дома. Словно неведомый вихрь подхватил камеру вместе с зеленой стрелкой и перенес их в нужное место со стремительностью сверхзвукового истребителя. Стрелка стала ярко-алой и принялась упорно тыкаться наконечником в большой и красивый дом.

— Ну вот тебе то, что надо, а респектов не надо, ты не в моем вкусе.

Аня тряхнула головой:

— Я ничего не поняла. Это Москва?

— Ну да, самый центр Москвы. Кремль видишь где? О! Вот храм Христа Спасителя. Вон там церетелевский Петр I над рекой. А по эту сторону — набережная Пречистенка и параллельно ей твоя Остоженка. Сечешь?

— Секу.

— Напротив дома, который тебе нужен, бюро египетского военного атташе. Вот тебе и ориентир. Н-дя, представляю, сколько могут стоить хаты в таком райончике…

Многозначительно вскинув бровь, Дина посмотрела на спутницу. Ее подозрения были небеспочвенны, и шансы на то, что ее подставили в борьбе за немыслимое состояние, росли.

— Что же делать? — прошептала Аня. — Как туда добраться?

Гоня развел длинными тощими руками и закурил. Минуты три он будто дремал, и беглянки терпеливо ждали, когда он докурит. Когда парень раскрыл глаза, он вскрикнул от неожиданности:

— А! Ты что, все еще здесь?! Ну ты даешь, так и Кондратий обнять может… — Игнат затушил окурок в горе других, переполнивших банку из-под шпрот. — Я думал, ты уже свалила на фиг… Чего тебе еще надо?

— Понимаешь… — Аня замялась. — Нам бы что-то теплое из одежды… Надежда Ивановна сказала, что твоя мама откладывает старую одежду, чтобы ездить на огород…

— А мне-то что, шмотки — это ваши, бабские, дела… Вон в том шкафу поройся. Слушай, не обижайся, но ты часом не «того»?

— «Того»? Это как?

Гоня повертел пальцем у виска. Аня тяжело вздохнула:

— Ну почему все считают, что я ненормальная?

— Да так… ты только не психуй, ладно? Просто спросил… показалось, ферштейн? Ищи, короче, что там тебе надо и вали на все четыре стороны, а то тут ко мне один бес с минуту на минуту притащится…

— Кто притащится?!

— Да не твое дело, блин! Вот тебе шмотье, выбирай и проваливай, ясно?

Аня ткнулась плечом в раскрытую дверцу шифоньера, закусила от боли губу и с трудом подавила выступившие слезы. Гоня кашлянул, еще раз убедившись в ее ненормальности, и ушел к себе.

— Эй, ты что? — шепотом спросила Дина. — Не вздумай при нем зареветь!

— Давай выбирать одежду.

— Слушай, а ты попроси его посмотреть в Интернете про Турандот!

— Зачем тебе это?

— Да так, хочу кое-что проверить. Попроси!

— Сама и попроси, тебе же надо!

— Ты с ним законтачила, а меня он вообще игнорирует, ты же видела?

Аня отмахнулась и стала вынимать с полок всевозможные куртки, кофты, джемперы и свитеры. Дина подметила, что каждый из них велик ей размера на три, а уж субтильной спутнице — на все пять.

— Да ладно! — сказала она, оставляя на сгибе руки пару более или менее приличных вещей. — Дареным вампирам в зубы не смотрят… Пошли померим!

Пока Дина натягивала на себя спортивный костюм, Аня вдруг негромко позвала:

— Игнат!

— Ты что, упала? Я же переодеваюсь, а ты мужика зовешь! Совсем соображения нет?

— Ты хотела про Турандот узнать или нет? Игнат, а ты не мог бы посмотреть еще, кто такая Турандот, что там в Интернете о ней написано?

Из соседней комнаты донеслось грубое ворчание, отдельными более или менее разборчивыми словами которого были «справочное», «бюро» и «оборзели».

Аня вжала голову в плечи и послушно взяла из рук спутницы длинный застиранный и растянутый свитер. Он повис на ее тощих плечах, точно парус на мачте во время полного штиля.

— Ужас! — прошептала Кассандрушка, таращась на себя в зеркало. — Какой ужас!

Дина бодро хлопнула ее по спине:

— Ничего, крепыш Бухенвальда, посмотри на меня и успокойся! Это еще не самое страшное, что может с нами произойти!

— Это опера, — послышался хриплый голос Гони из его комнаты.

— Какая опера? — не поняла Аня.

— «Турандот», блин! А тебе еще какая-то нужна? Опера Джи — точка — Пуччини. Написано, что он не успел ее закончить и помер… Угу, понятно, значит, нудятина еще та! Короче, там про телку, в которую вселился дух древней китаянки. Китаянка ненавидела всех мужиков, и Турандотиха на радостях стала их казнить. Загадывала загадки, а когда их не отгадывали, отправляла на плаху.

Вольный пересказ оперы был прерван длинным телефонным звонком. Гоня чертыхнулся и пошел к трубке. Аня тут же ткнула кулаком под дых Дине:

— Убираемся отсюда, и скорей!

Им удалось проскочить мимо разговаривающего Игната:

— Ага, ба. Эт я, да. Ну да! Не узнала? Почему не узнала? Хе! Ну, ты странная какая-то… Чего, кто? А, ну да, тут…

Девушки вылетели за дверь в ту секунду, когда внук сторожихи обернулся и, увидев их, крикнул вслед:

— Эй! А чаю попить, как там тебя? А я как раз чайник хотел закипятить…

— Бегом! — зашипела Аня, хотя Дина и так перепрыгивала через три-четыре ступеньки кряду.

— Не, ба, не получилось. Пусть они там сами, я не нанимался…

Они еще долго неслись через дворы, не разбирая дороги. Дина выдохлась первой.

— Всё, не могу больше! Тайм-аут!

Она согнулась пополам и перевела дыхание. Спешащие на службу прохожие мчались мимо и не обращали на них никакого внимания, и только маленькая девочка, которую, как на аркане, мать за руку тащила в детский сад, показала пальцем на Аню:

— Мам! Тетя-чучело! Мотри!

— Перестань.

— Ну мотри!

— Так нельзя говорить! Это некрасиво, так невоспитанные дети говорят!

— А как сказать, если тетя — чучело?

— Во-первых, не чучело, а пугало. Про чучело я тебе потом расскажу. А во-вторых, прекрати глазеть на нее. Человек болен!

— А человек мене улыбнулся!

— Ты тоже улыбнись и пройди мимо, как делают воспитанные девочки. Господи, ну что за ребенок такой?

Аня проводила взглядом хорошенькую улыбавшуюся ей девочку и снова посмотрела на Дину.

— Нас хватились в клинике.

— Я уже поняла, — ответила та. — Бросились к бабке, и та догадалась, кого выпустила поутру…

— Точно.

— Ладно, бог с ними. Ты мне лучше скажи, как мы с тобой без копейки доберемся до Москвы? А документы? Нас в таком виде примут за цыганок или бомжих и обязательно привяжутся с проверкой документов.

Аня сжала в кулачках растянутые манжеты длинных рукавов и, задумавшись, присела на полусырое сидение детской дворовой карусельки. Дина смотрела на нее с жалостью: девчонка-воробей, попавшая в передрягу, забитая и растерянная.

— Я домой хочу! — прошептала Аня закоченевшими на ветру губами.

Дина невольно уселась рядом и обняла ее, чтобы хоть немного согреть. Она уже почти жалела, что согласилась взять Кассандрушку в спутницы. Но теперь сокрушаться было уже поздно.

— А где у тебя дом, Анюта?

— Я не Анюта.

— Извини. Аня.

— Да и не Аня я. Это меня здесь так зовут — Аня… Меня звать Айшет. Я по-русски хорошо говорю, потому что давно здесь живу. У меня дома сейчас тепло еще, хорошо! — она прикрыла глаза, мечтательно улыбаясь своим воспоминаниям.

— А почему ты уехала оттуда? Учиться?

Лицо Ани потеряло улыбку, стало каменным, а затем и вовсе ожесточилось.

— Учиться… — зло выплюнула она, сверкнув черными глазищами. — Прогнали меня, Дина. Совсем прогнали. Если вернусь — убьют.

— Кто прогнал и кто убьет?!

— Родители прогнали, а односельчане убьют. И родители по закону и слова не смогут сказать против…

— Что это, скажи на милость, за законы такие? Это что, средневековье?!

— Я школу заканчивала, восемь лет назад это было. Думала, в город поеду поступать на иностранные языки… На выпускной пошла, отец сказал — до девяти, не позже, — Аня вздохнула, хмуря темные брови; ей тяжко было вновь проигрывать события рассказа, но ни забыть, ни исправить их она не могла. — Я в без десяти девять взяла и побежала домой, отец у меня строгий. А тут ливень и молнии, страх один. Стою под козырьком у булочной и думаю — как так пробежать, чтобы молнией не убило? Или как переждать, чтобы отец не рассердился?

Дина покачала головой и покрепче прижала ее к себе.

— И вот к ступенькам подъезжает сын соседей на новой машине. Красивая машина была, прямо вся сверкала под дождем! «Садись, — говорит, — подвезу, а то простынешь!» Я отказываюсь: нехорошо, если кто увидит, что я с мужчиной в машине катаюсь, слухи плохие по селу пойдут, коситься на меня все будут…

Слушала Дина, и с каждым словом Ани ей казалось, что та вот-вот заговорит на родном языке. Речь Кассандрушки становилась все неразборчивее, откуда ни возьмись проступил сильный кавказский акцент. Но теперь все становилось на свои места — и экзотическая внешность, и нерешительность, и дикарство. Прожив столько лет в новых условиях, она так и не смогла избавиться от пут старых условностей.

— Уговорил он меня. В такую, мол, погоду все наши сплетницы по домам сидят, телевизор смотрят. Я села, а предчувствие плохое, ой плохое… Едем мы, и тут он возьми и сверни в другую сторону. «Ты, — говорит, — давно мне нравишься, я даже влюбился, хочу тебя в жены взять. Просто так твои родители мне тебя не отдадут из-за бедности, вот я тебя украду». Я стала плакать, уговаривать. Не хотела я замуж, и он сам мне не нравился совсем. Мне в город хотелось, учиться хотелось, жизнь посмотреть хотелось, а что хорошего у нас в селе замужние видят? В тридцать лет уже старухи. Просила его — останови, пожалуйста, открой дверь, я отсюда пешком дойду, только отпусти во имя аллаха. А он меня в аул к своим дальним родственникам отвез и к моим родителям сватать меня поехал… Тронуть не посмел. Ну а я оттуда сбежала, всю ночь шла и на другой день к обеду домой вернулась. Сказала — не пойду замуж. Отец сказал — опозорила семью. Плохими словами назвал, бил по лицу. Раньше никогда ни меня, ни братьев с сестрами не бил, а тут рассердился, нос мне разбил, врачи потом говорили — хрящ свернул, теперь видишь, нос немного набок…

— Вижу… — мрачно буркнула Дина, взглянув ей в лицо.

— Сильно бил… Но я все равно не согласилась. Тогда меня и выгнали в чем есть. Сказали на порог не возвращаться и прокляли. Только Лейла, старшая сестра, поверила, что я осталась чистая, но что она могла сделать перед родителями? Ее саму насильно замуж выдавали, она и слова поперек сказать не решалась. Зато для меня собрала немного моих вещей, свои деньги дала и на вокзал проводила. Так я сюда и приехала, но с тех пор так людей боюсь, что стала уметь заранее предусматривать их поступки и менять события. Училась тоже тут…

— На инязе?

— Нет, не получилось поступить. На биологию поступила. После учебы два года пробирки в одной биохимической лаборатории полоскала, а потом у меня совсем с головой плохо стало. Я уже всего теперь боюсь, хоть и знаю немного будущее. Было дело, хотела даже счеты с жизнью свести, такие у меня помрачения были…

Дина уронила взгляд на ее запястья, но сейчас они были плотно закрыты рукавами безобразного свитера.

— А теперь, — улыбнулась Аня, — теперь в Москве меня примут за шахидку. Скинхедам потеха будет над нерусью поглумиться…

— Мы что-нибудь придумаем, Айшет! Я тебя в обиду не дам…

— А что ты сама можешь, Дина? Нас прожевали и выплюнули, мы с тобой никто теперь. И не зови меня так, Аней зови. Айшет умерла. Не хочу больше помнить то, что помнила Айшет.

— Тебя просто-напросто нужно одеть по-европейски, и никому не придет в голову…

— Дина, для этого нужны деньги. А меня уже давно из съемной квартиры выставили, еще когда я в первый раз в дурке оказалась, после первой попытки самоубийства. Поэтому денег у меня нет. И ты здесь никогда не жила. Не на что нам с тобой надеяться.

— Тогда, Ань… может, я поеду одна, чтобы не мучить тебя?

— А я? Снова в сумасшедший дом?

— Там хотя бы тепло и кормят. Зима на носу. А я найду свою квартиру, вспомню, кто я и что, найду хорошего адвоката, приеду и заберу тебя оттуда.

— Я не могу больше в психушке… — прошептала Аня, стискивая кулачки и изо всех сил зажмуриваясь. — Я не могу больше пить эти таблетки, понимаешь? У меня все вены исколоты, как у наркоманки. Я не отличаю действительность от сна… Ты когда-нибудь видела горы, Дина?

— Не помню я…

— Горы, Дина, горы! И во-о-о-от такое небо, от вершин на западе до вершин на востоке, от гряды на севере до хребтов на юге! Высокое-высокое! Рябь облачков на нем, легкая рябь — и большой орел кружит там, где он уже совсем маленький, еле видимый глазу…

— Я понимаю, Ань, понимаю. Но не время для ностальгии. Нам с тобой сматываться надо отсюда, возьми себя в руки для рывка!

— Да, хорошо, прости.

Шумно выдохнув, Аня с отчаянной решимостью отерла слезы и резко поднялась на ноги.

— Вперед! Туда? Туда? Куда идем?

— У нас с тобой, пророчица ты моя, один выход теперь: автостоп.

— 2-

Откуда-то сверху сочился нереальный голубоватый свет, и все здание вокзала походило на павильон для съемок фильма о привидениях или готических временах.

Аня бродила между пустующими креслами, точно зная, что должна кого-то отыскать. Но кого — не помнила, да никого и не было вокруг, чтобы предположить.

Внезапный прилив тревоги предвосхитил, как обычно, события случившегося через минуту. Но на сей раз тревога растворилась в нахлынувшей волне возбуждения и азарта.

«Игра! — прошелестел кто-то. — Ах, какая игра!»

И чья-то рука вскользь приобняла ее, но тут же отпустила, оставаясь невидимой.

— Кто здесь?

Она снова одна, но теперь кровь клокочет, сердце стучит, а тело требует действий.

Ужасный грохот — и рушатся стены вокзала, а поверх обломков, скорчившись на четвереньках, в хищной позе восседает существо с горящими глазами на бугристой морде рептилии, и хвост его столь длинен, что не видно, где он заканчивается, извиваясь меж кирпичей.

— Убирайся отсюда, чужачка! — прошипело существо; голос его был липким и тоскливым, словно краткая дремота в выстуженной зимней электричке рано утром. — Как ты попала на нашу территорию? Здесь можем быть только мы, и ты не можешь видеть нас!

— Кто она такая? — из-под завала выбрался еще один монстр с бесконечным хвостом. — Как она уродлива! Она подобна низшим! Но если бы она была низшей, то ни за что не проникла бы к нам и не смогла нас увидеть!

— Неважно, кто она. Пусть убирается обратно!

— Пус-с-с-сть! Пус-с-с-с-сть! — засвистели со всех сторон, и в едином ритме на руины полезли подземные чудовища.

Только тут Аня смогла различить в тумане фигуры людей, которые, собравшись отдельными группами, держали концы хвоста того или иного создания — держали бережно, словно это был шлейф венценосной особы. И не было ни одного монстра, хвосту которого не оказали почестей.

— Тихо! — воззвал самый крупный из них, окруженный самой большой свитой, и его сородичи благоговейно примолкли. — Эй, Не-Такая, откуда ты взялась здесь и что с тобой случилось, если ты выглядишь, как низшие?

Аня ощутила, что теперь она не только может, но и хочет говорить. Она распрямила плечи, и голос ее зазвучал подобно трубе ангела смерти:

— Не смей говорить со мной в подобном тоне, презренный мутант! Это тебе и всем твоим прихвостням гоже держать предо мною ответ!

Чудовище растерялось. Все остальные замерли. Расширив гигантские ноздри, мутант втянул воздух, принюхался и стал пятиться. То же самое повторили прочие, зачарованно переводя взгляды с него на Аню и обратно.

— Стоять! — приказала та. — Я не отпускала ни тебя, ни эту свору! Наш разговор не закончен!

— О, простите, мы уже осознали свою ошибку! Дорогу первородной! Дорогу истинной! — засипел гигант и, забыв о людях, принялся подобострастно вращать хвостом; некоторые из его миньонов летали, цепляясь за самый кончик, другие падали, сбитые с ног, но большинство просто дралось между собой с удвоенной яростью.

— Прикажи им немедля угомониться, мутант, или я огорчусь!

Существо гневно рявкнуло, и пространство застыло, словно мошка в смоле, готовой стать янтарем.

— А теперь говори, кто вы такие и что вам здесь…

— Аня! Черт! Аня, проснись! Слышишь меня?

Монстры, как будто только того и ждали, сразу же разбежались во все стороны, и свет померк.

— 3-

— Аня!

Дина изо всех сил трясла попутчицу, перегнувшись через спинку кресла.

— А? — спросила та, садясь и в полном непонимании сонно потирая глаза кулаками.

— Не могу больше в кресле моститься, Ань. Давай на время поменяемся? А ты пока иди поразвлекай нашего водилу. Ты, кстати, кого мутантом обзывала во сне? — Дина подмигнула. — Уж не того ли джигита, женишка своего, козла неописуемого?

Аня молча перелезла на место Дины, а та улеглась вместо нее под старую дубленку.

— Что, не спится? — краем глаза замечая передвижения Ани, спросил дальнобойщик.

Та зевнула и сладко потянулась:

— Очень даже спится! Но ведь и тебя, дяденька, развлекать нужно, чтобы ты не заснул и чего доброго не тюкнулся, вон, в кювет…

— Да типун те… тетенька. Ладно, права, развлекай! Дорога муторная, заснуть немудрено. Развлекай давай.

— А почему ты ездишь без сменщика?

— Раз на раз не приходится. А что ты там бормотала во сне? Кажись, о мутантах каких-то…

Аня засмеялась:

— Ну мало ли что приснится, дяденька!

Он нахмурил лоб и некоторое время размышлял.

— Тебе точно восемнадцати еще нет? Может, все-таки есть? — затаенной надеждой отдавали его слова и просительный взгляд.

— Нет, дяденька, пятнадцать мне… в августе было.

— А из дома бежишь который раз?

— Я не из дома, я из детдома. Впервые. Мне про мою мамку рассказали, что она в Москве живет. Я адрес узнала, теперь повидаться хочу, а кто меня отпустит?

— Ладно, хрен с тобой, сбежала и сбежала. Может, доброе дело сделаю, все в зачет пойдет на потом… Мамке от меня привет передавай.

Водитель сжал губы и сипло засвистел, невообразимо фальшивя. Было в этом свисте что-то знакомое, из недавнего сна. Аня встряхнула головой.

— Меня Аней звать.

— Ха! А я думал Гюльчатай! Меня — Лёхой.

— У нас в детдоме аж пять Лёх!

— Бывает.

Она подумала, почесывая лоб. Что же рассказать, чтобы он остался доволен? Ведь нужно же как-то отблагодарить его за то, что взял их с Диной в попутчицы.

«Игра!» — прошелестело за спиной, холодным дуновением коснувшись затылка и шеи.

— В Англии есть одно местечко, — заговорила Аня, — между двумя небольшими городами. Там раз в году в ненастную осеннюю ночь на обочине появляется молодая девушка в дождевике…

Водитель хмыкнул, покосился на нее и, качнув головой, со смехом закурил вонючую папиросу. Аня чихнула, а потом и вовсе закашлялась. Он молча опустил стекло со своей стороны и плюнул в темноту. Дым мгновенно выветрился; кабину наполнила дождливая свежесть раннего утра.

— А ты, дяденька, зря смеешься! В Норфолке все рассказывают про эту девушку.

— А ты прям в Норфолке была!

— Нет, я в Интернете была, — и непонятно отчего Аня указала куда-то вверх. — Между прочим, там пишут, что ее многие англичане видели! Она голосует, и если машина останавливается, просит подвезти до города. Она садится и к одинокому водителю, и к целой компании, но всегда молчит, даже если ее о чем-то спрашивают.

— И что, в Англии находятся лохи, которые посреди ночи вот так, запросто, подсаживают к себе непонятную барышню со странными наклонностями?

— Ну ты же подсадил, — делая страшные глаза и шевеля растопыренными пальцами, глухим голосом сказала Аня.

— Дык у меня монтировка есть, а у лохов этих чего? Ладно, ври дальше, смешно.

— При въезде в город девушка называет точный адрес, и когда машина останавливается возле указанного дома, исчезает, а на том месте, где она только что сидела в мокром плаще, на обивке кресла остается пятно. Если водитель осмеливается зайти в этот дом, ему открывает престарелая пара и рассказывает историю, от которой кровь стынет в жилах. Много лет назад они потеряли в автокатастрофе свою дочь, которая таким же дождливым вечером ехала к ним из соседнего города, где училась, погостить на выходные. Девушка погибла на месте, а водитель скрылся с места преступления. С тех пор она никак не может успокоиться и каждый год ненастной ночью кружит по окрестностям, чтобы завершить некогда начатый путь и получить свободу, о которой мечтает, заблудившись между мирами.

— И что, этот лох верит сказкам?

— Бывает, некоторые просят, чтобы им показали фото этой девушки, и на снимке узнают свою недавнюю попутчицу.

— Заблудилась между мирами! Ха! А сколько там этих миров, че твой Интернет на это скажет?

— Миров много, очень много. Но для нас их пока три.

— Ну конечно: Земля, рай и ад! Слышали…

— Нет. По крайней мере, не в том смысле, как ты об этом думаешь.

— А как я об этом думаю?

— Так же, как и многие. Земля для живых, рай для праведников, ад для грешников. А ты никогда не думал, что ад может быть как раз Землей, и о ней именно так и думают в тех двух мирах?

Лёха фыркнул:

— Это вас в детдоме такой галиматье обучают? Ё-мое, я б свихнулся мозг об это ломать! А все-таки жалко, что тебе восемнадцати нет…

— А что, если бы было? Почему ты все время об этом говоришь?

— Ну как — почему… Покуролесили бы на следующем пятаке…

Аня нахмурилась, отвернулась и стала смотреть в свое окно.

Половину вчерашнего дня они с Диной провели у дороги в попытка поймать машину, водитель которой ехал бы в сторону Москвы и согласился бы подвезти их бесплатно. Некоторых отпугивала очевидная ненормальность Ани. А один раз на дороге, в народе известной как Кривая, их едва не избили вышедшие на промысел плечевые.[2] После громких криков и размахивания руками одна все же догадалась, что незнакомки нарушили территорию ненароком, и великодушно предложила им как можно скорее унести ноги.

Туда, куда беглянки унесли ноги, дальнобойщики заворачивали редко. Уже смеркалось, когда над продрогшими Аней и Диной прозвучал голос:

— Чего скучаем?

Из окна грязного КамАЗа с полуприцепом на них смотрел широколицый веснушчатый парень.

— Нам в Москву нужно, — воспрянув духом, пропищала Аня. — Но денег нет, дяденька!

— Ладно, поднимайся в мой «Титаник», че ж я — дам девчонке в поле замерзнуть, что ли?

И вот теперь они приближались к Москве, но Аню все равно не покидало ощущение слежки. Кто-то неотступно наблюдал за каждым их с Диной передвижением и наверняка готовил коварный подвох. Да еще и этот сон…

Аня вспомнила приснившихся ей существ. Что-то подсказывало, что они какие-то неправильные, эти чудища, которых она назвала мутантами. Другими они должны быть и по виду, и по сути — величавее, благороднее. А эти все как один были мелкими, ничтожными, как разменные медяки — не то пошлые завистливые жабы, не то всего боящиеся и ко всему приспосабливающиеся хамелеоны с человекоподобными телами; а еще они чем-то напоминали слетевшихся на падаль облезлых ворон, которые торопятся нажраться прежде, чем их турнет кто-нибудь более сильный, наглый и злой. Даже тот, самый крупный мутант, вызывал у нее только презрительную усмешку. А ведь он (она теперь хорошо чувствовала!) был связан с войной, чем и объяснялась его великая популярность в народишке.

— Жалкие изгнанники… — беззвучно проговорила Аня, дыша на стекло и рисуя в запотевшем круге рожицу.

Дина мертвым сном спала сзади, под дубленкой. Лёха курил и молчал, а Аню снова одолела дремота. Теперь ей приснились горы — высокие-высокие, держащие на плечах купол неба, а вровень со снежными вершинами парил гордый орел. И она тоже взлетела туда, переживая восторг собственного всесилия.

— 4-

Алексей свернул к обочине и слегка потряс Аню за плечо:

— Слышь, Анька, или как там тебя звать? Мне на «Титанике» нельзя дальше по городу, так что приехали.

Она непонимающе смотрела на него и по сторонам.

— Нельзя, говорю, мне дальше, гайцы штрафанут, у них тут всюду машинки работают. Для нас специальная дорога есть, а тебе в центр надо, поняла?

— Это уже Москва?

— Да это уже минут сорок Москва.

У него было простецкое лицо и добрые голубые глаза. Аня поняла и кивнула:

— Спасибо тебе, дядя Леша. Дина, вставай, нам пора выходить!

И, не обращая внимания на вытянувшуюся от изумления физиономию водилы, девушки покинули кабину КамАЗа. Аня на прощание помахала ему рукой, а Лёха нажал на клаксон, и машина издала трубный, протяжный вопль.

— Пафосный дядька! — зевая и разминаясь, заметила Дина. — А ты ему понравилась. Вот тебе и чучело!

— Дин, ну что ты, а?

— Ладно, не буду, не буду! Для нас с тобой сейчас главное — не попадаться на глаза ментам. Слушай, а как он нас вез через посты?

— Не знаю, я спала…

Аня была в Москве впервые, и хотя это совершенно точно не было парадным въездом в столицу, впечатление чего-то громадного и бесконечного нисколько не омрачилось.

— Ты что-нибудь вспоминаешь? — спросила она поеживавшуюся Дину. — Знакомые тебе места?

Мимо тянулись вереницы машин, а пешеходов было немного. Поток то и дело застревал в пробках, и девушки все время оказывались вровень с одними и теми же автомобилями.

— Ничего не вспоминаю… — расстроено ответила Дина. — Как будто я здесь впервые… Может, еще попробуем словить попутку? Вдруг повезет?

— Знаешь, Дин, у меня такое предчувствие, что пешком мы доберемся быстрее… Да и вид у нас с тобой… кхем…

Диана тяжело вздохнула, соглашаясь с доводами спутницы.

— 5-

Поесть сержант Скачко любил всегда, независимо от обстоятельств, времени суток и чувства голода. Особенно на работе. Сам процесс был достойным оправданием изредка приключавшемуся ничегонеделанию, тогда как любой другой предлог мог вызвать нарекания у начальства или недовольство у домашних. По крайней мере, так чудилось самому Скачко. Для начальства еще оправданием могли служить перекуры, но тогда они же стали бы камнем преткновения с семьей, и втягиваться сержант не хотел.

Это был неуверенный в себе и очень странный человек. Бывали случаи, когда сослуживцы заставали его читающим, да не какие-нибудь себе журнальчики, а произведения Чехова или Достоевского. Сержант густо краснел, терялся, прятал книгу и сумбурно объяснял ее появление. Не то чтобы совершенно никто из коллег Скачко не интересовался классикой, но ведь не на работе же, в патрульном «бобике», читать «Записки из мертвого дома»!

Поэтому теперь, в обед, сержант на законных основаниях мог уединиться с книгой за отдельным столиком в небольшом кафе и вкушать украинский борщ со сметаной под аккомпанемент Федора Михайловича. Уединиться, впрочем, он смог, но вот вкусить сполна не успел, потому как на улице очень некстати пошел дождь и загнал в помещение кафе малолетку-беспризорницу в растянутом свитере до колен и кошмарных резиновых сапожищах со взрослой ноги. Официантка в крик, и сержанту Скачко стало понятно, что от исполнения служебных обязанностей уже не увильнуть. Он встал, одернул синюю куртку и, кашлянув, приблизился к нарушительнице общественного спокойствия.

Худенькая черноглазая девчушка пришибленно таращилась по сторонам. Скачко ухватил ее за локоть и с неприязнью почувствовал, что она вся мокрая, а от шерсти, из которой связан свитер, пахнет старушечьим домом, нафталином и залежалостью.

— Иди-ка ты себе куда-нибудь… куда-нибудь… Иди, иди, погуляй, ты же не хочешь в детскую комнату?

— Пожалуйста, ну разрешите хоть у двери дождь переждать! — ее глазища быстро наполнились слезами. — Я не могу больше, я замерзла.

Девочку так трясло, что локоть ее колотился в ладони милиционера.

— Черт! — шепотом выругался Скачко и надел фуражку, с тоской оглянувшись на недоеденный борщ. — Пошли!

— Куда?

— Ну в отделении у нас погреешься, куда! Здесь-то тебе все равно не дадут.

— 6-

Всего на минуту замешкалась Диана — и вот эта сумасшедшая девчонка бесследно пропала. В довершение ко всему опять полил дождь.

Дина в растерянности встала посреди тротуара, озираясь и размышляя, в какую из дверей взбрело в голову заскочить дурехе-Ане. До цели — храма Христа Спасителя — оставалось всего ничего, а там уж будет и Остоженка, и ее, Дины, дом. Но как же не вовремя испортилась погода!

Взгляд упал на стеклянную дверь кафе-ресторана. Дина почувствовала, как от голода у нее подвело внутренности, и она могла бы поспорить, что тут же почуяла головокружительные запахи ресторанной кухни, а особенно — наваристого красного борща.

У двери создалась возня, и сквозь стекло Дина разглядела мужчину в милицейской форме («О, нет!»), который через силу выволакивал наружу Аню.

— Вот проклятье! Аня! Аня, беги! Беги! — заорала она что есть сил, перекрикивая уличное движение, и ринулась к перекрестку.

Аня вырвалась из рук сержанта.

— Стоять! Стоять, говорю!

Но та бежала, слыша только шум ветра в ушах. Чуть помедлив, Скачко ринулся вдогонку.

Наравне с сержантом по дороге ехал белый микроавтобус. А беспризорница тем временем прошмыгнула перед двумя потоками машин и скрылась под аркой проходного двора. Дожидаясь пробела между сигналящими автомобилями, сержант внимательно проследил ее путь.

— Он нас догонит! — прохрипела задыхающаяся от бега Дина. — Давай сюда!

И она, спотыкаясь, скатились в подвальный магазин продуктов, прилепившийся к фасаду дома.

У прилавка толпилось несколько человек. Последним в очереди, перекрывая дорогу Ане и Дине, стоял мужик, одетый, как бомж, с фингалом и спутанной бородой.

— Спрячьте! — кинувшись к нему, взмолилась Аня.

Мужик обернулся.

6 часть. До свиданья, город ста ветров!

— 1-

Тяжелым было возвращение в Каанос. Как ни старался доктор Лорс Сорл, Ольсару в пути стало еще хуже; зато Айнор совсем исцелился и уже не вспоминал об омерзительном вкусе пойла.

— Вам не работать, а лежать нужно, Ольсар! — убеждал его лекарь. — Забудьте пока обо всем, говорю я вам! Вы еще очень плохи!

Ольсар ничего не отвечал.

По приезде отвел его Айнор в прежний гостиничный номер, однако тот ухватил телохранителя за рукав и быстро заговорил:

— Айнор, вы помните дело о расхитителях гробниц? Я тогда вычислил их и разоблачил, чем и снискал особое расположение месинары…

— Смутно припоминаю. Но к чему вы вспомнили о расхитителях, Ольсар?

— Мне нужен человек по имени Вальбрас. Прямо сегодня. Чем скорее, тем лучше.

— Но это безумство! Вальбрас заточен в крепость. А вам необходимо соблюдать предписания доктора Лорса и выздоравливать!

Ольсар хитро сузил глаза:

— Айнор, кажется, этой ночью кто-то клялся, что готов на все, лишь бы спасти ее величество месинару. И где же это все? Вы отказываетесь выполнить самое простое задание — привести мне заключенного Вальбраса.

Айнор вспылил:

— Неужто вы считаете, что я братаюсь с тюремщиками?! Ничего себе — «самое простое задание»! Лежите! — он насильно уложил сыскаря обратно в постель и накрыл его одеялом. — Я не позволю вам калечить себя, вы нужны для поисков месинары! А потом делайте, что вам заблагорассудится!

— Так вот, для поисков месинары мне нужен главарь шайки расхитителей гробниц по имени Вальбрас. Каким образом вы раздобудете его для следствия, мне все равно. Постарайтесь только сделать это быстрее. Жду вашего с ним возвращения. До встречи. А теперь я буду спать.

Телохранитель недоверчиво взглянул на него, запахнулся плащом и стремительно покинул комнату. Едва дверь за ним закрылась, Ольсар откинул одеяло, вскочил и, вытащив из-за пазухи куски пергамента с картами и небольшим эпизодом истории хогморов, уселся за стол:

— Так, а сейчас мы обдумаем нашу тактику и стратегию, господин Айнор. Вы работайте, работайте! Думать здесь буду я.

— 2-

Десятки мыслей толпились в голове Айнора, а вот хорошей идеи, как найти и вытащить из темницы некоего Вальбраса, у него не появлялось. Осуществить «простое задание» было куда труднее, чем в одиночку противостоять целой шайке хорошо вооруженных разбойников — по крайней мере, с этим Айнор уже однажды справился.

— Вот так… — сокрушенно признался он себе, садясь на камень под крепостной стеной и глядя на протекавшую возле тюрьмы реку Забвения, на зарешеченные окошки, на выставленных в дозор охранников. — И хоть ты тресни, овечья голова. Что ж это я в свое время с охранниками не якшался-то? А ведь мог. Ну, задал задачку Ольсар, да не для моей смекалки…

Поразмышляв, Айнор решил идти на поклон к регенту за позволительной грамотой. Другого выхода он не видел. Объяснить заносчивому Кэйвену К, что да как. Регент хоть и ненавидит окружение месинары — да и саму месинару, чего греха таить, любит немногим сильнее — а все ж человек, преданный государству. Он поймет, что все это нужно для спокойствия страны, и подпишет разрешение на отлучку заключенного. Вот только не сходится что-то…

Айнор забрался в седло, и Эфэ легко понес его в город, радуясь знакомой руке наездника и долгожданной воле.

— Не сходится что-то, — бормотал телохранитель. — Регент подпишет (если подпишет!) разрешение на временное освобождение под мою ответственность. А Вальбрас заговорит лишь при одном условии: ему дают свободу. Если я устрою ему побег, то сам стану государственным преступником и уже не смогу помочь моей госпоже… Нет, не сходится.

Другого хода ждет от него Ольсар.

Все повернулось иначе. По улицам Кааноса следовало праздничное шествие; в ярких одеждах и масках, люди пели и танцевали. Идея промелькнула вспышкой молнии, стоило Айнору узнать в одной из красных фигур на ходулях своего старого приятеля, актера-комедианта. Повернув коня в проулок, телохранитель обогнал шествие через соседний квартал и снова очутился нос к носу с устрашающей фигурой в кровавой маске и длинном, в пол, алом балахоне.

— Митсар! Эй, Митсар!

Актер наконец услышал его и свернул с дороги.

— Айнор? Ты что не празднуешь?

— Не до праздников. Слушай, мне твоя нужна помощь.

— Мне надо переодеться…

— Ни в коем случае! Ты мне нужен таким, какой есть, и сейчас же!

— Э-э-э… ну, хорошо… — удивленный странной просьбой, все же согласился Митсар. — А что я должен делать?

«Игра, условий которой ты не знаешь!» — с отчетливостью прошипело над ухом Айнора, и тот, чуть вздрогнув, махнул рукой, будто желая молниеносным движением схватить говорящего, как назойливое насекомое. Но в ладони его не осталось ничего, и только изумленные глаза Митсара под рогатой карнавальной маской, уж очень напоминающей праздничные маски цалларийцев, отрезвили телохранителя.

Айнор признал, что голос ему почудился. После той ночи у Черного озера с ним постоянно происходят странные вещи, и уже пора признать: с головой у него не все в порядке. Может, не так сильно, как у горничной Нейлии, но все равно ощутимо.

— Что ты должен делать… — нараспев повторил Айнор и, спохватившись, поднял голову, чтобы взглянуть на возвышающегося Митсара. — Ах, да! Тебе нужно стащить вон с той лошади черное покрывало и вместе с ним опять прийти сюда.

— На ходулях?

— Ходули сними, но возьми с собой. И, если сможешь, раздобудь такой же, как у тебя, костюм и маску мне.

— Задал задачку! — жалобно отозвался Митсар, оглядываясь на своих артистов, которые возглавляли карнавальное шествие.

— Не бесплатно же, Митсар!

— Ладно. Ты меня выручал, и я тебя выручу. По крайней мере, попробую выручить…

Айнор остался ждать, держа под уздцы нетерпеливого Эфэ, а конь все норовил пожевать край его плаща. Проходивший мимо патруль с подозрительностью оглядел их, но начальник стражи, громила Рэтан, узнал телохранителя и приветливо с ним раскланялся. «Знал бы ты, что я собираюсь сделать»… — любуясь облачками, подумал Айнор вслед уходящему отряду.

От невеселых мыслей его отвлек тихий свист. За деревянной беседкой в кустах, пригнувшись, его поджидал Митсар. Он снял ходули, и теперь едва доставал Айнору до пояса: комедиант уродился карликом.

— Всё взял, — он протянул телохранителю ходули и ворох красно-черного тряпья.

— Лезь на коня.

Они уселись на Эфэ вдвоем, Митсар впереди, недовольный жесткой лукой седла, к которой оказался тесно прижат причинным местом.

— Этак я себе все напрочь поотбиваю! — пожаловался он, когда телохранитель укрыл его своим плащом, полностью пряча от посторонних глаз.

— Не поотбиваешь. Н-но!

— А-а-а-а!!!

Эфэ полетел к крепости ровной, нетрясской иноходью.

— Ой, — перестав орать, сказал артист. — Вот это скакун!

— А я что говорил? Не конь — чудо! Значит, теперь слушай, что будем делать дальше…

— 3-

Вальбрас когда-то был вдохновенным охотником за богатством тех, кого Ам-Маа Распростертая уже прибрала в серебряный океан и кому эти побрякушки были теперь совсем без надобности. Одним словом, Вальбрас занимался расхищением богатых склепов. Сколотив небольшую шайку, он помышлял в Целении, а в иные времена выбирался с ребятами в провинциальные городишки Ралувина.

Но все рухнуло в одночасье после того, как дернула их нелегкая забраться и разграбить королевскую гробницу, где находили приют все предки ныне здравствующей месинары Ананты. Династийный склеп отличался роскошью убранства и, кроме этого обстоятельства, ничем не удивил бы дерзкого, видавшего виды Вальбраса сотоварищи. Но в упокойной галерее открылось еще кое-что, стоящее свободы всей шайке.

Когда об осквернении родового склепа узнала ее величество месинара, она тотчас пригласила к себе лучшего в стране сыскаря. Это был Ольсар, и он нашел охотников за сокровищами мертвецов так быстро, что конвой их хватал совершенно растерянными от неожиданности.

Громкого суда над расхитителями не было. Месинара предпочла закончить все быстро и без лишнего шума. Она никогда не поощряла пытки и предпочитала обрекать виновников на неволю, а не на смертную казнь. За все правление династии исторические летописи упоминали от силы два самых суровых приговора, вынесенные отъявленным головорезам. Ананта не просто числилась правительницей, ей был подконтролен каждый чиновник и политический деятель страны, она знала все о действиях месината и запросто могла наказать за злоупотребление властью. Честные люди любили ее, склонные к продажности — ненавидели, но никто не смел возроптать пред ее немыслимым величием и властью.

Потому Вальбраса и его подельников не казнили, но посадили в одиночные камеры подземной темницы в крепости, где все они по очереди, кроме стойкого Вальбраса, на протяжении восьми лет заключения лишались рассудка.

Как любой бессрочный арестант, главарь бывшей шайки расхитителей гробниц выскребал на камнях стены черточки, обозначавшие дни. В его камере не было окна, и время он отмерял только по приходу тюремщиков, которые разносили еду. На исходе был восьмой год заточения Вальбраса.

А с ума он не сошел по одной простой причине: у него была цель. Привыкшему копать землю нетрудно заниматься тем же самым и в каменном мешке, тем более, в подземелье ему помехой были только камни фундамента, с которыми опытный Вальбрас справился в два счета.

В прежние времена ему не была присуща мстительность, но теперь, когда восемь лучших лет его жизни канули в безвременье, а каждый день из этого срока тянулся, похожий один на другой, Вальбрас изменил своим взглядам. Он так и не смог понять, почему их подвергли столь страшной расплате, и не считал себя так уж виноватым перед месинарой. А у человека, который ощущает себя невиновным, очень сильно чувство незаслуженной обиды. И поэтому ему очень хотелось повстречаться при случае с сыскарем Ольсаром и поговорить без свидетелей. Нет, убивать его Вальбрас не собирался, но помучить морально был не прочь.

Сегодняшний день для Вальбраса ничем не отличался от других, и только желудок, привычный к не меняющемуся распорядку дня, подсказывал: что-то долго сегодня тянут с кормежкой!

Бывший разоритель могил постучал в стену, спрашивая соседа слева, не было ли у того тележки со жратвой. Сосед не пожалел времени, чтобы лишними ударами сообщить, мол, да, не было, а заодно присовокупить к этому свои мысли об этом, о тюремщиках и о политической обстановке в этой проклятой стране. Продолжать диалог Вальбрас поленился. Он почесал завшивленную бороду и задумался. Что могло произойти? Может, Цалларий напал на Целению и захватил ее, а всех здешних заключенных месинор Ваццуки, славный своей жестокостью правитель, приказал уморить голодом?

В долгие часы раздумий, коих у арестантов по обыкновению в избытке, Вальбрас пришел к выводу, что маски, испокон веков носимые людьми всего мира, если не считать диких кочевников, на самом деле вовсе не нужны. Когда эта мысль пришла к нему впервые, он испугался ее крамольности и выкинул из головы. Но она вернулась.

«Маски, — размышлял Вальбрас, — мы снимаем, оставаясь в одиночестве. Они не защищают наши лица от холода, зато в жару доставляют огромные неудобства. Без масок мы, люди, все разные, ведь каждый рождается со своей особенной, ни на кого не похожей физиономией. А из-за масок мы почти не отличаемся друг от друга, красивые и страхолюды, молодые и старые, женщины и мужчины. Так для чего мне маска? Вот, в темнице, я прекрасно обхожусь без нее, как и все мои соседи. Более того: прикажи мне кто-нибудь сейчас надеть маску, я не смогу этого сделать из-за усов и бороды»…

Обеда все не было. Вальбрас подумал о своем подкопе длиной в десять шагов на глубину и на двадцать три — в сторону (в какую, он точно не знал). Эх, будь в его распоряжении хоть плохонький заступ, он был бы на свободе через пару дней!

И вот в самый разгар Вальбрасовых фантазий засов на двери его камеры лязгнул. Заключенный, вскочив на ноги, попятился. Его напугало то, что пришедший не громыхал на все помещение тележкой, как это всегда делают тюремщики, а подкрался тайно. Порядочные люди так по тюрьмам не ходят!

В проеме возникла крупная мужская фигура, закутанная плащом. Самое жуткое, что лицо незнакомца не белело маской, обычно видимой даже при тусклом свете, пробивающемся из коридора. Это могло значить только одно: маска на таинственной посетителе — красная.

Вальбрас застонал от бессилия.

— 4-

— Ты на ходулях-то ходить обучен? — с недоверием спросил Митсар, наблюдая, как Айнор напяливает на себя второй балахон и надевает рогатую карнавальную маску поверх своей обыкновенной.

— Я всему обучен.

Затем телохранитель задрапировал белоснежного красавца Эфэ черным чехлом, который Митсар снял с одной из лошадей своей труппы. Конь злобно зафыркал и принялся бить копытом.

— Потерпи, мальчик, хозяйку твою спасти надобно, — утешил его Айнор. — Ты не бузи, нам всем сейчас несладко.

Конь упорно не понимал своего предназначения, а потому шарахнулся в сторону, когда Айнор помог карлику забраться в седло.

— Айнор! Это воплощенное порождение Дуэ меня скинет! — боясь пошелохнуться, сквозь плотно сжатые губы и зубы промычал Митсар.

— Не скинет. Эфэ умный.

Умный Эфэ тут же попытался во всем своем облачении встать на дыбы. Из-за холма, да еще и в густо заросшей кустами и травой канаве, их в любом случае не было бы видно из сторожевой башни, но вот сбросить беднягу Митсара конь мог вполне. Но все-таки карлик был хорошим акробатом и не раз срывал аплодисменты толпы за свои рискованные трюки. Он не только удержался в седле, но и сурово прикрикнул на Эфэ.

Айнор тем временем надел у дерева ходули и, ухватившись за привязанную к ветке веревку, поднял самого себя на ноги.

— Интересный способ… — оценил комедиант.

Балахон Айнора, раскрутившись до самой земли, закрыл ходули.

— Учись, старичок! — снисходительно проронил телохранитель.

— Да-а-а… — Митсар разглядывал приятеля в его новом — весьма зловещем вне карнавала — облачении. — Теперь я понимаю, отчего ты в чины не рвешься, за почестями и богатством не гоняешься…

Айнор крякнул от удовольствия:

— Да, не рвусь! А отчего ж, по-твоему?

Митсар окинул его зачарованным взглядом с ног до головы:

— Тебе и так всё отдадут… Жить-то хочется…

Телохранитель что-то прорычал и раздраженной махнул рукой в сторону крепости:

— Хватит болтать, дело делай, как договорились! Слова запомнил?

— Да что слова? Нешто я, великий актер, экспромтом не блесну?

— Ты блести, блести, да смотри, чтобы вороны не унесли, великий актер!

— Р-р-р!

Митсар слегка толкнул бока Эфэ, и тот снялся с места подобно степному орлу, увидавшему добычу. А сам Айнор направился к сторожевой башне, плавно раскачиваясь из стороны в сторону. Это была единственная постройка в крепости, где не все окна доступного второго этажа были зарешечены: здесь были расположены комнаты элиты охранников и коменданта.

Оказавшись в пределах видимости для дозорных, Митсар извлек из-под полы своих кровавых одежд медный лист, скрученный хитрым образом в большую воронку. На представлениях ею обычно пользовались для декламации: актерам, переодетым божествами, нужно было донести священную волю до всех без исключения зрителей — даже до тех, кто из-за дальности сцены уже не мог слышать обычных речей комедиантов. Звук получался горловой, трубный, вселял почтение и трепет, изменяя голос говорящего до неузнаваемости.

— Бойтесь! Скорбите, славные жители великой Целении! — заорал Митсар, пугая окрестных ворон. — Страшная беда пришла в наши дома прямо из жерла Дуэ! Черный мор губит нас! Бойтесь! Бойтесь и скорбите, целенийцы, ибо дни наши сочтены и зараза пожрет наши тела! Тотчас ищите медь, куйте колокола — и пусть набат прогонит злые силы!

Тем временем Айнор заглядывал в окна второго этажа, до полусмерти пугая увидевших его тюремщиков.

— Не слышали? Куйте колокола, смертные! Звоните в колокола! — советовал он каждому в отдельности и провожал взглядом спину, мгновенно исчезавшую за дверью.

— Чума! Чума выкосила целые деревни нашей страны и направляется в Каанос с полчищами зараженных крыс! Ловите крыс, добрые люди! Ловите и уничтожайте крыс! — вопил Митсар. — Прячьтесь, прячьтесь, чтобы переждать страшную напасть и не дать пройти мору!

Айнор подошел к комендантскому окну и понял, что главный по крепости совершенно пьян. Тот высунулся в окно и, не заметив прислонившегося спиною к стене телохранителя, закричал в ответ:

— Что за собака нарушает спокойствие?! А ну-ка арес…

Легонько, вполсилы Айнор стукнул его по шее, поймал, чтобы тот не вывалился через подоконник вниз, и прошептал:

— Это тебе за несоблюдение карантина!

Когда он, сев на подоконник уже снял ходули и аккуратно сложил их рядом с комендантом, Митсар зашел на третий круг, а впереди них с Эфэ по-прежнему неслась, каркая, стая ворон.

— Да проваливай ты уже! — себе под нос проговорил Айнор, энергично махая рукой помощнику. — Проваливай, не то правда вороны унесут, ты их вынудишь!

Когда Митсар наконец удалился из поля зрения, телохранитель спрыгнул с подоконника, схватил в охапку необъятный подол собственного одеяния и ходули, на всякий случай залил в рот блаженно причмокивающему коменданту еще пару глотков жидкости из темной бутыли и помчался к лестнице, ведущей вниз.

Отперев первую попавшуюся ему камеру подземелья, Айнор спросил:

— Где сидит Вальбрас?

Ответом было глухое недоумение арестанта.

— Где сидит приговоренный к пожизненному за осквернение королевского склепа?

— А! Так это который Вальбрас! — (Айнор с досадой освободил рот, сплюнул и вернул обе свои маски в нормальное положение.) — Да ить вон там Вальбраса держут, во-о-он за той дверью! А что, нынче Целенией уже правят цалларийцы? Я всегда говорил, что когда-нибудь это случится! Вот и страдаю за правду, выходит!

— За свой длинный язык ты страдаешь! — рявкнул телохранитель, с лязгом захлопнув дверь и подходя к темнице разорителя склепов.

Вальбрас в ужасе вытаращился на него из темноты, лишенный маски и до неприличия заросший волосами.

— Вальбрас?

— Я… — пролепетал бородатый. — Это я…

— Идешь со мной. Сейчас.

Вальбрас повиновался. Голова его кружилась от суетливых мыслей, и оттого вчерашний главарь шайки гробокопателей запомнил только некоторые, выборочные события их побега с красномасочником: вот они поднимаются по спиральной лестнице, вот выскакивают через полуразрушенную дверь на задний двор, закрытый двумя выступами башен крепости, вот перелезают через каменный забор, с внутренний стороны удобно оборудованный каменной лесенкой. По другую сторону их поджидает карлик на лошади, убранной черным.

— Митсар, я благодарен тебе, — отдавая увесистый замшевый кошелек артисту, высокопарно сказал Айнор и снял наконец рогатую красную маску, под которой оказалась его собственная, белая.

— Рад был послужить, — кланяясь, ответил карлик, а глаза его так и косили в сторону бородатого без маски, тем самым по виду схожего с дикими кочевниками северных земель.

— Исчезни, — уже по-простому закончил телохранитель, и Митсар, пятясь, отступил в кусты на обочине. — А ты, Вальбрас, надень эту. Пусть уж лучше красная, чем вообще никакой.

Вальбрас спрятал лицо под рогатой красной маской, а Айнор тем временем снял с лошади черное покрывало.

— Что смотришь? Увел бы такого? — похлопав Эфэ по прекрасной белоснежной шее, изогнутой, словно у плывущего по озеру лебедя, с вызовом спросил Айнор.

Вальбрас презрительно процедил в ответ:

— Я не комедиант, это у них принято скотиной интересоваться. Ты лучше от своего дружка этого коня береги, уведет — и не заметишь. Он ведь из комедиантов, тот, что ростом не вышел, под кустом чертополоха не видать? — сказав это, недавний заключенный громко расхохотался. — И тебя я узнал, ты при месинаре служишь охранником.

— Лезь в седло, и побыстрее, — сурово велел Айнор. — Разговорился тут…

— А чего это вдруг мне лезть в седло? — внезапно заартачился Вальбрас. — Мне и тут хорошо. Я, может, камеру свою полюбил, как…

— Хорош уже юродствовать, эй! Заткнулся и сел, если не хочешь до конца жизни гнить в тюрьме!

Тот повиновался, но не утерпел и спросил:

— А что, если поеду — на волю отпустите, что ли?

Айнор сел сзади и тронул удила:

— По крайней мере, мы подумаем в этом направлении. Если твою помощь сочтут достаточно весомой и если из-за твоей возни за нами не погонится сейчас вся охрана крепости.

— Нет, ты несносен, цепной пес месинары!

— Поверь, что это не самое страшное во мне, обожатель мертвецов!

И Эфэ помчал их в город, а Митсар неторопливым прогулочным шагом, неся Айноровы ходули на плече и насвистывая легкомысленный мотивчик, отправился в ту же сторону, только другой дорогой.

— 5-

Ольсар ждал. Он еще не знал, что аккуратный и исполнительный Айнор не только вытащил заключенного из тюрьмы, но и ввалился с ним к знакомому цирюльнику, чтобы привести Вальбраса в достойный вид.

Цирюльник — профессия стыдная, но хорошо оплачиваемая. Цирюльникам нередко приходится иметь дело с обнаженным лицом клиента, и вскоре они привыкают.

Гатар со скучающим видом точил бритву, когда к нему вломился Айнор, толкая впереди себя человека в красной карнавальной маске с перекошенными прорезями для глаз и оттопыренными краями, из-под которых вылезала, свисая чуть ли не до пояса, клочковатая борода.

— Побрей и подстриги его, Гатар, в долгу не останусь.

Цирюльник равнодушно указал в кресло. Приведи Айнор вместо бородатого человека большую дикую обезьяну родом из дальних краев, удивления было бы ничуть не больше. Основой Гатаровой профессии было полное отсутствие любопытства. Заповедь цирюльника: «Никогда никого ни о чем не расспрашивай» — выполнялась Гатаром беспрекословно.

Вальбрас с ужасом изучал себя в зеркале. На голове его волосы были темно-русыми и прямыми, зато борода удалась кудлатой и рыжей, совсем безобразной, да еще и стала приютом для целой армии вшей — гниды было видно на расстоянии нескольких шагов. Если цирюльник Гатар как-то и отнесся к увиденному, то маска скрыла все его чувства, а взгляд остался невозмутим.

— Я предложил бы состричь все начисто, — с вежливым равнодушием посоветовал Гатар, возводя глаза к потолку и манерно приподнимая перед собой руки — в одной гребень, в другой ножницы. — Можно было бы оставить на голове, но насекомые… простите…. Правда, есть средство, но применять нужно не один раз…

— Брей наголо, — прохрипел Вальбрас, мечтая поскорее избавиться от противных квартирантов. — И давай уже на том покончим.

— Как скажете, милостивый государь, как скажете!

И Гатар ловко принялся за дело, а дикарь в зеркале постепенно преображался в еще молодого и очень красивого мужчину с очень бледной кожей, с бровями вразлет и зелеными глазами. А в соседней комнате этого перевоплотившегося Вальбраса ждала горячая ванна и чистая, сложенная стопкой и увенчанная новенькой маской одежда. Весь гардероб своему пленнику только что самолично приобрел Айнор в соседней лавке. Сам телохранитель месинары поджидал Вальбраса в проходной комнате, позевывая и сквозь большую витрину наблюдая за уличным движением.

Увидев их, сыскарь Ольсар возрадовался. Прежнее мнение его об Айноре как о туповатом и безынициативном вояке, умеющем только махать кулаками и прошибать лбом запертые двери, круто изменилось. Телохранитель успел ему шепнуть, что похитил Вальбраса из тюрьмы и что его уже наверняка хватились.

Сам Вальбрас, войдя в гостиничный номер Ольсара, тотчас впился голодным взглядом в различные блюда, коими по предусмотрительному распоряжению сыскаря слуги заставили весь стол.

— Да вы угощайтесь, господа! — радушно разводя руками, пригласил Ольсар.

Вальбрас сглотнул слюну и отвернулся.

— Знаем мы вас. Ученые уже. Да и тебя я узнал, королевская ищейка, это из-за тебя, сильно умный, меня на всю жизнь в тюрьму упекли!

— Хорошо, я тоже не стану ходить вокруг да около, Вальбрас. Мне нужна ваша помощь.

Тот с вызовом, очень театрально хохотнул и сложил руки на груди. Ольсар заметил, что кисти его рук и шея столь же белы, сколь бела маска на лице. Много лет не видел солнца этот человек и трудно будет с ним договориться теперь. Но выхода нет.

— Я понимаю ваше недоверие…

— Слышь, дядя! Ты кому другому небылицы пой, ладно? Я на таких, как ты, насмотрелся до отвала.

Ольсар взглянул на Айнора, который начал с угрюмым видом неторопливо разминать кулаки.

— И пусть твой костолом хоть что со мной делает, — спиной ощутив настроение телохранителя, невозмутимо продолжал Вальбрас. — Не стану я вам помогать и все тут. А бить начнете — заору на всю ночлежку, что я заключенный и что вы меня для своих темных делишек похитили вопреки моей воле прямо из тюрьмы и хотите сдать алхимикам на опыты. И как миленькие оба в соседних камерах со мной сидеть будете. Я вас перестукиваться обучу.

— Брось юродствовать, — с глухой угрозой повторил Айнор. — Или за время отсидки ты совсем мозги растерял? Мы с тобой о деле говорить хотим.

— И постараемся обеспечить вам свободу, — доброжелательно вставил Ольсар.

— О-о-ой! Да кому она такая нужна — свобода вне закона!

— Можно подумать, ты раньше был особо мил для властей… — буркнул телохранитель.

— А ты меня не кори! Не кори, понял?

— Айнор, да не злите вы его, — шепнул сыскарь. — Мы уже поняли вас, Вальбрас. На свободу вы не желаете. Вернуть вас в тюрьму нам ничего не стоит. И сидите вы там дальше, сколько душе угодно!

— Ага, да только соучастниками пойдете!

— Какими такими соучастниками? — сделал невинные глаза Ольсар.

— Да такими-такими соучастниками, — кривляясь, передразнил его Вальбрас.

— Нет уж, постойте. Вы сбежали из тюрьмы, потом, ведомый желанием отомстить мне за то, что я восемь лет назад вас нашел и поймал, нашли меня здесь, но были схвачены доблестным Айнором. Как вы думаете, кому из нас поверят?

В осанке и тоне Вальбраса появилась неуверенность:

— Ну да… а цирюльник, который…

— Цирюльник! — картинно всплеснул руками Ольсар, прежде чем расхохотаться над наивностью гробокопателя. — Ах, Вальбрас, и много ли вы знаете цирюльников, охочих до болтовни, тем более под присягой? Они ведь так потеряют клиентов, неужели им это нужно?

— Карлик! Мерзкий карлик в красном на коне в черном! — Вальбрас цеплялся за последние предлоги, хотя в душе уже понял, что проиграл этот спор и надо сдаваться.

Ольсар с Айнором переглянулись и одновременно захохотали:

— Карлик! У-ха-ха-ха! Айнор, вы слышали?

— Карлик в красном… ха-ха-ха! На коне…

— …в черном!.. У-ха-ха-ха-ха! Прости нас, Ам-Маа Распростертая, ну и насмешили вы, Вальбрас! Насмешили! Карлик на черном, это ж надо такое выдумать! Простите, а маленькие такие человечки со стрекозьими крылышками вам не досаждали, нет? И что, злобный красный карлик похитил вас из подземелья и умыкнул на… как вы сказали? «на коне в черном»? Ха-ха-ха! «Конь в черном» — славно сказано ведь! А, Айнор? Верно славно? Не меняйте показаний, Вальбрас, я от всего сердца хочу, чтобы члены месината похохотали так же, как сейчас хохочем мы с Айнором. Карлик в красном! Ох, Ам-Маа, это надо же! Карлик в красном! Конь в черном… В черном плаще, да? С карманами?

Вальбрас со вздохом сел за стол.

— Ладно. Выкладывайте, какой холеры вам от меня нужно, и я отвечу или сделаю, но… — он предупредительно вскинул указательный палец, — но в обмен на обещанную свободу, ясно?

Ольсар с Айнором тут же успокоились и расположились в креслах напротив него. Подвернув нижний край своей маски и ни капли не стесняясь наблюдателей, Вальбрас принялся за еду. Подбородок и щеки его были такими же белыми, как остальные открытые части тела, а кожа казалась юношески чистой — все из-за того, что восемь лет он не скоблил ее бритвой, спокойно живя с отрастающей бородой.

— Я… шлушаю! — немного утолив голод, с набитым ртом сказал Вальбрас. — Валяйте. Ох ты, салфетка! Какая роскошь, ну надо же!

— Я хочу знать, что вы нашли в королевском склепе, — без околичностей, просто, спросил Ольсар.

Гробокопатель поперхнулся, замер и очень-очень медленно отодвинул от себя тарелку; посидев так, он утер выступившие от кашля слезы:

— Чего надо-то? Отвяжитесь вы от меня с этим проклятым склепом!

— Вальбрас! Ради собственной свободы — вспомните! Вспомните. Пожалуйста. Что. Было. В королевском. Склепе. Или чего там не было?

Последнюю фразу Ольсар добавил скороговоркой. Вальбрас тут же мелко закивал, затряс головой:

— Вот именно! Не было! Там было всё: драгоценная утварь, монеты, украшения, там были окованные золотом и выложенные сапфирами и бриллиантами гробы. Только одного там не было: покойников. Все как один эти гробы были пустыми! Ясно?

Руки его дрожали. По виду Айнора тоже можно было догадаться, что телохранитель сильно опешил.

— Вот так… — запал гробокопателя погас, и он сбавил тон, переходя почти на шепот. — И есть у меня мысль, что именно за это — за то, что мы видели пустые гробы — нас упекли за решетку…

— Ни одного… ни одной покойницы, так?

— Так! Никаких трупов. Ни набальзамированных мумий, ни истлевших скелетов — ничего! Да там даже разложением не пахло, как во всех нормальных усыпальницах! Гробы, полные высохших цветов! И пах этот гербарий, как… как… да тьфу ты! Я восемь лет сидел из-за нескольких букетов, засунутых в гробы вместо мертвецов! Шутка ли?

— А как насчет версии чародейства — ну, скажем, кто-то поднял покойников, и они встали и…

Вальбрас смотрел на Ольсара, как на умалишенного, иногда переводя взгляд на Айнора, тем самым как будто спрашивая, прав он в своих подозрениях о бедственном состоянии рассудка сыскаря, или ошибается.

— Вы вот это… сейчас… шутили, да? — на всякий случай уточнил гробокопатель.

Ольсар рассмеялся:

— Нет, но ведь их действительно могли похитить…

— Там никогда — слышите? никогда! — не хоронили! Гробы набивались цветами сразу.

— Ну что ж, вы, как специалист…

— Специалист! Гм… — Вальбрас поежился, и красивые его губы сложились в невольную усмешку. — Вы как скажете, покарай меня Дуэ! Нашли специалиста! Я что, по-вашему, по библиотекам сижу, трактаты строчу да некромантские гримуары выискиваю?

— Вовсе нет, как раз наоборот. Вашего опыта хватило бы на написание сотен всевозможных свитков даже для опытных составителей-историков…

— А. Для брехунов этих… — презрительно отозвался Вальбрас. — Ну да, читал таких пару раз, случалось… Один такой ох уж щеки надувал: в Ралувине, де, хоронить начали всего-то полтора столетия назад, а до этого были дикарями и жгли своих покойников, а пепел по ветру развеивали. А мы, слышьте, первую же гробницу вскрываем — а там трупы лет в тыщу, забальзамированные, с ними ралувинские манускрипты, прям в гробы сложенные в таких специальных этих… — он покрутил руками, возбужденный и с горящими глазами, — тубусах, вот! Чтобы не испортились. И все на древнем языке написанные! И посуда там была — иногда ей наша, современная, не чета. Так-то вот! Брешут летописцы ваши. Никому ведь не дозволено по склепам шастать, вот и придумывают кто во что горазд, сами себе там что-то решили и все. На вранье-то их поймать нельзя, а меня кто будет слушать?

