Саймак Клиффорд

Врачеватель вселенной

Клиффорд Саймак

Врачеватель вселенной

Он очнулся и очутился в месте, которого никогда прежде не видел. Собственно, мест было два: одно бесплотное, которое то вспыхивало, то снова затухало, другое сумеречное, где из мрака еле уловимо выступали более темные фигуры. Два белых лица вспыхивали вместе с этим местом, и он ощущал запах, который был ему незнаком: затхлый темный дух, какой исходит от глубокой черной воды, слишком застоявшейся и не колеблемой ни единой свежей струей.

А потом это место исчезло, и он снова вернулся в то, другое место, наполненное ослепительным светом, и что-то большое и мраморное высилось перед ним, и виднелась голова мужчины, который сидел чуть выше и позади этого большого и мраморного, так что приходилось задирать голову, чтобы разглядеть его далеко снизу. Как будто человек был очень высоко, а он — очень низко, как будто человек был великан, а он — жалкий карлик.

Губы, расположенные в центре лица человека, шевелились, и он силился уловить хотя бы слово, но слышал лишь тишину, жуткую, звенящую тишину, которая не пускала в это ослепительное место, которая заставляла его чувствовать себя совершенно одиноким, маленьким и ничтожным — слишком жалким и ничтожным, чтобы внимать словам, которые произносил великан. Хотя, похоже, он знал эти слова, знал, что великан не может сказать никаких иных слов, что он должен сказать их, потому что, несмотря на всю свою высоту и все свое величие, он угодил в ту же самую ловушку, что и маленькое ничтожное существо, которое стояло и смотрело на него снизу вверх. Слова были, просто они скрывались за каким-то непостижимым барьером, и если бы он мог проникнуть за этот барьер, то понял бы, что это за слова, даже не слыша их. А понять их было очень важно, ибо они напрямую касались его — по сути, эти слова были о нем, и они определяли всю его жизнь.

Его сознание принялось ощупью искать барьер, чтобы отделить его от слов, и в тот самый миг, когда ему это удалось, ослепительный свет померк, и он снова очутился в колышущемся сумраке.

Белые лица все еще склонялись над ним, только одно из них теперь приблизилось и как будто парило в воздухе — одинокий маленький белый воздушный шар. В темноте тело существа оставалось неразличимым. Если оно вообще было.

— Вы выкарабкаетесь, — произнесло белое лицо. — Вы уже идете на поправку.

— Ну разумеется, выкарабкаюсь, — брюзгливо откликнулся Альден Стрит.

Потому что он был зол на слова, зол на то, что здесь он их слышит, а там, в ослепительном месте — нет; а ведь важны именно те слова, тогда как слова, которые он услышал здесь, не больше чем шелуха.

— Кто сказал, что я не выкарабкаюсь? — спросил Альден Стрит.

Это он был Альденом Стритом, но не только, ибо являл собой не просто имя. Каждый человек, подумал он, это не просто имя. Это много всего сразу.

Он был Альденом Стритом и одновременно чудаковатым сумрачным одиночкой, обитателем большого, высокого, сумрачного дома, который стоял на отшибе над деревней и выходил на болотистую пустошь, протянувшуюся далеко на юг — дальше, много дальше, чем достигал человеческий взгляд. Подлинные размеры болота можно было определить только по карте.

Перед домом располагался просторный двор, а позади простирался сад, на краю которого росло исполинское дерево. Осенью его на несколько быстротечных часов охватывал золотистый пожар, и дерево это хранило в себе нечто неимоверно важное, а он, Альден Стрит, имел какое-то отношение к этой важности.

Он отчаянно попытался вспомнить, в чем заключалась эта неимоверная важность, но не мог — все тонуло в тумане. Когда-то он знал, он помнил это, он жил с этим всю жизнь, с самого детства, но теперь знания больше не было. Оно куда-то подевалось.

Альден яростно цеплялся за него, потому что никак не мог его потерять, снова и снова погружался за ним в темные глубины своего мозга. И, рыская в этих потемках, он вновь вспомнит вкус, тот горький вкус, который ощутил, когда осушил фиал и бросил его об пол.

Он тыкался в темные закоулки своего сознания, разыскивая утраченное, не помня, что это, не имея ни малейшего понятия о том, чем бы это могло быть, но твердо уверенный, что узнает его, как только найдет.

Он искал и не находил. Ибо внезапно очутился не во мраке своей памяти, а опять в том ослепительном месте. И разозлился, что его поиски прервали.

Великан в вышине молчал, хотя Альден видел, что он готов вот-вот заговорить. И самое странное, он был совершенно уверен, что уже видел все это раньше и слышал все то, что великан собирался сказать. Однако, хоть убей, не мог вспомнить ни слова. Он уже был здесь прежде, он знал это, и не один раз, а целых два. Он видел все это, точно снятое на пленку — прошлое повторялось вновь.

— Альден Стрит, — послышался в неизмеримой вышине голос человека,

— встаньте и посмотрите на меня.

Что за глупость, подумал Альден, он ведь и так уже стоит и смотрит на этого человека.

— Вы слышали свидетельские показания, прозвучавшие в этом зале, — сказал человек.

— Слышал, — согласился Альден.

— И что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ничего.

— То есть вы ничего не отрицаете?

— Я не отрицаю, что все так и было. Но у меня имелись смягчающие обстоятельства.

— Я уверен, что они были, но суд не может их принять.

— Значит, я не могу рассказать…

— Ну конечно можете. Но это ничего не изменит. Закон принимает во внимание лишь совершение преступления. Никаких оправданий быть не может.

— Тогда, полагаю, — подытожил Альден Стрит, — мне нечего вам сказать. Ваша честь, я не стану попусту тратить ваше время.

— Я рад, — сказал судья, — что вы трезво смотрите на вещи. Это все упрощает. Дело закрыто.

— Но вы должны понять, — продолжал Альден Стрит, — что меня нельзя выслать. У меня масса крайне важной работы, и мне необходимо к ней вернуться.

— Вы признаете, — сказал высокий крупный мужчина, — что в течение двадцати четырех часов были больны и самым гнусным образом утаили факт своего заболевания?

— Да, — произнес Альден Стрит.

— Вы признаете, что так и не обратились за лечением, а были задержаны контролером?

Альден не отвечал. Обвинение росло как снежный ком, и отвечать толку не было. Он отчетливо понимал, что это ничего не принесет.

— Кроме того, вы признаете, что не являлись на медосмотр уже восемнадцать месяцев.

— Я был слишком занят.

— Слишком заняты, несмотря на закон, который весьма недвусмысленно гласит, что вы должны проходить медосмотр через каждые шесть месяцев?

— Вы не понимаете, ваша честь.

Его честь покачал головой.

— Боюсь, я все понимаю. Вы поставили себя над законом. Вы сознательно попрали закон и должны ответить за это. Наши медицинские статуты принесли слишком большое благо, чтобы ставить под вопрос их соблюдение. Ни одному гражданину не может быть позволено создать такой опасный прецедент. В борьбе за здоровье населения поддержку должен оказывать каждый из нас, и я не могу попустительствовать…

Ослепительный свет померк, и он снова провалился в сумрак.

Он лежал на спине и смотрел вверх, во тьму, и, хотя он ощущал под собой кровать, на которой лежал, у него было такое чувство, будто он висит в каком-то сумеречном промежутке без конца и начала, в промежутке, который был ничем и вел в никуда и который сам по себе был конечной точкой любой жизни.

Откуда-то из глубины самого себя он снова услышал бесстрастный неумолимый голос, почему-то отдающий металлом:

«Вы когда-либо принимали участие в программе по совершенствованию тела?»

«Когда вы в последний раз чистили зубы?»

«Как часто, по вашей оценке, вы принимаете ванну?»

«Случалось ли вам когда-либо выражать сомнение в том, что спорт закаляет характер?»

Белое лицо выплыло из темноты и снова повисло над ним. Лицо было старое, он увидел это — женское и доброе.

Чья-то рука скользнула под его затылок и приподняла голову.

— Вот, — сказало белое лицо, — выпейте это.

К его губам поднесли ложку.

— Это суп, — продолжала женщина. — Горячий. Он придаст вам сил.

Он раскрыл рот, и ложка проникла внутрь. Суп был горячим и бодрящим.

Ложку вытащили.

— Где… — начал он.

— Где вы находитесь?

— Да, — прошептал он, — где я? Мне нужно знать.

— Это Промежуток, — ответило белое лицо.

Теперь у этого слова было значение.

Теперь он мог вспомнить, что такое Промежуток.

Но он не мог оставаться в Промежутке.

У него в голове не укладывалось, как кто-то может думать, будто он останется в Промежутке.

Он отчаянно замотал головой по тощей жесткой подушке.

Если бы только у него было побольше сил. Совсем недавно их было много. Он был старый, жилистый и очень сильный. У него хватало сил почти на все.

Но бездеятельный, сказали тогда в Ивовой Излучине.

Теперь у него появилось еще и это название. Он был рад, что оно вернулось, и ухватился за него.

— Ивовая Излучина, — сказал он в темноту.

— Эй, старина, вам плохо?

Он не видел говорившего, но не испугался. Чего ему было бояться? У него было его имя, и Ивовая Излучина, и Промежуток, а совсем скоро к нему вернется и все остальное — и тогда он снова станет здоровым и сильным.

— Мне хорошо, — сказал он.

— Китти покормила вас супом. Хотите еще?

— Нет. Все, чего я хочу — выбраться отсюда.

— Вы были серьезно больны. Температура поднималась почти до тридцати девяти.

— Я не болен. Жара нет.

— Сейчас нет, а когда вы попали к нам…

— Откуда вам знать, какая у меня температура? Вы не медик. Я по голосу слышу, что никакой вы не медик. В Промежутке нет медиков.

— Нет, — согласился невидимый голос. — Но я врач.

— Вы лжете, — возразил Альден. — Не бывает людей-докторов. У нас вообще больше нет докторов. Остались только медики.

— Кое-кто из нас еще ведет исследования.

— Промежуток не место для исследований.

— Временами, — сказал голос, — от исследований очень устаешь. Они слишком безликие и бесплодные.

Альден ничего не ответил. Он осторожно провел рукой по одеялу, которым его укрыли. Оно было жесткое и колючее на ощупь и казалось довольно тяжелым.

Он попытался разложить по полочкам то, что ему только что сообщили.

— Здесь нет никого, — сказал он, — кроме нарушителей. Что вы нарушили? Забыли подстричь ногти на ногах? Или недосыпали?

— Я не нарушитель.

— Тогда, наверно, доброволец.

— И не доброволец. Сюда просто так не попасть. Никто не пустит. В этом и смысл Промежутка, в этом-то вся и шутка. Ты игнорируешь медиков, за это медики игнорируют тебя. Тебя отправляют в такое место, где вообще нет медиков, чтобы ты попробовал, каково это.

— Значит, вы пробрались сюда тайком?

— Можно и так сказать.

— Да вы спятили, — заявил Альден Стрит.