— Ну вот, сами же и подтверждаете мои слова о вашем незаменимом опыте, — согласился Ольсар. — Теперь о деле. Я не стал вам говорить сразу… — (Вальбрас напрягся, ожидая ловушки или подвоха.) — вы очень опытный археолог, Вальбрас…

— Архе… чеголог?

— Археолог. По-научному так зовется ваша профессия.

— А они что, тоже могилы раскапывают и добро у дохлых тырят? Ну жулье! Вот я знал! Я знал! Не может человек, который пишет, что сто пятьдесят лет назад в Ралувине не хоронили людей, не быть жуликом! Не мо-жет!

— Так вот, я предполагаю, что ваши знания смогут пригодиться нам в нашей миссии, — продолжал Ольсар как ни в чем не бывало. — Поэтому приглашаю вас в путешествие. Вам ведь терять нечего, по сути.

— В путешествие куда?

— Пока — в Фиптис, а дальше будет видно.

— К красномасочникам! Ясно: вы точно рехнулись. Я согласен.

— Если хотите, можете пока прилечь здесь и выспаться. Мы выдвигаемся сегодня после полуночи…

— Ну я же говорю: как есть ненормальные! После полуночи, надо же! Ладно, как хотите. Где ложиться? Только это… не шуметь! Я страсть как к тишине привык!

Прикрыв дверь, Айнор и Ольсар остановились посреди коридора.

— Сбежит в окно, — убежденно сказал телохранитель.

— Да не сбежит. И бежать ему некуда, и заинтересован он теперь, в чем тут дело. Мне он понравился, дело свое знает…

— Ворюга он.

— Скорее любитель риска. Одним быть любителями риска, а другим ничего не остается, как становиться любителями сыска…

Айнор заложил пальцы за поясной ремень:

— Я ничего не понял про пустые гробы, Ольсар. Что это значит? Могильник осквернили еще до шайки Вальбраса?

— Айнор, ну вы же своими ушами слышали, что он сказал! Там с самого начала никого не хоронили!

— И как это прикажете понимать? Прежних месинар хоронили в другом месте, а склеп оставили для отвода глаз, чтобы никто не нарушал покой умерших?

— Хорошая версия. Она была бы безупречной, особенно в глазах историков, если бы не… — Ольсар задумался, постукивая пальцем по своим обтянутым маской губам. — Впрочем… вот и остановимся на этой версии! Если эти сведения станут известны слишком широкому кругу непосвященных, всегда можно сделать ее официальной. Прекрасное объяснение!

— Что-то вы темните, Ольсар!

— Я расследую, Айнор! Я расследую это темное дело, и оно мне нравится все больше и больше! Боюсь только, что скоро нас ожидают не только неожиданные открытия и увлекательные приключения, но и большие разочарования в том, к чему мы привыкли безоглядно и даже не думаем о том, почему это так, а не иначе…

— Нам нужно будет взять с собой Митсара и его труппу, — перебил Айнор, намеренно пропуская мимо ушей предупреждение о разочарованиях. — Они станут отвлекать внимание от нас, а мы будем выглядеть просто как странствующие комедианты.

— Особенно вы, — меряя взглядом его богатырскую фигуру, кивнул Ольсар.

— Я буду швырять гири. В крайнем случае.

— И шрамы на всем теле у вас от неудачных бросков, как мне думается…

— Да будет вам, Ольсар, не придирайтесь! Мы не станем слишком часто мельтешить на глазах у людей, вот и все.

— Кто такой этот Митсар?

— Красный карлик на коне-в-черном.

— О, Рэя! Всё, ничего больше знать не желаю! Зовите карлика, зовите коня, зовите кого угодно, только после полуночи — после полуночи! — мы должны выехать из Кааноса к Черному озеру!

— 6-

Поместье у Черного озера встретило гостей сказочной красотой нарочито диких аллей, совершенно темных безлунной ночью, кваканьем невидимых лягушек, свистом и стрекотом сверчков. Звездное небо поглядывало меж ветвей склонившихся над водой плакучих ив и отражалось на зеркальной поверхности россыпью загадочных искр.

Путники замерли, очарованные и восхищенные, только Айнор покрепче натянул удила на Эфэ и поглубже нахлобучил шлем, который в прошлый раз спас ему здесь жизнь.

— А там что? — подъезжая на лошади поближе к телохранителю и указывая в сторону странного лилового отсвета в небе, шепотом спросил Вальбрас.

— Обелиск Заблудших, граница Целении и Ралувина.

— Вот как он выглядит в ночи! Однако!

Оставив доктора Лорса в карете одного, Ольсар подошел к ним, попутно оглянувшись на повозки бродячих комедиантов.

— Мне вас нужно на два слова, Айнор. Ведь это было прямо здесь?

— Нет, выше. Возле самой усадьбы.

Ольсар разглядел начало каменной лестницы, ступени которой были вырублены прямо в скале и вели наверх, к постройкам.

— Прогуляемся?

Айнор спешился, но Эфэ не оставил, повел за собой под уздцы.

— Господа, скоро ли тронемся? — окликнул их доктор, и без того недовольный поздним временем поездки.

— Скоро, доктор, скоро! Мы только с Айнором поднимемся к дому и вернемся!

Лестница огибала почти отвесный склон, увенчанный усадьбой, чуть сворачивала в садик, украшенный каскадными фонтанами, и оканчивалась перед террасой.

— Здесь я тогда упал, — рассказывал Айнор заметно подсевшим голосом. — А похититель или похитители удалялись в сторону озера…

— Вы и сейчас не можете припомнить, сколько их было?

— О, Ольсар! Я теперь даже не совсем уверен, были ли они вообще… Мне они помстились бесформенными тенями, а увечили они не силой оружия, этим меня не проймешь. Если бы я верил в магию, то сказал бы, что они справились со мной чародейством. Их огонь проник в меня, я чувствовал в себе все жилы и вены, так он расходился по их сплетениям, будто молния по ветвям дерева. От боли я лишился чувств. Это не был честный бой.

— Давайте проиграем, как это было. Сможете?

Айнор погладил морду коня и медленно кивнул.

Вскоре он бегом вылетал из дома, мчался к лестнице, спотыкался, изображал, как падает и где падает в последней попытке спасти хозяйку.

— Нейлия должна была видеть все это из окна своей спальни, вон того. Ей этого хватило, чтобы тронуться умом. А вон там, пятью ступеньками ниже, почти у фонтана, лежала маска месинары. Я очнулся и смог доползти до нее, а вот после этого не помню уже почти ничего, разве только крик месинары так и стоит в ушах: «Не тронь его!»

Ольсар внимательно оглядел террасу, площадку, выложенную гладкими плитами, ступени, верхний ярус фонтана каскадов и траву, но никаких следов недавно разыгравшейся здесь драмы не обнаружил. Белый конь правительницы с тревогой косил глазами по сторонам и всхрапывал, дергая головой, словно хотел освободиться от руки Айнора.

— Он тоже что-то помнит, — объяснил телохранитель. — Эфэ стоял вон там, на коновязи.

Хор лягушек у озера внезапно смолк, и конь запрядал ушами.

— Едем, — решил Ольсар. — Иначе доктор изведется и изведет всех вокруг.

— Едем. Вряд ли я отныне когда-нибудь смогу находиться здесь без страха, — честно признался Айнор.

— Вы смелый человек, коли так откровенно говорите о своем страхе.

— Ольсар, мне кажется, вы уже что-то поняли. Я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, но от того, чтобы поведать мои догадки кому-либо еще, я слишком далек. Ведь ошибаться могу, наоборот, я.

Они пошли вниз. Несколько ступеней спустя Айнор с затаенной болью проговорил:

— Каждое мгновение может стоить ее величеству жизни, каждый миг нашего промедления. А мы даже не знаем, правильный ли выбран путь…

Ольсар похлопал его по плечу:

— Не убивайтесь так, Айнор, ибо если расчеты мои верны, месинаре ничего не угрожает.

Айнор стиснул зубы и сжал кулаки:

— Хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится угрожать ее величеству Ананте! Эфэ, что с тобой?

Остановившийся конь опустил морду в заросли можжевельника и ни в какую не желал идти дальше.

— Давайте-ка посмотрим, в чем там дело, — предложил сыскарь и зажег лампадку.

Они с телохранителем склонились над кустами.

— Там пергамент! — воскликнул Ольсар, указывая под корни растений. — Видите, Айнор?

Не обращая внимания на царапающиеся ветки, тот полез в заросли.

— Посветите мне, ничего не вижу! Да, это пергамент. Вот, держите.

Айнор выбрался на лестницу и принялся стряхивать с себя сор и пыль, а Эфэ, самодовольно фыркнув, клацнул подковой по камню.

Пергамент был сильно промочен недавним дождем. Ольсар положил его себе на колени и, подняв лампадку повыше, стал изучать почти уничтоженное водой изображение.

— Это карта, и… — сыскарь вгляделся и присвистнул: — О, Ам-Маа Распростертая, покарай меня, если я не прав!

— В чем дело?

— Это карта чужого мира, Айнор!

— Чужого? Какого чужого?

— Я не знаю. В углу что-то написано… «Рэ…»

— Рэя?

— Может быть, Рэя. Видите, владения Ам-Маа в точности повторяют наши, а очертания суши совсем другие, она дробится на много больших островов в океане…

— Кому пришло в голову рисовать карту мира из сказки?

Ольсар пожал плечами, вынул из кармана платок, аккуратно уложил на него пергамент лицевой стороной к ткани, а потом, свернув их вместе рулоном, поднялся на ноги.

— Пойдемте, Айнор. Об этом я тоже спрошу у Аурилиа Лесеки в Фиптисе. Может быть, он прольет свет на это дело…

Они поравнялись со спутниками. Лорс Сорл уже дремал в карете, а Вальбрас развлекал себя швырянием камешков в озеро, чем и распугал всех до одной поющих лягушек.

— Мы поедем через Обелиск, — сказал Айнор. — Нам нельзя терять время.

— Через Обелиск? — в замешательстве зароптали комедианты. — Как через Обелиск?!

Переход через Обелиск без специальных пропускных артефактов грозил тем, что нарушители могли навсегда остаться между мирами, ни там, ни здесь. Либо встретиться с такими вещами, из-за которых многие возвращались оттуда полностью седыми и безумными.

Митсар прикрикнул на своих коллег:

— Еще никто из нас не был в Обелиске! Почему бы не попробовать?

— Потому что ты, шустрая коротышка, в случае чего убежишь, а на нас набросятся все чудовища Дуэ, если они там только водятся. А мне почему-то кажется, что они там водятся, потому что повсюду, куда бы ты нас ни водил, мы ловили одни неприятности! — со смехом ответила статная Зелида, кутавшаяся в цветастую накидку рядом с кучером передней повозки. — Эй, Айнор, а вы уверены в том, что Митсара непременно нужно взять с собой? Скажу вам, не таясь, что головная и зубная боль в сравнении с ним — ничто…

— Р-р-р! — ответил Митсар. — Зелида, ты лучше пой!

— Я спою, коротышка, но не для тебя! — певица спрыгнула с облучка и танцующей походкой приблизилась к Айнору. — Я спою для красавца-господина, который так отчаянно смел, что даже не боится держать тебя в друзьях.

Она весело кружила вокруг телохранителя, то приближаясь, то отдаляясь, и накидка в ее руках трепетала крыльями громадной птицы.

— По местам! — рявкнул Айнор, наконец опомнившись. — Едем. Что касается артистов, пусть решают они сами.

— Мы тоже едем! — рассмеялась Зелида. — Но на месте красивого господина я не слишком доверяла бы мужчине ростом с сидящую собаку!

Она звонко хохотнула и с проворством кошки вспрыгнула обратно в повозку:

— Трогаем!

И все безропотно подчинились ее приказу, даже раздраженный Митсар.

Фиолетовая мгла сгущалась над шпилем Обелиска Заблудших, будто подсвеченная снизу, и не было живого существа, которому при виде этого не захотелось бы взвыть подобно волку. Такие чувства порождала близость междумирья.

Доктор Лорс Сорл вздрогнул, проснулся и торопливо поправил маску, спросонья причмокивая губами:

— Что ж это? Где мы? Откуда этот мерзкий свет?

Он высунулся в окно кареты и с непониманием уставился на шпиль меж скал.

— Это Обелиск, Лорс, — сказал Ольсар. — Самое отвратительное, что встречалось мне в жизни.

— Вы уже проходили его?

— Бывало, — уклончиво ответил сыскарь, покидая карету.

Кони Айнора и Вальбраса, белоснежный и вороной, тоже стояли, как вкопанные, а всадники разглядывали шпиль.

— Вам доводилось бывать в Обелиске? — поманив Айнора, спросил Ольсар, а впечатленный увиденным гробокопатель на них даже не оглянулся.

— Да… Но… с месинарой.

— А чем отличается проход Обелиска с месинарой от прохода его без нее?

— Всем. Месинара просто прикладывала заколку для своего плаща к скважине Врат — и мы тут же оказывались в столице Ралувина.

— Значит, некий артефакт, замаскированный под деталь ее одежды, был проводником в Афрост… Как же он выглядел, Айнор?

— Простая пуговица, только большая. Черная с серыми разводами, потому что сделана из вулканического стекла, найденного в этих же горах. Внутри пуговицы выгравированы две змеи, как на гербе…

— И на ее величестве в ту ночь…

— Да, я в последний раз увидел ее в плаще с той самой заколкой.

— Угу. И что же сейчас приложим мы, чтобы войти? В конце концов, надо же приложить к скважине хоть что-то, имеющее некоторый вес — я имею в виду, предмет с государственной символикой.

Айнор показал ему свой перстень.

— А, я помню, им вы здорово орудовали в библиотеке. Надеюсь, так же исправно он сработает и здесь… Была не была, фух!

Телохранитель подал ему узду Эфэ.

— Я подойду к скважине и прижму к ней перстень, а вы идите следом и — во имя Ам-Маа Распростертой! — только не оглядывайтесь и не останавливайтесь!

Ольсар на всякий случай оглядел экипировку спутников. Самая большая надежда, конечно, на громадный меч Айнора и его недюжинную физическую силу. В случае чего помочь сможет Вальбрас, он вооружен луком и рапирой. Ну и в ножнах на бедре самого Ольсара висела короткая сабля пехотинца.

Скала закончилась за поворотом. В небольшом тупике висел густой туман — в него-то и канул красный плащ Айнора. Остальные чуть замешкались, однако поехали дальше и увидели телохранителя, ждущего их у Врат.

7 часть. Кабак — территория веры, любовь — территория фальши

— 1-

Бомжеватого вида мужичок обернулся, демонстрируя великолепный, на весь глаз, фингал. И все-таки чего-то, как однажды выразился классик, в его лице или не хватало, или было лишним. Но беглянкам некогда было разглядывать покупателей, и Аня, сама не зная почему кинувшись к забулдыге, взмолилась:

— Спрячьте!

Очередь возмущенно отхлынула от них. Мужичок долго не раздумывал, схватил Аню за руку и кинулся в коридор, куда вела дверь за прилавком.

— Эй! Ты куда?! — дурным голосом заорала толстощекая продавщица. — Милиция-я-я! А ну ушел оттуда быстро! Грабя-я-я-ят! Милиция-я-я-я!

Но мужичок и Аня все бежали и бежали сломя голову мимо изолированных фольгой труб, причудливо извивавшихся на серых от старости стенах, мимо дверей, неизвестно куда ведущих, мимо полок с какими-то коробками. Дважды им встретились здешние работники — парень в синем халате, накинутом поверх свитера, и девица в белом фартуке, с «пилоткой» на голове и большой родинкой между глаз.

Наконец лестница вывела беглецов наверх, через черный ход, возле которого обычно разгружают товар. Выскочив во двор, мужичок огляделся и бодро припустил дальше.

Опомнились Аня и Дина, только сидя рядом с забулдыгой между двумя рядами гаражей. Они давно перестали гадать, в какой район их занесла очередная переделка. На земле валялись старые, драные, продавленные, с торчащими во все стороны пружинами матрасы и диванные сидения, поверх них были кое-как настелены затоптанные вещи — куртки да пальто с ближайшей помойки. Словом, лежбище бродяг.

— О, господи! — опомнившись, прошептала Дина, подпрыгивая с сидения и оглядывая все это исполненными глубокого ужаса глазами. — До чего мы докатились с тобой, Анька…

— От кого бегаем? — весело спросил мужичок, подмигивая Ане.

Та подняла голову. С ним действительно было что-то не так, какой-то необычный бомж. Да и не пьяный совсем…

— У нас нет регистрации… и паспорта… его тоже нет… — созналась Аня.

— У вас и вашего величества, да? — он тихо засмеялся. — Да вы разве одна здесь такая — я имею в виду, без регистрации? Но вы не сильно-то бойтесь: ментяры — они тоже в ущерб себе работать не станут. А на вас посмотреть, так, извините, сразу понятно, что с вас и ломаным грошом не поживишься. Ладно, пойдемте отсюда, пока местные нас не отметелили за покушение на их территорию. Отдышались?

— Да.

Он вытащил из глубокого кармана замызганных штанов вполне приличные часы с хорошим браслетом («Ворованные, наверное?» — подумала Дина, не сводя с него глаз.) и проверил время.

— Мой обед мы пробегали. Очень хорошо. Теперь еще осталось опоздать… Ладно, идем, я кое-что придумал.

Они долго шли какими-то кривыми улочками, где автомобили протискивались с трудом, а для людей было отведено лишь по узенькой полоске тротуаров по обеим сторонам дороги. Здесь было много старинных зданий вперемежку с домами из двадцатого столетия, и с трудом верилось, что это самый центр столицы.

Наконец задворки кончились, пространство расширилось, и Анин и Динин провожатый в задумчивости замешкался у входа в метро. Это было недалеко от большой библиотеки с памятником в центре площади.

— Что такое? — осторожно спросила Аня, на всякий случай всматриваясь в пасмурные лица прохожих. — Что-то не так?

— Да думаю вот, пустят нас, таких расписных, в метро?

— А в автобус пустят? Может быть, попробовать на автобусе?

— Вы эти пробки видели? Да со мной из-за прогула контракт расторгнут, потому что я только вечером назад вернуться и успею… Эх! Была не была!

И они спустились в подземку.

— Вы сторож? — спросила Дина, однако их спаситель не ответил.

Возле кассы он стыдливо отвернулся и достал из-за пазухи портмоне. («Вот это ничего себе он где-то прибарахлился!» — продолжала удивляться Дина.)

— Дайте нам два по две, — мужичок сунул в окошко пятисотку, а кассир невозмутимо вытолкнула на поднос два билета, каждый на две поездки, и сдачу — четыре сотенных и мелочь.

С неописуемым подозрением смотрела на них дежурная по станции, но вмешиваться не стала, только пробормотала что-то в свою гарнитуру.

— Охрану предупредила, — усмехнулся Анин и Динин провожатый. — Мы под колпаком у Мюллера.

Аня грустно улыбнулась, а Дина вообще не поняла шутки.

Две станции до «Серпуховской» в жуткой давке им только и оставалось, что обозревать скосы под потолком с наклеенными на них рекламными стикерами. И снова Дине в глаза бросилась яркая, даже вычурная, «агитка» реалити-шоу «Мегаприкол» с Василием Нагафеновым в роли телеведущего. На этот раз плакат призывал к участию в игре с шансом выиграть турпоездку на курорт Греции. Сам Нагафенов застыл в танцующей позе с подброшенным в воздух цилиндром. От резкого движения или от направленной струи ветра за кадром его волосы прядями взметнулись над головой, как семейство разъяренных кобр, но даже в таком растрепанном виде он оставался элегантен.

— О, Васька кривляется! — наконец заметив стикер, расплылся в щербатой улыбке забулдыга. — А ведь, надо сказать, отменный актер. Не постигаю, зачем ему это тупое шоу для дебилов? Или, что скорее, садомазохистов…

Дина нахмурилась. Ей уже стало ясно, что визит в квартиру на Остоженке снова откладывается на непонятный срок. Так иногда бывает в мучительном сне: тебе нужно кого-то найти, но ты лишь мечешься и страдаешь от понимания. Что время уходит, а ты не продвигаешься к своей цели ни на шаг. Но там можно хотя бы проснуться…

С «Серпуховской» они быстро перескочили на «Добрынинскую» и, пока ехали до «Павелецкой», с Аней произошло странное событие. В один вагон с ними, только в другую дверь вошла женщина в свободном длинном плаще-накидке по моде XIX века. На голову ее был накинут широкий капюшон, а лицо загримировано так густо, что казалось, будто на ней маска. Взявшись за поручень, она пристально смотрела на Аню. «Это какое-то испытание для нас с Диной!» — вдруг подумалось той.

— Инопланетянка! — шепнула Дина, придвинувшись к Аниному уху. — Кого здесь только ни увидишь, в этом городе!

— Ты ее знаешь?

Забулдыга обернулся и почесал заросший неопрятной щетиной подбородок.

— Кого?

— Ой, простите, это я не вам! — смутилась Аня.

— А кому?

— Дине.

Он проследил за Аниным взглядом и уперся в таинственную незнакомку, на раскрашенном лице которой появилась ледяная улыбка.

— Ёшкин кот! Ей косы не хватает для образа! Эта ваша Дина, оказывается, экстравагантная особа…

— Кто?!! Я? — возмутилась Дина.

Мужичок сделал вид, что не услышал ее, и отвернулся.

— Скажите, куда же мы с вами едем? — еле оторвавшись от созерцания дамы в черном, спросила его Аня.

— Вам же нужно где-то пересидеть… Поесть, наконец. Что-то мне подсказывает, что давно вы не ели и не отдыхали…

— Нам необходимо кое-что проверить, а для этого надо попасть на Остоженку!

— На Осто-о-оженку?! Оп! Ну вы даете! Да там же от библиотеки минут за двадцать можно было дотопать! Ну, девушка, любите вы трудности… Да, кстати, а давайте с вами познакомимся. Меня Костей звать, а вас как?

— Аня, — представилась Аня.

— Дина, — представилась Дина.

Костя кивнул и стал пробиваться к дверям, что при его внешнем виде было очень даже нетрудно: пассажиры сами отстранялись при виде него и тащившихся следом за ним оборванок.

Они вышли на «Павелецкой», а дама в черном, когда электричка тронулась и поехала дальше, до последнего сверлила их взглядом в окно.

— Пафосная тетка, — сказала Дина.

— Она никого тебе не напоминает? — шепнула Аня.

— Нет. А тебе напоминает?

— Я не уверена. У меня такое ощущение, что я уже где-то ее видела. Есть в ней что-то очень знакомое.

— В ней есть что-то очень жуткое!

Костя остановился и, снисходительно склонив голову к плечу, хлопнул себя по ляжке:

— Ну что она так вам запала? Вы что, никогда готов не видели?

— Которые воевали с римлянами? — осторожно уточнила Дина, подергав Аню за рукав.

Та пожала плечами:

— Костя, а они до сих пор воюют?

— Нет, это с ними все воюют. Течение такое. А вы откуда, если не секрет?

— Из провинции мы. Из глубокой-глубокой! — быстро ответила Аня, махнув рукой.

— Наверное, из очень глубокой… — с сомнением заметил Костя, и последнее слово заглушилось грохотом подошедшей электрички.

— Ага! — развеселилась она, вдруг поняв, что с ним ей очень легко и даже весело. — «Понаехали тут»!

— Ай-яй-яй! Вот ходят тут без регистрации, готов пугают! — подхватил он.

Они засмеялись, но тут Дина увидела свое отражение в окне электрички, уже нырнувшей с перрона в тоннель.

Из-за ее плеча, извиваясь, лезло чудовище. Оно было бледнокожим и одутловатым, как утопленник. Его морда на складчатой длинной шее почти прижималась к Дининой щеке. В ту секунду, когда Дина увидела это в отражении, тварь выпустила длинный, скручивающийся, как у хамелеона склизкий язык и потянулась им к ее горлу.

«За что ты меня убила, благоверная моя?» — тоскливо прошипел призрак, запуская свой язык ей за шиворот, и Дина ощутила холодное липкое прикосновение к груди. Чудовище захохотало, когда с дикими призывами о помощи та, размахивая руками, чтобы скинуть с себя насевший кошмар, бросилась по проходу в хвост вагона.

— Сделайте что-нибудь! Помогите! Снимите это с меня! Боже мой, помогите!

Все пассажиры стояли, как ни в чем не бывало. Они лишь уступали ей дорогу, не более.

— Дина, стой! — крикнула Аня, бросаясь вслед за нею. — Дина!

— Аня, вы куда? Аня, подождите, сейчас наша станция! — бежал за ними Костя.

В окнах замелькали колонны «Автозаводской», и Дина с облегчением увидела в стекле, что монстр покинул ее. У дверей создалась людская круговерть.

— Не делай так больше никогда! — успела шепнуть Аня спутнице.

— Но…

— Это была галлюцинация!

— Хорошо. Но ты признаешь, что, если не быть в курсе, что галлюцинация — это галлюцинация, то, черт возьми, становится как-то немножко страшно?

— Да, признаю. Только ты намотай на ус: если тебя в самом деле будет подстерегать опасность, я сообщу об этом заблаговременно. По крайней мере, за минуту до этого.

— Ты меня успокоила! — с иронией отозвалась Дина и крепко сжала рот, показывая, что обижена.

Они поднялись на поверхность, полубегом двинули по Мастеркова, и вскоре Костя завел их в подъезд большого старого дома, от входной двери которого у него нашелся ключ. Лифт поднялся на седьмой этаж.

— Вам надо будет подождать меня тут, — сказал Костя.

— На площадке? — съязвила Дина, однако он, не обратив на нее внимания, вытащил брелок с ключами и впустил их в квартиру.

— Я постараюсь вернуться до полуночи. А вы отдохните.

Аня отметила про себя, что синяк у него под глазом как будто стал больше и неправдоподобно расплылся. Увидев себя в зеркале, Костя фыркнул:

— Вот где ё-моё! Подмазать бы… а, ладно, некогда, и так сойдет, пробегусь… Всё, до вечера. Вы в холодильнике поищите что-нибудь, похожее на еду.

Аня смирно кивнула и, только он за порог, бессильно опустилась на пуфик в углу коридора.

— Ты подумала о том же, о чем подумала я? — поинтересовалась Дина.

— А о чем подумала ты?

— О том, что он профессиональный взломщик. О том, что в любой момент сюда могут ввалиться хозяева квартиры или милиция. Или хозяева с милицией. И тогда нам хана.

— Нам хана… — эхом повторила Аня, таращась в одну точку.

— Поэтому, пока не поздно, нужно уносить отсюда ноги.

— Что, прости? Я прослушала.

— Бежать надо, говорю!

— Ах, это… Дин, ты не переживай. Я… — Аня широко зевнула и прислонилась виском к косяку, — я скажу тебе, если будет опасность… Ты поищи в холодиль…

— 2-

Ане снился Гоня-хакер, на плече которого сидел сотканный из тысяч циферок противный человекоящер и обвивал парня своим длиннющим хвостом.

— Ко мне сейчас придет один бес, — веско сказал Гоня, а ящер зашипел.

Потом в Гонину дверь кто-то долго и настойчиво звонил, доводя Аню до сильной головной боли.

— Открой, звонят же! К тебе пришли! — уговаривала она хозяина квартиры.

С видом одолжения Игнат наконец-то поднялся с кресла. Пока он шел от компьютера ко входной двери, то успел невероятным образом перевоплотиться в забулдыгу-Костю. На цыпочках, стараясь быть незаметной, Аня прокралась за ним в прихожую.

За открывшейся дверью расстилался космос — миллионы звезд и чернота.

— Это вы, привет! — сказал Гоня-Костя, разглядывая что-то под порогом.

Аня выглянула у него из-за плеча и тоже посмотрела вниз.

Медленно, величаво поворачивалась планета, вокруг которой сияли радужные кольца. По ребру наружного кольца ползло, перепрыгивая с астероида на астероид, знакомое Ане по прежнему сну существо — однако теперь это был не гигант цвета хаки, а тварь менее угрожающая: на нескольких ее хвостах болталось не так много поклонников, но все же предостаточно, чтобы считаться с могуществом мутанта.

— Костя! Костя, закройте, пожалуйста, дверь! С ними никогда нельзя разговаривать!

Забулдыга повернулся к ней и подмигнул подбитым глазом, который вслед за тем сразу же и вывалился из орбиты, приведя хозяина в наишутливейшее расположение духа, отчего он принялся хихикать, как от щекотки.

— Как это — нельзя разговаривать? Я же на него работаю, хи-хи! — он сунул глазное яблоко в ладонь Ани и сплясал гопака. — А из-за вас с экстравагантной Диной я опоздал на работу, и теперь он откусит мне голову. Хи-хи-хи!

Мутант ухмыльнулся:

— Лучше я откушу тебе что-нибудь другое, приятель! Потому что ни тебе, ни этим уродам, — он презрительно тряхнул хвостами, — голова не нужна уже очень давно. А мне ненужного не нужно!

— Сейчас! — воскликнул Костя и бросился в комнату, к телевизору.

Аня побежала следом.

С криком «Отдай, сволочь!» Костя разбил экран, вытащил из телевизионного нутра два полушария чьего-то мозга и стал вправлять их себе в череп через пустую глазницу. А уставший от ожидания мутант снова принялся трезвонить в дверь.

— 3-

С длинным стоном, терзаясь, Аня разлепила глаза. В дверь уже давно звонил кто-то очень настойчивый и, судя по всему, раздраженный.

Дины не было, но подумать о ее отсутствии Аня не успела. В голове мелькнуло две мысли: «Вернулся Костя» и «А вдруг я забыла закрыть воду в ванной и затопила соседей?». Способность предчувствовать полностью улетучилась.

Аня подбежала к двери и посмотрела в глазок, однако в подъезде горела слишком тусклая лампочка, позволяя разглядеть лишь силуэт худощавой женщины.

— Дина! — с облегчением выдохнула она и открыла дверь.

— Ах ты потаскуха!

С истерическим воплем в квартиру влетела неизвестная дама в блестящей, как чешуя, одежде. Ее глаза пылали бешеной яростью, а пальцы она растопырила так, будто хотела вырвать Анины глаза неправдоподобно длинными, изогнутыми ногтями. На них был черный лак, и он завладел вниманием Ани больше, чем все остальное в незнакомке.

— Так я и знала! Ах ты тварь подзаборная! Б…, и он позарился на такое! Ну, я нисколько не удивлена, нисколько! Что этому козлу еще надо? Он уже всех перебрал, вот и дошла очередь до этой чмошки.

Аня прижалась спиной к стене. Женщина пронеслась мимо нее, как торнадо в период ураганов.

— Где этот козел? Иду, смотрю: во всех окнах свет горит! Фестиваль у них! Где ты, сволочь? И ради этой уродины ты бросил меня? Выходи, все равно найду!

Аня огляделась в поисках свитера и плаща, но с расстройством вспомнила, что раздевалась в комнате, где потом легла спать.

— Дина! — пискнула она в надежде, что подруга, где бы она ни пристроилась поспать, проснется и выйдет к ним.

— Дина?! Этот козел тебе про меня рассказывал? — голосом, похожим на скрежет тормозов, заверещала незнакомка с черными ногтями.

— А вы Дина? — остолбенела Аня.

— Для тебя я Дина-завр! Я вам сейчас тут обоим покажу небо с овчинку! Говори быстро, где этот урод?!

— Я не знаю… на работе, наверное… если вы о…

— О нем, о нем, о Косте — черт ему в гости! На работе? А ты тогда что здесь делаешь?

— Жду его возвращения… А потом хочу уйти… Вы не так все поняли… Вы ведь его жена, да?

Девица запрокинула голову и деланно расхохоталась:

— Жена? Да его женой быть — себя не уважать! Почему свет всюду горит?

— Это я забыла выключить, — соврала Аня, не желая признаваться, что ее страшит темнота, откуда липкими щупальцами к ней тянется нечто, скрытое в потайных уголках квартиры или ее собственного сознания.

— Она еще и хозяйничает! «Забыла выключить» она! Неужели Константин на самом деле позарился… — она небрежно взмахнула рукой снизу вверх и опять вниз, — на такое?.. Ты вообще кто, деточка?

Если Ане поначалу казалось, что девица нарочно произносит слова, глотая гласные и форсируя звук «а», когда он под ударением, то теперь она поняла: по-другому у той просто не получается. Вот и он — московский говор!

Откуда ни возьмись, рядом с оробевшей Аней появилась настоящая Дина.

— Кто она? — прорычала Дина-первая, наступая на Дину-москвичку. — Она твой ночной кошмар! И я твой ночной кошмар!

— Мы твой ночной кошмар! — глухо повторила Аня, отлепляясь о стены. — У тебя есть ровно минута, чтобы исчезнуть отсюда, иначе…

— Иначе?.. — москвичка вскинула выщипанную бровь.

— Иначе тебя ждет очень неприятный разговор на всю оставшуюся ночь.

— Это с тобой, что ли, меня разговор ждет на всю ночь? — фыркнула та.

Аня выдержала почти минутную паузу, во время которой на нее лился поток всевозможных непечатных ругательств. Когда Дина-москвичка вскипела уже настолько, что бросилась на нее с кулаками, Аня отступила и ответила:

— Нет, не со мной. С каким-то солидным мужчиной, который сейчас заглянет сюда и…

Девица ахнула, и тут из подъезда в квартиру шагнул пожилой господин в дорогом костюме и не менее дорогих очках. При виде него она съежилась и почти влипла в стену напротив Ани.

— Значит, так мы поехали в найт-клаб, да? — вкрадчивым голосом киношного злодея констатировал господин, не обращая внимания на присутствие в прихожей посторонних. — Значит, так я могу тебе доверять. Чуть что — ты мчишься к своим прежним любовникам, выясняешь отношения с их новыми пассиями, ведешь себя, как площадная девка, орешь на весь подъезд!

— Вадик, я сейчас расскажу, как все было на самом деле. Ты просто выслу…

— Да на кой черт, прости меня господи, я буду выслушивать ту розовую туфту, которую ты сейчас начнешь мне впаривать? Если бы твой глянцевый мозг мог изобрести то, что могло бы меня удивить, я бы на тебе никогда не женился. Не люблю непредсказуемости и неподконтрольности. Ты это знаешь, поэтому не ври мне и спускайся к машине.

— Я…

— Я сказал — спускайся к машине!

Девица вымелась прочь, напоследок одарив Аню взглядом, исполненным ненависти и презрения. Мужчина повернулся к Ане с Диной и добавил сухим деловым тоном:

— Извините. Это вам за беспокойство, — он привычным жестом извлек из бумажника зеленую купюру и вложил в руку остолбеневшей Ани, как Гоня-Костя из сна — свое глазное яблоко. — Вы же понимаете, мы тут все в какой-то мере люди публичные. Одним словом, я надеюсь, разногласия улажены, и эта… этот фарс не выйдет за пределы вашей квартиры?

Девушки кивнули.

— Вот и славно. Всего доброго.

Он давно ушел, лифт внизу уже лязгнул дверями, выпуская господина на площадку первого этажа, а Дина с Аней так и стояли, переглядываясь, попеременно сглатывая и хлопая ресницами.

— Я тебе говорила, — пробормотала Дина, — что надо уносить отсюда ноги.

Аня подняла руку и посмотрела на бумажку, выданную господином. Дина осеклась на полуслове. На бумажке виднелся портрет кого-то из американских президентов[3] и цифра 1000.

— Мне это мерещится? — на всякий случай спросила Аня.

— Да вроде бы нет… Неплохо! Анька, да ты можешь зарабатывать на инсценировке адюльтера! Слушай, а на тысячу баксов можно купить приличную шмотку?

— Это тебя надо спросить. Не у меня ведь квартира на Остоженке. Откуда я знаю, что можно и чего нельзя в Москве? Может, здесь носовой платок стоит как шасси «Боинга»? И вообще, я считаю, что надо эти деньги отдать Косте.

— Ты что, дура? — разочарованно спросила Дина, опускаясь на пуфик.

— Дин, слушай, а давай я раз и навсегда покажу тебе свою медкарту, чтобы ты никогда больше не задавала мне подобных вопросов?

— Нет, ты прости, Ань, но деньги нам нужны, как воздух! Во всяком случае, мы не настолько богаты, чтобы выбрасывать их на ветер.

— А я не предлагаю на ветер. Я предлагаю…

— …Косте! Угу. Он пропьет их за пару дней, а то еще и копыта отбросит с перепоя. Ты хочешь оказаться виновной в его смерти?

Аня долго смотрела в глаза Дине и наконец вздохнула:

— Он нам помог, даже не спрашивая, во что мы его втравили. Как настоящий мужчина.

— Да-а-а, джигит! С фингалом под глазом!

— Да, джигит.

— Тебя вот один джигит прокатил уже… до дому.

— Дина!

— Ладно, извини. Но ты хочешь сделать откровенную дурь.

— Дармовые деньги добра не принесут.

— А ему — принесут?

— Для него они заслуженные. Может, у человека временные трудности и благодаря этой тысяче он разберется с долгами или…

Дина устало прикрыла глаза и потерла виски:

— Делай как знаешь. Не могу с тобой спорить, ты невменяема!

— Костян, а чего это у тебя двери нараспашку?

Кричали со стороны лифта. Кричали весело, как это умеют делать только старые, сто раз проверенные друзья. Тяжко вздохнув, Дина поднялась на ноги, махнула рукой — «Разбирайся сама с его собутыльниками!» — и ушла в комнату, а Аня тут же заняла ее место на пуфике.

— И свет горит, — подключился женский голос к двум мужским. — Эй, полуночник, у тебя ночь открытых две…

На пороге, увидев Аню, замерли три человека — два парня и молодая девушка. Вполне прилично одетые и непохожие на алкоголиков.

— Здрассь… — выдавил из себя первый, кругленький как колобок и, несмотря на молодость, уже с большими залысинами.

Второй — худой и высокий — только втянул голову в плечи и вытянул обратно, изображая не то кивок, не то поклон.

— А… вы кто? — спросила блондинка в вязаной лыжной шапочке. У нее были длинные, распущенные по плечам волосы и немного выступающие скулы. Симпатичная.

Больничный халат совсем не красил Аню, и замешательство визитеров было ей понятно.

— Кос… Константин дома? — спросил толстячок.

— Нет. Он сказал, что вернется с работы поздно, — промямлила Аня.

— Как всегда. Ну что ж, соберем его без него! — подхватил худощавый брюнет.

— И женим, — вставила блондинка.

— Надо будет — и женим! Доктор сказал — в морг, значит, в морг. Давайте тогда знакомиться, юная леди. Я Толик, он Винни-Пух… ой! — (Толстячок тут же двинул ему кулаком под ребра, длинный согнулся, заржал и стал обороняться.) — Этот Винни-Пух — Иван. А вы, девушки, знакомьтесь сами. Вер, ну ты уже собирала его, помнишь, где там чего лежит. Давай, дерзай. Нас машина ждет, не возитесь там долго!

— Меня Верой зовут, — сообщила блондинка, входя за Аней в комнату. — Вы на Тольку внимания не обращайте, он всегда такой.

— Я и не обращаю. Я просто не понимаю, что от меня требуется и зачем?

— Собраться и поехать с нами на Ленинские горы.

— Для чего?

— Уф! Ну вспомните, какое сегодня число? Не помните? Тридцать первое. Ну? Ну Хэллоуин же! До завтрашнего дня едем на

Андреевские пруды шабаш шабашить. Представление в этом году обещают просто феерическое! Не прогадаете, поэтому собирайтесь, одевайтесь и ни о чем не думайте — полный расслабон!

Дина тут же предупредила из смежной комнаты, что она-то уж точно никуда не поедет, а сама Аня может делать любую глупость.

— Я умываю руки! — завершила она монолог. — Обе. С мылом.

Вера пристально посмотрела на Аню:

— А там еще кто-то есть?

— Да, там моя подруга, Дина.

— Так, может, и она поедет с нами?

— Скажи этой глухой, что я собираюсь спать! — отрезала Дина.

— Она собирается спать, — машинально перевела Аня.

Тут в двери просунулась довольная физиономия Ивана:

— Хех! А Костик-то, я смотрю — шустря-я-як! Время даром не теряет!

За спиной у Ани Вера многозначительно постучала себе кулаком по макушке и погрозила Винни-Пуху кулаком, думая, что та ее не увидит, но Аня прекрасно разглядела все ее манипуляции в двойном отражении — от зеркальной дверцы в шкафу до зеркала на стене рядом со входом.

— В голове моей опилки — да-да-да! — смешным голосом процитировал Толик и утянул Ивана за шиворот обратно в коридор. –

Чего-чего! Там дамы переодеваются, совсем не соображаешь!

— Ничего они не переодеваются! — прошипел в ответ толстяк. — Стоят и языками чешут!

— Дамы, вы собираетесь или…

— Собираемся! — показывая, что ее терпение на грани, громко протянула Вера. — А завтра, если будет хорошая погода, потусуемся там по окрестностям. Давно на Ленинских не была…

— А какой завтра день недели?

— Суббота… О, а вы по субботам работаете, да?

— Нет. Просто… как-то выпала из жизни… И про тридцать первое октября не помню…

Вера быстро прошлась по шкафам и нишам, вытаскивая то свернутую палатку, то спальный мешок, то куртку для лыжных прогулок («Ночью заморозки обещали!»), то свитеры грубой вязки.

— А где же ваши вещи? Кстати, вы ведь так и не сказали, как зовут вас…

— Аней меня зовут, — тихо ответила Аня. — И вещей у меня здесь нет. И у Дины тоже.

— Девочки, ну скоро вы там? Вот и отпускай вместе двух женщин!

— Да что вы там ноете? Все равно Кости нет еще!

— За Костяном мы сами заедем. Главное — вы поторопитесь, вас ждем.

— Аня, а в чем вы вообще приехали?

— Свитер, плащ.

— Ну давайте, давайте, надевайте свитер-плащ, а по дороге мы завернем к вам, и вы переоденетесь по погоде.

Вера подхватилась и, волоча за собой рюкзак, выскочила в прихожую.

— Что за мужики пошли, не могу прямо! Хоть бы помогли, что ли!

Пока она отчитывала своих приятелей, Аня торопливо натянула на себя свитер, трико, а сверху застегнула плащ. Ей было неприятно надевать несвежие, заношенные вещи после того, как днем она побывала в душе, но делать было нечего. Из смежной комнаты вышла Дина и, поджав ногу, с неодобрительной миной на лице застыла в дверном проеме.

— Между прочим, у нас с тобой были дела на Остоженке, — обиженно напомнила она.

— Диночка, милая, ты не обижайся, пожалуйста! Я попрошу этих ребят и, может быть, завтра они нас туда свозят. Отпускаешь меня?

— А я тебя разве держу? — Дина демонстративно сложила руки на груди и отвернулась. — Ладно, поезжай. Лучше я и в самом деле лягу отсыпаться. В отличие от некоторых, которые как будто совсем не умотались.

— Выспись за меня! — Аня чмокнула ее в щеку и выскочила в коридор.

Ребята остолбенели, но Вера оказалась находчивой:

— Вот! И отлично! И костюма никакого не надо — ну, может, только масочку какую-нибудь поищем!

Толстенький Иван быстро сообразил и подключился к игре:

— А, точно! Верка права! Алан Рикман[4] будет плакать в сторонке, снимать теперь будут Аню, а не его! Стильно! Первый приз за маскарад!

— Нет, ну правда, классно же! Классно же, Толька? — Вера наступила на ногу длинному.

— Ну-у… да. В общем так…

— Да будет вам, — печально усмехнулась Аня. — Я и так знаю, что хуже не бывает…

— Бы… — начал было Винни-Пух, но Вера наступила на ногу и ему.

В эту минуту за их спинами возник еще один человек, намеревающийся войти в квартиру.

Это был хоть и коренастый, невысокий, однако же не полный, а просто крепенький молодой человек в темном полупальто. Щеки и подбородок его покрывала недельная щетина, и небритость ему шла. Что-то знакомое уловила Аня в его веселых, не то темно-серых, не то светло-карих глазах.

— А, Вано! — он размашисто пожал руку толстячку. — Толян! — поприветствовал Анатолия, а Вера просто клюнула его в небритую щеку и укололась. — Здоров! А чего это вы все в дверях застряли?

— Ты уже все, свободен? — спросила блондинка.

— Я свободе-е-е-ен! — пропел тот на мотив одной известной песни. — А что?

— Как — что? Хэллоуин!

— А-а-а-а-а! Вот так! Забыл! Аня, они напугали вас, черти эти?

— Нет, просто с собой забирают.

— Ну так — черти, понятное дело!

— А вы кто?

Небритый заморгал, показал профиль, фас, профиль с другой стороны.

— Не узнаете? Костя я!

— Костя?! А как же…

— А, это… — он неопределенно взмахнул рукой у лица. — Я в одном сериале играю бомжа. Вот что значит — не сняв грим, пойти на перерыве в магазин.

— Это вы?!

— Угу. Говорю ж — сериал сейчас снимают, дурацкий, про криминал. Очередной детектив. На НТВ покажут. Хоть убейте, но названия не припомню! Да черт с ним, с сериалом. Спасибо хоть такая работа есть. Всё собрали? Аня, а вы хотя бы поесть нашли?

— Да, спасибо.

— Ну всё, тогда едем, едем, едем! — он приобнял Веру за талию и, уведя к лифту, что-то заговорил ей на ухо; та охотно кивала и через плечо оглядывалась на Аню.

— Ты золото! — воскликнул Костя и в ответ на поцелуй схлопотал шутливый подзатыльник.

Анатолий же просто захлопнул дверь.

У подъезда их ждал белый микроавтобус — обычное маршрутное такси, только без номера рейса. Салон был набит пакетами с карнавальной одеждой, на креслах рядом с водителем лежали две огромные рельефные красно-рыжие тыквы с вырезанной сердцевиной и страшными рожами.

— Пожалуйте! — Костя галантно подал руку Ане, помог ей войти в машину и сел напротив, чтобы удобнее было говорить. — Вы успели отдохнуть до приезда этой орды?

Вера объясняла водителю дорогу к своему дому.

— Я даже успела выспаться. Так вы правда актер!

— Гм… как бы… Нет, у меня есть диплом. Просто окончание вуза еще не гарантирует хорошего трудоустройства. Даже если это вуз театральный. Короче говоря, серьезными картинами я перед вами похвастать не могу. И вряд ли когда-нибудь смогу.

— Ну и зря вы так. Бывают же и счастливые повороты судьбы!

— Я реалист.

Аня вдруг о чем-то вспомнила, завозилась в кресле, расстегнула кнопку плаща, полезла в карман халата и наконец-то извлекла тысячедолларовую купюру:

— Вот.

— Что это?

— Это вам. Когда вас не было, заходила женщина по имени Дина, а ее муж дал мне тысячу за молчание.

— Дина? — Костя нахмурился. — Что-то я не могу вспомнить… Как она выглядела?

Аня описала скандальную визитершу, но тот снова покачал головой:

— Нет, не знаю такую. В жизни не знался с Динами, кроме этой вашей знакомой в метро. А зачем вы мне деньги отдаете?!

Аня смутилась:

— Потому что я здесь вообще не при делах.

— Так и я не при них! — жизнерадостно рассмеялся Костя, откидываясь на спинку кресла. — Нет уж, оставьте эти деньги у себя. Здесь как: дают — бери, бьют — беги. Добро пожаловать в столицу, уважаемая Анна!

— Но…

— Лучше мы с вами завтра заскочим в магазин и купим вам нормальную одежду взамен этой. А деньги пока спрячьте, чтобы не потерять.

— Нам с Диной нужно завтра на Остоженку…

— И на Остоженку обязательно съездим, отвечаю! Не переживайте. Это вы, наверное, меня «в образе» испугались и теперь все еще видите во мне какого-нибудь маньяка с топором? Ну ничего, сейчас привыкнете. На Воробьевых горах сегодня столько нечисти соберется, что я на их фоне вам ангелом покажусь… Если только Верунчик не переоденет меня летучей мышью или еще каким-нибудь тотемом вурдалаков, с нее станется. Да, Верунчик?

Та, надев на руку одну из тыкв и вращая ее на кулаке, любовалась прорезями.

— Что такое? — спросила она, не отвлекаясь.

— Я говорю — правда ты меня любишь?..

— Неправда! Ты колючий и не в моем вкусе.

— Я имею в виду, любишь переодевать упырем, а то и кем похуже!

— А, это да — люблю!

Аня подергала Костю за рукав и зашептала:

— На какие Воробьевы? Вера про Ленинские горы говорила!

— Так ведь это одно и то же! Вера местная, она с детства еще не отвыкла их Ленинскими называть, а когда я сюда поступать приехал, их только-только переименовали назад, в Воробьевы. Ай, да тут про каждую достопримечательность часами истории можно рассказывать!

Вера выглянула в окно и повернулась в салон:

— Чего вы там шепчетесь? Аня, пойдем со мной!

— Кстати, — прибавила она, открывая дверь в подъезд, — а давай перейдем на «ты»?

— Я не против.

— Костя попросил, чтоб я подобрала тебе гардероб. У меня есть кое-какие вещи, в которые я не влезаю, а тебе они будут впору. Вот хорошо, что не выбросила! А хотела! Прости, а ты беженка, да?

Аня отвернулась.

— А из какого города?

— Ты все равно вряд ли его знаешь. Это по сути большой поселок в горах, его нет на картах…

Пока они поднимались наверх, оставшиеся в микроавтобусе мужчины принялись обсуждать маршрут.

— Давайте выйдем на «Ленинском проспекте» у метро — и туда, вверх, через Гагарина, — ожесточенно зевая, предложил Костя.

— Да ты что, упал? — возмущенно запротестовал Винни-Пух. — Семь верст киселя хлебать!

— Похудеть боишься? — гоготнул Толик.

— Да уж лучше толстым быть, чем такой оглоблей вроде тебя! — беззлобно парировал Иван. — Не хочу я пешком пилить, сегодня целый день перед мольбертом отстоял!

Костя молча подал ему банку пива.

— Ладно, согласен, — тут же последовал ответ. — Через Гагарина так через Гагарина. Потом не плакать!

Анатолий перевесился через спинку и шепнул на ухо Косте:

— А кто она — Аня?

— Да так, знакомая…

— Предупреждать, между прочим, надо. А то мы ввалились…

— Вы всегда вваливаетесь, поэтому было бы странно, если бы на этот раз вдруг взяли и не ввалились.

Наконец девушки вышли из подъезда, и Аню было не узнать.

Маршрутка рванула к центру города. Теперь Костя и подавно не сводил глаз со своей новой знакомой.

— Как я вас угадал! — сказал он вдруг. — Я ведь сразу вас именно такой увидел. В том пальто и сапогах…

Пряча руки в рукава, не привыкшая к такому вниманию девушка смущенно потупилась.

— 4-

Киря служил администратором при шоумене Нагафенове. В миру звали его Кириллом, но на работе к нему обращались не иначе, как Киря, хотя годочков Кире было хорошо за сорок, а то и под пятьдесят.

— На кого я только ни ишачил… — ударялся иногда в воспоминания романтичный Киря. — Было дело, чуть к Софии Михалне… — он указывал наверх и вид делал крайне значительный, — в администраторы не попал. Но не срослось, п-ф-р-р-р-р! Случалось и по морде схлопотать, тоже не без этого, да! А что, все могут начальству под горячую руку попасть, и я попадал. Но не жалуюсь! Не жалуюсь! Грех жаловаться. Я через эту работу таких людей повидал — ба-а-атюшки! Вам и не снилось! Даже, бывало, у меня имя спросят, а кто и в жилетку высморкается. По пьянке, чего ж. Мол, хороший ты мужик, Киря, всегда выслушаешь, поймешь. А я такой. Я всегда, если надо, выслушаю. Потому и при деньгах, чего вам тоже желаю!

Но трезвел Киря и снова становился лощеным лакеем мира гламура — и вчерашние собутыльники ни к нему, ни к его очередному хозяину подхода не имели. Взглянет — как отрежет. Этому годами учиться нужно!

Сегодня вечером Киря терпеливо ждал. Он не мог нарадоваться на Василия Нагафенова — пожалуй, в его карьере это был первый совершенно адекватный представитель российского бомонда. Не совсем без капризов, но всё в рамках допустимого. И особенно спокойным Нагафенов стал после истории двухнедельной давности, вспоминать о которой любил не слишком.

Киря знал, что лежит сейчас Вася в огромной ванне, в казбеках-эверестах пушистой пены, и, щуря на кошачий манер искушенные зеленые глаза, посматривает на горгулий с химерами, прихотливо рассредоточенных по краям мини-бассейна. Вот только вместо опасных острых рогов и клыков у мраморных чудовищ мирные скругленные крючки для полотенец. Помнил Киря и то, что через полтора часа назначен у Нагафенова эфир «на натуре», а у них с главным руководством канала-заказчика вопросы улажены еще не все, и что хорошо бы это все ж уладить пораньше.

Нагафенов жил в роскошной двухуровневой квартире с множеством комнат и видом на Москву-реку. И если центр столицы в тихую безветренную погоду задыхался от чудовищного смога, то место, где стоял его дом, было самым чистым в городе, озелененным и облагороженным.

В журнале «Форбс» Василий назывался одним из самых завидных женихов мира, а квартиру его дотошные журналисты оценивали в семнадцать миллионов долларов, и это по самым-самым скромным подсчетам.

Однако сам Нагафенов был достаточно умен и самоироничен, чтобы принимать хвалу и клевету равнодушно. Он называл себя «селебрити»[5] и при каждом удобном случае открыто потешался над такими же, как он, «мегазвездами». Особенно часто его мишенями становились Муся Кошак и Стеша Животчинский. За это Муся и Стеша люто его ненавидели, а оттого на тусовках старались расцеловаться с ним как можно более задушевно, чтобы папарацци не подловили компрометирующий кадр, а желтые репортеры не растрезвонили по всем таблоидам, будто Муся и Стеша обижаются на Васю из-за его правдивой на них сатиры. Сокрытие истинных чувств к Нагафенову стало для Кошак и Животчинского навязчивой идеей. Иногда им снились кошмары, будто шоумен забирается им на плечи, обвиваясь, как змий-искуситель, и начинает перечислять всех, по головам кого они пришли к своей всенародной славе, а они при этом стоят посреди огромной многолюдной площади и обязаны улыбаться в ответ на его слова. Улыбаться во что бы то ни стало, хотя в них уже летели гнилые помидоры и тухлые яйца, а крики «Жулье проклятое!» стояли в ушах. И все потому, что однажды Нагафенов поступил подобным образом в реальности.

— А вот и мы, — сказал тогда он со сцены, обнимаясь с ведущими представление Кошак и Животчинским, — вот и мы, выкидыши этого циничного-циничного-циничного-циничного мира гламура! Муся, ты можешь скрыться за женственной спиной Животчинского, когда нас начнут забрасывать пищевыми отходами, ведь он все равно убежит со сцены — вот с ним и смоетесь. Свою спину, увы, не предлагаю: как настоящий мужчина, я приму весь огонь на себя!

А зрители покатывались со смеху, раз и навсегда зачислив Нагафенова в народные любимчики. Да хоть бы даже он спорол чушь, хоть бы облил кого-нибудь принародно содержимым своего бокала — всё, всё прощалось Василию. Ему даже советовали пойти в большую политику.

— Как он режет правду-матку! — восхищался легион его поклонниц. — Видел, как Животчинский надувал силиконовые губки? Ах, Нагафенов — это что-то! Лапочка! Настоящий мужик, не то что все эти гомики и тети-лошади!

Первым делом, увидев покинувшего ванную комнату Нагафенова, Киря поздравил того с легким паром.

— А… добрый вечер, Кирилл Николаич! Рад видеть! Весь в трудах…

— Аки пчела! — поддакнул Киря. — Нам бы с вами поторопиться, Василий Александрович. Там с Никитиным вышла небольшая несрастуха по документам, надо бы в офис заехать, чтобы вы свою подпись поставили.

— Гм, а что же не привезли сюда? Я бы тут подписал, не вопрос, — Нагафенов спокойно снял с бедер полотенце и так, будто был одет и даже при параде, отправился к гардеробной, а рядом семенил администратор, объясняя, почему нельзя было привезти бумаги на дом.

— Ну надо ж, какие недоверчивые! — рассмеялся Василий, выслушав его, и стал неторопливо, методично выбирать себе белье и одежду для выхода.

— Но зато чертовски, даже дьявольски выгодный контракт, Василий Александрович! — вскричал Киря и пофыркал носом, развеселившись собственным каламбуром: все-таки речь шла о Дне, вернее, ночи Всех Святых. — А работы-то, на самом деле, с гулькин нос всего — тьфу, а не работа, Василий Александрович!

— Ну понятно, понятно. Не хотят расслабляться, доверяй, но проверяй, а то вдруг «царь-то — не настоящий»! Похитили Нагафенова, подменили — и давай от его имени автографы раздавать.

Нагафенов сел к зеркалу, включил над ним яркий осветитель и принялся гримироваться. Киря демонстративно постучал по столу и поплевал через левое плечо:

— Что вы такое говорите, Василий Александрович! Нам тогда переполоха за глаза хватило! Думал, с инфарктом свалюсь! Вот, предлагаю вам обратиться в хорошее охранное агентство. А вы меня не слушаете совсем! А ведь там ребята — всем ребятам ребята. Даже ваша любимая Кошак и та…

— Кошак там себе не столько телохранителей, сколько трахальщиков подбирает, не сказать еще грубей, — ухмыльнулся Нагафенов, подмазывая глаза темными тенями и становясь похожим на стильного упыря из голливудского блокбастера. — Кому она нужна, — (Одним движением провел черной помадой по нижней, потом по верхней губе и, сжав их, слегка пожевал, размазывая краску.) — как не за деньги?

Киря услужливо хихикнул. Ему было все равно — к Мусе он был совершенно равнодушен. Но поскольку хозяин ее не любит, всегда следует делать вид, будто разделяешь его антипатию.

— Ох, но как же все-таки мы тогда испереживались, Василий Александрович! Ну как так: мобила не отвечает, вас три часа нет, съемки вот-вот начнутся… И при том я-то знаю, какой вы ответственный и пунктуальный чело…

— Ну хорошо, Кирилл Николаич, хорошо, — поморщился шоумен. — Если считаете нужным — наймите бога ради двоих вышибал пообезьянистей. Хотя это всё, конечно же, баловство и излишества.

Киря вздохнул не без облегчения. Все-таки здорово, что Нагафенов — знаменитость разумная и не упрямая. А то ведь попадаются такие, что хоть кол им на голове теши.

— Не опаздываем?

— Нет, в самый раз. Съемочная группа уже готова, будут на месте. Ах, да, постойте! Давайте лучше вот это наденем, Василий Александрович?

— Фрак?

— Ну да, фрак! Вот, давайте-ка приложим. Ну, видите?

— Хм… Ну да, я и не подумал. Действительно в тему. Да вы прирожденный имиджмейкер, Кирилл Николаич!

— Опыт, опыт, не более того. Многолетний опыт. А накидку мы вам в студии подберем, гримеры уже в курсе, озадачили костюмеров, те ищут.

Напоследок Нагафенов оглядел себя во весь рост, остался доволен и щелкнул пальцами:

— Вперед!

Киря остановил взгляд на серебряном когте, словно тот был маятником гипнотизера. Так они и сели в машину — замолчавший администратор и самодовольный шоумен.

Автомобиль помчал их в сторону Останкино.

8 часть. Шаги против ветра

— 1-

«Власть Дуэ — это не есть власть звероподобных демонов. Место Дуэ не под землей. Дуэ не пылает озерами раскаленного вещества и не пытает грешников огнем. Дуэ — это вечное хождение с челобитными, когда чиновники пересылают просителя друг к другу в бесконечные очереди таких же неприкаянных под дверями; и не будет от того хождения ни толку, ни радости. Так запасись терпением — и это все, что в твоей власти при входе в чертоги Дуэ, смертный!»

Снег шелестел и шелестел, а слова оставались, принесенные им, словно сухие лепестки умерших цветов. И лишь спустя вечность путники вспомнили о том, кто они есть на самом деле. Смогли видеть. Смогли чувствовать. Узнали друг друга.

Айнор молча, сосредоточенно продолжал приготовления к бою. Владел он не одним только мечом. К голеням его ремнями пристегивались ножны с кинжалами, в подсумке лежало с десяток метательных дротиков; наконец, даже щит в умелых руках телохранителя становился не только средством обороны, но и грозным оружием нападения.

Вальбрас похлопывал беспокойного коня по шее и натягивал узду. Здесь было ничуть не страшнее, чем в любой гробнице, какую когда-либо приходилось вскрывать ему или его подельникам. Одно отличие — много фиолетового тумана. И снег. Просто снег, неважно, что в Целении в разгаре теплая весна. Снег и туман здесь явления постоянные.

Ольсар на всякий случай извлек саблю из ножен и встал в оборонительную позу рядом с каретой, где скрывался доктор Лорс.

Даже у малыша-Митсара оказалось что-то вроде пращи, из которой он мог бы метать камни и дротики. Да и остальные комедианты были вооружены кто чем — от простой дубинки до мясницкого топора. А чудачка-Зелида и подавно встала в повозке во весь рост, опираясь на крестьянскую косу. Вид ее нельзя было назвать иначе как зловещим.

— Чего нам нужно ожидать? — спросил Ольсар Айнора.

— Чего угодно, — ответил тот, впрочем — невозмутимо. — Я здесь впервые, как и вы. Обелиск, по слухам, постоянно изменяет сам себя, целиком — от земли до небес.

— То есть, куда идти и что делать, никто из нас не знает? — ахнув, подытожил подслушивавший доктор.

— Ну да, так оно и есть, — согласился телохранитель месинары.

Тут подал голос Вальбрас:

— Я знаю, куда идти.

Все взгляды остановились на нем.

— И куда? — с затаенной надеждой спросил доктор Лорс.

— Судя по сказанному во время перехода, мы в лабиринте Междумирья. Но и Междумирье всегда меняется, как Обелиск. Я этого точно не знаю, но так считаю. Так понял. В переходе нам всем была дана подсказка, ее породил сам Обелиск или нечто разумное, что породило его и господствует здесь. Надо запастись терпением, чтобы найти выход из лабиринта…

— А при чем тогда Дуэ? — удивился Митсар.

— При том, что для нас Междумирье — это Дуэ.

Ольсар изумился не меньше карлика:

— Разве так может быть, Вальбрас?! Разве может быть, чтобы для одних Междумирьем оказался Дуэ, для других — Рэя?..

— Да, а для третьих — наш Кирранот!

Голос Зелиды прозвучал необыкновенно звонко, невзирая даже на фиолетовый туман, скрадывающий все звуки.

— Может быть, — кивнул ей Вальбрас. — Даже больше: так есть. Я потом объясню, откуда знаю это, а нам пора. Хотя, признаться, звучит странно для безвременья Дуэ…

— Да понятно, откуда ты это знаешь, — буркнул Айнор, поворачивая Эфэ в коридор, свод которого терялся в туманной вышине.

— Я рад, что мне не придется лишний раз вспоминать о былой профессии!

— Не знал, что от пристрастия к дохлым вельможам и богачам можно отделаться, дабы называть свою профессию «былой».

Обменявшись любезностями, телохранитель и вор двинулись вперед, а за ними последовали все остальные в карете и повозках.

— 2-

Ольсару было поистине страшно. Пожалуй, так страшно, как он даже не ожидал. Эта фиолетовая тишина, эти заиндевелые стены, подпирающие невидимый потолок, сам лабиринт, где каждый новый коридор в точности повторял пройденный ранее.

Страх порождала отнюдь не фантазия, плодящая чудовищ. Нет. Сейчас его подпитывало всякое отсутствие воображения. Сыскарь не мог даже представить себе, какая опасность караулит их за любым из поворотов, и эта неизвестность была ужаснее всякого ночного кошмара.

Ольсар был уверен, что в точности то же самое чувствует каждый из его спутников, и тем более подскочил на сидении кареты, когда лабиринт вдруг внезапно, без каких-либо намеков или предупреждений, изменил свои очертания. Может быть, они миновали какую-то невидимую и неосязаемую преграду, рубеж, означенный Междумирьем как точка отсчета?

Коридор более не напоминал пещеру. В нем было достаточно света — не живого, от солнца, но и не искусственного, от огня, — чтобы с непривычки прищуриться или заградить глаза ладонью.

При всей чужеродности, помещение казалось не просто рукотворным, а узнаваемым. В таких местах никогда не живут, зато всегда работают: здесь витал запах казенщины и бурной деятельности.

Потолок темнел ржавыми потеками, а стены растрескались. Двери были покрашены лишь бы как, а плинтусы давно провалились под неопрятный настил пола.

И тем нелепее смотрелись здесь запряженные повозки, карета и верховые, пусть даже места хватало с лихвой.

Вдоль стен выстроились в очередь клубящиеся тени. Они роптали, но бесцветно и без малейшей надежды быть услышанными. Двери открывались и закрывались, впуская и выпуская новые тени. Дверей было так много, что очередь не редела. Стоящие в ней лишь менялись местами, возвращались, занимали сразу в несколькие кабинеты, переругивались между собой.

Путники блуждали до тех пор, пока не сообразили, что это новый лабиринт, что он закольцован и что чудовищ, к бою с которыми они все так тщательно готовились, здесь нет.

— Вальбрас! — позвал Ольсар, уже давно выбравшийся из кареты, равно как спешились и Айнор с Вальбрасом. — Скажите, что нам делать дальше? Заглянуть в одну из этих дверей?

Расхититель гробниц подавленно озирался. Изменение облика лабиринта на сей раз было для него неожиданностью, и это слегка умерило его самодовольство. Айнор понял это без лишних слов. Убрав меч, он сам направился к ближайшей двери, а остальные покорно потянулись вслед за ним.

Но не тут-то было! Едва телохранитель положил ладонь на ручку двери и потянул на себя, все тени пришли в ярость. Обратившись в гигантский смерч, они напали на Айнора и его попутчиков, и весь караван был отброшен назад, на середину коридора.

— Куда прете без очереди?

— Ослепли?

— Мы все тут сидим с последнего потопа!

— Становитесь в хвост!

— Ишь какие умные!

— Наглые!

— Умные и наглые!

— А я говорю — просто наглые!

— Самый умный, да?!

В глазах Айнора мелькнула растерянность. Он бился с воинственными кочевниками диких земель, он в клочья разносил свирепых разбойников на больших дорогах, он готов был сразиться с любым чудовищем, какими бы клыками или когтями оно не обладало. Но телохранитель оказался беспомощен, как младенец, в противостоянии с этой неестественной силой. Возможно, впервые за всю свою жизнь он ощутил себя ничтожной песчинкой, которая имела несчастье попасть внутрь какому-то бездушному всеобъемлющему механизму.

— Что это было? — пробормотал Ольсар.

— Ну-ка, подвиньтесь! — сказала Зелида, вместе с косой спускаясь с повозки и раздвигая остолбеневших попутчиков в разные стороны. — Я сейчас разберусь, кто тут у нас умный, а кто наглый! Ты, языкастая, ты тут всем, я так погляжу, советы раздаешь и отвечаешь, когда тебя саму не спрашивают. Ну-ка, пойди сюда, рвань ты неумытая! Чего глазами лупаешь? Ах, ты сюда и попала за то, что лезла во все дырки? Так у тебя есть возможность потрепать языком! Слышь чего, ты у нас тут самая умная и все знаешь — или не ты?

Тени очереди взъярились и завыли на десятки разных голосов, безликие и одинаковые. Зелиду едва не сносило ветром, но она продолжала, но она продолжала визжать подобно рыночной торговке, у которой из-под самого носа увели товар. Она лишь махнула косой в сторону двери.

Ольсар понял ее намек, и пока актерка держала на себе огонь озверевшей очереди грешников, он под шумок проскочил в заветный кабинет. А из коридора все еще неслось: «Это я корова? Да это мамаша твоя корова, на том свете титькой отродье Дуэ кормит!» — «Да на себя посмотри! Из-за таких, как вы, наглых, в кабинет не войдешь!» — «А ты, козел, чего тут блеешь?! Пшел вон!»

— Ну, Зелида, — пробормотал сыскарь, стыдливо ухмыляясь, — ну и горазда ты браниться!

Лицо его горело, как будто маска была раскалена докрасна. Он даже не сразу вспомнил, зачем пробивался сюда, пока из-за спины не донеслось:

— Ну-с, долго еще ждать?

Ольсар оглянулся. За столом восседал странный… человек-не человек?.. словом, странное нечто в виде очень длинной сардельки. Из середины ее торчала пружинка, к которой крепилась палочка, способная писать на пергаменте. Возле сардельки, почтительно склонившись, стояла абсолютно бесстыжая девица: и снизу неприкрыта, и лицо без маски, и грудь наружу. Сыскарь побыстрее отвернулся.

— Нам бы выйти из Обелиска… — нерешительно проговорил он, сарделька качнула верхушкой:

— Из какого еще Обелиска? Послушайте, что вы мне тут голову морочите? Мне, по-вашему, заняться больше нечем? Вы тратите мое рабочее время!

— Мы ищем выход из вашего… учреждения, — нашелся Ольсар, чуть обдумав ответ. — Что для этого нам надобно сделать?

— Ну-ну! — Сарделька сменила гнев на милость и благодушно засмеялась. — Не вы первые, не вы последние. Вот вам бумага — пишите заявление. Инструкция возле двери на доске объявлений. Когда обойдете всех, кто там указан, снова ко мне. Очередь живая! — сурово добавила она под конец.

— И все?

— Кто вам сказал? — чиновник взглянул на девицу, и та захохотала. — Нет, это только начало, голубчик! Я поставлю свою резолюцию, и вы отправитесь на следующий этаж. А уж какие у них там требования — это, простите, вне моей компетенции.

— Ком-пе… что? — осторожно переспросил Ольсар.

— Во-о-о-он!

Очередь за дверью по-прежнему судилась-рядилась с подбоченившейся Зелидой. Правда, теперь они были уже заодно и дружно костерили проклятую систему.

— А, господин Ольсар! — воскликнула актерка и приветственно помахала ему косой. — Наконец-то и вы! А мы познакомились с этими милейшими господами и уже поговорили о жизни. Смотрите-ка, вот эта тень — бывший… как вы себя назвали?

— Олигарх, — бесцветным голосом выдохнула тень.

— Да. Он не платил в казну подати и вообще вел себя при жизни очень вызывающе. А как же назвать обитый сусальным золотом нужник? О! А вот эта тень — самый главный из тамошних мытарей. Он долго охотился за олигархом, но поймать его ни на чем не мог. И знаете, что забавно? Их обоих… э-э-э…

— Заказали! — почти обиженно просипела вторая тень, а Зелида, объясняя значение для Ольсара, провела пальцем по горлу:

— И самое главное — одному и тому же наемнику-убийце, представляете? — она звонко засмеялась. — А еще говорят, что нет высшей справедливости и что Ам-Маа слепа! Кстати, вот эта тень (видите печальную даму?) при жизни так и говорила, а потому справедливость восстанавливала сама…

— В свой карман… — почти плаксиво повинилась третья тень.

— Видите, как здесь интересно, господин Ольсар? Они все такие милые люди… стали…

— …когда умерли! — проныла вся очередь. Почти трагично.

— Да и нам торжествовать рано, — с понурым видом ответил Ольсар, подавая Айнору свое заявление и сорванную с доски объявлений инструкцию по обходу.

— Гм… — оценил Айнор. — Недурно. И сколько же кругов… то есть этажей нам надо будет пройти?

— Никто не знает! — простонала очередь в ответ. — Оттуда уже не возвращаются.

— Разорви меня чудовища Дуэ! — рявкнул Вальбрас, и на него тотчас же зашикали все без исключения — комедианты, доктор, сыскарь, телохранитель и даже бесплотные тени просителей. — Ладно, ладно! — он показал жестом, будто запирает рот на замок. — Но я это к чему: ведь немыслимо же! Условия заведомо невыполнимы! Мы же не будем блуждать здесь всю оставшуюся жизнь!

— А почему нет? — проскрипела тень олигарха. — На то и Дуэ…

— Я протестую!

— Ваше право! — откликнулась тень мытаря голосом, не имеющим эха.

Вальбрас схватил свою рапиру и кинулся к двери:

— Кого бы убить?!

На плечах у него повисли Ольсар и Зелида, а на кисти, сжимающей рукоять рапиры, — Митсар.

— Да что ты, красавчик, брось эти мысли! — крикнула комедиантка.

Тут из кабинета выглянула секретарша сардельки — недалеко, всего-то по пояс. Мужчины так и ахнули, отшатнувшись.

— Что, медовые мои, не торопимся? — промурлыкала она, слюнявя указательный пальчик и покачивая начернявленными ресницами. — Кто следующий? Проходим, не задерживаем!

Вальбрас замер, как вкопанный. Девица давно скрылась, а он все стоял.

— Мы идем? — с нажимом сказал Айнор.

— Вот бы ее… ущипнуть… — медленно вымолвил расхититель гробниц.

— Кому что, — покачал головой телохранитель, с высоты своего роста взирая на возню у кабинета. — Так идем или будем ждать, когда любитель мертвецов и девиц наконец выяснит, кого он любит больше?

Вальбрас тут же очнулся и съязвил:

— У меня хотя бы есть выбор, а некоторым и выбирать нечего!

А карлик Митсар поганенько захихикал, но стоило Айнор посмотреть в его сторону, он как ни в чем не бывало развел руками.

У следующих дверей на стене висел подозрительный свиток, где крупными буквами значилось: «Огонь не разводить, огонь не глотать, огнем не плеваться!» и стоял замысловатый росчерк.

— А что, бывали случаи? — глубокомысленно проговорил доктор Лорс.

Митсар захохотал и хлопнул себя по ляжкам:

— Кто-то здесь читает мысли! Это ведь я хотел…

— Хотел он! — возмутилась новая очередь теней у кабинета. — А за пожарную безопасность — ты ответишь?

Митсар и Зелида переглянулись, вздохнули и на два голоса начали петь задушевшейший романс из своего репертуара. Ольсар, как и в предыдущий раз, потихоньку шмыгнул за дверь.

— 3-

— Мне сказали, что очередь живая!

У дверей самого первого чиновника теперь собрались совсем другие тени, и знакомства Зелиды помочь им теперь не могли.

— Живая! — забеспокоились тени, а одна даже загородила собой дверь.

— Как бы не так! — сквозь зубы проговорил Айнор и вышел на середину коридора с обнаженным мечом. — Так что, есть кто живой? Выходи, будешь мертвый… еще раз.

В воздухе повисла тишина. Телохранитель приложил ладонь щитком к уху и подался к очереди:

— А? Не слышу! Есть живые? Нет? Ну так и очереди такой не существует! Ольсар, проходите. Здесь так, дохляки одни. Это по части Вальбраса.

Тени взбесились и набросились на него всей толпой, сбивая с ног, улюлюкая и свистя, как вьюга в разгар зимы. Вальбрас воспользовался случаем и отвесил Айнору несколько тумаков, которых тот и не заметил в общей потасовке. Глаза телохранителя наконец заблестели. Драка — его стихия!

Тем временем Ольсар получил резолюцию сардельки и, размахивая бумагой, словно проказливый отрок, но не муж преклонных лет, выскочил обратно.

— Есть! Айнор, есть! Мы свободны!

— Погодите, Ольсар! Я еще не натешился!

Вместе с ним тешился и Эфэ, превратившийся в яростного демона с горящим взором. Тени разлетались во все стороны, гудели и злились.

— Я здесь состарюсь! — глядя на это, капризно вымолвила Зелида.

— Время, голубушка, здесь не властно! — ответил ей Митсар. — Что день, что век — все едино. Лучше признайся кое в чем!

— В чем еще признаться?!

— В том, что мучает тебя ревность: как же так, большой сильный красивый господин, — (Митсар довольно похоже передразнил ее интонации и жесты.) — обращает внимание не на тебя!

— Умолкни, бесстыжий коротышка! — с холодной презрительностью бросила она.

И тут-то они заметили, что по выходе Ольсара из кабинета началась метаморфоза пространства. Тени исчезли одна за другой. Коридор изменился.

— 4-

«Здесь нет закона, чтоб один не уничтожил власть другого!» — нараспев продекламировала тьма, и каждый услышал условие задачи так, будто оно прозвучало только у него в голове.

— Кто-нибдь что-нибудь понял? — в отчаянии спрашивал доктор Лорс, промакивая шею носовым платком. — Кто такие эти один и другой и почему они должны уничтожить друг друга?

— Вы не поняли, доктор! — развязно ответил Вальбрас, кормя коня с ладони кусочком сахара. — Речь идет о законах…

— О взаимоисключающих законах! — подметил Ольсар.

Вальбрас указал пальцем в сторону сыскаря:

— Вот! Верно!

— И что нам здесь делать? — доктор принялся обмахиваться все тем же платком, хотя особенной жары в коридоре не ощущалось.

Митсар подпрыгнул, как мячик, в надежде отобрать у Эфэ свою шапку, которую тот бесцеремонно стащил у него с головы пожевать от скуки.

— Найти главного злодея? — спросил карлик, усилия которого увенчались успехом; он нахлобучил шапку на прежнее место и погрозил Айнору.

— Да, найти главного злодея и накостылять этому главному злодею, этому мерзкому коротышке, по первое число! — при молчаливом согласии всей труппы развила мысль Зелида, не сводя глаз с Митсара.

Бурный темперамент карлика уже успел поднадоесть. В Обелиске в него как будто вселился злой дух: все помнили, как при обходе Ольсаром последних кабинетов из списка инструкции беспокойный Митсар лез следом за ним, желая ускорить процесс, и дважды едва не испортил все дело.

Наконец Ольсар не выдержал. Ему ужасно надоели постоянные препирательства спутников, и он решил, что пора это каким-то образом пресечь. Взобравшись на козлы их с Лорсом кареты и чуть потеснив возницу, сыскарь распрямился во весь рост.

— Господа, я хочу договориться с вами раз и навсегда. Все мы здесь вышли из разных слоев общества, у нас разные профессии, разные интересы, не говоря уже о внешности. Но прошу вас: давайте хотя бы на время путешествия приостановим взаимные поддевки, оставим колкости, прекратим перебранки. Иначе ничего хорошего нас не ждет. Потому что очень может быть, что нам придется пробыть вместе еще долго.

— Это закон?

Голос прозвучал, как взорвавшийся вулкан. Все вздрогнули и обернулись.

В конце коридора, вращая хвостом, точно обозленная кошка, стояла раскоряченная тварь, одновременно и жуткая, и несуразная. Лишь присмотревшись, можно было понять, откуда происходит впечатление несуразности.

Если, скажем, ухо с одной стороны головы твари несомненно принадлежало собаке, то другое было кошачьим. Лицо женщины без лишних околичностей переходило в лицо мужчины; оба, разумеется, были без маски. Одна сторона тела была покрыта черной шерстью, тогда как другая, лысая, обладала нежной белой кожей. Правое крыло принадлежало птице, тогда как левое — несомненно, гигантскому нетопырю; все четыре лапы выдавали четверых разных животных: птицу, зверя-хищника, рептилию и копытное. Как с такой анатомией оно способно было передвигаться, доктору Лорсу как медику было непостижимо, а вот остальные попросту замерли, разглядывая химеру и не зная ее намерений.

— Так это закон, Ольсар? — повторило существо.

— Если хотите, закон… — ответил тот и, споткнувшись на полуслове, вежливо уточнил: — Простите, а вот я не имею чести знать…

— Ах, к чему такие сложности, профессор?! Я Лихо. Просто Лихо. Лихо — хранитель законов Дуэ. Что ж, если вы издали закон, Ольсар, то я издаю ответный: находясь здесь, все обязаны поддевать друг друга, браниться и отвечать колкостью на колкость. Кто не исполнит, будет сурово наказан!

— Хм… — Ольсар покачал головой. — Простите, уважаемое Лихо, но это какой-то абсурд получается. Два закона, противоречащих друг другу, аннулируют один другой и перестают действовать, не начав!

Лихо довольно кивнуло своей разнообразной головой и вполне прытко подошло поближе, прицокивая раздвоенным козлиным копытом. Тут выяснилось, что оно еще и рыба: по бокам у него топорщились два полупрозрачных плавника, на спине высился гребень, а длинный крысиный хвост покрывала чешуя.

— Правильно! — протянуло чудище и растянулось на полу. — Все верно. Когда один закон противоречит другому или хотя бы имеет лазейку в другой, противоположный по смыслу, это значит, что никаких законов нет, а знаменитая фраза о Юпитере и быке (впрочем, вы ее не знаете, но неважно) — не более чем крылатый образец двойных стандартов.

Вальбрас крякнул от удовольствия, откровенно симпатизируя загадочной зверушке, а вот в Ольсаре Лихо вызывало только досаду:

— Знаете, уважаемое Лихо, я не хотел бы вдаваться в политику, в тонкости законодательства и прочие сложности. Нам всего-то и нужно, что узнать, как пройти дальше.

Лихо прямо-таки обрадовалось, замурлыкало, заблеяло, заквакало и заскулило хором, а в разных его глазах удовольствие отразилось двумя различными способами: в женском разлилось масляное озерцо, а в мужском вспыхнул костер.

— Нет ничего проще, профессор и остальные! Вам просто нужен ключ.

— А он здесь? — осторожно уточнил сыскарь.

— Да, конечно! Он в комнате за дверью с витражом. Если желаете, я могу вам ее показать.

Все оживились, и только Вальбрас скептически усмехнулся в ответ на слова химеры:

— А теперь было бы неплохо, если бы ты озвучило, в чем здесь подвох!

Лихо широко зевнуло и перепончатым крылом смахнуло с глаза навернувшуюся от зевка слезу.

— Что ж, есть еще умные люди даже среди кирранотян. Всё очень просто. Похищение этого ключа повлечет за собой смертную казнь. Приговор приводится в исполнение сразу же по факту поимки вора.

— Что у вас в Дуэ считается похищением?

— Несомненно, то же, что и повсюду: незаконное присвоение чужого имущества, — как по писаному отозвалось чудовище.

Вальбрас победно вскричал:

— В таком случае, пользуясь возможностями этого этажа, я хочу применить к этому закону противоположный…

Лихо разочарованно поморщилось.

— Да-а… Поторопилось я с выводами насчет умных кирранотян… — сказало оно в сторон и опять с ленцой махнуло хвостом. — Произнесенная мной статья из свода здешних законов уже является противопоставлением, Вальбрас. Ибо первая звучит так: «Каждый, кто попадет сюда, обязан покинуть этаж, воспользовавшись ключом за дверью с витражом». Удачи!

И в два прыжка оно достигло поворота, где благополучно скрылось, оставив после себя смешанный запах рыбы, псины и козла.

— Как я скучаю по тем временам, когда судьба испытывала меня в простом и понятном мне искусстве! — ностальгически вздохнул Айнор. — Для чего я тут? Здесь попадаются одни сумасшедшие…

Вальбрас хотел было сострить, но передумал. И вовсе не потому, что боялся получить нагоняй от Ольсара, чей закон уничтожило Лихо. Вальбрасу просто не хотелось отвлекаться от цепочки размышлений.

Митсар скатился с повозки и, подпрыгивая, помчал по коридору.

— Митсар, куда вы? — крикнул Ольсар.

— Ах, господин сыскарь, да пусть его идет! — в сердцах отозвалась Зелида. — Может, его наконец научат не лезть туда, куда не положено, или положено, но не для него!

Карлик скрылся в темноте, а Вальбрас все раздумывал над условиями, пытаясь нащупать в них пусть маленькую, но брешь.

— Это какая-то невыполнимая задача! — с горечью признал доктор Лорс. — Не жертвовать же одним из нас!

Все уныло промолчали.

Тишину прервал пронзительный крик Митсара:

— А-а-а-а! Спасите-помогите! Убивают!

Вопли приближались. Айнор вытащил меч, вооружились и все остальные.

Карлик несся так, что его ног было почти не видно, а преследовало его несколько звероподобных существ ужасной наружности. Митсар подпрыгивал, вопил и махал руками.

— Я только посмотрел! Я не брал! А-а-а-а!

Со всего размаха он взлетел на повозку, а чудовища перекинулись на Айнора. Их было пятеро, и на подмогу телохранителю ринулись Ольсар, Вальбрас и Зелида со своей косой. Лезвия свистели, рассекая плоть исчадий Дуэ, всюду упругими струями разлеталась черная кровь.

— Ай молодец, Митсар! — кричал Айнор, орудуя мечом и между делом отпихивая ногой лишних врагов, пытающихся накинуться сбоку. — Я твой должник!

— Какой он молодец?! — задыхаясь, возмутилась Зелида; ее коса уже затупилась о кости неприятелей. — Таких тварей привел!

Тем временем к бою присоединились и комедианты со своими дубинками. Митсар расположился на безопасном расстоянии и спускал из пращи дротики, которые не причиняли чудовищам никакого урона. Доктор Лорс от чувств кусал свою маску и стучал кулаком по дверце кареты.

Наконец последний из врагов бездыханным упал на плиты пола. Зелида победно подняла косу, издала клич, а потом заорала на весь лабиринт:

— А ну-ка иди сюда, проклятый коротышка! Я вытрясу из тебя твою душонку!

— Спрячьте меня от этой бешеной женщины! — метался карлик, стараясь укрыться за товарищами.

Айнор довольно потянулся, выдернул пучок соломы из актерской повозки и вытер окровавленный клинок. Зелиде вскоре надоело гонять Митсара; она тоже стала очищать свою косу. Коротышка приободрился, подбежал к одному из трупов врагов и подбоченился:

— Понял, да? Не на тех нарвались!

— Митсар!

Коротышка присел и так, на полусогнутых, медленно обернулся к Вальбрасу. Однако тот и не собирался его бить. Он всего лишь поманил Митсара к себе, и оба принялись о чем-то шептаться. Остальные тем временем расположились на отдых. Мужчины оттащили подальше убитых страшилищ, а Зелида сняла с крючка под повозкой походный котелок с остатками вчерашней похлебки. Хотя по ощущениям путников минуло уже несколько лет, еда, сваренная перед отбытием из Кааноса, была годна по сей день. Да и голод почти не проявлял себя ни у кого из путешественников.

— Оставьте и нам по миске! — попросил Вальбрас и снова погрузился в разговор с Митсаром.

— 5-

Он походил на ключ лишь отчасти. Это был большой, отлитый из неизвестного металла крест с длинным основанием и короткой перекладиной. Верхушку креста венчала перекрученная посередине петля. Странный артефакт слегка мерцал в темноте, установленный на громадной бронзовой тумбе так, словно со всего размаха был в нее воткнут.

В направлении него по каменному полу ползло загадочной сооружение. Оно представляло собой две гибких проволоки толщиной в полмизинца. Одна была прочнее из-за скрученных через равные промежутки узелков; именно эта проволока и направляла свою соседку со спиралью и кожаным ремешком на конце.

Двигал этим устройством Вальбрас. Он стоял за пределами комнаты, в дверном проеме. Несмотря на то, что дверь с витражом была распахнута, расхититель гробниц даже не пытался войти внутрь. Рядом с ним маялся Митсар, изредка заглядывая в комнату из-под локтя Вальбраса. Остальные не мешали, молча наблюдая со стороны за манипуляциями профессионального взломщика.

— А зачем это? — наконец не вытерпел карлик.

— Убью! — сквозь зубы пообещал ему Вальбрас.

— Виноват! — любопытная маска комедианта убралась с просвета.

Натолкнувшись на тумбу, проволока с пружиной и петлей изогнулась кверху, но притом еще и дала угрожающий крен вбок. Вальбрас тут же начал исправлять положение второй железкой, стравливая из мотка дополнительную длину. Митсар с любопытством следил, сколько проволоки осталось в том и другом мотках, и ему не терпелось засыпать расхитителя кучей вопросов.

— Проклятье! — прошептал Вальбрас, злясь на маску, которая прилипла ко взмокшему лицу и страшно мешала. — Митсар! Поди сюда. Держи вот эту часть. Просто держи, я сказал!!! Не шевелись!

Карлик замер, как рыбак с удочкой, а Вальбрас молниеносным движением освободился от маски и утер ею лоб. Митсар с гордостью вернул ему устройство, и лицо расхитителя стало каменным, стоило ему вновь взяться за работу. Теперь комедианту было интереснее таращиться на самого Вальбраса, лысого и без маски.

Неуютно ежась, Зелида закуталась в свою накидку. Она не могла понять, что придумал этот сторонящийся всех парень, но догадывалась, что если его затея сорвется, они застрянут здесь надолго. Может быть, даже навсегда.

Петля доползла до подножия ключа. Вспомогательная проволока с узелками наконец выполнила свою задачу, и Вальбрас бросил ее; закусив губу, молодой человек чуть толкнул главное устройство. Пружина разогнулась, подбрасывая петлю. Подпрыгнувший ремешок легко наделся на верхнюю часть креста. Вальбрас подсек, и петля затянулась.

— Все по местам! — шепнул Вальбрас, изготавливаясь для последнего рывка. — Когда я заору, вы подхватывайте. Главное — больше шума и неразберихи. Когда побегу, никому не отставать, иначе застрянете здесь навсегда. Всем понятно?

И, дернув проволоку, он скинул ключ с постамента.

Послышался рев, вой и блеянье. Из ниоткуда на тумбе возникло Лихо. Оно заметалось в поисках пропавшего ключа.

— Вам это так не сойдет!

— Да вон он, в углу! — подсказал Вальбрас. — Мы-то здесь при чем?

Химера одним прыжком швырнула себя в угол и накрыла ключ тяжелой и мягкой львиной лапой.

— Караул! — заорал тогда Вальбрас, вламываясь в комнату. — Держи вора! Охрана, ключ в руках вора!

Лихо уже успело цапнуть артефакт птичьей лапкой и прижать его к своей пернатой груди; поднявшийся гвалт (путники охотно подхватили Вальбрасовы вопли) привел существо в замешательство, и этого хватило, чтобы утратить бдительность и контроль над происходящим.

Комната наполнилась уже знакомыми по бою в коридоре тварями — ликантропами. Теперь их было во много раз больше, а от колонн отделялись новые. Иные становились на четвереньки, иные продолжали двигаться на задних ногах, но всех оборотней объединяло то, что на их плечах красовались золоченые эполеты, а на темени — странные головные уборы.

Вальбрас обвинительным жестом указал на химеру:

— Лихо похитило ключ! Оно изображало блюстителя закона, а под этой личиной скрывался обычный жулик! Понюхайте — ключ трогало только оно!

Ликантропы потянули воздух, глаза их стали красными, а клыки ощерились, выпуская из пастей белую пену. Лихо взревело от ярости, тем самым желая и остановить ринувшихся на него стражей, и перевести обвинение на истинного виновника. Однако не успело.

Одним прыжком расхититель гробниц оказался возле химеры, вырвал ключ у него из лапки, слишком неуклюжей, чтобы держать предметы крепко, и, бросив Лихо на растерзание охранникам, помчал прочь.

Все остальные кинулись за ним в страхе разделить участь многоликого чудовища.

В тот же миг, стоило им достичь места первой встречи с химерой, окружающий мир снова стал другим.

— 6-

«Ты сетуешь на быстротечность жизни и все еще считаешь, будто годы убегают, словно вода сквозь пальцы? От этого есть панацея, смертный, и сейчас ты ее получишь!»

— Все на пол, йопть! Сорок отжиманий! И — р-р-раз! И — два!

По плацу, в который превратился коридор второго этажа Обелиска, неспешно прогуливалось большое огородное пугало, набитое соломой. Его голову-тыкву, подсвеченную изнутри, венчала шляпа. Пугало исторгало пронзительные звуки. Команды вылетали из его глотки так, словно оно ни мгновения не утруждало себя подумать о том, что произносит. Впрочем, это было бы и вовсе странно, если бы утруждало: потому как — чем думать?

— На пол! Жив-ва! Тебе особенное приглашение, салага? Усек? И — р-р-раз! — пугало запрыгнуло на плечи новобранца — такого же пугала, ростом пониже — и стало давить на него сверху, чтобы усложнить тому задачу; но тут его взгляд упал на Айнора. — А-а-а-а! — оно браво спрыгнуло с несчастного служаки и с молодецкой выправкой, рисуясь, подошло к путникам. — Еще новобранцев прислали, йопть! Что надо отвечать?

Отжимающиеся пугала тут же вскочили по стойке «смирно» и в один голос рявкнули:

— Так! Точна! Товарищ! Прапорщик!

— О! Ну и чего стоим? — прапорщик развел палками, которые заменяли ему руки. — Что, йопть, на курорт приехали? Сорок отжиманий, пошли!

А затем он совершил ошибку, попытавшись свалить с ног Айнора…

…Конвой из пяти пугал при полном снаряжении и с боевыми кабанами на поводке уводил путешественников с плаца. На одной из актерских повозок лежало то, что осталось от прапорщика: пучки сгнившей соломы, разодранный мундир, переломанные палки и шляпа. Зелида задумчиво разглядывала глазные прорези в треснувшей тыкве, держа ее перед собой и тихонько приговаривала:

— Бедный Йоптик… А ведь все так хорошо начиналось… У нас даже был шанс пройти все испытания Обелиска… Ну зачем, зачем ты полез к Айнору? Неужели тебе было мало Митсара?

Айнор виновато пожал плечами и опустил голову.

— Нарушители устава! — заводя всех, вместе с лошадьми, в гигантскую казарму, сообщил один из конвоиров. — Велено их под трибунал.

Во главе стола восседал великан. На нем тоже был мундир, а вместо маски, которая закрыла бы ему все лицо, он носил повязку на глазах. «Слепой, наверное!» — пробубнил доктор Лорс на ухо Ольсару, за что был одернут одним из пугал и даже покусан злым кабанчиком.

— Ыр-р-р? — утробно, с вопросительной интонацией прорычал гигант, раскрывая толстую папку и делая вид, будто что-то читает.

К столу протиснулось пугало во всем сером, бесцветное и старающееся быть еще более бесцветным.

— Есть подозрения, ваша честь… — загундосило оно вполголоса, в потом и вовсе перешло на шепот, из которого различались отдельные слова: «шпионаж», «враги государства», «передать в органы госбезопасности».

Путники переглянулись, и тут же их развели в большие клети-стойла, в каждом из которых лежала небольшая копна сена. Лошади обрадовано кинулись к еде, а Вальбрас всплеснул руками:

— Ну вот… снова заточили… — и разочарованно надел маску.

— Вы лучше расскажите, откуда узнали о Междумирье, Дуэ и Рэе, и что это вы проделывали с ключом? — спросил любознательный сыскарь, пересаживаясь поближе к клети расхитителя гробниц.

— Откуда-откуда… — проворчал тот. — О Междумирье я прочитал в гробнице месинар Целении… Так и было сказано, де, все относительно, и для находящихся в Кирраноте Дуэ — совсем не то, чем для тех, кто живет в Рэе; для рэян Междумирье — это наш Кирранот, а Дуэ — самое лучшее место во вселенной. Соответственно, такие же непонятности происходит и с теми, кто живет в Дуэ: они считают Междумирьем Рэю, а райскими кущами — наш с вами мир. Вот так… И нигде нет настоящей, такой, как мы себе представляем, Рэи, и нигде нет настоящего Дуэ. Все оглядываются друг на друга и думают, что иной мир уж наверняка лучше, а для равновесия придумывают еще одну землю, где, наоборот, совсем все плохо, хуже, чем в привычной им реальности. Ну а с ключом я ничего особенного не проделывал. Бывают, знаете, труднодоступные гробницы. Чтобы не разрушать их — они ведь древние! — мы пользуемся разными устройствами и добываем сокровища даже там, куда добраться невозможно.

— Больше я в Обелиск — ни ногой! — поудобнее усаживаясь на копне, зарекся доктор Лорс. — Если вспомнить о здешних привычках подстраивать законы под нужное наказание, то как бы нас сейчас не четвертовали! Приспичило же вам, Айнор, показывать молодецкую удаль! Ну поотжимались бы, что — убыло бы от вас?

— А что я? — телохранитель был подавлен. — Зачем оно меня своими палками тыкало? Я ему что, тюфяк? Бросилось, я и сообразить не успел, как-то все само получилось…

— Не спорьте вы! — Ольсар озирался в надежде обнаружить лазейку для побега. — Вон тот, серый, вообще пытается обвинить нас в государственной измене!

— Думаете, его тоже стукнуть стоит? — осторожно уточнил Айнор.

— Да упаси вас Ам-Маа! — доктору едва не сделалось дурно. — Оставьте вы эти замашки! Тут вам не Кирранот!

Вокруг них, чередуясь с клетями, стояли громоздкие двухъярусные кровати, и в них навытяжку спали пугала-новобранцы.

Митсар от досады подвернул маску до носа и с остервенением принялся жевать соломинку. Другие актеры тянули длинную меланхолическую песню, а Зелида, просунув руки между прутьями решетки, умудрилась схватить край плаща-палатки своего конвоира и подать его жующему Эфэ. Того просить дважды было не надо. Он мигом добрался до соломы, из которого было сделано пугало, и распотрошил его. То не успело даже завопить, как рассыпалось на клочки, а конь, фыркнув с чувством, разметал их по полу казармы.

— Ну вот, — простонал доктор, — теперь под трибунал хозяин пойдет вместе со злокозненным конем… двойное убийство! Зелида, что вы делаете?

— Я? — звонко рассмеялась актерка. — Нас выручаю! Доктор, а вот между прочим, рядом с вами в клетке пасется конь Вальбраса. Вам разве ваш конвоир не надоел?

— Не надоел! Я законопослушный гражданин!

— А-а-а! Так вы по доброй воле в тюрьму попали? Прошу прощения и отстаю от вас со своими глупостями!

Айнор начал раздвигать решетку, но его охранник оказался бдительнее. Он сразу же бросился к телохранителю и стал угрожать ему оружием. Увидев это, Эфэ рассерженно топнул копытом.

Великан и серый повернули головы в их сторону. Серый что-то сказал, судья поднял со стола вещественное доказательство вины — меч Айнора, который в его руке походил на перочинный ножичек — и начал разглядывать завязанными глазами, сопровождая осмотр невнятным урчанием.

— Ну вас всех к богам Дуэ! — проворчал Вальбрас и чиркнул огнивом. — Не буду я в ваших тюрьмах рассиживаться!

Копна занялась огнем. Кони встревожено заржали и начали бросаться на решетку.

— Горим! — завопил расхититель гробниц.

Все пугала, даже те, которые спали, подскочили и затопали к судейскому столу.

Великан забулькал и медленно отвалился на спинку стула. Стул упал вместе с ним. Пугала подхватили своего главного — серого — и стали сигать в окна.

Вальбрас быстро скинул плащ на горящее сено и прыгнул сверху. Пламя, которое было хоть и ярким, но еще не слишком горячим, затухло, оставив на его плаще несколько мелких дырочек и копоть.

— Айнор!

Но телохранитель уже давно орудовал мечом, сшибая замки с клеток и выпуская попутчиков на волю.

— Ах, красивый господин! — Зелида радостно прищелкнула пальцами и прижалась к Айнору. — Покоритель моего сердца, большой и сильный!

Айнор посторонился. Все уже собрались было покинуть казарму, как вдруг из-под стола донесся жалобный стон судьи-великана.

— Айнор, потормошите-ка его! — попросил доктор Лорс. — Что там с ним?

— А нам-то что? — возмутился Вальбрас, вставая в стремя и забираясь на своего коня.

Телохранитель осторожно подобрался к судье и сдернул с его глаз повязку. Там оказался всего один глаз в центре лба, и тот закатился под верхнее веко.

— Вроде дурно ему… — сообщил Айнор.

— Давайте-ка вытащим его на воздух, а там уж вызовем полковых лекарей.

— Сумасшествие какое-то! — простонал Вальбрас. — Вы совсем тут очумели уже? Зачем вам нужен этот голем?

— Лучше помогите нам!

Всеобщими усилиями, привязав к ногам циклопа все имевшиеся в повозках веревки, с помощью лошадей путники выволокли его на свежий воздух. Доктор Лорс послушал пульс и сердцебиение судьи, свое, Айнора (Айнорову руку, не дослушав, досадливо оттолкнул), схватил свой саквояж и вытащил оттуда большой бутылек.

— Помогите-ка мне, Айнор! — он взобрался на грудь гиганта и, застревая ногами в жире, стал пробираться в сторону подбородка. Следом за ним переваливался Айнор. — Будьте любезны, оттяните ему нижнюю губу!

Телохранитель без лишних вопросов повиновался. В приоткрывшийся рот циклопа доктор вылил почти все содержимое своей бутыли. В воздухе, колеблемом легким ветерком, тотчас запахло мятой и еще чем-то свежим.

Судья приоткрыл глаз, что-то проурчал и грохнул зажатым в кулаке молотом по плацу:

— Помиловать!

— 7-

— Почему так темно? — прошептала Зелида. — Кто-нибудь что-нибудь видит?

— Нет! — ответило ей несколько голосов.

— Где мы? — продолжала комедиантка, изо всех сил тараща глаза в кромешной тьме.

— Может быть, в переходе между этажами? — аккуратно предположил Ольсар.

— Ах, да что угодно! — раздраженно воскликнула она, отступила на шаг назад и натолкнулась на Айнора. — О, это вы! Я стану держаться за вас, мне так покойнее…

Тьма начала растворяться, как если в грязную дочерна воду вливать чистую. Проступили стены пещеры, лужицы на полу, каменные сосульки…

Затем растворилось и это. Они просто остались на мосту, перекинутом с берега к громадному сооружению вдалеке. Верх сооружения подпирал небеса, низ сверлил землю, и весь спиральный ворот медленно проворачивался вокруг своей оси.

— Чтоб мне пропасть! — вымолвил Вальбрас, наконец собравшись духом. — Это Сама!

— Сама — кто? — обернулся Ольсар.

— Как — кто? Сама! Ам-Маа Распростертая! — прошептал расхититель гробниц. — Как, оказывается, она прекрасна!

Зелида вскрикнула и обеими руками зажала свои глаза.

Под мостом творилось страшное. Из огненной бездны воздевались языки раскаленных испарений. Опадая назад, они издавали змеиное шипение.

Тут путники различили, как много ниже них через пропасть перебираются человек и собака. Правда, у них моста не было, поэтому незнакомец воспользовался иным способом, умудрившись зацепить за ворот какую-то веревку или цепь и теперь ехать на ней к Ам-Маа.

— Нам тоже надо добраться туда, — сказал Айнор.

В это время раскаленный язык едва не лизнул хвост пса и ноги его владельца — оба они увернулись только чудом.

Ворот приближался. Он уже не выглядел монолитом. Это были завернутые в спираль и скрепленные между собой рядами шары. То, что на расстоянии казалось хаосом, вблизи приобрело упорядоченность и четкую систему. Спираль вращалась постоянно, шары кружили вокруг своих осей, каждый новый их ряд теснил предыдущий кверху — туда, в медленно завитые сияющим смерчем небеса.

Когда человечек с собакой оказались на уступе близ Ам-Маа, небо чихнуло громом.

— Будь здорова, Ам-Маа Распростертая! — весело крикнул человечек, сматывая свою цепь. — Спасибо, что не отправила нас в Серебряный океан!

Тем временем мост закончился.

Ам-Маа угрожающе нависала над путниками. Шары ворота были каждый размером с дом, и вся конструкция в такой близости уже мало походила на спираль.

И еще.

При каждом новом повороте менялась картина внизу. Эту картину составляли прозрачные поверхности, ошибочно принятые путешественниками за уступы. Нет. Эти пластины были прочно спаяны с шарами, которые оказывались их центром. Если смотреть сверху сквозь все настилы, появлялась картина того или иного мира. Это было завораживающее зрелище, тем более все это постоянно изменялось и преображалось, словно в королевском калейдоскопе.

На всякий случай Айнор приказал пока не покидать мост и ждать, когда незнакомец с собакой поднимутся на их уровень.

Это был поджарый, весь состоящий из крепких мышц, очень смуглый мужчина. Тело его было прикрыто лишь подобием одежды, но самой непонятной деталью экипировки являлась черная маска. Она напоминала боевой шлем Айнора, сделанный из головы крупного волка, однако в отличие от шлема казалась частью самого незнакомца, словно срослась с ним и ожила. Ярко и весело посверкивали волчьи глаза — в точности такие же, как у сидящего у хозяйской ноги питомца. Это была не собака — скорее небольшой длинноногий и востроухий волк вида очень дикого и взъерошенного.

Мужчина проницательно оглядел всех спутников Айнора и сказал телохранителю:

— Ваша платформа — пятая после моей. Не прозевайте.

И кивнул куда-то вниз, сам поднимаясь дальше вместе с псом.

— На причале будет лодка. Дайте перевозчику кольцо или перстень.

— Кто вы? — крикнул им вслед Ольсар, складывая ладони рупором.

— Я — Анп, он — Упу. Счастливого перехода, живые!

Ам-Маа Распростертая снова зарокотала громом. Митсар даже присел в повозке.

И вот наконец к ним поднялась нужная пластина. Взглянув вниз, все узрели знакомые пейзажи, очертания городских построек, горы, реку, пересекающую весь материк, Обелиск, наконец.

— Смотрите! — вдруг вскрикнула Зелида, указывая ввысь, в светящиеся серебряные небеса.

Там, величественно раскинув крылья, парило прекрасное существо. Его гибкое тонкое тело с длинным хвостом извивалось, сверкая голубоватой чешуей, и создавалось впечатление, будто он не летит, а плывет в Серебряном океане. Это была его стихия, и чудесное создание было там полноправным хозяином.

— Хогмор! — тихо вымолвил Ольсар, не в силах отвести от него глаз. — Истинный хогмор! Какому миру повезло быть твоим приютом?

И вот уже ворот Ам-Маа стал таять, а они оказались на малюсеньком островке посреди Серебряного океана, и хогмор теперь на самом деле нырял в искрящихся волнах. Мир точно перевернулся.

— А я всегда считала, что Серебряный океан где-то на земле, как настоящий… — призналась Зелида.

Когда последнее напоминание об Ам-Маа Распростертой улетучилось, на берегу островка появился маленький причал. Как и обещал Анп, у причала покачивалась на слабых волнышках лодка со спящим человеком в капюшоне. Человек, как и большинство здешних, был без маски, и его это ничуть не беспокоило.

— Господин перевозчик! — окликнул его Ольсар.

Старик проснулся и окинул путников непонимающим взором.

— Живые… Надо же… Откуда вы взялись?

— Анп… знаете такого?

— Да уж, куда нам не знать этого бродягу! — усмехнулся старик, поднимаясь в лодке и доставая весло.

— Он сказал, что вы согласитесь перевести нас в Кирранот.

— Куда? Сами-то поняли, о чем просите? Вот люди! — перевозчик усмехнулся.

Зелида сняла с пальца серебряное колечко и подала Ольсару. Сыскарь вспомнил последнюю часть совета Анпа.

— Мы оплатим перевозку, — сказал он, показывая кольцо старику.

Впалые глаза под капюшоном засверкали азартным огнем. Перевозчик что-то сделал, и утлая лодчонка вмиг превратилась в огромный корабль, куда свободно поместились и люди, и лошади, и повозки с каретой.

Насвистывая незамысловатый мотивчик, старик стоял за штурвалом, и черная фигура его зловеще выделялась на фоне неба и океана.

От усталости Ольсар улегся прямо на теплые доски палубы и безмятежно задремал. Разбудил его только окрик перевозчика:

— Прибыли!

И сыскарь увидел, как входит в гавань каменного града Фиптиса их корабль, как спускает паруса и пришвартовывается к новехоньким деревянным сходням. Путники ступили на пристань, с несказанным облегчением вдыхая ароматный запах настоящего моря.

— Фиптис! — проговорил Айнор.

Ольсар же обернулся, чтобы поблагодарить старого перевозчика, но того и след простыл. Исчез он вместе со своим кораблем, как не бывало.

— Что встали, беломасочники? Проходите, мешаете! — заговорили на цалларийском наречии. — Идите вверх по набережной, в гору. Фиптис там!

9 часть. Мелодия дня

— 1-

И Аня замерла, не в силах пошевелиться. Перед нею в чешуе миллионов огней возлежал огненный град Москва, раскинувшись на семи горах и пристально вглядываясь неоновыми глазами в лица ночных жителей. Вот в пойме на левом берегу реки гигантский колизей Лужников, чуть в стороне — монастырь, вот стрелы-ожерелья шоссе и метромостов, а вон, вдалеке в неясных отсветах Комсомольского проспекта вздымают свои древние головы соборы и башни Кремля.

Костя не мог отвести глаз. Он все смотрел и смотрел, как его таинственная гостья, будто молясь, тянет худенькие руки к небу, что-то бормочет, озирается и снова, и снова призывает кого-то из тяжелых осенних туч, придавивших город к мокрой земле.

Их обоих ждали, но Косте не хотелось торопить Аню; он чувствовал, что эта необычная девушка не рисуется, а совершенно искренна в каждом своем движении.

— Она у тебя романтик! — усмехнулась Вера, похлопав приятеля по плечу. — Хотя даже я иногда удивляюсь, до чего здесь может быть красиво…

— Почему — «даже»?

— Потому что по своей самонадеянности я всегда считала, что знаю этот город вдоль и поперек и что нет в нем от меня никаких тайн. И однажды Москва щелкнула меня за это в нос. В какой-то миг она вдруг изменилась вся, до неузнаваемости, вот как сейчас… И это была уже не рекламная Москва наших дней, суетливая и пошлая. Она показала себя Москвой всех царей, всех поэтов, писателей и художников, которые ее воспели, первопрестольной, великой, как Екатерина, загадочной и… другой, совершенно другой — а какой другой, невозможно объяснить. Это словно путь в другое измерение.

Вера охнула и прикрыла губы ладонью.

— Красиво сказанула, — заметил Анатолий с высоты своего роста.

Вера широко раскрыла глаза и с ужасом посмотрела на него:

— Что за галиматью я сейчас несла?! Ваня, и ты слышал?

— Ты о чем? — на всякий случай уточнил Винни-Пух, втайне побаивавшийся женской непредсказуемости и обидчивости.

— Я что-то заясняла?

— Ну было немного, толкнула речь в стиле «дорогая моя столица, золотая моя Москва», но ничего личного! А у тебя… того? Провалы в памяти, да?

Блондинка кашлянула и сказала себе самой, что надо лучше высыпаться.

Тут Аня развернулась и по жухлой траве газона подошла к ним.

— Всё, — сказала она. — Теперь я знаю…

— 2-

Народу на Андреевских прудах было уже порядочно. Костя заметил, что в этом году на праздник прибыло великое множество телевизионщиков. Рабочие вовсю выставляли свет, операторы подыскивали удачные ракурсы, а иные члены съемочной группы и подавно занимались черт те чем, болтаясь под ногами у занятых делом, командуя и поругиваясь. Видимо, это были их мелкие боссы. Таких Костя и его друзья называли «боссёнками», но таким приходилось подчиняться и ему, и Толику с Ваней, и даже независимой с виду Вере.

Диким смотрелся парк, мрачным и очень подходящим для готовящегося празднества. Ландшафт здесь был неровным, холмистым, заросшим «пьяными» деревьями и каким-то неправильным. Грезившая родным Кавказом, Аня не могла взять в толк, почему эти невысокие в сущности холмики здесь зовут горами. А еще она время от времени начинала думать о Дине, которую, по собственным ощущениям, она как бы даже и предала, так запросто согласившись ехать с незнакомыми людьми на «нечестивый» праздник. Но таким ясным, таким отчетливым до сих пор оставался тот окрик: «Иди!» — и будто кто-то толкнул ее в спину.

И скоро, невероятно скоро выросла на поляне громадная эстрада под открытым небом. Она была похожа на раскрытую раковину моллюска.

Пяти лет Аню возили в город. Это был какой-то праздник или даже ее день рождения. Кажется, они гостили тогда у дальних родственников со стороны матери, и детей в том доме тоже хватало. Их всех — и Аню с сестрами, и хозяйских ребятишек — повели в главный парк города. До страшных времен оставались считанные годы, и парк медленно дичал, уже почти заброшенный и малолюдный. Сломанные карусели, закрытый Зеленый театр и поросшие тиной пруды с большими черными черепахами и выжившими лебедями не так отпечатались в душе Ани, как та эстрада и круглая площадь, огороженные красивым, но запертым на большой висячий замок забором. Изящной ковки, кое-где он поржавел и начал ветшать. Ухватившись за прутья ограды, Аня с сестрами и детьми родственников разглядывали старую сцену; и девочке до щемоты было интересно, что же кроется внутри «раковины», откуда очень давно, еще родители были молодыми или даже маленькими, как они теперь, выходили выступать артисты.

Аня открыла глаза. На сцене уже монтировали софиты.

— Идем в палатку переодеваться! — шепнула Вера.

Еще полторы минуты назад зная, что именно так все и будет, Аня покорно пошла за блондинкой. Где-то на другом берегу озерца выстрелили в воздух маленькой зеленой ракетой. Она робко взлетела, в какой-то миг задержалась на пике своих возможностей и — сгорая, понеслась вниз, точно насмерть пораженный Икар. Ане стало жалко ее — может быть, потому, что мысленно она сейчас взлетела вместе с нею над черными провалами Андреевских прудов, над церквями Иоанна Богослова,[6] Воскресения и Андрея Стратилата, над пошатнувшимся старым лесом.

Возле палатки их ждал высоченный и очень худой Дракула в черном парике с непременным мыском волос на лбу, вставной клыкастой челюстью и черном плаще с алой изнанкой. Дракула этот был не страшным, скорее смешным, а под слоем белого грима и черных теней прекрасно угадывался Анатолий. Пузан же Ваня смеха ради нарядился скелетом: на черном свитере и трико белели аппликации в виде человеческих костей.

— Ты все? Наши дамы вернулись! — громко высказался Дракула.

Тогда палатку покинул Костя в длинной темной хламиде, усеянной золотыми звездами, и широкополой шляпе с острым, но сильно примятым набок верхом. В руках у него был дед-морозовский посох, да и борода на резинке вполне могла принадлежать тому же персонажу. Вера в шутку оттянула ее и отпустила.

— За сегодняшний день я вижу вас другим уже третий раз, — тихо сказала ему Аня, проходя мимо.

— Да! Бя-да, бя-да! — стариковским голосом отозвался Костя. — Ходют тут, топчут! Пожарных одних тьму-тьмущую прислали!

Вера пригнулась и вслед за Аней вошла в палатку.

— Зачем пожарных? — не поняла Аня.

— Так праздник-то ого-го! Огненный праздник! Мы, хэллоуинцы, нечисть еще та, нас хлебом не корми, дай что-нибудь поджечь. Церковь какую-нибудь!

Надевавшая что-то серебристое, Аня обернулась:

— Тут правда рядом три церкви?

— А, уже углядела? Да, тут рядом Андреевский монастырь! — Вера все копалась в сумках и отвечала отрывисто, быстро. — Черт, да где ж оно? Вечно этот Костян все переворошит!

— И как же это? — Аня пригладила на голове зеленовласый парик. — Монастырь, а рядом черти, вампиры, ведьмы…

Блондинка фыркнула и спокойно пожала плечами:

— Но ведь и нынешние священники сколько угодно тусуются на телевидении в разных ток-шоу… Им никто не мешает.

— Это называется «Взаимопроникновение противоборствующих структур, или Знай врага в лицо!» — донесся снаружи голос Толика.

— А ты не подслушивай, упырюка, не подслушивай!

— Так ты бы еще громче кричала, может, и на том берегу тебя не стали бы подслушивать!

Вера отмахнулась и попросила Аню, уже полностью готовую к выходу, посветить фонариком, чтобы она смогла как следует накрасить глаза и начесать волосы. В палатку просунулась чья-то физиономия. На ней была маска из фильма «Крик» и черный капюшон. Она тоже не выглядела пугающей.

— Что, девчоночки, — пробасила физиономия хриплым голосом, — анекдотик?

— Валерка, пошел вон! — взвизгнула Вера, ни на секунду не прерываясь в своем занятии.

Вместо того чтобы пойти вон, загадочный Валерка невозмутимо продолжал:

— Почему в XXI веке ведьмы по-прежнему летают на метлах? Ответ: у пылесосов недостаточно высокие аэродинамические показатели! Ладно, я исчез. Встретимся на тусовке, — и за пределами палатки добавил: — Русалка — во! Вы ее из пруда выловили, что ли?

Вера окинула Аню придирчивым взглядом:

— Гм… А он прав!

— Насчет чего?

— Из тебя получилась классная русалка!

И на улице ее слова подхватил нестройный хор из трех мужских голосов, едва попадающих в ноты и совсем выпавших из ритма:

— Упырь и русалка — они, если честно, не пара! Не пара! Не пара!

— Вот дураки! — прыснула Вера. — Вы похожи на строй безголосых солдат, над которыми измывается прапор! Ну все, русалочка, пойдем праздновать!

— 3-

Сцена была завешена черно-золотистыми драпировками из тонких-тонких тканей. Они призрачно колыхались под струями направленного ветра из-за кулис. От верха «ракушки» до самой сцены на заднем плане была протянута паучья сеть из толстой веревки, а в центре плетения сидел реалистичный мохнатый паук размером с теленка. Ветер слегка покачивал и его, отчего казалось, что муляж вот-вот спрыгнет на голову ведущему, который в строгом смокинге, но совершенно клоунском разноцветном колпаке в клетку рассказывал многочисленной публике историю праздника.

Вокруг площади, в которую на одну только ночь обратилась поляна заповедника, лепились трейлеры с забегаловками, полными различной снеди, возле них ослепляли изобилием длинные фуршетные столы, убранные черно-оранжевыми скатертями — это, понятно, для прессы. На каждом мало-мальски свободном участке суши непременно светился фонарь из тыквы.

— Жил-был в Ирландии фермер по имени Джек. И сильно он любил выпить… — тут ведущий хохотнул, сбившись на апарт: — А может, это кто-то из наших был, если сильно любил… — он щелкнул себя по горлу, и публика засмеялась, некоторые подняли повыше банки с пивом, чтобы не только выказать согласие с конферансье, но и позлить милицейских, злых и сонных, вынужденных смириться с усилением в честь Хэллоуина. — Но не только выпивохой был наш Джек. Имелась у него и другая вредная привычка: он был игрок! Явилась к нему Смерть — он обыграл ее. За ним пришел сам дьявол, но Джек обставил в карты и его. Тогда Князь Тьмы пообещал, что сделает Джека бессмертным, только в обмен заберет у него голову. На что пьяница легкомысленно согласился. И вот пришло время Джеку помирать, а его ни в рай, ни в ад не берут. Только сатана выбрался из преисподней и оторвал, как было обещано, голову должнику. Пришлось Джеку вместо головы надеть фонарь из тыквы с полыхающими углями внутри и бродить неприкаянным по всему свету, пугая припозднившихся похожих. А виден он становится тридцать первого октября, в день своей несостоявшейся смерти — на Хэлло-о-о-оуин!

Толпа завизжала и зааплодировала.

— В День всех Святых Джек прорывается к нам через границу миров и вместе с духами умерших и нечистой силой наведывается к живым… к пока еще живым! А вот и он! Са-а-а-ам Дже-е-е-э-э-эк! — ведущий вытянул руку в сторону кулис, и оттуда вышел человек с тыквой из папье-маше на голове. — Аплодисменты старине Джеку!

Аня оглянулась и отыскала глазами волшебника в звездной мантии. Он слегка помахал ей рукой и улыбнулся в седую бороду.

А на сцену уже высыпал батальон бабок-ёжек. Тряся лохмотьями, они обступили беднягу Джека и под музыку из старого мультика о летучем корабле стали отплясывать вокруг него то ли рок-н-ролл, то ли буги-вуги.

Подогреваемая выпивкой публика веселела с каждой минутой. Несколько доморощенных ведьмочек и «королев тьмы» старшего школьного возраста спонтанно организовали кружок танцев под сценой и поддерживали бабок-ёжек, выделывая зажигательные коленца и вереща.

— Дьявольская лотерея! — прокричал кто-то в микрофон. — Приз держится в большом секрете!

И то громадное устройство, что в самом начале праздника разносило над площадью резаную золотистую фольгу, теперь выдуло из своих недр сотни маленьких плотных билетиков. Один достался и Ане — сам лег в руку. Она так и стояла, не зная, что с ним делать дальше. Обнаружив Анино замешательство, Вера подалась к ней.

— Вот тут нужно монеткой стереть защитный слой. У меня пусто. Мальчики, а у вас?

— У меня тоже ничего, — отозвался Костя.

— И у меня… — посетовал Толик.

— Зеро! — со вздохом заключил Иван.

— На, стирай тоже! — блондинка сунула Ане пятидесятикопеечную монетку.

Оттанцевавшие бабки-ёжки уже кланялись, уже покидали сцену, оставляя Джека, оставляя ведущего и публику.

— Но история Джека — это еще не самое главное в Хэллоуине! Она прикрепилась к нашему празднику в поздние времена, в христианскую эпоху. А за много столетий до этого кельты отмечали конец сбора урожая и наступившую власть зимней тьмы. Друиды разжигали костры, — (по бокам сцены красиво полыхнуло, повалил дым), — и начинали гадания в ночь великого праздника Самайн! — ведущий медленно повел рукой над головами слушателей. — Кажется… кажется… Нет! Я не ошибаюсь! К нам на огонек заглянул сам Эгрегор[7] Тьмы! Ну что ж, похоже, наш огонек показался ему ярче или приветливее адского! Приветствуем, ваша темность! Приветствуем!

— Мы в восхищении! — провизжали ведьмочки из подтанцовки.

— Ну, что там у тебя? — полюбопытствовала Вера, заглядывая в билетик Ани. — Ага, там что-то есть!

— Написано «черная метка», — рассеянно прочла та, больше следя за происходящим на сцене. — Тут еще есть череп, кости и молния…

— Анютка, а ведь ты, похоже, выиграла в лотерее! — тщательно вертя билет перед глазами, заключил Толик.

Никто из них не заметил уставившегося на Аню объектива телекамеры 66 канала.

И артист, переодетый Люцифером, провозгласил:

— Начинаем дьявольский розыгрыш лотереи! Тот, кто найдет на своем билете вот такой знак…

На большом экране за сценой вспыхнула и погасла черная метка с черепом и скрещенными костями.

— …должен будет поднять руку повыше! Итак-итак-итак! Кто?

— Я его узнала! — зашептала Вера. — Это же Андрей Кашин!

Джек заплясал, изображая пик нетерпения, и блондинка толкнула Аню в бок:

— Везучая! Поднимай руку! Эй! Эй, там, на сцене! Вот она выиграла, у нее билет с костями!

— И с Костями! — скаламбурил Иван, уже с насмешкой подмечая взгляды приятеля, время от время бросаемые на Аню.

— Иди лучше ты, — попросила Аня Веру, однако та насильно вытолкнула ее из толпы.

— А-а-а, русалочка! Ну так плыви, плыви сюда, крошка! Не обидим! Аплодисменты русалочке!

Между Люцифером и Джеком возник ведущий с круглым аквариумом в руках, и Аня испугалась, что сейчас ей подарят какую-нибудь диковинную рыбу или рептилию и ей придется с ней мучиться. Но аквариум оказался полон таких же билетиков, какие участвовали в розыгрыше.

— Хороша! — повелитель тьмы, или Андрей Кашин, если Вера не ошибалась, галантно подал ей руку, помогая подняться на сцену, а там заставил покружиться, придерживая за кончики пальцев. — Настоящая русалочка, не так ли? А? Кто мне там что-то кричит из зала? Дайте ему микрофон!

Толпа немного расступилась, и карточный король четырех мастей крикнул в микрофон:

— Ну, раз ты сам сатана, то и возьми русалку в сауну туда, к вам! Будет в бассейне плавать!

— Самый смелый, да? — зловеще замедляя свою речь, обычно скачущую, словно кузнечик по полянке, переспросил Кашин. — А давай лучше я тебя заберу в сауну! В качестве растопки! Идет?

Публика захохотала, и карточный король снова затерялся за спинами.

— Итак — вот билет нашей прекрасной русалки, и на нем во всей красе видна черная метка!

Он дьявольски расхохотался и подвел Аню к аквариуму.

— Для счастливчика мы изобрели ужасное испытание! — объяснил Люцифер-Кашин. — Он должен вытянуть жребий и исполнить предначертание судьбы! Опускай руку в этот магический сосуд, русалка!

Аню вдруг заколотило. Она почувствовала каждый из впившихся в нее объективов — телекамер и фотоаппаратов. Ей захотелось провалиться сквозь сцену прямо сию секунду.

Грохнули фанфары. Ведущий торжественно поднес к Ане аквариум, и дрожащей рукой она выхватила было еще один билетик, однако выронила его, а затем снова подняла из кучи других, в точности таких же.

— Что вы говорите? — внимательно прислушался Кашин и тут же сунул ей микрофон под нос.

— Я говорю, что как на экзамене, — пробормотала Аня, но, услышав свой голос в усилителях, шарахнулась в сторону.

— Ах, да не бойтесь вы так! Всё пройдет, как сказали мудрецы Соломону, ха-ха-ха! Ну и что вам задали на дом фанты преисподней, русалочка? А-а-а! Это крайне интересно! Чтобы получить главный приз праздника, игрок должен пройти испытание музыкой…

— Билана ей включите для испытания! Пусть мучается! — выкрикнул кто-то, и публика согласно загоготала.

— Петь должен сам испытуемый! — объяснил Кашин, и глазом не моргнув. — И не что-нибудь про ёлочку и Новый год, а то, что повелел жребий!

Ане стало дурно. Она не могла больше находиться в поле зрения стольких людей. От ледяного пота под накидкой к ее спине прилип капрон карнавального платья, и ей стало еще холоднее.

И вот она увидела рядом с телекамерой 66 канала великолепного вампира. Это был всем вампирам вампир! Не какой-то там лубочный Дракула в исполнении Толика и еще трех-четырех десятков присутствующих парней, а самый настоящий — притягательный, отталкивающий, прекрасный и жуткий. Сам Носферату!

Аня успокоилась и согрелась, будто ее окатило теплой водой из душа. Знание пришло мгновенно, целиком. Теперь она понимала, что нужно спеть и как это спеть. А из колонок уже сочился медленный и тревожный мотив.

Криво ухмыльнувшись, Носферату сложил руки на груди.

— «Рухнул мир, сгорел дотла, соблазны рвут тебя на части»…[8] — даже не задумываясь, запела Аня, держа микрофон естественно и уверенно, будто делала это каждый день.

Вера взяла Костю под руку:

— Она что, певица?

— Н-не знаю… Подожди, Вер, дай послушать!

Будь наготове — всюду рыщет стража!

Линия крови путь тебе укажет!

Прочь!

Тогда Носферату, взмахнув перед камерой полою черного плаща с пелериной, поднялся к Ане на сцену. Публика засвистела и зарукоплескала, признав кого-то известного под маской кровопийцы.

Танцы ведьм и крики сов —

Фальшивый праздник, где нет веселья!

Бой часов, один безумный зов,

Холод и боль!

Аня подняла глаза, и Носферату с холодной улыбкой пригласил ее на танец.

«Играй!» — вспыхнуло в ней.

Как завороженные следили Костя и компания за танцем вампира и русалки.

Опустив микрофон вниз на время проигрыша и глядя на собственный локоть, Аня слушала, о чем ей толкует партнер. Если бы шелк умел говорить, он говорил бы голосом этого мужчины.

— Люди сами виноваты в том, что становятся вампирами! — вкрадчиво сказал Носферату, наклоняясь к ее уху.

Не подняв ресниц, та усомнилась:

— Разве так?

— А разве не так? — он хозяйским жестом отвел ее зеленую челку со лба и рукой, на указательном пальце которой холодно сверкнуло кольцо-коготь, приподнял лицо Ани за подбородок. — Посмотри на меня!

— Не хочу!

— Тебе только так кажется. Посмотри!

Она ударила его по руке и отпрянула с ледяным взглядом:

— Вы забываетесь!