Ибо Промежуток был не из тех мест, куда пробирались незаконно. Любой мало-мальски здравомыслящий человек делал все возможное, чтобы туда не попасть. Он чистил зубы, принимал ванну, пользовался одним из нескольких одобренных видов ополаскивателей для рта, регулярно проходил обследования, непременно делал зарядку, соблюдал диету и во весь дух мчался в ближайшую клинику при первых же признаках недомогания. Впрочем, недомогание вовсе не было обычным делом. При столь пристальном наблюдении и том образе жизни, который тебя заставляли вести, недомогание стало чем-то из ряда вон выходящим.

В его мозгу снова зазвенел ровный металлический голос: полный отвращения, возмущенный, осуждающий голос чиновника медицинского дисциплинарного корпуса.

«Альден Стрит, — произнес он, — вы просто опустившийся грязнуля!»

И это, разумеется, был самый ужасный эпитет из всех возможных. Вряд ли можно заклеймить его хуже. Его назвали предателем красоты и здоровья собственного тела.

— Что это за место? — спросил он. — Больница?

— Нет, — ответил доктор. — Здесь нет больниц. Здесь вообще ничего нет. Только я, да то немногое, что я знаю, да еще травы и прочие природные средства, которые есть в моем распоряжении.

— А этот Промежуток… Что это за Промежуток?

— Болото, — ответил доктор. — Гнусное место, можете мне поверить.

— Смертный приговор?

— Это равносильно ему.

— Я не могу умереть, — сказал Альден.

— Все умирают, — возвестил спокойный голос. — Рано или поздно.

— Не сейчас.

— Нет, не сейчас. Через несколько часов вы будете здоровы.

— Что со мной произошло?

— Вы подхватили какую-то лихорадку.

— Вы так и не сказали, как она называется.

— Послушайте, откуда мне знать? Я же не…

— Я знаю, что вы не медик. Люди не могут заниматься медициной — ни терапией, ни хирургией, вообще ничем, что имеет отношение к человеческому телу. Но люди могут проводить медицинские исследования, потому что для этого требуются интуиция и воображение.

— Вы много об этом думали, — заметал доктор.

— Так, немножко, — ответил Альден. — А кто не думал?

— Возможно, таких больше, чем вам кажется. Но вы злитесь. Вы ожесточились.

— А кто бы не ожесточился? Если хорошенько подумать.

— Я, — возразил доктор.

— Но вы же…

— Да, если кому-то и следовало бы ожесточиться, то это мне. Но я не ожесточился. Потому что мы сами довели себя до этого. Роботы не просили нас об этом. Мы сами возложили на них такую задачу.

Разумеется, именно так и было, подумал Альден. Все началось давным-давно, когда компьютеры стали использовать для диагностики и для расчетов дозировки лекарств. А дальше пошло-поехало. Применение машин поощряли как прогрессивный метод. А кто отважился бы встать на пути у прогресса?

— Ваше имя… — попросил он. — Мне хотелось бы знать ваше имя.

— Меня зовут Дональд Паркер.

— Честное имя, — одобрил Альден Стрит. — Хорошее, чистое, честное имя.

— А теперь поспите, — велел Паркер. — Вы слишком много говорили.

— Сколько сейчас времени?

— Скоро рассветет.

Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Ниоткуда не проникал ни единый луч света. В темноте было не видно ни зги и не слышно ни звука; в воздухе стоял зловещий запах сырости. «Он угодил в преисподнюю, — подумал Альден, — в преисподнюю для жалкой горстки людей, которые сопротивлялись, пренебрегали или по той или иной причине отказывались исповедовать религию всеобщего здоровья. Человек рождался в ней, воспитывался в ней, рос в ней и жил в ней до последнего вздоха. И это, разумеется, было чудесно, но, Боже мой, до чего же она утомляла, до чего же навязала в зубах! Не сама программа и не закон, а та неослабная бдительность, та атмосфера священной войны против каждого крошечного микроба, непрекращающегося сражения с каждым вирусом, с каждой пылинкой, того почти религиозного рвения, с которым медицинский корпус нес свой неусыпный дозор».

До такой степени, что просто из чувства противоречия хотелось вываляться в грязи, что невымытые руки становились предметом бравады.

Ибо закон весьма недвусмысленно гласил: заболевание — уголовное преступление, а пренебрежение любой, даже мельчайшей мерой, направленной на сохранение здоровья — серьезное правонарушение.

Все это начиналось с колыбели и тянулось до гробовой доски, и существовала даже шутка, которую, впрочем, никогда не произносили в полный голос (что может быть жальче?): дескать, единственное, от чего человек теперь может умереть, это неодолимая скука. В школе ребятишки получали поощрительные звездочки за чистку зубов, за мытье рук, за гигиенические навыки, за уйму прочих вещей. На детских площадках больше не было места столь бесполезному, несерьезному (и даже преступному) времяпрепровождению, как бесцельные игры — их сменили тщательно разработанные программы ритмической гимнастики, направленные на совершенствование тела. Для каждого уровня существовали свои спортивные программы: программы для дошколят и младших школьников, для старшеклассников и студентов, программы для микрорайонов и районов, программы для молодых семей, для людей среднего возраста и для людей пожилого возраста — все виды спорта, на любой вкус и сезон. Они не были рассчитаны на болельщиков. Если человек понимал, что для него хорошо, ему в голову ни на минуту не могло закрасться столь нелепое и подозрительное желание, как стать спортивным болельщиком.

Табак находился под строжайшим запретом, как и все алкогольные напитки (теперь названия «табак» и «алкогольные напитки» превратились в лишь немногим более чем пустые словосочетания, закрепленные в законах), а в продажу поступали исключительно полезные для здоровья продукты. Конфеты, лимонад и жевательная резинка были позабыты. Они наряду с алкоголем и табаком наконец-то стали всего только словами из далекого прошлого, преданиями, которые с замиранием в голосе рассказывали словоохотливые старики, слышавшие о них когда-то в детстве или ставшие свидетелями последних жалких попыток неповиновения со стороны горстки недовольных — попыток, которые предшествовали их окончательному искоренению.

Давным-давно исчезли такие уродливые явления, как разносчики сладостей, спекулянты лимонадом или торговцы жевательной резинкой из-под полы.

Теперь все люди были здоровыми, а болезней не существовало — или почти не существовало. В свои семьдесят человек только-только подбирался к среднему возрасту и мог с уверенностью предвкушать еще четыре десятка лет полноценной жизни в избранном роде деятельности или профессии. Теперь человек не умирал в восемьдесят лет, а вполне мог дожить до своего полуторавекового юбилея, если, конечно, не становился жертвой какого-нибудь несчастного случая.

Все это, разумеется, было бы замечательно, если бы не цена, которую приходилось платить.

— Дональд Паркер, — позвал Альден.

— Да, — ответил голос из темноты.

— Я просто хотел убедиться, что вы здесь.

— Я уже собирался уходить. Мне казалось, что вы заснули.

— Вы же как-то попали сюда, — сказал Альден. — Ну, то есть без посторонней помощи. Вас не привезли медики.

— Без посторонней помощи, — подтвердил Паркер.

— Тогда вы должны знать дорогу. И по ней может пройти другой человек.

— Вы хотите сказать, что сюда может попасть кто-нибудь еще?

— Нет. Я хочу сказать, что кто-нибудь может выбраться отсюда. Повторить то, что сделали вы.

— Никто из здешних не способен на такое, — возразил Паркер. — Я находился на пике свой физической формы, но и то едва-едва справился. Еще пять миль — и я никогда бы не добрался.

— Но если одному человеку…

— Одному человеку с крепким здоровьем. Здесь нет никого, кому это было бы по силам. Считая и меня тоже.

— Если бы вы могли объяснить мне, как найти дорогу…

— Это настоящее безумие, — отрезал Паркер. — Закройте рот и спите.

Альден слушал, как другой уходит, направляясь к невидимой двери.

— Я справлюсь, — сказал Альден, обращаясь не к Паркеру и даже не к самому себе, а скорее к темноте и миру, объятому этой темнотой.

У него просто нет другого выхода. Ему необходимо вернуться в Ивовую Излучину. Что-то ждет его там, и он должен вернуться.

Паркер ушел, и он остался совсем один.

В мире было тихо, темно и сыро. Тишина казалась такой всеобъемлющей, что даже в ушах звенело.

Альден положил руки по бокам и медленно приподнялся на локтях. Одеяло съехало с груди, он уселся на кровати и ощутил холод, пронизывавший тьму, а сырость протянула щупальца и завладела им.

Он сидел и дрожал.

Потом поднял руку, очень осторожно, и потянулся за одеялом, намереваясь завернуться в него. Но когда его пальцы сжали грубую материю, он не стал тянуть ее к себе. «Так не годится, — решил он. — Не дело это — нежиться в кровати под одеялом».

Вместо того чтобы накинуть одеяло на себя, он отшвырнул его прочь и опустил руку, чтобы ощупать ноги. Пальцы ощутили материю — он так и лежал в брюках и в рубахе, только ступни оказались босыми. Может, ботинки с засунутыми в них носками стоят где-нибудь у кровати? Он принялся шарить вокруг себя в темноте — и выяснил, что лежит не в кровати, а на чем-то вроде тюфяка, брошенного прямо на пол, вернее, на голую землю. Утоптанная поверхность под его ладонью была сырой и холодной.

Ботинок не обнаружилось. Он еще пошарил вокруг, вытянулся, поводил рукой по полу.

Кто-то убрал их, подумал он. А может, украл. В Промежутке пара ботинок наверняка настоящее сокровище. А может, у него их и не было. Может, в Промежуток нельзя брать с собой ботинки — возможно, такова часть наказания.

Ни ботинок, ни зубных щеток, ни ополаскивателя для рта, ни нормальной еды, ни лекарств, ни медиков. Зато здесь был доктор — живой доктор, пробравшийся сюда тайно, человек, добровольно заточивший себя в Промежутке.

Что за личностью нужно быть, чтобы пойти на такое? Что толкает его на подобный поступок? Какой идеализм, какое ожесточение поддерживает его на этом пути? Какая любовь или ненависть удерживает его здесь?

Альден сидел на своем тюфяке, оставив бесплодные поиски ботинок, и качал головой, молчаливо поражаясь тому, на что способен человек.

Смех что такое этот человеческий род, размышлял он. На словах преклоняются перед рассудком и логикой, а на деле куда как чаще руководствуются эмоциями и совершают алогичные поступки.

В этом, наверное, и кроется причина того, что теперь все медики — роботы. Ведь медицина такая наука, в которой годятся лишь рассудок и логика, а у роботов нет никаких качеств, которые соответствовали бы человеческим слабостям и эмоциям.

Он осторожно спустил ноги с тюфяка и поставил их на пол, потом медленно поднялся. Он стоял в темноте, один, и сырой пол холодил подошвы.

Весьма символично, подумалось ему. Возможно, и непреднамеренное, но превосходное символическое знакомство с сущностью места под названием Промежуток.

Он вытянул руки, нащупывая какой-нибудь ориентир, и медленно пошаркал вперед.