Носферату обрадованно расхохотался:

— Вот и ответ, прекрасная русалка! Обрати внимание: у тебя был выбор, и ты…

— Я поняла, о чем вы будете толковать. Вы еще не поднялись на эту сцену, как я знала, что вы скажете: «У людей есть выбор: предпочесть смерть после укуса или забыть о ней и жить вечно — вечно за счет других. Просто люди слабы и трусливы»…

На его смертельно бледном лице мелькнуло не удивление, нет, но какое-то подобие его. Словно он и ожидал услышать от нее эти слова, но только вообще, не именно сейчас. Носферату вгляделся в Аню.

— У тебя был выбор, и ты его сделала. Поэтому ты здесь сейчас, а я рядом с тобой. Всё есть выбор, так почему…

— Выбор выбору рознь. То, о чем сказали вы, несет в себе какой-то порочный посыл…

— Вот как? — вампир вздернул бровь и угрожающе оскалил клыки; девушка могла бы поклясться, что они у него не вставные.

Аня отступила от него из-за необходимости допеть последние строчки песни и под финальные аккорды, снова опустив микрофон, договорила на ухо собеседнику:

— Кто посмеет взять на себя смелость быть роком для ближнего своего?

— Кто? — Носферату усмехнулся. — Кто угодно! Маньяк в подворотне, кучка скинхедов за углом, члены призывной комиссии, армейские «деды»…

— Это какая-то больная логика! — быстро возразила Аня. — Такого не должно быть…

— Но это есть!

— Смертный не смеет испытывать другого смертного! У него нет для этого полномочий свыше!

— Он сам взял на себя эти полномочия. И потому сам отвечает за все свои поступки и за свой выбор! Впрочем, теория ваша интересна… по-своему. Но нежизнеспособна. Благодарю за танец, леди! — он высокопарно облобызал ее кисть, а когда зрители захлопали, степенно спустился вниз и послал затем Ане три воздушных поцелуя.

— Если судить по уровню шума… — начал было ведущий, но Кашин-Люцифер перебил его:

— Если судить по уровню шума, наша русалочка выиграла главный приз сегодняшнего конкурса! Мотоцикл — на сцену!

В облаке сизых выхлопных из-за кулис выскочил байкер на черной «Ямахе».

Вера запрыгала, как сумасшедшая, и захлопала в ладоши:

— Надо же! Надо же!

— Классный мотик… — заметил Валера-Крик, уже снявший маску и оказавшийся невероятно конопатым мужичком с телячьими ресницами и хитрющими глазами сатира. — Это я наколдунил вам удачу, детки! Благодарите дядю Лерыча!

— Угу, и часовню тоже ты развалил! — Костя похлопал его по плечу. — Свободен!

— Ну прокатиться-то дадите?

— А ты Аню об этом и спроси.

— А ты с ней… разве не… нет? Не вместе?

Костя покачал головой, и Валера в развевающихся черных одеждах понесся домогаться «Ямахи» у ее новой хозяйки.

— Вот так! — сказала Вера Косте. — А ты не щелкай клювом. В большой семье, как известно…

— Какой-то странный сегодня Нагафенов, — не дослушав ее, сказал тот. — Может, его бродячий вампир искусал?..

— 4-

Шум на площади постепенно стих.

Валера все оглядывался на оставленную у палаток «Ямаху», красиво мерцавшую в отблесках костра, и посасывал баночное пиво. Остальные сидели вокруг огня и завороженно внимали танцу пламени.

— Всё! Пора идти гадать! — Вера решительно поднялась с бревна и шагнула за пределы света, в темноту. — Друиды мы, аль не друиды?

— Мы ошалелые полуночники! — зверски зевая, ответил толстячок Иван. — Может, лучше на боковую? Всю неделю мечтаю выспаться…

Толик не выдержал:

— А тебе-то кто не давал?

— Кто! Вдохновение!

— А ты его в следующий раз палитрой отполируй. А для верности этим своим… мольбертом гаси!

— Пол-литрой пусть полирует, — вмешался Валера, пожирая взглядом переодевшуюся в обычную, Верину, одежду Аню. — И еще кое-кем, не при дамах буде сказано!

Аня сонно моргала и клевала носом. Казалось, она в своих раздумьях совершенно забыла о том, что ее окружают люди. Костя осторожно подставил ей плечо, но тут из палатки с диким воплем вылетела Вера:

— О господи боже мой! — она обмахивала себя руками с таким выражением на лице, словно на нее одежду забралась целая стая пауков. — Там кто-то был! Там кто-то был!

— Где? — с набитым ртом спросил Толик.

— В палатке! В палатке! О-о-о-о! Какой кошмар!

Мужчины бросились проверять, не забрался ли туда какой-нибудь приблудившийся жулик. Вера села к костру и прижалась боком к равнодушной Ане.

— Представляешь, ставлю я зеркало, в руке фонарик, навожу луч на свое отражение… а оно там, представляешь?

— Это хорошо… — флегматично протянула Аня.

— Чего хорошего?

— Ты считаешь, что без отражения лучше?

— Да тьфу ты! Не отражение! Оно! За спиной у меня! Жуткая женщина в какой-то дымке…

— Чем жуткая?

— Тем, что выглядела, как мертвая!

Аня пожала плечами:

— Так вы же сами решили отмечать праздник всех святых. Вот они к вам и приходят, на зов.

— Ой, перестань ты прикалываться, Анька! У меня и так мороз по всей коже! Чего бы им здесь искать? Надо думать, не самое лучшее место во вселенной…

— Но вы же сами призвали их!

Вера всмотрелась в ее глаза.

— Подожди-ка! Так ты считаешь, что если мы что-то делаем все вместе, то можем сотворять всякую всячину?

— Я не знаю…

Аня откровенно пошла на попятную. Взгляд ее потух, а сама она привычно съежилась и стала похожа на малолетнюю девчонку.

— Никого там нет! — доложил вернувшийся Толик.

Остальные уже рассаживались на свои места у костра.

— А в зеркало не смотрели? — осторожно уточнила Вера.

— Зачем мы стали бы смотреться в зеркало в темноте? Мы ж не девушки! — Валера гыгыкнул и пожевал зубочистку.

— Потому что в нем кто-то был! В зеркале!

— Так, — толстячок Ваня открыл банку пива, — кажется, Сириусу пора налить!

— Значит, вам всем слабо сходить и посмотреться в зеркало, да? — продолжала дразнить их блондинка, но пиво из рук Винни-Пуха приняла и пригубила.

— Нет, просто я знаю, кто там! — отозвался Костя.

Толик заржал, подхватывая:

— И я! «От улыбки лопнул бегемот»…

— Не оно! — Костя пошевелил пальцами перед лицом и заунывным голосом продолжил: — Это оно, жуткое, но симпатичное! Оно подкрадывается сзади, особенно если ты втихаря от всех точишь у зеркала что-то вкусненькое, кладет тебе руки на плечи и говорит загробным голосом: «Трик о трет!»[9]

— Не ори ты так, Костик! — простонала вздрогнувшая Вера. — Не на сцене! Если ты такой смелый — иди и посмотри сам. Но не говори потом, что я не предупреждала! Если выйдешь обратно…

— Ладно, схожу.

— Я там свечу оставила. У зеркала. Ты ее зажги и посмотрись.

— Спасибо, я разберусь.

Костя улыбнулся и нырнул в палатку. Верка — актриса никудышная, и розыгрыши у нее не получались никогда. Но на этот раз она, кажется, не переигрывала, а действительно испугалась.

Сначала в палатке что-то зашелестело. Это было неприятно. Костя поежился, включил фонарик и в его свете зажег свечу.

Тени и свет запорхали по внутренности палатки. В углу по-прежнему лежало два свернутых рулоном и для сохранности обмотанных целлофановой пленкой спальных мешка. Возле большого зеркала громоздились выпотрошенные рюкзаки. И всюду, где только возможно, висели на «плечиках» карнавальные костюмы.

Костя медленно втянул воздух и медленно же, с чувством, выдохнул. Пламя свечи задергалось в конвульсиях, готовое вот-вот погаснуть, а изо рта вырвался пар. Холодно. И, пожалуй, в палатке даже холоднее, чем снаружи.

Он мельком взглянул в зеркало, после чего обмер. Вера их не разыгрывала: за спиной у него действительно колыхался дымчатый женский силуэт. Костя дернулся и быстро посмотрел за плечо. Там никого не было, но силуэт в зеркале остался на месте. Мало того: Костя заметил, что его собственный силуэт в отражении начал источать какой-то мягко-рыжий свет. Это выглядело, как солнечная корона при полном затмении — и красиво, и чертовски непривычно.

— Кто здесь? — лишь бы услышать свой голос, спросил он.

— Ты здесь, — ответило нечто прямо у него в ухе.

— А ты кто?

— И я «кто», и ты «кто». Но я всегда останусь «кто», а ты превратишься в «что».

Женский силуэт чуть переместился за его правое плечо.

— Загадки Сфинкса? — заставил себя улыбнуться молодой человек; сказать, что ему было не по себе — это утаить главную часть айсберга под водой. Но Костя собрал остатки самообладания и взял себя в руки.

— Хочешь погадать? — ответно улыбнулся голос.

— Вроде как положено. Так, по крайней мере, сказала Верка.

— Тогда спрашивай.

— А разве не ты будешь спрашивать?

— Если я начну тебя спрашивать, мы не разойдемся до утра, а ты не ответишь ничего. Поэтому не упускай возможности. Спрашивай.

— Ну ладно… — он нервно почесал за ухом и передернулся. На вид сущность казалась безвредной, даром что жуткой, но кто их, этих лярв или как там их называют эзотерики, разберет. — Так всё же кто ты такая?

— На это я уже ответила.

— Я не понял, — пришлось признать Косте.

— Твоя забота. Я сказала достаточно.

Он замолчал. Встревоженность медленно уходила. Ему стало казаться, что это просто сон. Может быть, так справлялась его психика с потусторонним явлением.

— Гадать так гадать! — наконец-то решился Костя. — Еще бы вот только знать, как это делается. А то последнего друида, боюсь, отправили к вам, туда, тысячи полторы лет назад…

— Не болтай.

— Прости, понесло. Ладно, вопрос: что меня ждет в будущем? Этот вопрос задают все время, да?

— Это чересчур пространный вопрос. О каком именно будущем ты хочешь услышать? О дне своей смерти?

— Нет. Это пусть остается тайной.

— Можно подумать! Так о чем? Что произойдет с тобой через минуту? Через час? Завтра?

— Завтра! Да! Пусть завтра!

Существо слегка двинулось (пламя свечи запрыгало) и усталым голосом произнесло на ухо Косте:

— Завтра ты поедешь с девушкой по адресу, который ей нужен, вы найдете дом и расстанетесь с нею.

Костя вздохнул:

— Это я и сам знаю…

— Конечно! А что хотел ты?

— Тогда скажи, кто эта Аня и что с нею произошло?

В ответ послышалось недовольное восклицание. Он поднес свечу поближе к себе. Сущность действительно была раздражена:

— Зачем спрашивать о том меня, если сам можешь узнать из первых рук?

— На тебя не угодишь! Ну, неудобно мне допрашивать ее!

— А меня — удобно! Как я могу ответить на то, чего не знаешь ты сам?!

Костя растерялся:

— Ну а в чем же тогда смысл гадания, при котором я сам знаю ответы на свои вопросы?

— Не скажи! Знать-то ты знаешь, а вот поди достучись до тебя! Иногда и сном тебя донимаешь, и в реальностями совпадениями — не-е-е-ет! Куда там! Непроходимый пень! Пока есть такая возможность — ты пользуйся, спрашивай!

— Хорошо, — он стал прикидывать, как вписаться в поставленные рамки, и не нашел ничего лучшего, чем спросить: — А будет война?

Призрак тяжело вздохнул:

— Нет, ты неисправим…

— Ну, хорошо, хорошо! Что меня ждет в моей профессии? Я имею в виду…

— Понятно, что ты имеешь в виду! Ничего тебя в ней не ждет.

Костя увидел театральные кулисы, себя со стороны, лежащего на задней части сцены в «роли» трупа, и рукоплещущего зрителя, которому кланяются ведущие актеры труппы. А он сможет встать только тогда, когда опустится занавес…

— Так и будешь играть разных хмырей в эпизодах, а театре своем от статиста уйдешь недалеко, и никому раскрытие твоих талантов не понадобится, не обольщайся.

— Блин. Ой, прости! Вырвалось. Нет, но я ведь вполне объективно рассматриваю свои способности. Я, конечно, не Ростислав Плятт…

— Далеко не Ростислав Плятт! — ввернула сущность.

— …но и не вопиющая бездарность!

— Словом, ни рыба, ни мясо. Это я шучу. Но ты ведь сам понимаешь, что нужно быть или Ростиславом Пляттом, либо чьим-то родственником, чтобы тебе давали нормальные роли в хороших фильмах. Да, и почему ты считаешь, что нельзя сделать шедевр из эпизода?

— Я так не считаю. Но ведь не в сериале же про постреляшки-потрахушки, прости за выражение. У меня там и текста нет…

— Не оправдывай свои слабости, лицедей! Лицо тебе зачем в таких случаях? Ладно, соглашусь. Играешь ты там в полную силу, без халтуры. Хорошо играешь. Но не на тех, не на ту публику этот фильм рассчитан, которая твою игру заметит и оценит. Это фильм для быдла, а быдлу шедевры не нужны. Вот и не рассчитывай на светлое будущее в этой профессии и в этой стране — нет его у тебя. Если хочешь порадовать душу — займись чем-нибудь другим, а это оставь для заработка.

— Но я не смогу без театра! Пусть даже в основном это роли «трупов»…

— Тогда смирись.

— Хорошо, смирюсь. Не боги горшки обжигали, кому-то надо играть и «трупы».

— Молодец! Так держать! Утешься этой отговоркой, она так идет слабохарактерным слюнтяям!

— Да хватит уже душу из меня рвать! — возмутился наконец Костя, забыв, кто перед ним — точнее, кто позади него.

— Так ты сам приперся и начал спрашивать! Тебя никто не приглашал. Не нравится — иди отсюда!

— Хорошо. Ладно. Но ты только подскажи, намекни — кто такая Аня?

— Опять двадцать пять! Я не могу отвечать на вопросы, ответа на которые не знаешь ты сам! — упрямо повторило отражение уже его собственными губами.

Свет вокруг силуэта Кости угас, но к тому времени существо уже совсем растаяло, и по странному совпадению потухло пламя свечи, густо задымившись и затрещав.

— Ну так кто же ты? Это-то я должен знать или как?

— Душ-ш-ш-ш-а-а-а! — выдохнул сквозняк.

Раздвинув полог, в палатку заглядывал настороженный Толик:

— Ты как тут? Живой?

Костя не сразу переключился с мистики на реальность. Его будто вытащили из волшебного сна, который он так хотел бы досмотреть!

— Долго тебя не было! — признали остальные у костра, когда они с Толиком вернулись из палатки.

— Ну что там за полтергейст был? — пробасил Валера, за время отсутствия Кости успевший подсесть поближе к Ане, однако та, игнорируя его намеки, опустила голову на плечо Веры и задремала.

— А вы что-нибудь слышали? — осторожно уточнил Костя.

— Да нет. Наоборот. Как в танке после взрыва, — Толик хлебнул сока прямо из пакета-тетрапака. — Вот я и заглянул проверить, живой ты там или как.

Костя быстро взглянул на Аню.

— Пожалуй, я отведу ее в палатку. Что человека мучить?

Но Аня спала уже так крепко, что ему стало жаль ее будить. Удивившись легкости худенького тельца, Костя поднял девушку на руки, отнес в палатку и уложил там в спальный мешок, а для верности прикрыл сверху шерстяным одеялом.

Аня спала, и лицо ее было светлым.

— 5-

Диана встретила их угрюмо.

— Нагулялись?

Аня показала ей пакеты с только что купленными вещами.

— Ну, спасибо, конечно, да что-то вы долго! А ты преобразилась. Я и не думала, что ты такая красавица! Теперь понимаю того твоего джигита…

— Дина…

— Ладно. Молчу. Всё, ушла переодеваться, в комнату не заходить!

— Ты что-то говорила? — Костя выглянул из кухни, где пытался на скорую руку приготовить что-то похожее на омлет.

Перед поездкой по магазинам, еще на Воробьевых горах, они договорились обращаться друг к другу на «ты».

Аня покачала головой и пошла следом за ним.

— Дай-ка лучше я, — сказала девушка, отстраняя его от плиты, — а ты лучше сядь и что-нибудь расскажи.

— Ладно. А что тебе рассказать?

— Про кино, может? Какие-нибудь актерские байки?

Аня привычными, затверженными с самого раннего детства движениями расправлялась с продуктами, и кухня ожила.

— Да ну его, кино это, — помрачнев оттого, что вспомнился ночной разговор, махнул рукой Костя. — Лучше о чем-нибудь другом. Ты рыбалку, например, любишь?

— Никогда не пробовала.

— О, ты что! Такой кайф! Но только для тех, кто может рано вставать! Я с Поволжья, из Астрахани. Отец меня вот с такого возраста приваживал к рыбалке. Иногда ездили на Каспий. Там тюлени водятся.

— Настоящие?

— Да я тебе отвечаю! Один раз батя пошел поплавать, а мы с мамой и сестрой Ленкой остались на берегу. Доплыл он до косы, нам оттуда рукой машет, а Ленка его фотографирует. Тут вдруг глядь — а с ним рядом еще одна башка вынырнула. Мы издалека не поняли, кто это, думали, что ныряльщик. А это тюлень. Кстати, они кусаются. И как погнал этот тюлень батю к берегу! Нам и страшно, и смешно…

Аня засмеялась и включила наполненный чайник. Кухня наполнилась замысловатыми, нездешними ароматами.

— Не искусал его?

— Нет, немного пугнул только и все. У нас дома, в Астрахани, эти фотки есть. Правда, руки у Ленки кривые, но разглядеть тюленя все-таки можно.

— Ай-яй! Мы забыли купить хмели-сунели!

— Да? А что это такое?

— Очень ароматная приправа, у нас без нее ни одно мясное блюдо не обходилось…

— Да ну прекрати ты! У меня и без нее уже слюнки текут, зачем нам еще ароматнее? Это теперь называется «зайти на пять минут, перекусить»?

— Не торопи, Костя, не торопи меня, это все быстро!

Он следил за ее ловкими руками с белевшими на запястьях шрамами и продолжал:

— А потом на море был шторм, и много тюленей разбилось об эстакады…

— Что за эстакады?

— Это череда нефтяных вышек в море. Мы с Ленкой потом хоронили в песке мертвых тюленчиков. Очень жалко было.

— А сюда ты когда приехал?

— После школы, поступать. С детства мечта была, обожал в драмкружке играть, но мне все равно говорили, что в Москве в такие вузы конкурс огромный и я провалюсь. И вот, на удивление взял и не провалился. Сам обалдел.

— А квартиру эту ты снимаешь? — Аня указала ножиком куда-то в потолок.

— Ага. Смотри-ка, снова дождь! — Костя отодвинул некрасивую полосатую занавеску и выглянул во двор. Перед самым окном рос большой каштан. Теперь он терял размашистые пятипалые листья и почерневшие ежики плодов. — А я хотел тебя до Остоженки на твоей «Ямахе» прокатить…

— Так мы же ее еще не зарегистрировали в ГАИ… Ой! Костя! — она присела на полусогнутых и медленно положила нож на стол. — Послушай, а я только сейчас подумала: а как же я буду его регистрировать, когда у меня нет никаких документов?

— Может, что-нибудь придумаем…

— Нет. Давай лучше я подарю его тебе.

— Я не большой любитель. Да и ставить его мне некуда, а из-под подъезда украдут в два счета. Если уж так хочешь его куда-нибудь пристроить, лучше дай объявление в Интернет. Снизь цену немного — и у тебя его с руками оторвут.

Аня кивнула и накрыла на стол. Чай был ароматным, будто на травах.

— Что ты в него насыпала, что он такой вкусный? — полюбопытствовал Костя.

— Секрет! Дина!

Он вскинул на нее изумленные глаза.

— Дина, ты скоро? Тебе тарелку доставать?

— Нет! — откликнулась та из комнаты. — Я перед вами поела. Еще дольше катались бы — я бы и поужинать успела! Слушай, а у тебя неплохой вкус! Красивые шмотки, только немного мне тесноваты!

— Ты… ты чего? — выдавил Костя.

Смеющаяся Аня перевела на него взгляд и тряхнула головой:

— Да… вечно ей все не так!

— Кому?

— Динке! Удивляюсь просто: что за человек такой?

Костя незаметно убрал подальше ножик и украдкой посмотрел на вилку в ее руке. Аня уплетала за двоих и, улыбаясь, рассказывала ему «секретный» рецепт чая. Он делал вид, что слушает, а сам то и дело поглядывал на часы.

— Слушай, Ань, я глубоко извиняюсь, память у меня дырявая. Мне ведь сегодня нужно срочно еще в одно место. Давай поторопимся?

— Ну вот! — сразу же сварливо отозвалась Дина из коридора. — Я же говорю, что добраться до Остоженки нам не светит!

Аня поморщилась и быстро доела то, что оставалось в ее тарелке. Она заметила, что в какой-то момент Костя сильно изменил поведение, но не поняла, в чем причина появившейся холодности. В его присутствии девушка настолько утратила бдительность, что предупреждение о будущем за полторы минуты до начала события не возникало и Костина перемена оказалась для нее полнейшей неожиданностью. Аня догадалась, что его спешка «по делам» — всего-навсего отговорка. Ей стало неуютно в его доме.

Снова посторонними людьми они оделись в коридоре под насмешливым взглядом Дины. Ане показалось, что подруга довольна их взаимным охлаждением с Костей. Она решила не разговаривать с подругой. То, что вчера они уехали на Хэллоуин, еще не повод для глупых мстюлек: ее ведь звали, и она отказалась.

— 6-

Они вышли из подземки и, оставив слева Александровский сад, отороченный кремлевской стеной, направились вверх по Воздвиженке.

Дождь закончился, тучи слегка разошлись. Выпущенное на свободу осеннее солнце пронзило воздух чистыми, но прохладными лучами.

Вдалеке, за храмом Христа Спасителя, проявились очертания гигантской скульптуры.

— Что это там?

— Памятник Петру Первому, — сухо объяснил Костя. — На Москве-реке.

— Неужели он такой громадный?

— Конечно! Это ж Церетели делал, а он малыми формами не утруждается, — он улыбнулся, но тут же, опомнившись, посерьезнел.

Храм приближался. Солнце играло золотом его куполов, светлые стены тянулись вверх, и нельзя было поверить, что еще совсем недавно на его месте была яма, символ скверны, образованный двумя страшными взрывами прежнего храма, построенного еще при царе. И говорили тогда на кухнях коммуналок, шепотом да с оглядкой: «Сначала был храм, потом стал хлам, а теперь и вовсе срам». То, последнее, было адресовано большому городскому бассейну, в который было превращено болото воронки. Говорили еще, что лезет из грязной воды всякая чертовщина, радуясь, что повержена цитадель, защищавшая мир живых от мира иного — неизвестного, а то и опасного. А стоило утопнуть в том бассейне какому-нибудь бедолаге, молва тут же приписывала этой смерти происки нечистой силы. Так оно было или нет — неведомо, но когда на рубеже тысячелетий златоглавый храм опять вознес свои кресты над Древней Москвой, пересуды прекратились. Грязной, замусоренной лужей стала уже сама Москва-река, текущая рядом, мимо Пречистенской набережной, да только изменить это был не в силах даже великий, намоленный дух храма-страдальца.

Аня остановилась.

— Можно я посмотрю? — шепотом спросила она.

Костя неопределенно пожал плечами и отошел в сторону. Всем своим видом он показывал, как сильно ему хочется поскорей сбыть своих спутниц и не вспоминать о них никогда.

— Посмотрю-посмотрю… — ворчала Дина. — Да насмотришься ты на него еще, никуда твой храм уже не денется. Давай сделаем дела, а потом таращись себе на что угодно и сколько угодно.

Аня ее не слышала. А слышала она сотни, тысячи голосов, когда-либо в поклоне и с крестным знамением шептавших молитвы, просящие за родных и близких, чаявших лучшего. Внимала она той беспредельной надежде, которая навечно поселилась в этих местах и не покидала их даже в самые страшные времена.

— Пойдем? — робко позвал Костя.

Остоженка была кривоватой и узенькой улочкой музеев и учебных заведений. Старинные дома причудливым образом перемежались с ультра-современными свидетельствами века XXI — рекламными щитами, автомобилями, электропроводами; изредка в древность вклинивались и новые постройки, не вызывая, впрочем, ощущения диссонанса, а скорее удивляя.

— Вот этот дом! — сказала Дина. — Третий подъезд.

Аня решительно подошла к двери и нажала на домофоне кнопку 118.

Костя ждал в стороне. Он был взъерошенным и нахохлившимся, точно воробей после драки.

На вызов не отвечали долго. Аня огляделась, и тут ее посетило видение — назвать это иначе было невозможно: в соседний подъезд, таясь, заскочила та скандалистка, которая вчера вломилась в квартиру Кости и назвалась Диной. А пряталась она, очевидно, либо от Ани, либо от Кости. Либо от обоих.

— Кто? — вдруг донеслось из передатчика; Аня и Дина вздрогнули.

— Давай! Как мы задумали! — горячо зашептала Дина, подталкивая подругу к двери.

Аня кашлянула и пропищала:

— Добрый день! Будьте добры — Диану Владимировну Сольвейго. Ценное письмо ей.

Несколько секунд длилось молчание. Потом все тот же неприятный женский голос ответил:

— Подозреваю, вы ошиблись подъездом или домом. Во всяком случае, в нашем подъезде такая не проживает.

— Но…

— Девушка, вы в следующий раз узнавайте поточнее адрес у себя на почте! И вообще, у наших почтальонов есть ключи! Убедительно вас прошу больше сюда не набирать! Дверь я вам все равно не открою, а охрану вызову.

И сигнал прервался гробовой тишиной.

Обескураженная, Аня посмотрела на Дину.

— Да… Все еще хуже, чем я думала… — проговорила та.

Слышал разговор с хозяйкой и Костя. На лице его отразилась борьба двух желаний. С одной стороны, он хотел уйти. С другой — испытывал сильную тягу к Ане и совершенно искренне хотел ей помочь.

— Может быть, ты расскажешь мне, в чем дело? — спросил он. — И тогда подумаем, что делать. Тебя кто-то обманул?

— Не рассказывай всего! — успела шепнуть Дина. — Он хоть и пафосный, но какой-то неадекват.

И пока они втроем медленно брели в сторону Красной площади, Аня, стараясь не вдаваться в излишние подробности, рассказала Косте о проблемах Дины и об их побеге из психиатрической лечебницы. Когда Костя, оживившись, уже начал думать вслух, какие шаги им следует предпринять — а было это на аллее Александровского сада — навстречу словно из ниоткуда выскочила пожилая тетка в сером плаще и целой сворой собачонок на поводках.

— Анна Сергевна! — вскричала она, и противные шавки затрясли лохматыми хвостами, погавкивая на разные лады и восторженно чихая. — Аннушка Сергевна! Мы уж все голову сломали, куда это вы запропастились! И ведь даже Глорушка ваша, ласточка, затосковала и погибла, бедняжка! Ирина так убивалась! Вот, говорит, вернется, мол, Аннушка, а что я ей скажу — померла ее Глория…

Совершенно ничего не понимая, Аня попятилась. В последнее мгновение увидела она глубокое отвращение на лице Кости, а в глазах его прочла: «И зачем было так лгать?» Он развернулся и быстро пошел ко входу в метро, но через несколько шагов встал, однако не счел нужным оглядываться:

— Не забудь забрать свой мотоцикл, Анна Сергеевна. Иначе его наверняка угонят.

Проводив его взглядом, Аня поняла, что его не вернуть никакими силами, и почти с ненавистью уставилась на женщину:

— Что такое вы несете? Какая я вам Анна Сергевна? Меня вообще зовут по-другому, и отчество у меня другое!

— Но как же? — озадачилась женщина. — Зайцева вы, Анна, значит, Сергеевна. Из сто восемнадцатой квартиры. А я Петровна, прислуга Цикуриных из сто шестнадцатой. Неужели вы не помните? Ах ты ж боже мой!

— Так-так-так, а это уже интересно! — зловеще подметила Дина, складывая руки на груди. — Из сто восемнадцатой, значит!

— Так где же вы пропадали, Аннушка Сергевна? Да еще и не помните ничего, я погляжу!

— За маслом подсолнечным бегала… — сквозь зубы проронила Дина, стараясь сжечь Аню взглядом.

— Ну прямо как в сериалах! — продолжала квохтать бабка с собаками. — Пойдемте, пойдемте! Радость-то какая! То-то Ирина обрадуется!

И в сопровождении своры и Петровны Аня с Диной повернули назад.

— Вот, значит, ко меня подставил! — жужжала Дина над Аниным ухом. — Да еще и прикидывался таким сердечным, понимающим! Знаешь кто ты? Лицемерная сучка!

— Слушай, не говори ерунды! — взъярилась Аня. — Не слишком ли быстро ты записываешь во враги тех, чья вина не доказана? Я, в отличие от тебя, прекрасно помню свое прошлое. То, что говорит эта Петровна — бред. И я иду с нею только затем, чтобы вывести ее на чистую воду.

— Ну-ну!

Дина лишь удовлетворено хмыкала каждый раз, когда они проходили уже знакомые достопримечательности на пути к ее остоженскому дому.

Петровна уверенно завела их в подъезд, куда полчаса назад безуспешно пытались попасть они сами.

Площадками и лестничными пролетами в этом подъезде мог бы гордиться сам мэр: они походили на номера-люкс в европейских пятизвездочных отелях. Пожалуй, здешним консьержам стоило бы дать задание приклеивать на всех влетающих сюда мух метку «V.I.P.».

Ждать лифта Петровна не стала («Какой-никакой, а все спорт!») и шустро поднялась со своими шавками на третий этаж.

— Вот Ирка сейчас удивится! — подмигивая обоими глазами поочередно, сказала она, нажимая звонок на двери под номером «118».

— Сейчас! — послышался тот самый противный женский голос.

Защелкали замки, и в промежуток между приоткрывшейся дверью и косяком высунулось лицо дамы, поразительно похожей на Дину.

— Смотри, Ириш, кого я привела! — торжествующе крикнула Петровна, пододвигая Аню в зону видимости для Ирины.

Та охнула и что-то уронила. Дина как стояла, так и оплыла в стоящую под подоконником вазу с большой пальмой.

— Аннушка Сергевна! — истошно заорала Ирина и кинулась к Ане с объятьями. — Господи, спасибо тебе, вернул!

— С тебя причитается! — погрозила ей Петровна, гремя ключами от квартиры 116. — Смотри у меня! Не отвертишься!

— Да не вопрос, Петровна! Это же надо! Да вы проходите, моя дорогая, проходите!

Аня оглянулась на свою попутчицу, однако та успела куда-то улизнуть, только внизу запищал замок на двери подъезда.

— Дина! — бросаясь на перила, крикнула Аня. — Стой, Дина! Подожди! Куда ты пойдешь?

— Проходите, Аннушка Сергевна! Это же ваш дом!

10 часть. Сойдет к тебе хранитель тьмы…

— 1-

Фиптис праздновал тридцать девятый год со дня нисхождения месинора Ваццуки из недр Серебряного океана в этот мир. Ради чествования такой даты городские власти сделали горожанам роскошный, как они приказали считать, подарок: обратившись к самому талантливому в Цалларии скульптору по мрамору, они заказали выполнить в срок статую его величества верхом на коне. Скульптор наотрез отказался выезжать из своего захолустного Зокоса в столицу страны, и тогда администрация Фиптиса, не поскупившись, выделила средства на доставку громадной глыбы серого апеллеанского мрамора прямо в Зокос, а затем готовой скульптуры — обратно в столицу.

Поговаривали, месинор разгневался за столь бессовестное транжирство и хотел даже передавить всех виновников железными кибиатами,[10] но в последний момент подписания смертного приговора передумал и никого не отправил даже за решетку. Он ограничился арестом имущества самых рьяных подхалимов и пополнил за их счет городскую казну.

Меж тем все жители в красных масках пребывали в хорошем настроении. Встречая друг друга, они горланили:

— Да будут нескончаемы дни месинора! — и кланялись замку на самой высокой скале в городе.

Но были и восклицания иного характера, особенно при появлении нежданных-негаданных кааносцев. Местные бросали в их стороны косые взгляды, а друзей приветствовали лозунгом «Смерть врагам Ваццуки!» Но так как к врагам месинора Цаллария беломасочники себя не причисляли, то и мимо выкрикивавших провокационные призывы они проходили полные равнодушия.

И все же длиться бесконечно это не могло.

— Ха-ха! Смотри-ка! Эти комедианты снова здесь! — владелец кондитерской презрительно указал пальцем на актеров из труппы Митсара.

— А! Узнаю этого карлика! — отозвался хозяин мясной лавки, находившейся через дорогу от магазина сладостей.

— А я узнал вон ту грудастую шлюху, которая…

Договорить он не успел. Пришпорив бешеного Эфэ, Айнор с обнаженным мечом ринулся прямо на кондитера, имея намерение забить оскорблявшие Зелиду слова обратно в его глотку.

— Стра-а-а-а-ажа! — тут же заверещал цаллариец, забегая в свой магазин. — Нападение разбойников, спасите! Враги Фиптиса в городе!

Его крики подхватили мясник, цирюльник, аптекарь и еще с десяток голосов — трезвых и не очень — свидетелей, оказавшихся неподалеку от места стычки.

Ольсар так и не успел остановить телохранителя месинары, а потом было поздно. Эфэ вломился в витрину, погрязнув копытами в креме пирожных и карамели, а сам Айнор, орудуя мечом, разнес в клочья стеллажи, на которых благоухали сладкие шедевры.

Улица наполнилась воплями, ударами, лязгом и руганью. Красномасочники накинулись на караван гурьбой, метеля всех, кто попадался под руку. Настоящими защитниками можно было считать лишь Ольсара да Вальбраса, но и тех цалларийцы быстро задавили количеством. Ольсара выволокли из кареты и начали колошматить чем ни попадя прямо на мостовой, а Вальбраса долго пытались скинуть с лошади, используя против его рапиры крючья для подвешивания мясных туш и вилы. Разъяренная Зелида швырялась камнями и проклятьями, но того и другого было мало в такой заварухе. К тому же большинство комедиантов перетрусило и отсиживалось в сторонке, не оказывая сопротивления даже если им случайно прилетало с какой-нибудь стороны. Митсар предпочел воевать ругательствами, однако внимания на него не обращали, и он умолк.

Сбежавшаяся стража в лязгающих доспехах кинулась молотить щитами всех подряд, а разбирательства, кто виноват и сколько этот виновный огребет в наказание прутьев, оставила на потом.

В запале битвы Айнор, давно бросив кондитера, полезшего со страху на чердак, напал на стражников. Остервеневшие от подобной наглости чужеземца, те сочли себя вправе сражаться на убой, и несколько тяжелых стрел вырвалось из плена их арбалетов. Каждая должна была пробить его кольчугу насквозь и войти в тело как минимум на одну четверть своей длины.

И вдруг всё — даже звуки и свет — замерло в неподвижности. Стрелы повисли в воздухе в паре шагов от окаменевшего Айнора, ноги горожан остановили свои пинки, застыв возле окровавленного Ольсара.

Человек в рогатой красной маске, из-под которой выбивались длинные седые пряди, спрыгнул с балюстрады, где устроена была на свежем воздухе недурственная закусочная. Он легко растолкал с дороги всех горожан, и те, словно куклы, повалились на обочину. Ольсара незнакомец поднял за грудки, подтащил к карете и завалил на колени парализованному пухляку с вытянувшимся лицом под мокрой от пота белой маской; стрелы, подпрыгнув и обернувшись в воздухе вокруг себя, сшиб ногой наземь; взобрался на козлы, выхватил поводья из оцепеневших рук возницы и с криком «Все за мной!» щелкнул кнутом. Ожили одни лошади — в карете, под Вальбрасом и Айнором, в повозках комедиантов. Храпя и фыркая, они рванули вслед за каретой.

Еще полминуты — и очнулись стражники, раскиданные горожане, посетители закусочной на крыше, даже летящие над улицей чайки. Очнулись, но не могли взять в толк, куда подевались возмутители спокойствия: в напоминание о них остались только следы крови Ольсара на булыжной мостовой, разнесенная вдребезги кондитерская господина Резеки, царапины и ушибы у горожан да валяющиеся повсюду стрелы, которые так и не долетели до своей цели.

— 2-

Болело все тело внутри и снаружи. Огнем жалило затылок. Дергало в ноге.

С этими ощущениями очнулись двое. Один лежал в карете у ног доктора Лорса Сорла, второй перевесился на шею вороного коня и готов был вот-вот соскользнуть с седла наземь.

Ольсар и Вальбрас застонали почти одновременно. Это вывело из ступора всех остальных.

Повозки, карета и всадники находились во дворе большого дома. Задний фасад постройки выходил на стену здания, похожего на крепость и нависавшего над путниками, будто коршун над птенцами куропатки, темного, мрачного и хищного.

Никто не помнил того, как он здесь очутился. Никто не верил, что остался в живых после такой жестокой потасовки.

— О, Ам-Маа! — прохрипел Ольсар, к которому тут же бросился с осмотром доктор Лорс. — Айнор, ну что за мальчишество? Зачем вы это?!

— Вальбрас, вы крепитесь! — крикнул лекарь и добавил: — Господа, помогите ему сойти с лошади и положите в повозку, я скоро освобожусь и осмотрю его!

Зелида была зла:

— Ах, господин Айнор! Как так можно? Да пусть бы их мели погаными языками, я и сама при случае могу обложить бранью так, что мало не покажется!

Айнор упрямо покачал головой:

— Я не позволю оскорблять моих друзей!

— Ты идиот! — со стоном выплюнул Вальбрас, которому невыносимую боль доставляло каждое движение комедиантов, его переносящих. — Лучше быть другом оскорбленным, чем мертвым, чтоб тебя чудовища Дуэ искусали за твою глупую задницу! Проклятье! Не понимаю, как с такими трухлявыми мозгами ты охранял ее величество! Впрочем, что ж теперь удивляться исчезновению месинары?

— Прекратите оба, вы! — прикрикнул Ольсар, собрав все силы в кулак: он понял, что такая перепалка вполне может вылиться в чудовищный конфликт между двоими упрямцами. — Нашли самое подходящее время!

— Ольсар, я попросил бы вас лежать смирно! — сделал замечание доктор Лорс, промакивая кровь на его губах и под носом, но стараясь при этом не сильно-то разглядывать обнаженное лицо сыскаря. — Очень, очень повезло, что вы отделались ушибами и ссадинами! Кажется, даже ребра целы и голова не пострадала. Вы счастливчик, Ольсар!

— Доктор! — подал голос Вальбрас. — А можно там как-нибудь побыстрее? У меня кровотечение, сто проклятий мне в печенку!

Произнеся эту тираду, он повалился в обморок. Зелида всхлипнула, понимая, что ее усилия помочь ему неспособны.

Айнор спешился и подбежал к ним.

— Разрешите? — он отодвинул Зелиду и встал на колени возле Вальбраса. — Здесь надо перетянуть сосуд, и все…

Телохранитель вытащил веревку и ею затянул руку Вальбраса у самого плеча. Толчками выливавшаяся из рваной раны чуть выше локтя, кровь остановилась.

— Прошу у все прощения. Я виноват, — пробурчал он, вставая и держа глаза долу. — Такое больше никогда не повторится.

Эфэ подошел к нему и мягко, бархатистыми губами, пощекотал ухо. Зелида смягчилась:

— Вот и хорошо, красивый господин. Они ведь нарочно вас поддевали…

Вздохнув тяжело и протяжно, карлик уселся рядом с Вальбрасом и Айнором:

— А что ж теперь? Нас, наверное, разыскивает вся стража Фиптиса… И вообще — кто-нибудь понимает, как мы очутились здесь? По расстановке сил выходило, что нас изрешетили бы стрелами, а тут вдруг мы все живы… и в каком-то странном месте… Между прочим, где мы, знает кто-нибудь?

— Похоже на постоялый двор… — предположила Зелида, озираясь по сторонам.

Доктор перешел ко второму раненому и занялся им.

— Думаю, нам не стоит расхаживать по Фиптису всей толпой, — поднимаясь, садясь и застегивая все крючки на перепачканной одежде, сказал Ольсар. — Нужно разделиться. Предположим, я займусь поиском историка Аурилиа Лесеки. Доктор пока будет приглядывать за состоянием Вальбраса. Актеры в честь праздника могут устроить представление…

— Уже устроили… — мрачновато заключил Митсар. — А еще я предложил бы всем надеть красные маски и говорить на цалларийском диалекте, который нам всем прекрасно знаком. Иначе прохода нам здесь не дадут. А ты, Айнор, можешь изображать силача, как предлагал Ольсар…

— Не лежит у меня душа к красным маскам!

— Однако ты прекрасно разгуливал в красной маске, когда мы вынимали Вальбраса из крепости!

— То — другое!

— Ничего не другое! Такой же фарс. Считай это просто ролью.

Убежденный доводами, Айнор молча согласился.

— Но все же… как мы сюда попали? — вмешался доктор. — Вопрос остается открытым. Чудеса?

— Вы попали сюда со мной.

— 3-

Все оглянулись на стрельчатое окошко во втором этаже — единственное с этой стороны дома. На подоконнике в расслабленной, но исполненной затаенной силы позе полубоком сидел старик. Стариком он казался из-за седой гривы, ниспадавшей на плечи. Телом же он был крепче Айнора, могуч, широкогруд, с громадными узловатыми ручищами. Он спокойно и с достоинством взирал сверху на целенийцев.

— Но как?! — Лорс Сорл был растерян. — Мы ведь этого не помним!

— Мое имя Игалар, — сказал старик, внимательно глядя при этом на Айнора.

Тот напрягся.

— О, вы тоже целениец?! — обрадованно вскричал Лорс Сорл.

— По происхождению. Но я живу в Фиптисе так давно, что предпочитаю называть себя цалларийцем… Да и… какая разница, в самом деле?!

— Игалар… — пробормотал Айнор, пристально разглядывая старика, и тот кивнул ему в ответ:

— Да, мой молодой коллега. Я тот самый Игалар, который обеспечивал безопасность ее величества Ананты XVIII, двоюродной бабушки нынешней месинары Целении.

— Не может быть! — вырвалось у Ольсара. — Столько лет! Да вы, должно быть, вдвое старше меня!

Игалар хмыкнул и спрыгнул к ним с грацией косули:

— Вдвое — не вдвое, но постарше буду. Я попросту отвел глаза страже и зарвавшимся горожанам, а вас перевез в безопасный уголок.

Поймав несколько недоверчивых взглядов, он засмеялся.

— Не знаю, что привело вас всех в недружественный город, но сильно подозреваю, что причина веская. И если уж я наблюдаю здесь верного охранника месинары Ананты ХХ в ее отсутствие, то беру на себя смелость предположить, что с ее величеством что-то случилось.

Актеры начали переглядываться: их никто не ставил в известность о происшествии государственного масштаба. Посвященных было всего четверо: Ольсар, Айнор, доктор Лорс и Вальбрас, который до сих пор еще не очнулся.

— Хорошо, пока я допытываться не стану! — великодушно решил Игалар. — Если вам нужна помощь во имя молодой месинары, я готов помочь без каких-либо расспросов. Однако в этом случае позвольте и мне утаить способ, благодаря которому вы остались живыми и на свободе. Итак?

— Мне нужен историк Аурилиа Лесеки, — оживляясь, быстро ввернул Ольсар. — Как бы отыскать его в городе и, тем более, сподвигнуть на беседу?

Игалар усмехнулся:

— Лесеки? На беседу? Полагаю, это невозможно. Аурилиа никогда не беседует. Но назначить вам аудиенцию может вполне, только очень сомневаюсь, что удастся уговорить ее на сегодня: все-таки праздник…

— Мне отчего-то кажется, что ее заинтересует тема предложенного мною разговора…

Старик снова как-то странно хмыкнул и развел руками:

— Давайте, господа, отложим дела на несколько часов? Я владелец этой гостиницы, поэтому хочу пригласить вас отобедать и отдохнуть. Заодно я подумаю, чем можно пронять Лесеки…

Усталые путешественники с облегчением последовали за Игаларом, тогда как доктор Лорс тихонько пробормотал рядом с Ольсаром и Айнором, который взвалил на себя бесчувственного Вальбраса:

— Уж не знаю. Стоит ли нам доверять этому человеку. Он предатель Целении…

— Ну и что? Повсюду вам, Лорс, мерещатся заговоры! — откликнулся прихрамывающий Ольсар.

— А вам вот не мерещатся, оттого вас то травят, то бьют. Нет, лучше уж пусть мерещатся!

— У ее величества Ананты XVIII и в самом деле был телохранитель Игалар, — подтвердил Айнор. — Он пришел на службу за двенадцать лет до ее смерти и вступления на престол тетки ее величества нынешней месинары.

— Откуда вы так хорошо об этом знаете? — буркнул недовольный доктор.

— Я изучал биографии своих предшественников. Игалар был одним из лучших в нашей профессии.

— Почему же тогда он здесь? — не унимался Лорс Сорл и едва не разбил нос, сильно споткнувшись, оттого что в запале спора не заметил нижней ступеньки крыльца.

— Этого я не знаю. После смерти его месинары он не нанимался больше ни к кому из целенийских вельмож, а позже и вовсе пропал.

Обстановка в гостинице была приятной для взора. Назвать ее роскошной не повернулся бы язык, но гармония всего, что наполняло дом, говорила в пользу вкуса хозяина.

Рядом со входом помещалась стойка, за которой хозяин или его подручный принимали и отпускали постояльцев, а правее нее — широкий вход в большую закусочную, где сейчас уже сидело немало народа в красных масках, отмечая праздник и словесами суля правителю вечную жизнь. Посему сегодня здесь было шумно и весело, а у поваров и разносчиков блюд хватало беготни. Ольсар заметил, что среди работников нет ни одной женщины, сопоставил это с тем, что видел на улице — а там ему тоже не встретилась ни одна горожанка, только мужчины, — и наказал себе спросить при случае у Игалара, ведь в прошлый приезд все было иначе.

Хозяин с помощником живо расселили многочисленных гостей, Айнор поднял Вальбраса в его комнату на втором этаже, после чего Игалар предложил — не в убыток, опять же, своему благосостоянию — отобедать прямо в его ресторанчике.

— Вам повезло! — сказал он, смеясь, когда уселся за один стол с Айнором, Ольсаром и Лорсом. — Именно сегодня я пошел к Маури — у нее закусочная на крыше дома, под которым вы затеяли потасовку с местным сбродом. Хотел договориться насчет поставок, мы с нею вроде бы на партнерских началах… А ее как раз на месте не оказалось, отлучилась. Вот сел я полюбоваться городом у самых перил, возле цветущей вишни. И тут крик, шум, гам… Что ни говори — повезло вам!

— И все-таки, господин Игалар, как же это вы нас выручили? Помрачение на всех наколдовали? — поинтересовался настойчивый доктор, без аппетита ковыряя зажаренную гусиную ногу, покрытую прозрачными капельками жира и румяной хрустящей корочкой.

Игалар сотворил такой взгляд, что всем стало понятно, какую плату он требует взамен своему рассказу. Ольсар вопросительно посмотрел на Айнора, и тот пожал плечами, что равносильно было полному согласию. Но тут к столу подбежал помощник Игалара и что-то зашептал тому на ухо. Выслушав его, хозяин поднялся, попросил прощения за отлучку и заспешил следом.

За соседним, длинным, столом пировали актеры, привлекая к себе внимание всей забегаловки. Митсар влез на скамью и стал нараспев декламировать хвалебную оду. Она была столь длинной, что друзья не раз и не два пытались усадить его на место, однако тщетно. Подобострастный пыл подвыпившего целенийца рассердил даже красномасочников.

— Эй, есть тут охрана? — не выдержав, рявкнул кто-то с другого конца закусочной. — Заткните кто-нибудь этого приплюснутого пьянчугу!

Ольсар быстро ухватил Айнора за рукав. Однако на сей раз телохранитель, держа данное слово, не собирался вступать в драку из-за комедианта.

А Митсар разошелся не на шутку. Назло недоброжелателям на всю гостиницу слышались только его лирические подвывания. Красномасочники закипали, и это грозило перерасти в новую ссору.

Айнор подкинул в руке черпачок, словно взвешивая его боеспособность, изловчился и залепил им аккурат промеж глаз карлика. Митсар, как подкошенный, тут же хлопнулся на заботливо подставленные руки друзей, с благодарностью поглядевших на телохранителя. Со стороны красномасочников послышался хохот. Один из них пересел на место Игалара.

— Желаю многих лет, — сказал он по-целенийски, с некоторым дружелюбием рассматривая Айнора. — Вообще-то я ничего против вас, целенийцев, не имею, но ваш коротышка меня утомил. Терпеть не могу все эти высокопарные излияния менестрелей!

— Согласен! — охотно ответил Айнор. — Нет ничего нуднее…

— Я видел, один из ваших друзей неважно себя чувствует?

— Ну да. Вальбрас. Сплохело ему в дороге. Отсыпается теперь.

— Я ведь почему спросил: вот тот человек, который сидел рядом со мной там, видите? Он доктор и мог бы помочь ему.

— Да и доктор у нас имеется, — телохранитель представил ему Лорса. — А это господин Ольсар, мой компаньон в путешествии.

— Ах, так вы тоже прибыли на праздник! — воскликнул цаллариец. — Меня зовут Фацекки, мы с друзьями прибыли из Тареции…

Судя по одежде, Фацекки был из мелких вельмож, а его спутники — не друзьями, разумеется, но воинами и оруженосцами, нанятыми сопровождать господина в длительном путешествии через всю страну. Тареция славилась по всему миру как провинция самых лучших сортов вин.

Ольсар не выдержал и все-таки спросил:

— Господин Фацекки, а почему же ни на улицах, ни здесь не видно женщин? Куда все они подевались?

Красномасочник засмеялся:

— А-а-а! Тут как раз все просто! Бездельницы с самого утра наряжаются на праздник, а те, кто работают, недавним повелением месинора, да будут дни его легки, переоделись в мужское платье. Вот, хотя бы приглядитесь к тому разносчику!

Целенийцы посмотрели на худенького работника, разносившего заказанные блюда, и убедились, что это и в самом деле девушка в широком мужском кафтане празднично-алого цвета.

— А что это за повеление месинора? — осторожно переспросил доктор Лорс.

— Поговаривают, сестра его величества Ваццуки, Шесса, да будут дни ее легки, незадолго до свадьбы каталась на коне в женском седле и едва не погибла. Свидетели утверждают, что, сиди она по-мужски, падения удалось бы избежать. Просто не удержалась. Растревоженный этим, наш справедливый месинор приказал всем женщинам, которым приходится совершать много движений, носить мужской костюм без корсетов и излишеств.

— И это правильно! — вскричал доктор. — Правильно! В этом я с месинором полностью согласен… с его величеством месинором, да будут дни его легки, хотел я сказать…

Ольсар тайком улыбнулся, но ничего не сказал. Под маской можно спрятать так много!

— Так что же, ее высочество Шесса теперь замужем? — спросил он любопытства ради.

— Да, и довольно давно. Разве вы не знали? — удивился Фацекки. — Я приезжал на чествование свадьбы прошлой осенью. Да, они объединили престол с ралувинским наследником. А, взгляните, ваш декламатор приходит в себя!

Митсар в самом деле засучил кривыми короткими ножками и спрыгнул со скамейки, забавно ругаясь и разыскивая своего обидчика — заметить, кто сбил его с ног, комедиант не успел.

К столу снова подошел подручный хозяина. Он наклонился к уху Ольсара и шепнул:

— Господин Игалар посылал человека к Аурилиа Лесеки. Получено согласие на встречу. Мне велено передать, чтобы через час вы были готовы.

— 4-

Ольсар ушел с кем-то из людей Игалара на встречу с историком, а остальные беломасочники разошлись по своим комнатам.

Айнор и Зелида, не сговариваясь, пришли проведать Вальбраса. Оттого, что столкнулись они чуть ли не в дверях, оба смущенно забормотали нелепые оправдания и едва не пустились на попятную.

— И кого там еще принесли гадские силы Дуэ? — хриплым голосом окликнул их Вальбрас. — Понавешали тут балдахинов, честному человеку не видать ничего! А ну покажитесь!

— Да мы это, Вальбрас! — призналась Зелида и, взяв Айнора за руку, потянула его к раненому.

— У вас тут что, свидание?

— Слушай! — возмутился было телохранитель, сверкнув глазами, однако актерка успокоительно похлопала его по руке.

— Тебе полегчало? — спросила она, переводя разговор в иное русло. — Я вот тут раздобыла тебе маску взамен твоей. Та ведь все равно грязная и в крови, ее уж и не отстирать…

И она кинула маску за надкроватный полог.

— Готово! — через пару секунд ответил Вальбрас. — Можете смотреть. Мне-то полегчало? Ну да, полегчало, коли вас это заботит. Можно еще пару раз на стражников напасть!

— Я извиниться перед тобой зашел, — пробубнил Айнор. — Тебе ведь по моей вине досталось…

— Да будет! Все мы в одну повозку впряжены!

Вальбрас отмахнулся и бросил заинтересованный взгляд на принесенную Зелидой еду. Красная маска изменила его. В сочетании с обритой налысо головой смотрелась она зловеще.

— Как рука? — телохранитель кивнул в сторону раненой руки Вальбраса, а Зелида присела в изножье кровати.

— Болит… как… Это ведь какая-то подлюка все-таки изловчилась! Вы мне вот что объясните: почему нам удалось выжить? Стража Фиптиса шутить не любит, тем более с целенийцами…

Айнор и Зелида переглянулись, оба одновременно пожали плечами и отвели глаза друг от друга.

— Ты ешь! — сказала актерка, подскочила и принялась расставлять посуду на столике возле Вальбраса.

— Как говаривал мой батюшка, ешь-ешь, да поглядывай! — Вальбрас взял ложку в здоровую руку и начал неловко хлебать суп. — Удалось ли Ольсару сделать то, зачем он сюда прибыл?

— Что?

— Что? — дуэтом опомнились Зелида с Айнором, поглощенные какими-то своими мыслями и от этого ужасно рассеянные.

— Вот и будут они мне после этого!.. А, да ладно! Я спрашиваю, Ольсар сделал, чего хотел?

— Делает, — ответил Айнор. — Как раз сейчас.

Тут в дверь постучали, и Зелида вздрогнула. Но это был всего лишь старый Игалар. Заглянув в комнату, он поманил к себе Айнора, беззвучно извинился и прикрыл за собой дверь.

— Пойдемте на мою половину, — сказал хозяин гостиницы, когда телохранитель вышел в коридор. — Там и поговорим.

Часть дома, которую Игалар оставил себе, была еще уютнее того, что успел увидеть Айнор. Бывший целениец оказался человеком непритязательным, но в то же время и не без выдумки. То какая-нибудь простенькая. Но необычная по замыслу статуэтка в углу, то картина на стене нет-нет да и притягивали взгляд молодого телохранителя.

Игалар завел гостя в большой зал и откинул тяжелые занавеси на окнах. Гостиная преобразилась, стала светлее и веселее.

— Выпить чего-нибудь желаете? — осведомился старик.

Айнор отказался, и тогда Игалар налил из кувшина только в один кубок, высокий и тяжелый.

— Можете не утруждать себя рассказом, Айнор. Я уже давно все понял. Месинара Ананта ХХ пропала при странных обстоятельствах. Так?

Молодому телохранителю уже ничего не оставалось, как кивнуть. Но между тем он поерзал в громадном дубовом кресле — в таком же, как у хозяина дома.

— Понятно. Господин Ольсар — сыскарь, верно? Он взял след, который привел вас в Фиптис. Всю эту «свиту» вы потащили с собой ради отвода глаз, чтобы вас принимали за странствующих комедиантов, да? Скажу так: тут вы промахнулись. Плохие из вас с доктором и Ольсаром комедианты. А вот кто такой Вальбрас?

— Ольсар считает его гениальным археологом. Вальбрас вскрывал гробницы. Да вот только не принесли ему счастья богатства мертвецов…

Игалар усмехнулся и медленно отпил из кубка:

— Кому они приносили его, счастье-то… Хоть мертвецов, хоть не мертвецов… Ну ладно, расскажу я вам свою историю, мой молодой коллега, а вы уж сами думайте, что с нею делать дальше. Мне было велено рассказать, я и расскажу. Нанялся я охранять месинару Ананту XVIII на шестнадцатый год ее правления…

— 5-

Пригнувшись, вошел Ольсар в низенькие двери и огляделся. Пусть все большие дома Фиптиса были вытесаны в скалах, на коих возлежала прекрасная столица Цаллария, комнаты внутри непременно отделывались деревом, а в оконные рамы принято было вставлять разноцветное стекло. То и другое — удовольствие не из дешевых, но иначе здесь никто не поступал. Как принято было говорить у цалларийцев, «ты лучше не поешь, а в доме твоем пусть будет радуга».

А еще, проездом, успел сыскарь увидеть на главной городской площади, обвешанной черными цепями, громадную статую Ваццуки на коне. И если стоять лицом к замку месинора, а спиной — к городской управе, чиновникам которой тот, если верить слухам, устроил нагоняй за транжирство, то казалось, что из высокого шлема его величества вырывается огонь. На самом деле это был вечно горящий факел на одной из дозорных башен авангарда.

Мраморный Ваццуки тянул свою длань в сторону порта, который проглядывал в самом низу широкого ущелья меж скал, ставшего главной аллеей города. И теперь ему предстояло смотреть на искрящееся под солнечными лучами море, на судна и верфь. Серый мрамор из Апеллеана, города на юге Ралувина, делал фигуру всадника еще более внушительной и величавой.

Здесь, в лабораториях фиптисских ученых, было тесновато. Казалось, их строили для карликов вроде Митсара, а не для людей нормального роста и комплекции. Сегодня помещения пустовали.

Слуга историка с молчаливым достоинством вел гостя через комнаты со всевозможными устройствами для проведения химических опытов, через залы, доверху забитые книгами и свитками, через каморки, отведенные непонятно подо что.

— Прошу вас! — сказал он наконец, открывая перед Ольсаром дверь в мрачный кабинет.

Темным тут было все: обивка стен, напоминающая палую листву, давно уж тронутую гниением, ковер на полу афростской работы носил на себе черный орнамент по багровому фону, тяжелая старая мебель и даже несколько барельефов в простенках между пятью окнами, расположенными по кругу и плотно занавешенными.

Аурилиа Лесеки сидел за столом. Он внимательно смотрел на Ольсара сквозь прорези в красной маске и не двигался. Слуга прошествовал к нему и встал по левую руку.

— Да будут легкими ваши дни, господин Лесеки! — приветливо сказал Ольсар. — Мое имя Ольсар, и я имею к вам разговор, тема которого относится к роду ваших занятий…

Аурилиа изучал его еще с полминуты, а после повернул голову к вытянувшемуся в струнку лакею. Тот поклонился и стал жестикулировать, строя пальцами всевозможные фигуры. Ольсар мысленно охнул и мысленно же хлопнул себя по лбу: вот на что намекал ему Игалар у себя в гостинице! Аурилиа Лесеки был глухонемым!

Внимательно «выслушав» слугу, историк тоже начал сучить руками. Ольсар протер глаза, не веря самому себе, и вгляделся еще раз. Так и есть: мужское одеяние Лесеки обрисовывало вполне заметную женскую грудь.

— Госпожа говорит, что готова вас выслушать, — подтвердив подозрения сыскаря, перевел слуга. — Она говорит также, что ждала вас.

— Ждала меня?!

Аурилиа кивнула и сделала еще несколько жестов, которые лакей озвучил так:

— Да, после приезда вашего библиотечного смотрителя, Ясиарта, от которого она и узнала о вас.

— Так Ясиарт в Фиптисе? — обрадовался Ольсар, вспоминая Ульрику, его коварную женушку, и высоченную Дагу, которые с непонятным умыслом подлили им с Айнором усыпляющего зелья и подожгли собственный дом в Нижнем Кааносе.

— Кажется. Ясиарт уже покинул наш город. Так что же именно привело вас к госпоже, спрашивает она…

Аурилиа Лесеки тяжело закашлялась, но взяла себя в руки.

Ольсар рассказал о погибшем в огне манускрипте, который копировал беглый Ясиарт. Показал он Аурилиа и навигационные карты.

Женщина знаком велела слуге зажечь две лампады и внимательно вгляделась в портуланы. Несколько минут спустя она стала безудержно смеяться и откинулась в кресле. Хохотала Аурилиа до очередного приступа кашля, а потом объяснила на пальцах, что все это — грубые подделки.

— Как — подделки? Они ведь хранились в библиотеке при месинате! — опешил Ольсар.

— Фальшивки и есть. Сейчас хозяйка вам покажет, как она это поняла… — (Аурилиа принялась водить пальцем по картам и быстро жестикулировать, ожидая, когда слуга переведет сказанное для Ольсара.) — Здесь совсем не соблюден масштаб, постоянно встречаются неточности, искажена береговая линия материка со стороны вашей Целении, южнее смещена ось, тут отмеченная как ворот Ам-Маа. Это не слишком умелая компиляция с более точных карт!

— А что вы скажете об этом? — и Ольсар выложил перед нею карту, найденную в зарослях неподалеку от Черного озера.

Теперь-то историк посерьезнела. Чтобы разглядеть почти смытый дождями рисунок, она поднялась из-за стола и поковыляла поближе к одному из окон, где отодвинула занавес и впилась глазами в изображение. По ее походке сыскарь догадался, что одна нога Аурилиа много короче другой, да и все грузное тело несчастной женщины было кособоким. Она поманила к себе слугу и начала играть пальцами.

— Госпожа спрашивает, откуда у вас эта карта?

— Я… нашел ее неподалеку от тех, первых, — уклончиво ответил Ольсар. — Как вам кажется, госпожа Лесеки, это действительно Рэя?

Аурилиа снова рассмеялась. Слуга перевел ее дальнейшие жесты:

— Нет. Начертить карту Рэи мог бы лишь сказочник, взяв за образец собственную выдумку. Это не Рэя. Это неизведанный континент по другую сторону нашего мира, — сам ужасаясь тому, что приходилось повторять за хозяйкой, вымолвил слуга.

— По другую сторону океана Мглы?! Да как же такое возможно? — Ольсар не знал, что и сказать: воображение застревало в попытке перевернуть океан вверх дном и найти там еще какую-то землю.

— Нет, по другую сторону шара, континенты которого омывает океан Мглы. Вы разве не знаете о том, как устроен Кирранот?! Это шар, самый настоящий шар, на поверхности которого живем мы все. И океан — часть этого шара, он повторяет его форму, вот и все! Путешественники рассказывают о раздробленном материке и множестве островов, о людоедах и о жаркой стране, где растут невиданные растения, бегают удивительные животные, а из-под земли плещет огонь, расшвыривает черные камни и баламутит океан возле Ам-Маа.

— Возле самой Ам-Маа? — Ольсар постарался припомнить среди тех сотен миров, которые довелось ему увидеть мельком с ворота Распростертой, но ничего похожего на плюющуюся огнем и камнями землю на память не приходило.

— Вы же понимаете, что изображение Ам-Маа Распростертой на старых картах — дань условности? — объяснил слуга, не сводя глаз с хозяйки, оживленно рисующей в воздухе невидимые картины. — Она лишь обозначала абсолютный север и абсолютный юг. Мне кажется, вам обязательно нужно найти оригиналы карт. По крайней мере, на это намекал Ясиарт во время приезда.

Ольсар взирал на нее со все возрастающей симпатией. Ему пришлось признаться себе, что женщины умные и просвещенные вызывают в нем весьма теплые чувства. Просто не встретилась ему такая много лет назад, а то, быть может, и не был бы он теперь одинок. Аурилиа ответила ему улыбающимся взглядом, словно поняла все, что творится у него в душе. К тому же глаза ее были очень красивыми.

— А что еще привело вас ко мне? Вы начали говорить о каком-то манускрипте… — прокашлявшись, напомнила она через слугу.

— Да, меня сильно интересует предание о хогморах. Почему оно встречается так редко, что я никогда не слышал об этих созданиях до визита к Ясиарту? Даже в детских сказках хогморы не упоминаются! За что их вытеснили из истории или из фольклора?

Аурилиа замахала руками и подала знак.

— Не все сразу, господин Ольсар! Госпожа спрашивает, что вы уже успели узнать о хогморах?

— Передай, что я пробежал глазами ее монографию, не более того. Об их исходе, об их умениях…

— Вы поверили в их существование?

— Даже не знаю, что вам сказать! Чтобы поверить, я не изучил еще многие и многие факты…

— Значит, нет…

Напряжение Аурилиа, стоявшей напротив окна, спало, и новая поза отразила ее разочарованную усталость, словно женщина что-то ждала от целенийца, а он не оправдал ее надежд.

— Досадно… — «заговорила» она вскорости, вяло двигая кистями и пальцами. — Я рассчитывала на большее доверие с вашей стороны… в смысле, со стороны таких людей, как вы…

— Госпожа Лесеки, но вы ведь понимаете…

— Не оправдывайтесь! Просто однажды — всего лишь раз в жизни! — скрепитесь и примите на веру!

— Вы не так поняли меня. Я говорил не о себе. Я видел настоящего хогмора…

Она ожила, глаза ее заиграли лучиками:

— Где?!

— В Серебряном океане.

— О, да! Это да! Серебряный океан — это его дом. То, что мы узнаем в течение долгих лет учебы, на собственном горьком опыте или хотя бы со слов других людей, хогмор может получить молниеносно, прямо оттуда, из океана! В этом его сила, но в этом и его слабость: подчас он знает, но не может уследить всех взаимосвязей, которые постигаются людьми послойно, в течение долгого времени. Знаете, когда одичали те, на раздробленном материке с обратной стороны Кирранота? Когда в их жизни больше не осталось настоящих хогморов. Они жгли их на площадях, если ловили. Они разили хогморов железом. Они забыли все, чему учили их хогморы, убили наместников и решили, что смогут править сами. Они породили таких чудовищ, что сами же стали их рабами и жертвами, и постепенно лишились разума. Их страна пришла в запустение, их дороги разрушены, а постоянные войны выжгли целые леса. Они гадят там же, где живут, а в мыслях у них только одно: как набить желудок и прогнать незваного гостя со своей территории, а лучше убить его, чтобы не приходил более. И от таких мыслей рождаются страшные чудовища, пред которыми меркнут твари Дуэ. Нам не разрешено знать об этих отщепенцах, поэтому такие карты изымают из обращения и прячут в запасниках, а морякам рассказывают ужасы о чудовищах из океана Мглы, не столкнуться с которыми им поможет только верно выбранный курс…

Ольсар задумался. Он понял, что Аурилиа для чего-то хочет сделать его посвященным. Другой вопрос — о каком звене в ее намерениях сыскарь еще не знает?

— Я была в тайниках нашей библиотеки, — сказала Лесеки посредством слуги. — Его величество месинор уделяет большое значение наукам и благоволит мне. Поэтому я имею доступ к таким книгам, о существовании которых не знают даже смотрители. Я отыщу для вас настоящие карты. На них должно быть отмечено кое-что еще, но пока не хочу вводить вас в заблуждение. Скажите, будете ли вы сегодня на празднике?

— Не уверен, уместно ли это…

— Я уверена. Месинор будет вам рад.

Ольсар удивился тому, насколько уверенно решает Аурилиа за своенравного правителя Цаллария. Тем не менее, она слишком умна, чтобы ее можно было заподозрить в недальновидном превышении полномочий.

Откланявшись, он пошел к двери, и слуга отправился за ним.

— Слушай, но только не переводи этого хозяйке. При случае скажешь так, как бы про между прочим: со мной в поездке обретается прекрасный доктор, он пользует саму месинару Ананту… Если госпожа Лесеки хочет избавиться от своего кашля, Лорс Сорл мог бы ей в том помочь, он и меня не раз ставил на ноги! — быстро сказал Ольсар и, развернувшись, поклонился напоследок в дверях.

Аурилиа царственно кивнула головой. Когда Ольсар с ее слугой удалились. Женщина облегченно вздохнула, расстегнула и сбросила с себя тяжелую алую робу, под которой оказалась стройной и статной, одетой в праздничное женское платье по последней моде, и подошла к двери, противоположной той, за которой исчез Ольсар.

— Мне нравится этот человек, — сказала она без малейшего затруднения. — Думаю, вашему соотечественнику можно доверять, Ясиарт!

Из глубины соседнего кабинета показался библиотечный смотритель. Он вошел к Аурилиа и церемонно ей поклонился, как кланяются венценосным особам:

— О, да, ваше величество! Я сразу сказал, что могу поручиться за Ольсара и Айнора.

— 6-

За сорок три года до исчезновения месинары Целении

На шестнадцатый год правления погиб старый телохранитель ее величества Ананты XVIII. Людям судьбою намерено столько, сколько заслужили они прежними своими жизнями, а бывает и так, что на полпути выполняют они предназначенное и уходят в Серебряный океан. Как там было с телохранителем месинары, юный наемник Игалар, воспитывавшийся в специальном подразделении защитных войск Кааноса, не узнавал. Сказали ему, что погиб — да и ладно. Пусть будет справедлива к нему Ам-Маа.

К тому времени месинара была уже очень немолода, прятала шею под воротниками да украшениями, а в длинных перчатках скрывала изменяющиеся от возраста руки. Только голос оставался, как у шестнадцатилетней девушки.

Отношения с Цалларием в те годы были обострены, как никогда. Все желали войны, а кое-кто был бы ей даже рад, но мудрая политика пожилой месинары сдерживала пыл юнцов, по неопытности своей считавших войну не кровавым месивом, а романтической авантюрой, где гибнет только враг, да и то этак красиво, без мучений, словно в придворной пьесе на театральных подмостках.

Правители трех стран — Цаллария, Ралувина и Целении — уговорились встретиться для проведения переговоров на нейтральной территории. В этом качестве был избран остров Стонов, ралувинская колония, которую тогдашний месинор собирался подарить Цалларию из-за убытков, что она доставляла стране. Жителей на острове было немного, полезных ископаемых не водилось никогда, и если мог интересовать этот остров иные государства, то лишь как освоенная и хорошо изученная акватория. Ралувин, занимавший центр материка, выходов к морю не имел. Остров Стонов достался его древним-древним правителям по неизвестной исторической прихоти, и теперь его статус хотели изменить в пользу мореходного Цаллария — разумеется, совсем не бескорыстно. Таким образом, Ралувин должен был стать союзником красномасочников, и, узнав об этом, месинара Целении приняла решение о незамедлительной встрече глав государств.

Однако во время морского путешествия корабль ее величества Ананты попал в жестокий шторм и сильно сбился с курса. То, что осталось от него — а это были жалкие обломки — принесло к неведомой земле и вышвырнуло на берег. Из всей команды в живых остался один матрос, а из пассажиров уцелели Ананта и телохранитель Игалар, вплавь доставивший ее на сушу.

Это был не остров и даж

е не архипелаг — это напоминало континент, о котором не было даже намека ни в одной из известных навигационных карт, равно как ни в одной книге о мореходстве. Тут росли буйные деревья и травы. Бегали странные животные, летали причудливые птицы.

— С голоду не пропадем! — пообещал Игалар и, соорудив для госпожи что-то вроде шалаша на случай ливня, оставил ей в помощники матроса, а сам ушел на охоту. его истошные крики того самого матросика. Оказалось, все это время десятки взглядов преследовали их из тени зарослей и стоило самому крепкому из пришельцев отлучиться, аборигены напали на оставшихся.

Прибежав обратно, Игалар застал страшное зрелище. Поляна и шалаш были сожжены; обуглившаяся трава рассыпалась под ногами. Матрос умирал, колотясь в агонии: дикари выпустили ему кишки, когда он пытался защитить месинару.

— Добей меня, телохранитель! — просил он, хватая за ноги Игалара.

— Где месинара?

— Они утащили ее в лес… Она… она… — матрос силился сказать что-то еще, но конвульсии скрутили умирающую плоть в новом приступе.

Игалар понял, что тот не жилец, а промучается еще долго. Делать было нечего. Вытащив из ножен меч, телохранитель коротким и быстрым взмахом раскроил ему голову. Хоронить мертвеца было некогда, и молодой человек оставил это на потом, бросаясь в чащу.

По едва уловимым следам нашел он место, где злобные дикари собирались провести какой-то ритуал, предав смерти похищенную месинару.

Она была связана и находилась без сознания. Ее привязали за запястья тонкими веревками, подвесили на суку, а рот заткнули кляпом, в роли которой послужила ее собственная маска. Одежда на месинаре висела разодранными лохмотьями, почти не закрывая тела, лицо скрывалось под распущенными черными волосами, а по рукам и ногам струилась кровь из глубоких порезов от веревок.

Игалар долго выслеживал аборигенов, пересчитал их всех и наконец-то оценил обстановку полностью. Некоторые из дикарей были сильно ранены — их голые тела покрывали обширные ожоги. Они сидели и лежали в стороне, едва живые. Другие оставались во всеоружии. Телохранитель почувствовал, что месинара долго не выдержит и попросту истечет кровью.

Что-то сдернуло его с места, и в драке Игалар вспомнил все, чему учили его в защитных войсках. Он рубил головы, не глядя, он уворачивался от летящих в него ножей и бил, кромсал, колол, резал всех, кто оказывался в пределах досягаемости его меча. Обожженные молили о милости, но в запале битвы Игалар уничтожил всех до едина. Тогда из живых на пятачке между водопадом и пещерами остались лишь они с месинарой.

Игалар осторожно, со всей почтительностью обрезал веревки и снял госпожу с дерева. Он запрещал себе смотреть в обнаженное лицо правительницы и замечать едва прикрытое тряпьем тело. Но любопытство — да и обстоятельства! — пересилили табу.

Лицо Ананты, ее шея, руки и все тело были молодыми, как у шестнадцатилетней девушки. Молодыми и прекрасными, несмотря на копоть, кровь и грязь, испачкавшую белую кожу правительницы. Сквозь рванье виднелись нежные бутоны маленькой груди, чуть ввалившийся живот и беззащитно торчащие по бокам от него косточки таза, а на идеально выточенных коленках проступили чуть заметные ямочки, как бывает у маленьких детей.

Что-то помутилось тогда в голове у Игалара, и он принялся целовать израненные запястья месинары, шепча слова любви и клянясь в преданности.

Ананта открыла глаза и в ужасе схватилась за лицо. Огонь мелькнул в огромных черных глазах, но вовремя она услышала шепот телохранителя.

— Игалар! — сказала ее величество. — Сними свою маску, дай посмотреть на тебя. Если уж ты видел лицо твоей месинары, то и месинаре не зазорно увидеть лицо своего телохранителя!

Долго и пристально разглядывала Ананта белокожее, юношески пухлогубое лицо Игалара, касаясь тоненькими пальцами светлых волос и читая в голубых глазах. Она не взяла с него никаких клятв — лишь обещание когда-нибудь рассказать об этом верным людям, если благо государства окажется под угрозой. Телохранитель дал обет и на руках отнес ее к берегу, где промыл и перевязал раны, которые еще целых двенадцать лет белеющими рубцами будут напоминать им о том роковом плавании — и станут их тайной.

И по странному стечению обстоятельств к берегам, куда не плавал ни один житель обратного мира, уже через несколько часов, на закате, пристал стремительный цалларийский фрегат с кровавыми парусами.

— 7-

— Потому теперь я и вспомнил свое обещание, — завершил свой рассказ Игалар, опустошая кубок и отворачиваясь в окно. — Я не думал, что переживу ее величество на столько лет. Не знаю, для чего она ушла, оставаясь по-прежнему молодой, как тогда, на берегу… Только вот на смертном одре месинара подозвала меня и, обняв на прощание, шепнула на ухо всего три слова: «Время теперь не властно!» После этого она сразу испустила дух, а по прошествии некоторого срока я обнаружил, что в затруднительных случаях умею… Вот надо же! Никогда и ни с кем не говорил об этом, а посему ведь и названия никакого не придумал для своей «волшбы»… Словом умею будто бы замораживать время, но при этом не становлюсь частью остановившегося мира — я могу действовать и влиять на него…

— Время теперь не властно! — пробормотал Айнор.

— Вот-вот! И, мне кажется, это был ее прощальный дар за тот мой безумный бой с дикарями. Я не ведаю, так ли это, но мне хочется считать так… Смотрите-ка, а вот и Ольсар возвращается от Лесеки! Что ж, мне как хозяину пора позаботиться о внешнем виде своих гостей…

— А как вы оказались в Фиптисе? — не утерпел нынешний телохранитель нынешней месинары, поднявшись из кресла.

Игалар пожал плечами:

— Да все очень просто. Когда на престол взошла ваша месинара — после смерти тетки — я получил приглашение от Ваццуки. Не знаю, по какой такой причине, но он предложил мне стать почетным гражданином Фиптиса. С тех самых пор я живу здесь. А теперь мне хочется задать вам один крамольный вопрос: вы никогда не задумывались, Айнор, откуда берутся наследники и наследницы правителей наших стран, если до вступления на престол о них не слышала ни одна живая душа?

11 часть. Города и корабли вечно ждут меня вдали…

— 1-

«Что-то здесь неправильно, не так… — думала Аня, глядя в окно своей спальни. — Не звучит, будто фальшивая мелодия»…

Она безучастно наблюдала за палисадником во внутреннем дворике, где разгуливали три голубя и большая ворона. Голуби поглядывали на неприятную соседку опасливо и держались в стороне.

Старинные часы пробили полдень. Они висели в дальней комнате, в столовой, но их протяжное «дон-ц! дон-ц!» разнеслось на всю квартиру.

Ане вспомнился маятник этих часов — длинный, с подвеской в виде шара, на котором сидел забавный человечек и молился циферблату. Когда в доме стояла тишина, маятник слегка поскрипывал: «Скри-ип — скрип! Скри-ип — скрип!»

Ворона насторожилась и слегка припала грудью к земле, вращая головой в поисках угрозы.

Аня мысленно «превратила» маятник в большую черную дворнягу и «запустила» ту в палисадник. Ей хотелось, чтобы там сейчас была собака.

Голуби как ни в чем не бывало склевывали что-то с мокрой земли, но ворона ни с того ни с сего запрыгала к штакетнику, готовая улететь. Тяжелая и неповоротливая, она чувствовала себя куда увереннее в воздухе или на дереве.

Из кустов вышла понурая шавка. Теперь они стояли друг против друга — застывшая от удивления ворона и унылый, уставший от всего в этой жизни пес, всего-то раза в два больше самой вороны. Птица осмелела, завертела головой и замотала хвостом. Торопливости в ее движениях как не бывало. Она важно зашагала вдоль дорожки, насмешливо и с вызовом поглядывая на незваного гостя.

Что-то было неправильно и в рассказе домработницы Ирины. И в новой судьбе Ани, которую та себе не выбирала.

Женщина, похожая на Дину Сольвейго, как две капли воды, но с голосом противным и резким, расчувствовавшись, долго объясняла хозяйке, что стряслось и отчего та оказалась так далеко от Москвы.

— Знала бы, что так все повернется, я бы куда надо обратилась при первых же признаках вашего заболевания! — вздыхала она. — Так у меня голова — не Дом Советов. Знать бы, где упадешь…

И выходило, по словам Ирины, что пару лет назад на почве несчастной любви помрачился рассудок Аннушки Сергевны, да так, что застала ее однажды домработница, вернувшись пораньше, в красной от крови ванне с порезанными венами и стеклянными, совершенно безумными глазами, уставившимися в темноту оплетенного домашним плющом окна. Психиатрам из реабилитационного центра вроде бы даже удалось убедить несостоявшуюся самоубийцу не повторять прежнюю ошибку. Заштопанные руки зашили. И Аннушка Сергевна, по словам верной Ирины, с улыбкой признавала, мол, было бы еще из-за кого убиваться — помрачение просто нашло. А на самом деле болезнь притаилась и ждала своего часа, не спросившись ни докторов, ни пациентки.

— Если бы вы еще говорили, а то все молча, — сетовала Ирина. — А потом я вас снова в ванне застала. Хорошо, вы еще не успели себя вторично изуродовать…

И в больнице с Аней началось такое, что Ирине страшно было вспоминать.

— Вы себе другую жизнь придумали. Как будто жили в каком-то горном ауле и там вас похитил абрек. Вы замуж за него идти отказались, и родственники ваши вас прогнали. Это я вам рассказываю то, что вы навыдумывали, пока лежали под капельницами!

Положили Аню в хорошую частную клинику, где за нею был должный уход и присмотр. Ирина и поверить не могла, что из-за неудавшейся любви такое может произойти со взрослой современной женщиной.

— Красавицей и умницей! — особо отмечала она, качая головой. — У вас ведь не было отбоя от поклонников. А вы из-за какого-то, простите, ничтожества, альфонса… Не помните разве? Ну да, правильно. Доктор и сказал: вытеснение. Всё вы в своей личности поменяли: и биографию, и характер. И даже национальность…

Подлечившись, Аня вернулась домой веселой и бодрой. Годы, проведенные в воображаемом ауле среди гор, снова выветрились из памяти. Она попыталась даже вернуться к концертной деятельности, ведь была Аннушка Сергевна хоть и «широко известной в узких кругах», а все же талантливой певицей, и в наследство от родственников, коренных москвичей, ей досталась не только роскошная квартира в новом доме, но и немалые средства, которые она, будучи в здравом уме, планировала пустить на собственную «раскрутку». И когда все уже вроде бы наладилось, а дела пошли в гору, Аня бесследно исчезла после съемок первого в жизни музыкального клипа к своей композиции.

— Где только ни искали! Всю Москву подняли вверх тормашками! Больницы, вокзалы, аэропорты. Даже, простите, морги. Всё обзвонили и обегали — как в воду канула. Да, и в речках тоже искали. Уж столько утопленниц мне пришлось переглядеть — это в страшном сне такое не приснится! Мне теперь на каждом углу русалки эти с белыми глазами, как у мертвых рыб, мерещатся. Фу! Собачка ваша без вас затосковала и умерла…

— Остались ее фотоснимки? — спросила тогда Аня.

— Так вы же все фотки у себя на компьютере уничтожили. А фотоальбомы забрали с собой. Ну, может, у знакомых поспрашивать…

Аня задумалась. Не помнила она ничего из рассказанного Ириной и не верила, что устроена так примитивно, чтобы резать вены из-за неразделенных чувств, будто какой-нибудь неуравновешенный подросток. Но белые шрамы на запястьях свидетельствовали: это правда, это все правда. Вот только странными были те шрамы, как будто не вены вскрыть она хотела, а напрочь отрезать кисти.

— А Петровна ведь говорила мне: ты батюшку позови, может, в нее бес какой-нибудь помершей горянки вселился и мучает девчонку… Зря я не послушалась. Вот все это неверие виновато, как отучили в школе лоб крестить, так и всё!

Что-то не срасталось. Аня кинулась было на поиски сбежавшей Дины, однако Ира и домработница Цикуриных в два голоса убедили ее, что не было с нею никакой попутчицы. Тогда-то Аня и припомнила, как косились на нее люди, стоило ей заговорить с Диной в общественном месте. Одни только врачи в психушке относились к этому спокойно — ведь чего только ни доводилось им увидеть на своей нелегкой службе. А так… и кондукторша в трамвае, и Гоня-хакер, и дальнобойщик, и Дина-скандалистка, и Костя… Дина, Дина… А ведь Костя ее не знает! Странная история с этой Диной! Нужно как-то эту Дину отыскать, ведь, похоже, живет она неподалеку, если не в их же доме…

Сосредоточившись, Аня смогла вспомнить, как говорила она с доктором Мищуковым об убитом муже, полагая себя Диной. Как доктор мягко с нею соглашался, стараясь не разволновать. Как, «перемещаясь», Аня мнила себя то Диной (и видела Аню со стороны), то Аней (и тогда Дина обретала облик домработницы Ирины, только моложе лет на десять). Как потом Дина полностью обрела «собственную» жизнь и стала Аниной спутницей, а та даже не догадывалась, что общается с призраком собственного подсознания. А санитарка? Да, да, и санитарка, подсказавшая «Дине» ее имя и упомянувшая историю убийства жила только лишь в Аниной фантазии, как чокнутая графоманка Помидоркина и придурочный Гена со своим вечным «погадай, погадай, принцесска!»

Никто не убивал Дининого мужа. Его вообще не было в природе, как не было санитарки, Помидоркиной, Гены и самой Дины, как не было горного аула, похитителя, гневного отца Айшет и ее несчастных сестер.

Нет! Не могла Аня поверить в это! Дина — да, Дина была наваждением, и после объяснений все встало на свои места, все вспомнилось и прекратило быть. А вот жизнь на Кавказе из памяти уходить не хотела. Аня помнила каждую минутку своей жизни в поселке, у нее не было ни одного провала, как у нее-Дины. Вышедшая из воспаленного разума Дина попросту не могла иметь прошлого. Но разве может вполне логичное многолетнее прошлое влезть в сознание из ничего, как Аню пыталась убедить Ирина? Что-то в этом неверно…

Принцесса Турандот. Дух китаянки, вселившийся в правительницу и мстивший всем мужчинам за тяжкие обиды… А если и правда одержимость? Как все сложно…

И у Кости вызвала отвращение своими странностями и заскоками. Костя… Аня почувствовала, как скорбно сжалось сердце, как прервалось дыхание. Неотступные признаки понесенной утраты. Он так посмотрел на нее в Александровском саду, как будто умер. Наверное, человеку нормальному страшно общаться с гостем, у которого галлюцинации — что от такого можно ждать? И он еще по-джентльменски с нею обошелся. Другой на его месте сразу же позвонил бы в Кащенко и вызвал санитаров.

Нет, не радовало Аню ее нынешнее безбедное положение. Что-то не позволяло сложить крылышки и спокойно вздохнуть у вновь обретенной тихой пристани.

Иногда во сне перед глазами вставала тьма незнакомого подъезда. Аня вбегала в него, слыша за спиной дыхание погони. Спотыкаясь, взлетала по ступенькам — а нечто, прячущееся во мраке за спиной, все сокращало и сокращало расстояние между ними. В последнем рывке бросалась Аня к двери, забегала в чужую квартиру, пыталась объяснить что-то перепуганной хозяйке, но та не понимала ее и хотела выгнать.

И вот «катушка» замка медленно поворачивается…

— Нет! — кричит Аня и в попытке убежать просыпается.

Тогда чуткая одинокая Ирина, которой пришлось переселиться к хозяйке, приносит ей успокоительное и сидит рядом, держа за руку, словно маленькую.

— Я не убегу больше! — клялась Аня домработнице. — Только не отправляйте меня в больницу! Я не выдержу там опять.

Но Ирина была женщиной осмотрительной. Под видом своего старого знакомого она привела в дом доктора, который наблюдал Аню до ее побега.

— Вам развлекаться надо больше, — сказал психоаналитик, пристально глядя на Аню. — Не сидите вы дома в четырех стенах. Слетайте к морю, в теплые страны, под присмотром Ирины Владимировны, конечно. Позагорайте там. Нет лучшего лекарства, чем яркое солнце и хороший климат, уж вы мне поверьте!

Аннушка Сергевна противиться не стала. Расторопная Ирина собрала вещи, заказала билеты — и вот уже через пару дней их ослепляло улыбкой солнце Эль Гуны, по-особенному яркое, чем ближе к зиме.

— Как здесь спокойно! — удивилась Аня, впервые выйдя на террасу из своего номера в отеле «Шератон Мирамар» и окинув взглядом египетскую Венецию с ее аристократическими, устремленными на поиски приключений белыми яхтами у пристаней, с катерами, что курсировали от острова к острову рукотворного архипелага, с экзотическими деревьями и восточной архитектурой.

— Знала, что вы будете этим довольны! Мне тот мой знакомый посоветовал Хугарду, но люди опытные предупредили, что в Хугарде полно русских — а вы ведь сами знаете, как оно бывает, на отдыхе с нашими… Уж хоть тут от них отдохнуть, глаза б мои не видели! Они, конечно, и здесь есть, но не сравнить с Хугардой. Нравится?

Аня улыбнулась. Еще бы после стольких мытарств и злоключений ей не понравился пятизвездочный отель и самый лучший курорт на Красном море!

Ирина очень была собой довольна. Она так стремилась угодить хозяйке, что порой вела себя до несносности назойливо.

Однако уже на следующий день выявилась очередная подробность, омрачившая Иринины надежды на выздоровление Ани.

— А почему здесь только дети? — спросила та на пляже, по-турецки сидя в полосе прибоя и вместе с разновозрастной ребятней строя средневековый город. — Это школьный лагерь? А вон совсем малыши, неужели их отправили без присмотра, одних?

Ирина поняла ее не сразу:

— Почему одних? А родители на что? По мне так тут взрослых многовато даже. И не так уж мало русских, между прочим. Этих, новых, с распальцовкой. Фу!

Аня встала на цыпочки, приложив ладонь козырьком ко лбу, огляделась. Солнце охватило ее тонюсенькую фигурку в аккуратном черно-белом купальнике, которая сегодня весь день мелькала в кутерьме веселящихся ребятишек. Аня прыгала и ныряла с ними, не боясь обгореть под жаркими лучами и не уставая, точно само воплощение Игры.

— Где они? — спросила она, скользя взглядом по шезлонгам на берегу, по морю и дорожкам, ведущим от гостиничного комплекса к пляжу. — Ты говоришь о моряках и работниках отеля? Да нет же, я имела в виду приезжих!

— Ну так и я их имела в виду! — растерялась Ирина, видя развалившихся в шезлонгах курортников, болтающихся в море кайтсерфингистов с разноцветными парашютами над головой, пловцов, туристов, снующих на яхтах между островами. Правда вот, глаза у них у всех были какие-то пустые, как у тех русалок-утопленниц. Нерадостные были глаза. Будто замороженные. — А знаете что, Аннушка Сергевна, я ведь вам здесь уже кое-кого присмотрела. Если где и знакомиться, то только тут: народ-то всё сплошь состоятельный, респектабельный, иностранный…

— Как это — кое-кого присмотрела?

Ирина лицом показала, как. И еще подергала для важности бровями. Аня рассмеялась:

— Вы сваха, Ира? Ой, я не могу! Ира, а давайте своей личной жизнью я все-таки буду заниматься сама?

После этого, одернутая и поставленная на место самым тактичным, а оттого еще более обидным способом, домработница с мрачным видом вернулась в свой шезлонг.

— Сама! — с остервенением размазывая по себе крем от солнца, пробухтела она еще более противным голосом, чем всегда. — Заметно, как ты сама! Людям на смех целый день с сопляками-спиногрызами носишься, кто к тебе подойдет? Все как на дуру смотрят, у виска крутят… Нет — и не надо. Моё дело маленькое…

Аня изо всех сил зажмурилась и быстро открыла глаза. Пляж на мгновение заполнился полупрозрачными телами людей, но они стремительно исчезали одно за другим, словно лопающиеся мыльные пузыри, и по-прежнему вокруг оставались только сверкающие изнутри дети с живыми глазами и бурной жаждой деятельности.

— Не понимаю! — прошептала она. — То я вижу то, чего нет, то не вижу того, что есть…

— 2-

Через пару дней Ирине пришлось пожалеть о том дне, когда она решила побаловать себя, составив Ане компанию на курорте.

— Уж лучше бы я осталась дома! — втайне от Ани ворчала она.

Хозяйка была неуемным игроком. Она испробовала все развлечения, предлагаемые Эль Гуной (даже гольф!), и повсюду Ирине приходилось таскаться следом за нею, словно верному Санчо за помешанным идальго Кихотом. Аня успевала везде: то она кувыркалась с юными приятелями в аквапарке, то звала домработницу за компанию на аттракционы, водный велосипед, мотоцикл или кайт, то резалась с кем-нибудь из знакомых ребятишек в теннис или соревновалась с ними в гонках на картах, а после всего этого глубокой ночью могла побежать на катер и уплыть на остров Кафр, чтобы напрыгаться вдоволь на огромной открытой дискотеке «Арена». И ее уже нисколько не смущало отсутствие людей. Аня поняла — всё именно так, как должно быть.

В конце концов Ирина взбунтовалась и отмела идею дайвинга:

— Ни за что я не напялю на себя этот чертов акваланг! — сказала она с возмущением. — Что за дурацкие развлечения? Всё это от лукавого!

— Да это же совсем безопасно! Дорогу переходить и то более рискованно, чем нырять!

— Знаете что, вы мне это прекратите, Аннушка Сергевна! Я не позволю вам нырять! Зачем это надо?

— Там очень красивый рельеф дна, коралловые рифы и всевозможные рыбы! Там просто сказка! — сияя глазами, рассказывала Аня.

— Начиталась рекламы! А они могут дать гарантию безопасности? Слышали о кессонной болезни?

— Гарантию безопасности не сможет дать никто. Любой шаг — это несбывшееся падение. Любое движение — это игра, а игра — это всегда больший или меньший риск! В конце концов, если тебе на роду написано умереть от того, что ты подавился косточкой, то кессонная болезнь тебе не страшна.

— Хм! А что мешает мне, болея кессонной болезнью, подавиться косточкой? — сыронизировала домработница. — Нет уж, дорогуша. Раз вы так хотите — пожалуйста! А я подожду вас лучше на берегу!

— Как хотите! Но потом не жалейте, что упустили приключение, когда я буду показывать вам сделанные фотографии! — и, повертев перед собой новенькую цифровую фотокамеру для подводных съемок, Аня вприпрыжку помчалась к катеру.

А Ирина, поёжившись, огляделась по сторонам и, заметив тех, кого должна была заметить, развела руками и кивнула.

Море шелестело маленькими, почти незаметными волнышками, ласкаясь к теплому бризу. Краснокирпичные бунгало гостиничного комплекса вырастали из желтой пустыни, как и пестролистные пальмы, превращая поселок на берегу и несколько искусственных островов в большой оживленный оазис.

Не дойдя до инструктора, Аня замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Тело казалось горячим и сухим, а загоревшую кожу будто бы распирало изнутри буйной, неусидчивой жарой, одних способной разморить, а других — вытолкнуть на подвиги.

Аня уже не понимала, сон это или явь. И что было правдивее — полное лишений бегство в никуда с выдуманной подругой или нынешнее сытое существование под крылом заботливой женщины, внешне так похожей на эту несуществующую подругу?

Сердце вдруг пронзило острым чувством одиночества — не простого человеческого одиночества, а какого-то незыблемого, миллиардолетнего, извечного…

Это было полное отсутствие надежды и отсутствие того самого, что способно принимать эту надежду. Никто и никогда не сможет заглянуть в закоулки ее души. Игра — то, что отвлекало весь ее род от гнетущего чувства пустоты и одиночества во Вселенной — снова потеряла смысл. А ведь прежде она никогда, никогда не задумывалась об этом!

Аня раскинула руки, подняла лицо к солнцу и беззвучно прошептала одними губами:

— Что делать мне? Бежать, да поскорей?

А может, вместе с ними веселиться?

Надеюсь я — под маскою зверей

У многих человеческие лица…[11]

— Мисс! Мисс, вы станете погружаться? — на исковерканном английском крикнул не вытерпевший ожидания инструктор.

Наверное, сейчас его окружала толпа туристов, жаждущих спастись от солнца в прохладной глубине среди коралловых рифов, но сейчас Аня видела не их, а пустые, плавающие в воздухе и неотличимые друг от друга маски. А в лице инструктора, местного работяги-копта, читалось глубокое равнодушие покорного судьбе. Таким был чабан Муса в ее поселке, что бы там ни говорили Ирина и доктора о ложной памяти. Муса обычно молчал, не мастак он был трепать языком, но случалось, кому-нибудь доставало упорства разговорить его. И тогда он медленно, растягивая слова, рассказывал-исповедовался: «Мой прадед был чабан, мой дед был чабан, отец был чабан, мои дети, внуки и правнуки тоже будут чабаны, если их не убьют». И Аня помнила это ощущение бездны по ту сторону его глаз. Помнила она и полинялые глаза тех женщин, чьих сыновей, мужей или братьев убили на проклятой войне — и в них было такое же смирение и неучастие в Игре. Они остановились и поднялись над нею. Нет, они не стали ни умнее, ни мудрее. Но они вышли из вечного бега по кругу и смотрели на этот коловорот будто посторонние наблюдатели.

— Yes, I do! — сказала Аня в ответ и побрела к катеру.

— Позвольте вам помочь! — вдруг на чистом русском языке произнес мужской голос.

Она взглянула вверх, а к ней по сходням спускался молодой человек в черной бандане на голове и коротких шортах-плавках. Мужчина показался Ане неприятно знакомым, и стоило ему чуть приспустить темные очки, девушка поняла, кто это. Он протянул ей руку и провел на борт.

— Отличная встреча! В лучших традициях романтического кино типа лавстори! — сказал Нагафенов, глядя на Аню. — Русалка и вампир! Неплохо мы с вами зажгли на Хэллоуин! Телевизор не смотрите?

— Нет.

— Эх, жалко! Мы с вами очень неплохо смотрелись на экране! Кстати, камера ничуть вас не полнит, телевидение вас полюбило!

На его пальце по-прежнему холодно блестел перстень-коготь, а когда он повернулся к Ане спиной, та разглядела у него на лопатке небольшую татуировку в виде креста, оплетенного розой. Загореть Нагафенов еще не успел — это значило, что прилетел он в Египет совсем недавно, может быть, даже сегодня. Зато нынче телеведущий выглядел вполне живым, здоровым и полнокровным, ничем не напоминая поднявшегося из гроба упыря.

Аня инстинктивно решила сразу же установить дистанцию:

— Разве вампирам не противопоказано солнце? — уточнила она, давая понять, что намерена поддерживать вооруженный нейтралитет.

— Даже у вампира может быть уик-энд! — со значительностью ответил шоумен, показывая, что станет переводить все ее колкости и выпады в шутку. — А где вы остановились?

— В «Шератоне»…

— Ух ты! Неплохо. А я в «Гольф Штайгенбергер», — он махнул рукой в сторону острова гольфа. — Игру эту я не люблю, но администратор мой забронировал номер там, и я не стал возражать… А вы?

— Что я?

— Любите гольф?

— Не могу сказать, что люблю, но поиграть интересно…

— Да… Поиграть вам всегда интересно… — задумчиво проговорил Нагафенов, глядя в морскую даль. — Ну что ж, играйте! Человек живет, играя всю жизнь! Эти маски, ужимки, недоговоренности…

И тут один за другим из пустоты стали появляться люди. Походило это на сюжет старого фильма «Лангольеры», когда на несколько минут герои попали в будущее, а затем «съехали» в собственное время. Вначале поднялся невнятный гул и проступили прозрачные призраки из небытия, а после — голоса и обычные, плотские, мужчины и женщины разных стран мира.

Аня озиралась, не зная еще, радоваться случившемуся или горевать из-за утраты покоя. Их, людей, было так нестерпимо много, и все они были чужими, отвратительными, суетными. Наверное, мысли отразились у нее на лице, потому что Нагафенов, по обыкновению криво усмехнувшись, проговорил:

— Ну вот теперь вы со мною согласитесь. Ужасное зрелище, не так ли? Стать мизантропом очень просто — нужно поближе познакомиться с парой-тройкой сотен людишек из различных слоев общества. Увы, моя профессия предполагает именно это. Да и ваша… Я ведь наводил о вас справки, Анна Сергеевна! Не сказать еще, что Анна Зайцева — это бренд, но для зверей в шоу-бизнесе нет невозможного!

Теперь ухмыльнулась Аня:

— Конечно! Это ведь так просто: купить нескольких продажных журналюг и их шеф-редакторов. Пропиариться в Интернете, потаскаться по тусовкам и «пати» — и все. Ты на слуху, не сделав в этой жизни ровным счетом ничего! Были бы деньги!

Нагафенов даже глазом не моргнул. Более того — обрадовался:

— Да! Именно! Вот видите, как хорошо вы понимаете первоочередные задачи будущей селебрити! Звенеть всегда, звенеть везде, как на морозе яй… Упс! — он шлепнул себя по губам, как будто оговорился случайно. — Сорри, там дальше все неприлично…

Аня не смутилась — ей, наоборот, стало смешно. Засмеялся и чуть пристыженный (или сделавший вид, будто пристыжен) телеведущий.

— Да, простите, работа такая. Иногда нет-нет да спошлишь, а то и матернешься. Но ведь я прав! Если в Серебряные времена бичом человечества была цензура и гонениям подвергались талантливые люди, то теперь этим бичом стало бабло и быдластость публики, под которые ложатся все власть придержащие — а под ударом снова талантливые. Как там сказал классик? «Талантам надо помогать — бездарности пробьются сами!» Собственно, я что хотел сказать. Таланта, думаю, лично у вас негусто, но в нашем деле главное — выгодно продаться. Все продают себя в конечном счете — и инженер, и дантист, и даже грузчик на вокзале. Просто не все делают это с выгодой для себя.

Катер вышел в открытое море, оставив позади россыпь островов и судна-работяги. Нагафенов лениво потянулся бледным торсом и предложил собеседнице подняться на верхнюю палубу, где находилось мини-кафе. Возражать Аня не стала, и они уселись за столиком под соломенным тентом, а телеведущий заказал им обоим по бокалу «Perrier» со льдом.

— Так вот, — продолжал он, с небрежным изяществом устраивая локоть на подлокотнике ротангового кресла, где, разморенный жарой, едва ли не улегся, продолжая пристально глядеть на Аню сквозь полусмеженные веки, — продать можно всё и всякого, — Нагафенов всплеснул рукой и провел серебряным когтем по запотевшему бокалу со льдом. — Не верите? Однажды мы провели эксперимент. В переходе метро мы нашли парнягу. Он тренькал там на гитаре всякие «Звезда по имени солнце» да королей-с-шутами, не очень талантливо тренькал, не всегда попадал в ноты. Средненький такой лабух. Приодели. Облагородили у стилистов. И начали выдавать в прессе за внучатого племяша Примадонны. Скоро он так поднялся, раскрутился, стал ездить на гастроли за рубеж. Остапу Бендеру с Шурой Балагановым и не снилось! Борисовна, конечно, в итоге устроила скандал, надавала вашему покорному слуге по шее… Но идею оценила и простила. Да-с, простила! Святая, просто святая! Одно слово — Примадонна! Анна Сергеевна, а что вон там был за островок такой прелюбопытнейший?

Нагафенов подал ей бинокль, наведя его на поселок Эль Кафр, который они миновали минуты три назад и уже значительно от него отдалились.

— Прямо восточный базар из «Тысячи и одной ночи»!

— Кафр, — взглянув, ответила Аня и отпила глоток студеной минералки из облепленного пузырьками бокала. — Торговый центр Эль Гуны. На самом деле он по сути и есть базар.

Шоумен засмеялся:

— А, тот самый знаменитый Кафр! Да, но я вот как-то не люблю все эти проспекты и путеводители… Верите — ни в одной поездке ими не пользовался! Хотите сразиться со мной в шахматы? Вы ведь играете в шахматы?

— Думаю, нет. Хотя зарекаться не стану…

— Вот и не нужно! Человек так много о себе даже не подозревает! Итак, с вас — партия! Заметано! После прогулки я наведаюсь к вам в «Шератон», и отвертеться вам не удастся.

Аня смерила его быстрым взглядом и отвернулась, сохранив свой ответ при себе.

— 3-

Перед погружением инструктор попросил группу выслушать некоторые наставления.

— Чего он там лепечет? — не понял крупный, коротко остриженный мужчина с впечатляющей нижней челюстью. — Есть тут еще русские?

Все осторожно отодвинулись, оставляя замешкавшуюся Аню наедине с ним.

— Я по-ихнему не шпрехаю ни… э-э-э… хрена, — он оглянулся на женщин. — А этот чурка мог бы и русский выучить из уважухи!

Аня поморщилась:

— Я переведу, — пообещала она в надежде, что эта гора мяса и мышц умолкнет.

— О! Молодец! Мелкая, а молодец! Как тя зовут?

Инструктор сделал вид, будто ничего не заметил. Судя по всему, для него это был не первый турист из России.

— Он говорит, — шепотом переводила Аня, — что на рифах желательно надевать специальные тапочки и…

— Белые, штоль? — гоготнул нувориш. — А на фига там тапочки, в воде-то?

— В рифах живут морские ежи и некоторые еще более опасные рыбы. Если вы случайно наступите на иголки, то не сможете ходить неделю.

— А че, тапочки спасут? — с сомнением разглядывая матерчатую обувь, прогудел тот. — Блин, развели всякой параши, искупаться негде! Слышь, а ты спроси его, акул здесь нет?

Аня дождалась, когда инструктор закончит фразу и подняла руку. Нувориш презрительно хмыкнул у нее за спиной.

— Акул здесь много, но на людей они не нападают.

— Че? А он за акул отвечает? Не, я ему бабло не за то бошлял, чтобы мне отхватила ногу какая-нибудь здешняя акула!

Аня стиснула зубы, борясь с яростным желанием испепелить его на месте. Она не знала, как бы у нее это получилось, но намерение оттого слабее не становилось.

Нагафенов стоял в сторонке, слушал лекцию и не вмешивался в их беседу. На лице своем он выказал такое внимание, как будто собирался записывать за лектором все его рекомендации.

— Пожалуйста, — почти прошипела девушка, не оглядываясь на соотечественника, — не мешайте слушать. Если вы боитесь, лучше заберите деньги и вернитесь, зачем устраивать скандалы?

— Слышь ты… мелкая! Будет меня еще всякая бздюшка брать на понт! Ты клюв-то береги, поняла? Поняла, спрашиваю?

Зрение Ани застила огненная пелена. Она отключилась на несколько мгновений, а когда в глазах прояснилось, обозленного нувориша уже теснили от нее в сторону. Ее саму, улыбаясь, обнимал за плечи Нагафенов:

— Анна! Как слышно? Прием!

Она помотала головой и выдохнула. Ей показалось, что воздух колыхнулся, как в пустыне над раскаленным песком, и слегка затуманился дымком или паром. Если бы здесь стояла минусовая температура, Аню это нисколько бы не удивило.

— Ну нельзя же так, Анна! Мало ли на белом свете дегенератов? А вы чуть не хлопнулись в обморок!

— Не выношу хамов! — процедила она, с ненавистью покосившись в сторону нового русского, и тот сразу же сделал угрожающий жест в ее адрес.

— А кто их любит? Но люди таковы. И, к сожалению, это еще не самый худший представитель человеческого племени…

— Кто же худший?

— Да вот хотя бы я, к примеру! Просто отведите на мне душу — ущипните там или стукните… и давайте уже поможем друг другу надеть акваланги! Ничего, что я к вам присоединился?

— Уж лучше вы! — мрачно буркнула та.

— Да забудьте вы! Держитесь меня, и эта свинья к вам не полезет больше. Ну развезло мужика на солнышке, с кем не бывает! Им же бесполезно твердить, что Египет и высокоградусный алкоголь — вещи несовместные…

Остальные отдыхающие Эль Гуны, разноязыко переговариваясь и готовя снаряжение, с опаской поглядывали на невозможных психов из Russia.

— Очередной раз прославили самую лучшую в мире родину, — насмешливо прокомментировал Нагафенов. — Мистер! Плиз! Сорри, плиз!

И он пустился выспрашивать значение жестов, которыми инструктор собирался общаться с группой под водой. Аня опустила на глаза очки и повесила на шею фотокамеру.

— Угу, угу! Гуд! — шоумен показал копту большой палец. — Андестенд! Гуд, сенькс!

Настроение Ани испортилось окончательно и бесповоротно, когда при спуске в воду новый русский нарочно толкнул ее мясистым плечом, да так сильно, что она со всего размаха ударилась бедром о борт катера.

— Извини, землячка, не заметил тя, мелкая больно!

Она порадовалась, что Нагафенов разговаривал с ныряльщиком и пропустил мерзкую сцену. Больше всего ей не хотелось, чтобы телеведущий вмешался и дал желтой прессе повод раздуть из этого конфликта сенсацию. Хотя какой-то противный внутренний голосок подсказывал ей: для звезды «Мегаприкола» это было бы дополнительным пиаром. Аня понятия не имела, что любимой присказкой Василия была, мол, если деньги не пахнут, то и цвет пиара значения не имеет никакого.

— 4-

На глубине страсти улеглись. Приятная прохлада обняла тело и лишила его веса. Не было никаких звуков, кроме легкого шипения выдыхаемой струи воздуха и негромкого перестука пульса в висках.

Аня увлеченно фотографировала рифы, рыб, водоросли, солнце сквозь толщу воды и вскоре совсем позабыла о подлом соотечественнике и его пьяной выходке. В воде перестало болеть ушибленное бедро и униженное самолюбие.

Она не прикасалась ни к чему, как советовали бывалые пловцы, а увидев притаившуюся среди кораллов каменную рыбу с острыми ядовитыми шипами на спине, убедилась, что советы родились не на пустом месте. Уродливая причуда природы, рыба, похожая на часть ландшафта, открывала гигантскую пасть, втягивая в себя воду вместе с зазевавшимися мальками и планктоном. Маленькие глазки поглядывали на людей без всякого опасения: тварь верила в свою неуязвимость, как инквизитор — с силу распятия.

Нагафенов подплыл к Ане, указал своим «когтем» на крупного, притаившегося в расселине игольчатого ежа и подал ей свою камеру. Та кивнула, не заметив странной тени, мелькнувшей за скалою справа.

Телеведущий пристроился к ежу и в ожидании съемки, балуясь, вывернул металлистскую «козу». Аня улыбнулась и нажала спуск. Стоило ей сделать это, как что-то огромное, невероятной мощи пролетело мимо, ударив девушку так, что ее закрутило волчком и швырнуло на рифы. В бешеном вращении Аня только и успела разглядеть приметный хищный хвост.

Нагафенов рванулся к ней, но не успел. Аня налетела на кого-то из согруппников. По иронии судьбы, им оказался тот самый новый русский.

Он угодил на каменную рыбу. Забившись в клубах собственной крови и пузырей непонятно откуда взявшегося воздуха — это потом установили, что один из шипов пробил шланг акваланга, — нувориш попытался всплыть. Тотчас же метнулся к нему инструктор, несколько человек из группы, сам Нагафенов…

Когда все вынырнули, раненый был уже в глубоком обмороке, с лиловым лицом и опухшими проколами на спине.

— 5-

Всю обратную дорогу в самолете Аню лихорадило. Отдых был безвозвратно испорчен. Ей снился взбалмошный, ни к чему отношения не имеющий сон, будто она в исподней тонкой рубашке мчит на взмыленном белом скакуне, сама не ведая, куда и зачем. И конь счастлив, и счастлива она, но только точно знает: если они остановятся, произойдет что-то ужасное.

И черными крыльями летят над ее пригнувшимся к белой гриве телом густые распущенные волосы…

Просыпаясь, видела Аня мрачное лицо домработницы. Та суетилась, напоминая хозяйке о грядущем судебном разбирательстве и хлопоча о свидетелях, которые могли бы дать нужные показания. Ане это было почти безразлично. По ее, а не по чьей-то вине между жизнью и смертью находился человек. Пусть человек поганенький — да прямо скажем: не человек, а животное в одежде — но тем не менее существо живое, а кем-то, возможно, даже любимое. А, да при чем здесь это?! Аня снова и снова проигрывала в уме те секунды под водой. Занеси ее чуть левее, ну хоть на полметра — на не произошло бы ничего страшного. Она задремывала, представляя себе, как, увернувшись от нувориша, падает на кораллы сама и, исколотая морскими ежами, поднимается на катер. Всего бы чуть-чуть!..

Она не плакала. Не тот был случай, чтобы плакать, и не тот человек. Но думать о том, как будет отвечать в московском суде, говорить с адвокатом, смотреть в глаза родне пострадавшего, ей не хотелось.

— Ой, да будет вам, Аннушка Сергевна! — раздражалась Ирина, и голос ее становился еще противнее. — Там, поди, еще и родня такая, что вам в укор выставят — отчего, мол, не до конца… И не надо, вот не надо так на меня смотреть! Знаем мы этих людишек! Если ему ничего не стоит ударить женщину, то будьте уверены, другие к нему относятся в точности так же. Не убивайтесь вы по этой мрази!

Но то, что было после, оказалось для Ани полнейшей неожиданностью. Нет, не сборище каких-то людей с транспарантами: «Убийца!» и «Требуем справедливого наказания для убийцы!», а нечто другое.

Несколько свидетелей показали, что Гаврилов Евгений Павлович — так звали пострадавшего, который остался лежать в реанимации каирской клиники, — был знаком с Зайцевой Анной Сергеевной задолго до их поездки в Египет. Ухаживал за нею. Добивался ее руки. Но всё тщетно. В подтверждение прикладывали к делу фотографии и пленки (кто сейчас фотографирует на пленки?), где Аня была запечатлена в компании того самого Гаврилова.

— Я уж не знаю, почему этот Гориллов так за нее зацепился… — с выражением говорила не знакомая Ане девица с густо накрашенными глазами и скромно потупилась, когда судья сделал ей замечание. — Простите, ваша честь, я по привычке… Больше не буду. Я и Аньке говорила: сходи ты к бабке, прикупи отворот, зачем тебе этот гамадрил… простите, ваша честь!.. этот человек, хотела я сказать. По существу говорить? Ну… по существу, Аня… эм-м-м… Зайцева Анна Сергеевна никогда не проявляла по отношению к Евгению никакой агрессии. И никаких угроз с ее стороны тоже не было. С его? Ну и с его, вроде, тоже не было… Да нет, нет, я не сомневаюсь, просто это при мне не было, а как там без меня — знать не знаю!

— А я знала, знала, что эта… Зайцева… доведет Женю до беды! — вопила другая особа, тоже возникшая пред Аней впервые.

— Свидетель, вы подтверждаете, что знали Зайцеву Анну Сергеевну 1982 года рождения, а также Гаврилова Евгения Павловича 1971 года рождения?

— Почему — знал? И знаю, надеюсь! Всё-таки Женя — парень крепкий. Любил он ее сильно. А она, говорят, убивалась по другому.

— Ваша честь, я протестую и прошу последнюю фразу свидетеля в протокол не вносить как не относящуюся к делу!

— Протест адвоката обвиняемой отклоняется! В данном деле суд заинтересован в прояснении всех фактов, предшествующих событиям четырнадцатого ноября.

— Но, ваша честь, свидетель ссылается на чужие, непроверенные предположения…

Голоса, голоса… Для Ани, давно сидевшей, сжав виски ладонями, они слились в сердитый гул осиного роя, где каждый готов был ужалить ее побольнее. А она не помнила ничего — ни лиц, ни того, что хором твердили они. Перед глазами стояла Динка-невидимка и ее попытки разузнать, за что она убила своего мужа. Все это складывалось теперь в какое-то мрачное, изощренное и весьма долгосрочное пророчество, касающееся самой Ани.

— Ира, скажите, я что — правда знала этого Гаврилова? — спросила она в перерыве, когда адвокат грустно констатировал, что, видимо, приняв во внимание факты душевной болезни Ани, подтвержденные лечебными учреждениями, где она наблюдалась прежде, обойтись условным сроком не удастся и что ей грозит принудительное лечение.

— А мне же откуда знать, Аннушка вы моя Сергевна?! — причитая, ответила Ирина. — Я ведь из ваших знакомых только того видела, по которому вы убивались. Видела, да и то мельком!

Потом… Потом была какая-то русская свидетельница из той дайверской группы, в которой случился несчастный случай. Богато одетая, с натянутым лицом и хорошо тренированным телом, та вышла к тумбе для свидетелей и жестко показала, что Аня, по ее наблюдениям, нарочно толкнула Гаврилова на риф. Она подробно расписала их ссору на катере и его последнюю выходку.

— Вы заметили какую-нибудь акулу… или просто крупное животное, которое могло бы — пусть хотя бы теоретически — напасть на гражданку Зайцеву?

— Нет, что вы! Не было никаких акул, ваша честь! Она сфотографировала господина Нагафенова, увидела под собой потерпевшего и бросилась на него. Он мужик здоровый, но под водой все равны, да прибавьте еще эффект неожиданности.

— Это ложь! — закричала Аня, не в состоянии больше держать себя в руках. — Спросите, вызовите сюда Василия Нагафенова!

— Подсудимая, сядьте. Сядьте, подсудимая. Сядьте. Всему свой черед. Суд разберется. Сядьте. Дайте воды подсудимой! Будьте добры, дайте воды туда! Продолжим заседание!

На это слушание Нагафенов явиться не смог из-за срочного отъезда. Он звонил Ане. Извинялся и обещал дать показания на следующем этапе разбирательств.

— Василий! Пожалуйста, вы только скажите: но ведь была акула?

— Была, была, Анечка, ну что вы, глазам своим не верите, что ли?!

— Уже не верю. Ни глазам, ни кому-то… и себе тоже не верю.

— Была акула, Аня! — серьезным тоном постановил Нагафенов. — А со стервой Косынцевой я еще разберусь, будьте уверены! Для вранья у нее наверняка есть какие-то мотивы. Ничего, за ложные показания предусмотрена статья. Так что не отвертится… Главное — молитесь, чтобы поганец-Гаврилов выжил. Всего! Всего! Всего! Целую в обе щечки! Бегу! Мне пора. Анечка, вы простите! Бегу!

— Выпейте пустырничка, Аннушка Сергевна. Выпейте! Всё своим чередом идет. Ваше дело правое. Плохо, конечно, что вы не помните, ухаживал за вами этот Гаврилов или нет…

А на следующий день Ане сообщили, что Гаврилов Евгений Павлович скончался в египетской больнице. Под арест ее отчего-то так и не взяли, но дать подписку о невыезде из города заставили.

Ирина ревела в три ручья. Адвокат разводил руками.

Постояв у окна в созерцании голубей, вороны и возникшего из маятника пса, Аня оделась и ушла на улицу. В ранних сумерках ноябрьского вечера ей снова казалось, что из теней за нею наблюдают чьи-то бездушные глаза…

— 6-

Ноги несли ее по Арбату, глаза безучастно скользили по картинам художников, которые уже начинали потихоньку собираться домой. Был тут даже один клоун-мим. Одна часть его одежды и грима изображала Арлекина, а другая — Пьеро. Аня остановилась и долго смотрела на уличное представление одного актера. Мим был пластичен и ловок. Наверняка он учился в каком-нибудь из театральных вузов, а здесь просто пытался подзаработать на жизнь.

— Как тебя зовут? — спросила Аня, вытаскивая из кошелька сотню и собираясь уходить.

— Костей, — чуть шмыгнув носом, отозвался простуженный на осеннем ветру юноша.

Аня выгребла почти всю свою наличность в его шутовской колпак и ушла, провожаемая озадаченным взглядом мима и нескольких художников, выставлявших свои работы неподалеку.

— Аня! — вдруг прокричал знакомый голос. — Аня! Постой, Аня!

Она вздрогнула и обернулась. К ней, на бегу вешая через плечо этюдник, с двумя завернутыми картинами под мышкой катился Костин приятель — Ваня-Винни-Пух. После круговерти последних дней, когда незнакомые оказывались знакомыми, а знакомое клеймилось выдумкой, Аня даже не сразу поверила в реальность Ивана.

— Привет, Аня! — запыхавшись, остановился он перед нею и, несмотря на это, исподтишка разглядывая девушку в новом образе — художник! — Привет, вот хорошо, что я тебя узнал! Ты где сейчас?

Она отвернулась и пожала плечами:

— Не знаю. В аду, наверное…

— Слушай, ну ты, если что-то надо, говорила бы! Я мигом помогу, да и Толян, и Валерка. Валерка, между прочим, правдами и неправдами вытрясал из меня твой номер мобилы. И никак не хотел верить, что у тебя его нет! Ты почему грустная какая-то? Не хочешь рассказать?

Аня отрицательно покачала головой.

— Ну и ладно, ничего, все равно все пройдет и все будет хорошо! — бесхитростно погладив рукав ее пальто, утешил толстячок.

— Дай-ка лучше я посмотрю твои картины, — сказала она и долго любовалась полотнами в свете фонаря. — Красиво…

— Хочешь, одну из них тебе подарю? Какая больше нравится?

— Нет, Вань, спасибо. Мне… А давай я лучше завтра куплю у тебя вот эту. Что это? Спираль? Она мне нравится…

— Это я подразумевал Вавилонскую башню. А гусары денег не берут, поэтому дарю ее тебе бескорыстно и с чистым сердцем. Давно у Костика была?

— Давно, — едва сдержавшись, чтобы не вздрогнуть, вздохнула Аня.

— Вот и я с первого числа не видел и даже не звонил. Не хочешь заглянуть?

— Очень хочу! — и когда Аня вспомнила удобный предлог — выигранный мотоцикл — на душе у нее стало легче.

Костик оказался дома.

— Смотри, кого я привел! — и Ваня извлек из-за двери оробевшую Аню.

Костя помрачнел и, ни слова не сказав, впустил их в квартиру. Художник догадался, что между ними как будто пробежала кошка.

— Поставлю чайник! — сказал он и смылся.

Аня развела руками:

— Я…

— А мотоцикл все-таки угнали. Причем днем. Я вернулся, и его уже не было…

— Да бог с ним, с мотоциклом! Костя, я не врала тебе! Честное слово, я не понимаю, что творится вокруг меня! По-моему, это мне лгут на каждом шагу! И с Диной я не нарочно. Наверное, это были остат…

Он молча шагнул к ней и обнял.

— Мы во всем разберемся, Ань! Обязательно разберемся. Мне без тебя было плохо.

— Мне тоже.

— Сейчас спровадим Винни-Пуха и поговорим. Улыбнись, ты так хорошо улыбаешься!

Она кивнула и выдавила из себя улыбку. На сердце стало легче.

Ванька и сам понял, что с ними он третий лишний. Обогревшись, он снова ушел в осеннюю мглу, так и оставив Ане в подарок свою «Вавилонскую башню».

— Давай, расскажи!

И Аня, стараясь не сбиваться, рассказала Косте все, что с нею случилось до и после их знакомства. Костя глубоко задумался.

— Я ничего не понимаю… — признался он. — Все как-то не вяжется одно с другим. Действительно как сон. Слушай, но ведь Гаврилов не узнал тебя там, в Египте?

— Нет. Он даже спросил мое имя, но я не сказала. Но… ты знаешь, после истории с моей Диной я уже начала сомневаться, была ли акула на самом деле. Хотя Нагафенов говорит, что была! А зачем тогда врет та бизнес-леди? В чем у нее может быть интерес?

Костя взял ее руки в свои и принялся разглядывать шрамы.

— Прости, что ворошу старое. Но как в твоей версии образовалось вот это?

— Я помню, как дошла до крайней степени отчаяния. Люди были ужасно предсказуемы, низменны и подлы. Я начала тихо ненавидеть их, а с ними и себя. Это очень страшно. Это падение в бездну. А еще… Да нет, это, пожалуй, ни к чему…

— Ну, говори, говори! — подбодрил Костя.

— Да мало ли что может присниться!

— Ань! Расскажи мне всё!

— Дурной сон. Какие-то размалеванные страшные люди привязывают меня к ветке дерева, и я вишу на руках, а тонкие веревки пережимают мне запястья: кожа вот-вот слезет с кистей, как перчатки. Страшная боль. Вот такой сон…

— И чем он заканчивается?

— Ничем, я просыпаюсь. Хотя нет. Знаешь, последний раз, когда я видела его, то не проснулась так быстро, и меня развязали. Это был ты.

Костя погладил ее руки.

— Да… Я не знал, что все так запутано…

— Я ведь говорю! — воспрянула Аня. — У меня есть уверенность, что никакая я не Зайцева Анна Сергеевна. Но кто я?

— Послушай, а давай попробуем порыть по своим каналам? У Толи отец дослужился до полковника МВД. Хоть он и ушел на пенсию, а связи наверняка остались…

— Нет-нет-нет! Исключено! Костя, я очень не хочу посвящать в это кого-то еще, кроме тебя. Ты не представляешь, как страшно в психушке!

— Догадываюсь… Ну тогда…

Тут она услышала знакомый сигнал. В ее пальто на вешалке в прихожей играл мобильник. Бросив взгляд на подсвеченный дисплей, Аня увидела, что это Нагафенов.

— Новые подробности у нас! — бодро сообщил он. — С вас что-нибудь грандиозное в подарок за хорошие новости! Только что узнал! Ваш Гамадрилов помер не от яда рыбы!

— А из-за чего? — тихо спросила она.

— Удар его хватил, вот из-за чего! Солнце, воздух, вода и алкоголь — лучшие друзья инфаркта. Как говорится, чем больше самоубийц, тем их меньше!

— Перестаньте кощунствовать! — попросила Аня. — Человек ведь был…

— Да ладно вам! Короче говоря, приплохело ему еще до того, как вас сшибла та рыбина. Каирские патологоанатомы уверенно написали: инфаркт. Мой юрист с их главным побеседовал, тот и сказал, дескать, кровопускание ему даже облегчило участь, не то бы он прямо на дне ласты и склеил. Яд, конечно, тоже здоровее его не сделал, но укол был всего один, у плеча. Остальные шипы вошли в акваланг.

— Было ведь несколько отверстий, я видела!

— А это были шипы морских ежей. Они хоть и болезненные, но безвредные. Во всяком случае, вашей даже косвенной вины здесь нет. Дело обязательно закроют! Завтра я приеду на слушание и дам показания. Мой администратор уже сообщил мне про повестку…

— Спасибо вам за беспокойство, Василий!

— Да что вы, ноу проблем, как говорят америкосы! Ну что, вы наконец убедились, что люди — сволочи?

— Нет, вы же хороший, — сквозь слезы улыбнулась Аня.

Голос Нагафенова стал довольным, как мурлыкание наевшегося сметаны кота:

— То я! Ну все, Анечка, до встречи!

Костя тактично ждал ее в кухне. Аня ополоснула в ванной заплаканное лицо и вышла к нему.

— У Гаврилова был инфаркт, — сказала она, садясь на прежнее место. — И Василий завтра даст показания в суде в мою пользу. Но как бы там ни было, главного это не меняет: почему все окружающие мне лгут?

— А паспорт? У Ирины был твой паспорт? — спохватился молодой человек.

— Да. С московской пропиской, с моей фотографией, выданный в 2001 году, когда всем меняли паспорта… Я все смотрела.

— Вот черт! А…

— И с моей личной подписью! Зайцева Анна Сергеевна. И иностранный паспорт тоже был…

— Ну что ж такое, никаких зацепок…

Запал Кости сдулся. Он в задумчивости протренькал губами короткий мотивчик, набрал в чайник воды и поставил греться.

— Есть выход. Даже два. Если тебе не привиделись те люди — Дина, которая представилась моей бывшей девушкой, и ее муж… А они не привиделись, иначе откуда у тебя могла оказаться тысяча долларов? Вот! Значит, нам надо проследить за ними. Понаблюдать за соседним подъездом, а потом найти удобный случай вызвать на разговор…

— Я следила за тем подъездом, пока мы не уехали в Эль Гуну… Больше она не появлялась. Да и кто знает, может, она привиделась мне тогда, у подъезда?

— Нет-нет, это исключено! Я тоже видел тогда женщину, подходившую под твое описание. Она тайком входила в подъезд, я еще подумал, чего ради она дурачится?

Аня перевела дух:

— Слава богу! Может быть, не совсем уж я шизофреничка, как меня хотят убедить?

— Между прочим, ты забыла у меня свой рюкзак с амбулаторной картой. Извини, я не удержался и прочел… Имеешь право побить меня за это.

— Не буду я тебя бить. Что скажешь о прочитанном?

— Нет там диагноза «шизофрения»! Подожди!