И вскоре уткнулся в стену, сколоченную из вертикально поставленных досок, грубо распиленных и никогда не знавших рубанка, с неровными щелями там, где доски прилегали друг к другу.

Медленно, на ощупь Альден двинулся вдоль них и в конце концов добрался до места, где они заканчивались. Он пошарил руками и понял, что нашел вход, но двери не было.

Он перенес ногу через порог, нащупывая пол с другой стороны, и нашел его — почти вровень с порогом.

Поспешно, как беглец, он шмыгнул из комнаты, и темнота впервые за все время расступилась. На светлеющем небе вырисовывались очертания исполинских деревьев, а чуть пониже места, где он стоял, Альден различил какую-то призрачную белизну — вероятно, туман, скорее всего стелющийся над озером или ручьем.

Он стоял, прямой и застывший, и оценивал свое состояние: небольшая слабость, головокружение, в животе холодно и в костях как будто мурашки бегают, но в остальном он хоть куда.

Альден поднял руку и потер челюсть; щетина кололась. Прошло не меньше недели, с тех пор как он в последний раз брился — по крайней мере, так ему показалось. Он попытался заставить свою память вернуться к тому дню, но время стекалось, как маслянистая жидкость, и у него ничего не получилось.

У него закончилась вся еда, и впервые за много дней он вышел в деревню — очень туда не хотелось, но голод был сильнее. У него не было времени сходить за едой, у него ни на что вообще не было времени, но наступает пора, когда человеку необходимо питаться. Интересно, задумался он, сколько времени он обходился совсем без еды, слишком поглощенный важной задачей, о которой он теперь ничего не помнил — знал лишь, что корпел над ней и что она осталась незаконченной, и он должен вернуться к ней.

Почему он все забыл? Потому что был болен? Разве может болезнь лишить человека памяти?

Надо начать с самого начала, подумал он. Потихоньку, полегоньку. Помаленьку, осторожно и без лишней спешки; не все сразу.

Его зовут Альден Стрит. Он живет в большом, высоком, сумрачном доме, который его родители почти восемьдесят лет назад построили во всем его надменном великолепии на холме над деревней. И за этот дом на вершине холма, за всю его надменность и великолепие его родителей ненавидели, но, несмотря на ненависть, признавали, поскольку его отец был человек образованный и наделенный недюжинной деловой сметкой и за свою жизнь сколотил небольшое состояние, торгуя закладными на фермы и прочее имущество в округе Маталуса.

Когда родители умерли, ненависть перенесли на него — но не признание, которое шло рука об руку с ненавистью, поскольку, несмотря на то, что он окончил несколько колледжей, от его образования не было никакой пользы — по меньшей мере, такой, которую считали бы таковой в деревне. Он не торговал ни закладными, ни имуществом. Он уединенно жил в большом, высоком доме, давно пришедшем в упадок, и помаленьку расходовал деньги, которые его отец скопил и оставил ему. У него не было друзей, да он их и не искал. Случалось, он по целым неделям не показывался на деревенских улицах, хотя все знали, что он дома. Ибо всеведущие соседи видели огни, загоравшиеся в высоком доме на отшибе вечерами.

Когда-то дом был настоящим красавцем, но время и запустение постепенно брали свое. Погнутые ставни сиротливо висели на петлях; много лет назад ураган выбил из верхушки дымохода расшатавшиеся кирпичи, и часть из них до сих пор лежала на крыше. Краска облупилась и осыпалась, парадное крыльцо просело: фундамент подкосили деловитый суслик, вырывший под ним себе нору, и зарядившие вслед за этим дожди. Лужайка, некогда аккуратно ухоженная, буйно заросла травой, кусты забыли, что такое стрижка, а деревья разрослись так безбожно, что из-за них едва был виден дом. Цветочные клумбы, которые любовно пестовала его мать, остались в прошлом, давным-давно задушенные бурьяном и ползучей зеленью.

Очень жаль, подумал он, стоя в ночи. Мне следовало сохранить дом в том виде, в каком он был при отце и матери, но у меня было так много других забот.

Жители деревни презирали его за бездеятельность и беспечность, из-за которых надменное великолепие пришло в упадок и запустение. Ибо как бы сильна ни была их ненависть к надменности, они все же гордились ею. Они говорили, что он ленивый и равнодушный.

Но я не был равнодушным, подумал он. У меня болела душа — не за дом, не за деревню, даже не за себя самого, а за работу, которую я не выбирал: мне ее навязали.

Или работа была всего лишь сном?

«Давай начнем с самого начала», — сказал он себе, и именно так намеревался поступить, но начал не с начала, а почти с конца. Он начал очень далеко от начала.

Он стоял в темноте, где очертания деревьев вырисовывались в светлеющем небе и белый призрачный туман стелился над самой водой, и пытался выплыть против течения времени к самым истокам — туда, откуда все началось. Они уходили глубоко, куда глубже, чем он думал, и, похоже, были как-то связаны с запоздалой сентябрьской бабочкой и рыжим золотом облетающей листвы орехового дерева.

Он — тогда еще ребенок — сидел в саду. Стоял голубой и терпкий, как вино, осенний лень, и воздух был свежим-свежим, и солнце было ласковым-ласковым — таким свежим и таким ласковым, каким что-то может быть только в детстве.

Листья золотым дождем осыпались с высокого дерева, и он подставлял руки, чтобы поймать лист — не какой-то определенный, нет, он просто протягивал руки и ждал, когда какой-нибудь из них спорхнет ему на ладошку, расходуя за этот единый миг всю ту безоглядную детскую веру, какую только может испытывать человек.

Он закрыл глаза и попытался снова возродить пережитое, попытался перенестись в далекий миг и стать тем маленьким мальчиком, каким был в тот день, когда с дерева дождем падало золото.

Он перенесся туда, но все вокруг утопало в дымке, картинка была тусклой и не желала проясняться, ибо что-то происходило: там, в темноте, появилась еле различимая тень и послышался чмокающий звук влажных туфель по земле.

Он распахнул глаза, и осенний день померк, и кто-то приближался в темноте — словно кусок мрака отделился, обрел форму и надвигался на него.

Он услышал тяжелое дыхание, хлюпанье туфель — и движение прекратилось.

— Эй ты, — неожиданно раздался хриплый голос. — Ты, там, кто ты такой?

— Я здесь недавно. Меня зовут Альден Стрит.

— Ах да, — сказал голос. — Новенький. Я шла взглянуть на тебя.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал Альден.

— Мы здесь присматриваем друг за другом, — сказал голос. — Заботимся друг о друге. Мы здесь одни. У нас нет другого выхода.

— Но вы…

— Я Китти, — сказал голос. — Это я кормила тебя супом.

Она чиркнула спичкой и прикрыла ее ладонями, как будто пыталась защитить крошечный огонек от тьмы.

Только трое, подумал Альден, трое против тьмы. Ибо огонек был одним из них, он, живой и трепещущий, стал с ними единым целым — и сражался с мраком.

Он увидел, что пальцы у Китти — тонкие и чуткие, изящные, как старинная ваза из фарфора.

Она наклонилась, все еще прикрывая ладонью пламя, и поднесла спичку к огарку свечи, воткнутому в бутылку, которая, судя но высоте, стояла на столе, хотя стола в темноте не было видно.

— Мы здесь нечасто зажигаем свет, — сказала Китти. — Эту роскошь мы редко можем себе позволить. Спички — слишком большой дефицит, а свечи чересчур коротки. У нас здесь очень мало всего.

— Не нужно, — запротестовал Альден.

— Еще как нужно, — сказала Китти. — Ты здесь новенький. Не хватало только, чтобы ты оступился в темноте. На первое время мы зажжем для тебя свет.

Свеча занялась и заморгала, разбрасывая по сторонам мятущиеся тени. Потом огонек загорелся ровно и очертил в темноте тусклый круг.

— Скоро утро, — сказала Китти, — за ним настанет день, а свет дня хуже, чем ночная тьма. Днем все видишь и понимаешь. В темноте можно хотя бы думать, что все не так уж и плохо. Но это самое лучшее — маленькое озерцо света, чтобы устроиться в темноте.

Он увидел, что она немолода. Волосы слипшимися сосульками падали на лицо — худое и изможденное, покрытое морщинами. Но за этими сосульками, за худобой и морщинами скрывалось нечто большее — какой-то дух вечной юности и жизненной силы, который ничто не смогло сломить.

Теперь, когда пламя свечи горело равномерно, озерцо света разлилось чуть пошире, и он мог разглядеть строение, в котором они стояли.

Оно было крошечное, не больше хижины. На полу лежал тюфяк, рядом

— сброшенное им одеяло. Еще там были колченогий стол, на котором горела свеча, и два деревянных чурбака, служившие стульями. На столе стояли две тарелки и две белые чашки.

Между досками, составлявшими стены хижины, зияли щели, на месте ссохшихся и вывалившихся сучков там и сям темнели круглые глазки, открытые во внешний мир.

— Это было ваше жилище, — сказал он. — Я не хотел причинить вам беспокойство.

— Не мое, — ответила она. — Здесь жил Гарри, но он не станет возражать.

— Обязательно надо будет поблагодарить его.

— Не получится, — сказала она. — Он мертв. Теперь эта хижина твоя.

— Я не займу ее надолго, — заверил Альден. — Я не собираюсь здесь оставаться. Мне нужно возвращаться.

Она покачала головой.

— Кто-нибудь пытался? — спросил он.

— Да. И все вернулись назад. Ты не сможешь преодолеть болото.

— Но док-то пробрался сюда.

— Док был большим, сильным и крепким. И им двигала веская причина.

— Мной тоже движет веская причина.

Она подняла руку и отбросила с глаз волосы.

— Никто не отговорит тебя от этой затеи? Ты все решил серьезно?

— Я не могу остаться, — сказал он.

— Утром, — пообещала она, — я отведу тебя к Эрику.

Дрожащий огонек свечи весело желтел в темноте, и золотая листва снова посыпалась дождем. В саду было тихо, и он выставил руки ладонями вверх. «Всего один листик, — думал он, — мне не нужно ничего больше, один листик из миллионов опадающих на землю».

Он пристально смотрел, а листья пролетали мимо и падали повсюду вокруг, но ни один из них не лег ему на руку. А потом внезапно появилось что-то — не лист, нет, бабочка, которая выпорхнула из ниоткуда, словно лист, голубая, как дымка над далекими холмами, голубая, как припахивающий дымком воздух осени.

На мгновение бабочка застыла в воздухе над его протянутыми ладонями, а потом стремительно упорхнула вверх, решительно преодолевая встречные потоки облетающей листвы — голубая пылинка в золотом море.

Он провожал ее глазами, пока она не затерялась в ветвях дерева, потом взглянул на руки и обнаружил, что на ладони что-то лежит… Но это был не лист.

То была маленькая карточка, два дюйма на три или что-то в этом роде, цвета листвы, но этот цвет происходил из какого-то внутреннего сияния, и карточка светилась скорее сама по себе, нежели отраженным светом, позволяющим человеку воспринимать цвет листвы.