Костя вышел за дверь и вскоре вернулся из комнаты с ее медкартой в руках:

— Вот, пожалуйста: «Зулаева Айшет, 14 сентября 1982 года рождения, поступила с признаками расстройства сознания 18 октября этого года«…Так… так… так… — он безжалостно пролистал несколько страничек, исписанных невнятным докторским почерком. Повествующем о соматическом состоянии пациентки, а также о ее росте, весе, давлении и температуре. — Ага, вот! «Маниакально-депрессивный психоз, стадия обострения. Рецидивы: последний зафиксирован 20 октября, после чего началось резкое улучшение. Отмечено появление аппетита, нормализация сна и адекватность восприятия окружающих. Суицидальные наклонности не выявлены»…

Аня так и подпрыгнула на стуле:

— Что?

— На, прочти сама!

— Не… выявлены… Но как? Ирина говорит…

— По-моему, твоя Ирина сильно завирает!

— А вот, смотри: «Навязчивая идея о существовании компаньонки по имени Дина, которая меж тем не является частью ее личности или одной из личностей, но роль которой пациентка изредка играет сама при общении с медперсоналом». Разве это не шизофрения?

— Знаешь, Ань, у них там с потолка диагнозы не ставят. Если, конечно, это уважающее себя медучреждение. Иногда, чтобы доказать психическую болезнь, врачам нужно наблюдать больного не один месяц…

— Откуда ты знаешь?

— У меня мама психиатр. В Астрахани, кстати, очень известный и уважаемый.

— Костя… Мне, наверное, уже пора домой. А какой второй выход?

— Съездить в клинику, из которой ты сбежала, и навести справки. Аня!

— Что?

— Останься, пожалуйста!

Она покраснела, и Костя понял ее мысли:

— Нет, ты не то подумала! Ну что ты? Ну, зачем? Просто мне кажется, что я мог бы составить для тебя более уютное общество, чем твоя домработница. А ты — для меня… чем телевизор или комп. Тут ведь целых две комнаты!

— И ты не боишься моего раздвоения личности?

— Веришь — ни капли! Когда я общаюсь с тобой, у меня ощущение, что более нормального человека я в своей жизни еще не встречал.

— Да, да, да! Это обычная маска психопатов, — засмеялась Аня. — Они закрадываются в доверие к жертве, а потом бегают за нею с топориком.

— Мы еще не выяснили, психопат ты или нет, Аня ты или Айшет… Гм! Вот, в довершение всего в рифму заговорил… В общем, топорика у меня нет, а острые предметы я припрячу.

Она подумала о холодной темной улице, о толкотне в электричках, о врунье-Ирине, ждущей ее приезда в огромной, пустой и чужой квартире, которая никогда в жизни не принадлежала Ане. И посмотрела в открытое симпатичное лицо Кости, глаза которого светились надеждой. Он просто очень устал от одиночества и однообразия и не обманывает, признаваясь, что жаждет лишь человеческого общества.

— Я остаюсь, — сказала она, отключая мобильный телефон. — Я остаюсь и завтра же после суда поеду в ту самую лечебницу!

— Мы, — вставил Костя. — Мы поедем в ту самую лечебницу.

— 7-

Не без удивления смотрел Киря на своего шефа. Пожалуй, за долгие годы службы он не видел Нагафенова таким ни разу. Что-то напевая, тот уселся за компьютер и отстучал несколько писем, громко клацая по клавишам серебряным когтем. Затем он осведомился, что лучше надеть завтра в суд:

— Похоже, процесс крупный, будет телевидение!

Покончив с выбором тряпок, шоумен сварил себе и администратору по чашке кофе и рассказал парочку сальных анекдотов.

— Не хотите ли сыграть в шахматы, Кирилл Николаич? Отличная игра! Не дает мозгу усохнуть!

— Не обучен… — потупился Киря.

— Ну и черт с ними, с шахматами! Ах, какая чудная ночь! Не будь наши широты так омерзительно сыры и холодны, я спал бы сегодня на лоджии!

Нагафенов вскочил и с чувством продекламировал:

— Но если был без маски подлецом,

Носи ее. А вы? У вас все ясно.

Зачем скрываться под чужим лицом,

Когда свое, воистину, прекрасно?

Как доброго лица не прозевать,

Как честных угадать наверняка мне?

Они решили маски надевать,

Чтоб не разбить свое лицо о камни.[12]

И тут администратора, ждавшего от своего начальника чего угодно, только не этого, осенило: Нагафенов в кого-то влюбился!

12 часть. Твой кумир и герой

— 1-

В алой маске, рыжем пышноволосом парике и огненно-красном платье Зелида походила на ожившее пламя. Она плясала, притягивая к себе взоры цалларийских зевак, собравшихся на главной площади города задолго до основной части праздничной церемонии.

Комедианты не успели узнать об исчезновении Айнора и хозяина гостиницы. Последний раз телохранителей видела Зелида, когда Игалар и ее «красивый господин» уходили на половину владельца дома.

Вернувшись от историка Лесеки, Ольсар первым делом отправился на поиски нынешнего телохранителя нынешней месинары, да не тут-то было.

Одежду в комнате каждого целенийца гостиничная прислуга заботливо развесила в шифоньеры, а на подушки выложила новенькие красные маски.

К себе сыскарь только заглянул, входить не стал: ему не терпелось обсудить новые сведения с кем-то посвященным, и лучше остальных на эту роль подошел бы Айнор. Но погода над Фиптисом была такой, что лучшей грех и пожелать, воздух так и сочился запахом моря, а всеобщая радость меняла мир в лучшую сторону. Все это вполне могло выманить обоих телохранителей — молодого и старого — на прогулку по городу. К тому же им. Возможно, было чем поделиться друг с другом.

Словом, Ольсар, нимало не обеспокоившись, направился в комнату Лорса Сорла, однако доктор крепко спал. Сыскарь понимал, что отдохнуть сейчас не помешало бы и ему самому, и в то же время что-то подсказывало, что не время для снов. И тогда он вспомнил о Вальбрасе.

— Входите, Ольсар! — крикнул тот, услышав шаги у двери.

— Вам лучше?

— Как видите! — расхититель гробниц прохаживался по своей комнате, время от времени поглядывая в окно. — Ну и что Лесеки? Сильно глуп?

— Это была женщина, Вальбрас!

— Сильно глупа? — не моргнув и глазом, поправился Вальбрас.

— Напротив, восхитительно умна. Подобный ум я знавал лишь в одном случае: если беседовал с нашей месинарой, да будут дни ее легки. Одним словом, наши навигационные карты — подделка.

— Да и что нам те карты! — молодой человек небрежно бросил себя в кресло и плеснул вина из кувшина в свой и в чистый бокалы. — Выпьем, Ольсар? Вы слишком возбуждены после этого свидания. Выпейте, прекрасное вино!

Ольсар отмахнулся:

— Как это «что нам те карты»? Карты, которые мы приняли за фантазию картографа, якобы рисовавшего моря и материки Рэи, на самом деле не очень грамотная компиляция изображения материка на обратной стороне нашего мира.

— А-а-а, страна Рэаната! — воскликнул Вальбрас, отпивая из бокала. — Встречал я это название, встречал! Даже, кажется, вспоминаю, где… Это страна дикарей-людоедов.

— Как? Рэ-а-на-та?

— Да. Пишется вот так.

Расхититель гробниц огляделся в поисках чем и на чем можно было бы написать то, что он хотел, и сыскарь подал ему пергамент с нарисованными чудовищами. Вальбрас слегка поежился, увидев их, и вывел прямо под нижней мордой: «Рэ-йн-Та».

— Я читал, что когда-то в древности остров Стонов принадлежал не нам и даже не Ралувину, а правителю Рэанаты. Был там какой-то очень справедливый сказочный правитель — уж не знаю, бывают ли они справедливыми…

— Вальбрас, я все-таки на службе ее величества, не забывайтесь!

— Да бросьте вы пугать меня, Ольсар!

— Так и что там с этой страной?

— Это сказка. Причем настолько непонятная и бессвязная, что мне даже совестно вам ее пересказывать.

— Вы, главное, пересказывайте!

— Потом на Рэанате что-то случилось, и некогда великую землю заселили стада выживших из ума дикарей, а остров Стонов забрал в качестве колонии правитель Ралувина. Его дальний потомок при правлении ее величества месинары Ананты XVIII собирался подарить остров Цалларию, но бабушка нашей месинары оказалась прозорливее и каким-то образом отыграла его в нашу пользу. Это прекратило экспансию Цаллария в те края, но с тех пор наши государства еще больше враждуют друг с другом, чем прежде.

— Стоп-стоп! Вы сказали — «отыграла», Вальбрас! Как это — отыграла?

— Ох, вам ли не знать о любимой игре их величеств?! Да вы разве не читали старую притчу об острове Стонов?

— Знаете, мои интересы всегда лежали… гм… в несколько иной области. Но я уже чувствую, что скоро и мне придется стать географом или историком… — с ехидцей заметил Ольсар. — А вам известны правила той игры?

— Нет. Знаю, что один играет за чудовищ Дуэ, а другой — за созданий Рэи, и на доске эти твари рубают друг друга почем зря, пока одна из сторон не потеряет своего главаря.

Ольсар свернул карту Рэанаты и поднялся:

— Не могу поверить, чтобы Ваццуки отступился от своих целей… Если его интересовал остров Стонов и, как следствие — Рэаната, то отчего бы вдруг он отказался от идеи колонизации? — размышляя вслух, пробормотал он.

— А что, когда ходишь из стороны в сторону, голова начинает лучше соображать? — насмешливо уточнил Вальбрас.

— Совершенно верно! Доктор Лорс говорил, что это из-за притока крови к головному мозгу. Вальбрас, а знаете, мне показалось, что эта Лесеки упорно на что-то мне намекает. Она не могла сказать прямо — этот ее слуга очень уж походит на соглядатая. Кстати, а что вы думаете о масках, Вальбрас? — вдруг перескочил на другую тему задумчивый сыскарь.

Тот перестал зевать и выпрямился в кресле:

— О каких масках?

— О моей, о вашей. Обо всех масках, одним словом!

— Я скажу — а вы меня арестуете. Сейчас, как же, разбежался!

Ольсару стало невыносимо смешно. Он захохотал и долго не мог остановиться. Вальбрас уже и сам понял глупость сказанного; пытаясь что-то произнести, он водил руками, чтобы привлечь к себе внимание собеседника, но тот издавал лишь сдавленные всхлипы и вытирал слезы.

— Ох, простите! Я представил невзначай, как арестовываю вас, красномасочника, и сам в красной маске веду вас в цалларийскую тюрьму — и там мы с вами становимся добрыми соседями по камерам!

— Да будет вам! Что я думаю о масках? Я думаю, что маски нужны немногим — скрыть под ними что-то необычное. Но если бы маски носили только эти немногие, они выделялись бы, наоборот, еще сильнее. Каков выход? Замаскировать всех!

Ольсар кивнул. Он думал в точности то же самое.

— 2-

— Теперь слушайте! — сказал Игалар, когда они с Айнором, проделав длительное речное путешествие, а затем проехав долгий путь в седле, остановились у входа в Обелиск на границе Цаллария и Ралувина.

Фиолетовые сумерки сгущались над знакомым шпилем. Никогда не мог понять Айнор, как одно и то же сооружение может присутствовать в двух местах сразу.

Старый телохранитель извлек что-то из-за пазухи и подал Айнору со словами:

— Берегите это, как зеницу ока. Однажды об этой заколке для плаща рассказала мне ее величество Ананта XVIII: если это появится у меня внезапно и без чьего-либо посредства, это тоже будет означать, что она, хозяйка вещи, находится в большой опасности и мне стоит принять меры. Но — увы… я не знаю, какие меры можно принять. Заколка появилась на моем столе полторы недели назад. Просто возникла из ничего. Еще вечером ее не было, а утром я уже держал ее в руках и недоумевал, покуда не вспомнил о словах месинары. Поскольку она была нужна ее величеству для скорого преодоления пути через Обелиск, я имею смелость предполагать, что и теперь, здесь, она должна стать ключом. Возьмите!

Айнор смотрел на знакомую пуговицу, которая еще так недавно и уже так давно скрепляла воротник походного плаща месинары Ананты ХХ.

— Если все так, как вы рассчитали… — заговорил он медленно и будто даже неохотно, — если ваша месинара — это моя месинара и она вовсе не умирала, то кто же она? Разве может человек быть бессмертным?

— Никто не может быть бессмертным, Айнор. И она не бессмертна. Но она жива, пока жив хотя бы один верный ей человек, а ее благодарность этому человеку не знает границ. Я говорю не о зажравшихся членах месината и не об этих регентах — они что однодневные маски на лике государства. Из поколения в поколение своих семей передают они главную тайну месинары. Они повязаны кровью, временем, статусом — они умрут, но не выдадут. Не оттого что благородны, а потому что на уста их наложена печать. Они словно ярмарочные болванчики на нитках — за них говорят, за них решают, только делают это их руками и их языком. Они не способны на собственное волеизъявление… И… и вы знаете — такой и должна быть истинная свита истинных месиноров! Месинор должен делать свиту, а не она его! Я считаю, предчувствуя свое похищение, ее величество позаботилась о том, чтобы кто-то еще, кроме месинатских марионеток, узнал о творящемся вокруг. Кто-то с живым, свободным разумом…

— Ольсар?

Игалар усмехнулся:

— А себя вы почему не берете в расчет?

Айнор вспомнил собственное детство с юностью и усмехнулся тоже:

— Увы мне. Свободомыслящим я не удался. И не мне бы идти на подмогу месинаре, а…

— Всё так, как надо, Айнор! — упрямо перебил его бывший телохранитель, тряхнув седой шевелюрой; вторя ему, тряхнул гривой гнедой конь. — Не допускайте сомнений. Иногда, чтобы стать свободной, марионетка должна полностью довериться кукловоду. Дерзайте… и прощайте!

Он рывком притянул к себе Айнора, обнял и. грубовато хлопнув по спине, отступил.

— Дерзайте — и да поможет вам Ам-Маа Распростертая!

Айнор взял Эфэ под уздцы, вообразил себе облик месинары и приложил пуговицу-заколку к скважине Врат.

— 3-

Под шквал восторженных криков и рукоплесканий на помост поднялись его величество месинор Цаллария Ваццуки, сестра его величества — месинара Шесса, та самая женщина, в которой Ольсар мог бы признать Аурилиа Лесеки, если бы видел такой, какой она предстала перед библиотечным смотрителем Ясиартом, — и, наконец, венценосный супруг Шессы, нынешний правитель Ралувина, его величество Кей-Манур.

Коралловая маска Ваццуки сегодня изображала довольство. Он не носил рогатых масок, в отличие от большинства своих подданных, но зато в его распоряжении были самые разные лики: гнев, ярость, задумчивость, рассеянность, интерес, насмешка, усталость — и месинор надевал любую из них в зависимости от своего настроения или, что скорее, соответственно тому, каким хотел казаться в глазах окружающих. Длинные пепельно-русые волосы лежали четко разделенными прядями — две на плечах, одна, самая густая, на спине. Парадный камзол кораллового же оттенка проглядывал из-под багровой мантии, расшитой бисером из мелкого граната. На аристократически изящных ступнях его величества красовались короткие и узкие кожаные сапожки в цвет мантии, а голову венчал золотой шлем. Если бы кто-то посмел приблизиться к месинору на расстояние в один шаг, он, этот смертник, успел бы разглядеть переливавшихся на материи камзола неведомых крылатых чудовищ. Искусные мастера вышивали их шелковыми нитями кораллового цвета.

Стража обступила трон Ваццуки, а у ног правителя пристроился верный дурак, смешивший месинора в иные минуты его жизни. Шут разоделся самым что ни на есть идиотским — и оттого очень веселящим толпу — образом. Зеваки показывали на него пальцами и хихикали.

Их величества правители Ралувина, дома у себя носившие белые маски, здесь, дабы традиционно выказать уважение августейшему родственнику, закрыли свои лица полубелыми-полукрасными. Кей-Манур держался несколько стесненно и выглядел не столько месинором, сколько мужем месинары — о, а разница эта огромна! Чувствуя это, шут так и норовил отмочить какую-нибудь непристойность.

Площадь смолкла. Ее словно бы накрыло тишиной. Неподвижно стояли и Ольсар с Вальбрасом, разглядывая легендарного повелителя красномасочников. И если Вальбрас попутно прикидывал, сколько может стоить такой наряд, то сыскаря заинтересовало в Ваццуки нечто совершенно иное.

— Я рад, — негромко сказал месинор куда-то себе в воротник, и дабы услышать отдельные слова, всем приходилось напрягать слух, что Ваццуки, разумеется, нисколько не волновало, — что все вы пришли поздравить меня.

Он покосился на собственный памятник и сделал руками какое-то странное движение, стиснув кулаки, а затем резко раскрыв ладони, будто стряхивая с них нечто липкое и неприятное. Больная тема была бы замята, не вмешайся со своими глупостями придворный дурак.

Шут выкатился из-под ног Ваццуки, заквакал и заржал:

— И-го-го! Я конь его величества Ваццуки, да будет жизнь его не… А-а-а! Это что же, если она будет у Ваццуки нескончаемой, я до самой своей смерти буду таскать эту жирную тушу на своем бедном горбу?!

Все в ужасе сжались. Ни единая живая душа не заметила, как с насмешкой в глазах покосилась на брата Шесса. Надо заметить, что обычно правдивый, нынче шут хорошо приврал: Ваццуки был скорее сухощавым и уж никоим образом не жирным. Однако дурак, не смущаясь, хлопал себя по заднице, ржал, квакал, звенел бубенцами на колпаке и скакал на помосте.

Стражники переглянулись. Потешив себя, шут снова свернулся у ног властелина.

Ваццуки молчал. В толпе кто-то кашлянул, и все вздрогнули в едином рывке.

— Да-а-а… — сказал он наконец, все так же себе в воротник. — А ведь есть мир, где такие вот болваны становятся кумирами. Правители дозволяют им нести чушь на все государство, чтобы глупцы-зрители считали, будто они свободны и сами распоряжаются своей жизнью.

Месинор замолчал, подождал и вдруг, резко запрокинув голову, расхохотался.

Толпа сдулась и опала, подобно дрожжевому тесту, которое взболтали, чтобы оно не вылезало из кадушки. Подданные схватились за животы и покатились со смеху. Ваццуки толкнул шута сапожком, а тот, извернувшись, принялся вылизывать длинным языком его позлащенные шпоры и подковку на каблуке.

Ольсар стал проталкиваться к помосту, хотя они и без того стояли совсем рядом. Чтобы углядеть нечто, завладевшее его вниманием, сыскарь щурился. Всего пять шагов — и вот они с Вальбрасом и Лорсом Сорлом уже близко-близко к трону. Дальше не пустит суровая стража.

— Не могу поверить! — присматриваясь к правой руке месинора, пробормотал Ольсар. — Такое — и упустили?

Тут стоявшая справа от брата месинара Шесса едва заметно повернулась к Ольсару, глянула через плечо и чуть заметно заговорщицки улыбнулась такими знакомыми ему прекрасными глазами.

Сыскарь отпрянул. Шесса отвернулась и что-то сказала свалявшему очередную дурость шуту. Толпа глупо загоготала, и Ваццуки, сочтя, что достаточно ублажил своим присутствием разомлевших от счастья и восторга подданных, встал с трона. В сопровождении родственников и стражи он удалился обратно в замок. Целая рота гвардейцев в тяжелых латах расчистила ему путь, не обращая внимания на упавших или затоптанных, но все равно восхищенных горожан.

Ольсара и его спутников толкали, Вальбрас раздраженно толкался в ответ, доктор ныл, а сыскарь даже не обращал на это внимания.

— Что с вами, Ольсар? — раздосадованно спросил Лорс Сорл. — Может быть, пойло тетушки Ульрики дает о себе знать, а?

— Вальбрас! — сыскарь ухватил того за руку, и это оказалась раненая рука; Вальбрас стиснул зубы от боли, но стерпел. — Простите покорно. Вальбрас, нам нужно проникнуть в родовой склеп правителей Цаллария! Сегодня же ночью. Вы как профессионал не можете не знать его местонахождения!

Расхититель гробниц уставился на него так, будто у Ольсара прямо сквозь маску прорезался третий глаз на лбу.

— Еще я не сидел в тюрьме красномасочников! Вы расскажите эту шутку дураку его величества — в его исполнении это хотя бы будет смешно!

— Я нисколько не шучу. У настоящего Ваццуки нет одного пальца на правой руке, и он всегда носит перчатки, — Ольсар покрутил собственный указательный палец, словно собрался оторвать его напрочь.

— Тогда откуда же вам известно, что у него не было пальца, если он…

— Оттуда! Они с ее величеством Анантой сели сыграть в эту… на малахитовой доске, с фигурками… Все время забываю, как называется эта затея… Обстановка была почти домашней, неофициальной, да к тому же в тот день стояла невыносимая жара. Словом, Ваццуки снял тогда камзол и перчатки, и я увидел, что палец у него приставной, он его может надевать и снимать, как наперсток. Настоящий у него отрезан на две фаланги. А у этого, у самозванца, палец целый! Думается мне, что месинара Шесса нарочно допустила эту оплошность: она точно знала, кто заметит это, в отличие от остальных, не придавших тому значения. У нас есть союзник!

— Да и что нам с того? Она теперь жена политического противника Ваццуки. Что она может в этой стране?

— Как вы сами видите, кое-что может! Итак, нынче ночью нам нужно будет проникнуть в склеп цалларийских месиноров и проверить одну мою догадку…

Молча слушавший их диалог доктор Лорс наконец спросил:

— Вы, Ольсар, считаете, что настоящий Ваццуки мертв?

— Все может быть! — загадочно ответил сыскарь.

— 4-

Фиолетовая мгла стала чуть прозрачнее. Айнор ощутил на плече теплое дыхание коня, потом их с Эфэ глаза начали видеть. У телохранителя было какое-то странное ощущение, будто он в двух местах сразу, но действовать может только здесь.

Прямо у него под ногами, скорчившись, сидела на земле девочка лет десяти. Эфэ громко фыркнул: он всегда был недоверчив к чужакам. Девочка вздрогнула и вскочила, закрывшись рукой: маски на ней не было.

— Я заблудилась, — пожаловалась она. — Меня не пускают выйти отсюда…

Телохранитель счел ее безопасной — хотя всегда можно ожидать от Обелиска любого коварства! — и сделал шаг ей навстречу:

— Давно ты здесь?

Но рука прошла сквозь нее легче, нежели сквозь туман. Айнор отпрянул: общение с призраком доставит удовольствие не всякому.

— Мне кажется, минула вечность! — прошептала несчастная малышка. — Но я точно знаю, что нет еще и года, как я здесь… Ты бы помог мне, господин! — с сомнением, очень нерешительно и скорее рассчитывая на его отказ, предложила она.

Айнор подумал. Обелиск Заблудших непредсказуем. Но, во всяком случае, девочка до сих пор не сделала ничего, что можно было бы расценить как угрозу.

— Я помогу тебе, а ты расскажешь, как сюда попала, — он оглянулся и, взяв коня под уздцы, повел за собой, а заодно договорил в сторону: — все равно ведь делать покуда нечего, а ты хотя бы развлечешь меня болтовней.

Впереди расстилался погруженный в лиловые сумерки дикий лес. Сзади не было уже никакого намека на вход в Обелиск — только вечная ночь океана.

— Я не помню, как именно попала сюда. Прошлым летом мы с девочками из поселка играли на холмах, рядом с пастбищем. Там есть красивый утес, и мы все спорили, кто из нас смог бы на него залезть.

— Ты из Ралувина? — догадался Айнор.

— Да, господин цаллариец, я из Ралувина.

— Я не цаллариец. Это не моя маска…

— А чья?

— Продолжай!

— Мы поспорили насчет утеса, но так и не решились проверить, сможем ли забраться на него. И ушли играть в перелесок.

Ребята прятались друг от друга. Кьир-Ши нашла хорошее место, где ее никто не нашел бы, и полезла на дерево. Дерево склонялось над речкой, бегущей с гор. Она уже почти забралась, но тут ветка, разогнувшись, хлестнула ее по лицу и сорвала маску; та улетела в бурный поток.

Не смея прийти к ребятам с голым лицом и стать посмешищем, Кьир-Ши спустилась вниз и побежала за маской, но течение было быстрее. Девочка столько раз спотыкалась и падала, что сбила руки и коленки до крови.

— И тут я увидела утес и поляну под ним. В этом месте река поворачивала, но про маску я уже забыла. Мне хорошо было видно и поляну, и утес, внизу паслись коровы, козы и овцы, а землю, по которой они ходили, кто-то разрисовал чертами.

Айнор стал прислушиваться. Уже и Эфэ не так фыркал за спиной, уже и к бесплотной спутнице телохранитель успел привыкнуть.

Притаившись за кустами, Кьир-Ши смотрела вниз. Ее холмик был расположен по высоте между поляной и утесом, но далеко в стороне от них, поэтому девочке было видно все, что происходило там.

Поляну пересекали длинные линии, превращая землю в квадратные островки, в которых как ни в чем не бывало паслись то корова, то овца, то коза. Точно по чьему-то приказу некоторые животные переставали жевать и переходили на свободные островки. Они будто не видели, что происходит у них над головами. А Кьир-Ши увидела…

Это было два попеременно взмывающих в воздух крылатых чудовища. Прекрасные и ужасные одновременно, они словно заигрывали друг с другом, как звери по весне. Окрестности оглашались их восторженными криками, получеловеческими-полуживотными. Одно было побольше, другое — поменьше, но оба по очереди отвлекались от игры между собой и, переводя внимание на скот, заставляли его передвигаться с островка на островок.

Кьир-Ши смотрела на все это до тех пор, пока чудовище покрупнее не разверзло свою пасть и не выпустило целую реку пламени в несчастную корову. Тогда девочка вскочила, но увидела себя по-прежнему лежащей в кустах. Охваченная ужасом, она ничего не поняла и, не разбирая пути, с криком помчалась прочь. Чудовища даже не заметили ее, но Кьир-Ши этого не знала и бежала до тех пор, пока не оказалась перед входом в Обелиск.

— А потом… он затянул меня.

— Погоди! Но кто тогда остался там, в кустах? — напомнил Айнор. — Ты же сказала…

— Ах, господин! Мне здесь рассказали, что это была уже мертвая я. Когда я увидела тех чудовищ, то просто умерла со страха, но не сразу узнала, что умерла. А родители хотели взять меня осенью на свадьбу ее величества наследницы Цаллария с нашим благородным месинором…

— Ты нашла, пожалуй, о чем пожалеть в такую минуту! — усмехнулся телохранитель, внимательно вглядываясь в просвет над лесной тропой между ветвями деревьев.

— А я жалею еще и о моей маске… Мне без маски тут плохо…

Кьир-Ши с затаенной надеждой посмотрела на Айнора. Тот подумал, что хоть в другое время и расстался бы с превеликим удовольствием с красной маской, но ходить после этого нагишом не хотелось. И он промолчал, сделав вид, будто ничего не заметил.

— А еще, — шепнула девочка, — здешние землявочки сказали мне, что я найду дорогу отсюда тогда, когда кто-нибудь покажет родителям мои кости, и мама с папой наконец перестанут меня искать…

— Кто такие землявочки?

— Да вон одна стоит, на нас смотрит!

Айнор посмотрел туда, куда она указала, и побыстрее отвернулся. Более омерзительной твари он не видел даже в лихорадочном бреду после ранения на Черном озере. По колено вросший в мох, покачиваясь, на опушке стоял высохший и полуободранный труп. Труп не человека, но какой-то звериный — согнутый, длиннорукий, кривоногий, с низколобым клыкастым черепом. И жутко смердящий даже в таком отдалении.

— Все они при жизни любили затевать ссоры. Где ни появятся — будет драка. Такое уж у них устройство. Теперь, после смерти, они стали такими и навсегда вкопаны в землю. Землявочки никогда не выйдут из этого леса. Некоторые обмотаны для верности паучьей сетью. Они говорят, что и живые из сетей не вылезали, прямо там и ссорились друг с другом. Мне их жалко… — призналась девочка. — Ты найдешь моих родителей, когда выйдешь отсюда?

Айнор молча кивнул. Торная дорога превратилась в непролазную чащу, сквозь которую им пришлось прорубаться, отвоевывая у леса каждый шаг. Да и лес здесь был так себе — сухостой да колючки, затянутые бахромой паутины.

— И что же, никто здесь не смог тебе сказать, кем были те чудовища, из-за которых ты умерла от испуга?

— Сказали. Это были хогморы, он и она. У них была свадьба.

— Их же не осталось в живых! — удивился телохранитель, припоминая отрывки из бесед с Ольсаром.

Кьир-Ши пожала плечиками:

— Стоит больше чем одному человеку подумать о чем-то без равнодушия, и сразу же на свет рождается хогмор. Но это уже не такой хогмор. Он низший, уродливый и слабый.

— А те, которых видела ты, какими были?

— Это были перворожденные. Они родились из намерений Просветленных, которые создали наш мир и повелели нам, людям, чтобы мы служили этим хогморам. Только тогда они пообещали в ответ прозрение и счастье. Самых главных хогморов было столько, — девочка показала растопыренную пятерню. — Когда началась смута, их всех убили.

— Значит, не всех, если из-за них ты здесь!

— Не всех… — согласно вздохнула она.

— Уф! Давай-ка с тобой передохнём, — Айнор отвел локтем прядь волос, упавшую на глаза; когда они сели на только что вытоптанной полянке, он спросил: — А как тебя зовут? И твоих родителей?

Кьир-Ши сказала.

— Запомню, — пообещал он. — Если мне судьба вернуться, найду их. Пить хочешь? Нет? А я хочу! — Айнор поднялся и отстегнул от седла один из кожаных мешков с водой. — Долго тебе еще идти?

Она улыбнулась:

— А ведь это не ты меня, это ведь я тебя провожала. Хороший ты… Но все ж не забудь обо мне, когда вернешься. А то все забывают, кого ни провожу. Они не виноваты, это Обелиск такой…

— Постой! — Айнор шагнул к ней и снял маску. — Она будет тебе великовата, ну да ничего.

Девочка просияла:

— Спасибо тебе! Можно я посмотрю на тебя?

Не без стеснения Айнор убрал руку от лица. Кьир-Ши долго вглядывалась в его черты и наконец сказала:

— Иди теперь все время вон к тому белому пятнышку вдалеке. Прощай!

И, шагнув назад, призрак рассеялся в фиолетовой мгле. Айнор не удивлялся уже ничему.

— 5-

— Не понимаю, не понимаю я этого! — напористо шипела Зелида. — Не дело это — мертвых беспокоить!

— Зелида, там нет мертвых! По крайней мере, я так думаю, — увещевал ее Ольсар. — Да вам и входить туда не придется — просто побудьте рядом со входом, а если вдруг заметите что-нибудь подозрительное, дайте нам знак…

— Ох и глупости! Взяли бы лучше этого коротышку: если пойдет охрана, ему и делать-то особо ничего не придется, разве что на четвереньки встать. Его и примут за бродячую собаку! А я… А я мертвых боюсь!

— В нашем случае бояться следует живых! — с усмешкой заметил Вальбрас.

Вчетвером — с ними был еще и угрюмый доктор Лорс — они пробирались берегом моря в кромешной тьме. Для Вальбраса никогда не являлось тайной расположение гробниц знатных людей всего мира, поэтому он мог вести спутников буквально на ощупь и приводить всегда в нужное место.

Далеко за полночь они все же вышли к пещерам, одну из которых сделали склепом для цалларийской династии правителей.

Зелида шептала какие-то невнятные молитвы и приплясывала от страха. В глазах ее металась паника. Вальбрас разжег лампаду и, заметив это, засмеялся:

— Да будет вам, это смешно! С вашими-то способностями к брани бояться каких-то рассыпчатых трупиков? Вот, очень удобное углубле…

— А если там пауки? Или сороконож… бр-р-р-р!

— Вы уж определитесь, кто для вас страшнее: покойники, пауки с сороконожками или цалларийский дозор…

— Цалларийский дозор!

— Тогда спрячьтесь вот в этой углубление. Пауки и сороконожки давно спят.

Сказав это, он повел доктора и сыскаря в гробницу, оставив Зелиду содрогаться среди скал.

Запертые ворота Вальбрас открыл, применив какую-то хитро перекрученную спицу. Замок, по его словам, оказался очень простым.

— На месте месинора, — сказал он, спускаясь по каменным ступенькам и останавливаясь на каждом повороте, чтобы изучить дальнейший путь, — я выставил бы здесь стражу.

— Радуйтесь, что вы не на месте месинора, — буркнул доктор Лорс. — По крайней мере, если месинор на том месте, о котором мы все думаем!

— Я ни о чем не думаю, — сказал Вальбрас, — я при вас отмычкой, вот и все.

— Любезный, вы видели, как цалларийцы благоговеют перед своим правителем? — цепляясь за локоть Ольсара и неуверенно переставляя ноги на ступеньках, продолжал Лорс Сорл. — Кто посмел бы сунуть сюда свой нос?

— Тс-с-с! Тихо! — расхититель гробниц мгновенно перешел на шепот. — Вы слышали только что?

— Нет! Что именно?

— Странный звук, как будто где-то осыпались камешки…

Все вынули имеющееся у них оружие. Даже доктор выхватил из своего саквояжа безупречно заточенный ланцет.

— Мне не нравится, что здесь, как и в склепе месинар Целении, нет запаха тлена, — проронил Вальбрас.

— А мне именно это и нравится! — отозвался Ольсар.

Лампада осветила длинную галерею с высоченным сводом и скорбящими статуями. Каждый саркофаг предваряла тумба, а на тумбе было выбито имя усопшего.

— О, Ам-Маа! — подпрыгнув от ужаса, завопил доктор.

Вальбрас опустил лампу, и тотчас в его сторону бросила свое тяжелое тело огромная змея. Расхититель гробниц не впервые сталкивался с подобным сюрпризом и оказался ловчее. Пресмыкающееся упало на каменный пол, зашипело и, вывернувшись вбок, нацелила безжалостную головку на Ольсара. Свернутое в кольца туловище готовило второй бросок, раздвоенный язык метался вверх и вниз. Одним движением Вальбрас швырнул на тварь свой плащ, а Ольсар отскочил в сторону. Сбитая с толку змея снова промахнулась и начала корчиться в попытке вылезти на свободу.

— Я сам! — сказал Вальбрас, когда заметил намерение сыскаря разрубить змею саблей прямо в плаще.

Он прицелился и нанизал на рапиру змеиную голову.

— Меньше дыр! — сказал он, вытряхивая труп из плаща и на всякий случай отсекая твари голову. — Мне в нем еще ходить… Интересно, что она тут жрала?

— Мышей? — предположил доктор, разглядывая дохлую гадюку.

— В скалах-то? — недоверчиво покачал головой Вальбрас. — Вы только Зелиде этого не скажите, иначе сюда сбежится вся прибрежная охрана!

— Во всяком случае, она совсем не голодала, — перекатывая саблей безвольное серое туловище, сказал Ольсар. — Но меня больше трогают не диетические заботы этой красавицы, а ее возможные подружки…

Вальбрас выразил согласие, и дальше они продвигались с огромной осторожностью. По просьбе Ольсара расхититель гробниц помог ему сдвинуть пару крышек с гробов — и внутри оказались одни засохшие цветы.

Будто читая заклинание, Лорс Сорл то и дело повторял, что ненавидит змей. Однако опасения оказались излишни: дойдя до самого конца галереи, спутники не встретили больше ни змей, ни пауков, ни даже сороконожек.

— Смотрите! — воскликнул доктор, указывая на тумбу у последнего саркофага.

В пятне света на камне значилось имя нынешнего правителя Цаллария.

— Значит, настоящий Ваццуки все же умер…

Ольсар и Вальбрас не ответили. Сыскарь указал на дату смерти.

— Похоже, месинор красномасочников у них за пророка! — ухмыльнулся Вальбрас. — Назначить себе смерть через тридцать семь лет, с точностью до дня и часа… Может, он сумасшедший?

Доктор немного успокоился:

— А, значит гроб пуст, как и остальные? — он кивнул на уже пройденные и проверенные саркофаги.

— Вот это мы сейчас и посмотрим! — расхититель гробниц приступил к гробу. — Помогайте мне, господа!

Крышка оказалась немного тяжелее прежних.

В гробу лежало чье-то тело. Ольсар приготовился учуять невыносимый, расторгающий нутро запах смерти, но ничего такого не было и в помине. Не было и аромата бальзамических веществ, благодаря которым труп мог бы надолго сохраниться от разложения.

— Давайте сдвинем совсем…

Они напряглись и стащили крышку на землю. Ольсар поднял правую, спрятанную в перчатке руку лежащего. На удивление, она была хотя и холодной, но не окоченевшей и поддалась с легкостью. Ольсар стянул перчатку, и все увидели, что указательный палец покойника отхвачен вплоть до последней фаланги, а оставшаяся культя вставлена в серебряный напальчник.

— Странно-странно… — сказал доктор. — Простите, никто не станет возражать, если я осмотрю его? Он выглядит так, будто умер час назад и едва успел остыть…

Окружив гроб, они наклонились над телом покойного. Лорс Сорл осторожно снял красную маску, и спутники увидели под нею изуродованное огромным шрамом лицо молодого и в прошлом, до этого ранения, похоже, красивого мужчины. Но теперь заживший рубец стянул кожу, веко правого глаза опустилось вниз, а губа кривилась в вечной односторонней усмешке.

— Тут есть что скрывать… — Вальбрас почесал под шапкой уже начавший обрастать колючей щетиной затылок. — Где его так угораздило? И Ваццуки ли это, Ольсар?

— Это Ваццуки, — ответил тот. — Без сомнения, это он. Вот почему проворовавшиеся чиновники были помилованы — настоящий Ваццуки наказал бы их, не раздумывая! Даже сейчас от него веет величием и властью.

— Отчего же наступила смерть? — пробормотал доктор. — Господа, разойдитесь-ка, позвольте мне его осмотреть!

Лорс расстегнул одежду покойника и обнаружил на его крепком, хотя и сухощавом теле множество застарелых шрамов — таких, словно когда-то несчастного изрубили саблями и пропустили через мясорубку.

— Если он выжил после такого, то что могло свалить его теперь? — рассуждал вслух врач, вынимая из саквояжа зеркальце. — Будьте добры, посветите мне кто-нибудь сюда!

Лорс поднес зеркальце к губам Ваццуки. Едва заметно поверхность затуманилась.

— Он жив и дышит! — воскликнул врач. — Все жизненные циклы в нем приостановлены, но не прекращены! Я не знаю, как это случилось, но вспоминается мне одна история из молодости. Я был тогда только помощником доктора Кирбараса, еще при Ананте XIX. Позвали нас тогда в дом к одному чиновнику из месината — мол, жена его преставилась, а отчего — неведомо. Вот и надо было убедиться, что своей смертью померла бабенка, а то слуги слышали, как на ночь глядя они кричали с супругом друг на дружку, да и сам чиновник той ссоры не отрицал. И так, и эдак ворочал ее Кирбарас — никаких признаков того, что ей помогли расстаться с душой. И выглядела она так, словно только что померла, а мы с доктором смогли прибыть аж на третьи сутки после того, как муж, проснувшись утром, увидел, что жена померла. «Вскрыть надобно, чтобы точно знать!» — объяснил Кирбарас градским сыскарям из месината. А тем-то что: надо — так режь. Лишь бы месинаре отчитаться, что не было смертоубийства. Или что было… Да тут такой гвалт поднялся! Оказывается, одна из прислужниц, очень любившая хозяйку, убивалась и просила повременить с разрезанием. Мол, пустите сначала меня — попрощаться! Доктор рукою махнул — пусть, дескать, прощается, чего уж теперь. А девка та хвать зеркальце — и ко рту его, покойницы-то. Та ведь после осмотра Кирбарасом без маски лежала. Глядь — а на зеркале чу-у-уть заметное пятнышко от дыхания. Живой оказалась покойница наша. Вот такие чудеса!

— И что с нею было потом? — поинтересовался Вальбрас, а Ольсар согласно перевел взгляд с него на доктора.

— Месяца три спала да спала — не ела, не пила, не, прошу прощения, по нужде… Словом — труп и труп, разве что не мертвый. А однажды вдруг проснулась — и ничего не знает, что в те три месяца было, все ей мнилось, что будто только вчера спать легла. Осмотрел ее Кирбарас и никаких хворей не нашел. Прожила она потом еще десять лет и уже по-настоящему преставилась в возрасте пятидесяти семи… или девяти… уж точно и не вспомню ее возраст…

Ольсар склонился над Ваццуки и аккуратно ощупал его одежду.

— Значит, подданные решили, что Ваццуки помер раньше предсказанного срока и тайком его подменили? — спросил Вальбрас, наблюдая за действиями сыскаря.

— Кто знает, как там было…

— Хм! — победно вскричал вдруг Ольсар и вынул из-за подкладки полы камзола месинора небольшой свиток. — Ваццуки — хитрый змей, но тот, кто подложил сюда это — хитрее. Тот, кто подложил это сюда, знал, что он жив. И, думаю, скоро он вернется сюда забрать ожившего Ваццуки.

— Надеюсь только, это не произойдет сейчас! — буркнул Вальбрас.

Ольсар развернул свиток и прочел написанное женской рукою отчаянное послание: «Вы должны знать об ужасах Рэанаты и внушить отвращение к войне своим соотечественникам! Колонизация станет путем гибели остатков этого мира. Во имя священного равновесия Ам-Маа Распростертой, Рэанату нельзя трогать, несмотря на то, что на ней находится, и какими бы благими целями ни руководствовался ради этого месинор Цаллария! Он не может медлить — а мы не можем допустить последнюю битву, иначе все будет ввергнуто в Дуэ! То, что происходит на обратном материке, станет происходить и в Кирраноте. Во имя Ананты, вы, пользующиеся уважением в Целении, внушите это вашему народу! Помогите остановить многовековую вражду! Только вы, вы сами, своими руками и своим умом сможете сделать это, вмешательство правителей здесь бессильно! Ананта проспорит пари Ваццуки и должна будет выполнить его условия, но мы в споре не участвуем и должны противостоять — так хотела она сама!»

— Поистине, это самая умная женщина из когда-либо встреченных мной! — с чувством произнес сыскарь. — Не считая нашей месинары, само собой!

— Вы о ком? — поинтересовались доктор и Вальбрас.

— О ее величестве месинаре Ралувина. О Шессе. Я не знаю, о каком споре идет речь, но подозреваю, что на кону — судьба Кирранота… Ни много, ни мало.

Вальбрас насмешливо блеснул на него глазами:

— Уж если меня чуть в темнице не сгноили за склеп, то за такое нас вообще сожгут и по ветру развеют! Хотя юмор ее величества Шессы я оценил: подсунуть свиток в камзол тому, против кого оно направлено! Тихо!

Все вздрогнули. Где-то наверху, в самом конце коридора, тоскливо кричала сова-сплюшка: таким был условный знак, о котором они договорились с Зелидой.

— Бегом! — приказал Ольсар.

Они сами не помнили, как задвинули крышку и взлетели по лестнице, спотыкаясь на ступенях. Зелида ждала их у выхода, придерживая ворота.

— Там дозор! — шепнула она, тяжело дыша от страха. — Кажется, они заметили, что склеп открыт, но перетрусили и бросились за подмогой.

— Все за мной. Не впервой! — усмехнулся Вальбрас и поманил спутников за собой.

Через несколько минут они во весь опор мчались по берегу к пристани, укрываясь в тени нависающего утеса.

— 6-

Айнору казалось, будто он лежит где-то неподвижно, а при этом он чувствовал еще, что идет вместе с Эфэ, продираясь сквозь чащу к светлому пятнышку, что маячило вдали.

И однажды все вокруг переменилось, темнота рассеялась, а с нею и сопутствующие мысли.

Пространство ожило красками, формами и уже хорошо забытыми ощущениями такого милого былого. Это вернувшееся пережитое стиснуло сердце Айнора, и он сел прямо на пол, потому что маленькие и еще не послушные ноги не выдержали его.

Он видел своих родителей еще совсем молодыми и удивлялся тому, как хорошо помнит тот рядовой, мало отличимый от остальных день. И мать, и отец были в масках, но Айнор знал, что оба они моложе него нынешнего.

Отец, тихий и очень порядочный, но обедневший аристократ, всегда сторонился шумного общества и нечистых на руку знакомых — то есть, людей, которых он был вынужден приветствовать во время встреч. В силу происхождения у него были связи и возможности возвыситься, но связями этими он пользоваться не желал, даже стыдился их, а возможности считал едва ли честными; да такими были они и на самом деле.

После недавнего рождения Айнора жену как подменили. Умный и проницательный, господин Линнар относил это к типично женскому инстинкту заботы о гнезде, и поначалу его не очень беспокоили вздохи супруги по поводу запредельной бедности их семейства. Но со временем вздохи стали превращаться в попреки. Ей было до смерти обидно видеть, как наряжают своих отпрысков менее родовитые дворяне, как чужие гувернантки, выгуливающие господских детей, сторонятся их горничной Марелы и маленького Айнора, а тот, еще ничего не понимая во взрослых условностях, тихо плачет, оставаясь один, из-за того, что с ним не хотят играть другие.

— Будь умным! — твердил отец. — И никому не позволяй поработить твой дух и разум! Когда вырастешь — поймешь!

— Будь сильным! — со своей стороны наказывала мать. — И никому не дай себя в обиду. Эти люди должны гордиться знакомством с тобой!

Если отец молчал, то мать, бывало, выговаривалась в присутствии сына, поминая супруга нелестным словцом. И Айнор решил, что быть умным, конечно, хорошо, но будет лучше, если он станет в большей степени таким, каким его хочет видеть мать.

И снова темнота, снова невидимое присутствие Эфэ, снова ощущение раздвоенности самого себя, как будто находился Айнор в двух местах сразу. Светлое пятнышко было уже совсем близко; от него отделился сверкающий силуэт.

Плавно и стремительно развернувшись в воздухе, крылатое существо опустилось на землю, где сразу же стало громоздким и неуклюжим. Подтягивая сложенные за спиной крылья, точно гигантский нетопырь, оно тяжело поползло к Айнору. Тот схватился за меч, но величественное и жуткое создание покачало головой, а потом сказало женским голосом:

— А ведь ты мог бы стать нижним звеном Циркле Месинаре, если бы сделал так, как хотел твой отец! Ты не был бы посвящен во все тайны, но имел бы почет и большое состояние. Тебе кланялись бы те, кто раньше отворачивался!

Телохранитель пригляделся. Несмотря на чудовищность, тварь напоминала человека. И чем дольше смотрел на нее Айнор, тем больше убеждался, что красивее этого существа нет ничего и никого на белом свете и что страх перед его внешним видом был злонамеренно вселен в людские души и стал передаваться детям вместе с материнским молоком.

Но был приучен Айнор не доверять чужакам, какими бы обаятельными они не казались. Даже события носят маски!

— Я доволен своей судьбой! — отринул Айнор, глядя, словно на картинку, на себя самого в светлом пятне за спиной чудовища.

Вот он, разодетый и гордый, подписывает указы, и идут к нему на поклон обычные дворяне — те, что в детстве колотили и дразнили его.

Похожее и на змею, и на человека, и на ящерицу, и на летучую мышь, создание не стало скрывать, что слова телохранителя пришлись ему по душе. Картинка померкла.

— Ну что ж, продолжай идти на свет!

Чудовище грузно припало к земле, с силою оттолкнулось и, хлопнув парусами гигантских крыльев, улетело в темноту.

Разбрасывая бурелом, Айнор пробился еще на несколько шагов вперед. По его не защищенному маской лицу хлестали ветки, ко лбу липли волосы, а пот заливал глаза. Эфэ звенел подковами и глухо топал копытами по дерну.

— Если бы я был в Циркле Месинаре, — добавил телохранитель, продолжая диалог с улетевшей тварью, — я никогда не узнал бы месинару так, как знаю теперь. Я служил бы слепо и бездумно. Я был бы не верным последователем, а невольным рабом, проклинающим свой удел, как проклинают его все убогие из месината во главе с их предводителем — регентом!

Кусты зашуршали, да так громко, словно по ним волокли стволы упавших деревьев.

Со всех сторон на Айнора с Эфэ стали выпрыгивать уродцы с искаженными человеческими телами, но с головами ящериц и жаб и о длинных закрученных хвостах. И телохранитель вспомнил бабушкины сказки о страшных лаурвах, которые овладевали разумом человека и всю жизнь истязали его страшными пытками.

— Ты никто, ты жалкий прислужник! — наперебой квакали они, размахивая когтистыми лапами и нанося увечья.

— Даже Игалар, такой же презренный телохранитель, получил больше тебя!

— Ты мог бы иметь власть и богатство!..

— С твоими талантами!..

— С твоим умом!..

— Ананта ни разу не выказала тебе своей благодарности!

— А Ольсара она приветила больше, чем тебя, хотя он не находился денно и нощно возле ее персоны!

— Ты имеешь возможности, но не пользуешься, глупец!

— Ты будешь таким же снобом, как твой отец! Вы оба умрете в безвестности, а ваши могилы зарастут бурьяном!

— Вам с ним не оставить в этой жизни никаких следов!

— Сейчас можно все изменить! Всего только вернуться туда и изменить!

Высокий незнакомец в богатой одежде и плаще до пола стоял у моста и смотрел, как целая орава мальчишек из семей простолюдинов по приказу двух дворянчиков избивает одного — рослого и бедно одетого — парня. Тому ничего не стоило сейчас, разбросав неприятелей, подбежать за помощью к вельможе. Но он упорно противостоял своре, получая новые шишки, синяки и ушибы.

Незнакомец загадал: если сейчас этот гордец проявит здравый смысл и подаст хоть малейший знак с просьбой о помощи, он возьмет мальчишку с собой и сделает своим преемником. Юный дворянчик постигнет тайны земли и небес, он узнает о взаимосвязях этого мира, и лучшие умы Кирранота будут кланяться ему заочно, читая его работы и ни разу не увидев по-настоящему. Но у него будет истинная власть — такая власть, которой не нужно бряцать, она сама идет впереди великого учителя.

Однако мальчишка оказался глуп, и его избили до полусмерти.

Настоящий Аурилиа Лесеки, он же незнакомец, тяжело вздохнул и, набросив на голову капюшон, перешел по мосту на другой берег реки Забвения…

— Мне нравится та судьба, какая у меня сейчас! — заорал Айнор и с остервенением, окровавленный, порубил множество лаурв, заставив уцелевших спасаться бегством. — Мне не нужно поклонение умников — ни благородных, ни подлых! Мне не нужно признание вельмож! Я сделал правильный выбор и не жалею о нем!

— Не ты ли плакал в тот день? — подквакнула отрубленная голова одной из бестий. — Вспомни взгляд отца, вспомни причитания матери! Ты жалел! Ты знал, что даже силой тебе никогда не справиться с презрением других! Вот за что ты отрубил мне голову? За правду?

«Он не любит критику! — зашелестело вокруг. — Он боится критики!»

Туловище лаурвы поднялось, слепо похлопало лапой по земле, наткнулось на свою голову и нахлобучило ее себе на плечи. Скроив оскорбленный вид, оно перекинуло хвост через локоть, будто плащ, и удалилось.

— За то, что лапы распускало! — усмехнулся Айнор, вдруг ощутив, что обидные слова порубанных тварей уже не задевают его, даже веселят, а раны от их когтей сами собою затягиваются на теле и на лице.

Поднялись, надели головы и пошли на поиски других жертв остальные лаурвы. Вид у них был помятый и понурый. Они ворчали, бухтели и жаловались друг другу на Айнора. Многие так и волокли за собой безвольные хвосты.

— И что это вдруг вас так обеспокоила моя судьба? — с насмешкой спросил он вслед.

Твари обернулись все как одно, постояли, посмотрели на него и, без всякой надежды махнув лапами, побрели дальше.

— Это не их, — произнес уже знакомый женский голос, — это меня беспокоит, сможешь ли ты выполнить свое задание, а позже — помочь Ольсару…

Айнор оглянулся. Держа в руках неведомый музыкальный инструмент, в кресле, стоявшем посреди невесть откуда взявшейся комнаты, сидела женщина. Договорив, она стала перебирать струны и напевать под нос. Было в ней что-то от той крылатой полузмеи-полуящерицы.

— Я расскажу тебе историю этого мира, Айнор. Ты должен знать!

— 7-

— В незапамятные времена Просветленными, о которых я ничего не знаю, людям в дар было оставлено пять хогморов. Тех, которые должны были вести их в жизни и отвечать за основу того, что делает человека высшим существом, умеющим распоряжаться своим разумом.

Первый был хогмором совести. Второй — хогмором мудрости. Третий — хогмором дерзания и познания. Четвертый — хогмором любви. Пятый — долга.

— Угадай, Айнор, кого из них люди умертвили прежде всего? — горько усмехнулась женщина, ударяя по струнам.

Кирранот и Рэаната процветали. Хогмор совести жил на обратном континенте, но правление его простиралось повсюду. Так же обстояли дела и у других хогморов, поселившихся в Целении, Ралувине и Цалларии. Все люди говорили тогда на одном языке, а хогморам не нужно было хитрить и прятать свой истинный облик для того чтобы служить собственным подданным — в обмен всего лишь на человеческую верность и заботу.

Рэаната стала первой страной, где однажды, незаметная глазу, появилась гниль. Хогмор — ее правитель — слишком доверял людям. Уверенный, что все они сознают благой смысл существования Пяти Первородных, он не контролировал их с той жесткостью, как это делали хогмор мудрости и хогмор дерзания. Он позволил людям размножиться в невероятном количестве на Рэанате, и вот в больном разуме одного из их племени зародилась идея: хогморы держат мир в своих лапах, пьют человеческую кровь и подавляют волю. Люди — существа непредсказуемые…

— Да, люди — непредсказуемы, — заговорила женщина. — То за малейшее нарушение традиций они жгут на костре и ломают еретику все кости, а то вдруг увлекаются очевидно чудовищной идеей, порождают и питают кошмарных уродов, которые затем сами начинают управлять своими создателями…

Хогмор совести недосмотрел. Началась страшная война хогморов — истинных и порожденных воспаленным разумом людей. Целые армии людишек, цеплявшихся за хвосты уродов, шли в бой, и все больше их переходило на сторону бунтарей, ослепленных порочными идеями и нападавших не только на Первородных, но и друг на друга.

Понимая, что проигрывают, истинные хогморы отступили. К тому времени хогмор совести был уничтожен, а хогмор священного дерзания и познания мира — сильно искалечен. Выжившая четверка нырнула в Серебряный океан, точно зная, что вскоре им придет смерть, ибо в отсутствие людской верности не было бы им жизни.

Четверым оставшимся ничего не оставалось, как измениться, приспособиться под обстоятельства. Без пятого составляющего и сами они были уже не прежними.

Хогмор мудрости предложил выход: принять облик людей и, сделав вид, будто согласны с условиями игры, постепенно, за много веков, выправить этот новый мир настолько, насколько возможно.

Вскоре не поддающиеся никаким законам дикари были вытеснены к краю континента Кирранот и стали кочевниками. О них почти забыли, бросив на произвол судьбы. Никто не сунулся на истерзанную Рэанату: для ее озверевших жителей обратного пути не было, все они возили на себе самых кошмарных чудовищ, какие только могли присниться укушенному заразным москитом. Историки предполагали, что первый, самый первый выродок увидел свет именно таким образом, когда людей стало слишком много, а как следствие стало много и болезней — телесных и душевных. И они всё множились и множились — люди, болезни, чудовища… люди, болезни, чудовища…

Хогморы ввели суровый контроль над численностью населения. Хогмор любви повысил свое влияние в сфере дружеской и духовной привязанности и ослабил — в сфере плотской, межполовой, чреватой страстями. Вскоре войны, даже локальные, прекратились.

Прежде Обелиск существовал только на континенте Рэаната, но теперь добраться до него было невозможно. И там, в замке правителя, отныне называвшегося Цитаделью Павшего, навсегда остался амулет хогмора совести, благодаря которому тот мог не только скользить по вселенным, но и обращать к себе людей из всех мирозданий. Этот амулет дополнял четыре остальных. Помещенные в одном Обелиске, они могли бы обеспечить своим хозяевам проникновение во все существующие миры и восстановить нарушенное равновесие Ам-Маа Распростертой.

Хогмор долга воздвиг точные копии Обелиска на территории своего государства, у самых границ, однако точны они были только снаружи. Внутри башни непредсказуемы, как люди. Они впускают отныне не только хогморов или души умерших, но и живых людей, многие из которых теряются в лабиринтах и навсегда остаются пленниками Междумирья. За это его прозвали Обелиском Заблудших.

— Каждый из хогморов хотел бы, чтобы амулет погибшего хогмора — а значит, и его влияние на людей во всех мирах — снова оказался вместе с остальными, — женщина поднялась, прислонила к креслу свой инструмент и приблизилась к Айнору, изрядно пораженному теми картинами прошлого, которые она ему показала в просвете между деревьями. — Хогмор дерзания готов ради этого развязать новую войну и отобрать амулет силой. Но это будет началом конца. Чудовища Рэанаты расплодились в огромном количестве и их победа над незваными гостями — лишь вопрос времени. Пока обратный материк отрезан от остального мира океаном Тьмы, этого не произойдет. Но только мертвый устоит перед натиском лживых хогморов Рэанаты. Пусть люди, утратившие влияние хогмора совести, уже не те, что были прежде, но сейчас они хотя бы не становятся хуже. Война превратит их в чудовищ и, возможно, с оставшейся четверкой будет покончено. А ведь ты знаешь уже, что бывает в мире, где истинные хогморы подменены человеческими извращениями!

— Я знаю? — удивился Айнор. — Но как?

— Частично, — собеседница провела рукой по его лицу. — Вы ведь уже проходили Дуэ в этом Обелиске. И будь уверен: Дуэ существует, но только его жители еще не догадываются, что обитают в Дуэ, а если кто и понимает это, то ума не приложит — отчего. Дуэ — это мир, лишенный истинных хогморов, Айнор!

13 часть. И сквозь миллиарды лет…

— 1-

Следователь Долинцев взглянул на часы. Было уже семнадцать минут девятого. Двери лифта разъехались, выпуская его на темную площадку. Долинцев вздохнул: ему постоянно везло на подъезды, лампочки в которых были выкручены или разбиты. Пришлось доставать мобильник и подсвечивать номера квартир дисплеем. В ноябре светает поздно…

Слева от лифта друг напротив друга находились двери двух квартир. Номера не совпали, и следователь двинулся вправо — к металлической двери, ограждавшей тамбур. Белой краской по металлу с одной стороны от входа, прямо над звонком, было выведено «54», а с другой — «55», но звонок протянули дальше, на стену, почти над ступеньками. Долинцев сдвинул телефон, убрал его в карман и уверенно позвонил в пятьдесят пятую.

Замок в квартирной двери щелкнул.

— Кто? — спросили женским голосом.

— Хотелось бы побеседовать с Зулаевой Айшет Султановной! — сказал следователь, заготавливая удостоверение.

Дверь открылась, выпуская из плена свет тамбурной лампочки. На пороге стояла молодая женщина с большими печальными глазами. «Она и есть!» — мелькнуло в мыслях Долинцева, и он тут же вспомнил фотографию из паспорта, где совершенно точно была изображена эта дама очень и очень неславянской наружности.

— Здравствуйте, моя фамилия Долинцев. Владислав Сергеевич Долинцев, — он предъявил «корочки» ничего не понимающей хозяйке. — Я следователь районной прокуратуры…

Зулаева захлопала ресницами, переводя сонный взгляд с визитера на его документы и обратно.

— Мы можем пройти для разговора, — Долинцев кивнул на дверь квартиры, — в помещение?

— А… конечно! — с акцентом ответила Айшет. — А зачем вы пришли? Разве я что-то сделала?

— Паспорт ваш найден. С фотографией, пропиской. В домоуправлении подтвердили: регистрировали такую…

Они вошли в квартиру, маленькую и давно не видевшую ремонта. Все верно, паспортистка сказала, что Зулаева квартиру эту снимает, а прописалась временно, для устройства на работу.

Лицо у Айшет было крупным и тяжелым, тело — слишком длинным, а руки и ноги — коротковатыми. Врачи переполошились не зря: по их заверениям, сбежавшая пациентка была девочкой миловидной, изящной, с ладной фигуркой и точеным личиком. Как они не заметили разницы при оформлении в стационар, не понимал никто.

— А я его ищу-ищу! — ахая и прикрывая губы пальцами, воскликнула Айшет. — Весь дом перерыла!

— При каких обстоятельствах…

— Проходите, проходите! Чувяки не снимайте, я пол еще не мыла сегодня!

Долинцев посмотрел на ее ноги. Зулаева была в толстых вязаных гольфах и смешных войлочных тапках, какие носят старухи.

— А вы каждый день пол моете? — заинтересованно переспросил следователь, невольно переходя на неофициальный тон.

— А как еще, конечно! — удивленно отозвалась Айшет, отбрасывая за спину встрепанную косу и показывая на единственный стул у стола: — Сюда.

Долинцев хмыкнул:

— А вы?

— Как можно? — она покраснела. — Вы мужчина… гость. Сейчас чай…

— Так! Стоп-стоп-стоп! Иначе я сейчас почувствую себя будто в каком-нибудь чеченском ауле! Садитесь на диван, я сяду напротив… вот так… И начнем.

Он вытащил блокнот и щелкнул кнопкой ручки, выпуская стержень.

— Значит так. При каких обстоятельствах вы утратили ваш паспорт, Айшет Султановна?

— Да разве я знаю? Думала — дома где-то.

— А почему не обратились в паспортный стол с заявлением об утрате документов?

Айшет сжалась и с испугом взглянула на него:

— Я думала — дома…

— Айшет Султановна, а вы могли бы сейчас проехать со мной для выяснения обстоятельств? Справку на работу мы вам потом выдадим, не волнуйтесь.

— Вещи собирать? — обреченно уточнила она.

— Ну что вы в самом деле, Айшет Султановна?! Проведем очную ставку, кое-что попытаемся вспомнить — и все!

Он поднялся и вышел в коридор, оставив Айшет в недоумении и не очень-то ему поверившей.

— 2-

— Одним словом, господа хорошие, всё, что видел древний человек, было для него исполнено тайны и нуждалось в объяснении…

Елена Михайловна заметила легкую вибрацию мобильного телефона — кто-то прислал ей SMS-сообщение. Прерывать лекцию она не собиралась: мединститут и его студенты и без того не слишком избалованы визитами профессора Архангельской, чтобы бездумно раскидываться считанными минутами, отведенными под «пары».

Будущие медики слушали ее с интересом: Елена Михайловна была искусным повествователем и всегда могла превратить нудноватую лекцию по психологии в грандиозный спектакль одного актера. Она числилась среди коллег и студентов натурой язвительной и острой на язык.

— Ну, вы, поколение фаст-фуда и покемонов, разумеется, знать не знаете и знать не можете одного выдающегося французского поэта и кинорежиссера, работавшего в середине прошлого века с таким жанром, как сюрреализм. Так что же, будут желающие назвать фамилию?

Аудитория скромно заскучала. Кто-то постукивал по зубам колпачком ручки, кто-то старательно обводил уже написанные слова или что-то искал в учебнике.

Архангельская усмехнулась:

— Понятно. К моему прискорбию, аниме и мангой он не занимался. Хотя, живи он в наше время, мог бы проявить себя в таких течениях, как яой. Хм, а что ж это вы так сразу оживились, господа? Я сказала что-то смешное, да? Вот вы… да-да, вы! Как ваша фамилия, господин студент?

— Борисов.

— Ох, какая хорошая актерская фамилия. Не Олег ли?

— Виктор.

— Давайте представим, господин Борисов, что вы стали психоаналитиком и начали принимать пациентов. И вот среди них оказался один с нетрадиционной, как это принято называть, сексуальной ориентацией. Он обратился к вам за помощью, как к эскулапу души, открыл вам тайну, тщательно оберегаемую ото всех. И тут вы, господин Борисов, начинаете хихикать…

— Да нет, Елена Михайловна, на приеме я точно не стану. Мне по барабану, педик он или не педик. Если деньги заплатит, я его излияния соглашусь слушать хоть весь день.

— Н-да, Виктор. Садитесь, Виктор. Вы меня, перефразируя самого Кокто, не удивили. Да, Кокто был гомосексуалистом, но это не мешало ему быть великолепным поэтом и потрясающим кинорежиссером. Кто сам без горба — пусть кинет в него камнем!

Профессор выглянула в окно и, сложив руки на груди, продекламировала:

Ложной улицы во сне ли

Мнимый вижу я разрез?

Иль волхвует на панели

Ангел, явленный с небес?

Сон? Не сон? Нетруден выбор:

Глянув сверху, наугад,

Я обман вскрываю, ибо

Ангел должен быть горбат!

Такова, по крайней мере,

Тень его на фоне двери.[13]

Кто-то из девушек засмеялся, оценив юмор француза, и Архангельская, чуть сдвинув очки ближе к кончику носа, с юмором покосилась в ее сторону.

— Мсье Кокто очень интересовала истинная, глубоко схороненная в подсознании людей подоплека древних мифов — о царе Эдипе, о Сфинксе, об Орфее и Эвридике. К слову о том, что одна культура совершенно не обязана оглядываться на другую: в Элладе гомосексуальные отношения не были чем-то из ряда вон выходящим и общественно порицаемым. И сами вспомните, какие культурные шедевры создала эта цивилизация, несмотря на это, с нашей точки зрения, уродливое отклонение. Они разделяли духовное и плотское. В этом их сила.

Студенты уже не хихикали, а несколько парней так и вовсе посматривали на Архангельскую с враждебностью. Правда, Елена Михайловна им только улыбнулась.

— Древние боги прошлых цивилизаций отнюдь не несли в себе того смысла, какой принято придавать божествам ныне. Это были эгрегоры различных проявлений жизни. Кстати, Борисов, а вы знаете, что такое — эгрегоры?

Тот вяло поднялся с места:

— Ну… — и замолк.

— Многообещающее начало, — чуть подождав, подытожила Елена Михайловна.

— Это из области мистики?

— Эзотерики.

— Ну да, точно, эзотерики! — он взъерошил белокурые кудряшки. — Какие-то проявления поля, отображение человеческих иллюзий…

— Истина где-то рядом, как говорилось в одном фильме. Не совсем так. Академик Вернадский — знаем такого? Ну и хорошо! Так вот, в свое время академик Вернадский выдвинул гипотезу о ноосфере, некой зоне биосферы, где формируется все накопленное разумом человека в процессе эволюции. Так можно объяснить озарения гениев, пророчества, так обретает власть над толпой какая-нибудь идея. Я говорю это к тому, чтобы вы, господа, столкнувшись с какими-нибудь необычными симптомами в психическом поведении пациента, не удивлялись и верно поставили диагноз. Возвратимся к идее, обретшей власть над толпой. Чтобы идея обрела жизнеспособность, она обязана подкрепиться кровавой жертвой, а то и не одной. Только, заметьте, кровь имеет вес в человеческих глазах, и не важно, порочная эта идея или благая. Другое дело, что, подкрепленная жертвой, любая идея рискует стать порочной и начать требовать крови еще и еще. Идея становится вампиром, а ее адепты — марионетками, добровольно идущими на плаху или волокущими туда ни в чем не повинных сородичей. Возьмите любой пример из истории — и вы увидите подтверждение данной теории. Искаженные эгрегоры не бывают иными, такова природа человека непросветленного. А толпу вы вряд ли назовете просветленной, не так ли?

— А как насчет «самой светлой идеи»? — крикнул кто-то с задних рядов.

Архангельская, разумеется, заметила спросившего и, снова усмехнувшись, опять приспустила очки:

— Это вы о коммунизме?

Все снова засмеялись, но студент ответил, что нет.

— Ну а что ж, эгрегор коммунизма изначально тоже подпитывался благими мыслями и настроениями. Но переборщили с кровушкой его адепты… Просто пирамиду ацтеков на костях построить можно, насколько переборщили. А то, о чем вы говорите… Видите ли, вы ставите меня в неудобное положение: если вы человек верующий, то мои слова могут стать для вас оскорблением и вы все равно не поймете их. А если вы атеист, то также не поверите в эту теорию.

— Расскажите, Елена Михайловна! — подала голос какая-то студентка, и профессор мысленно отметила ее для себя.

Зал загудел, прося продолжения.

— Ничто не ново под этой луной. Миром правят архетипы. Просто со временем их несколько видоизменяют и заставляют служить другим целям. Скажем, образ змеи в Древнем Египте и Индии, где это животное почиталось и было олицетворением мудрости и других положительных качеств. Затем в ходе истории получилось так, что обществу понадобилось абсолютизировать эгрегоров. Исходя из научных наблюдений, миром правит материя и антиматерия. В вечной взаимной аннигиляции происходит движение всего сущего. Мудрецы прошлого это знали. Но так как слово изреченное есть ложь, они упростили формулировки откровений, чтобы они стали доступны большему числу современников. Помните древнеиндийскую легенду про пахтанье океана с помощью змея Шеши, иначе называемого Уроборосом? Этот символ встречается и в Ветхом Завете — Змей висит на ветвях Древа познания добра и зла и связан с бессмертием. Но бессмертие обещано в одном случае: коли во многом знании многие печали, то чем меньше знаешь… — Архангельская сделала паузу.

— …тем крепче спишь! — засмеялось несколько парней.

— Верно. Ведь не всякому дано великодушие и мыслительный ресурс, чтобы впустить в себя знание, через которое будет обретена мудрость, через мудрость — способность возлюбить и, с совестью исполнив свой долг, взойти на следующую ступень развития. Мелочные эгрегоры, выдуманные нездоровым разумом человека опустившегося, подчас мешают сделать это и…

Адская трель звонка заглушила ее фразу.

— Что успели, господа, то успели. До свидания.

И, забыв о студентах, Елена Михайловна посмотрела сообщение на своем телефоне. «Мам, перезвони, когда сможешь. Очень важно!»

Архангельская немедленно набрала номер сына.

— Привет тебе, Костя! Что случилось?

— Мама, привет! — послышался его бодрый голос из динамика. — Я перезвоню, не трать деньги!

— Перестань. Рассказывай, что у тебя такое важное?

Профессор слушала, не перебивая и скользя взглядом по опустевшим рядам «амфитеатра». Кто-то оставил под столом смятый в комок лист бумаги, и тот лениво перекатывался по полу, тревожимый сквозняком. Открытая настежь дверь впускала в аудиторию гул коридора. Архангельская отмечала это на втором плане сознания, на третьем крутился небольшой скверик у кинотеатра, в котором двадцать лет назад они с мужем смотрели того самого «Орфея» с Жаном Маре и Марией Казарес в главных ролях. Но она внимала каждому слову сына.

— Я позвоню, — пообещала она. — Постараюсь выяснить. Подумаю, под каким предлогом это могло бы заинтересовать наше ведомство…

— Просто скажи, что недавно она обратилась в вашу клинику, а позже бесследно исчезла.

Архангельская неторопливо собрала в сумку книги, свои записи и ручку, убрала очки в футляр, попутно продумывая свою речь для коллег из города В***.

В дверях на нее налетела та самая худенькая голубоглазая студенточка.

— А, Эдит Пиаф! — улыбнулась профессор.

— Извините, Елена Михайловна. А почему Эдит Пиаф?

— Воробышек Парижа. Я приметила вас на лекции. Почему-то так и подумала, что вы непременно вернетесь. Что ж, задавайте свои вопросы: я появлюсь теперь здесь очень нескоро. Дерзайте!

— Вы всерьез верите в существование эгрегоров?

— Смотря что вы подразумеваете под термином «существование». Давайте все-таки говорить по пути.

— Я подразумеваю их воплощение. Не просто дым, идею, фантазию, а именно персонификацию того или иного мыслительного…

— Ох, говорите проще, коллега! Не надо всех этих замысловатостей! Вы хотите знать, считаю ли я возможным, чтобы мысль обрела физическую форму? В конце концов — а почему бы и нет? Ведь как говорится в Священной Книге? «В начале было Слово». По крайней мере, если не физическую, то любую иную форму. Допустим, электрополя. Меня ничуть не удивляют чудесные знамения во время молебнов в церквях, я также уверена в положительных свойствах благословенной воды. Даже ученые с помощью микроскопов уже доказали, как меняется форма кристалла воды в разных условиях. Я не верю во все подряд, но и не отрицаю частные проявления «аномалий»: куда же денешься от фактов?

Девушка засветилась. Нет, в самом деле засветилась: бледное лицо порозовело, в глаза живо запрыгали искорки.

— Спасибо вам! — с чувством сказала она, влюблено глядя на Архангельскую. — Нас так старательно отучают от всей этой «бесовщинки», что вы на фоне остальных преподов…вателей смотритесь как еретичка. Спасибо!

— Постойте, коллега! — вытянув руку за нею, окликнула Елена Михайловна. — Как вас величать, будущий душевед?

— Я Вика. Виктория Зимина.

— Желаю вам удачной карьеры, Вика! И одно вам напутствие, если позволите: интересуйтесь!

Раскланявшись, профессор отступила в преподавательскую и села за компьютер.

Спустя четверть часа она говорила по междугородке с городом В***, представившись главврачом областной психиатрической клиники Астрахани. Ответили ей скоро и даже охотно.

— Не могу вас порадовать, Елена Михайловна, — сообщил доктор Мищуков. — Паспорт, с которым пациентка, ныне обретающаяся в вашей лечебнице, попала к нам, был чужим. Так сказать — присвоенным. Зулаева Айшет Султановна — совершенно другой человек.

— Значит, наша больная — двойник вашей Зулаевой?

— В том-то и дело, что не двойник!

— Как так?

— Они похожи только неславянской внешностью. Но весь персонал, да и, что тут скрывать, ваш покорный слуга, в день поступления лже-Зулаевой был уверен был уверен, что на фотографии заснята именно она.

— Цыганка она, что ли?

Голос Мищукова выдал улыбку:

— Так вы у нее сами добейтесь, профессор, кто она. Нам она представлялась и Айшет, и Диной Сольвейго, убившей собственного мужа. Здесь ее называли Кассандрушкой — за то, что она якобы могла предвидеть близкое будущее…

— Интересно!

— А что, не удивлюсь, если вам она представится Азой или этой, как её? Кармелитой…

— Вы думаете, аферистка?

— Не могу сказать с уверенностью, но вот что гипноти… — Аркадий Михайлович осекся. — Еле-е-ена Михайловна, голубушка, а ведь вы подали мне гениальную идею! Гипноз! Огромное вам спасибо, профессор! Так мы и поступим с настоящей Зулаевой! Она ведь не помнит ровным счетом ничего о потере своего паспорта!

— Не за что, Аркадий Михайлович. Выясняйте, я перезвоню.

— 3-

Быстрым шагом минуя запутанные коридоры студии 66 канала, Киря глядел в спину Нагафенова, и вдруг припомнился ему с ясной отчетливостью тот день, 17 октября, в городе В***, куда они прибыли со съемочной группой специально для съемок какого-то ролика. Самое главное, что ролик они не сняли, а шеф, как осененный, взял и переменил все планы…

…Марина вбежала в Кирин номер, ломая руки и потрясая мобильным телефоном:

— Капе-е-е-ец! Причем полный!

Только что прикорнувший после бессонной ночи в автобусе, администратор подскочил на кровати:

— Что?

— Кирилл, Василий исчез! На звонки не отвечает, никого не предупредил. Я всех наших на уши поставила, но бесполезно. Решила тебя разбудить, иного выхода нет.

Киря с шумом выпустил воздух и протер ладонью помятое лицо.

— Когда исчез?

— Три часа назад. Примерно.

— Как примерно?

Она раздраженно пыхнула дымом и затушила только что прикуренную сигарету в пепельнице:

— Я же говорю, он никого не предупредил об уходе, никто не видел, как он вышел. Я бы лично спросила, куда его понесло, если бы увидела.

— На него это не похоже… — пробормотал администратор, проматывая в голове тысячи вариантов причин Нагафеновского отсутствия.

— Вот именно!

Он вскочил, торопливо надевая рубашку, прыгая на одной ноге в штанине брюк и попутно пытаясь натянуть пиджак. Марина для чего-то щелкала зажигалкой и нервно притопывала ногой

— Надо звонить. Почему сразу меня не разбудила?

— Не хотела беспокоить! — огрызнулась она.

— Да ты дура! — взвыл Киря. — Причем здесь «беспокоить»?! Это не тот случай! Так, тихо. Дай сосредоточиться. Здесь милиция «02»?

— Киря, — снисходительно ответила Марина, — мы туда уже звонили.

— И?..

— «Через трое суток не объявится — обращайтесь».

— ………!

Она согласилась:

— Вот именно!

— Стоп. Без паники. Без паники. Все под контролем. Он не маленький ребенок. Если его похитили, мы вскоре об этом узнаем.

— Похитили? Кого похитили?

Сначала Кирилл увидел просиявшее лицо Марины, а потом оглянулся. В дверях стоял Нагафенов и насмешливо поглядывал на заполошную парочку, слегка кривя рот своей фирменной улыбкой.

— Ну слава богу! — вырвалось у Кири. — Что мы только ни передумали уже, Василий Александрович!

— Кирилл Николаич, загляните ко мне в номер, вы мне нужны на пару слов.

Шоумен ухмыльнулся и почесал нос перстнем в виде когтя, невесть откуда взявшимся на указательном пальце…

…Василий оглянулся:

— Кирилл Николаич, что-то вы задумались! Что там, Яшин-каскадер приехал уже?

— Обещал вечерним прибыть.

— Это хорошо. А теперь едем. Скоро у нас слушание в суде, нужно успеть до заседания.

Киря взглянул на часы, а телеведущий тем временем уже вылетел на улицу, и администратор нагнал его только у автомобиля.

— 4-

— Итак, Айшет Султановна, в случае, если вы согласны на вмешательство гипнотизера, вам следует подписать вот эту бумагу. Внимательно ознакомьтесь с ее содержимым, — в присутствии Аркадия Михайловича Мищукова, предложил следователь и через стол склонился к Зулаевой, подавая бумагу.

Айшет с непониманием посмотрела на обступивших ее мужчин и перевела тусклый взор на документ.

Мищуков и Долинцев переглянулись. Доктор сел и побарабанил пальцами по ручке кресла.

— Да, нужно добавить! — заметил Влад, которого затея «главного по психам» привлекла не слишком, но смысла упускать последний шанс разобраться в путанице он все же не видел: в ясном сознании Айшет никак не могла вспомнить ни того, как у нее выкрали паспорт, ни того, как она посвящала кого бы то ни было в подробности своей биографии. — Сеанс гипноза будет зафиксирован на видео. Делается это для отчета, в том числе и для вас, чтобы вы убедились, что лишних вопросов вам не задавали, пользуясь вашим трансом.

Зулаева поморщила лоб и бумагу подписала.

— Пойдемте в кабинет психоанализа, — сказал, снова вставая, Мищуков. — Гипнотизер уже ждет. Исключительно ради вашего, Айшет Султановна, спокойствия я пригласил для этого женщину-гипнотизера, Екатерину Абрамцеву. Катя — профи, доверьтесь ей!

Вскоре Айшет сидела на стуле, сложив руки на коленях и опустив голову. По знаку Мищукова включили запись, и гипнотизер начала сеанс. Долинцев курил, с интересом наблюдая за ее действиями. С Аркадием Михайловичем они сидели в соседнем кабинете и все видели на мониторе.

Спустя несколько минут Зулаева расслабилась: приятный голос женщины затянул ее в полусон-полуявь. Этому голосу она охотно подчинялась, но стоило Абрамцевой задать ей вопрос, Айшет затараторила на незнакомом языке.

Мищуков и Долинцев досадливо и почти в один голос замычали. Доктор думал недолго:

— Как я не предусмотрел? Конечно же, в этом состоянии человек говорит на том языке, на котором думает!

Абрамцева в растерянности остановила сеанс.

— Да уж! — Долинцев выбросил затушенный окурок в урну. — Одни проблемы с этой Зулаевой. Откуда она только взялась? Ну где я здесь найду переводчика?

— А если пробить по базе данных? Уж хотя бы один земляк у нее в этом городе есть!

— Долго это, Аркадий Михайлович. Энергозатратно. Пробить, потом его уговаривать…

— Ладно, есть другой выход.

Мищуков поднялся, вышел и пропал минуты на три, в течение которых следователь успел быстрыми глотками втянуть в себя дым еще одной сигареты, выругаться вполголоса и пройтись из стороны в сторону.

— Все, решил я этот вопрос, Владислав Сергеевич. После сеанса Зулаева нам все сама и переведет. А если засомневаетесь в ее словах — у нас будет время спокойно поискать и поуговаривать ее земляков.

Зулаева говорила долго и горячо. Влад, которого этот язык раздражал, покинул кабинет, а вот Аркадий Михайлович прислушивался с любопытством.

Для верности гипнотизер повторила серию вопросов дважды.

— Катя, блин, Козлова! — буркнул следователь, когда Абрамцева вывела Айшет из транса.

— Мне больше напоминает разговор с мосье Вольдемаром, — улыбнулся доктор.

— Это откуда? — Долинцев включил запись.

— Это у Эдгара По. Веет здесь, знаете, чем-то мистичным…

— Давайте уж для начала разберемся с нашими реалиями!

Долинцев подошел к двери и позвал в кабинет ждущих в рекреации Абрамцеву и Зулаеву…

…Вечером 17 октября Айшет, как обычно, возвращалась домой после работы. На одной из остановок автобус дернулся, уже отъезжая, но отчего-то притормозил; двери с лязгом открылись вновь.

Айшет приложила голову к холодному дребезжащему стеклу и прикрыла глаза. Прошел еще один никчемный день ее никчемной жизни изгоя.

Кажется, она даже задремала и в какой-то момент поймала себя на том, что прокручивает былое, начиная с той минуты и назад, до младенчества. Все образы были так ярки и многогранны, как будто их не отделяло от сегодня много лет и событий, вечно затмевающих любые уловки памяти не забыть. Обиды были болезненными, утраты возрождали уже давно пережитую скорбь, но была и радость, был и восторг, были чаяния, которые хоть и не сбылись впоследствии, тогда, в детстве, кружили голову.

Айшет добралась уже до колыбельного возраста, ее словно подбросило электрическим разрядом: такая череда воспоминаний бывает только перед смертью! Она изо всех сил втянула в грудь воздуха и вытаращила глаза.

Автобус ехал по прежнему маршруту, а на задней площадке, держась за поручень, прямо напротив Айшет стояла красивая черноглазая девушка в странной серой одежде. И взгляд ее тоже был странным. Айшет запомнила крупную пуговицу, скреплявшую ворот старинного плаща.

Сама не ведая, отчего, она вынула из сумки свой паспорт. Незнакомка не сводила с нее глаз, и теперь во взгляде ее читалась искренняя жалость. К выходу они двинулись одновременно. Стоило дверям раскрыться, Айшет вложила паспорт в руки девушки.

Так они и поспешили от остановки к одному и тому же дому вслед за соседкой Айшет, Людмилой Ненароковой, матерью одиннадцатилетнего оболтуса-Бориски. Незнакомка приотстала, а Айшет обогнала Людмилу.

— Здравствуйте! — сказала она и припустила к дому, чувствуя себя очень неуютно в начинающихся сумерках.

На их площадке, как всегда, оказалось совсем темно. Айшет на ощупь нашла замочную скважину железной двери, юркнула в тамбур и притаилась, вслушиваясь во мрак. Словно сам шайтан гнался сейчас за ними с той незнакомкой, так ей было страшно!

Вот зазвенела ключами Людмила и вошла к себе домой. Вот кто-то затопал на лестнице, а лифт завыл, кем-то вызванный, и в черноте площадки загорелось рыжее око.

Трель звонка квартиры Ненароковых.

— Борька, чего ты трезво…

Вопрос Людмилы угас под напором чужестранной, никогда Айшет не слышанной речи.

— Прекратите немедленно!

Возня.

Лифт ухнул, останавливаясь на их этаже.

И тут в ушах Зулаевой возник адский гул. Точно тяжеленный пресс опустили на нее с потолка, точно три дня кряду, без сна и отдыха, бежала она и вот остановилась, в каждой клетке тела ощущая запредельное биение пульса.

Айшет проснулась утром в своей нерасстеленной кровати. Она отлично помнила, как пришла вчера, усталая, со своей опостылевшей работы, поужинала всухомятку и легла посмотреть телевизор, да так и уснула до следующего дня.

И только бледная тень сомнения скользнула где-то в закоулках ее мыслей. Тень эта смутно намекала: было, было что-то еще!..

…Айшет уже уехала на работу, а Долинцев и Мищуков все обдумывали рассказанное ею.

— Знаете, Владислав Сергеевич, а ведь так или иначе что-то в судьбе этой нашей загадочной незнакомки совпадало с судьбой госпожи Зулаевой. К примеру, от лица Айшет она говорила, что не знала мужчин. При осмотре врачами-специалистами… гм… иного профиля, нежели психиатрия, выяснилось, что она и в самом деле девственница. Это было отмечено в ее карточке. Много ли встретишь сейчас девиц за двадцать, чтобы…

— Все в этом мире встречается, — мудро ответил Долинцев, докуривая последнюю сигарету из сегодняшней пачки.

— Ну хорошо, а то, что она действительно глубоко переживала беды Зулаевой — так, будто это было с нею самой?

— Самовнушение? Самогипноз?

— И еще. Боюсь, ее саму пытали, и жестоко.

— А это еще почему?

— Шрамы на руках характерны не для картины попыток суицида, в чем она пыталась нас уверить. Специалисты-травматологи подтвердили: с ней это случилось очень давно, может быть, еще в детстве, и всего лишь раз — а она утверждала, что предпринимала не одну попытку. И оставлены эти отметины вовсе не бритвой или ножом, а тонкой веревкой либо проволокой. Либо ее подвешивали на связанных руках, либо тащили волоком по земле: кожа едва не слезла с кистей, как перчатки. А на бедре, вот здесь, слева, был рубец от очень глубокой и тоже давней раны…

— И как она объясняла этот шрам?

— Вот именно, что никак! Если про запястья она уверенно отвечала, что пыталась вскрыть вены, то этот шрам был загадкой и для нее самой: она совершенно не помнила, где приобрела его и когда… А самое интересное знаете что? Когда она прибилась к нашей клинике, на ней была совершенно невообразимая одежда. Одна из наших врачей сказала, что такую одежду шьют для походов ее дочь с сыном и их друзья, чтобы там изображать разных персонажей. У молодежи оно называется «толкиенутостью»…

— Как?

— Ага, вы тоже не в курсе. А я справился, что это такое. Это люди, отыгрывающие роли — ролевики. Они уезжают в дикую местность, переодеваются какими-нибудь книжными героями и разыгрывают сражения.

Долинцев взмахнул рукой:

— А, это от фамилии Толкиен! Ну вот, это многое проясняет. Девочка доигралась в эльфов до того, что у нее съехала крыша, да прямо из лесов-полей обратилась по нужному адресу!

— Я счел бы это вполне приемлемым объяснением, Владислав Сергеевич, не будь здесь одной неясности: как ей удалось уговорить Зулаеву по собственной воле расстаться с паспортом?

— 5-

Сбавляя ход, с мягким перестуком поезд въезжал на Павелецкий вокзал. Игнат зевнул и тронул спящую бабку за плечо:

— Баб! Кажись, прибыли!

Надежда Ивановна открыла глаза и стала хлопотливо собирать вещи. Гоня потянулся…

…Позавчера он, как обычно, сидел за компьютером и пулеметной очередью строчил сообщение в один хакерский форум. На грамотность свои высказывания он не проверял никогда — впрочем, как и остальные обитатели большинства интернетовских страничек. Кому надо, тот, понятное дело, разберется.

И только он запустил пост в тему, заверещал домофон. По привычке споткнувшись в коридоре о гладильную доску, Игнат выбранился и снял трубку:

— Кого?

— Заказные письма в двадцать восьмую! — ответили снизу.

Он прижал кнопочку, размыкавшую магниты замка, и заранее отпер входную дверь. Не прошло и минуты, как почтальон поднялась к его квартире.

— Тут не только письма, а еще денежный перевод! — хмуро сообщила она, извлекая из сумки конверты, извещение и почерканный блокнот. — Письма для И.Иванова…

— Это я, — кивнул Гоня.

— И Н.Товарищ…

— Бабка на дежурстве.

— Вы за нее вот здесь черкните. Всё, спасибо.

— До свиданья, — запираясь, напутствовал ее Игнат.

Оба письма и денежный перевод были из Москвы. Рассмотрев их со всех сторон, Гоня вскрыл свой конверт и прочел содержимое, а немного погодя позвонил бабке, Надежде Ивановне, а психлечебницу на Тепличной…

При виде громадной надписи «Москва» над входом в здание вокзала Надежда Ивановна засуетилась. Поезд остановился в тупичке, и тут же за дверями купе зашумели, с улицы донеслись голоса дикторов, лязг металла, шипение сбрасываемого пара, а вместе со звуками в небольшой зазор приоткрытого окна внутрь проник запах горящего угля.

— Павелецкий! — откуда-то издалека крикнула проводница. — Освобождаем купе, выходим из вагона, вещи не забываем! Павелецкий!

Игнат готовил себя к прыжку с подножки, к тому, что придется чуть ли не на руках сносить вниз бабку, вещи, но был приятно удивлен, что платформа оказалась на уровне тамбура вагона и на нее достаточно было просто шагнуть.

— Видала, ба? — сказал он. — Уважение к людям проявляется с платформы вокзала!

— Ты смотри лучше, глаза молодые — встречает нас кто?

Гоня огляделся и увидел двух юношей и девушку с плакатом «В***», возле которых уже стояло несколько пассажиров этого же поезда — их легко было определить по обилию вещей и усталому, серому виду.

— Вон туда нам, ба!

— 6-

Аня потянулась всем телом, не раскрывая глаз. Так хорошо и уютно было ей сейчас! И она даже не хотела вспоминать, где находится и кто она такая. Ей удалось выспаться и отдохнуть впервые за много недель.

Однако реальность всегда вламывается в самое неподходящее время и разбивает грезы. Нахлынули воспоминания о предстоящем судебном процессе, о Нагафенове, о том мерзавце-нуворише, врунье-Ирине, путанице с именами…

Аня уставилась на часы.

— Двенадцать! — простонала она. — Двенадцать! Не хочу!

Заседание должно было начаться через три с половиной часа. И Аня точно знала, что они пролетят, как мгновение.

В дверь постучались. Девушка натянула одеяло повыше, несмотря на то, что спала в блузке.

Заглянул Костя и спросил:

— Ты уже встала?

— Еще нет, но собираюсь, — она потерла глаза. — Даже не надеялась выспаться. У тебя тут так спокойно!

— Да, у меня здесь очень сонное место. Прежде мы снимали квартиру с одним парнем, чтобы было дешевле. И он практиковал йогу, различные медитации — а это была его комната. Так он тут все промедитировал, что, когда мне не спится, я, бывает, иду сюда. И просто выключаюсь.

Аня усмехнулась:

— Надо же! А ты уже не снимаешься в том сериале?

Костя тактично вышел в свою комнату и ответил уже оттуда, пока она одевалась:

— Нет, всё. Сцены со мной кончились, меня убили, «я лежу на авансцене, муха ползает по лбу»…

— Что?

— Да это из песенки! — засмеялся он. — Как раз сегодня я совершенно свободен! Репетиции в театре начнутся только с той недели… Ань, я звонил утром маме в Астрахань… насчет тебя…

Она тут же выскочила к нему:

— И что?

— Спокойствие, только спокойствие, я все расскажу, пока ты будешь завтракать. Готовить, как ты, я не умею, но не стреляйте в повара. Садись. В общем, никакая ты не Зулаева, не Айшет и не Султановна. Нашли настоящую Айшет. Ты находилась в лечебнице с ее паспортом…

— Но как?!

— А-а-а это уже вопрос другого порядка! Свой паспорт Айшет отдала тебе сама.

Аня вскрикнула от радости:

— Значит, я смогу с нею встретиться и поговорить?!

Костя серьезно и уже без улыбки глядел на нее:

— По вашему делу там ведется следствие.

— Ну что же это такое… — уныло осунулась она, поджимая губы. — Где бы я ни появилась, там сразу же начинаются какие-то неприятности… Я что, не нравлюсь аллаху?

Костя кашлянул:

— Какой аллах, Ань? Ты же не Айшет!

— Какая разница? Как будто и так непонятно. Все эти разделения на правых и неправых… чушь собачья!

— Ого! Ты решила заняться богословием?

— Не смейся! Все ваши проклятые войны происходят из-за этой чуши!

— Не все. Большинство из-за денег… в конечном итоге из-за них.

— Что за мир?!

— Вот и я часто спрашиваю себя о том же… Но жить-то надо. Мир не выбирают…

Она долго и пристально смотрела на него поверх чашки кофе, над которой легкой дымкой колыхался ароматный парок. Что-то менялось в ее темных глазах, но Костя не понимал движений ее души — чувствовал только, что Ане больно, обидно за него.

— Не надо, Ань, — попросил он, прикасаясь к ее руке. — Я не гордый, но все-таки не надо. Мы что-нибудь придумаем. Как сказал кто-то умный, человек — животное приспосабливающееся.

— Да, но только в процессе приспособления порождающее новых… Ах, да ладно! — девушка досадливо отмахнулась и встала. — У тебя где-то, кажется, был балкон… Хочу подышать.

Каштан под окнами уже совсем полысел, клумбы во дворе покоились под сугробами сырых листьев.

Костя осторожно обнял Аню со спины:

— Прохладно?

Она кивнула и благодарно приложила голову к его плечу. Он улыбнулся, глядя на выбившуюся из «хвостика» прядку черных волос. Ему хотелось погладить их пальцами, отчего-то именно волосы из этой прядки, так беззащитно они лежали на Анином плече.

— Знаешь, что я заметил, когда разглядывал твою медкарту? На титульнике сначала было что-то другое, но его намертво заклеили свежими данными. Я попытался расслоить обложку, но этот конторский клей спаял бумагу так, что это нереально.

Аня оживилась:

— А если на просвет?

— Пробовал. Не видно…

— Я боюсь одного, — прошептала она. — Что в связи со мной раскроется еще что-то очень-очень страшное…

— Ань, ну брось! Что такого страшного может раскрыться? Ты душевнобольная? Ну и что? Меня это уже не пугает. Мама официально заявляет, как врач, что все без исключения люди в той или иной мере имеют психические отклонения. Или ты считаешь, что кого-то убила во время помрачения рассудка?

— Да.

— Я уже думал об этом. Мне кажется, ты помнила бы это, хотя бы миг. И, если честно, ты не похожа на убийцу.

— А ты часто видишь настоящих убийц?

— К счастью, нет.

Она вздохнула и пожала плечами:

— Мой опыт говорит, Костя: если тебе позволено было узнать что-то страшное, то обязательно найдется и нечто пострашнее. Как говорится, не спеши увольнять проворовавшегося слугу, кто даст гарантию, что пришедший на его место не отравит тебя, чтобы прибрать к рукам все остальное?

— Я не оставлю тебя одну ни при каких обстоятельствах! — упрямо ответил Костя, обнимая ее крепче. — Если только сама не прогонишь…

— 7-

Зевак возле здания Хамовнического суда толпилось нынче так же много, как на процессе Ходорковского и Лебедева. Надо сказать, бедный фасад и допотопная входная дверь постройки никак не вязались с оплотом правосудия, и тем более нелепо было видеть у входа журналистов, невнятных пикетчиков, разрисованных девиц и ничего не понимающих бабушек с дедушками, которые свято полагали, что пришли на митинг в защиту папы Зю и его КПРФ.

Костя и Аня проскочили внутрь не замеченными. Это была Костина идея надеть на Аню белокурый парик со строгим каре и черные стрекозиные очки.

Охранники на проходной уставились на них с подозрением и Костю не пропустили, да и Анин паспорт долго вертели и разглядывали даже после того, как она сняла парик с очками.

— Я буду ждать снаружи! — крикнул Костя ей вслед. — Все будет хорошо!

Она понуро кивнула и направилась к лестнице.

Костя уже выходил, когда голова у него вдруг закружилась. Как во сне увидел он Нагафенова, на котором толпа повисла, как стая бульдогов на волке. А тот лишь встряхивал хвостом русых волос и продвигался к свободному от людей крыльцу. Журналисты висели в шлейфе, теребя шоумена вопросами мировой степени важности, на которые Василий отвечал между раздачей автографов поклонницам. Меж тем разговаривал он не со всеми, с быстротой молнии узнавая неугодных репортеров. Одному он бросил через плечо:

— Можете написать, что я согласился дать показания потому, что подсудимая на самом деле — хорошо замаскировавшийся трансвестит, а моя склонность к эпатажу известна всем, и тырым-пырым… и тырым-пырым — как там всегда пишут бездарности в вашей редакции? Одни и те же приемы, одно и то же жевание соплей! Я весь, на фиг, такой непредсказуемый! — он двинул плечами, словно собрался стряхнуть с себя рокерскую кожаную куртку.

Корреспондент не растерялся:

— Так это все-таки правда, что подсудимая — сводный брат Егора Перилко?

— О! — Нагафенов ткнул в его сторону серебряным когтем. — Я угадал! Ваши отмороженные дебилы уже успели помуссировать и этот вариант! Прошу внести в этот, как его?.. В протокол!

— Господин Нагафенов, но…

Шоумен остановился и задушевно погладил лацканы спецкоровского пиджака. Администратор Киря возвел глаза к небу и тайком взглянул на часы.

— Амиго, — почти нежно произнес Нагафенов, разглядывая костюм журналиста, — ты ведь из той самой газетки, как бишь ее?

— «Бытие»! — заулыбался парень.

— Житие-бытие мое… Пожелтело в чистом поле… Душком-с повеяло. Тебя как звать, камрад?

— Илья…

— Гамарджобат Илья, а что это вашу редакцию потянуло на тему трансвеститов? Только ли потому, что это политика вашего жирного педрилы-директора — писать о таких, как он сам?

Телеведущий хлопнул Илью ладонями по бортам пиджака и оттолкнул — оторопевшего не на шутку, а в дверях столкнулся с Костей. Тот спокойно выдержал пристальный взгляд Нагафенова, и шоумен улыбнулся:

— Вам тоже автограф или интервью?

— Спасибо, я обойдусь.

— Всем бы так! Проходите, я подожду, чего уж, у меня ведь полно времени! Прикиньте, Кирилл Николаич, я однажды, еще до вас, вот точно так, с распальцовкой, прохожу мимо рецепшена в Питере. Тут мне навстречу прет красавец — вылитый Николай Холуев. Ну, думаю, этот сейчас или в морду, или за автографом — по выражению фейса понять трудно. И заранее так настраиваюсь на оба варианта. А он мимо меня. Я от растерянности говорю: «А можно автограф?» Он встал, оглядел меня внимательно сверху вниз и спрашивает: «А вы кто?» Оказалось — правда Холуев! Вот так он мне звезданул по звездатости!

Не дослушав его, Костя вышел на улицу.

Заседание тем временем началось. Нагафенова как почетного свидетеля и его администратора впустили в зал суда сразу, не заставляя ждать приглашения в коридоре.

Судья вызвал Аню и, не поднимая глаз от своих бумаг, долго задавал ей много раз уже повторенные вопросы. Телеведущий с интересом поглядывал на стенографистку, которая покорно заполняла протокол и даже бровью не вела, когда он ей подмигивал.

— Хорошо, гражданка Зайцева. Теперь мы выслушаем вашего свидетеля.

Нагафенов одернул куртку и неторопливо подошел к тумбе. Спокойно и ровно, он изложил события того дня и даже описал акулу, которая напала на Аню.

— Таким образом, Василий Александрович, вы подтверждаете, что акула появилась внезапно и напала на гражданку Зайцеву?

Шоумен криво усмехнулся, меряя прокурора снисходительным взглядом:

— Разве я говорил, что она напала на гражданку Зайцеву? Я сказал, что она пронеслась мимо и задела гражданку Зайцеву, отчего ту отшвырнуло на рифы. Акулы Красного моря на теплокровных не нападают.

— Спасибо, свидетель, вы можете сесть.

Нагафенов удалился на свое место. Перекопав бумаги на своем столе, судья о чем-то пошептался с помощником, передал пару листков стенографистке, покивал и пресным голосом озвучил решение:

— Гражданка Зайцева Анна Сергеевна решением суда от двадцать второго ноября сего года объявляется невиновной ввиду отсутствия состава преступления. Заключение врачей кардиоцентра Каира добавлено в дело. Дело закрыто!

Галантно подставляя Ане локоть, Нагафенов расплылся в довольной улыбке:

— Ну вот, а вы переживали! Наш суд — самый справедливый суд в мире, вы разве не знали? Да, хочу задать вам самый банальный вопрос из всех возможных банальных вопросов…

Аня настороженно подняла бровь. Мимо них, торопливо прокладывая себе дорогу, промчался пристав, а люди в коридоре впились взглядами в Нагафенова.

— Ох, и сильно же вас припекло, Анна Сергеевна! Это вопрос, просто вопрос, как сказал бы старичок-Фрейд. Я всего лишь хотел поинтересоваться, что вы делаете сегодня вечером?

— Я занята, — быстро ответствовала она.

При выходе на улицу их опять зажала толпа. Аня рывками тянула за собой веселого Василия, за ними пробивался администратор Киря, а вокруг изнывали восторженные поклонницы Нагафенова.

— Вы кого-то ищете? — саркастически уточнил шоумен.

— Да, одного челове… Ох, простите, Василий, я же еще не поблагодарила вас за помощь!

— Ну что вы, какие еще благодарности! Эх, а я-то, наивный, рассчитывал на ужин при свечах, тет-а-тет…

— Извините, мне очень нужно поспешить… Я позвоню вам, как только освобожусь, Василий! — она высвободила руку и помахала стоявшему неподалеку Косте. — Мне надо уладить еще кое-какие дела.

— Только не забудьте!

— Ну что вы! — девушка улыбнулась и послала ему на прощание воздушный поцелуй, от которого Нагафенов, сраженный наповал, упал на руки подоспевшему администратору.

— Василий Александрович, Василий Александрович! — посетовал Киря, с трудом удерживая шефа. — Никогда не предугадаешь, чего от вас ожидать!

— Отставить панику и пессимизм! — Нагафенов набрал чей-то номер в своем мобильнике. — Марин, вариант второй у нас. Да. Да, я там буду через час. Вперед, Кирилл Николаич! Сегодня нас ждет незабываемый вечер. Без свечей, но с огоньком!

— 8-

Ирина тяжело вздохнула:

— И снова вам не сидится, Аннушка Сергевна! Я ведь вчера снова с ног сбилась: подумала, вы за старое взялись… Чайку попить не хотите на дорожку?

— Меня ждут, никак…

— Хотя бы свои вещи заберите!

— Это не мои вещи, Ирина, и вы прекрасно об этом знаете, — холодно ответила девушка.

— Вот те на! А чьи же?! На меня они не налезут, на Петровну — тем более.

— Я не хочу это обсуждать. Я зашла просто попрощаться и поблагодарить, ведь вы так много обо мне заботились и… Словом, спасибо вам и всего доброго… Минутку, телефон!

Это был Костя:

— Аня, я ее вижу! Дину! Спускайся скорей!

14 часть. Дорога, уводившая его далеко…

— 1-

Выход подозрительно напоминал черную воронку, и она втягивала в себя, вниз, что бы ни оказалось с краю, а там, в бездне, умирал даже свет.

Айнор придержал Эфэ и спешился.

— Постой, мальчик! — сказал он коню. — Помереть никогда не поздно.

Телохранитель огляделся. Кроме совершенно гладкого каменного пола вокруг воронки не было ничего. Эфэ шагнул было к водовороту, однако Айнор остановил его резким окриком и, оторвав от края плаща кусок бечевы, швырнул ее вниз.

Веревочка заметалась по кругу, съезжая все ниже. Обороты становились все короче, пока бечевка не ушла в точку и не пропала с глаз долой.

— Но другого выхода здесь не видно… — рассуждал телохранитель вслух, но точно знал, что прыгать им все равно придется.

Воронка тихо гудела, представляясь неподвижной, и самым страшным во всем этом священнодействии была непредсказуемость. Объяснить то, что ждет их там, в этой воронке, Айнору не смогла даже загадочная собеседница из леса — та, которая, прощаясь, повесила ему на грудь тяжелое ожерелье алой розы, которая легла точно против сердца и согрела его.

— Да будет благосклонна к нам Ам-Маа! — взлетая в седло и пришпоривая Эфэ, закричал Айнор. — А-а-а-а-а-а!

Их заметало по кругу, расплющивая о невидимые края. Пространство изменилось до неузнаваемости: все звезды сошли со своих орбит и встали в зените, наползая друг на друга и образуя гигантское скопление из бесчисленного количества светил. С каждым оборотом рычание воронки усиливалось, и в последний миг Айнор понял, что это — Ам-Маа изнутри…

…Конь и человек лежали в песке посреди пустыни. Оба казались мертвыми под небом, где не было ни дня, ни ночи и ни солнца, ни луны, ни звезд. Откуда-то издалека к ним направлялись двое — мужчина в маске в виде волчьей морды и настоящий волк, полинялый, в клочьях свалявшейся шерсти на боках и заду. Талию мужчины обвивала тонкая цепь во много слоев, а за плечом висел лук в виде изогнутого скорпиона.

— Угу, будь так добр, прекрати быть видимым для глаз смертных, — попросил незнакомец, вставая на одно колено и склоняясь над неподвижным человеком, уткнувшимся лицом в рыжий песок. — Посмотрим-посмотрим… — он с легким усилием перевернул тело на спину. — А, старый знакомый!

— Ты о ком? — спросил воздух.

Волкоголовый раскрыл плащ на груди лежащего и указал на кровавую розу:

— Видишь у него любовный амулет Шессы? А вот, — он вытащил из кармана его камзола большую пуговицу, — простое, как сама мудрость…

— Ананта!

— Два амулета у одного смертного! Старушка-Шесса направила волонтера в Дуэ. Не очень разумно поступать так с живыми, не находишь, Упу?

— Очень неразумно поступать так с живыми, Анп. Однако взгляни на эту отметину упрямцев!

Анп коснулся пальцами ямки на подбородке незнакомца и обреченно вздохнул:

— Ох уж эти мне вездесущие смертные! Во всем должен быть порядок: во вселенных, в материальном, в тонком, а главное — в головах! Сколько я говорю об этом — и вечно меня вынуждают поступаться принципами!

— И то верно, не ты ли испытываешь трепетные чувства к их величествам Ананте и Шессе с мгновения их прихода в мир?

Волкоголовый что-то буркнул в ответ, вынул из-под плаща небольшой кожаный мешочек и, развязав узел, капнул какой-то бесцветной жидкостью на сухие губы лежащего воина. То же самое он проделал и с белым конем.

— 2-

Айнор очнулся. Веки его будто кто-то раздвинул через силу, и глаза болели.

Неподалеку в песке сидел человек. Телохранитель вспомнил, что видел его на вороте Ам-Маа во время путешествия в Фиптис. Силясь подняться, бедняга-Эфэ возился и всхрапывал.

— Я немного теряюсь, — заговорил волкоголовый, — что мне должно сказать сейчас, в твоем случае, смертный? Добро пожаловать в Царство Мертвых? Но какое, к Зету, это царство?! Да и ты пока живой. Что же Шесса не соизволила нырнуть с тобой и объяснить? Сиди — гадай! Как будто мне больше нечем заняться, клянусь пресветлым Узиром!

— Анп? — вспомнил Айнор, неуклюже привставая на локте.

— Идти сможешь?

— Не знаю.

— Ладно, не заполняй голову чепухой! — Анп оглушительно свистнул, и на горизонте появилось марево, через какие-то мгновения долетевшее до них; из миража выскользнул тонконогий вороной скакун. Ограненным бриллиантом сверкала и переливалась его черная шкура, а из ноздрей вырывалось пламя. — Полезай на своего коня.

— А я как? — спросил воздух человеческим голосом.

Айнор схватился за меч, но Анп со смехом всплеснул руками:

— Поспеши, смертный! Теперь время имеет власть: мы на пороге Дуэ!

И два коня стрелами полетели в рыжую пустыню. За ними, поругиваясь, мчал едва приметный смерчик.

Пейзаж не менялся, пустыня была нескончаемой.

— И все же — кто ты, Анп?

— Я уж и не знаю, — вздохнул тот. — Не удивлюсь, если однажды меня назовут продавцом систров…

— Ты не продавец систров, ты живодер! — взмолился за их спинами песчаный смерчик. — При первой же оказии, старый мошенник, я подам на тебя жалобу!

— Кто это? — снова встрепенулся Айнор.

— Один очень болтливый дух. При жизни он был шелудивым псом, однако под моим чутким руковод…

Кони дернулись, визжа от ужаса, ибо позади раздался утробный рев хищника.

— Тпру! Стой, Эфэ, стой!

Айнор натянул поводья. Анп улетел далеко вперед, и ему пришлось возвращаться.

— В чем дело? — с любопытством осведомился он.

— Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что за тварь преследует нас. Я знаю лишь одно: мне нужно выполнить приказ, о котором ты знать не можешь. Почему я должен доверять тебе?!

— А.

Анп зевнул и спешился. Айнор наблюдал за ним, не снимая руки со своих ножен, готовый выхватить меч в любое мгновение.

— Ну что ж, я рад, что тебе не нужен проводник. Ты, конечно же, сам знаешь, куда ехать и сколько дрянных тварей и коварных ловушек вышлет тебе навстречу Дыхание Дуэ…

— Ты проводник?

— Нет, он продавец систров.

— Заткнись, Упу! Да, я проводник, мой недалекий смертный друг. Таково мое предназначение. Таким меня создали жители Дуэ.

— Так ты тоже хогмор?! — изумился Айнор.

— Отчасти.

— Он мутант, — подсказал невидимый Упу.

Из пальцев Анпа вырвался огонь; обратившись целым выводком пламенных скорпионов, заклинание помчало вслед заскулившему смерчику.

— Как же ты мне надоел, Упу! Представь себе, смертный, и так — вечно!

— Вечно? Разве у того, кто имеет начало, не будет конца?!

— Ты умен и задаешь верные вопросы. Но — нет. Так получилось, что мне суждено подчиняться внутреннему закону, который не подвластен моим смертным создателям. А внутренний закон гласит, что я был, есть и буду всегда. Чем не вечный двигатель? Умрете вы все, схлопнется пространство — а я всего лишь перейду в иную вселенную и со следующим ударом пульса мироздания начну все сначала! — Анп картинно воздел руки к небу, постоял так, наслаждаясь воплями искусанного Упу, и засмеялся. — Нет никакого конца и никакого начала мироздания, живой! Есть только вечный змей Ороборо и бесчисленное количество взаимопроникающих миров.

Айнор потряс головой и тоже слез с коня.

— Вы бессмертны и всесильны, вы, хогморы. Так зачем вам посылать смертного на выполнение того, что у вас займет не дольше мгновения?

Анп наконец взмахнул рукой, уничтожая замучившую волка стаю скорпионов.

— Мы сильны вами, живой. Не понимаешь? В одном из миров Дуэ сказано, что не боги обжигали горшки — и это лучший ответ на твой вопрос.

— Что это значит?

— Это значит, что все войны и шедевры, все глупости и подвиги, все дурное и благое деется только вашими руками, а наше вмешательство — только красивая метафо… Гм… прости, это я с тобой не подумавши… Словом, красивая такая сказочка это наше вмешательство. Глупости делают все — и хогморы, и чудовища Дуэ, и смертные, и неразумные твари.

— Что ты считаешь глупостями хогморов? — нахмурился Айнор.

— Первородные до ужаса азартны. Все они — словно само воплощение Великой Игры. И моя подруга Баст — лишь бледное отражение истинного игрока-хогмора, не говоря уже обо мне, мрачном и уединившемся. Но мы заболтались, а я предложил бы следовать дальше…

Айнор упрямо поглядел в его желтые волчьи глаза. Анп снова засмеялся:

— Не стоит тратить время, живой. Я рассказал тебе многое и расскажу еще по пути, коли уж старушка-Шесса избрала тебя своим паладином…

— Ну конечно! — проскулил за их спинами изжаленный Упу. — Чего бы тебе не рассказать, если по выходе отсюда он забудет все напрочь!

Анп сделал вид, будто ничего не услышал.

Неведомо, сколько прошло времени — пустыня не менялась в своей бесприютности, и только проводнику были заметны перемены ее на пути.

— Здесь мы сделаем крюк, — сказал он Айнору, забирая вправо. — Иначе нам предстоит малоприятная встреча.

Айнор, изрядно заскучавший от муторной дороги, привстал в стременах:

— С кем же?

— А, так! — Анп небрежно махнул тонкой жилистой рукою. — С порождениями фантазии одного профессора и сонма его подражателей. Они наводнили Дуэ столь безнадежно, что им отвели здесь, поблизости, кочующий участок. Сюда свезли их всех под мою расписку. Правда, это не мешает тварям иногда прорываться в чей-нибудь воспаленный разум. Тогда приходится снова их ловить и сажать… Беда в том, что никто, даже я, точно не знает, где их яма. Если вдруг она попадется на твоем пути, я официально предупреждаю: не корми их ничем и ничего не бросай вниз!

— А что будет, если их покормить или что-то бросить? — поворачивая Эфэ вслед за Анпом, полюбопытствовал Айнор.

— Ну что, что… Это с любой идеей. Если, понятное дело, ее подкармливать.

— Так что?

— Она теряет совесть и стремится захватить всё.

— 3-

Котлован вырос у них на дороге, когда Анп думал, что опасность они уже миновали. Кони всхрапнули и начали съезжать под уклон, которого еще мгновение назад не было. Пустыня превратилась в конус, центр которого заняла пропасть, а текучий песок увлекал вниз, препятствуя лошадям, силящимся выбраться наверх. Сухим водопадом тучи песка сыпались в бездну.

Айнор успел увидеть, как начали расти Анп и его конь.

— Это что? — крикнул телохранитель, тщетно пытаясь развернуть Эфэ.

— То, что я хотел миновать! — угрюмо ответствовал с высоты гигантского роста проводник. — Проклятый котлован!

— Помогите! — истошно заверещал Упу, которого накрыло волной песка и швырнуло к самому жерлу.

И уже видно было, как избивают друг друга в котловане уродливые человекоподобные чудовища, а течение волокло путников прямо к ним.

Волка развернуло, и зад его повис над пропастью, но Айнор успел поймать его за лапу. Отчаянно спасаясь, Упу вцепился для верности зубами в его перчатку, но та соскользнула, и, несмотря на расторопность телохранителя, словившего пса второй рукой, улетела к чудовищам.

Айнора, пса и Эфэ перехватил исполинский Анп на громадном вороном скакуне. Точно детские игрушки, он перенес их за пределы конуса.

— О, Зет! — простонал Упу, оглянувшись назад. — Перчатка!

— О, Зет, — подтвердил Анп, затмевая собой горизонт. — Даже в лучшие свои времена я не хотел бы связываться с этим отребьем, но теперь придется загонять их назад во имя Ам-Маа! Зет! Зет! Зет!

Обитатели котлована стихли на мгновение. Первым к перчатке подполз, прижимаясь к земле, маленький голый уродец. Он обнюхал ее, что-то проскрежетал и, прикрыв глаза, ткнул длинным узловатым пальцем в воздух. Тогда из горла его вылетел визгливый призыв, крик подхватили остальные зверолюди, из-за перчатки началась драка, и все они полезли из котлована, будто опара из кадки.

Откуда ни возьмись, вокруг появилось множество досужих зевак, учуявших начало грандиозного представления.

— Айнор, Айнор… — укоризненно прорычал Анп, вынимая из-за спины копье. — Я предупреждал! Для них внимание извне, хоть шапочное знакомство, хоть перчаточный вызов — что те дрожжи для теста! Что ж, придется воевать, потому что второй способ унять этих тварей — сражаться с ними их же оружием…

— Никто и не обещал, что в Дуэ будет сладко! — поддакнул Упу.

— А ты — молчи! Бой!

И началась жестокая схватка. Основной удар принял на себя Анп. Он, казалось, стал еще больше, заполоняя собой небо, но противника это не пугало. Противник был безмозгл и делал то, что ему повелели создатели. А поскольку большинство создателей в меру своего таланта тоже, судя по всему, смутно представляли себе, чего они хотят от своих големов, действия зверолюдей отличались изысканной бестолковостью и классической неэффективностью.

Анп расправлялся с ними молча, решительно и очень жестоко. Он походил на земледельца, искореняющего саранчу. Упу, вторя ему, успевал и огреть ту или иную тварь хлестким словцом, отчего тварь теряла боеспособность и начинала плакать, удирая с поля боя. Тогда самые сердобольные из зрительниц принимались жалеть беднягу и укорять обидчиков.

— Не обращай внимания! — говорил Анп Айнору. — Так бывает всегда, сколько я вижу этот свет. Бейся!

— Кто это?! — кричал Айнор, из последних сил отбивая натиск зеленокожих зверолюдей.

— Дуэ нарочно высылает их создавать нам помеху. Это Дуэ, смертный, здесь нет и никогда не было ни логики, ни справедливости, как почти во всем, что создает воспаленный человеческий рассудок! Бейся, смертный!

Первым делом проводник надавал по ушам остроухим лучникам. Физически они были самыми слабыми из всего зверинца, но оттого не менее вредными, чем остальные. Пока Анп загонял их обратно в пропасть под осуждающие вопли зевак: «Свободу зверолюдям! Зверолюди имеют право ходить там, где им хочется, и делать то, что им хочется!» — остроухие огрызались и отстреливались, даже уже ссыпаясь в котлован, на лету.

Упу подмигнул Айнору и мотнул головой в сторону зрителей. Телохранитель отступил, и часть тварей ринулась к зевакам. Пустыня огласилась дикими воплями и просьбами: «Уберите их! Спасите! Во имя Ам-Маа!»

Не отличая защитников от врагов, зверолюди разрывали на части тех, кто пытался отстаивать их права, и со смаком жевали окровавленные куски.

— Давай их назад! — распорядился Упу, а Анп сделал вид, будто не заметил случайного прорыва в обороне. — Музыку! — орал пес, прыгая с одного чудища на другое и откусывая им головы. — Музыку, и как можно торжественнее!

Проводник тоже сносил одну клыкастую башку за другой и деловито нанизывал на свое копье.

Неведомо откуда — может быть, из тех же мест, которые покинули зеваки ради зрелища — полилась героическая музыка, благородно оттеняя лязг металла и рев умирающих зверолюдей.

Но и напоследок те не сдавались. Вожак зеленых тварей, без имени и отличий, остался против Айнора один на один. Удача попеременно была на стороне то одного, то другого. Упу и Анп загнали остальных обратно в пропасть, но не успели к телохранителю: тварь с мощными ручищами ниже колен, бешено разя секирой, всадила лезвие ему в грудь и издохла с головой, вмятой между плеч тяжелым кулаком Анпа, и нанизанная на Айноров меч.

Боль еще не пришла. Лишь одежда стала мокрой от горячей крови. Айнор почуял, что стоит на коленях в песке и видит себя словно бы со стороны.

— У-у-у! А не рано ли тебе, смертный? — усмехнулся Анп, вернувшись в прежний облик и торопясь к Айнору. — Ты потерпи, здесь помирать — себе дороже!

— Да, помирать здесь не стоит! — согласился Упу.

Проводник охватил Айнора за плечи. Тот уже уходил.

— Эх, Шесса! А ведь это были еще даже не дикари Рэанаты! Какие хрупкие эти живые!

Упу подтащил к ним завязанный кожаный мешок с жидкостью, которой Анп недавно воскресил Айнора и его коня.

— Этим делу не поможешь! Он уже в Зале Истины.

— Жаль. Доблестный был воин… — с печалью сказал пес.

— За мной!

— 4-

Здесь уже был слышен гул Ам-Маа и шум прибоя огненного океана, отделявшего Распростертую от Обелиска.

Громадная пещера, в середине которой аспидной чернотой поблескивало маленькое озерцо, что скопилось в выбоине за многие тысячелетия, пребывала в извечном трауре. Стоны множества голосов невидимых оку обитателей умоляли о помиловании, но не было им ни прощения, ни отдыха.

На каменном возвышении, похожем на стол, лежал в рыхлой соляной насыпи обнаженный труп мужчины. Над ним склонялся человек в маске волка и приговаривал:

— Лишился ты пут и отныне свободен!

Легко взмахнув изогнутым ножом, он вскрыл брюшину мертвеца от паха до мечевидного отростка.

— Уйдет то, что должно было умереть! — переминаясь с лапы на лапу, вторил большой поджарый пес.

Анп сунул пальцы с длинными и острыми когтями между ребер того, что когда-то было Айнором, и резким движением разъял грудную клетку мертвого.

— Я сохраню внутренности твои в священных канопах, — сказал он, выдергивая один за другим органы умершего. — И, когда придет время, ты обретешь их в новой жизни!

Упу запечатывал сосуды крышками в виде звериных голов.

— Я очищаю твои мысли и память твою, дабы вернулось к тебе осознание безвинности в будущей жизни!

Проводник протолкнул в носовые ходы умершего две трубки, с силой прокрутил их уже внутри черепа и, перевернув труп лицом вниз над чашей, оставил так, чтобы мозг вытек из черепа и не послужил причиной гниения.

— Времени мало, — сказал Анп. — Нам ведь нужно поспеть с тобой к тому делу…

Упу кивнул и облизнулся, поглядывая на бутылку с бальзамирующим составом, возле которой громоздились рулоны аккуратно свернутых бинтов.

— Моя любимая часть! — означил он.

— Ты не как все нормальные собаки, это я знаю. Нормальные собаки от такой вони бегут без оглядки!

— Да, я такой! — гордо ответил пес. — Бальзам — это утеха моей души!

— А теперь — главное: сердце, хранилище души! — и когтистая лапа выхватила из раскрытой груди еще теплое сердце, после чего швырнула его на призрачные весы в центре водоема. — Кем был ты, смертный? Кем будешь ты? Рассуди, Ам-Маа Распростертая!

Под сводами пещеры тоскливо крикнул сокол, и на противоположную чашу весов, покачиваясь в воздухе, легло перо. Упу привстал и напрягся. Ждал и Анп.

Медленно, но верно чаша с пером опустилась в воду. Челюсти голодного чудовища громко щелкнули впустую, поверхность замутилась и вновь стала зеркальной.

— Он чист!

«Он чист! Он чист!» — повторило эхо или голоса невидимых страдальцев.

— Я сохраню твою душу в теле того, кто любил тебя и был тебе предан! — кричал Анп, и когти исчезли, и остались обычные человеческие руки, и в них, живое и светящееся, билось сердце доблестного воина.

Упу ввел в Зал Истины белоснежного коня. Анп одним движением разверз грудь Эфэ, а затем вложил туда сердце Айнора.

Тело погибшего словно высохло. Анп смахнул наземь соль, впитавшую всю влагу мертвой плоти, зашил разрез, обмотал труп бинтами, пропитанными бальзамом, подтянул ими безвольную челюсть, прорезал дыры перед ртом и перед глазами, надел на него доспехи, а в руки вложил копье и секиру.

— Теперь встань и выполни свое предназначение, безымянный паладин! Встань и да не остановит тебя никакая преграда! Встань и послужи тем, кто отправил тебя в путь!

Мертвец зашевелился и глухо заурчал сквозь бинты.

— Тебе не привыкать носить маску! — ответил ему Анп. — Вставай, паладин, время не ждет!

Тот, кто когда-то был Айнором, неуклюже сполз с окровавленного стола и распрямился перед созданием со звериной мордой.

— Пройди по огню, и да будет к тебе милостива Ам-Маа Распростертая, судия без личности, а оттого справедливая и всесущая!

И Анп, толкнув мумию в озеро, прыгнул вслед за нею…

…Перед ними шумела пропасть, полная живого огня, и от ног мертвого Айнора к спиральному столбу на другом берегу протянулся солнечный луч. Пылинки плясали в нем, как в любом бесплотном солнечном луче, но стоило мертвецу ступить на него, он стал незыблемым мостом.

— Уходи с солнцем, а возвращайся по радуге, бессмертный! — напутствовал Анп, щуря с непривычки желтые волчьи глаза и отступая в пещеру.

— 5-

Айнора обуревало одно лишь чувство, и этим чувством была ярость. Оно вело его через миры в спиралях Ам-Маа, не давая задержаться или сбиться с пути. Оно было напоминанием о том, что нужно сделать в стране кровожадных дикарей Рэанаты. Ни мгновения не помнил Айнор из того, что с ним было до слов волкоглавого бога «встань и выполни свое предназначение». Только эти слова и беспредельная ярость пленяли его в этом мире, не давая успокоиться или свернуть с пути.

Держа в одной руке копье, унизанное черепами зверолюдей, а в другой — секиру, недавно убившую его самого, Айнор вышиб ворота Обелиска и оказался на полусломанном подъемном мосту. Окровавленный красный плащ взметнуло порывом ветра, и бывший телохранитель, подняв забинтованное лицо к полыхающим небесам, истошно зарычал.

Джунгли встрепенулись стаями напуганных птиц.

Лязгнув копьем о секиру, мертвец побежал в заросли. Он уже узрел перед собой заброшенный бастион павшего хогмора, хотя до него нужно было миновать еще очень, очень много лесов, гор, озер и рек.

Звери в ужасе разбегались при виде творения жуткого чародейства. Пронзительный запах бальзама отбивал нюх и взрывался в голове неукоснительным приказом: «Беги!»

Айнор мчал, не зная устали, голода, боли или жажды. Когда надо было плыть, он плыл, когда надо было идти через чащу, он шел напролом, а если на пути вставали скалы, без малейших сомнений карабкался по уступам.

Тепло здесь было круглый год. Тут росли диковинные деревья, а в лесах и на равнинах обитали странные животные. На Рэанате все было не так, как в Кирраноте, но Айнор не замечал ничего. Только чертоги Павшего манили его, суля избавления от неупокоенности. И ради этого мертвец не остановился бы ни перед чем, ни днем, ни ночью.

Сколько раз солнце всходило и опускалось за горизонт во время его пути? Считать было некому, а для Айнора не составляло различий, темно вокруг или светло.

И вот несколько зорких глаз углядело его на протоптанной ногами лесной тропе. Он приближался к главному городу безумных дикарей, не знающих ни правил, ни законов, ни долга, ни совести.

Весть о страшном чужаке разлетелась повсюду условными знаками дозорных. С громкими воплями собиралось племя, чтобы дать отпор врагу, но притом избивая друг друга без жалости и хохоча над упавшими ранеными.

Из руин, когда-то служивших приютом для пятого хогмора, а ныне вдоль и поперек пронизанного гибкими лианами, выскочил вождь со своими стражами. Шпионы вражеского племени, увидев его, бросились к своим. И это было последнее, что успели они сделать в своей жизни: путь Айнора прошел точно через их засаду. Ему было все равно, на чьей стороне злобные твари.

Десятки копий впилось в его холодное, одеревеневшее тело, и некоторые прошили его насквозь. Айнор лишь повернулся, расшвыривая врагов и накалывая на проскочившие между его ребер наконечники самых нерасторопных. После этого они болтались на нем мертвым грузом, однако даже это не было способно обуздать его гнев или помешать в бою. Секира рубила дикарей без устали. Самые догадливые поняли, что в бою с этим ужасом победит ужас, развернулись и помчали наутек. Остальные полегли у него на дороге.

Когда вблизи не осталось ни одного живого, Айнор ударами секиры перерубил копья и, обнажая почерневшие ребра, выдрал из себя сломанные древки. Он не оглядывался на убитых. Его путь лежал в разоренный город.

Бастион Павшего сохранился лишь частично — башня и центральная галерея уцелели благодаря поселившимся там и хоть немного следившим за ростом лиан дикарям. Все остальное напоминало обломки кораблекрушения.

Вождь и его приближенные укрылись в башне. Увидев Айнора, они стали закидывать его камнями и обстреливать из луков. Тем временем солнце закатилось за горы.