Он сидел под деревом, глядя на карточку и недоумевая, как получилось, что он поймал ее, если падали вовсе не карточки, а листья. Он хорошенько рассмотрел карточку: она была не из бумаги, а картинку на ней он не мог понять.

Он сидел и разглядывал картинку, когда раздался голос матери — она звала его к ужину. Спрятав карточку в карман, он пошел в дом.

В обычных обстоятельствах магия развеялась бы, и ему никогда больше не довелось бы пережить второй такой же осенний день.

У каждого человека в жизни бывает всего один такой день, подумал Альден Стрит.

Альден спрятал карточку в карман и отправился домой ужинать, а потом — вечером, должно быть — положил в ящик комода у себя в комнате, потому что именно там он нашел ее в ту, другую осень.

Он вынул ее из позабытого тайника и держал на ладони, и тот осенний день тридцатилетней давности вдруг всплыл в его памяти так отчетливо, что он почти ощутил свежий запах воздуха в тот предвечерний час. И бабочка тоже была в его воспоминаниях, такая же пронзительно-голубая, и он понял, что она запечатлелась в памяти столь крепко, что теперь останется с ним навсегда.

Осторожно положив карточку на место, он отправился в деревню — разыскивать агента по недвижимости, с которым разговаривал накануне.

— Но, Альден, — удивился агент, — теперь, когда вашей матушки нет в живых, вам нечего здесь делать. Вас ждет работа в Нью-Йорке. Вы сами вчера говорили.

— Я слишком долго прожил в этом доме, — сказал Альден. — И слишком глубоко врос в него корнями. Думаю, мне придется остаться. Дом не продается.

— И вы будете жить в нем один? В таком большом доме — совсем один?

— Ничего другого не остается, — пожал плечами Альден и зашагал прочь, чтобы вернуться в дом и снова вытащить карточку из ящика комода.

Он уселся и принялся разглядывать рисунок на лицевой стороне карточки — странный рисунок, совершенно не похожий ни на один из тех, что ему доводилось видеть прежде, сделанный не чернилами, не карандашом и не кисточкой. Чем, интересно, его нарисовали?

И сам рисунок… Многоконечная звезда? Свернувшийся клубком дикобраз? Или ягода колючего крыжовника, только увеличенная во много раз?

Не имело никакого значения ни то, каким способом этот рисунок был выполнен, ни то, что он мог означать, ни то, из какого странного жесткого и шелковистого материала была сделана сама карта. Важно было то, что много лет назад, еще ребенком, он уселся под деревом, протянул руку, чтобы поймать падающий лист, и вместо него поймал эту карточку.

Он поднес карточку к окну и стал смотреть на сад. Исполинское ореховое дерево стояло так же, как и в тот день, но его листва еще не стала золотой. С золотом придется подождать до первых заморозков, а они могут ударить в любой момент.

Он стоял у окна, гадая, появится ли бабочка на этот раз, или бабочки бывают только в детстве.

— Скоро наступит утро, — заметила Китти. — Я слышала птичий крик. Птицы просыпаются перед самым рассветом.

— Расскажите мне об этом месте, — попросил Альден.

— Это нечто вроде острова, — начала объяснять Китти, — не слишком большого. Всего фут или два над уровнем воды. Его окружает вода и грязь. Нас привозят сюда на вертолете и сбрасывают вниз. Еду привозят точно так же. На всех ее не хватает. На всех ничего не хватает. Связаться с ними мы не можем.

— Там люди или роботы? Я имею в виду, в вертолете.

— Не знаю. Их никто не видит. Наверное, роботы.

— Вы сказали, еды на всех не хватает.

Она покачала головой.

— Ее и не должно хватать. Это Промежуток. Нам не полагается жить. Мы ловим рыбу, собираем коренья и прочую снедь. Перебиваемся кое-как.

— И умираем, разумеется.

— Смерть приходит ко всем, — отозвалась она. — Просто к нам — немного пораньше.

Она, сгорбившись, сидела на чурбаке, служившем стулом, и в неровном мерцании свечи по ее лицу пробегали тени, от которых ее плоть казалась живой, подвижной.

— Из-за меня вы не выспались, — сказал он.

— Я могу спать, когда захочу. Я не нуждаюсь в долгом сне. И потом, когда появляется новенький…

— Новенькие здесь нечасто?

— Не так часто, как раньше. И всегда есть надежда. Каждый новенький — это надежда.

— Надежда на что?

— На то, что он может принести нам ответ.

— Мы всегда можем сбежать.

— Чтобы нас поймали и вернули обратно? Чтобы сгинуть в болоте? Это, Альден, не ответ.

Она принялась раскачиваться взад-вперед.

— Думаю, ответа нет.

Но она все еще хранила надежду, он знал это. Вопреки всему, она сохраняла надежду.

Когда-то Эрик был крупным мужчиной, но с годами как-то усох. Его сила никуда не делась, но огонь в глазах угас. Это с одного взгляда понятно, подумал Альден.

Эрик сидел, прислонившись спиной к дереву. Одна его рука лежала на колене, другая, с короткими грязными ногтями, лениво ковыряла землю.

— Значит, ты твердо решил сбежать? — спросил он.

— Он ни о чем больше не говорил, — сказала Китти.

— Сколько ты здесь пробыл?

— Меня привезли прошлой ночью. Я на ногах не держался. Не помню, как это было.

— Ты не представляешь, что это такое.

Альден покачал головой.

— И не намерен выяснять. Полагаю, если я собираюсь уходить, то лучше сейчас, пока это место не подточило мои силы.

— Позволь, я тебе все объясню, — сказал Эрик. — Расскажу, как обстоит дело. Болото очень большое, а мы находимся в самом его центре. Док пришел с севера. Каким-то образом он разузнал, где находится это место, и заполучил какие-то старинные карты. Карты геологической съемки, сделанные много лет назад. Он изучил их и вычислил самый лучший путь к нам. И выдержал этот путь, отчасти потому, что был здоровым и крепким… но по большей части ему просто повезло. Десять других мужчин, столь же сильных, могли бы попытаться сделать в точности то же самое и заблудиться, потому что им не повезло. Здесь есть плавуны и аллигаторы. Здесь водятся мокасиновые и гремучие змеи. Здесь стоит убийственная жара. Болото кишит насекомыми, и нигде не найти воды, пригодной для питья.

Может быть, если точно знать путь, что-то и получится, но приходится искать дорогу. Приходится пробираться сквозь трясину, и время от времени ты натыкаешься на что-то, что не можешь обойти или перебраться, и тогда приходится возвращаться и искать другой путь. Ты теряешь уйму времени, а время работает против тебя.

— А как быть с едой?

— Если ты не привереда, с едой трудностей не возникнет. Ее можно найти по дороге. Это не хорошая еда. Твой желудок может не принять ее. Не исключено, что ты подхватишь дизентерию. Но с голоду не пропадешь.

— Это болото, — спросил Альден, — где оно?

— Частично в округе Маталуса, частично в Фэйрвью. Это местный Промежуток. Они все местные. Крупных нет. Только множество мелких.

Альден покачал головой.

— Болото видно из окон моего дома. Ни разу не слышал о том, что в нем есть Промежуток.

— О нем не оповещают всех и каждого, — ответил Эрик. — Не наносят на карты. О таких вещах не говорят.

— Сколько миль? Далеко отсюда до края?

— По прямой — миль тридцать-сорок. Только ты не будешь двигаться по прямой.

— А периметр охраняется?

— Над болотом летают патрули — ищут людей. Они могут тебя и не заметить. Если будешь старательно держаться под прикрытием. Но есть риск, что заметят. Тогда они встретят тебя на краю болота.

— Но даже если и не выследят, — спросила Китти, — куда ты пойдешь? Контролер поймает тебя. Или кто-нибудь другой увидит и донесет. Никто не осмеливается помогать беженцам из Промежутка.

Дерево, под которым сидел Эрик, росло неподалеку от сгрудившихся в кучку хижин, которые служили кровом обитателям Промежутка.

Кто-то, заметил Альден, развел большой костер, и от края воды к нему шел согбенный оборванный мужчина с утренним уловом рыбы. В тени одной из хижин лежал, растянувшись на тюфяке, еще один мужчина. Все остальные — как мужчины, так и женщины — с безразличным видом сидели, сбившись в группки.

Солнце на востоке едва начинало свое восхождение, но уже стояла душная жара. В воздухе пронзительно жужжали насекомые, а в бледно-голубом небе лениво кружили птицы.

— Док разрешит нам взглянуть на его карты?

— Может, и разрешит, — ответил Эрик. — Попробуй его попросить.

— Я разговаривал с ним вчера ночью, — сказал Альден. — Он сказал, что это безумие.

— Он прав, — заметил Эрик.

— У дока забавные идеи, — сказала Китти. — Он не винит роботов. Говорит, что они всего лишь выполняют работу, к которой их приставили люди. Что это люди придумали такие законы. А роботы только их исполняют.

И в этом тоже док прав, подумал Альден.

Хотя теперь трудно было разобраться, как же человечество в конце концов докатилось до такого положения. Возможно, виной тому было чрезмерное выпячивание роли здоровья и общественное ослепление, которое стало результатом этого выпячивания.

Безусловно, если задуматься, все это не имело никакого смысла. Человек имеет право быть больным. Если он вдруг заболел — тем хуже для него. Это только его дело, больше ничье. Но почему-то болезнь возвели на одну ступень с убийством. В результате затеянной из самых благих побуждений борьбы за всеобщее здоровье, которая вырвалась из-под контроля, то, что некогда было несчастьем, превратилось в преступление.

Эрик взглянул на Альдена.

— С чего тебе так приспичило выбраться отсюда? Ни к чему это. Кто-нибудь найдет тебя, кто-нибудь сдаст тебя. Тебя снова привезут сюда.

— Может, просто из духа противоречия? — предположила Китти. — Иногда человек идет на что угодно, чтобы доказать, что он не сломлен. Чтобы продемонстрировать, что его нельзя сломить.

— Сколько тебе лет? — спросил Эрик.

— Пятьдесят четыре, — ответил Альден.

— Слишком много, — покачал головой Эрик. — Мне всего сорок, но я не пошел бы на такое.

— Это из духа противоречия? — спросила Китти.

— Нет, — сказал Альден. — Дело не в нем. Мне хотелось бы, чтобы это было так. Но я не такой отважный. Просто у меня осталось одно незавершенное дело.

— У каждого из нас, — сказал Эрик, — осталось незавершенное дело.

Вода была черной, как чернила, и больше походила на нефть. Она казалась безжизненной; в ней не было ни проблеска, ни искры, она скорее поглощала солнечный свет, чем отражала его. И все же чувствовалось, что под ней должна таиться жизнь, что это всего лишь маска, предназначенная скрыть эту жизнь.

Это была не непрерывная водная гладь, а просачивающаяся вода, которая змеилась между кочками, небольшими поросшими травой островками и непокорными деревьями, стоявшими в воде. Когда ты смотрел на болото, пытаясь найти в нем какую-то систему и определить, что оно за птица, перспектива сливалась в одно бездушное и уродливое зеленое пятно, и даже вода отливала все той же гибельной зеленью.

Альден лежал на земле у края воды и вглядывался в болото, завороженный его необузданной зеленью.

Сорок миль, думал он. Разве под силу человеку выдержать сорок миль такой зелени? А их будет больше. Ведь Эрик сказал, что на этом пути будут тупики и придется возвращаться назад и искать другую дорогу.

Двадцать четыре часа назад его здесь не было. Двадцать четыре часа назад — или немногим больше — он вышел из дома и направился в деревню кое-чего купить. Но, приблизившись к банку, он вспомнил, что не почистил зубы — когда же он делал это в последний раз? — и сто лет не мылся. Прежде чем идти в деревню, надо было принять ванну, почистить зубы и проделать прочие необходимые вещи, как он всегда — ну, или почти всегда — поступал раньше, поскольку пару раз, когда он проходил мимо банка, скрытый контролер вдруг оживал и гаркал металлическим голосом, который разносился по всей улице: «Альден Стрит сегодня не чистил зубы! Позор Альдену Стриту, который не чистит зубы!» (или не принимает ванну, или не стрижет ногти, или не моет лицо и руки, или не делает еще чего-нибудь). Контролер продолжал бушевать и громогласно клеймить грязнулю позором, перемежая обличительные тирады трезвоном сигнализации и грохотом ракет, пока пристыженный неряха не бежал со всех ног домой — делать все то, в пренебрежении чем его уличили.

В маленькой деревушке, подумал Альден Стрит, еще можно было жить. По крайней мере, пока у медиков не дошли руки до установки домашних контролеров, как это уже сделали в некоторых крупных городах. Но на это могут уйти годы.

А в Ивовой Излучине жизнь была вполне сносной. Если ты не забывал соблюдать все правила, тебе ничто не грозило. Но даже если и забывал, зная расположение контролеров — один стоял у банка, другой на углу у аптеки — достаточно было просто держаться от них подальше. Они не могли уличить тебя в оплошности на расстоянии более чем одного квартала.

Хотя, вообще говоря, безопаснее было выполнить все предписания, перед тем как отправляться в деревню. И именно так, как правило, он и поступал, хотя пару раз забывал и был вынужден со всех ног бежать домой под смешки зевак, улюлюканье мальчишек и истошные вопли контролера. А потом, в тот же день или вечер, местный комитет приходил и взимал с него штраф, который полагался за подобный проступок.

Но вчера утром он не вспомнил, что надо принять ванну, почистить зубы и ногти на руках и проверить, чтобы ногти на ногах были аккуратно подстрижены. Он слишком напряженно и долго работал и слишком мало спал (что само по себе было способно заставить контролер изойти на мыло), и теперь, оглядываясь назад, припоминал, что двигался, казалось, в каком-то жарком густом тумане, совершенно ослабел от голода, а в голове у него словно деловито жужжала недовольная муха.

Однако он все же вовремя вспомнил про контролер у банка и обошел этот квартал стороной, чтобы не попасться. Но когда он приблизился к лавке (которая располагалась на безопасном расстоянии от банковского и аптечного контролеров), то услышал этот ненавистный металлический голос, который немедленно сорвался на крик ужаса и возмущения.

— Альден Стрит болен! — заверещал он. — Всем держаться подальше от Альдена Стрита! Он болен, не подходите к нему!

Затрезвонили колокола, взвыли сирены, в воздух полетели ракеты, а на крыше лавки замигал яркий красный огонь.

Он бросился бежать, поняв, что с ним сыграли чудовищную шутку: один из двух контролеров переставили в лавку или установили третий.

— Оставайтесь на месте! — закричал контролер ему вслед. — Выходите на середину улицы, подальше от всех остальных.

И он подчинился: остановился, вышел на середину улицы и стоял там, а из окон контор на него глазели белые перепуганные лица. Глазели на него — на больного и на преступника.

Контролер продолжал надрываться что было мочи, и Альден сжался в комочек, а белые перепуганные лица все смотрели, и через некоторое время (возможно, это было совсем быстро, но ему показалось, что он ждал целую вечность) из центра округа прибыла медицинская бригада.

И понеслось. Вся история выплыла наружу. И что он пренебрегал медосмотрами. И что его уже несколько раз штрафовали за серьезные правонарушения. И что он не делал взносов на развитие местной спортивной лиги. И что не принимал участия ни в одной из многочисленных оздоровительных и спортивных программ своей деревни.

Тогда они и сказали ему с глубоким возмущением, что он просто опустившийся грязнуля, и жернова правосудия завертелись с непогрешимой и молниеносной точностью. В конце концов он очутился перед высоким и могущественным человеком, который зачитал ему приговор. Хотя он не помнил, чтобы слышал из него хоть слово. В том месте зияла чернота, и это было все, что он помнил до тех пор, пока не проснулся в продолжении темноты и увидел два похожих на воздушные шары лица, склонившиеся над ним.

Его задержали, судили и вынесли приговор в течение лишь нескольких часов. И все это делалось из самых благих побуждений — чтобы продемонстрировать другим людям, что им не сойдет с рук попытка насмеяться над законом, который обязывал каждого беречь здоровье и поддерживать физическую форму. Ибо здоровье, гласил закон, это самое ценное, что есть у человека, и подвергать его опасности или бездумно растрачивать — преступление. Здоровье нации следует рассматривать как жизненно важный природный ресурс, и опять-таки подвергать его риску и бездумно растрачивать — преступление.

Поэтому его примерно наказали для острастки другим, и поучительная история непременно должна была появиться на первых полосах всех газет, чтобы лишний раз напомнить народу, что он должен повиноваться, что законы о здоровье — не пустая болтовня.

Он присел на корточках у края воды и устремил взгляд вдаль, а за спиной у него приглушенно шумел лагерь, расположенный чуть дальше в глубине острова: вот звякнул не то котелок, не то горшок, вот застучал топор — кто-то рубил дрова, вот налетевший ветерок захлопал обрывком брезента, натянутым в какой-то хижине вместо двери, вот кто-то начал переговариваться, негромко и смиренно.

У болота был хищный вид — и оно ждало. Уверенно и спокойно, убежденное, что никому не под силу пересечь его. Все его ловушки были расставлены, все сети раскинуты, и оно обладало терпением, похвастаться которым не мог бы ни один человек.

Возможно, подумал он, на самом деле оно вовсе не ждет. Наверное, глупо воображать иное. Пожалуй, это скорее существо, которому просто все равно. Человеческая жизнь для него ничто. Для него человеческая жизнь ценна ничуть не более, чем жизнь змеи, стрекозы или там малька. Оно не поможет, не предостережет, ему неведома доброта.

Он поежился, думая об этом безграничном равнодушии. О равнодушии, которое было еще хуже, чем если бы болото ждало со злым умыслом. Ибо если он ждало, стало быть, по меньшей мере знало о твоем существовании, по меньшей мере снисходило до того, чтобы придать тебе хоть какое-то значение.

Несмотря на полуденный зной, Альден ощутил липкий холод болота, которое тянулось к нему, и отпрянул, понимая, что ни за что не сможет бросить ему вызов. Вопреки всем смелым словам, которые он говорил, вопреки всей своей решимости, он не отважится так поступить. Оно чересчур велико, чтобы человеку было под силу сразиться с ним — слишком зеленым и жадным.

Он сделал над собой усилие, пытаясь сжаться в комочек, чтобы успокоиться, хотя отчетливо понимал, что никакого покоя нет и теперь никогда не будет, ибо он не оправдал собственных надежд.

Совсем скоро ему придется подняться и отправиться к хижинам. А как только окажется там, он пропадет навсегда, встанет в один ряд с остальными, которым тоже не под силу бросить вызов болоту. Он проживет здесь всю жизнь, добывая себе скудное пропитание, рубя дрова, ухаживая за больными и безразлично сидя под лучами солнца.

Его вдруг охватил приступ злости на систему, которая обрекает человека на подобную жизнь, и он проклял роботов, хотя и понимал, что не они виноваты. Роботы были лишь символом положения, сложившегося после принятия закона о здоровье.

Они стали врачевателями и целителями человеческого рода, потому что отличались быстротой и надежностью, потому что к их суждениям не примешивалось ни капли эмоций, потому что они были так же преданы своему делу, как когда-то были преданы самые лучшие доктора-люди, потому что они не знали усталости и корысти.

И все это хорошо и правильно. Но человеческий род, как всегда и во всем, перегнул палку. Люди сделали из роботов не только хороших и добросовестных докторов, но еще и блюстителей и безраздельных повелителей человеческого здоровья, тем самым собственноручно сотворив железных тиранов.

Интересно, задумался Альден, наступит ли когда-нибудь день, когда люди раз и навсегда покончат со своими тиранами и жупелами?

Злость улеглась, и он сидел на корточках, подавленный и испуганный, совсем один у черной болотной воды.

«Ты трус, — сказал он себе. И на душе у него стало горько, а под ложечкой холодно. — Поднимайся. Поднимайся и ступай к хижинам».

Но он не ушел. Он остался, как будто мог дать себе отсрочку, как будто оставалась надежда добыть из каких-то неведомых и неиспробованных источников необходимое мужество, чтобы углубиться в болото.

Но он знал, что эта надежда была пустой.

Лет десять назад он мог бы совершить что-либо подобное. Но не теперь. Слишком многое растеряно по пути.

За спиной послышались шаги, и он оглянулся через плечо.

Китти подошла и опустилась на корточки рядом с ним.

— Эрик собирает все, что нужно в дорогу, — сообщила она. — Он скоро придет.

— В дорогу?

— Еду. Пару мачете. Веревку.

— Но я не понимаю.

— Он только и ждал человека, у которого хватило бы духу рискнуть, и считает, что у тебя хватит. Он всегда говорил, что у одиночки нет никаких шансов, а у двоих, если они будут помогать друг другу, шанс может появиться.

— Но он же сказал мне…

— Естественно. Я знаю, что он тебе сказал. И что я тебе говорила

— тоже. И даже перед лицом всего этого ты не дрогнул. Так, во всяком случае, нам показалось.

— Нам?

— Ну разумеется, — сказала Китти. — Я тоже иду с вами.

Болоту понадобилось четыре дня, чтобы одержать победу над первым из них.

Как ни странно, им стал Эрик, самый молодой и самый сильный.

Он споткнулся, когда они шагали вдоль узкой земляной гряды, к которой с одной стороны подступали непроходимые заросли кустарника, а с другой — трясина.

Альден, шедший следом, помог Эрику подняться, но тот не держался на ногах. Он сделал пару нетвердых шагов и снова завалился.

— Мне нужно капельку отдохнуть, — выдохнул Эрик. — Самую капельку, а потом я смогу продолжать.

С помощью Альдена он дополз до крохотного островка тени и навзничь повалился на спину, как безвольная кукла.

Китти присела рядом с ним, откинула со лба волосы.

— Может, стоит развести костер? — спросила она Альдена. — Горячая еда подкрепила бы его. Да и нам всем не помешало бы перекусить.

Альден свернул с гряды и углубился в заросли кустов. Земля пружинила и влажно чавкала под ногами, а местами ноги вязли в грязи едва ли не по колено.

Он отыскал маленькое сухое деревце и ободрал с него ветки. Костер должен быть маленьким и из совершенно сухого дерева, поскольку любой клочок дыма мог быть замечен патрулем, сторожившим болото с воздуха.

Вернувшись на твердую землю, он при помощи мачете настругал с ветки щепок и с величайшей осторожностью сложил их в кучку. Огонь должен заняться с первой же спички, ибо спичек у них совсем немного.

Подошла Китти.

— Эрик уснул, — послышался рядом ее голос. — Он не просто вымотался. Думаю, у него лихорадка.

— Сейчас день, — сказал Альден. — Мы останемся здесь до утра. Может быть, ему станет получше. Дополнительный отдых может поставить его на ноги.

— А вдруг не поставит?

— Тогда мы задержимся еще на день. Нас трое. Мы же решили, что должны держаться вместе.

Китти протянула руку и коснулась его локтя.

— Я не сомневалась, что ты так скажешь. Эрик был так уверен в тебе — и не ошибся. Он сказал, что ты именно тот человек, которого мы ждали.

Альден покачал головой.

— Дело не только в Эрике, — решительно проговорил он. — И не только в нас. Дело во всех тех, кто остался там. Помнишь, как они помогали нам? Они отдали нам еду, хотя это означало, что им самим придется поголодать. Они отдали нам два рыболовных крючка из шести, которые у них были. Один из них скопировал карту Дока. Они раздобыли мне пару ботинок, потому что кто-то сказал, что я не привык ходить босиком. И они все пришли проводить нас и смотрели нам вслед, пока мы не скрылись из виду.

Он замолчал и взглянул на Китти.

— Дело не только в нас, — повторил он. — Дело во всех… во всех, кто находится в Промежутке.

Она подняла руку и откинула упавшие на глаза волосы.

— Тебе кто-нибудь говорил, — спросил он, — что ты красивая?

Китти скорчила гримаску.

— Очень давно. Много лет назад. У меня была тяжелая жизнь. Но когда-то, думаю, меня можно было назвать красивой.

Она передернула плечами.

— Разводи костер. — В голосе Китти прозвучали повелительные нотки. — А потом отправляйся ловить рыбу. Поскольку путешествие затягивается, нам понадобится еда.

Альден проснулся при первых робких проблесках рассвета и лежал, глядя на чернильную воду, которая в первых лучах зари казалась черной эмалированной поверхностью, только что выкрашенной и не успевшей еще просохнуть, влажно поблескивавшей там и сям. Какая-то большая неуклюжая птица вспорхнула с трухлявого древесного пня и, тяжело захлопав крыльями, полетела над самой водой, вздымая на черной эмали легкую зыбь.

Альден неловко уселся. Кости ломило от сырости и ночного холода, он совершенно окоченел.

Неподалеку лежала, свернувшись в клубочек, Китти. Альден взглянул туда, где накануне спал Эрик, и никого не увидел.

Пораженный, он вскочил на ноги.

— Эрик! — позвал он, резко вскакивая на ноги.

Ответа не последовало.

— Эрик! — крикнул он еще раз.

Китти потянулась и села.

— Его нет, — сказал Альден. — Я только что проснулся и увидел, что он куда-то пропал.

Он подошел к тому месту, где лежал Эрик; трава до сих пор была примята.

Он наклонился, чтобы оглядеть землю, и провел по ней рукой. Травинки пружинили под его пальцами — они уже начинали распрямляться. Похоже, Эрик ушел уже давно. Его не было… Сколько? Час? Два? А может, больше?

Китти встала с земли и подошла ближе.

— Он спал, когда я подходил взглянуть на него, перед тем как ложиться, — растерянно объяснял Альден. — Что-то бормотал во сне, но спал. У него еще был жар.

— Наверное, — отозвалась она, — надо было кому-то из нас присмотреть за ним. Но внешне с ним было все в порядке. А мы оба устали.

Альден оглядел гряду и ничего не увидел — никаких следов пропавшего человека.

— Что, если он заблудился? — предположил он. — Проснулся в бреду. Встал и куда-то пошел.

Если это действительно так, они, возможно, никогда не найдут его. Он мог упасть в воду, ухнуть в болотную жижу или в зыбучий песок. Не исключено, что он сейчас лежит где-нибудь, обессиленный, и тихо умирает.

Альден углубился в густой кустарник, который рос в болотной грязи. Он тщательно обошел вдоль всей гряды, но не обнаружил никаких следов, кроме тех, что он сам оставил накануне. А следы должны были остаться, потому что едва стоило сойти с гряды, как ты сразу же оказывался по щиколотку, если не по колено, в грязи.

Он принялся продираться сквозь кусты, москиты и прочая мошкара с назойливым жужжанием вились над его головой, вдалеке клекотала какая-то птица.

Он остановился передохнуть, помахал руками перед носом, чтобы разогнать надоедливую мошкару.

Клекот не прекращался, но теперь к нему прибавился еще какой-то звук. Он прислушался, надеясь, что звук повторится.

— Альден, — снова послышался крик, такой слабый, что он едва его уловил.

Он выскочил из кустов обратно на гряду. Крик раздавался с той стороны, откуда они пришли накануне.

— Альден!

Теперь он понял, что зовет его Китти, а не Эрик.

Он неуклюже поспешил по гряде на крик.

Китти сидела на корточках на краю тридцатифутового озерца — там, где гряда расступалась и пропускала воду.

Он остановился рядом с ней и посмотрел вниз. Она показывала на след ноги. Он был в стороне от других следов — их собственных, оставленных в грязи накануне и ведущих в противоположном направлении.

— Мы не останавливались, — сказала Китти. — Мы шли без передышки. Это не может быть наш след. Ты ведь сюда не ходил, да?

Альден покачал головой.

— Значит, это след Эрика.

— Оставайся здесь, — велел он.

Он плюхнулся в воду и перешел озерцо вброд, и на другой его стороне заметил следы, направленные в ту сторону, откуда они пришли.

— Эрик! Эрик! Эрик! — несколько раз позвал Альден.

Никто не откликнулся.

Еще через милю он наткнулся на трясину, через которую они перебрались днем раньше — целую милю или даже больше болотной жижи, которая основательно истощила их силы. Здесь, на топком берегу, следы обрывались возле самой кромки моря жидкой грязи и воды.

Он присел на краю трясины и принялся вглядываться в воду, там и сям усеянную кочками, ядовито-зелеными в утреннем свете. И не уловил ни признака жизни, ни шевеления. Лишь однажды рыба (или не рыба, а что-то другое) на миг разорвала воду, и по ней разбежались зыбкие круги. И ничего больше.

С тяжелым сердцем Альден повернул назад.

Китти все так же сидела на корточках у края воды.

Он покачал головой.

— Эрик пошел назад, — сказал он. — Не понимаю, как это ему удалось. Он был совсем слаб и…

— Решимость, — сказала Китти. — И, наверное, забота о нас.

— О нас?

— Как ты не понимаешь? Он знал, что болен. И чувствовал, что идти ему не под силу. И еще он не сомневался, что мы останемся с ним.

— Но мы же все приняли такое решение, — сказал Альден.

Китти покачала головой.

— Он не хотел становиться обузой и дал нам шанс.

— Нет! — закричал Альден. — Я ему не позволю. Я вернусь назад и отыщу его.

— Через трясину? — спросила Китти.

Альден кивнул.

— Возможно, ему едва удалось перебраться через нее. Скорее всего, он отсиживается где-нибудь на другом берегу.

— А вдруг он так и не попал на ту сторону? Вдруг он остался в трясине?

— Тогда я, конечно, не смогу его найти. Но я должен попытаться.

— Что меня беспокоит, — откликнулась Китти, — так это что ты станешь делать, если найдешь его. Что ты ему скажешь?

— Приведу его назад, — ответил Альден, — или останусь с ним.

Она подняла голову, и в глазах у нее стояли слезы.

— Ты вернешь ему его подарок, — сказала она. — Ты швырнешь его ему в лицо. Ты превратишь его прощальный великодушный жест в ничто.

Она взглянула на Альдена.

— Ты смог бы на это пойти? — спросила она. — Он совершил прекрасный и достойный поступок — быть может, последний в его жизни. И ты хочешь отказать ему в этом?

Альден покачал головой.

— Он бы сделал это для тебя, — продолжала она. — Он не лишил бы тебя последней возможности совершить что-то достойное.

Наутро восьмого дня Китти стонала и металась в жару. Весь предыдущий день превратился в непрекращающийся кошмар из болотной жижи и осоки, из ужасного пекла, из змей и москитов, из слабеющей надежды и растущего страха, который слабо колыхался где-то под ложечкой.

Это была сумасшедшая затея, думал Альден, сумасшедшая с самого начала — три человека, которые не имели права на эту попытку, которые находились в слишком плохой физической форме, были слишком плохо экипированы и, по крайней мере в его случае, слишком стары, чтобы замахиваться на подобное. Чтобы пройти сорок миль по болоту, требовались молодость и сила, а единственным, в чем нельзя было отказать им троим, была решимость. Возможно, подумал он, на самом деле ими двигала вовсе не решимость, а нечто иное, чего, скорее всего, ни один из них не понимал.

Интересно, задумался он, зачем Китти и Эрику понадобилось бежать из Промежутка?

Они никогда не говорили о причине своего поступка, хотя, возможно, и коснулись бы этой темы, будь у них больше времени. Но им было не до разговоров. На них не хватало ни времени, ни дыхания.

Ибо, пришло вдруг к нему осознание, по-настоящему сбежать невозможно. Можно сбежать из болота, но из Промежутка не убежишь. Потому что становишься его частью. Попади в Промежуток — и тебе больше не будет места во внешнем мире.

Наверное, это был просто жест, подумал он — жест неповиновения. Как тот дурацкий благородный жест Эрика, оставившего их, когда болезнь стала одерживать верх.

И его снова одолело сомнение в правильности решения, которое они вдвоем приняли тогда.

Стоило ему закрыть глаза, даже сейчас, под палящим полуденным солнцем, как перед ним снова вставала та же картина: изголодавшийся, беспомощный, умирающий человек, который уполз с тропинки и скрылся в непроходимых зарослях, чтобы его не смогли найти, даже если один или оба его спутника сразу отправятся на поиски. Жирные мухи ползали по его лицу, а он не осмеливался (или просто не мог?) поднять руку и согнать их. Голодная черная птица сидела на обломке мертвого дерева и терпеливо ждала, под водой затаился аллигатор, а бесчисленные ползучие, пресмыкающиеся и прыгающие твари кишели в траве и в низкорослых кустах.

Видение всегда было неизменным — застывшая и ужасная картина, нарисованная единым росчерком воображения, которое затем отступило и оставило ее пламенеть во всех мучительных подробностях.

Теперь вот Китти лежала и стонала сквозь сцепленные зубы — старая и ни на что не годная женщина в компании старого и ни на что не годного мужчины. Китти — с морщинистым лицом, слипшимися в сосульки волосами и ужасной худобой — и с тем неуловимым духом вечной юности, который неизвестно каким образом жил внутри ее тела.

Надо сходить и принести воды, думал Альден. Обтереть ей лицо и руки, заставить ее сделать глоток-другой. Но эта вода едва ли годилась для питья: затхлая и стоячая, она пахла гнилью и отдавала привкусом мертвечины, мысль о которой Альден изо всех сил старался выбросить из головы.

Он подошел к небольшой котомке, которая принадлежала Китти, и вытащил оттуда помятую и закопченную соусницу — единственную посудину, которую они с собой захватили.

Осторожно ступая по крошечному островку, на котором они устроились на ночлег, Альден подошел к краю воды и оглядел ее придирчивым взглядом, выискивая местечко, где вода казалась наименее ядовитой. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что это глупо: вода везде одинаковая, куда ни глянь.

Это была мерзкая жидкость из мерзкого болота, которое вот уже семь дней испытывало их на прочность, которое пыталось поймать их, задержать в пути, которое кусало и жалило их и пыталось свести их с ума, которое ждало, зная, что рано или поздно они допустят промах, или оступятся, или упадут — окажутся в его власти.

Альден поежился. Он вдруг осознал, что впервые за все время у него возникла подобная мысль. Ни разу еще он не задумывался об этом, он просто боролся. Вся его энергия была направлена на то, чтобы преодолеть следующий ярд земли, а за ним еще следующий, и еще…

Время утратило свое значение и измерялось лишь человеческой выносливостью. Расстояние потеряло важность, ибо болото уходило во все стороны, насколько хватало взгляда. Оно было повсюду, у него не было ни конца ни края.

То были убийственные семь дней, и первые два из них он был убежден, что ему это не под силу, что следующий день станет для него последним. Но за каждым днем наступал новый, а потом и тот тоже подходил к своему мучительному концу.

Из них троих он единственный все еще оставался на ногах. И вот что еще было странно: теперь он знал, что впереди у него будет еще один день, что впереди у него будет еще много дней. Он мог идти вперед вечно, если это займет вечность. Теперь болото никогда не сможет остановить его. Где-то посреди этой ужасной непроходимой зелени он нашел в себе скрытую силу и обрел второе дыхание.

Интересно, откуда все это взялось, недоумевал он. Что представляла собой эта внутренняя сила? Из какого источника он черпал ее?

Возможно, это произошло потому, что его вела несокрушимая воля?

И снова он стоял у окна, гадая, будет ли бабочка на этот раз, или бабочки бывают только в детстве. Но ни на миг не сомневаясь в том, что магия все еще здесь, что она была столь сильной и сияющей, что не померкла даже через тридцать лет.

И он вышел из дома и сел под деревом, как сидел в тот далекий день, когда был ребенком, и протянул руки ладонями вверх, и странная карточка легла ему на ладонь. Он чувствовал прикосновение магии и ощущал в воздухе новую свежесть, но она была не такой, потому что с неба не сыпались желтые листья.

Он дождался заморозков, и, когда они ударили, снова вышел из дома и сел под деревом, и листья падали на землю, словно замедленные капли дождя. Он закрыл глаза, втянул ноздрями осенний воздух, еле уловимо отдающий дымком, ощутил на лице ласковое солнышко, и все было в точности так, как в тот такой далекий день. Осенний день из его детства никуда не делся, он все еще был с ним.

Альден сидел под деревом, протянув руки, и на ладони у него лежала карточка, но ничего не происходило. Потом, как будто он не дождался этого в тот далекий день, желтый лист — золотое совершенство

— спорхнул вниз, лег поверх карты и на мгновение неподвижно застыл.

А потом внезапно лист исчез, а на его месте очутился предмет, который был нарисован на карте: что-то вроде шарика трех дюймов диаметром; шарик походил на гигантскую ягоду крыжовника, сплошь утыканную колючими шипами. Шарик вдруг завибрировал, и Альден ощутил, как эта вибрация передается всему его телу.

В тот миг ему показалось, что с ним что-то происходит или он стал частью чего-то — чего-то мыслящего, живого (возможно, даже любящего), что трепетало совсем близко от него и одновременно очень далеко. Как будто это мыслящее и живое, чем бы оно ни было, протянуло палец и коснулось его, просто так, только затем, чтобы дать ему понять: оно здесь.

Альден присел, чтобы помятым закопченным соусником зачерпнуть воды из лужицы, которая показалась ему чуть прозрачней и чище, чем все остальное.

И все же там что-то было, подумал он. Что-то, с чем он за долгие годы познакомился, но по-настоящему так и не узнал. Что-то доброе, ибо оно обошлось с ним по-доброму. Что-то такое, у чего была цель, и оно подталкивало его к этой цели, но мягко, как хороший учитель подталкивает ученика к цели, которая в конце концов оказывается собственной целью ученика.

Маленькая вибрирующая ягода крыжовника была ключом к этому чему-то, раз уж она для этого понадобилась. Хотя, подумалось ему, слово «ключ» совершенно здесь не подходило, поскольку она не была ключом в том смысле, что он никогда не видел это что-то, не приближался к нему и не имел возможности выяснить, что это такое. Она была ключом лишь в том смысле, что это что-то существовало, было разумным и могло общаться.

Не разговаривать — общаться. И под конец, вспомнил он, это общение было прекрасным, хотя понимание, которое должно было бы прийти с общением, так до конца и не стало отчетливым.

Возможно, со временем, подумал Альден. Но их прервали, и именно поэтому он должен был вернуться назад, и как можно быстрее. Ведь это что-то не знает, почему он покинул его. Оно не понимает. Оно может подумать, что он умер, если у него есть понятие, включающее в себя такое состояние, как смерть. Или что он его покинул. Или что оно сделало что-то не так.

Альден зачерпнул полный соусник воды и распрямился, вслушиваясь в оглушительную утреннюю тишину.

Теперь он помнил. Но почему он не вспомнил раньше? Почему это воспоминание ускользало от него? Как он мог забыть?

Издалека Альден услышал его и, услышав, почувствовал, как ожила в нем надежда. Он напряженно ждал, надеясь услышать его снова, он очень хотел услышать его во второй раз, чтобы удостовериться, что не обманулся.

И он послышался в утреннем воздухе снова, еле различимый, но отчетливый — ни с чем не спутаешь — петушиный крик.

Альден развернулся и побежал обратно к костру.

На бегу он споткнулся, и соусник вылетел у него из рук. Он вскочил на ноги и оставил соусник валяться там, где тот упал.

Он бросился к Китти и рухнул на колени рядом с ней.

— Осталось всего несколько миль! — воскликнул он. — Я слышал петушиный крик. Край болота должен быть близко.

Альден протянул к ней руки и подсунул их под нее, поднял ее, устроил у себя на руках и крепко прижал к груди.

Китти застонала и заметалась.

— Тише, девочка, — сказал он. — Мы почти выбрались.

Он с усилием поднялся с колен и распрямился. Потом поправил ее тело, чтобы удобнее было держать.

— Я понесу тебя, — сказал он. — Я могу нести тебя всю дорогу.

Дорога оказалась длиннее, чем он думал. А болото хуже, чем оно было все эти дни — как будто почувствовав, что это спотыкающееся упрямое существо может ускользнуть из его лап, оно удвоило свою изобретательность и коварство в последней попытке проглотить свою жертву.

Он бросил те скудные запасы еды, которые у них были. Бросил все. Взял с собой только Китти.

Когда она отчасти вышла из забытья и попросила воды, Альден остановился у озерца, зачерпнул воду сложенными в ковшик ладонями, умыл ее и помог ей напиться, потом продолжил путь.

Под вечер жар спал, и Китти совершенно пришла в себя.

— Где я? — спросила она, обводя взглядом черно-зеленую гладь болота. — Кто вы?

Он попытался объяснить. Китти не помнила ни его, ни болото, ни Промежуток. Он заговорил с ней об Эрике, но она не помнила и Эрика.

И тогда он вспомнил, что с ним было точно так же. Он ничего не помнил. Лишь спустя многие часы и дни память помаленьку вернулась к нему.

И с ней тоже так случится? И с Эриком тоже так случилось? Значит, не было никакого самопожертвования, никакого героизма в том, что Эрик сделал? Значит, это было просто слепое бегство из царства кромешного ужаса, в котором тот очутился, очнувшись?

А если все это верно, значит, то, что произошло с ним, то, что вызвало лихорадку и потерю памяти, произошло и с Китти и с Эриком тоже.

Выходит, он перенес какую-то инфекцию?

Но если так, значит, не исключено, что он заразил всех в Промежутке.

Он продолжал идти, и собственная выносливость изумляла его, ибо он не мог быть таким сильным.

Это сила духа, догадался Альден, поддерживала его — исключительно возбуждение оттого, что он почти вырвался из мстительного болота.

Но дух рано или поздно будет сломлен — сомневаться в этом не приходилось — и не сможет вечно поддерживать его. Дух будет сломлен, возбуждение уляжется, и силы иссякнут. Тогда он снова станет стареющим мужчиной, несущим стареющую женщину по болоту, которому нельзя даже помыслить противостоять в одиночку, не говоря уже о том, чтобы нагрузить себя еще одним человеческим существом.

Однако силы не иссякали. Он чувствовал, как они бурлят внутри. Опустились сумерки, и на небе выглянули первые робкие звезды, но идти стало легче. Он вдруг осознал, что ощущение легкости возникло уже час или два тому назад.

— Поставь меня на землю, — сказала Китти. — Я могу идти сама. Не стоит и дальше меня нести.

— Еще немножечко, — сказал Альден. — Мы уже почти пришли.

Теперь почва стала плотнее, а по шелесту под ногами он определил, что ступает по совершенно другой траве — не той шершавой, грубой, острой как бритва траве, что росла на болоте, а по мягкой и шелковистой.

В темноте перед ним вырос холм. Едва начав подниматься на него, Альден ощутил, что земля под ногами стала совсем твердой.

Он добрался до вершины холма и остановился. Потом осторожно поставил Китти на ноги.

Воздух был свежим, терпким и прозрачным. Листва на соседнем дереве шелестела на ветру, а на востоке небо озарял жемчужный свет луны.

Позади осталось болото, которое они победили, а впереди — чистая и твердая земля, которая в конце концов одолеет их. Впрочем, «в конце концов», сказал себе Альден, это слишком сильно сказано. Через несколько дней, быть может, даже через несколько часов их обнаружат и настигнут.

Поддерживая Китти за талию, он двинулся по склону вниз, навстречу окончательному поражению.

Старый разбитый пикап стоял в залитом лунным светом дворе фермы. В запущенном доме на вершине холма не было видно огней. От фермы по длинному крутому склону бежала дорога, примерно в полумиле смыкавшаяся с шоссе.

Ключа зажигания, разумеется, нет, но можно скрестить проводки, а потом подтолкнуть машину, и она покатится по склону. Как только пикап придет в движение, поставить его на передачу — мотор заведется и заработает.

— Кто-нибудь поймает нас, Альден, — пролепетала Китти. — Это верный способ попасться. Угнать машину…

— Здесь всего двадцать миль, — возразил Альден. — Так написано на столбе. Мы успеем добраться до дома раньше, чем поднимется переполох.

— Идти пешком и скрываться было бы надежнее.

— Нет времени, — сказал он.

Ибо теперь он вспомнил. Память вернулась к нему — о машине, которую он построил в столовой. О машине, ставшей как бы его вторым телом или своего рода костюмом. Она была чем-то вроде двухсторонней школы или, пожалуй, двухсторонней лаборатории, потому что, находясь в ней, он узнавал о той, другой жизни, а она узнавала о нем.

У него ушли годы на ее создание, годы, чтобы понять, как собрать вместе детали, которые те, другие, или тот, другой, дали ему. Все детали были малюсенькими и исчислялись тысячами. Он протягивал руки и изо всех сил думал о желтых листьях, летящих в голубой дымке осеннего воздуха — и на ладони у него оказывался еще один кусочек этой странной машины.

И теперь она стояла без дела в той выцветшей сумеречной комнате, а они, наверное, ломали головы, что с ним случилось.

— Идем, — резко сказал он Китти. — Ни к чему ждать.

— Там может быть собака. Там может быть…

— Придется рискнуть.

Он выбрался из рощицы и быстро побежал через двор к пикапу. Он добежал до него и дернул крышку капота, но та не поддалась.

Китти вскрикнула, всего один раз — скорее чтобы предупредить его, чем от страха, и он стремительно обернулся. Не более чем в десятке футов от них возвышалась фигура, и в лунном свете, серебрившем ее металлическую грудь, виднелась эмблема Медицинского дисциплинарного корпуса.

Альден прижался спиной к машине и застыл, глядя на робота, понимая, что пикап был всего лишь приманкой, и думая о том, как хорошо медики должны были изучить человеческий род, чтобы расставить такую ловушку — изучить, как работает не только человеческое тело, но и человеческий разум.

— Если бы только мы тебя не задержали. Если бы ты не нес меня на руках… — шептала Китти.

— Это ничего бы не изменило, — возразил ей Альден. — Скорее всего, они заметили нас с самого начала и следили за нами.

— Молодой человек, — заговорил робот, — вы совершенно правы. Я ждал вас. Должен признаться, я отчасти восхищаюсь вами обоими. Никому больше не удавалось перейти болото. Некоторые пытались, но у них ничего не вышло.

Вот, значит, чем все кончилось, сказал себе Альден с некоторой горечью, но, пожалуй, не настолько сильной, какую должен был бы испытывать. Ведь с самого начала была лишь слабая надежда. Он шел навстречу своему поражению, с каждым шагом приближался к нему — и к безысходности, которую признавал даже он.

Если бы только ему удалось добраться до дома в Ивовой Излучине, как он надеялся, он ничего больше не желал бы. Добраться до дома и дать тем, другим, понять, что он не покинул их.

— И куда теперь? — спросил он у робота. — Назад, в Промежуток?

Однако тот не успел ответить.

Послышался топот чьих-то ног, несущихся по двору.

Робот обернулся, и в лунном свете блеснул какой-то предмет, летящий в его сторону. Посланец Медицинского дисциплинарного комплекса попытался уклониться — и не смог.

Альден, пригнувшись, бросился вперед, метя роботу в колени. Его плечо задело металл, и Альден упал. Брошенный кем-то камень лязгнул о нагрудник железного человека.

Робот потерял равновесие и тяжело рухнул на землю.

Альден с трудом поднялся на ноги.

— Китти! — крикнул он.

Но Китти была занята. Она упала на колени рядом с роботом, который безуспешно пытался встать, и, зажав в кулаке подобранный камень, с силой опустила его на железный череп. Тот загудел словно колокол, а Китти ударила снова… и еще раз, и еще…

Робот прекратил барахтаться и затих, но Китти продолжала молотить камнем по черепу.

— Китти, хватит, — послышался чей-то голос.

Альден повернулся на звук.

— Эрик! — воскликнул он. — Но мы же оставили тебя там!

— Я знаю, — сказал Эрик. — Вы решили, что я сбежал обратно в Промежуток. Я нашел то место, до которого вы проследили мой путь.

— Но ты здесь. Это ты бросил камень.

Эрик пожал плечами.

— Я снова пришел в себя. Сначала я не понимал, где я и кто я — да, откровенно говоря, вообще ничего не понимал. А потом все вспомнил. И мне пришлось сделать выбор. Впрочем, на самом деле никакого выбора и не было. В Промежутке у меня ничего не осталось. Я попытался нагнать вас, но вы двигались слишком быстро.

— Я убила его! — с вызовом в голосе объявила Китти. — Мне плевать. Я этого хотела.

— Не убила, — сказал Эрик. — Скоро здесь будут другие. Его отремонтируют.

— Помоги мне открыть капот, — попросил Альден. — Надо сматываться отсюда.

Эрик остановил колымагу за домом и Альден вылез из машины.

— А теперь поторопитесь, — велел он.

Задняя дверь оказалась не заперта, как он ее и оставил. Он вошел в кухню и включил свет.

Сквозь проем двери, ведущей в столовую, Альден различил темный корпус собранной им когда-то конструкции.

— Нам нельзя здесь долго оставаться, — сказал Эрик. — Они знают, что мы угнали пикап. Скорее всего, они догадаются, куда мы отправились.

Альден промолчал. Да и что мог он ответить? Им некуда идти.

Куда бы они ни пошли, их всегда будут преследовать, ибо никому не позволено попирать медицинские законы и не подчиняться правосудию медиков. Никто в целом мире не отважится помочь нарушителям дисциплины.

Он бежал из Промежутка, чтобы вернуться сюда, хотя тогда и не сознавал, к чему стремится. На самом деле он бежал не из Промежутка, а к машине, которая стояла в столовой, у самого входа в кухню.

Он вошел в комнату, щелкнул выключателем, и яркий свет залил странный механизм, возвышавшийся в центре.

Машина представляла собой клетку размером с человека, внутри которой он еле-еле смог поместиться. Он должен сообщить им, что вернулся.

Он вошел в предназначенное для него пространство, и внешний корпус вместе с загадочными приспособлениями, казалось, обнял все тело.

Альден встал на место, закрыл глаза и стал думать о падающих желтых листьях. Он снова стал тем мальчиком, который седел под деревом, и не его разум, а разум того мальчика ощущал золото листьев и синеву неба, чувствовал терпкий, как вино, запах осеннего воздуха и ласковое тепло осеннего солнца.

Он закутался в эту осень и в этот давний день и стал ждать ответа. Но ответа не было. Он ждал, и золото листьев погасло, и воздух больше не походил на вино, и солнце больше не грело, и лишь пронзительный ветер дул с чернеющего моря абсолютного небытия.

Альден понимал, что они ушли и бесполезно ждать: они не вернутся

— понимал и все же не хотел это принять. Бледный, он упрямо стоял на месте, все еще на что-то надеясь.

Но даже упрямство иссякло. Альден медленно повернулся и вышел из клетки.

Его не было слишком долго.

Увидев на полу фиал, Альден нагнулся, чтобы поднять его. Теперь он вспомнил, что пил из него в тот день (сколько же прошло времени?), когда вернулся обратно в комнату после долгих часов в клетке.

Они материализовали фиал для Альдена и велели ему выпить содержимое, и он вспомнил горький вкус, оставшийся во рту.

Китти и Эрик стояли на пороге, глядя на него, и он оторвался от фиала и посмотрел на них.

— Альден, — спросила Китти, — что с тобой произошло?

Он покачал головой.

— Все нормально. Ничего не произошло. Их просто там нет, вот и все.

— Нет, произошло, — сказала она. — Ты выглядишь моложе лет на двадцать.

Фиал выпал у него из пальцев. Альден поднес руки к глазам и в ярком свете лампы увидел, что на коже нет морщинок. Это были сильные и крепкие руки. Молодые руки.

— Твое лицо, — сказала Китти. — Оно разгладилось. «Гусиные лапки» пропали.

Он потер челюсть ладонью, и ему показалось, что кость стала менее выраженной, что поверх нее наросла новая плоть.

— Лихорадка, — проговорил он. — Это все она — лихорадка.

Теперь он смутно припоминал. Вернее, не то чтобы припоминал — пожалуй, он никогда и не знал. И только сейчас понял. Так всегда получалось. Как будто он не узнавал что-то новое, а вспоминал его. Они вкладывали знание в его разум и оставляли там, а оно распускалось и медленно прорастало внутри.

Теперь он знал.

Клетка была не учителем, а устройством, при помощи которого они изучали человека, исследовали строение его тела, обмен веществ и все остальное.

А потом, узнав все, что требовалось, они выписали рецепт и дали ему.

Тогда, на ферме, робот назвал его молодым человеком. Но он не придал этому значения. «Молодой человек»… Но у него было слишком много других забот, чтобы обратить внимание на эти два слова.

И все же робот ошибся.

Он был не просто молод — молод не в силу молодости, но из-за того, что внутри сидел неведомый инопланетный вирус — или что там они ему дали? — который привел тело в порядок, снова наладил его и дал ему возможность заменить старые, разрушающиеся ткани новыми.

Врачеватели вселенной, подумал он, вот кто они такие. Их задача состояла в том, чтобы подлатать и обновить протоплазменную механику, которая ветшала и ржавела.

— Лихорадка? — спросил Эрик.

— Да, — ответил Альден. — И благодарение Богу, она заразна. Вы оба подхватили ее от меня.

Он внимательно пригляделся к ним, но пока еще не было заметно никаких следов действия вируса, хотя Эрик, похоже, уже начал изменяться. А Китти… Когда вирус сделает свое дело, до чего же прекрасной она станет! Да, именно прекрасной, потому что даже сейчас, несмотря на возраст, она все еще оставалась красивой.

Все обитатели Ивовой Излучины тоже контактировали с ним, как и те, что были приговорены к Промежутку, как и судья, чье величественное лицо маячило в вышине. Очень скоро лихорадка, а вместе с ней и животворящая молодость охватят весь мир.

— Нам нельзя здесь оставаться, — повторил Эрик. — Скоро придут медики.

Альден покачал головой.

— Нет нужды бежать, — сказал он. — Теперь они ничего нам не сделают.

Ибо власти медиков пришел конец. Больше не было необходимости в медиках, в местных лигах, в оздоровительных программах.

Разумеется, это случится не сразу, людям нужно время, чтобы осознать произошедшее. Но настанет день, когда они заметят перемены, и тогда медиков можно будет сдать в утиль или приставить к другой работе.

Он чувствовал себя сильным как никогда. Достаточно сильным, чтобы, если в том возникнет нужда, пешком вернуться обратно в Промежуток.

— Без тебя мы ни за что бы не выбрались, — с чувством проговорила Китти. — Твое безрассудство придало нам решимости.

— Пожалуйста, постарайся не забыть об этом, — улыбнулся Альден, — когда через несколько дней снова станешь молодой.

Content

Саймак Клиффорд Врачеватель вселенной

Клиффорд Саймак Врачеватель вселенной