Мертвец вскинул голову и одним прыжком, преодолев земное тяготение, взлетел на ближайшие развалины. Стрелы торчали из него, точно иглы из диковинного зверя джунглей. Сквозь мрачные стены древнего сооружения взирал он на бьющиеся огненные комки, которые передвигались в башне и по галерее. Был там и Алтарь с амулетом убитого хогмора. Яростный вопль сорвался с окоченевшего языка, и вопль этот обратил в бегство половину сторонников вождя. Не помня себя, те выскакивали через дырки в стенах и уносились в темные заросли.

Айнор не преследовал их. Обломав на себе стрелы, он кровожадно лязгнул копьем Анпа о камни и воздел над головой секиру.

А потом он, пригнувшись, помчался к отверстиям в стенах, на бегу сшибая со своего пути охрану вождя, выскочившую навстречу ему в глупом порыве удержать потустороннего гонца. Мертвец видел, как после его сокрушительных ударов меркнут и гаснут уже не пульсирующие комки в груди врагов.

Небеса несогласно грохотали предупредительными раскатами.

Один из самых ловких дикарей перед смертью успел извернуться и отрубить нежити левую руку вместе с копьем. Айнор лишь презрительно стряхнул с себя отсеченную конечность, а потом опустил секиру точно на темя противника, разделив его череп на две половины, точно спелый арбуз, и нисколько не удивился тому, что вместо мозга оттуда вытекло лишь немного черной кашицы.

Защитники бастиона отступали все дальше, к Алтарю, проклиная вторгшееся чудовище последними словами, смысл которых был ему столь же чужд, как и все человеческое.

— Наши боги велики! — верещали они. — Или ты с нами, или они покарают тебя! Не гневи их! Они дадут тебе все, если ты им поклонишься и отречешься от своих хозяев! Они дадут тебе покой! Верь им! Верь!

Айнор не понимал. Он только рычал, но когда против него в Зале Ритуалов остался один вождь, прохрипел низким басом на языке Дуэ:

— Ты пойдешь на корм червям!

Даже в страшных сновидениях не слыхал дикарь такого голоса. По темной коже его прошел мороз. А мертвец все наступал, чуя ужас трепещущего сердца.

И тут небеса разорвало громом. Молнией ударило в вождя, приподняло над полом. Айнор увидел, как погас комок в дикарской груди и как тот с белыми, сожженными молнией зрачками, дрогнул в воздухе, раскидывая руки. И по длинному черному хвосту, к которому был прицеплен вождь, с тучи спустилась неописуемая мерзость, похожая на полусгнившую жабу с близко посаженными горящими глазками и пастью, утыканной тремя рядами игольчатых зубов. Превосходя размерами любого человека, мерзость изломала труп своего возницы и обеими лапами сунула себе в пасть, прожевала и проглотила. Бородавчатое брюхо ее тут же отвисло до земли.

Амулет на Алтаре расцвел ослепительным сиянием.

Волоча по земле брюхо, набитое останками слуги, и меча хвостом, жаба кинулась на Айнора всей своей тушей. Ее удар отбросил мумию со ступеней Алтаря обратно в галерею. Мерзость откинула нижнюю челюсть, завибрировала распухшим гнилым и черным языком и проорала голосом вождя откуда-то из нутра:

— Передай первородной, что череп останется здесь!

От второго удара мумия покатилась по полу и ткнулась лбом в собственную отрубленную руку, сжавшую копье Анпа.

Тем временем жаба тряхнула хвостом, и он разделился на сотни тонких кишок, которые устремились вдогонку за сбежавшими дикарями.

Айнор ухватился за оружие и ногой очистил древко копья от нанизанных на него черепов. За стенами уже слышались крики дикарей, которых насильно вернула мерзость.

Легко подбросив копье в уцелевшей руке, мумия рявкнула и метнула его в основание жабьего хвоста. Войдя в гнилое мясо, острый наконечник отрубил черные «кишки» от позвоночника твари. Жабу подняло в воздух, она вздулась и с громким хлопком лопнула, и останки вождя разлетелись по всему Залу Ритуалов, дымясь и еще подрагивая после удара молнии.

Мумия оскалилась, проводив дикарей, снова помчавших наутек, злорадным взглядом. Айнор нацепил свою руку обратно, примотав ее бинтами, поднял голову поверженной жабы и взошел к Алтарю.

На джунгли наплывали серебряные волны океана вечности, пришедшего за посланцем хогморов.

Мертвец взглянул на амулет. Это был хрустальный череп, во лбу которого, чуть выше переносицы, зияла круглая выемка, а внутри, невероятно уменьшенный, вращался ворот Ам-Маа.

Серебристая волна накрыла Бастион Павшего и все, что находилось в нем…

— 6-

Айнор вынырнул в центре черного озера Зала Истины и поднял перед собой руки — одна с хрустальным черепом, другая с головой лопнувшей мерзости.

Упу победно гавкнул. Анп ухватил мумию за руку, держащую череп, и вытянул ее на берег, после чего спросил:

— Ты воспользовался моим копьем, воин?

Мертвец кивнул. Молниеносно развернувшись вокруг своей оси, Анп снес ему голову мечом телохранителя месинары и подхватил амулет убитого хогмора.

Труп упал к его ногам, став обычным трупом.

— Теперь поспешим! — сказал Анп своему псу. — Мы должны успеть, пока они с конем ищут друг друга.

Упу с готовностью подскочил с места…

…В священной роще к ним слетела Шесса в своем истинном обличии. Анп подал ей череп, заколку и ожерелье.

— Что мне сделать ради моего посланника, Анп? — спросила правительница Ралувина.

— Я прочел в его сердце единственное предсмертное желание: помочь умершей девочке по имени Кьир-Ши и ее родителям. Я пока не знаю этих смертных — на их счастье, — но думаю, что это в твоих силах и моего вмешательства более не требуется.

— Что ж, принимая во внимание то, что девочка умерла по нашей с Кей-Мануром косвенной вине, я рискну даже превысить полномочия. Через шестьдесят четыре дня у ее родителей появится на свет еще одна дочка. Она будет удивительно похожа на Кьир-Ши, только назовут они ее иначе. Не стоит оглядываться на печальное прошлое, тем более что с того дня блуждания несчастной души по священной роще будут прекращены — она вернется обратно на землю, чтобы пройти путь заново и уже до конца. Я позабочусь об этом.

— Да здравствует мир под солнцем! — воскликнул Упу, вильнув хвостом, что делал крайне редко, равно как и восславлял мир смертных.

— О, Зет! Еще не хватало, чтобы ты при мне… Впрочем, не обращай на него внимания, Шесса. Он едва не угодил нынче в котлован и с тех пор немного не в себе. Не теряйте больше амулетов! Не то Ам-Маа не простит мне нарушений распорядка Дуэ!

— Как скажешь! — звонко рассмеялась та. — Благодарю вас всех! — она захлопала крыльями. — Я счастлива, что среди людей еще есть такие, как Айнор и его друзья!

Она улетела, а Анп мрачно ответил в пустоту, услышанный лишь преданным Упу:

— Я тоже… Все-таки за счастье, что никто из них не догадывается о собственном происхождении!

— О, это точно! Знаешь, я недавно до слез смеялся над одним ученым трактатом и…

— Идем!

— Слушаюсь, мой господин! — огрызнулся пес и отступил во тьму вслед за хозяином.

— 7-

Яркое полуденное солнце ослепило Айнора. Он отвел руку от лица — отчего-то обнаженного — и, сощурившись, увидел Эфэ. Конь смирно стоял рядышком и по своей дурной привычке пытался жевать край его плаща.

Ничего не шло на память, как ни напрягал телохранитель побаливавшую голову. Только то, как, простившись с Игаларом у входа в Обелиск, он приложил к скважине заколку Ананты и нестерпимо захотел спать.

Но куда подевалась маска и почему вдалеке он видит вовсе не залив на цалларийской земле, а замок месинары и Черное озеро Целении? И отчего сон о какой-то девочке (а может, и мальчике?) вызывает у него смутное беспокойство?

Айнор оглянулся на горы Ралувина и тут же… успокоился. От сердца отлегло, как бывает, если честно и на совесть выполнил свой долг.

Он обнял Эфэ за морду и потерся щекой о нежную шерсть коня. Это было так незнакомо и приятно, что впервые в жизни телохранитель подумал про неудобство ношения масок.

Весеннее солнце припекало все настойчивее.

И пока Айнор с Эфэ возвращались домой, в мире стали происходить загадочные события.

Только что с усердием разбавлявшая молоко водой, торговка вдруг замерла над старым корытом:

— Что ж это я делаю-то?

Только что друг, избивавший друга за денежный долг, внезапно застыл, замахнувшись, но так и не опустив кулак на голову должника.

— Что это я?! — ужаснулся он содеянному. — Он же друг мой с самого детства!

И злые сплетники и сплетницы, и мошенники, и озлобленные нищие, и скаредные богачи, и ханжи — все в какой-то ослепительный миг увидели перед собой прозрачный череп, внутри которого вращалась вся их жизнь, и руки их опускались, языки немели, а грязные и нелепые помыслы выметались вон из головы.

Было это, конечно же, недолго — жизнь всегда стремится уйти на круги своя — и все же что-то незаметно, неощутимо, но сдвинулось в лучшую сторону в этом сложном и не для всех приветливом мире.

А когда Айнор въезжал в Каанос, прикрыв лицо до самых глаз белым платком и пониже надвинув волчий шлем, навстречу ему, спрыгнув с повозки комедиантов, выбежала женщина в длинном платье, стройная и грациозная. Она легко мчалась через луг и кричала:

— Я точно знала, что вы вернетесь живым, красивый господин!

15 часть. В небе с тобой!

— 1-

Костя уселся рядом с водителем, а Аня — на заднее кресло. Таксист пришибленно повел головой, озадаченный кинематографичностью событий: «Следуйте вон за тем черным «Мерседесом»!».

Маленькая белая «Тойота» с «шашечками» на крыше вклинилась в автопоток и вскоре выскочила на мост следом за «Мерседесом». Город меж тем затягивало туманом…

— Только не потеряйте! — попросил Костя.

— Пристегнись! — сквозь зубы ответил таксист. — Мы в пробках простоим хренову гору времени, а у меня оплата по времени. Вам денег, шпионы, хватит?

— Хватит, хватит! — простонала Аня, чувствуя малую нужду и ругая себя за то, что не озаботилась этим дома на Остоженке. — Знаете, как увидите пробку, вы к бордюру прижмитесь, я в какое-нибудь кафе заскочу!

— А-а-а, эт пожалста! — осклабился шофер, быстро догадавшись о причинах ее неудобства.

— Зачем? — не понял Костя.

— Нужно! — Аня сделала большие глаза, намекая сменить тему.

Костя кивнул.

Приметы большой пробки появились уже в середине Сущевского вала, на подъезде к Рижскому вокзалу.

— И чего ее сюда понесло? — буркнул водитель в адрес Дины, сидевшей за рулем «Мерседеса». — Одно слово — баба!

Возле Рижского движение во все направления застопорилось окончательно.

— Я выскочу? — пропищала Аня, стыдливо краснея до самых корней волос.

— Давай! — ухмыльнулся таксист. — Мы тут надо-о-о-олго, не спеши!

Она захлопнула за собой дверцу и побежала в здание. Туман обволок привокзальную площадь, спрятал крыши построек и вокзальные часы в непроницаемом облаке, запутался в фонарях, проводах и ветвях деревьев ближнего скверика. Стало сыро и промозгло.

Стоило Ане скрыться за дверями вокзала, Дина припарковала свой «Мерседес» и неторопливо, шагом профессиональной манекенщицы, направилась следом. Костя схватился за телефон и предупредил спутницу о неожиданной накладке под насмешливым взглядом таксиста, который как ни в чем не бывало выставил локоть в окно и закурил.

— Хорошо, — тихонько ответили в трубке. — Если она выйдет, звони сразу!

— 2-

Аня осторожно выглянула из-за двери. Никого, даже отдаленно похожего на Дину, рядом не было. Сделав невозмутимый вид, девушка спокойно направилась в сторону зала ожидания, между тем не переставая вглядываться в лица и фигуры людей. Причина была проста: она ощутила прежнюю способность видеть близкое будущее. И то, чему суждено было произойти, в ее сознании уже произошло возле касс.

Телефон молчал, и это понятно: Дина пробудет в помещении еще несколько минут.

Аня дождалась, когда уйдет бабка с кошелкой на колесах, и быстро села на ее место, спиной к очереди в кассы. Ей не нужно было оглядываться, чтобы точно знать, как между ее креслом и группой толкавшихся рюкзаками туристов встанет женщина во всем черном — Дина — и наберет кого-то на своем мобильнике.

— Я на Рижском! — негромко сообщила она неизвестному собеседнику. — Да. Не знаю, они прицепились ко мне на Садовом, а то и раньше… Да, сейчас здесь. Видимость плохая: этот чертов туман! Пробки? Ну, это как всегда, уже вторая. Хорошо, объеду. Ты держи в курсе, где там еще затор, не то недолго ведь и опоздать. Приеду к шапочному разбору, вот смех! Всё — пока!

Дина хлопнула крышечкой телефона и огляделась. Аня наблюдала за ней так, словно смотрела глазами, однако на самом деле все увиденное было теперь лишь воспоминаниями событий трехминутной давности. Поразмыслив, загадочная девица направилась к выходу. Спустя минуту послышался сигнал Аниного мобильного.

— Да, я знаю, — опередив Костю, сказала Аня. — Иду.

С Сущевского вала они свернули на Шереметьевскую, затем направо. Водитель тихо костерил туман и «баб за рулем», но «Мерседес» из вида не упускал.

Проехав по Аргуновской, Дина повернула на Академика Королева, с нее, налево, на Дубовую рощу.

Смутно, в беломолочном киселе неба угадывался тонкий высокий силуэт Останкинской телебашни. Ясными погожими днями в это время суток тень ее падала в Останкинский пруд и тянулась на другой берег, но сейчас и саму башню различить было трудно, а верхушка со шпилем и подавно затонула среди седых волн небесного океана.

Еще раз повернув — уже направо — «Мерседес» поехал по Новомосковской улице.

— Куда ее черт несет? — недоумевал таксист. — Кружим, кружим. Ах ты ж! куда это она?!

Костя обернулся к Ане.

— Это дорога к кладбищу, — объяснил он. — Очень подходящее время…

Аня посмотрела на часы. Было двадцать минут шестого, и уже смеркалось.

Но до кладбища «Мерседес» не доехал. Дина остановила автомобиль возле современной трехэтажной постройки, отделанной бежевым сайдингом. Неподалеку целилась в небо огромная тарелка спутниковой антенны. Над зеркалом такси оживленно замигал красный огонек и где-то на панели яростно запищал противный, резкий сигнал.

— Что это такое? — вздрогнув, спросила Аня.

— Да антирадар! — буркнул шофер и отключил систему. — Вот так излучение! А потом удивляются, что у них дети дураками растут. Тут, вон, у техники мозги кипят!..

Дина припарковалась среди множества машин и автобусов на стоянке.

— 3-

Прапрадед Ариадны Сергеевны Миносяевой был, по ее утверждению, комиссаром Красной Армии. Во время гражданской войны он лично перестрелял немало «буржуйского отродья», стремящегося задушить революционную правду. Он был преданным слугой генсека и с воодушевлением принимал участие в великой охоте на ведьм, объявленной в тридцать седьмом и других годах. Когда в четыре часа утра за ним пришли его же сослуживцы, он сказал домашним, что это какая-то скверная шутка или ошибка. Больше о нем не слышал никто из родных, близких или знакомых, а через полгода началась война с Германией, и о красном комиссаре благополучно забыли.

Настоящая фамилия — Минусявкина — Ариадне Сергеевне была противна. Ну что такое, в самом деле: праправнучка красного комиссара — и какая-то «сявка». Да еще и с минусом. Нет, минусы она тоже не любила.

Если многие незадачливые сверстницы госпожи Миносяевой в тайных своих мечтах воображали себя эльфийскими королевами, по которым вздыхают целые сонмы принцев на белых конях, ну или — на худой конец — вдовами Грицацуевыми, которым все-таки удалось вскружить голову О.Бендеру, то сама она грезила о власти над людскими душами не только в этой, но и в посмертной жизни. Поэтому Ариадна Сергеевна выкрутилась из положения с грацией танцовщицы петербургского балета: во время всеобщего обмена паспортов она подсуетилась, и несколько неугодных букв ей заменили, обеспечив фамилии приятную слуху благозвучность и сакральный смысл.[14]

Была у госпожи Миносяевой большая страсть. Она специально переехала из Питера в Москву, чтобы иметь возможность эту страсть удовлетворять.

Проклятые буржуйские телепередачи все сильнее овладевали сознанием россиян! Людей нужно было спасать от них самих — тут в Ариадне Сергеевне поднимал голову прапрадедушка, красный комиссар и охотник на ведьм. Предпочитая знать врага в лицо, Миносяева не пропускала ни одного снимаемого в столице телешоу. Неизменно пробиваясь на места для клаки, Ариадна присаживалась среди прочих тусовщиков, где ее уже узнавали и приветствовали как свою, понимая, что времена тяжелые и никакой из видов заработка нынче не считается зазорным. Однако Миносяева старалась абсолютно бескорыстно. Она строчила что-то в своем блокнотике на протяжении всей съемки, затем, закончив обход, возвращалась в свою одинокую квартиру и, впившись в клавиатуру, строчила разоблачительные рассказы-агитки, стихотворения о правде и максимализме правдолюбов, о падении нравов и прочем. Снискавшая некоторую, весьма сомнительную популярность на паре-тройке графоманских форумов, Ариадна Сергеевна свято верила, что таким образом она дарит слепым людям нить надежды на выход из лабиринта косности. Слепые люди отчего-то упирались и убегали подальше, но складывать оружие и снимать сверкающие доспехи Миносяева не собиралась.

Каждый раз она садилась за компьютер со словами «Ну, вы у меня попляшете!», за которым в следующие несколько часов, мечтая о тридцать седьмом годе и сто первом километре, обличала проклятых минотавров, сбивающих спасаемых людей с истинного пути.

Особым вниманием Ариадны Сергеевны пользовалось телешоу «Мегаприкол» (не то из-за особой циничности розыгрышей, не то потому, что госпоже Миносяевой втайне нравился его ведущий — все это неважно, поскольку так или иначе ни один из съемочных дней пропущен ею не был).

Раздосадованная столпотворением у входа в телестудию 66 канала, Ариадна бросилась к служебному входу и потребовала провести ее в зрительный зал как журналистку, ибо она имеет право увидеть воочию это сущее безобразие.

— Ну что же вы так кричите? — мягко спросил немолодой человек — а это был Кирилл Николаевич, администратор Нагафенова — и вкрадчиво взял ее под ручку. — А вот я вас проведу и усажу, не бес… бес… — он чихнул. — Простите! Ах! Не беспокойтесь, хотел я сказать. Сегодня особенный выпуск, такого в «Мегаприколе» еще не было, и журналисты нам нужны. Для вас, как постоянной посетительницы — почетное место! Здравствуй, Марина!

— Привет, Киря! — бросила на ходу, обгоняя их с Миносяевой, девица во всем черном и с длинными, черными же штыками ногтей.

— Актриса наша, — представил Кирилл Николаевич Ариадне спину убегающей сотрудницы.

— А что такого особенного будет сегодня? — заинтересованно уточнила Миносяева, сразу же забыв о черной Марине.

— Секундочку!

Они остановились у окна с видом на кладбище и на Останкинскую башню — в лучшее время то и другое просматривалось отсюда великолепно, однако сейчас местность скрывали безжалостные сумерки и туман. Киря тронул гарнитуру и переговорил с кем-то через малюсенький микрофончик.

Ариадна Сергеевна с любопытством наблюдала за мельтешащими на лестнице и в коридорах рабочими, уже предвкушая строчки обличительной статьи о рабской сущности профессии телевизионщика.

— Пройдемте, пройдемте! — снова замурлыкал администратор, принимаясь за гостью. — Вам лучшее место и приз зрительских симпатий! Мы давно вас приметили!

Миносяева засмущалась:

— Что, и даже…

— И даже, госпожа Миносяева! И даже! Он, конечно, развращен западной буржуазной моделью… э-э-э… как там?.. но ради вас отдал бы свою последнюю почку!

— Последнюю? — тупо переспросила Ариадна Сергеевна.

— Ну да! Предпоследнюю он уже отдал голодающей девочке Эфиопии. Да что это я за него? Он сам подойдет к вам сегодня после сеан… в смысле, после съемок. Познакомиться.

— Надеюсь, он на меня не в обиде?

— Нет, ну что вы? Василий Александрович не в обиде на девяносто пять процентов населения земного шара!

И он легонько втолкнул ее в студию, где уже рассаживалась по местам счастливая публика.

Между рядами бегали мелкие служащие компании, раздавая всевозможные флажки, плакатики и разучивая с клакой будущие действия — когда смеяться, когда аплодировать и в случае чего издавать негодующее мычание.

У сцены выставляли свет, операторы приноравливались своими телекамерами к залу. Несколько раз из-за кулис выбегала уже знакомая Миносяевой девица в черном и делала загадочные пассы руками. В ответ кто-нибудь из служащих исчезал вслед за нею в неизвестном направлении.

Ариадна Сергеевна облегченно вздохнула и стала ждать обещанного безобразия и последующую встречу с Нагафеновым.

— 4-

Ответственный за клаку, Егор Савельев, худой и злой студент-заочник, был на грани отчаяния. Когда все уже расселись и до съемки осталось каких-то десять минут, люди стали уходить.

Все затеяла одна мамаша. Схватив за руку десятилетнего отпрыска, она ринулась к выходу. На вопрос Егора, в чем дело, она залопотала о каком-то не выключенном утюге и нервных соседях.

Первые ласточки улетели, и тут началась эпидемия дезертирства. Сначала к выходу рванули следующие — целая семья: отец, мать и дочь-подросток.

— А у вас что? — простонал уставший Савельев, а про себя хлестко добавил: «уроды».

— Семейное! — буркнул глава семейства.

Егор долго провожал их недобрым взглядом. Он не знал, что пару минут назад им звонили из дома сообщить о бабушке, у которой только что стало плохо с сердцем.

И все бы ничего, но спустя пару минут плотину прорвало: у кого-то проснулось вдруг педагогическое сознание, и со словами: «Это зрелище не для детей!» — он выводил свое чадо из студии; кто-то внезапно вспоминал о неотложных делах; кому-то звонили из дома, просили все бросить и приехать.

— Черт! — ругался Егор. — Остались одни какие-то злыдни, — изучая физиономии оставшихся зрителей, он совсем приуныл. — Ну и кого тут снимать, скажите мне, человече?! Ту мымру, что ли? — он указал оператору на Миносяеву, и тот пожал плечами. — Да понятно, тебе-то по фигу, кого снимать…

— Ага! — довольно пробасил оператор и смачно чавкнул жвачкой.

Трибуны сильно поредели. Егор понял, что сажать туда придется кого-то из своих, и тут все его расстройства сняло, как рукой: к местам для почетных гостей шли Муся Кошак, Стеша Животчинский и Андрей Кашин. Публика возликовала, а Миносяева бросилась строчить в своем блокноте.

Скалясь торчащими изо рта зубами, Кошак раздавала воздушные поцелуи, а стилист Животчинский картинно обмахивался веером из перьев белого павлина и закатывал накрашенные глаза. Егор бросился к ним.

Он не знал, что за всем происходящим наблюдает из-за кулис сам шоумен Нагафенов. С его мостика, будто на ладони, просматривалась вся студия.

Торопливо перебирая ногами, по железным лесенкам с двух сторон к нему поднимались администратор Киря и черная Марина.

— Вася, — запыхавшись, сказала актриса, — у нас проблема: ушло больше половины публики!

— Да! — возбужденно подтвердил администратор. — Я тоже пришел сказать!

Нагафенов только усмехнулся и по-наполеоновски охватил себя руками:

— Все идет по плану. Я разочаровался бы, не сделай она того, что делает.

— Кто? — не поняли Марина и Киря.

— Хотите анекдот? — вдруг радостно спросил шоумен. — Одна проститутка накопила денег на круиз и отправилась в плавание. И тут в Тихом океане налетает шторм, корабль натыкается на рифы и начинает тонуть. Проститутка молится: «Боже правый! Ну ладно я, грешница и преступница, воровала, прелюбодействовала и обманывала, но за что всем остальным пассажирам такое наказание?» И тут ей в ответ с небес раздается трубный глас: «Ха! Да я вас, б…й, целый год со всего света на один корабль собирал!»

Киря захихикал, а Марина поморщилась и, спустившись по лесенке, заявила уже снизу:

— Баян, между прочим, этот твой анекдот! Смотри не расскажи это в эфире — застебают!

Нагафенов как ни в чем не бывало пожал плечами и провел когтем по виску:

— Ничто не ново под этой луной!

— А я не слышал, — признался администратор. — Смешно…

— Смешно, говорите, Кирилл Николаевич? Ну что ж, начнем! Сейчас ухохочемся!

— 5-

Дина скрылась за дверью постройки.

Расплатившись с таксистом, Аня ступила на асфальт, и вдруг ей почудилось, что спутниковая тарелка, дернувшись, повернулась им навстречу.

Обрывки воспоминаний, откровений, прозрений хлынули в ее голову. Казалось, весь мир стремится нашептать ей свои мысли. Она едва не упала, но Костя успел поддержать.

— Укачало? — участливо спросил он. — Ничего, сейчас пройдет!

Аня с трудом узнала его и улыбнулась в попытке что-то сказать. Костя почти перенес ее через площадь. Над входом Аня успела увидеть две цифры, которые в то мгновение ничего ей не сказали, и они с Костей заскочили в фойе. Её узнавали, приветливо улыбались, показывали дорогу. И всё больше и больше воскресало в Аниной памяти.

Здесь были судья, адвокат, прокурор из Хамовнического суда. Они кивали ей, словно старой доброй знакомой.

А вот к ним с Костей подошел худой сутулый парень:

— Привет, что ли? Ну, ты отожгла!

Подсказкой вспыхнуло прозвище: Гоня-хакер. А рядом с ним стояла пожилая женщина — сторожиха Надежда Ивановна Товарищ. А там — одна из медсестер клиники, там — Людмила Ненарокова, у лестницы — сержант Скачко и дальнобойщик Леха, который привез Аню в Москву. Все растерянные, но веселые.

— Слава богу! — говорила сторожиха. — Живая и здоровая! Вот как чего удумают!..

— Мы за тебя болели! — призналась медсестра.

На них таращились, щелкали фотоаппаратами, потом охрана стала теснить лишних их фойе на улицу. Голова у Ани закружилась еще сильнее. Она застонала и, ткнувшись лицом в плечо Кости, простонала:

— Игал… то есть Айнор! Где ты?! Где?!

— Вам сюда! — услужливо подсказал кто-то.

— Стойте! — распрямившись, приказала Аня тоном, которому невозможно было не подчиниться, и картинка событий вмерзла в пространство. — Вам всем следует уйти отсюда сейчас же!

Ни словом не возразив, люди, точно зачарованные, побрели к выходу. Вместе с ними шла охрана телестудии.

Костя смотрел на спутницу изумленно и даже со страхом:

— Аня? Это ты?

Она повернулась к нему и заглянула в чистые, не то светло-карие, не то темно-серые глаза.

— Постоянный! — сорвалось с ее губ. — Тот мутант больше не властен над тобой! Это сказала я!

Где-то вверху грохнуло так, будто там уронили рояль. Костя покачнулся, и перед глазами у него потемнело.

— Всё теперь будет хорошо, Постоянный, но ты должен уйти!

Костя сопротивлялся изо всех сил. Аня сморгнула слезу:

— Я знаю, что держит тебя. Мне тоже нелегко. Я поцелую тебя — и ты уже никогда больше не вспомнишь обо мне. Так нужно, Постоянный!

Она прижалась к нему и приподняла лицо, встречая его поцелуй. Никто не мешал им в последние минуты, которые длились целую вечность, когда уйти еще невозможно, а оставаться уже в тягость…

— Ты уйдешь и не оглянешься! — шепнула она. — Прямо домой. Свободный и счастливый. И все у тебя будет хорошо! Прощай, мой друг!

И быстрой походкой, развернувшись, Аня пошла по коридору. Костя долго смотрел ей вслед, ощущая, как туман завладевает его собственной памятью, а мысли путаются, словно в полусне…

…Чьи-то руки ухватили и втянули Аню в гримерную. И там она услышала запись начавшегося телешоу «Мегаприкол».

— 6-

— В этот раз на крючке у нашего телеведущего оказалась одна малоизвестная московская певица Анна Зайцева!

Громадный экран за сценой светился. На нем возникло лицо Ани, а потом замелькали кадры видеоролика с комментариями невидимого диктора:

— Как вам известно, Василий Нагафенов обладает навыками гипноза, что уже не раз позволяло ему устраивать самые головокружительные розыгрыши для «Мегаприкола». Но на сей раз он превзошел самого себя! Воздействуя на сознание Анны, он заставил ее уехать в провинциальный городок В*** и там искать пристанища у незнакомых людей в попытке убежать от Василия. Внимание на экран!

В длинной одежде, сшитой по странной моде, Аня, оглядываясь, бежала к автобусу.

— А была ли Аня Зайцева? — внезапно возникая в темном зале рядом с Ириной, якобы Аниной домработницей, вполголоса спросил Нагафенов, никем более не замеченный. — Может быть, ее и вовсе не было, правда?

Отдавая шоумену поддельный паспорт Ани, хозяйка квартиры на Остоженке, бывшая актриса, которая однажды потеряла голос и вынуждена была уйти со сцены, полюбопытствовала:

— А все же — кто она, эта девушка? Петровне моей тоже уж очень интересно! Ну скажите, господин Нагафенов! Ведь все равно сейчас все раскроется и не останется никаких тайн!

— Передайте вашей домработнице, Ирочка, красавица, — Нагафенов попеременно чмокнул обе ее руки, — что много знающий скоро старится…

— Затем Василий инсценирует похищение Анны из квартиры Ненароковых и заставляет ее окончательно забыть о своем прошлом. Высадив ее у городской психиатрической клиники и отдав ей мысленный приказ обратиться к врачам за помощью, он возвращается в Москву, а программа «Мегаприкол» продолжает съемки скрытыми камерами в лечебнице.

Обескураженное лицо доктора Мищукова.

— Вот, оказывается, в чем дело! — восклицает Аркадий Михайлович. — Надо сказать, вы провели даже меня! Ну конечно, я помню эту пациентку. Ее — и не помнить! Она представилась именем другой женщины, у нее при себе были даже документы, паспорт. С трудом, но мне удалось извлечь из нее информацию о том, что с нею случилось. Анна говорила, что в юности ее похитил влюбившийся в нее односельчанин, а родители выгнали ее из дома, когда она отказалась от замужества. И ведь как убедительно говорила! Ни одной накладки! Когда несколько дней спустя она выдумала эту… Дину Сольвейго, мы все решили, что таким образом она защищается от воспоминаний о похитителе и «мстит» обидевшему ее мужчине, ведь по легенде эта воображаемая Дина убила своего мужа. Несмотря на то, что запястья пациентки были забинтованы, шрамы под повязками оказались старыми и нехарактерными для картины суицида. Если бы мне сказали, что это рубцы от проволоки, наручников или кандалов, я поверил бы…

Вот Аня говорит с невидимой Диной, вот собирается бежать из клиники. И снова за кадром возникает голос прежнего диктора:

— Наша сотрудница присоединилась к персоналу клиники за день до побега Зайцевой. Ей удалось получить доступ к картотеке, и она переклеила титульный лист на карте пациентки, где изменила в-ский адрес проживания на московский.

Та самая медсестра, недавно замеченная Аней в фойе, на экране демонстрировала карточку «Зулаевой Айшет» на фоне двери в кабинет доктора Мищукова. Затем, повернув ключ, она входила внутрь и всовывала «амбулаторку» в кипу других карт на столе.

— Анна решается на побег! Наша сотрудница поставила в известность сторожа клиники, Надежду Ивановну, и та, согласившись на участие в передаче, снабдила беглянку одеждой и обувью. Не забываем, что на дворе был уже конец октября! Ну что ж, в упорстве нашей героине не откажешь! Вот она голосует на трассе, вот ее соглашается подвезти водитель КамАЗа, которого нам потом с большим трудом, но удалось разыскать и пригласить на программу. Анна упрямо движется к своей цели — квартире на Остоженке. И тут дело принимает крутой, не запланированный нами оборот. За Анной, у которой нет с собой никаких документов, гонится московский милиционер! Наш автомобиль ехал за ними, снимая, на протяжении четырех кварталов!

Лицо сержанта Скачко было вымарано размазанными квадратиками. Не догнав Аню и присоединившегося к ней в продуктовом магазине забулдыгу, милиционер разочарованно махнул рукой и вернулся в кафе дообедать, даже не подозревая, что его снимает скрытая камера. Публика засмеялась без команды клакеров.

— Вскоре нам удалось вновь выйти на Зайцеву и ее спутника. Им оказался безвестный актер. Поначалу у редакции нашей передачи возникла идея связаться с ним и предложить сотрудничество, но наш неизменный ведущий предложил оставить простор для импровизации. И оказался прав! Но нам было необходимо продолжать слежку за героиней. И в квартиру Константина Архангельского были отправлены наша Марина, — (В кадре появилась и послала в объектив воздушный поцелуй дама в черном — та, которую Аня до последнего считала Диной номер два.) — и один из наших актеров, Сергей, — («Муж» Дины пожал одну руку другой над головою, заскакивая вслед за «женой» в Костин подъезд.). — Скандаля с Анной, Марина успевает прицепить к ее одежде датчик прослушки. А явившийся за якобы супругой Сергей выдает Зайцевой тысячу долларов — мы ведь помним, что наша героиня оказалась в Москве не только без документов, но и без копейки денег! Правда, Маринина прослушка послужила недолго: в квартире приятельницы Архангельского Анна переоделась для поездки на Воробьевы горы и вместе со свитером сняла прикрепленный датчик.

Кадры Хэллоуина, танец с Нагафеновым, поездка Ани и Кости на Остоженку.

— Мы могли бы назвать это накладкой, не выкрутись наш телеведущий из создавшейся ситуации. Ирина, домработница Анны, не поняла, о какой Дине идет речь и не узнала голос хозяйки: она решила, что кто-то хулиганит и прогнала ее. Положение нужно было спасать. Василий Нагафенов выходит на прогуливавшуюся возле Манежа домработницу соседей Зайцевой и снабжает ее инструкциями…

Морды лающих шавок и ноги Нагафенова и Петровны, о чем-то негромко договаривающихся…

Кремлевская стена. Аня и Костя, идущие навстречу домработнице с ее сворой…

— И вот Зайцева, кажется, успокоилась. Динамика пропала. Но раскрываться было еще рано! Ради развития сюжета «Мегаприкол» просит Ирину увезти хозяйку на курорт, где госпожу Зайцеву поджидает еще один большой розыгрыш!

В камеру улыбается «новый русский» Гаврилов в костюме дайвера.

— Каскадер Игорь Яшин согласился на сотрудничество без колебаний. Надо отдать должное его мастерству: он действительно рисковал под водой!

— Это моя профессия — рисковать! — беззаботно ответил с экрана Яшин-Гаврилов, постукивая кулаком по ладони. — Привет «Мегаприколу»!

— И вот мы видим их погружение под воду! Наш ведущий просит Анну сделать снимок и снова под гипнозом внушает ей появление акулы, о которой Яшин как бы невзначай упомянул еще на катере.

Шарахнувшись от воображаемой рыбины, Аня со всего разгона врезается в Игоря. Тот падает на рифы, откуда незадолго до этого выгнал всю живность. Немного «крови» из баллончика, шланг, вырванный из акваланга — всего этого с лихвой хватило для инсценировки несчастного случая.

— Начало судебных разбирательств обычно оттягивается на несколько месяцев, а подозреваемых берут под стражу. В нашем случае был «вариант-лайт». Покуда каскадер Яшин благополучно загорал на пляже Хугарды, «Мегаприкол» сфабриковал для дела еще несколько неожиданных фактов биографии Зайцевой и подключил несколько новых «свидетелей» — конечно же, это были люди из штата программы. Но все-таки одна свидетельница была настоящей!

Бизнесвумен дает показания, утверждая, что никакой акулы не было в помине. Вспышка Аниного гнева, ее лицо, взятое крупным планом…

— Взгляните, взгляните! А ведь она переживает из-за этого негодяя!

Публика заулюлюкала.

— Посмотрите на ее глаза! Она в гневе! Она думает, что это лжесвидетель, а на самом деле это единственный человек, который во всей этой истории говорит истинную правду и ничего не знает о розыгрыше!

— Безобразие! — громко сказала бизнесвумен со своего места в зале, срывая микрофон с лацкана жакета. — Я не хочу принимать участие в этом злом фарсе! Вы не люди, вы нелюди!

И под хохот на трибунах и почетных местах для высоких гостей свидетельница покинула зал, а Миносяева внесла в свой блокнот очередное замечание.

Тем временем все узнали подробности телефонного разговора Ани и Нагафенова. Героиня розыгрыша умоляла сказать, была акула или нет. Смех в зале все усиливался.

— И вот сегодняшний день, господа зрители и телезрители! Он расписан буквально по минутам! Вот Анна Зайцева и ее друг Константин Архангельский приезжают к зданию Хамовнического районного суда, вот появляется наш ведущий — вы видите? видите этот ажиотаж? — вот последнее заседание, где нашу обвиняемую «оправдывают». Но нет! Анна уже чувствует: здесь что-то не так! На распутывание этого клубка загадок она подбивает Константина Архангельского. Розыгрыш близится к завершению. В игру вновь вступает Марина и сокрытые в тенях наши телекамеры! Ха-ха!

Аня выходит из гримерной. На ней белая маска. На ней странный наряд — алое платье с высоким воротником-стойкой, подпирающей затылок. На ней невидимая печать не этого мира.

Она выходит на сцену и останавливается, щурясь и закрываясь рукой от бьющих в нее лучей прожекторов.

Экран погас. Сцена потонула в море света.

Тотчас со своих мест вскочили Муся Кошак, Животчинский и Кашин, сию же секунду отчаянно задирижировали клакеры, и публика, как это и положено восторженной публике, подняла страшный гвалт.

— Какой у тебя модный прикид! — щупая ткань Аниного платья, поддела Кошак. — На Черкизовском урвала?

— Хо-хо! — добавил Животчинский. — Несомненно! В секции «карнавальные костюмы»! Ах, Стеша в ауте! Держите, Аня, я дарю вам свой веер! Вы знаете, сколько он стоит? Это очень дорого! Пусть он будет у вас на долгую память о сегодняшнем дне!

Аня машинально взяла в руку веер павлина-альбиноса.

— Вот она, наша героиня! Встречаем аплодисментами! — возникнув на дальних рядах трибуны, Нагафенов направился к сцене. — Здравствуй, Ананта! Ну что, ты помнишь наш уговор?

Она прищурилась, сняла маску и вгляделась в него. Нагафенов отвесил ей поклон и, взяв за руку, церемониально провел на середину, оставив позади шипящую Кошак, вспотевшего Животчинского и аморфного Кашина.

— Ах, так ты до сих пор не вспомнила о нашем уговоре, месинара моего сердца? — вполголоса пробормотал Василий, убирая микрофон. — Погоди, не отвечай! Ребята! Дайте-ка кадры явления Марины к Архангельскому и нашего разговора с героиней по телефону. Госпожа Зайцева, боюсь, пропустила немного важных фактов из этого увлекательнейшего сюжета.

Аня повернула голову к экрану.

— …И вообще, я считаю, что надо эти деньги отдать Косте…

— Послушайте только, как благородна Анна Сергеевна! — ядовито прокомментировал Нагафенов под хохот публики и знатных гостей передачи.

Девушка ощутила знакомое покалывание в груди. Ее захлестнуло огненной волной, однако, все еще сопротивляясь, она сжала кулаки.

— …Удар его хватил, вот из-за чего! Солнце, воздух, вода и алкоголь — лучшие друзья инфаркта! Как говорится, чем больше самоубийц, тем их меньше, — сказал Нагафенов на экране, а потом с дьявольской ухмылкой поднес микрофон к своему мобильнику, чтобы записать Анин ответ:

— Перестаньте кощунствовать! Человек ведь был!

В последний раз окинула она взглядом истерически визжащий от смеха зал, потные полупрозрачные маски-рожи, шныряющие камеры и Нагафенова — его плотского и хорошо различимого. Отшвырнула маску и веер стилиста.

Уже припадая тяжелой грудью к полу, услышала, как высоко, за спиною, хлопнули огромные крылья, как в ужасе заорала публика, пытаясь уцелеть в огненном шквале, и как, покинув тело Нагафенова, взмыл в воздух Ваццуки в своем истинном обличии, в старых шрамах, когда-то оставленных такими же безумными людьми, как эти, и с оглушительным ревом смел раскаленным потоком то, что не успела сжечь она…

— 7-

— И все новости к этому часу. Сегодня во время съемок очередного выпуска телешоу произошел крупный пожар в здании 66 канала. Прибывшие к месту происшествия пожарные успели затушить лишь хозяйственную пристройку. По предварительной версии, возгорание случилось в результате неисправности электропроводки в студии и несоблюдения противопожарных норм. Следствием отрабатывается также версия теракта, хотя никто из свидетелей в близлежащих зданиях факта взрыва не подтвердил. Напоминаем, что после семнадцати часов центр столицы затянуло густым туманом, по причине чего опереться на показания небольшого количества очевидцев оперативная группа не сможет. Высказываются также совершенно мистические предположения, но мэр Москвы Юрий Лужков призвал население не вдаваться в панику и придерживаться здравого смысла. Ведется следствие. А теперь к международным новостям…

Щелк!

— …а мы вернемся к вам после блока рекламы. Оставай…

Щелк!

— Сегодня в Москве в районе Останкинской башни — новое происшествие. Корреспонденты канала «Страна Гетто», конечно же, сразу выехали на место событий. Итак, мы на связи с нашим спецкором. Михаил?

— Да, Тамара, я на месте! Чудовищный туман! Как видите, мало что можно различить. Ко всему прочему из-за тумана очень плохо рассеивается дым…

— Вы нам главное скажите, Михаил…

— Главное — пожарные нашли три канистры из-под бензина. Возможно, именно они и стали причиной пожара.

— Да нет же, Михаил, — главное!

— Никто, увы, не выжил. Сами видите — одни угли!

— А может быть, у вас есть случайный очевидец, Михаил?

— Конечно! У нас есть совершенно случайный очевидец, Тамара! Представьтесь!

— Светлана Николаевна я, уборщица вон из той телестудии…

— Канала «Блеск»?

— Ага, его! У меня тут брат работает, на кладбище. За могилками, значит, приглядывает. Ну я, значит, как освободилась, так и к нему, проведать. Только он мне навстречу, а там, за деревьями, вдруг как полыхнет! Етит, думаю… ыч, простите, бога ради!

— Ничего-ничего!

— Глядь — а там горит что-то, столб огня, значит, прям до неба. А что горит — в тумане-то не видать! Я уж грешным делом подумала, что «Блеск» наш, пфу-пфу-пфу! Как мы, значит, кинулись с братом сюда, он пожарным звонит, вызвать, значит. А тут вдруг из дыма — раз! — какие-то птицы, не птицы… Грома-а-адные! И в сторону башни! Не разглядела я, кого ж в таком тумане разглядишь?

— И брат видел?

— Так обязательно! Ящеры, говорит, летающие!

— Значит, ваш брат разглядел их лучше вас?

— Да он и помоложе, и дальнозоркость у него, а я близорукая. Наверно, разглядел, раз говорит. Он брехать зря не станет, не из таких.

— И что они делали на башне?

— Да кто их знает, окаянных? Саму башню-то не видать уже было — и темно, и туман… Только полоски от освещения, да и то еле видимые…

— Вам спасибо, Светлана… э-э-э… Николаевна, а я снова на связи. Тамара?..

— И кто их знает — птицы, ящеры?.. — задумчиво бормоча, уходила прочь Светлана Николаевна, в сердцах плюнув напоследок себе под ноги: — Все одно — чертовщину развели, демократы клятые!

Эпилог

— 1-

Как неприкаянный, бродил по старой Москве Константин Архангельский, всеми силами стремясь понять, отчего так тянет его златокупольный храм Христа Спасителя. И войти туда входил, да только не становилось ему легче, и с каждым часом чувствовал он, как безвозвратно покидает его по крохам что-то, что было им самим. Костя считал, что помнит не все: несколько дней выпали из его жизни, и он помнил лишь эпизоды, хотя запоями не страдал никогда, да и помрачения рассудка его не мучили. Мать, Елена Михайловна, однажды звонила из Астрахани и просила напомнить, что именно просил он узнать от коллег в городе В***. Пожаловалась на память. Тут Костя и понял, что дело нечисто и что произошло что-то, изменившее жизнь его навсегда. Но в какую сторону? Ему казалось, в худшую.

Прошла тягостная зима с новогодними праздниками без веселья и торжествами без величия. Город изо всех сил демонстрировал радость, и становилось ясно, что никакой радости-то и не было в помине.

Странности произошли с Архангельским и в его театре. Еще в конце осени ему совсем перестали давать роли — а он и не просил. Половина коллег с ним уже не здоровалась, как будто Костя по щелчку пальцев всемогущего факира вдруг обратился в человека-невидимку.

К Новому году он успел набрать заказов и вместе с Верой, легко вошедшей в образ блондинки-Снегурочки, «дедморозил» все праздники. А потом стало совсем туго. Казалось Косте, что из всех прежних друзей не отвернулись от него только Толян, Ванька, Валерыч и, конечно, добрая Вера.

И вот первого апреля, открыв электронный почтовый ящик, Архангельский увидел письмо, которое счел несомненной, да к тому ж без всякого остроумия шуточкой, а потому стер и забыл. Но адресант оказался настойчивее. Через две недели его послание ворвалось в квартиру Кости вместе со звонком почтальона, доставившего письмо в заграничном конверте, утыканное кучей оттисков и залепленное марками.

— Все будет хорошо… — машинально пробормотал он и смутно почувствовал, как не хватает ему чего-то, связанного с этим «хорошо».

В точности повторяя электронный текст, также составленное на английском языке, письмо было приглашением на съемки «в экранизации романа русского писателя Михаила Булгакова». Режиссера представили как «молодого и начинающего, но уже успевшего заявить о себе в Голливуде несколькими короткометражками».

«Если Вы готовы рискнуть, м-р Архангельский, свяжитесь с режиссером вот по этому почтовому или этому электронному адресам. Номер его телефона»…

Трубку поднял мужчина с приятным голосом и ответил на чистом английском:

— Алло? Майкл Палефф слушает вас!

И Костя понял, что готов рискнуть и уехать хоть к черту на кулички ради того, чтобы сыграть в картине бывшего соотечественника роль «хорошего русского».

— 2-

Ариадна Сергеевна Миносяева была единственной из зрителей злополучного телешоу «Мегаприкол», кому удалось выжить и уцелеть в том пожаре. За это Ариадна Сергеевна бесконечно благодарила слабость своего желудка и шаурму, проданную ей пасмурным продавцом с солнечного юга.

Перед самым началом пожара в студии несвежая пища сделала свое дело, и госпожу Миносяеву прихватило так, что ей едва удалось добежать до уборной. Но даже там, в кабинке, она слышала всё — и смех публики, перешедший в истерический вопль, и грохот падающей аппаратуры, и страшный рев неведомых зверей. А когда в туалет потянуло дымком, Ариадна Сергеевна не стала напрасно блуждать по коридорам в поисках схемы эвакуации, а сделала пожарным выходом окно, грохнув по нему своей сумкой с ноутбуком.

В отсветах огня увидела она силуэты быстро и легко удалявшихся прочь летучих существ и могла поклясться, что это были отнюдь не какие-нибудь орлы или коршуны.

После этого свой загончик на графоманском сайте Ариадна Сергеевна переименовала, и теперь он назывался «И не горим, и не тонем!». Стала она частенько захаживать к уфологам, а в статьях писала о том, что телестудию Нагафенова сожгли драконы.

Стоит ли удивляться, что через пару недель на пороге квартиры госпожи Миносяевой возникло два белых человечка, вызванных встревоженными соседями по лестничной клетке, которые все это время не были охвачены ее пристальным вниманием на предмет сбора денег в пользу голодающих летучих мышей, стрижей и голубей города Москвы, либо для борьбы с бесчинством несознательных граждан, что не желают ходить на выборы.

Одним словом, вскоре в загончике Ариадны Сергеевны появился еще один заголовок: «Записки из Кащенко», и в этих мемуарах она обличала всех противников теории Дарвина, равно как и ее сторонников, и торжественно клялась, будто лично видела живых драконов, лишивших ее тихого семейного счастья с Василием Нагафеновым, который перед тем как сгореть на сцене, пламенно предлагал ей руку и сердце.

Но с ней отчего-то уже никто не спорил и не ругался…

— 3-

С приходом лета Айшет становилась чуть веселее. Лето всегда напоминало ей о доме, воздух пьянил и кружил голову.

И вот, придя домой после очередного пресного рабочего дня, она услышала в квартире трель телефонного звонка. Руки задрожали: если кто-то звонил на домашний, вести были очень важными.

Айшет не сразу узнала голос сестры Лейлы, хоть и говорила та на родном языке. И не сразу поняла ее.

— Что, Лейла? Что? Скажи еще раз!

— Я говорю, с отцом нашим было плохо. Он теперь плачет и хочет, чтобы ты вернулась домой.

— Дада?

— Он говорит: «Я виноват перед Айшет, найдите ее, она самая моя любимая дочка, пусть придет и живет дома, если сможет простить обиду».

Глаза Айшет засияли:

— О, Аллах! Не было обиды, так и скажи ему! Я сейчас еду, Лейла! Я прямо сейчас приеду домой!

И только теперь поняв, как надоела ей и чужая квартира, и чужой серый город, и навязанная ей чужая жизнь, она бросилась собирать вещи.

А город В*** даже и не заметил утраты, как ничего не изменилось и в столице с исчезновением нескольких селебрити. И психиатрическая клиника на Тепличной живет прежней жизнью по давным-давно установленному распорядку; и сын Ненароковых так и получает в школе двойки, предпочитая урокам велосипед и компьютерные игры; и дальнобойщик Леха, как всегда, курсирует на своем КамАЗе в Москву и обратно; и Надежда Ивановна Товарищ каждый вечер пересаживает своего пса на длинную цепь, а ее внук, Гоня-хакер, водится с загадочными людьми, приносящими ему загадочные заказы. И даже кондукторша старого трамвая не устает думать о том, как же ненавистны ей лица всех этих пассажиров, весь этот город и вся эта не заладившаяся жизнь.

Впрочем, наверное, так и должно быть в мире Дуэ, покинутом настоящими хогморами?

Или нет?

— 4-

Это был самый грандиозный праздник в Кирраноте за последние несколько сотен лет. Все-таки не каждый день правительница Целении сочеталась браком с правителем Цаллария и не каждый день мирились два издревле враждующих государства.

Казалось, все жители мира собрались в Афросте близ замка правителей Ралувина поглазеть на свадьбу месинары Ананты и месинора Ваццуки.

Благосклонно улыбнулась Ананта при виде своего телохранителя Айнора, и тот поклонился ей, едва скрывая обожание в глубине серых глаз. А Ваццуки удивил всех приближенных, спустившись к нему с трона и протянув руку.

— Благодарю, Айнор, — сказал он. — Вы сделали многое и будете вознаграждены.

Телохранитель удивленно взглянул на него:

— Месинор?

— Не возражайте! — и правитель Цаллария крепко пожал ему руку.

— Нет большей награды, чем служба вам, ваши величества, — ответил тот, еще раз поклонившись и отступая.

Влюбленными глазами смотрел Ваццуки на свою невесту и не отходил от нее ни на шаг.

«Да, — сказала она в тот день, когда, коснувшись шпиля чужеземной башни, они вернулись в родной мир, — мы не вечны, меняются устремления людей и даже хогморы нуждаются в продолжении себя. Я готова заключить с тобою брак, Ваццуки, и вернуть в этот мир Пятого, став его матерью. Но знай: я не желаю кровопролития на Рэанате!»

И Ваццуки склонился пред ее мудростью.

Отгремели канонады по случаю праздника. Усталые, натанцевавшиеся горожане и гости Афроста разбрелись кто куда. И тогда зажглись факелы в ритуальном зале Оплота Ралувина.

Неспешно приблизился к алтарю Ваццуки и возложил на него свой амулет — большой черный камень с выгравированной в нем картой мира, материками Кирранота и Рэанаты. Между континентами, на острове Стонов, зияло узкое отверстие.

Следом взошел Кей-Манур. Он вставил в отверстие нижнюю часть ключа в виде креста с петлей, а петля оказалась надежным креплением для хрустального черепа, установить который выпала честь тоже Кей-Мануру.

Ананта погрузила свою заколку в углубление над переносицей черепа.

Шесса надела на сооружение свой амулет.

Череп воссиял. Свет бил из него, точно новоявленный родник. Хогморы стояли вокруг Алтаря и молчали.

Ваццуки еще раз приблизился к сооружению и подставил бокал под светящуюся струю. Она переполнила его, излилась за края, и тогда правитель Цаллария поднес сосуд своей жене.

— За возвращение Альвинора! — произнес он.

Ананта прикрыла глаза и осушила бокал до дна.

— 5-

В покоях замка Ваццуки подхватил ее на руки и закружил по комнате.

— Тебе понравились обычаи людей Дуэ? — спросил он, снимая маски с себя и с Ананты. — Так подари и мне свой поцелуй! Подари и прости за тот глупый розыгрыш.

Ананта глядела на шрам, исказивший его красивое от природы лицо и вспоминала ту безумную войну, пришедшую с зараженной Рэанаты. Она знала, что все тело его покрыто такими же рубцами, и даже крыло, из-за которого ему теперь так тяжко подниматься в воздух в истинном обличии. Непонятное, удушливое чувство захлестнуло ее, и она крепко прижала к себе Ваццуки, целуя в губы, в щеки, в лоб, гладя по волосам, обнимая:

— Я была наверху, но жизнь сбрасывала меня и вниз. Я знаю чувства людей, ползающих на дне. И если даже они находят в себе силы жить, любить и заботиться о близких, то смеем ли мы поступать иначе?! Да, я проиграла в нашем с тобой споре, я не верила, что люди способны вызвать во мне запретный гнев. Но и ты смошенничал, друг мой, ведь мы не уговаривались о путешествии в Дуэ!

Ваццуки засмеялся:

— Но не уговаривались мы и о том, что его не будет!

— Не спорь!

— Хорошо, не буду, моя месинара! — покорно признал он.

— То, что я видела в Дуэ… Нет, я не допустила бы этого похода на Рэанату! И обещай мне, что войны с дикарями не будет больше никогда!

— С легким сердцем, моя месинара! Тем более, Шесса обхитрила меня, и твой верный телохранитель каким-то способом, о котором я не хочу и знать, раздобыл амулет Альвинора…

— Люди могут больше, чем сами себе позволяют, мой месинор, — Ананта снова поцеловала его. — И, знаешь, мы должны дать им шанс…

— Хм! Дикарям Рэанаты или сумасшедшим Дуэ?

— А какая между ними разница, мой месинор?

Конец романа

Замысел: весна 2007 г. Написание: май — сентябрь 2009 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

С именем гигантского змея Васуки, царя нагов и брата тысячеглавого змея Шеша, связан знаменитый в индийской мифологии сюжет о пахтании Океана. В древнем сказании «Махабхарата» он излагается так.

Однажды на священной горе Меру собрались боги и стали думать о том, как бы избавиться от недугов и старости. Один из главных богов — Вишну — предложил добыть напиток бессмертия амриту. Для этого богам предстояло потрудиться: взбить Океан. Боги заключили перемирие с асурами и вместе стали готовиться к пахтанию Океана. Для решения грандиозной задачи требовался и размах соответствующий. В качестве мутовки они решили взять гору Мандара — вырвать огромную гору из земли богам помог вселенский змей Шеша, обвивший гору своими кольцами. Испросив у Океана согласия, боги приступили к его пахтанию.

Царь черепах опустился на дно, чтобы послужить опорой для мутовки — горы Мандара. Гигантский змей Васуки обвернулся вокруг горы Мандара вместо веревки, боги ухватились за его хвост, асуры — за голову и стали попеременно тянуть на себя тело змея. При каждом рывке из пасти змея вырывались дым и пламя. Гора вращалась с великим шумом. Нелегко пришлось богам и асурам — вращать гору-мутовку надо было непрерывно. От трения возникло пламя, леса на горе запылали, но тут с небес хлынул ливень и загасил пожар.

Боги и асуры трудились без отдыха. Целебные соки деревьев и трав изливались в воду. Постепенно она стала напоминать молоко, затем начала сбиваться в масло. И когда силы богов и асуров были уже исходе, из Океана вышла прекрасная дева в белом одеянии — она стала богиней красоты и счастья Лакшми; за ней из молочных вод появились новые чудеса: белый волшебный конь Уччайхшравас, белый слон Айравата, чудесное дерево с благоухающими цветами — и наконец вышел из воды бог врачевания и исцеления с драгоценной чашей, полной амриты — напитка бессмертия.

Боги, добывшие в трудах и битве с демонами напиток бессмертия, поставили гору Мандара на место, а змея Васуки отпустили в его царство.

Еще по теме: http://www.ojasvi.kiev.ua/text/dif2/100history/a35.htm

Ананту (Ананта-Шешу) обычно изображают как гигантскую змею, свернувшуюся кольцами в космическом пространстве и плавающую в водах причинного вселенского океана. Ее кольца выступают как место отдыха для Вишну и его вечной супруги Лакшми. Ее изображают пятиглавой, семиглавой, и наиболее часто — с множеством голов, на каждой из которых она носит разукрашенную драгоценными камнями и узорами корону.

Ананта-Шеша тесно ассоциируется с Вишну. Ее имя в переводе означает «то, что остается», и происходит от санскритского корня «шиш» — после того, как вселенная разрушается в конце каждой калпы, Шеша остается неизменной. В индуизме Баларама, Лакшмана и Нитьянанда рассматриваются как воплощения Шеши (или наоборот). Воплощением Шеши также считается Патанджали.

Согласно «Махабхарате», отцом Шеши был риши Кашьяпа, а матерью — Кадру. В одной из пуранических историй Шеша отдает гору Мандару дэвам и асурам, дабы те использовали ее как мутовку для взбалтывания молочного океана.

В честь Ананта-Шеши названа столица южноиндийского штата Керала город Тируванантапурам (в переводе означает «Город Госпожи Ананты»).

Систр — культовый музыкальный инструмент, один из основных атрибутов богини Хатор, а также богини Баст — как одной из ее ипостасей. Позднее он вошел также в культ Амона, а затем и в культ Исиды.

Различаются систр-лук (сехем) и систр-наос (сешешет).

Систр сехем представлял собой металлическую дугу, укрепленную на рукоятке с изображением Хатор; на дуге в два или три ряда натягивалась проволока, на которую нанизывались миниатюрные металлические диски, звеневшие при сотрясании инструмента. Его верхний изгиб символизирует орбиту Луны, с которой богиня управляла движением четырех первичных стихий. Навершие систра обычно украшали изображением кошки с человеческим лицом — символа этого светила и женского начала, а рукоятку — изображением Хатхор и богини-кошки Бастет.

Систр сешешет выглядел иначе: на рукоятке, украшенной головой Хатор, устанавливалось изображение монументального входа в храм, с двумя металлическими дугами, на которые были нанизаны звенящие диски. Систр сешешет часто украшался уреем.

Огромный золотой систр стоял в главном святилище Хатхор в Дендере (Иунет-та-нечерет). По преданиям, гармоничный и таинственный звук систра имел удивительные магические свойства: он пробуждал человека к жизни, лечил и успокаивал душу и тело, возвращал надежду и радость, дарил любовь, вдохновение и счастье. В культе Исиды систр употреблялся для изгнания демонов. Звуки систра должны были прогонять силы тьмы. Кроме того, звуки систра символизировали движение и перемешивание первоэлементов всего сущего.

«Систр напоминает, что все, что существует, должно быть сотрясаемо и никогда не прекращать движения».

(Плутарх).

Само слово «систр» — греческое, от греч. sеistron — «то, чем потрясают». Из Древнего Египта попал в Шумер, Древнюю Грецию, Древний Рим. Как культовый инструмент сохраняется в ритуалах эфиопской церкви.

В современных магических практиках систр, хотя и не является основным магическим инструментом, но, тем не менее, весьма широко используется. Особенно это относится к Египетской и Греко-Римской традициям. Его применяют в ритуалах Низведения Луны, в ритуалах, так или иначе посвященных Богине или любому из ее проявления. Помимо этого, при помощи звука систра очищается и избавляется от негатива магический круг. Помимо этого, систр используется в ритуалах плодородия, преувеличения благосостояния, а также для исцеляющей, тотемной, защитной и любовной магии.

По преданиям, гармоничный и таинственный звук систра имел удивительные магические свойства: он пробуждал человека к жизни, лечил и успокаивал душу и тело, возвращал надежду и радость, дарил любовь, вдохновение и счастье

На тему эгрегоров подробнее можно прочесть здесь: http://zhurnal.lib.ru/editors/g/gomonow_s_j/zzzegregors.shtml

Примечания

1

«на «Олимпе» — центральный столичный телеканал

2

Плечевыми дальнобойщики зовут проституток, работающих на трассах

3

Гровер Кливленд, 22-й президент США

4

Алан Рикман — британский актер, исполнитель роли профессора зельеварения Северуса Снейпа в экранизациях романов о юном волшебнике Гарри Поттере; по сюжету, в детстве и юности Снейп жил с родителями в Лондоне, и его семья была очень бедной, из-за чего мальчика одевали, как пугало

5

От англ. «celebrity» — «знаменитость». В русском языке приобрело несколько презрительный, негативный оттенок: «звездулька», «выскочка», «бездельник-паразит».

6

Иоанн Богослов — один из двенадцати апостолов, которому приписывается авторство «Евангелия от Иоанна» и «Откровения Иоанна Богослова» («Апокалипсиса»)

7

Эгрегор — энергоинформационное поле, которое имеет свою идею, цель, автора или авторов и возникает там, где люди чем-то объединены. Примеры больших эгрегоров — религии, государства, войны и т. д., иным словом, то, чему люди волей ли неволей поклоняются и подчиняются. Неподчиняющихся эгрегор ломает и уничтожает.

8

Из текста песни рок-группы «Ария» «Вампир»

9

Trick or treat! — «Розыгрыш или угощение» (англ.) — хэллоуинское восклицание людей, требующих сладости в честь праздника; обычай чем-то схож с русскими новогодними колядками

10

Железные кибиаты — три сцепленных между собой деревянных вала, в которые вбивали остриями наружу металлические колы; это устройство тянули за собой буйволы, топча копытами и давя кибиатами лежащих на земле смертников.

11

Владимир Высоцкий «Маски»

12

Владимир Высоцкий «Маски»

13

Ж.Кокто «Спина Ангела»

14

По легенде, после смерти царь Минос(см. миф о Минотавре) был определен в Аид судить души умерших

Content

Гомонов Сергей Сокрытые-в-тенях

Гомонов Сергей Сокрытые-в-тенях

1 часть. Салют упавших звезд…

2 часть. И у могильных плит, и у святых песков…

3 часть. Прыжки через собственную тень…

4 часть. За что мы сражаемся дальше?

5 часть. Мы стояли друг к другу спиной

6 часть. До свиданья, город ста ветров!

7 часть. Кабак — территория веры, любовь — территория фальши

8 часть. Шаги против ветра

9 часть. Мелодия дня

10 часть. Сойдет к тебе хранитель тьмы…

11 часть. Города и корабли вечно ждут меня вдали…

12 часть. Твой кумир и герой

13 часть. И сквозь миллиарды лет…

14 часть. Дорога, уводившая его далеко…

15 часть. В небе с тобой!

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания