Барбара Тейлор Брэдфорд

Власть женщины

Часть первая

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

1

Белесые, почти прозрачные волны тумана плавали над лугами, превращая деревья в сказочные фигуры, смутно проступающие на фоне хмурого неба.

В отдалении, в отсветах угасающего дня, горели пурпуром холмы Личфилда. Их подножия были скрыты густой пеленой, и только пологие вершины виднелись, как острова в сумрачном океане.

Все в этом холодном ландшафте было наполнено тягостной давящей тишиной, как будто время остановилось и мир погрузился в вечный покой. Беззвучная неподвижность царила вокруг.

Летом эти низкие луга были покрыты буйной зеленью и напоминали огромный зеленый ковер с орнаментом из полевых цветов. Но в этот холодный ноябрьский предвечерний час они выглядели блеклыми и неприветливыми.

Стиви Джардин всегда любила осенние туманы, они возвращали ее к счастливым дням прошлого, напоминая о вересковых пустошах Йоркшира и ее старом уютном доме. Но сейчас сырой холодный воздух пронизывал ее, казалось, до костей.

Неожиданно Стиви испытала приступ тревоги – это неприятно удивило ее. Кутаясь в шерстяную накидку, она ускорила шаги, стараясь побороть дурное предчувствие, охватившее ее.

«Кто-то прошел по моей могиле», – подумала Стиви и снова вздрогнула. Она посмотрела вверх.

Высокое холодное небо приняло пугающий зеленоватый оттенок. Оно казалось злым и враждебным. Стиви почти бежала, гонимая желанием поскорее попасть домой. Она чувствовала себя беззащитной в этих полях и хотела поскорее укрыться в доме, жалея, что зашла так далеко. Туман все сгущался, хотя раньше, пока сырость не поглотила свет, погода была прекрасной и навевала мысли о бабьем лете.

Ноги сами несли ее по дороге через поля, и шаги были уверенными: она не спотыкалась при резком спуске петляющей тропинки, ведущей вниз в долину. Здесь туман был гуще. Стиви плотнее закуталась в свою накидку.

Вскоре узкая тропинка повела наверх, и ландшафт изменился, стал холмистым. На возвышении туман рассеялся. Когда Стиви поднялась на гребень холма, воздух стал холоднее, но видимость улучшилась.

Отсюда она увидела свой дом, уютно угнездившийся в долине под холмом, и напряжение оставило Стиви. Из всех труб струился дымок, в окнах ярко горели огоньки. Там ее ждет тепло, там она будет защищена от всех тревог и смутных опасений.

Как хорошо, что она наконец дома.

Дому было уже две сотни лет. Построенный в 1796 году в зеленой долине, прорезающей личфилдские холмы Коннектикута, дом за долгие годы превратился в немыслимое нагромождение пристроек. Когда Стиви впервые увидела его пять лет назад, он представлял собой нелепое зрелище, но после тщательной реставрации ему удалось вернуть первоначальную красоту и очарование.

Стиви быстро миновала мокрый газон, по ступенькам крытого крыльца поднялась к боковому входу, ведущему прямо в гардеробную для верхней одежды.

Повесив сырую накидку, она прошла в холл. Он был огромным, с внушительной лестницей с левой стороны. Темный деревянный пол был отполирован и блестел, как зеркало. Массивные потолочные балки, тяжелые дубовые двери и окна со средниками свидетельствовали о почтенном возрасте дома.

Стиви всегда считала этот огромный холл, в который выходили все остальные комнаты, главным помещением, сердцем всего дома. С того момента, как она въехала сюда, холл служил гостиной, где собиралась вся семья. Несколько ламп с розовыми шелковыми абажурами были включены и ярко светились, делая комнату еще уютнее. Обстановка холла была удобной и располагала к отдыху: старинный ковер у камина, сотканный на знаменитой сованерийской мануфактуре, антикварные столики времен короля Якова I и резные кресла из темного дерева. Большие диваны с обивкой цвета еловой хвои и несколько кресел полукругом обступили камин.

Когда Стиви пересекала холл, ее настроение изменилось. На нее подействовала царившая здесь атмосфера покоя и уверенности. В большом каменном очаге пылало, потрескивая, полено, и воздух был напоен ароматами сосны и яблок, приправленными домашними запахами дыма и свежеиспеченного хлеба, проникавшими из кухни.

Остановившись у камина, Стиви протянула озябшие руки к огню. Неожиданно ей стало весело, и она громко засмеялась. Над собой. Какой глупой она была совсем недавно, когда бежала домой через луга. У нее нет никаких причин бояться. Ее дурное предчувствие – просто бессмыслица. Стиви снова рассмеялась, укоряя себя за то, что поддалась мрачному настроению, которое охватило ее в промозглом тумане.

Согревшись, она повернулась и пошла к лестнице, ведущей наверх. Стиви любила каждый уголок этого милого старого дома, но особенно ей был по душе небольшой кабинет, примыкавший к ее спальне. И сейчас, когда она открыла дверь и вошла в него, Стиви снова почувствовала очарование этой комнаты. Идеальные пропорции, купольный потолок, высокие окна с одной стороны и великолепный камин с другой. И всюду полки с книгами.

Роспись кабинета Стиви поручила молодому талантливому художнику, который нанес на стены бесчисленные тончайшие слои янтарно-золотой краски. Этот венецианский стиль создавал мягкое золотое сияние, как будто кабинет всегда освещали теплые лучи заходящего солнца.

Прекрасные, тщательно отобранные картины, семейные фотографии в серебряных рамках, дорогие сердцу сувениры и любимые книги – все несло на себе отпечаток ее личности. Стиви очень любила свой кабинет.

В очаге были уже приготовлены дрова. Стиви подошла и встала на колени перед камином. Чиркнув спичкой, она подожгла бумагу, и через несколько секунд высокое шумное пламя взметнулось вверх.

Стиви поднялась, прошла к овальному письменному столику георгианской эпохи у окна и села в кресло. На нем уже лежали деловые бумаги из ее портфеля, но, бегло взглянув на них, Стиви откинулась на мягкую спинку. Ее мысли унеслись далеко, очень далеко.

Стиви рассеянно пробегала взглядом по предметам на своем столе. Вот лампа в стиле модерн, купленная за бесценок на блошином рынке в Париже, георгианская серебряная чернильница, очень давно подаренная ей матерью, фотографии дорогих ей людей, бабушкин мейсенский кувшинчик для сливок, расписанный красными драконами, из которого торчали карандашики, и древнее индусское изречение в перламутровой рамке.

Стиви снова, наверное, уже в тысячный раз прочла эти слова: «Тот, кто покупает бриллиант, покупает кусочек вечности».

Это старинное высказывание было написано Ральфом красивым, почти каллиграфическим почерком. Он подарил его Стиви вскоре после свадьбы. Ральф часто говорил ей, что эти слова как нельзя более точно описывают его чувства по отношению к бриллиантам. Бриллианты были его работой и любовью, именно от него Стиви так много узнала об этих «кусочках вечности».

Ее светлые серо-зеленые глаза остановились на фотографии: она и Ральф в день свадьбы в ноябре 1966 года. Ровно тридцать лет назад. Сегодня с самого раннего утра Ральф постоянно присутствовал в ее мыслях. Стиви снова погрузилась в воспоминания о нем и их первых годах, проведенных вместе.

Он был таким прекрасным человеком, лучшим из всех, кого ей довелось встречать, таким любящим и преданным с самого первого момента их знакомства. И ему пришлось выдержать суровую борьбу со своими родителями, которые отчаянно возражали против их женитьбы и изо всех сил пытались ей воспрепятствовать. Брюс и Алфреда Джардин были против нее с самого начала, потому что – как они говорили – она слишком молода. И, кроме того, еще и американка, не говоря уже о том, что Стиви не приносила в семью ни связей, ни богатства. Хотя, конечно, ни слова о ее происхождении не прозвучало вслух, как не было ни одного вульгарного упоминания о деньгах.

Глубоко внутри Стиви всегда чувствовала уверенность, что если бы она была богатой наследницей, то ни ее возраст, ни то, что она приехала из Штатов, не играли бы никакой роли для родителей Ральфа.

Она видела своих будущих родственников насквозь. Снобы, возлагавшие большие надежды на женитьбу сына, вынашивавшие для него грандиозные планы, по крайней мере, в отношении невесты. Но Ральф во всем этом не участвовал. Он твердо стоял на собственных ногах, невозможно было поколебать его решение жениться на Стиви. Он не подчинился родителям и тем самым разрушил все их честолюбивые планы.

Слабое эхо далекого прошлого прозвучало в ее ушах. Стиви снова услышала аристократический английский выговор Брюса Джардина в дребезжащем от гнева голосе, когда он выплевывал в лицо сыну самые мерзкие слова, какие ей приходилось слышать в жизни. Слова, которые она никогда не забудет.

– Ради бога, сын, тебе же двадцать семь лет! К этому возрасту пора уже разбираться в таких делах! Неужели ты не мог переспать с девушкой так, чтобы она не забеременела? Тебе следует немедленно позаботиться о том, чтобы избавиться от последствий твоей глупости. Поговори с Гарри Аксвортом. Конечно, он мошенник, я первый готов это признать, и я не хотел бы, чтобы ты общался с ним, однако как раз благодаря этому он лучше всех подойдет для твоего дела. Он укажет тебе все, что надо. Уж он-то точно хорошо знает нужного доктора, который не побрезгует сделать простую операцию за пятьдесят фунтов.

Стиви ожидала Ральфа в огромном, подавляющем роскошью холле, сидя на краешке стула, ее руки дрожали, сердце ушло в пятки, а голос разъяренного Брюса Джардина доносился и сюда через закрытую дверь его кабинета.

Ральф ничего не ответил отцу. Он просто вышел из комнаты, обнял ее, успокаивая, и, поддерживая под руки, почти вынес из дома своих родителей на Уилтон-стрит. Лицо Ральфа было белым от ярости, и он молчал до тех пор, пока они не оказались у него в холостяцкой квартире в Мэйфере. Там Ральф сказал, как сильно любит ее и мечтает быть с ней рядом до конца своей жизни.

Две недели спустя они оформили свой брак в регистрационном бюро в Мэрибоне. Ей исполнилось всего шестнадцать, она была одиннадцатью годами моложе Ральфа и на пятом месяце беременности.

Родители Ральфа, страшно недовольные, выразили свой протест, не явившись на свадьбу единственного сына. Как и его сестра Алисия.

Но ее мама присутствовала. Ее красавица мать, Блер Коннорс, когда-то самая знаменитая модель в мире. Она стала супермоделью, когда это слово еще не было в ходу.

Маму сопровождал ее новоиспеченный супруг, Дерек Райнер, знаменитый английский драматический актер, которого все называли наследником короны Лоуренса Оливье.

После свадебной церемонии Дерек повел всех на ленч в «Иви», знаменитый лондонский ресторан, посещаемый театральной элитой. А затем молодожены отправились в Париж, чтобы провести там медовый месяц.

Брюс и Алфреда не общались с семьей сына, и Стиви с Ральфом жили друг для друга, отгороженные от мира.

Стиви вздохнула с сожалением. Она часто вспоминала выходные, которые они проводили среди вересковых пустошей Йоркшира. Это были счастливые дни, может быть, самые лучшие в ее жизни. Как грустно, что ничего нельзя вернуть или повторить, и ей никогда уже не быть такой веселой и беззаботной, как в дни ее юности.

«Я была так молода, – подумала она. – Почти девочка».

Но уже мать троих детей. Найгел родился, когда ей было семнадцать, а близнецы – Гидеон и Майлс – в девятнадцать.

Три детских личика предстали перед глазами, и улыбка оживила нежное лицо Стиви. Три светловолосых маленьких мальчика с глазами, голубыми, как незабудки. Сейчас уже взрослые мужчины. А она все еще не чувствует себя старой, ей только сорок шесть, хотя она уже два года, как бабушка, спасибо Найгелу.

Стиви тихо рассмеялась. Как часто ее принимали за сестру ее сыновей. Это всегда злило Найгела. Ему это не нравилось, а близнецы, наоборот, радостно поддерживали это заблуждение как только могли. Они были неисправимы: выдавали ее за сестру при каждом удобном случае, и им всегда удавалась эта безобидная шутка.

Гидеон и Майлс гордились, что она так молодо выглядит, восхищались ее стройной фигурой, энергией, жизнерадостностью. Найгел чувствовал обратное. Похоже, его раздражало все, связанное с ней. Маленькая морщинка пересекла гладкий лоб Стиви, когда ее мысли перешли к первенцу, но она поспешно прогнала недовольство.

Стиви любила своего старшего сына, но она всегда знала, что он очень похож на своего дедушку. А Брюс Джардин никогда не входил в число людей, которые вызывали ее восхищение. Хотя теперь, когда прошло столько лет, он вел себя по отношению к ней достойно. Особенно после смерти Алфреды. Но пока ее свекровь была жива, недовольство и неприязнь неизменно присутствовали в их отношениях.

Стиви вздохнула и повернулась к огню. Ее мысли снова унеслись в прошлое. Она вспомнила Брюса и Алфреду такими, какими они были тогда…

Через четыре года после того, как Ральф женился на ней, от лейкемии умерла его сестра Алисия. Старшим Джардинам пришлось пересмотреть ситуацию и пойти на компромисс. Ральф и Стиви были родителями их внуков, их единственных наследников, трех мальчиков, которые в один прекрасный день должны были пойти по стопам деда и отца и встать во главе лондонской ювелирной фирмы «Джардин», поставщика королевской семьи.

Естественно, они с Ральфом не устояли перед миротворческими пассами его родителей, хотя сдались неохотно и с большой долей тревоги. Но они приняли предложенную оливковую ветвь. Как и ожидалось, они оказались вовлечены в вечную борьбу со старшими Джардинами, которые пытались, хоть и безуспешно, взять на себя воспитание мальчиков.

Их спасением были отъезды в Йоркшир в Эсгарт-Энд, старый фермерский дом в вересковых пустошах Дэйла. Ральф и Стиви уезжали туда с мальчиками при малейшей возможности. Большой беспорядочный дом, где постоянно что-то нуждалось в ремонте, был их спасительной гаванью, чем-то вроде земного рая, местом, которое они называли своим настоящим домом.

Они любили свою квартиру в Кенсингтоне, она была просторной и удобной, идеальной для большой семьи. Но отчего-то Эсгарт-Энд значил для них намного больше. Стиви не смогла бы объяснить, что именно было на этой старой ферме такого особенного. Она могла просто сказать, что там было много любви и смеха. И какой-то особенной теплой радости.

Стиви и сейчас, как все эти годы, считала, что это давал им Ральф. Это его доброта. Он был очень хорошим человеком, другого такого она и не знала. Он был полон доброты и сочувствия. В его сердце находилось место для всех.

В этой радости и гармонии они жили до самой смерти Ральфа. Ему исполнилось только тридцать четыре. Еще совсем молодой.

Стиви стала вдовой в двадцать три года.

Тогда и начались ее неприятности.

Причиной их, конечно, стали родители Ральфа. Пытаясь убрать ее с дороги, не сочувствуя обрушившемуся на нее несчастью, они старались отнять у нее детей. Довольно глупая затея. Им не на что было опереться. Стиви была прекрасной матерью, просто образцовой, без единого пятнышка на своей репутации, не замешанной ни в каких скандалах, не совершившей ни одного дурного поступка.

Лучший друг Ральфа, Джеймс Аллертон, который был его адвокатом, после смерти Ральфа стал адвокатом Стиви. Именно к Джеймсу она обратилась, когда Брюс и Алфреда начали предпринимать шаги против нее.

На встрече с родителями Ральфа Джеймс практически рассмеялся им в лицо и послал к черту. Безусловно, все внешние приличия при этом были соблюдены. На стороне Стиви был не только закон: ее права как нельзя лучше подтверждались завещанием Ральфа, из которого однозначно следовало его отношение к жене. Он выразил там свою любовь и уважение, не говоря об уверенности в том, что Стиви прекрасно воспитает его сыновей. Ральф оставил ей все, чем владел, и обеспечил таким образом ее полную финансовую независимость. Поэтому, в конце концов, она стала абсолютно независима от его родителей.

Наследство, полученное им от его дедушки и бабушки, Ральф завещал сыновьям и сделал Стиви распорядительницей и душеприказчицей своего завещания.

Как Джеймс убедительно доказал Джардинам, у Стиви на руках были все козыри. Они отступили побежденные, но не смирившиеся.

Именно ее обида на родителей Ральфа и ее страх перед ними сослужили ей хорошую службу в 1973 году. Особенно страх. Стиви удалось не только справиться со своим страхом, но и заставить его работать на себя. Страх только подхлестнул ее решимость быть как можно ближе к детям.

Хотя тогда Стиви этого еще не понимала, страх пробудил ее честолюбие и заставил делать такие вещи, в возможность которых она никогда бы не поверила. В тайниках ее сознания медленно созрел план, план, который должен был сделать ее независимой от Брюса Джардина и обеспечить ей контроль над детьми, пока они не станут достаточно взрослыми, чтобы распоряжаться собой самостоятельно. Тогда, сразу же после смерти Ральфа, раздавленная горем и замученная вставшими перед ней проблемами, Стиви не могла взяться за выполнение этого грандиозного плана, но семена были посеяны.

По натуре она всегда была практиком. Стиви никогда не забывала, что в один прекрасный день ее сыновья унаследуют семейный бизнес и они должны быть готовы к этому. Основанная в 1787 году Алистером Джардином, шотландским серебряных дел мастером, который переехал в Лондон и открыл свой магазин, фирма всегда управлялась представителями семьи Джардин.

И в 1974 году, когда Стиви начала приходить в себя после смерти Ральфа, она обратилась к его родителям. Ее главной целью было начать сближение, и это было в ее силах, конечно, не без помощи Джеймса Аллертона. Но Стиви предстояло пройти нелегкий путь. Алфреда постоянно стремилась унизить ее или завести ссору; всегда, когда в силах свекрови было усложнить ей жизнь, та не упускала случая.

Тем не менее Стиви хорошо понимала, что ее сыновья должны общаться со своими дедушкой и бабушкой. Особенно с дедушкой, который должен был, выражаясь фигурально, открыть им дверь в будущее. Только Брюс мог обучить их и провести по лабиринту семейного бизнеса, чтобы к моменту его ухода от дел они встали ему на смену.

Джардины были королевскими ювелирами со времен королевы Виктории. Было очень важно, чтобы дети понимали значение этого наследства. В один прекрасный день эта большая ювелирная фирма будет принадлежать им как представителям династии Джардин.

Звонок телефона заставил Стиви вздрогнуть. Она вернулась к действительности и подняла трубку.

– Алло.

– Я хотел бы поговорить с миссис Джардин.

– Я вас слушаю.

– Привет, Стиви. Это Мэт Уилсон.

Она удивленно воскликнула:

– Привет, Мэт! Откуда же ты звонишь? – Стиви взглянула на часы, было пять тридцать. – Неужели из Парижа? У вас же сейчас поздний вечер?

Он рассмеялся и ответил:

– Нет, я в Лос-Анджелесе. С месье. Мы вчера прилетели на встречу с клиентом. Он хочет поговорить с тобой. Я передаю трубку.

– Спасибо, Мэт.

Через минуту Стиви услышала голос Андре Биррона.

– Стефани, дорогая моя, comment vas-tu?[1]

– У меня все прекрасно, Андре, – сказала Стиви, улыбаясь. Она была рада слышать голос старого француза. В свои семьдесят пять лет Андре Биррон считался одним из самых известных ювелиров в мире. Он получил в своих кругах прозвище «гранд-синьор» и был ее другом на протяжении практически всей жизни. Андре всегда был рядом, когда она нуждалась в помощи.

– Я очень рад тебя слышать, Стефани, – продолжал он, – и с еще большим удовольствием увиделся бы с тобой. Я приехал в Нью-Йорк на десять дней. На аукцион Сотби. Уверен, ты тоже туда собираешься.

– Да, я буду там. Надеюсь, ты найдешь время поужинать со мной, Андре. Или пообедать.

– Что ты предпочитаешь, или и то и другое, – засмеялся Андре. После короткой паузы последовал вопрос: – Ты надеешься купить этот знаменитый бриллиант «Сияющий властелин», не так ли?

– Да.

– Я думаю, у тебя получится. Тебе всегда хотелось получить его. – Послышался стариковский смешок. – Ты ведь мечтала о нем, Стефани.

– Ходила кругами и облизывалась. – Стиви тоже засмеялась. – Как ты хорошо меня изучил, Андре. Как ты думаешь, кто захочет его купить? Я считаю, что это один из самых прекрасных бриллиантов в мире.

– И ты абсолютно права. Во всяком случае, я не буду на него претендовать, Стефани. Из уважения к тебе, дорогая. Если я начну торговаться, я только взвинчу цену до небес, а это и без меня найдется кому сделать. И еще, хотя я признаю, что это прекрасный бриллиант, я не люблю его так, как ты. Он должен принадлежать тебе, и только тебе.

– Спасибо за добрые слова. Я думаю, что цена будет очень высокой. Как ты считаешь?

– Согласен с тобой. Этот камень не появлялся на рынке с пятидесятых, и это еще больше подогреет интерес к нему. Главная цель моего звонка тебе – сказать, что мы с тобой не будем торговаться друг с другом. Но для меня будет большой честью проводить тебя на аукцион, если ты позволишь.

– Спасибо, Андре, с большим удовольствием.

– А после аукциона мы пообедаем вместе и устроим большой праздник.

Она тихо рассмеялась.

– Мы будем праздновать только в том случае, если я получу «Сияющий властелин», мой дорогой друг.

– У меня нет никаких сомнений, что так и будет, Стефани.

2

Несмотря на то, что Стиви знала абсолютно все о своем вожделенном бриллианте, она не устояла и сразу же после того, как попрощалась с Андре Бирроном, достала из своего портфеля и в который раз открыла каталог Сотби.

Она быстро нашла страницу с фотографией «Сияющего властелина» и несколько минут любовалась прекрасным камнем. Иллюстрация была замечательной, но все-таки она не могла передать волшебное очарование бриллианта.

«Сияющий властелин». Стиви повторила про себя это название. Да, камень был достоин такого имени. Он не имел никаких дефектов. Он был совершенным. Прозрачный ослепительный кусочек вечности. За его уникальность и красоту он попал в категорию «великих» и поэтому получил вторую часть имени «властелин».

Взгляд Стиви непроизвольно перешел на левую страницу каталога, и она снова просмотрела хорошо знакомый текст. Вначале имя «Сияющий властелин» получил идеально прозрачный 427-каратный алмаз, найденный в 1954 году в копях «Премьер» Южной Африки.

Этот кусок породы был продан в 1956 году Гарри Уинстону, известному американскому ювелиру, в партии алмазов стоимостью восемь миллионов четыреста тысяч долларов.

Самый большой камень, полученный из этого самородка, – грушевидный бриллиант высшей категории размером 128,25 карата – сохранил имя «Сияющий властелин». Гарри Уинстон использовал его как подвеску в специально изготовленной изысканной бриллиантовой диадеме и продал в том же году одному из крупных европейских промышленников.

Теперь, через сорок лет, он снова появился на рынке и будет в начале декабря выставлен на продажу на аукционе Сотби в Нью-Йорке.

Стиви еще немного полюбовалась фотографией, закрыла каталог и убрала его в портфель. Ее мысли вернулись к Андре. Хотя он и пообещал не участвовать в торгах за камень, найдется много других желающих приобрести «Сияющий властелин», и цена автоматически поднимется очень высоко, как это всегда бывает на больших аукционах, когда дело доходит до серьезных вещей.

Его стоимость может взвиться до небес, нахмурившись, подумала Стиви, откидываясь в кресле. Нет, она взовьется до небес. В этом сомневаться не приходится. Стиви решила, что будет торговаться до победного конца, чего бы это ни стоило.

Семизначные цифры пробегали в ее мыслях. Шесть миллионов долларов, семь миллионов долларов… нет, это слишком мало. Восемь миллионов, решила она. Нет, и этого мало. Скорее всего цифра будет восьмизначной. «Десять миллионов», – прошептала Стиви. Может ли она зайти так далеко?

Да, если понадобится, она сможет заплатить такую сумму за этот бриллиант. Она мечтала о нем, но не для себя, конечно, а для нью-йоркского отделения фирмы «Джардин», которое она основала.

Получив камень, она подержит его год или два, поместив в свою коллекцию и показывая на выставках, сделав его центром постоянной экспозиции магазина. Стиви не собиралась извлекать из этой покупки немедленную выгоду, распилив бриллиант на несколько частей или сразу же прибыльно продав его. Она была совершенно убеждена, что «Сияющий властелин» – это прекрасное денежное вложение не только в коммерческом плане: приобретение такого камня еще выше поднимет престиж фирмы «Джардин» и привлечет общественное внимание.

И такой бриллиант никогда не упадет в цене. Его стоимость будет только возрастать. Когда она решит расстаться с ним, его можно будет без труда продать с большой выгодой. Многие богачи мира собирают знаменитые камни, и некоторые из них уже являются ее клиентами. На такой уникальный бриллиант всегда найдется покупатель.

Покупка «Сияющего властелина» еще больше упрочит славу торгового дома «Джардин». Эта мысль доставила Стиви особенное удовольствие. Она основала американское отделение фирмы восемь лет назад. Хотя Брюс Джардин дал свое разрешение на его открытие, это согласие ей удалось получить с большим трудом. Даже сейчас он пытался делать вид, что ее отделения не существует.

Тем не менее магазин на Пятой авеню завоевал известность практически со дня его открытия. И Стиви всегда чувствовала свою правоту, оправдывая свою настойчивость, поскольку годовой оборот достигал почти невероятных показателей, а прибыль год от года возрастала.

Когда Стиви впервые сообщила своему свекру, что хотела бы открыть филиал фирмы «Джардин», лондонских королевских ювелиров, за океаном, на знаменитой Пятой авеню в Нью-Йорке, Брюс просто остолбенел, с недоверием глядя на нее. Естественно, он принял эту идею в штыки. С самого начала он предсказывал провал этого начинания. Стиви пришлось использовать много дипломатических уловок, чтобы в конце концов заставить его согласиться.

Стиви понимала, что причина его возражений в большой степени крылась в нежелании расставаться с ней. Брюс хотел бы иметь ее под рукой, в лондонском магазине. И позднее он признался ей, что так и было. Проще говоря, он больше не мог обходиться без нее. Чем старше он становился, тем больше нуждался в ее помощи.

Когда Брюс перестал ворчать и немного успокоился, Стиви объяснила ему, что Найгелу уже двадцать два года и он вполне сможет занять ее место рядом с ним. Молодому человеку требовался простор, он уже давно стремился к самостоятельности.

– Под вашим руководством Найгел сможет прекрасно работать, – убеждала Стиви свекра. Брюс так же, как и она, знал, что это правда, но не хотел признавать это и в который раз отказался открывать отделение в Нью-Йорке. Но Стиви продолжала настаивать, очень мягко и дипломатично подводя его к неизбежности этого и объясняя, насколько прибыльным будет американский филиал.

– Но мне будет не хватать тебя, Стефани, – наконец-то сдаваясь, пробормотал Брюс в один прекрасный день, спустя несколько месяцев после первого осторожного предложения Стиви. Эти неохотно сказанные слова означали, что, несмотря на все свое огорчение, Брюс все же окажет поддержку ее планам. Так и случилось, хотя свекор никогда не упускал случая подчеркнуть, что сделал это против своей воли.

«Добро» на организацию американского филиала Стиви получила в 1987 году, и уже год спустя роскошный магазин на Пятой авеню распахнул свои двери. Через двадцать лет Стиви снова вернулась в город, в котором родилась. Она переехала в Лондон, когда мама вышла замуж за Дерека Райнера. Тогда Стиви было четырнадцать лет. И хотя после этого ей приходилось бывать в Нью-Йорке, город оставался для нее чужим. Но уже через несколько недель Манхэттен стал для нее родным, и она почувствовала себя как дома.

Стиви встала, подошла к камину и подложила в огонь еще одно полено. Затем она вернулась в кресло, откинулась на спинку и закрыла глаза. В этот день ее мысли были полны прошлым.

Двадцать седьмое ноября. Незабываемая дата. День их с Ральфом свадьбы. Если бы Ральф Джардин был жив, они праздновали бы сегодня тридцатую годовщину.

Она больше так и не вышла замуж. Некоторые из ее друзей считали, что это странно, но она была не согласна с ними, абсолютно не согласна. Все очень просто. Она больше не встретила мужчину, которого любила бы так, чтобы связать с ним свою судьбу. Нет, это не совсем так, поправила она себя. После смерти Ральфа она однажды любила, пусть недолго, много лет назад. Но о свадьбе не могло быть и речи. По крайней мере, что касалось его. Со своей стороны, она, не задумываясь, отдала бы ему свою жизнь, если бы он только попросил. Но он не сделал этого. Этому не суждено было случиться, сказала она себе в который раз за все эти годы. Некоторые вещи просто невозможны. Да, в жизни нельзя иметь все, чем-то всегда приходится жертвовать.

Но в молодости мы верим, что возможно полное счастье, неожиданно подумала Стиви. Когда человек молод, он убежден в своей неуязвимости и в своем бессмертии. В этот период жизни мы полны собой, верим в свои силы и пытаемся одержать верх в борьбе с судьбой. Мы уверены, что заставим жизнь покорно следовать нашим желаниям, что все будет так, как мы захотим. Но это невозможно, все происходит совсем не так. Судьба так или иначе заставляет нас идти своим путем. Это причиняет нам страдания, убивает надежды и иногда разбивает сердце. Судьба – великий руководитель и высший закон.

Что ж, ее жизнь не так плоха, напомнила себе Стиви, как обычно, рассмотрев только положительные стороны. У нее выросли хорошие дети; по крайней мере, все они избежали этих бичей современности – алкоголя и наркотиков. А она сама сделала карьеру практически из ничего. В конце концов, у нее есть талант превращать трудности в трамплин к успеху. Она просто практичная женщина с уравновешенным твердым характером и хорошей деловой сметкой во всем, что касается бизнеса и бухгалтерии.

Однажды Стиви сказала об этом Андре.

– Но ты ведь прекрасно разбираешься в бриллиантах, cherie.[2] Ральф научил тебя почти всему, что знал сам! – воскликнул в ответ темпераментный француз, удивленно глядя на нее.

Стиви снова вспомнила слова старого друга. Это было так давно, как будто в другой жизни.

– Это прекрасная идея, Стефани. Иди к Брюсу. Ты увидишь, он прислушается к тебе. На твои аргументы просто нечего возразить. Они идеальны. Это необходимость.

В ее воспоминаниях всплыли события 1976 года, и перед глазами встал Брюс Джардин, каким он был тогда. Высокий темноволосый мрачный красавец. Но, как всегда, упрямый и раздражительный. Несгибаемый человек.

Как хорошо Стиви запомнила презрительное выражение его лица и издевательский смех, когда она сказала, что хочет работать. Работать в фирме «Джардин».

Но прежде чем Брюс ответил ей, она очень тихо и спокойно добавила, что хотела бы, чтобы он обучил ее управлять фирмой.

Брюс смотрел на нее, не веря своим ушам, и, казалось, лишился дара речи. А когда пришел в себя, поинтересовался, не сошла ли она с ума.

Двадцать лет назад

Иногда Стиви кажется, что все это случилось только вчера. Тем летом ей исполнилось двадцать шесть лет. Прошло уже три года после роковой операции аппендицита, которая привела к смерти Ральфа. Ее гнев на судьбу с течением времени стал проходить, но в этот момент она неожиданно вновь испытала приступ ярости и протеста против случайной и бессмысленной гибели мужа.

Как выяснилось впоследствии, у Ральфа был не аппендицит, а прободение язвы двенадцатиперстной кишки. Однако хирург не распознал ситуацию даже на операционном столе. Он удалил невоспаленный аппендикс, не пытаясь выяснить истинную причину болей. Перитонит вызвал сепсис, от которого и умер Ральф. Такая история на современном уровне медицины была просто невероятной.

Неожиданно потеряв сына, Брюс остался единственным Джардином в семейном бизнесе. Его старший брат, Малком, отошел от дел еще несколько лет назад из-за слабого здоровья, и Брюс оказался совсем один.

И вдруг, абсолютно неожиданно, в феврале 1976 года тяжелый сердечный приступ надолго вывел Брюса из строя. Когда он наконец выздоровел, он чувствовал себя очень неуверенно, практически был в панике.

Стиви сразу же поняла причину его нервозности. Несмотря на свою молодость, она обладала безошибочной интуицией, когда дело касалось чувств других людей и мотивов их поступков. Она мгновенно сообразила, что нужно для решения проблемы Брюса. Она сама была решением этой проблемы. Тогда Стиви и последовала совету Андре и жарким июльским днем отправилась на встречу со своим свекром. Когда она без предупреждения появилась в его офисе на Бонд-стрит, Брюс очень удивился, но, будучи джентльменом старой школы и галантным кавалером, пригласил ее в святая святых фирмы – свой кабинет.

– Научите меня своему делу, – попросила Стиви. – В настоящий момент я единственная представительница семьи Джардин, которая может помогать вам. Найгел и близнецы – еще совсем маленькие. Что случится с фирмой, если у вас будет еще один сердечный приступ? А если вы заболеете? Или умрете?

Пораженный ее откровенностью, Брюс растерялся. И пока он недоверчиво смотрел на нее, не зная, что ответить на эти правдивые, но жестокие слова, Стиви мягко продолжила:

– Знаете, большинство людей живут так, как будто они бессмертны. Они не задумываются о том, что произойдет, когда их не станет. Но вы не можете вести себя, как обычный человек. Ральф всегда говорил, что вы самый умный человек из всех, кого он знал. Он считал, что у вас трезвый взгляд на жизнь и ясная голова. Так что давайте разумно оценим сложившуюся ситуацию. Не поддаваясь эмоциям. Вам нужен кто-нибудь, кому вы сможете безоговорочно доверять, человек, который возглавит фирму, когда вы не сможете руководить ее работой. И этот человек должен в первую очередь действовать в пользу ваших внуков. Поскольку я их мать, этим человеком могу быть только я. Это очевидно. Я необходима вам. Посмотрите правде в глаза: я единственная взрослая представительница семьи Джардин.

Брюс Джардин признал ее правоту. Она была единственной Джардин, к которой он мог обратиться, и, следовательно, единственным возможным решением проблемы. Кроме того, искренность, энергия и энтузиазм Стиви убедили Брюса, что она действительно стремится работать с ним и изучать их семейный бизнес. Тогда он взял Стиви на работу в качестве своего помощника, надеясь, что ему не придется разочароваться в этом решении.

– Ты полюбишь свою работу, если достигнешь в ней успеха, – часто повторял ей Брюс в первые годы. И вскоре Стиви поняла, что полюбила свое новое дело, что ей интересно в нем все, каждая деталь, каждая мелочь.

Особенно она любила бриллианты и другие драгоценные камни. Ее завораживала творческая сторона их профессии. Однако больше всего ее привлекали финансовые и деловые проблемы. В первые же полгода работы в фирме Стиви проявила большие способности к бухгалтерскому делу и коммерческим операциям. Брюс был приятно удивлен.

Незаметно она стала абсолютно незаменимой для него. Брюс Джардин – когда-то ее смертельный враг – нашел в ней решение своих проблем. Он признал ее выдающиеся качества: талант, профессионализм, компетентность и умение работать с полной отдачей долгие часы, когда это нужно для дела. Шло время, и постепенно Брюс почувствовал уважение к своей невестке. Он начинал зависеть от нее все больше и больше.

И наконец, когда Стиви уже проработала в фирме «Джардин» больше пяти лет, привычные для нее враждебность и недовольство Брюса исчезли без следа.

Что касается Алфреды, она так никогда и не вошла в круг ее друзей. Однако, будучи членом семьи Джардин, ее вздорная свекровь понимала обоснованность поступков Брюса. Даже ей было ясно, что Стиви – единственный человек, которому можно доверить фирму как матери их внуков и наследников. Поэтому она придержала острый язычок и не встала на пути невестки. Алфреда умерла в 1982 году, почти пятнадцать лет назад, но до своего последнего часа она не любила Стиви, никогда не проявила ни тени теплых чувств и не сделала ни одного дружеского жеста.

Стиви встала и снова подошла к столу. Взяв в руки свою свадебную фотографию, она несколько минут вглядывалась в нее. Как молода она была! Да они оба были молодыми. Особенно она. «Почти ребенок. Всего шестнадцать лет, – подумала Стиви. – Да, я здесь моложе, чем сейчас Хлоя».

«О Ральф, кто бы в это мог поверить? Поверить, что твой отец возьмет меня на работу? Или что в один прекрасный день я стану главой фирмы «Джардин» по обе стороны Атлантики?»

Стиви снова подумала, что жизнь подчас бывает совершенно непредсказуемой. Конечно, она не справилась бы без поддержки друзей, верных друзей, и особенно Андре Биррона. Стиви знала, что Андре научил ее не меньшему, чем Ральф, в том, что касалось ювелирного дела. Знаменитый французский ювелир был ее наставником не только в бизнесе, он стал ей за эти годы почти отцом.

Андре всегда давал ей самые лучшие советы, самые правильные. Когда Стиви было двадцать семь, после четырех лет вдовства она снова полюбила. Через год, когда она обнаружила, что беременна, Стиви сразу же обратилась к Андре. Она полетела в Париж, чтобы увидеться с ним и признаться ему, но, будучи по природе очень замкнутой, она хотела бы ограничить свою откровенность. Но когда Стиви заговорила о своем любовнике, отце будущего ребенка, имя которого она не хотела раскрывать, Андре сам остановил ее.

– Не говори мне, кто он. Я не хочу этого знать. Помни, Стефани, если ты откроешь секрет хотя бы одному человеку, он перестанет быть секретом, – предупредил ее мудрый француз.

И Стиви последовала этому совету, тем более что он совпадал с ее собственными намерениями. Никто так и не узнал, кто был ее любовником, и близкие не мучили ее ни догадками, ни подозрениями. Эта тема не обсуждалась. Даже Хлоя не знала, кто был ее отцом.

Хлоя. При мысли о восемнадцатилетней дочери выражение лица Стиви изменилось, стало мягче. Теперь ее девочку можно было по праву назвать бриллиантом чистой воды. Само совершенство.

Неожиданно для себя Стиви засмеялась. Нет, не совсем совершенство. Ее дочь почти идеальна, но, слава богу, только почти. Никому не интересна ходячая добродетель. В таких людях нет ничего яркого, и они слишком хороши, чтобы быть настоящими.

Хлоя должна была приехать ближе к вечеру. Хорошо, если она успеет к обеду, и они проведут вместе приятный вечер. Завтра из Манхэттена приедут мама и отчим, чтобы вместе отпраздновать День Благодарения, и останутся на выходные. Стиви с радостью ожидала встречи с ними, как и Хлоя.

Дерек Райнер несколько лет назад был посвящен королевой в рыцарское звание, и теперь к нему и к ее матери обращались «сэр Дерек и леди Райнер». Как и предсказывалось много лет назад, он стал великим классическим актером английской сцены и живой легендой в свои шестьдесят восемь лет. Он прекрасно относился к ее матери, к самой Стиви и к ее детям.

Дерек и мать были бездетны, но он был настоящим отцом для нее и дедушкой для ее детей. Он нежно любил всех, но Хлою – просто обожал.

Вместе с Райнерами должен был приехать ее сын Майлс. Он был любимым сыном Стиви, хотя она всей душой стремилась скрывать это. Она не хотела иметь любимчиков среди собственных сыновей.

Майлс стал прекрасным художником, особенных успехов он достиг на театральном поприще. Он жил в Нью-Йорке и оформлял спектакли на Бродвее. В отличие от Найгела и своего близнеца, Гидеона, он никогда не проявлял ни малейшего желания заниматься семейным бизнесом, хотя как художника изящество ювелирных изделий и других предметов искусства, изготовляемых «Джардин», не оставляло его равнодушным.

Несмотря на отсутствие у внука интереса к работе в фирме, Брюс настоял на том, чтобы Майлс стал одним из директоров «Джардин», так как ему принадлежала существенная доля акций. И Майлс сразу же согласился. Фирма «Джардин» была его наследством и важной частью его жизни; об этом позаботилась Стиви, воспитывая мальчиков.

Настоящим ювелиром в семье стал Гидеон. Стиви поняла это, еще когда он был ребенком. Гидеон стал талантливым гранильщиком и унаследовал любовь своего отца к камням, особенно к бриллиантам. Как и Ральф, он был экспертом во всем, что касалось их распиливания, а в качестве одного из ведущих ювелиров «Джардин» участвовал в создании изысканных драгоценностей, которыми фирма – поставщик английской королевской семьи славилась на протяжении столетий.

Найгел – во многих отношениях точная копия Брюса – занимался под руководством Стиви коммерческими вопросами.

Но Найгел хотел, чтобы все это принадлежало только ему.

Стиви прекрасно сознавала это. Бывали даже такие моменты, когда она предполагала, что ее старший сын вынашивает планы, как отстранить ее от семейного бизнеса.

Стиви глубоко вздохнула и снова прошла к камину. Она остановилась, прислонившись к мраморной облицовке, и, глядя на огонь, задумалась о своем первенце. У нее не было никаких конкретных доказательств. Просто интуиция, которая никогда не подводила, сейчас подсказывала, что сын серьезно настроен против нее.

Найгел не был для Стиви загадкой. Он напоминал Брюса в молодости: холодный, расчетливый, замкнутый и очень честолюбивый. В честолюбии нет ничего плохого до тех пор, пока оно ведет человека по правильному пути. Стиви первая готова была подписаться под этим. Но чтобы сын пытался убрать ее со своей дороги? Зачем? В конце концов, ведь это его фирма. Все это будет принадлежать Найгелу. Конечно, он разделит фирму с братьями, но управлять будет старший, и дело не только в возрасте, но и в практической сметке, умении руководить людьми, в конце концов, мышление коммерсанта отличается от мышления художника.

Как ей хотелось бы отбросить неприятные подозрения. Но Стиви чувствовала, что Найгел стремится отстранить ее от руководства фирмой как в Нью-Йорке, так и Лондоне.

– У него практически нет шансов, – прошептала она.

Брюс никогда этого не допустит. Ее свекру исполнилось уже восемьдесят два, и после тяжелых приступов подагры, преследовавшей его уже долгие годы, он стал появляться в офисе от случая к случаю. Но Брюс был все так же бдителен, без всяких признаков старческой безмятежности и забывчивости, и очень бодр, когда не страдал от болезненных приступов. Стиви была убеждена, что он любит ее, хотя Брюс не так часто показывал это.

Кроме того, и это важнее всего, он абсолютно доверял Стиви во всем, что касалось управления фирмой. Она заслужила это доверие, снова и снова на протяжении долгих лет доказывая, что не просто хорошо, а блестяще знает свое дело. Нет, Брюс не допустит никаких интриг, направленных против нее. Он расценит это как «нарушение дисциплины» и будет целиком на ее стороне.

Стараясь отвлечься от тяжелых мыслей, связанных со старшим сыном, Стиви вышла из кабинета и поспешила к лестнице.

Стефани Джардин была привлекательной стройной женщиной среднего роста: темные кудри, светлые серо-зеленые глаза и четкие выразительные черты лица. Высокие скулы и прямой тонкий нос придавали ее лицу выражение решительности. Стиви была одета элегантно, но неброско: шерстяной брючный костюм и свитер защитного серовато-зеленого цвета, подчеркивающего таинственное мерцание ее глаз.

Она слетела вниз по ступенькам, понимая, что слишком надолго задержалась в прошлом, перебирая плохое и хорошее. Завтра ожидались гости, и, хотя все они были членами семьи, Стиви хотелось, чтобы приготовления к встрече были безукоризненными. Ее мать предъявляла особенно высокие требования, так как привыкла к роскоши, как жена знаменитого актера театра и кино.

Когда Стиви подошла к холлу, начали бить дедушкины часы, стоящие в углу. Было ровно шесть. И часа не пройдет, как появится Хлоя. При этой мысли Стиви улыбнулась. Она не могла дождаться встречи с дочерью. Где-то неподалеку стукнула дверь, и Стиви почувствовала, как порыв холодного ветра пронесся по холлу.

«Похоже, это в солярии», – подумала она и прошла к арке, ведущей к нему.

Солярием называлась длинная комната с множеством окон; два ряда французских дверей выходили наружу на крытую галерею, тянувшуюся вдоль всего заднего фасада дома. Одна из дверей растворилась и раскачивалась на петлях, стуча по деревянной раме.

Стиви подошла, чтобы закрыть ее, и остановилась, выглядывая во двор. Вечер был темный; на черном небе, закрытом непроницаемыми облаками, не было ни одной звезды. Яркие лампы солярия освещали балюстраду, смягчая переход от света к темноте.

Стиви вышла из дома. Она часто выходила в сад в сумерках, когда все вокруг кажется замершим, и прислушивалась к тишине, вбирая в себя покой и безмятежность природы. Это было особенно приятно после суматохи и несмолкающего шума Нью-Йорка.

С черного неба взгляд Стиви опустился на лежащие за домом холмы. Она заметила, что поднявшийся туман уже затопил сад. Теперь он казался тяжелее. Туман пригнул траву, свернулся густыми клубами, спрятал каменные скамьи, фонтан и кусты роз. «Сегодня все кажется ненастоящим», – подумала она. Стиви повернулась и направилась обратно к свету.

Когда она входила в дом, Стиви испытала странное ощущение. Она не могла бы объяснить, почему, но знала точно: это предостережение…

Ощущение было близким к пережитому днем в тумане на холмах, но сейчас оно было сильнее, напряженнее.

Стиви постаралась отделаться от дурного предчувствия. Она снова посмеялась над собой и энергично покачала головой. Стиви никогда не верила ни в приметы, ни в предзнаменования. Она, всегда смеявшаяся над суевериями, теперь сама почувствовала приближение опасности. Смешно. Стиви снова рассмеялась.

Но через несколько месяцев она снова вспомнит эти странные ощущения. И вспомнит всерьез.

3

Все говорили, что она необыкновенная.

Сама Хлоя, когда она стала уже достаточно взрослой, чтобы понимать такие вещи, тоже знала, что она отличается от других. Она не такая, как все, потому что она незаконнорожденная.

Хлоя носила фамилию Джардин, так как это была фамилия ее матери, но уже давно знала, что на самом деле не принадлежит к семье Джардин.

Мать никогда не скрывала от Хлои, что она незаконный ребенок. Когда девочке было восемь лет, Стиви подробно рассказала ей историю ее рождения, и благодаря этому Хлоя спокойно приняла ситуацию. Так же, как три ее брата. Даже старый Брюс – так они с Майлсом называли деда – казалось, смирился с ее существованием и не возражал против того, что она носит его фамилию. Хлоя называла его дедушкой, и Брюс всегда относился к ней так же, как к братьям.

Даже когда Хлоя была совсем маленькой, она не хотела ничем отличаться от других детей. Хлоя всегда стремилась быть такой же, как все, обычной.

Однажды, когда ей было лет десять, она спросила Майлса, почему люди называют ее необыкновенной. Брат улыбнулся своей теплой улыбкой, его ярко-голубые глаза смотрели на нее очень внимательно:

– Потому что ты счастливый маленький эльф, воздушный и солнечный. Ты напоминаешь всем о лете и тепле, даже зимой; ты сделана из смешинок и ужасно веселая. Это во-первых. А во-вторых, ты очень красивая девочка, ты хороша собой, и у тебя прекрасное сердце. И наконец, твоя душа уже жила когда-то.

Хлоя нахмурилась: ее задели непонятные слова.

– Что это значит, Майлс? Как это уже жила?

– Так говорят о человеке, который понимает гораздо больше, чем ему положено по возрасту…

– А-а! – Несколько секунд она переваривала сказанное, а затем спросила: – А это хорошо?

Майлс просто взорвался от смеха, у глаз появились морщинки. Он потрепал сестренку по волосам.

– Думаю, да, и я счастлив, что у меня такая сестренка. В нашем уродливом мире немного таких, как ты.

Хлоя любила Майлса больше, чем других братьев. С ним всегда было намного легче, чем с его близнецом Гидеоном и самым старшим – Найгелом. У Майлса всегда находилось для нее время, хотя он был на девять лет старше.

Несмотря на то, что Майлс объяснил ей, почему она необыкновенная, – по крайней мере, как мог, – Хлоя никогда не представляла себя такой, как он описал ее. Она была просто другая, и все. Из-за обстоятельств своего рождения. Только поэтому ее считают необыкновенной.

Хлоя никогда не испытывала стыда из-за того, что она незаконнорожденная, и особенно не задумывалась над этим, однако часто представляла себе своего отца. В ее свидетельстве о рождении был записан Джон Лейн. Хлоя точно не знала, верное ли это имя, потому что Стиви всегда очень неохотно говорила об отце.

Но в последнее время девушка постоянно думала о нем, она была полна вопросов, которые хотела, но не смела задать матери.

Когда Хлоя заводила разговор об отце, Стиви неизменно повторяла, что он погиб в автомобильной катастрофе.

А поскольку мама в таких случаях выглядела очень несчастной, она почти плакала, когда Хлоя заговаривала об отце, девушка не смела настаивать. В последнее время ей очень хотелось побольше узнать о нем, как он выглядел, какие у него были привычки, какой характер. Всю дорогу до Коннектикута Хлоя размышляла, можно ли ей расспросить маму в эти праздники.

Сейчас, стоя перед зеркалом в своей спальне, девушка рассеянно смотрела на свое отражение и думала о матери, которую обожала. Хлоя, как маленький ребенок, была убеждена, что ее мама самая лучшая на свете. Необыкновенная, любящая, щедрая и добрая. Стиви всегда давала людям возможность проявить себя с лучшей стороны и стремилась разглядеть прежде всего их достоинства. Даже в старом Брюсе, который был таким ворчуном.

Мать прекрасно воспитала дочь, внушила ей все необходимые правила, это признавал даже придирчивый Брюс. Теперь Хлоя и Стиви стали почти подругами, многие из одноклассниц завидовали ей.

– Твоя мама такая милая, – часто говорила лучшая подруга Хлои, Джастин Сивелл.

И девушка была права. Стиви во многих отношениях вела себя как старшая сестра, хотя в серьезных вещах была очень строгой. Хлоя знала, что для нарушения правил нет никаких извинений.

Внезапно Хлоя поняла, что не сможет собраться с духом и спросить Стиви об отце на этом семейном празднике. Если снова напомнить маме о Джоне Лейне, погибшем более восемнадцати лет назад, она расстроится. Лучше поговорить с дедушкой, Дереком Райнером. Хлоя всегда была откровенна с ним, а он всегда обращался с ней как со взрослой, даже когда она была совсем крошкой. Дерек подскажет ей, как лучше поступить.

Это решение подняло ей настроение, и беспокойство Хлои рассеялось, как тучки от легкого весеннего ветерка. Девушка взяла серебряную щетку и пригладила длинные темные волосы, затем поправила воротник-капюшон своего свитера цвета красного вина.

Хлоя отошла от зеркала и увидела себя в полный рост. Она решила, что весьма неплохо смотрится в леггинсах под цвет свитера. При ее росте в пять футов семь дюймов в этом наряде она казалась выше и стройнее. Это было приятно. Побрызгав на себя любимыми духами с легким цветочным ароматом, Хлоя надела серьги в виде золотых монет и сбежала вниз.

Когда она приехала полтора часа назад, мама суетилась на кухне, поэтому Хлоя туда и направилась.

Она нашла Стиви сидящей за большим дубовым столом и разговаривающей с Каппи Мондрел, их домоправительницей и кухаркой. Обе женщины одновременно замолчали и посмотрели на нее.

– Привет, Хло! – воскликнула Каппи, широко улыбаясь и откровенно радуясь приезду девушки.

– Привет, Кэп! – ответила Хлоя и побежала к ней, чтобы крепко обнять. Каппи работала у них уже восемь лет и стала почти членом семьи. Хлоя была очень к ней привязана, и добрая женщина отвечала ей взаимностью.

Смешно сморщив носик и принюхиваясь, Хлоя спросила с надеждой:

– Это что, готовится мое любимое блюдо?

– Да, нос тебя не подвел. Цыпленок в горшочке для моей маленькой цыпочки.

– Ты меня балуешь, Каппи.

– Я знаю, но мне это нравится, – засмеялась кухарка.

– Тебе очень идет твой наряд, – улыбаясь, сказала дочери Стиви. Она с удивлением отметила, что Хлоя выглядит уже совсем взрослой. И стала очень красивой. Сияющие темные глаза, блестящие волосы и нежная кожа.

– Спасибо, мам. Ты тоже здорово выглядишь. Просто цветешь, я сразу заметила, как вошла.

– Спасибо, детка.

– Когда приедут остальные? – спросила Хлоя.

– Завтра, около полудня.

– Майлс привезет с собой подружку?

Стиви была так поражена, что откинулась на спинку стула.

– Не думаю, – ответила она. – Он ничего не говорил об этом. Я даже не знала, что у него есть подружка. По крайней мере, не знала ни о ком конкретном.

Она внимательно посмотрела на Хлою, но дочь молчала. Тогда Стиви спросила:

– А о ком ты говорила?

Хлоя пожала плечами и нерешительно сказала:

– Ну, я точно не знаю. – Она прикусила губу. – Он часто встречается с Алисон Грейнджер, но вообще-то не очень об этом распространяется.

– А кто такая Алисон Грейнджер? – спросила Стиви, вопросительно подняв брови.

– Художник по костюмам. Она работает с ним над одной пьесой. Ты видела ее, ма. У нее рыжие волосы и полно веснушек.

– Ах, да! Теперь я вспомнила ее. Она довольно симпатичная. – Стиви озабоченно сдвинула брови. – Ты думаешь, это серьезно?

– Вряд ли, – беспечно ответила Хлоя и засмеялась. – Мне кажется, это продлится еще пару недель. А потом кончится. Ты же знаешь Майлса и Гидеона, ма, они такие непостоянные.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сначала они жутко увлекаются на пару недель – наконец-то встретили большую любовь, это настоящее и навсегда, – а затем все резко кончается. И они всегда окружены другими девушками, просто так, на всякий случай. Майлс говорит, что в компании безопаснее.

Стиви улыбнулась. Как хорошо Хлоя изучила братьев!

– Кажется, он приедет один, наверное, эта история уже кончилась.

– Ничего удивительного, – пробормотала Хлоя, а затем перевела взгляд на Каппи. – Я вам помешала? Вы так серьезно что-то обсуждали, когда я вошла.

– Нет. Мы просто составляли меню на завтра и планировали еще кое-что, но уже почти закончили к твоему приходу. Каппи сказала:

– Я, пожалуй, начну накрывать на стол…

– О, не надо, – перебила ее Стиви. – Мы поужинаем сегодня в маленькой гостиной. Там намного уютнее. Приготовь нам, пожалуйста, два подноса, и мы устроимся там перед камином.

Позже вечером, когда они уже заканчивали десерт, Хлоя решительно отложила в сторону вилку и, глядя Стиви прямо в глаза, сказала:

– Я хочу с тобой кое о чем поговорить, мам.

– Конечно, детка, – ответила Стиви, ласково улыбаясь дочери. Однако она уловила напряженность в голосе дочери. – О чем ты хочешь поговорить?

– Это насчет следующего года, мам. Ну в смысле насчет колледжа после того, как я закончу школу. Ты понимаешь… – Хлоя замолчала и смотрела на Стиви, кусая губы.

– О чем ты, Хлоя?

– Ну, я на самом деле не хочу… В смысле не хочу в колледж.

Стиви непроизвольно выпрямилась.

– Ты имеешь в виду, что не хочешь поступать в американский колледж? Или в колледж вообще?

– Ну да, мам! Я не хочу поступать в колледж.

– Даже в Оксфорд? Ты столько говорила об этом, и всегда с радостью. Еще несколько месяцев назад ты говорила мне, что не можешь дождаться, когда же наконец туда попадешь.

– Я помню. Но я с тех пор передумала. Мне больше хочется работать в ювелирном деле, мам. Я хочу работать в «Джардин».

Это заявление застало Стиви врасплох. Правда, она знала, что Хлоя любит магазин «Джардин» в Нью-Йорке. Она мягко сказала:

– Я буду рада, если ты поработаешь со мной в магазине, но все-таки мне хотелось бы, чтобы ты сначала окончила университет. Ты сможешь заняться бизнесом чуть позже, когда тебе исполнится двадцать один или двадцать два.

Хлоя яростно потрясла головой.

– Честно, мам, я не хочу учиться в колледже. Дело в том, что я просто хочу работать. Если кто-нибудь и может меня понять, то это ты. Ты работаешь, как пчела, и очень счастлива.

– Это правда, я люблю свою работу. И я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Но тем не менее я считаю, что тебе необходимо получить образование. Это очень важно, Хлоя.

– Но ты же не училась в колледже.

– И очень жалею об этом.

– Но что бы ты узнала в колледже? Я имею в виду о ювелирном деле. Да ровным счетом ничего. А посмотри, каких успехов ты достигла! Ты просто гениальная женщина, талантливый бизнесмен, ты знаешь все о бриллиантах и других драгоценных камнях. Ты даже… Гидеон сказал, что ты стала легендой в ювелирном деле. И то, что ты не заканчивала университета, абсолютно ничего не значит.

– Все это так, но я многому научилась у Ральфа в первые годы нашей совместной жизни. А потом моим наставником стал Брюс. Работа с ним стоила нескольких университетов. В своем деле он эксперт, как и дядя Андре. От него я тоже многому научилась.

– А я смогу многому научиться от Гидеона в Лондоне. Вот куда мне хочется, мам. Я поеду в Лондон и буду работать с Гидеоном в магазине на Бонд-стрит.

Этот план поразил Стиви, и на несколько секунд она просто лишилась дара речи. Затем она нерешительно начала:

– Но почему бы тебе не поработать со мной в Нью-Йорке? Я не понимаю… – Стиви не закончила предложения и молча с любопытством рассматривала дочь.

Хлоя быстро сказала:

– Ну, мамочка, я бы с радостью работала с тобой в Нью-Йорке. Когда-нибудь потом. Но мне хотелось бы начать в Лондоне. Гидеон – замечательный ювелир, он сможет многому меня научить. К тому же лондонские мастерские намного больше, чем в Нью-Йорке. Я думаю, что я там всему научусь. Кроме того, там Брюс. Ну я понимаю, что он уже отошел от дел, но два раза в неделю он еще бывает в магазине, и он тоже может много мне дать, как когда-то тебе.

– Понятно.

– Мам, ты сердишься?

Стиви покачала головой.

– Я не сержусь, правда, Хлоя.

– Тогда что?

– Наверное, просто разочарована.

– Из-за того, что я не буду учиться в университете?

– Поэтому тоже. Но больше всего из-за того, что ты не хочешь работать со мной в Нью-Йорке. Конечно, мастерские в Лондоне больше, это так. Но наши тоже совсем не плохи. У нас есть Марк Сильвестер и другие прекрасные гранильщики. Ты могла бы учиться у них не хуже, чем в Лондоне.

– Но я хочу учиться у Гидеона.

– Я всегда знала, что вы очень близки.

– На самом деле, я больше дружу с Майлсом, мам, но я люблю Гидеона, и он хороший учитель. Он уже рассказал мне кое-что о ювелирном деле, когда я заходила к нему в мастерскую на каникулах.

– Он, безусловно, очень терпеливый и старательный, он во всем стремится достичь совершенства, поэтому я могу поверить, когда ты говоришь, что он хороший учитель. Мне легко представить его в этой роли. – Стиви внимательно посмотрела на дочь и спокойно спросила: – Ты уже обсуждала это с Гидеоном?

Хлоя отрицательно помотала головой.

– Да нет, мам! Ничего я не обсуждала. Я хотела сначала тебе сказать. – Девушка наклонилась к Стиви, на ее лице были написаны ожидание и надежда. – Ты согласна?

– Я не знаю. Все это так неожиданно. Мне нужно как следует это обдумать. Это очень важный шаг в твоей жизни – уехать в Лондон и жить там одной.

– Но, мамочка, я же не буду там одна. У меня два брата и невестка, и еще старый Брюс. И бабушка с дедушкой. Блер и Дерек с меня глаз не спустят.

– Если я на это соглашусь – не забывай об этом «если», – недостаточно будет просто присматривать за тобой, Хлоя. Ты будешь жить с кем-нибудь из членов семьи.

Хлое очень не понравилось это предложение, и недовольство немедленно отразилось на ее лице.

– Ты что, хочешь сказать, что я не смогу жить в нашей квартире на Итон-сквер?

– Конечно, нет. Ты не можешь жить одна.

– Но ведь там есть Глэдис.

– Глэдис приходит пару раз в неделю, чтобы сделать уборку. Нет, нет, этот вариант мы даже не будем обсуждать. Если я соглашусь на твой план.

– Я могу жить у Гидеона. Ему это понравится.

– Ерунда. Для него это было бы ужасно. Одинокий мужчина двадцати семи лет, у которого сотни подруг, если верить твоим же словам, не захочет делить квартиру даже с горячо любимой младшей сестренкой. Это совершенно не впишется в стиль его жизни.

– Тогда я буду жить у Найгела. Он ведь женат. И Тамаре я нравлюсь.

– Да, я знаю, что вы с Тамарой подруги. Но этот вариант тоже не подходит. Они еще почти молодожены, и ты будешь им мешать.

– Ну мам! У них же двое детей!

Стиви удержала улыбку, вызванную детской логикой дочери, и сказала:

– Но все-таки такой молодой семейной паре, как Найгел и Тамара, ни к чему ответственность за тебя. Они и так очень загружены.

– Но я не хочу жить со старым Брюсом в его старом доме, если ты к этому подводишь! Там так мрачно, как в тюрьме. Ты же не заставишь меня там жить, правда, мамочка?

– Я пока еще не согласилась на этот план, Хлоя.

– Бабушка возьмет меня к себе, они с Дереком очень любят меня, ты же знаешь, – настаивала Хлоя.

– Да, они тебя просто обожают. Но ты ставишь телегу впереди лошади. Я должна все хорошенько обдумать. Мне понадобится на это время, я не собираюсь принимать такое серьезное решение второпях.

– И когда ты это решишь?

– Я не знаю.

– Но мамочка!

– Никаких «но», Хлоя, – перебила дочь Стиви. – Ты сказала мне, чего ты хочешь, и теперь я должна это обдумать. Я хочу, чтобы ты тоже задумалась над своим будущим. Только представь себе, сколько ты потеряешь, если не поступишь в университет. Подумай, что могут значить для тебя три года в Оксфорде. Я говорю не только об образовании, которое ты бы там получила, но и о твоем досуге и о людях. О друзьях, которых ты можешь там приобрести на всю жизнь. Я честно тебе признаюсь, я немного озадачена, тебе ведь всегда хотелось поступить в Оксфорд. Что же случилось?

– Я передумала, мам.

– Пообещай, что подумаешь об этом еще.

– Ну ладно, – пробормотала Хлоя, расстроенно глядя в пол.

Стиви бросила на нее быстрый взгляд и строго сказала:

– Только не становись капризной, тебе это совсем не идет.

Хлоя покраснела и закусила губу. Затем, отодвинув столик с подносом, она вскочила и пересела на диван к Стиви.

Хлоя нежно сжала руку матери и поцеловала ее в щеку.

– Не сердись на меня, мамочка!

Глядя на ее расстроенное лицо, Стиви мягко прошептала:

– Я не сержусь, Хлоя, но я хочу сделать так, как будет лучше для тебя, и пытаюсь принять правильное решение. Ты ведь уже какое-то время над этим думаешь, а я в первый раз слышу об этом плане, поэтому дай время, чтобы привыкнуть к этой мысли. И позволь поговорить с Гидеоном. И с моей мамой и Дереком.

Хлоя кивнула, ее лицо просветлело, и она воскликнула:

– Значит, ты мне не отказываешь?

– Нет, конечно, нет. – Стиви слабо улыбнулась. – Скажем так, я отвечаю: может быть.

С давних пор Стиви знала, если она не может уснуть, лучше встать и заняться чем-нибудь полезным, особенно если есть какая-нибудь серьезная проблема. Беспокоиться гораздо легче, когда двигаешься, а не лежишь в постели.

Как и Хлоя, Стиви пошла спать в одиннадцать. Она сразу заснула, легко отключившись после двух бокалов красного вина, выпитых за ужином.

Но неожиданно проснулась в три часа ночи. И сон уже не возвращался к ней. В четыре часа Стиви решительно выбралась из постели, приняла душ, надела джинсы и свитер и спустилась вниз.

После чашки кофе с тостами Стиви начала обходить дом, собирая горшки с орхидеями, украшающие все его уголки. Она снесла их в оранжерею, рядом с помещением для стирки, и принялась аккуратно и методично мыть цветы в большой раковине, тщательно промывая каждое растение.

Все знали, что Стиви любит орхидеи, поэтому она часто получала их в подарок. Ее коллекция была уже довольно большой: около тридцати цветочных горшков было расставлено по разным уголкам этого дома и еще больше – украшали квартиру в Нью-Йорке.

В основном это были орхидеи сорта Phalaenopsis с белыми или желтыми цветами и нежно-розовые гибриды. Стиви также нравились миниатюрные кудрявые орхидеи с бледно-зелеными или темно-коричневыми цветами и темно-красные «Sherry Baby» с крошечными соцветиями, пахнущими горьким шоколадом.

Но самыми любимыми были белые и желтые орхидеи, Стиви прекрасно ухаживала за ними, и они цвели месяцами. Климат в доме идеально подходил цветам: прохлада и много мягкого рассеянного света.

Стиви подняла горшок с желтыми цветами и понесла его на место, в солярий.

Отступив на шаг, она чуть склонила голову набок и полюбовалась особенно выигрывавшими на фоне белых стен прекрасными цветами, стоящими на темной крышке античного буфета. В этом углу между двух окон освещение было идеальным для капризных орхидей.

Стиви почти час хлопотала, расставляя по местам цветы, а затем налила себе еще одну чашку кофе и вернулась в солярий.

Она замерла у высокого французского окна, обхватив чашку ладонями, чтобы согреть руки, время от времени отпивая глоток кофе, и рассматривала неприветливое утреннее небо. День, судя по всему, будет серым, холодным; бледные тучи не пропустят ни одного солнечного луча. Даже ландшафт казался мрачным: деревья, потерявшие листья, газон, покрытый инеем. День Благодарения в 1996 году начинался не блестяще.

Стиви отошла от окна и села на большой мягкий диван, обитый пастельных тонов ситцем с затейливым рисунком.

Как же поступить? Что делать с Хлоей? Она не была уверена. Даже совсем не уверена. Дочь удивила и разочаровала ее, когда так внезапно заявила, что не хочет учиться в университете, хотя раньше она всегда мечтала об Оксфорде. Стиви очень хотела, чтобы Хлоя получила хорошее образование и университетский диплом. Она никак не ожидала услышать, что дочь хочет работать в «Джардин». Хлоя никогда не проявляла особого интереса к ювелирному делу, хотя магазин в Нью-Йорке не оставлял ее совсем равнодушной.

Не нужно себя обманывать, придется признать, что желание Хлои работать в Лондоне причинило ей сильную боль. Слова дочери прозвучали как пощечина.

Стиви прекрасно знала, что Хлоя может всему научиться в Нью-Йорке. Нет никакой необходимости уезжать для этого в Лондон. Хотя в Нью-Йорке всего один магазин «Джардин», зато в нем на втором этаже своя мастерская. И это замечательная мастерская. Марк Сильвестер, ее главный гранильщик, потрясающе талантлив, и Хлоя может учиться у него не менее успешно, чем у Гидеона или у Гилберта Дрексела, главного гранильщика в лондонском отделении.

«Наверное, я эгоистка. Я хотела бы, чтобы она всегда была рядом со мной, – спрашивала себя Стиви. – Что это? Властность? Или желание защитить?»

Если быть честной, то всего понемногу.

Но какая же мать не стремится к тому, чтобы ребенок оставался как можно дольше под ее защитой? И если не совсем под крылом, то хотя бы поблизости – в той же стране. А Хлоя хочет не только покинуть родное гнездо, но и улететь к далеким берегам.

Стиви тяжело вздохнула, думая о дочери. Хлое всего восемнадцать, но во многих отношениях она намного наивнее, чем ее ровесницы. Наверное, это потому, что она всегда была защищена от трудностей реальной жизни, особенно, когда они жили в Лондоне. Она была окружена семьей. Три брата, бабушка, дедушка… Она посещала закрытую частную школу для девочек. Едва ли у нее выработались какие-то представления о жестких законах взрослого мира.

Да и в течение этих восьми лет, которые они прожили в Нью-Йорке, жизнь Хлои была полностью регламентирована. Она была постоянно окружена заботой и любовью.

«Она слишком чувствительна, слишком ранима и, наконец, слишком юна, чтобы уезжать далеко от дома, далеко от меня. Я не пушу ее в Англию. Я разрешу ей уехать, только если она поступит в Оксфорд».

В этот момент решения Стиви показалось, что тяжелый груз упал с ее плеч. Она почувствовала желанное облегчение. Тупая боль в груди, не отпускавшая ее с самого пробуждения, наконец начала стихать.

4

Как бы Стиви ни была занята, она каждый день находила пару минут для своего дневника. И этим утром, ожидая приезда матери, Дерека и Майлса, Стиви открыла дневник и записала: «День Благодарения, 1996 год, Коннектикут» и глубоко погрузилась в свои мысли, глядя на белую страницу перед собой.

Она вела дневник очень давно, почти всю свою сознательную жизнь, старые тетради с записями хранились в книжном шкафу, запертые на ключ, в этом же кабинете, где она сидела сейчас за письменным столом.

Тридцать четыре года ее жизни отразились в них. С того момента, как мать подарила Стиви первый дневник, когда ей исполнилось двенадцать. Это было в 1962 году. Как давно! Так много всего случилось с ней за эти годы. Она прожила целую жизнь. По крайней мере, ей так казалось.

У ее первого детского дневника были замочек и ключик, он выдержал проверку временем: совсем недавно Стиви заглядывала в него и была удивлена тем, как мало на нем сказались прошедшие годы. Только бумага слегка пожелтела по краям, немного выцвели чернила, вот и все.

В целом ее детский дневничок так мало изменился, что это можно считать чудом, подумала Стиви. Она снова отложила ручку и откинулась в кресле. Ее мысли обратились к матери, которая также вела дневник почти всю жизнь. Они всегда были очень близки. Когда Стиви была маленькой, они были как одно целое. Ее отец, Джером Андерсон, не был подходящим мужем для Блер – ее матери. Он не был ни хорошим мужем, ни любящим отцом. И это обстоятельство еще больше сблизило мать и дочь.

Журналист, дамский угодник, душа общества, Джерри не был создан для семейной жизни, в отличие от Блер. Знаменитая супермодель, получившая международное признание, Блер Коннорс стремилась быть хорошей женой и матерью. Своим успехом она была обязана природным данным – лицо мадонны, прекрасная фигура, кошачья походка и умение свободно держаться перед камерой. В ее характере не было ни честолюбия, ни самолюбования. Даже в высшей точке своей карьеры Блер мечтала только о том, чтобы стать женой и матерью: готовить, вести дом и растить детей. Ее призванием была семья.

Дерек Райнер, английский классический актер, красавец, кинозвезда, казался совершенно неподходящим кандидатом на роль, которую Блер предназначила для него на долгие годы. «Он тебе не подходит!» – так говорили все ее друзья.

Но время доказало ее правоту. Прекрасный человек и верный друг, Дерек стал ей почти идеальным мужем. Их брак длился уже больше тридцати лет, но они по-прежнему обожали друг друга. Только одно разочарование ожидало их в этом браке: у них не было детей. Может быть, это оказалось одной из причин того, что они стали неразлучны. Дерек никуда не ездил без своей красавицы жены.

Когда они пообещали провести с ней День Благодарения, Стиви облегченно вздохнула. Вчера по телефону мамин голос показался ей усталым, что было совсем не похоже на Блер. Мама сказала, что Дерек совершенно измучен после трех месяцев съемок в Аризоне, а затем монтажа в Лос-Анджелесе. Этот фильм последовал сразу за постановкой пьесы Беккета на Бродвее. И сейчас ему просто необходим отдых.

«Никакой работы хотя бы короткое время, – сказала Блер. – Дерек мечтает провести уик-энд у тебя, Стиви, прежде чем мы улетим в Лондон на следующей неделе».

И Стиви решила, что сделает все, что от нее зависит, чтобы они хорошо отдохнули. Чтобы мама и Дерек получили мир и покой, заботу и вкусную еду. И никаких тревог и волнений.

Неожиданно Стиви подумала о Хлое. Она поговорит с дочерью позже и попросит не беспокоить Дерека их новой проблемой. Хлоя всегда выкладывает ему все заботы и огорчения, и это понятно, ведь именно Дерек занял в ее жизни место отца, которого девочка никогда не знала.

А вот Брюс Джардин больше подходит на роль дедушки. Он намного старше Дерека, не такой активный и постоянно брюзжит. Ничего удивительного, что Хлоя и Майлс зовут его старым Брюсом. Он действительно стал стариком, годы не пощадили его.

Стиви знала, что Хлоя любит Брюса, несмотря на все жалобы, на его ворчание и придирки. Что касалось Брюса, не могло быть никаких сомнений, он обожал девочку. Он всегда был так добр к ней, так нежен и заботлив, что нельзя было сомневаться в его чувствах. Иногда это просто изумляло Стиви, которая не ожидала такого поведения от своего черствого холодного свекра. Конечно же, это ей было приятно. Брюс с самого начала относился к Хлое как к члену семьи Джардин, и Стиви была ему за это благодарна.

Брюс принадлежал к тому типу людей, которые обычно не вызывают симпатий, их трудно любить. Но Стиви все-таки привязалась к нему за эти годы. Они много лет проработали вместе, помогая друг другу, и за это время, несмотря на тяжелый характер Брюса, вспышки гнева с его стороны бывали довольно редко. В основном они вполне ладили, подвела итог Стиви.

Неожиданно она решила, что стоит поговорить о Найгеле с Брюсом. Стиви собиралась поехать с Хлоей в Лондон на Рождество, вот и удобное время, чтобы сбросить эту тяжесть.

«Сбросить тяжесть, – повторила она про себя. – Неужели я так серьезно отношусь к этим подозрениям насчет Найгела?»

Стиви вздохнула, признавая это. Она не только горячо любила своего старшего сына, она восхищалась им, и он, безусловно, во многих отношениях заслуживал восхищения. Умный, даже блестящий молодой человек, талантливый и с головой на плечах. Но у него был недостаток, и недостаток очень серьезный. Найгел, всегда уверенный, что знает все лучше других, убежденный в непогрешимости своих суждений и планов, никогда не слушал возражений. Он был слишком упрям и вредил себе этим. Его позиция вызывала естественное сопротивление у окружающих. Стиви огорчала его неспособность к компромиссам, его упрямство.

Совсем как его дед. Нет, еще хуже, подумала она и невесело улыбнулась. Да, он весь в Брюса. Таким был свекор в молодости.

Нелегко будет говорить с Брюсом о его молодой копии. Эта мысль заставила Стиви снова улыбнуться. Нет, она не станет обсуждать со свекром характер внука, она лишь скажет ему о своих подозрениях. О том, что сын хочет оттеснить ее от фирмы. И если это окажется правдой, Брюс положит этому конец.

Но ведь это она может сделать и сама. Она может уволить Найгела.

В конце концов он ее подчиненный.

Он работает на нее.

Это она генеральный директор фирмы «Джардин» в Лондоне и президент «Джардин» в Нью-Йорке, в то время как Брюс – только председатель правления. Найгел – один из директоров фирмы, как и его братья, и они всегда будут директорами, это их наследственное право.

Но Стиви в любую минуту может лишить Найгела его работы, если захочет. Это так же просто, как щелкнуть пальцами.

Нет, это совсем не так просто, напомнила она себе. Он мой сын, мой первенец, я не хочу причинять ему боль и разрушать его жизнь. Найгел прекрасно справляется со своими обязанностями, никто на его месте не работал бы лучше.

Я должна только напомнить ему о том, кто кому подчиняется, объяснить, что ему придется на некоторое время смирить свое честолюбие. Пусть подождет, пока я сама не отойду от дел.

Стиви рассмеялась вслух. Легче сказать, чем сделать, пока она по другую сторону Атлантики, за тысячи миль.

Ее мысли перешли к Гидеону. У него как раз ни капли честолюбия. По крайней мере, когда дело касается власти. Все, что он хочет, – создавать прекрасные бриллианты из грубых камней, творить. Ее отношения с Гидеоном не давали повода для беспокойства, но все-таки, когда Стиви думала о нем, на сердце становилось тревожно. В сентябре она видела его на выставке в Лондоне: он выглядел измученным, нервным, был бледен и раздражителен. Он так и не пришел в себя после разрыва с Марго Сондерс. Может быть, эта девушка на самом деле значила для него больше, чем он сам предполагал? Стиви собиралась поговорить с Майлсом о его брате-близнеце в эти праздники.

Майлс! Ее лицо смягчилось, исчезла морщинка между бровями, глаза заблестели. Майлс – это ее гордость и радость, она признавалась в этом… но только самой себе.

И Майлс поможет ей справиться с фантазиями Хлои. Они всегда были очень близки, он любил маленькую сестричку. Не так, как Гидеон, которому она часто казалась помехой. А теперь Хлоя собирается учиться у него ювелирному делу. Стиви задумчиво покачала головой. Поступки даже близких людей часто бывают непредсказуемыми.

Она очень часто задумывалась о том, что Майлс и Гидеон – близнецы, похожие друг на друга как две капли воды и получившие одинаковое воспитание и образование, отличаются, как небо и земля.

Майлс намного мягче, деликатнее, тоньше. У него приятные манеры, необыкновенное обаяние и уравновешенный характер. А Гидеон, наоборот, интроверт, очень упрям – почти как Найгел, но на свой лад – и отличается скрупулезностью, стремлением к совершенству, до смешного брезглив, как старая дева. И в то же время он может быть неумеренно великодушен и щедр. У него душа художника. Все прекрасное неудержимо привлекает его, будь это женщина, картина или цветок. У него очень точный глаз и тонкий вкус.

Взяв наконец ручку, Стиви посмотрела в свой дневник и поняла, что еще не написала ничего, кроме даты и места.

Она медленно начала писать и, заполнив две страницы, завинтила колпачок ручки, взяла в руки дневник и принялась перечитывать.

День Благодарения, 1996 год Коннектикут

Когда я думаю о своих детях и их делах, они иногда кажутся мне чужими и незнакомыми людьми. Только не Майлс. Но Майлс – дитя моего сердца, он так похож на меня. Конечно, я люблю их всех, но к нему у меня всегда было особое отношение, с самого его рождения. Хотелось бы мне знать, все ли матери чувствуют так же, как и я? Любят ли они одного ребенка больше других? Я уверена, что это так, но такие вопросы очень трудно задавать. А знают ли об этом дети? Чувствуют ли они это? Знают ли дети, что среди них есть тот, которого их мать любит больше других?

Все мои дети не похожи друг на друга. Но в каждом есть что-то мое. И что-то от Ральфа. Какие-то черты они унаследовали и от Брюса. Но, к счастью, ни один из них ничего не взял от Алфреды, и я благодарна за это Небу. Ее трудно было бы назвать приятной женщиной. Резкая, холодная, самоуверенная. Ни разу Алфреда не сказала доброго слова ни мне, ни кому-нибудь еще, кого она считала ниже себя. А вот от другой своей бабушки – моей матери – дети получили очень много. Хлоя унаследовала ее красоту, ее гибкую фигуру, ее обаяние и ее желание делать людям приятное. А Майлс – чувство юмора и ум.

Я люблю их. Я люблю всех своих детей. Это святая правда. Может быть, даже слишком люблю. И все-таки, наверное, в процессе общения я невольно огорчаю их, причиняю им боль, сама не замечая этого. Но ведь все люди делают другим зло. Жизнь ломает нас, люди заставляют страдать друг друга, порой и мы сами разрушаем себя. Наверное, я тоже принесла своим детям много огорчений и душевной боли. Мы часто делаем это ненамеренно. И, наверное, я недодавала чего-то своим детям, когда путешествовала или бывала занята работой. Но я всегда любила их.

Я привыкла думать о них прежде всего как о своих детях. Но они больше не дети. Они уже взрослые люди. Другие люди, а не мои дети. Они такие разные. Незнакомцы. Даже малышка Хлоя уже стала взрослой, у нее свои идеи, свои планы, стремление самостоятельно выбирать себе дорогу в жизни.

Скоро я перестану быть матерью, не буду больше думать о себе в первую очередь как об их матери. Я просто буду существовать на периферии их жизней в ожидании того момента, когда вдруг понадоблюсь им. Возможно ли это? Разве можно перестать быть матерью? Перестать постоянно беспокоиться о своих детях? Любить их? По-моему, это невозможно. Как можно перестать быть матерью? Кто мне расскажет об этом?

Может быть, у меня не будет таких проблем с внуками? Я задавала себе этот вопрос, когда внезапно проснулась сегодня среди ночи. Я буду хорошей бабушкой для Натали и Арно. Бабушки всегда лучше матерей, по крайней мере так всегда говорят. Они менее эгоистичны, у них нет чувства собственности. Мои внуки такие славные, Найгелу очень повезло, что у него есть они, есть Тамара. Она прекрасная жена, преданная мать. И очень хороший человек.

Меня начинает раздражать, что Гидеон дразнит ее, называет «иностранкой». Ее отец – француз, а мать – русская, и Гидеон постоянно напоминает об этом непонятно зачем. Это невеликодушно. Он говорит, что всего-навсего шутит, но я чувствую, что Тамаре это неприятно. К тому же я сама не люблю снобов. Гидеон, конечно, не лукавит, когда говорит, что верит в превосходство англичан над всеми другими народами. Но неужели он не понимает, что это глупо? Я-то поняла это давным-давно.

Хлоя. Я не могу позволить ей поехать в Лондон одной в восемнадцать лет! Нет, никогда! Я не прощу себе, если позволю. Она еще слишком молода. Она должна поступить в университет. Она не может так просто отказаться от своих планов.

Скоро моя семья будет со мной. Хотя мы и не все соберемся, но все же я счастлива. У каждого из нас есть за что поблагодарить Господа в этот праздничный день. Особенно у меня. Я счастливая женщина. Мне столько дано!

Стиви закончила читать, положила дневник в стол и закрыла на замок. Когда Стиви уже поднималась с кресла, она услышала шуршание подъезжающего автомобиля по засыпанной гравием дорожке.

Подбежав к окну, она отодвинула штору и выглянула наружу. Стиви увидела Майлса, и ее сердце радостно забилось.

Он поднял голову, заметил в окне мать. И помахал ей рукой.

Стиви задернула штору и чуть ли не бегом поспешила вниз, в большой холл.

5

Каждый раз, встречаясь с матерью, Майлс Джардин думал, что в то время как он и его братья становятся все старше, Стиви выглядит все моложе.

В это утро ей никак нельзя было бы дать больше тридцати пяти, и, сбегая по ступенькам навстречу сыну и родителям, она казалась очень хорошенькой. Элегантный брючный костюм и белая шелковая блузка были Стиви очень к лицу.

Майлс еще раз убедился, как прав был Гидеон, когда сказал: «Когда нам будет по сорок шесть, ей все еще будет сорок шесть, по крайней мере на вид».

Но ведь когда родились близнецы, Стиви было всего девятнадцать, а благодаря перешедшим от Блер генам она всегда будет выглядеть моложе своих лет. Ведь бабушке, которой скоро исполнится шестьдесят семь, тоже никто не дает ее лет. Блер всегда производила впечатление молодой, сильной, энергичной. Она любила повеселиться.

– Привет, мам, – сказал, улыбаясь, Майлс. – Ты потрясающе выглядишь.

Он опустил две огромные сумки, которые нес, и нежно обнял Стиви.

– Как я рада, что ты приехал, Майлс, дорогой, – ответила она, тоже улыбаясь. – Спасибо за комплимент.

Стиви отпустила Майлса и спустилась по ступенькам к Блер и Дереку, которые помогали водителю разгружать багаж. Пока Стиви здоровалась с ними, к Майлсу подошли Каппи и еще две женщины, которые обычно работали в доме по выходным. Одна из них – несмотря на его протесты – забрала сумки, с которыми он прекрасно справился бы и сам. Не обращая внимания на возражения, она просто ушла с его багажом. Майлс пожал плечами и спустился к машине, сопровождаемый Каппи и другой служанкой. Но услышав радостный голос Хлои, обернулся и подождал, пока сестренка, как меткий, но довольно тяжелый снаряд, не влетела в его объятия.

– Привет, котенок! – воскликнул он и закружил ее в воздухе.

– Я все утро тебя прождала, Майлс, почему вы так поздно?

Он улыбнулся Хлое.

– Я думаю, это не так уж поздно. Мы обещали приехать не раньше полудня, а свернули к воротам в одиннадцать тридцать. Ладно, как дела в Романихолле?

– Нормально, – ответила она не задумываясь.

И, помолчав, добавила тихо:

– Но я хотела…

Хлоя снова замолчала, как будто передумала.

– Ну давай, котенок, что ты хотела мне сказать?

– Ну ничего… в общем, ничего важного, честное слово.

Майлс подумал, что верно как раз обратное, но в силу своей деликатности, как всегда, не стал настаивать.

– Пошли поможем Каппи и Лоле со всем этим барахлом. Райнеры всегда путешествуют, как королевская семья в средние века. Один Бог знает, что они возят с собой.

– Кухонную раковину, – фыркнула Хлоя. – Так мама всегда говорит. Она говорила мне, что они возят две дюжины чемоданов и кухонную раковину.

– Не совсем, но близко к этому, – согласился Майлс, смеясь вместе с сестрой.

Они направились к дому, держась за руки. Хлоя искоса посмотрела на брата и невинно спросила:

– Значит, ты все-таки не привез с собой Алисой?

– Не привез кого? – спросил подошедший Дерек, обнимая и целуя Хлою.

Стиви смотрела на сына, с волнением ожидая ответа на вопрос.

Глядя на Дерека, Майлс спокойно сказал:

– Никого. Это просто шутка.

«Что ж, здесь все ясно, – подумала Стиви. – На эту тему сын разговаривать не хочет».

– Привет, дорогая, – промурлыкала Блер, на которую накинулась с поцелуями Хлоя. К счастью, она не так терзала бабушку, как Дерека. – А кто такая Алисой? – спросила Блер, обводя взглядом присутствующих.

– Не смотри на меня, дорогая, я не имею об этом ни малейшего представления. – Голос Дерека, как всегда, звучал мелодично, словно со сцены. Галантно подхватив жену и падчерицу под руки, он повел их в дом.

Майлс задержался, чтобы расплатиться с шофером, а затем также отправился в дом вместе с ожидавшей его Хлоей. Он сказал ей, понизив голос:

– У противных маленьких поросят не только большие уши, но и длинные языки.

Хлоя хихикнула.

– Почему ты заговорила именно об Алисой? Да еще при маме? Ты же знаешь, что она только и мечтает о том, чтобы я женился и завел детей. Ты очень плохо поступила, малышка. Делаю тебе замечание.

– Ну, ты так часто встречался с Алисон, что я решила, вы серьезно… – Ее голос становился все тише, пока она не замолчала совсем. Девушка чувствовала себя виноватой под непривычно суровым взглядом брата.

– Это касается только меня, сестренка. Это не твое дело.

– Но я же думала, что у вас серьезные отношения.

– Нет. Но даже если бы у меня были серьезные намерения, это не имеет отношения ни к тебе, ни к маме, ни к кому бы то ни было еще. Это мое личное дело, и я не хочу, чтобы эта тема обсуждалась в семье.

– Но, Майлс! – Хлоя помолчала, а затем встревоженно посмотрела ему в глаза. – Ты очень сердишься на меня?

– Нет, но давай не будем обсуждать мои личные дела с остальными членами семьи. Договорились?

– Хорошо, Майлс. Прости меня.

– Ладно, не будем больше об этом. Только не забывай наш уговор. Ты больше не маленькая девочка, тебе восемнадцать, и пора вести себя, как положено взрослым.

Хлоя кивнула, очень серьезно глядя на брата.

После кофе с горячими булочками у камина в большом холле все разбрелись кто куда. Стиви отправила Каппи, Лолу и Хлою помогать родителям распаковывать их «королевский» багаж; Шана, вторая служанка, понесла вещи Майлса в его комнату. А сама Стиви поспешила в кухню посмотреть на индейку, жарящуюся в духовке.

Оставшись один, Майлс побрел по огромному холлу в столовую, а затем прошел в прилегающую к нему гостиную. Он любовался красотой и уютом, созданными матерью. Атмосфера дома успокаивала, как и везде, где интерьером занималась Стиви. Но Майлсу особенно нравился Романихолл: здесь было много света и воздуха. Многочисленные окна внизу и наверху, многие из которых не были задрапированы занавесками.

Все здесь дышало свежестью и чистотой. Оконные стекла сверкали, полы блестели, нигде не было и намека на пыль, изношенную ткань, потертый ковер. Мать всегда стремилась к совершенству и вела дом на высшем уровне. В воздухе ощущались тонкие запахи орхидей, ароматических свеч…

Майлс недолго пробыл в гостиной. Его потянуло в солярий. Каждый раз, приезжая в Романихолл, он заходил сюда хотя бы на минуту.

Его всегда привлекала эта неброская, но осязаемая красота: белые стены, пол, выложенный терракотовыми плитами, ласкающие взгляд гобелены в красных, желтых и синих тонах, покрывавшие диваны и кресла. В атмосфере солярия было что-то французское. Высокий купольный потолок и стропила, каменный очаг и французская деревенская мебель, которую мама приобрела на распродаже в Луврской долине и приморских Альпах.

Благодаря обилию высоких французских окон солярий казался частью сада, солнечный свет проникал во все его уголки. И хотя день был довольно серым, здесь было светло.

Прекрасное освещение для художника, подумал Майлс невольно и решил прийти сюда завтра с мольбертом и красками, чтобы набросать несколько акварелей.

Орхидеи цвели по всему дому, но больше всего их было здесь, в солярии. Стиви очень любила орхидеи, и с раннего детства Майлс тоже обожал их, они околдовывали его своей причудливой красотой: изысканной формой, экзотическими ароматами и волшебной окраской.

Он вырос среди орхидей, их было так же много в их доме на йоркширских болотах, как и здесь, среди холмов Коннектикута. Раз в неделю он помогал матери мыть цветы, а затем помещать горшки с цветами в большие металлические конструкции для просушки.

Найгел дразнил его девчонкой и мамочкиным сыночком, но Майлс не обращал на это внимания. Он уже тогда чувствовал себя достаточно независимым. Не выдерживала этих насмешек Стиви, и Найгел почти всегда получал соответствующее наказание.

Мать заставляла старшего сына мыть все туалеты в доме – их было шесть, так что из двоих Майлс смеялся последним, хотя на самом деле он не осмеливался даже улыбнуться, иначе ему бы здорово досталось от Найгела, который всегда был вспыльчивым. Кроме того, у старшего брата рука была тяжелой.

И с тех пор ничего не изменилось, подумал он спокойно.

Открыв дверь, Майлс вышел на балюстраду и остановился, глядя в туманную холмистую даль. Эти края с покрытыми лесом холмами и прозрачной водой озер напоминали ему о родном Йоркшире и его детстве, которое прошло там.

Сейчас в Эсгарт-Энд чаще приезжает Найгел с семьей на уик-энды, когда он может вырваться из Лондона, и на праздники, если они с Тамарой не едут во Францию навестить ее родителей. Это прекрасное место, чтобы растить детей. Когда он вернется в Англию, он обязательно поедет туда на несколько дней.

Он уже давно собирается написать маслом портреты детей Найгела. Ему хотелось изобразить их на фоне вересковых пустошей.

А сейчас вид лесистых холмов напомнил Майлсу о его замысле и даже в каком-то смысле вдохновил. Его пальцы сжались, словно держали воображаемую кисть, пожалуй, он завтра же начнет рисовать. Сначала он сделает несколько набросков Натали и Арно по памяти. На душе сразу стало легко и приятно.

Майлс пристально вглядывался в холодный осенний сад. Здесь было сыро и туманно. Поникшие кусты роз утратили свои летние яркие краски и без слов говорили о приближении холодов. Майлс поежился и вернулся в дом.

В большом холле он присел у камина, рассматривая рыжие язычки пламени, лижущие толстое полено. Неожиданно его мысли обратились к Алисой Грейнджер.

Когда Хлоя при всех спросила о ней, Майлс был удивлен и смущен. Он не любил, когда обсуждались его личные дела, даже если это делала мать, которую он боготворил. Хотя Майлс понимал, что Стиви, как все матери, мечтала, чтобы он «устроил свою жизнь».

Ему нравилась Алисой, даже очень нравилась. Она действительно интересная личность и привлекательная женщина. Он часто встречался с ней в последние несколько месяцев. Они приятно проводили время. Но соединить свою жизнь с ней он не мог. По очень простой причине – он не любил ее.

В любом случае он кое-что понял, и понял твердо: если ты не хочешь, чтобы что-то узнала вся семья, этого не должна знать Хлоя. У сестренки длинный язык и слабые тормоза. Это открытие огорчило Майлса. Она всегда совала нос в его дела, и он собирался положить этому конец. Он любил Хлою и не собирался обижать ее, но она не умеет вовремя останавливаться. С тех пор как Майлс переехал в Нью-Йорк, он пустил ее в свою жизнь. Ладно, какого черта, ничего же не случилось, просто надо самому держать рот закрытым. По крайней мере не выкладывать этой крошке то, что не хочешь услышать по радио.

Позже, в своей комнате, Майлс с удовлетворением осмотрелся: теплый неяркий огонь камина, свежие цветы в вазе, минеральная вода, последние журналы и новые книги на журнальном столике у дивана.

Мать всегда уделяла большое внимание деталям, и ей удавалось создать необыкновенный комфорт, продумывая все до мелочей. Лампа стояла рядом с мягким креслом у камина, мягкий плед покрывал диван, широкая двуспальная кровать была накрыта покрывалом теплого бежевого тона, и, конечно, цветущие орхидеи на каждом столике и комоде, в каждом уголке.

«Она нас балует», – неожиданно подумал Майлс. Да, это верное слово. Когда мы были маленькими, она делала то же самое. «Мама-кошка вылизывает своих котят», – словно наяву услышал он голос Найгела. Майлс нахмурился, задумавшись о брате. В последнее время у него очень злой язык, с него просто капает желчь.

«Как будто ему самому очень горько из-за чего-то», – неожиданно пришло в голову Майлсу. Он подошел к камину и задумчиво уставился на огонь. Майлс представления не имел, что у старшего брата может быть что-то не в порядке. Гидеон как-то сказал, что у Найгела есть все, о чем можно мечтать. И Майлс был согласен с ним. Прекрасная, умная, интеллигентная жена, двое славных малышей, успешная карьера и гарантированное будущее. В один прекрасный день именно Найгел станет «большим боссом» компании «Джардин» по обе стороны Атлантики. Но, видимо, ему этого недостаточно. Господи! Что еще нужно его братцу?!

Майлс вздохнул. Ему не хотелось больше думать о Найгеле. Он прошел в ванную, вымыл руки и, расчесывая волосы, внимательно оглядел себя в зеркале. Он увидел в своем отражении черты обоих родителей. Темные волнистые волосы матери, то же тонкое, узкое лицо и длинный прямой нос и ярко-голубые глаза отца. А все вместе – точная копия своего брата-близнеца.

Гидеон. В последнее время он очень много думал о нем. Майлс сам не понимал, что же его так заботит. Брат постоянно хмур, расстроен и раздражен. Когда Майлс был в Лондоне в последний раз, он пытался выяснить, что происходит с Гидеоном. Но ответы брата показались ему неискренними, а несколько встревоженных взглядов исподлобья заставили отступить. С Гидеоном явно что-то происходило. Как всегда в таких случаях говорил Дерек, обожавший цитировать Шекспира: «Прогнило что-то в Датском королевстве».

6

– Актер, играющий Хеви, неожиданно заболел в середине картины, и мы оказались в затруднении. Все мысленно перебирали подходящих кандидатов на его роль, – рассказывал Дерек. Его звучный голос рождал эхо в большом холле.

– Тогда я заметил ассистентке, что нам здесь лучше всего подошел бы Сидни Гринстрит. Он был бы великолепен в роли бандита Реднера. И она немедленно достала записную книжку и стала спрашивать телефон его агента, чтобы срочно связаться с ним и пригласить на эту роль.

Дерек засмеялся и заразил остальных своим весельем. Его истории о съемках всегда пользовались успехом.

– Ничего не скажешь, ассистентка просто трогательная, серенькая девочка. Невозможно было устоять, чтобы не разыграть ее. Конечно, она еще очень молоденькая. Даже слишком молоденькая для такой работы. Откуда ей знать, что старина Сидни уже давно отправился к Создателю. Сомневаюсь, чтобы она вообще когда-нибудь о нем слышала. Или смотрела «Мальтийского сокола».

– Или «Касабланку», – закончила за него Хлоя. – Он мне очень нравится в этом фильме.

– Мне тоже, золотко, – отозвался Дерек, улыбаясь девушке.

Хлоя улыбнулась в ответ.

– «Касабланка» – это вообще мой самый-самый любимый фильм. До сих пор!

– И мой любимый, – сказал Майлс и, глядя на Дерека, добавил: – Вчера у меня был похожий разговор с одной молодой женщиной, работающей в костюмерной. Я сказал, что Дебора Керр была самой лучшей Анной, что она была непревзойденной в этой роли, а девушка посмотрела на меня так, что стало ясно: она и понятия не имеет, о ком я говорю.

Дерек кивнул и очень серьезно сказал:

– Знаете, я люблю молодежь и всей душой за расцвет новых талантов, но некоторые из этих двадцатилетних ребят, работающих в кино и театре, совершенно безграмотны профессионально. Они ничего не знают о прошлом, даже о совсем недавнем. История кино их не интересует.

– Точно, – согласился Майлс. – Как будто они прилетели с другой планеты.

– А помните фильм по пьесе «Король и я»? Дебора была в нем просто божественна, – проворковала Блер.

– И Юл Бриннер. Им просто не было равных, – убежденно сказал Дерек.

– Ну я не была бы так категорична! – с горячностью воскликнула Блер. – А как же ты, дорогой?

Дерек слегка наклонил голову и благодарно улыбнулся жене.

В разговор вмешалась Стиви:

– Мама, конечно, права, но я понимаю, что ты имеешь в виду, Дерек. Так много великих актеров уже умерли или оставили сцену.

– Очень печальная мысль, моя дорогая, – ответил Дерек. – Но я должен признать, что мне очень недостает многих из них. Лоуренс Оливье, Джек Хоукинс, Дюк Уэйн, Билл Холден… Но больше всего я тоскую по Ричу. Боже, что мы пережили с ним! Какое волшебное время! Он был необыкновенным человеком и потрясающе талантливым. Я помню, каким он был в «Гамлете» в пятидесятых. Кажется, это был пятьдесят третий год. Рич в роли принца Гамлета вместе с Вик Клэр, играющей Офелию, – это был незабываемый дуэт. Чтобы посмотреть на них, я ездил в Эдинбург. Рич был чертовски хорош. Потрясающе. – Дерек задумался и тихо прибавил: – Знаете, я всегда завидовал его голосу.

– Ты завидовал? – Майлс был просто поражен. Он смотрел на Дерека широко открытыми от удивления глазами. – Но ведь у тебя потрясающий голос! Все только и говорят об этом, Дерек!

– Спасибо, Майлс. Но мой голос нельзя и близко сравнить с голосом Рича, наверное, самым завораживающим на английской сцене. Он зачаровывал слушателей и был более звучным и выразительным, чем у Оливье, по крайней мере я так считаю. В нем было что-то кельтское. Мы, уэльсцы, любим слова ради них самих. Как всегда говорили в наших родных долинах, у него был колокольчик в каждом зубе. Обычно так отзываются о голосах певцов, но это определение применимо и к драматическим актерам. Во всяком случае, когда речь идет о Риче. В его голосе эмоции звенели, я мог слушать его часами.

– Как и мы все, – напомнила Блер.

– Я вас покину, – поднялась Стиви, – мне нужно проверить, как у Каппи дела с обедом, – и она поспешила на кухню. – Посмотрю, что там происходит, может быть, требуется моя помощь.

– Я пойду с тобой, дорогая, – сказала Блер и последовала за дочерью.

– Ма! Я тебе нужна? – закричала Хлоя.

– Нет, детка, мы справимся, – ответила Стиви, исчезая в кухне.

Дерек прошел к столику с напитками и, указав Майлсу на бутылку белого вина, предложил:

– Не хочешь поднять настроение?

– Нет, спасибо, Дерек, мне и так хорошо.

Дерек налил себе бокал вина и вернулся к камину.

Устроившись на софе рядом с Хлоей, он обратился к Майлсу:

– Как движется оформление в твоей постановке?

– В целом неплохо. Пьеса будит воображение, и я дал себе полную свободу. Колокола в храмах, статуи Будды, слоны, экзотические ткани, золото, серебро. Драгоценности. Яркие, живые краски. Все это помогло воссоздать дворец в Сиаме. На сцене это производит сильное впечатление. И должен сказать, что костюмы просто восхитительны, особенно костюмы Анны. Все эти колышущиеся кринолины…

Дерек вопросительно поднял бровь.

– А как тебе Мартин Мейсон в роли Анны?

– Она очень хороша, Дерек. И Бен Трэснер тоже неплохой король. Может быть, он и не Юл Бриннер, а Мартин не Дебора Керр, но, думаю, это выигрышная пара.

– Значит, спектакль будет иметь успех.

– Хоть бы так и было! – возбужденно воскликнула Хлоя.

Мужчины обменялись взглядами и рассмеялись. В холл вплыла Каппи и позвала Хлою на кухню:

– Твоя мама хочет, чтобы ты пришла и помогла нам. Лишняя пара рук не помешает.

– Я не возражаю, даже если придется сделать что-нибудь самое ответственное, ты же знаешь, я все умею, – ответила Хлоя и побежала через холл к кухне.

На пороге девушка остановилась и обратилась к Майлсу и Дереку:

– Прошу прощения, я совсем ненадолго, и не говорите обо мне, пока меня не будет.

Мужчины снова рассмеялись, и Дерек сказал:

– Обещаю тебе, девочка!

Как только они остались одни, прежде чем начать разговор, Майлс поднялся и подвинул свое кресло ближе к Дереку.

– Я хочу спросить у тебя кое-что, пока мама не вернулась из кухни.

Дерек удивленно посмотрел на внука, пытаясь догадаться, что у того на уме.

– Выкладывай, Майлс. Я тебя слушаю. Что тебя беспокоит? Я вижу, что дело серьезное, по крайней мере об этом говорит выражение твоего лица.

– Да, я серьезно обеспокоен. Дело касается Гидеона.

– Да? – Дерек выпрямился и стал серьезным.

– Я знаю, что ты видел Гидеона, когда он три недели назад прилетал по делам в Лос-Анджелес, и хотел спросить, как он тебе показался. То есть… – Майлс подумал и продолжил: – Я имею в виду, ты не заметил ничего необычного в его настроении или поведении?

Дерек ответил не задумываясь:

– Он показался мне таким, как всегда. Но к чему ты ведешь?

– Я виделся с ним на прошлой неделе, когда на пару дней летал в Лондон, и, честно говоря, он был просто на себя не похож.

– Нет, Майлс, я ничего такого не заметил. Хотя нет, пожалуй, я не прав. Он и вправду был рассеян во второй вечер, когда мы встретились за ужином. Я даже спросил его, не случилось ли чего. И сейчас припоминаю, похоже, он был расстроен или даже встревожен. Словно витал где-то…

– Когда я с ним виделся, он был явно расстроен, даже мрачен, – обеспокоенно сказал Майлс.

– Он всегда был довольно угрюмым, Майлс, даже когда был ребенком, – напомнил Дерек. – Хотя вы очень похожи внешне, характеры у вас совсем разные.

– Я знаю. Но сейчас он вообще не похож на себя. Разве ты этого не заметил? – продолжал настаивать Майлс.

Дерек отрицательно покачал головой.

– Нет, и Блер тоже не заметила ничего особенного. По крайней мере, мне она ничего не сказала. Пожалуй, Гидеон действительно был рассеян, как будто его мысли были далеко. Теперь мне кажется, что он напряженно решал какую-то проблему. Но не более того. – Дерек нахмурился. – Скажи, а почему ты не хотел, чтобы наш разговор слышала Стиви?

– Ты же знаешь, она все принимает близко к сердцу. И сразу начинает волноваться.

– Это так, но Стиви справляется со всем, что на нее сваливается. И блестяще выходит из любого положения.

– Правда. Но мне не хотелось заводить разговор о Гидеоне сегодня, в День Благодарения. Ты же знаешь, это мамин любимый праздник. Я не хочу его портить.

Дерек кивнул.

– Я знаю, что это любимый праздник Стиви. И вся наша семья в этот день собирается, как солдаты при сигнале общего сбора. Всегда. Я съел столько индейки за эти годы, что не хватит воображения представить, а ведь это не самая любимая моя еда. Я предпочел бы утку, фазана или куропатку. Но она никогда не слушает меня, по крайней мере, когда речь идет о ее священной индейке.

Улыбаясь в ответ на эту страстную, хорошо сыгранную тираду, Майлс пытался решить вопрос, стоит ли говорить с Дереком о старшем брате. Многолетняя привычка не скрывать своих проблем от человека, который много лет заменял ему отца, взяла верх. Он тихо спросил:

– Скажи, мама говорила с тобой о Найгеле?

– Нет. Но мы с Блер почти и не видели ее в Нью-Йорке. Мы всего пару дней назад вернулись из Лос-Анджелеса, а Стиви была слишком занята предпраздничной торговлей в «Джардин». А что, ты считаешь, что у Найгела есть какие-то проблемы?

– Нет, я ничего об этом не знаю, но мама несколько раз говорила, что он будто что-то замышляет. – Майлс поколебался и добавил: – Похоже на интриги или вроде того.

– А, понятно. – Последовала драматическая пауза, затем Дерек спросил: – Борьба за корону?

– Да, что-то вроде этого.

Лицо Дерека стало задумчивым. Помолчав, он тихо спросил:

– А ты сам веришь, что он может действовать за ее спиной, Майлс?

– Я? Ну я не знаю.

– Зато я хорошо знаю Стиви. Она никогда не отличалась болезненным воображением. Стиви – большая реалистка, и вряд ли она станет выдумывать заговоры. Поэтому, если она решила, что он что-то замышляет, значит, так оно и есть. Хотя, если говорить откровенно, я не понимаю, зачем ему это нужно. В конце концов, ведь фирма в один прекрасный день будет принадлежать ему.

– Может быть, он стремится приблизить этот день.

– Да, но зачем?

– Мне тоже это непонятно, Дерек. Актер вздохнул.

– Честолюбие. Жадность. Жажда власти. Сколько кровавых преступлений, предательств вызвали эти страсти. Вспомни английские королевские династии Плантагенетов и Тюдоров. – Дерек покачал головой. Его красивое лицо стало печальным. – Должен тебе признаться, Майлс, Найгел всегда был для меня загадкой. Я никогда не понимал его до конца, даже когда он был ребенком. Да и подростком он был очень непростым. Но то, что происходит сейчас, это ведь совсем особая история, правда?

– Да, конечно. Признаться, я ничего не понимаю. Глядя на огонь в камине, Дерек на несколько мгновений погрузился в прошлое. Затем он неожиданно спросил:

– А как у Найгела дела в семье? Все в порядке? С Тамарой никаких проблем?

– Насколько я знаю, никаких. Она замечательный человек. Ему удивительно повезло, что у него есть Тамара и двое чудных ребятишек.

– А сам он это понимает, Майлс? Майлс пожал плечами:

– Кто знает.

Дерек снова погрузился в размышления.

Через некоторое время Майлс нарушил молчание:

– Кстати, о Гидеоне. Я подумал, может быть, он так переживает из-за Марго. Но тогда почему так страдает он, ведь они разошлись по его инициативе?

– Возможно, теперь он понял свою ошибку и страдает от того, что потерял любимую женщину? – предположил Дерек, глядя Майлсу в глаза.

– Возможно. Но в последнее время у них все шло довольно плохо. Думаю, она стала его раздражать. Марго обожает светскую жизнь, а Гидеон любит уединение. Он слишком серьезен, слишком увлечен своей работой. – Майлс вздохнул. – О господи, я не знаю… Ну кто может знать, что на самом деле думает или чувствует Гидеон! Это выше моих сил!

– А ты пытался поговорить с ним?

Майлс невесело рассмеялся.

– Ну конечно же, я пытался! В последний раз, когда я пытался, он чуть не заехал мне по морде.

– Может быть, у него сейчас депрессия, которая бывает частенько у молодых людей, – предположил Дерек. – Поиски себя или смысла жизни. Но, вероятнее всего, это связано с женщиной. Это самая распространенная причина того, что мужчина без видимых оснований выглядит озабоченным или раздраженным.

– Наверное, ты прав, Дерек.

Через несколько секунд в дверной арке появилась Хлоя.

– Цып-цып! – весело позвала она. – Уже почти половина четвертого, и наш обед наконец готов! Мама зовет всех в столовую. Она сказала, немедленно!

– Ее желание для нас закон. – Дерек поставил бокал и легко поднялся с дивана.

Майлс сделал то же.

Мужчины присоединились к Хлое, и все трое направились в столовую.

7

Настроение за обедом было праздничным.

Все много говорили, смеялись и хвалили вкусную еду. К этому моменту все уже достаточно проголодались.

Каппи и две ее помощницы превзошли самих себя: они приготовили настоящий обед американских колонистов. Главным блюдом была, естественно, огромная сочная фаршированная индейка. Был подан и сладкий картофель, и красная капуста.

Специально для Дерека были приготовлены виргинская ветчина и жаркое из куропаток. Он знал, что это сделано для него: после многолетних, но деликатных жалоб Стиви наконец поняла «намек». Когда День Благодарения праздновали в Лондоне, он обычно объяснял, что мясо английских индюшек грубее, чем у их американских родственниц. И хотя он просто поддразнивал Стиви, она принимала его слова близко к сердцу.

– Всего понемногу, – сказал он Каппи, хлопочущей у буфета, на котором стояли блюда с индейкой, ветчиной, куропаткой и овощами. – И, пожалуйста, только темное мясо, если вы положите мне индейку.

– А какие овощи, сэр Дерек?

– Жареный картофель и немного тушеных яблок к индейке. Спасибо, этого достаточно, Каппи. Я должен следить за своей фигурой.

В этот момент Майлс наливал ему красное бордо замка Грюо-Лароз, его любимое «Сент-Жюльен». Вино было разлито в 1989-м.

– Отличное вино, – заметил Дерек Майлсу, который, улыбаясь, ответил:

– Выбрано специально для тебя. Хлоя следовала за братом, наполняя бокалы для воды. Блер передавала корзинку со свежеиспеченным домашним хлебом, а Стиви подавала клюквенный соус. Наконец все приступили к еде.

Дерек ел медленно, наслаждаясь вкусом пищи. Иногда он вставлял реплику в разговор, но в основном слушал, с удовольствием глядя на дорогие ему лица.

Дерек был очень счастлив здесь сегодня, он наслаждался отдыхом и общением с родными. Как жаль, что собралась не вся семья! Дереку не хватало Гидеона, а также Найгела с Тамарой и детьми, вот с ними сбор был бы полным. Настоящая семья – все вместе под одной крышей, хотя бы по большим праздникам.

Это его вторая семья; давным-давно его окружали другие люди: его отец, мать, его братья Оуэн и Дэвид и сестра Гвинет. Его настоящая родня по крови. Как он любил их всех, когда был ребенком и они жили в маленьком поселке Истрадифодг в долине Ронды. Ронда… Как он любил само это слово, даже звуки которого пробуждали в его душе нежность. Это место он помнил всю свою жизнь. Там родились все его надежды и мечты. Именно там, в одной из долин угольного бассейна Южного Уэльса.

Шахта. Черное проклятое подземелье, дающее хлеб и отнимающее молодость и здоровье. А иногда и саму жизнь.

Отец Дерека пришел на шахту подростком и проработал там до своего смертного часа. Ненасытное чрево земли погубило многих и многих мужчин и разрушило поселок в тот самый день, когда рухнули крепи и вода ворвалась в шахту неудержимым потоком.

Брат Дерека Оуэн был в этот день в одной шахте с отцом, но, слава богу, стихия его пощадила. Ему удалось спастись, и он стал кормильцем всей семьи.

Благодаря своему старшему брату уцелел и сам Дерек. Оуэн да и Гвинет видели, что он не обычный ребенок. Они говорили, что у Дерека есть дар. И так случилось, что они не ошиблись, что-то отличало его от других и это что-то сделало его со временем великим актером, хотя никто не мог предвидеть этого тогда. Никто из семьи не мог бы определить, в чем состоит этот его «дар». Но они признали и оценили его. Простые люди, его брат и сестра, поняли, что он особенный, не похожий ни на них, ни на кого вокруг.

У Дерека была смесь разных талантов: пластичность, способность перевоплощения, волшебный голос, завораживающий буквально всех, кто его слышал. Об этом знал весь поселок, но родные видели за этим глубину. Оуэн больше всего ценил в нем страстное стремление к учебе и был убежден, что одно это откроет перед младшим братом большие возможности. И Дерек получил невероятный шанс избежать судьбы большинства мальчиков своего возраста в Южном Уэльсе сороковых годов – работы в угольных шахтах.

– Он не пойдет в шахту, я не позволю ему, – говорил Оуэн сестре. Гвинет, мать и брат Дэвид понимали, что Дерек слишком хорош для того, что идти работать «вниз».

Оуэна восхищал интерес брата к поэзии, его способность к декламации. Дерек знал наизусть классику. Оуэн поддерживал стремление брата стать актером и играть на сцене. Эта цель подчинила себе всю жизнь Дерека.

Дерек мечтал о перевоплощении. Он хотел играть, становиться другим человеком. Необычная мечта для мальчугана из шахтерского поселка. Откуда взялось чувство языка, любовь к слову, он просто чувствовал красоту скупой природы – некогда зеленых долин, изрытых подземными ходами, изуродованных отвалами пустой породы, утыканных выходами шахт.

И все же в этих загадочных кельтских душах была вечная любовь к живому и письменному слову. Кельты – странные, удивительные люди, которых иногда называют пропавшим коленом израилевым. Любовь к слову переходила к их предкам от далеких предков, и Дерек любил и знал родной язык. Еще мальчишкой он ощущал тягу к музыке. И пока его мальчишеский голос не начал ломаться, он по воскресеньям пел в церкви и участвовал в народных музыкальных праздниках.

Первым языком Дерека был уэльский, и Дерек не забыл его и до сих пор мог свободно говорить на нем. Но еще в ранней юности он начал учить английский и овладел им, как родным.

Оуэн и Гвинет так и не пустили его в шахту. Дерек был благодарен своей семье за поддержку и выражал свою благодарность как мог.

Он был преданным братом. Братья и сестра очень много значили для него. Ведь именно благодаря им он стал тем, кем он стал. По крайней мере, дали шанс добиться своей цели, завоевать успех, «сделать» жизнь.

Его уэльская семья, семья по крови. Все они еще живы, кроме его матери, которая умерла двадцать лет назад. Она дожила до его успеха, даже до триумфа.

Мама видела его в роли Генриха IV и Генриха V. Она была покорена его исполнением Гамлета и аплодировала его Ричарду III. Мама сидела в ложе и наблюдала, как он околдовывает зрителей, завораживает их, на протяжении двух-трех часов заставляет поверить в чудо. Его родная уэльская семья всегда притягивала его, к ней он всегда возвращался – ведь и дереву невозможно оторваться от своих корней и не погибнуть при этом. Дерек хорошо знал цену крепкому актерскому братству. В пятидесятые годы несколько талантливых молодых людей объединились в содружество и были неразлучны.

Это были Рич, Стэнли Бейкер и сам Дерек. Горстка уэльсцев, которых судьба свела друг с другом. Все были из простых семей, их детство прошло в бедности в зеленых долинах древних кельтов, изрытых шахтами. Они любили регби, пение, поэзию. Парни из рабочего класса, которые стали гордостью своего края.

Тогда они были – или казались себе – настоящими мушкетерами. Юношеские проделки в пивных и легкомысленные интрижки существовали больше на словах, чем на деле. Теперь Дерек хорошо понимал это. И все трое обожали играть в регби, смотреть и болеть за любимую команду с одинаковым энтузиазмом. Как они были молоды, как полны гордости и веры в себя! И популярность каждого из них росла. В Лондоне пятидесятых это была команда чемпионов.

У них было много общего: трудности детства, незаурядные способности. Они чувствовали себя одной семьей, бесспорным лидером которой был Ричард Бартон, незабываемый Рич. Настоящий глава их клана, готовый вести их к воплощению самых немыслимых и отважных замыслов. И он оправдал их надежды. Бесстрашный уэльский воин с огневым темпераментом и искрометным талантом, он подчинял, увлекал и очаровывал. Один из лучших актеров английской классической сцены своего времени. Да, пожалуй, и всех времен.

Один из критиков писал о голосе Рича: «незабываемо прекрасен». По мнению Дерека, именно голос делал Бартона великим актером.

Ричард умер в 1984 году в возрасте пятидесяти восьми лет, и Дерек проводил его в последний путь, как намного раньше они вместе с Ричем оплакали безвременно ушедшего Стэнли, умершего еще молодым в 1976-м. Сэра Стэнли Бейкера. И Рич, и Дерек не могли смириться с этой утратой: он ушел так рано и оставил их осиротевшими.

И всего через восемь так быстро пролетевших лет Рич последовал за другом. Он скончался от кровоизлияния в мозг в своем доме в Швейцарии. И их маленькая актерская семья перестала существовать. Остался только Дерек.

И все же он не один, у него есть семья. За этим столом в Коннектикуте, так далеко от родных уэльских долин.

Он посмотрел на Майлса, который заметил его взгляд и улыбнулся в ответ. Мысли Дерека обратились к своей семье – к людям, сидевшим за этим столом.

К Майлсу Дерек относился скорее как к сыну, чем как к внуку. Он пытался помочь Стиви воспитывать его после безвременной смерти Ральфа. По крайней мере, настолько, насколько это позволяла сама Стиви. В своем стремлении к независимости она, пожалуй, перехватывала через край. Она никому не позволяла стоять между ней и сыновьями.

Дерек старался помогать и в воспитании Гидеона, и Найгела, но ее отношение к этому было неизменным: «Я справлюсь». И никто не сомневался в этом, она всегда справлялась со всем, за что бы ни бралась.

Гидеон был довольно мрачным ребенком, но он был хорошим парнем, как и Майлс, который везде становился общим любимцем благодаря своей доброжелательности и умению ладить с людьми. Он мало изменился с тех пор, с возрастом его лучшие качества даже получили развитие. Майлс – редкий человек; в семье он играет роль миротворца.

Найгел же не был похож на братьев, он был истинный Джардин. Он не прислушивался ни к чьему мнению, включая и Стиви. Но сильная воля Стиви в конце концов привела ее к победе, а Дерек так и не стал для Найгела близким человеком. Что мог знать о жизни какой-то – пусть даже известный – актер, по мнению Найгела. К тому же он не был кровным родственником – всего лишь муж бабушки. Найгел всегда тянулся к своему деду – Брюсу Джардину. Это получалось у него как бы непроизвольно, само собой. Найгел всегда осознавал себя как Джардин. Однажды он даже перешел на их сторону в конфликте со Стиви.

Дерек никогда не мог простить Найгелу это предательство. Он пытался, ему даже удавалось убедить себя, что он простил. Но это было не так. Он мог заставить себя не вспоминать об этом, чтобы поддерживать ровные отношения с Найгелом, поскольку он был первенцем Стиви и членом семьи.

А вот его бабушку Дерек боготворил. Как только он увидел Блер, он забыл обо всем и обо всех. Он сразу же понял, что искал всю жизнь именно эту женщину.

Его брак с Ниной, первой женой, к тому моменту начал расстраиваться, и его любовь к Блер послужила динамитной шашкой, которая взорвала нестойкое семейное здание. Мир вокруг него рассыпался на мелкие кусочки, но Дерека это совсем не волновало. Ничего не имело значения, кроме Блер. Она была нужна ему. И он собирался ее завоевать. У них с Ниной не было детей, которые могли бы осложнить развод, Нина разочаровалась в Дереке и была к нему настроена весьма негативно, она представляла его всем знакомым как спивающегося актера. Это было, мягко говоря, совсем не так. То есть актером он, конечно, был, но роль пьяницы была явно не из его репертуара. Его можно было упрекнуть во многом, но не в этом.

Так что очень скоро Дерек и Блер поженились и, несмотря на всеобщие пугающие прогнозы, жили счастливо до сих пор. Она была для него возлюбленной, его музой, преданным другом, самым уважаемым критиком – словом, она была для него всем.

У Блер всегда было время для него, она подбадривала его в трудные моменты жизни, всегда готова была посочувствовать при неудачах, помогала всем, чем могла, и спасала от повседневных забот. Она была для него идеалом, как раньше его мать и сестра.

У них с Блер не было детей, но Дерек не слишком огорчался из-за этого. В конце концов, у них была Стиви и ее дети, а теперь еще и прелестные малыши Найгела. Он любил их всех, даже Найгела, которого иногда было так трудно понимать. Но Найгел был сыном Стиви, внуком Блер, значит, он заслуживал любви, несмотря на все свое сопротивление.

Дерек посмотрел на Хлою, сидящую рядом с Блер. Она просто потрясающе выглядела. Должно быть, такой была Блер в ранней молодости. Безусловно, это ее гены. В один прекрасный день Хлоя начнет разбивать сердца, решил Дерек, незаметно рассматривая любимую внучку. Если бы у них с Блер была дочь, он убежден, она была бы похожа на Хлою.

Хлоя была, по мнению Дерека, слишком юной для своих восемнадцати. Сейчас дети рано взрослеют. Он любит Хлою, он ее просто обожает. За ее избалованность именно он, пожалуй, несет самую серьезную ответственность. Но он ничего не мог с собой поделать.

Хлоя ему бесконечно дорога. Дерек решил, что надо поговорить со Стиви о колледже для Хлои. Она непременно должна поступить в Оксфорд. Хлоя давно об этом мечтала. Этим летом после окончания школы она должна приехать в Англию и поселиться у них с Блер, пока будет сдавать вступительные экзамены в университет. Хлоя – интеллигентная девушка с артистической жилкой, как и ее братья Майлс и Гидеон, и с острым умом, как ее мать. Он был уверен: Хлоя будет прекрасно учиться и добьется не меньшего, чем Стиви. А Стиви Дерек очень любил. Он всегда считал ее своей дочерью. Когда они с Блер поженились, Стиви уже исполнилось четырнадцать – опасный, бунтарский возраст. Он сразу же понял, что с этой девочкой не придется ждать спокойной жизни, но ни капли не волновался и не огорчался из-за этого. Он был готов с радостью принять ее в свое сердце со всеми тревогами и заботами, которые будут этому сопутствовать. Раз он женился на ее матери, она становилась ему дочерью. Иначе Дерек рассуждать не умел. Эти две женщины выдавались в комплекте. И этот прекрасный, желанный комплект он был счастлив принять.

Но жизнь сложилась так, что ему не пришлось долго заниматься воспитанием Стиви. Всего два года. А затем Стиви встретила Ральфа Джардина и молниеносно выскочила за него замуж.

Вначале Дерек не был уверен в том, что Ральф – подходящий муж для его приемной дочери. Он спрашивал себя, может ли быть порядочным взрослый мужчина, который соблазнил шестнадцатилетнюю девочку, такую невинную и неопытную.

Но, вопреки сомнениям, их брак оказался удачным, и Дерек понял, что Ральф искренне и глубоко любит Стиви. Не сразу Дерек принял Ральфа, но постепенно оценил его и глубоко переживал его раннюю смерть.

Дерек откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на Стиви. Он очень гордился ею. Она стала необыкновенной женщиной, влиятельной персоной. Она сама управляла своим делом, пользовалась известностью среди ювелиров всего мира, но больше всего он ценил ее внутреннюю силу. Дерека восхищали бесстрашие Стиви и способность бросить вызов судьбе. Перед такой женщиной устоять невозможно.

Именно она взяла в свои руки управление делами семьи после смерти Ральфа, как только ей удалось справиться с первыми приступами отчаяния. «Несгибаемый» Брюс Джардин был потрясен смертью сына. После того как с ним стали случаться сердечные приступы, он растерялся, будущее пугало его. Что касается Алфреды, она была одной из самых ограниченных женщин, которых он встречал в своей жизни. Тупица, иначе не скажешь. Женщина, полная снобизма, над которым можно только смеяться.

Дерек был искренне удивлен, когда Стиви взяла в свои руки управление фирмой, – ведь у нее не было ни образования, ни опыта в этом деле. Она унаследовала от своей матери сильный характер, а ищущий, глубокий ум и необыкновенная храбрость были уже ее собственными достоинствами. Действительно, потребовалась недюжинная отвага, чтобы в двадцать шесть лет встать рядом с Брюсом во главе фирмы.

Брюс может сколько угодно отрицать ее вклад в дело, но Дерек знал реальное положение вещей, он знал, сколько сделала для фирмы Стиви. Только благодаря Стиви фирма «Джардин» продолжает существовать и остается поставщиком короны.

Единственное, что огорчало Дерека, – это женское одиночество падчерицы. Его очень печалило, что Стиви так и не вышла замуж после смерти Ральфа. Ему было жаль ее, он боялся, что в зрелые годы, когда дети обзаведутся собственными семьями, ей тяжело будет жить одной. Пока еще она деловая женщина, но в один прекрасный день она оставит работу, может быть, даже раньше, чем ей самой этого захочется, из-за Найгела.

Мысли Дерека снова перешли к первенцу Стиви. Скорее всего предчувствие не обманывает Стиви: Найгел пытается отстранить ее от бизнеса. Но почему? Это совершенно бессмысленно. Стиви никогда не будет ему помехой. Все роли распределены, все расставлено по своим местам. Если бы знать, что на уме у Найгела!

8

– Дедушка! Дедушка! Подожди меня!

Дерек обернулся и увидел Хлою, которая бежала за ним, пытаясь догнать. Дерек остановился, поджидая ее.

– Что с тобой, Хлоя? Что-то случилось? – озабоченно спросил он, когда девушка наконец поравнялась с ним.

– Нет, дедушка, – с трудом выговорила Хлоя, пытаясь успокоить дыхание. – Я только хотела, чтобы ты подождал меня и мы погуляли вместе.

– Ты так бежала, что я подумал, не случилось ли какой-нибудь катастрофы.

Хлоя взглянула ему в лицо и поняла, что Дерек подшучивает над ней. Девушка успокоилась и спросила с улыбкой:

– Ты не возражаешь, если мы прогуляемся вместе?

– Конечно, но пойдем поскорее. Сегодня холодный день, давай не будем стоять на месте, а то замерзнем. Я собирался отправиться вниз по течению реки в летнюю беседку. Это приятная прогулка: сейчас там очень красиво.

Хлоя кивнула, взяла Дерека под руку, и они зашагали рядом.

– Ты не должна кричать подобным образом, Хлоя, можешь голос сорвать.

– Но я же не собираюсь быть актрисой!

– В любом случае ни к чему рвать связки, да так и получить ларингит недолго. У меня такое бывало, и, поверь мне, это довольно неприятно.

– А когда это с тобой случилось?

– Довольно давно. Я тогда был молодым актером, только начинал свою карьеру. Вместо того чтобы правильно поставить голос, я форсировал его, можно сказать, все время срывался на крик. Я хотел, чтобы меня было слышно в задних рядах. Тогда я в первый раз и сорвал голос. Это послужило мне хорошим уроком. Мне пришлось научиться по-настоящему владеть своим голосом. Ведь как бы громко я ни кричал, для того чтобы меня слышали зрители последних рядов, нужно было совсем другое. Я начал заниматься со специалистом, который рассказал мне, что достаточно выговаривать все слова очень отчетливо. Вскоре я сам почувствовал, что дело не в громкости. Именно четкость решала эту задачу. Мне пришлось научиться отчетливо выговаривать слова, но так, чтобы это казалось естественным.

– Ты очень волновался, когда впервые выходил на сцену?

– Волновался и до сих пор волнуюсь. Ничто так не зажигает во мне кровь, как первые шаги по сцене и первые произнесенные реплики. Это действительно волнует и иногда даже пугает.

– Тебе бывает страшно?

– Конечно. Как и многие другие актеры, я часто страдаю от так называемой «сценической лихорадки». Не так, как когда-то в юности, но время от времени снова бывают ее приступы.

– Ты? – Хлоя широко раскрыла глаза от удивления и недоверчиво покачала головой. – Дедушка, я не могу в это поверить! Только не ты, сэр Дерек Райнер, величайший классический актер современной английской сцены!

Его тронули почти детская наивность Хлои и ее восторженное уважение.

– Можешь мне поверить, от сценической лихорадки страдают многие актеры, в том числе и знаменитые. Она была и у моего друга Рича, временами его просто трясло от страха сцены. У некоторых бывает тошнота, и даже великий Лоуренс Оливье, выходя на сцену, нервически смеялся. Правда, это было в начале его карьеры. Он научился справляться с этим, по крайней мере, в большинстве случаев.

– А ты, дедушка? В чем это проявлялось у тебя?

– Легкая дрожь, я чувствовал себя больным, меня подташнивало, я боялся, что забуду текст и вообще буду выглядеть полным идиотом. Я думаю, что сценическая лихорадка – это и есть страх опозориться перед публикой.

– Я понимаю. Наверное, это просто ужасно.

– Совершенно верно. К счастью, это состояние у меня быстро проходит. Как только я скажу первые несколько фраз, я освобождаюсь и забываю обо всем, кроме роли, которую играю. Тогда на сцене живу, говорю, страдаю уже не я, а мой герой.

– Иногда мне хотелось стать актрисой. Я даже один раз говорила об этом с бабушкой, но она меня отговаривала.

– Неужели? – удивился Дерек. – Но ты должна идти за своей путеводной звездой, никого не слушая.

– Хорошо, что мама тебя не слышит, она бы страшно рассердилась, – серьезно сказала Хлоя.

– Пожалуй, ты права, она бы действительно рассердилась. Однако она достаточно умна, чтобы понять, что я говорю правду. Человек должен познать себя. Нельзя себе лгать. Если ты будешь помнить об этом, ты нечасто будешь ошибаться в жизни.

– Ты хочешь сказать, что нужно честно разобраться в себе?

– Именно так. Тебе уже восемнадцать, Хлоя. Ты быстро взрослеешь. Скоро ты поступишь в университет.

– Да, – неуверенно ответила девушка, думая о том, стоит ли рассказать дедушке, что она думает об этом.

– Не слышу энтузиазма! Ты пищишь, как испуганная маленькая церковная мышка.

Хлоя не смогла удержаться от смеха.

– Тебе показалось, дедушка.

– Вряд ли показалось. Я думал, ты всегда мечтала об Оксфорде?

Хлоя молчала. Дерек неожиданно остановился, взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Хлоя, Оксфорд полон древней магии. Город церквей, храмов и колледжей. Это место для тебя.

– Я больше ничего не знаю, – тихо ответила девушка, как всегда в разговоре с Дереком, пытаясь быть честной и искренней.

– Вот как?! – Дерек задумчиво помолчал и спокойно добавил: – Но с тех пор как ты подросла, ты всегда хотела учиться в Оксфорде.

Дерек внимательно изучал свою непривычно серьезную внучку.

– Что же такое случилось, что ты изменила свое решение?

Хлоя явно не спешила отвечать.

– Ничего не случилось. – Она слегка пожала плечами. – Я думаю… Честно говоря, я не хочу поступать в университет, дедушка. Я бы хотела… работать в нашей фирме.

– Господи помилуй! Неужели ты серьезно? Не дождавшись ответа, Дерек продолжал:

– Вижу по твоему лицу, что ты настроена решительно. Но откуда такая перемена, детка?

– Я сама не знаю. Я не могу это объяснить.

– А ты уже говорила об этом с мамой? Хлоя кивнула.

– Да. В среду вечером, когда приехала.

– Ну и ну! И она обрадовалась, что ты хочешь работать с ней в магазине?

Хлоя закусила губу.

– Мама хочет, чтобы я получила образование, закончила университет. Точнее, она хочет, чтобы я поступила именно в Оксфорд.

– Это вполне понятно, думаю, она права.

И вдруг Хлоя запальчиво выпалила:

– На самом деле я бы хотела работать с Гидеоном в Лондоне.

Дерек был поражен, хотя выражение его лица не изменилось.

– Я искренне надеюсь, что ты не сказала этого маме.

– Уже сказала.

– Но, дорогая… Она, наверное, сильно огорчилась?

Хлоя удрученно кивнула.

Дерек взял девушку за руку, и они продолжили прогулку в молчании, направляясь вниз, к реке. Наконец Дерек не выдержал.

– Я тебя совершенно не понимаю! – воскликнул он с неожиданным раздражением. – Ну почему, ради всего святого, Лондон? Ты не меньшему можешь научиться и в Нью-Йорке! И трудно найти кого-нибудь, кто знает этот бизнес лучше твоей матери. Она была бы счастлива, если бы ты работала с ней в магазине на Пятой авеню. И тебе бы это тоже не повредило.

– А я считаю, что в Лондоне я смогу намного больше узнать о драгоценных камнях и изготовлении украшений. Демонстрационные залы там намного больше, да и мастерские тоже. Там много прекрасных мастеров по золоту, серебру и по огранке камней. И никто не научит меня разбираться в этом лучше, чем Гидеон. Он один из лучших гранильщиков, он носит звание королевского ювелира, он единственный, кому разрешено прикасаться к драгоценностям короны в Великобритании.

– Конечно, конечно. Я все это прекрасно знаю, – раздраженно сказал Дерек. – Но только подумай, Хлоя, ты ведь можешь работать в «Джардин» – не важно, в Лондоне или в Нью-Йорке – и после окончания университета. Я не призываю тебя отказаться от мечты, но почему еще раз не подумать об университете?

Ради меня, ради твоей мамы, но в первую очередь ради самой себя. Ты даже не представляешь, как это важно для твоего будущего, какую бы карьеру ты после этого ни избрала для себя.

После некоторого колебания Хлоя проговорила:

– Я подумаю об этом, дедушка.

И они пошли дальше. Оба погрузились в свои размышления, продолжая спускаться к реке, протекающей мимо усадьбы в задней части сада.

Дерек был расстроен разговором с Хлоей и от души сочувствовал Стиви. Хорошо зная ее, он понимал, какое огорчение принесли ей слова дочери. Ох, эта безжалостная юность, эта бездумная жестокость к близким! Бесконечный детский эгоизм! Но разве он сам не был эгоистичен, когда был молод? Он тоже когда-то считал, что знает обо всем на свете лучше всех.

Теперь, в свои шестьдесят восемь, он не был уверен в этом. Несмотря на богатый опыт долгой жизни, он многого не понимает в жизни. Чем дольше он живет, тем сложнее кажется ему мир, тем больше вокруг загадок. Он часто говорил Блер, что больше его ничто не сможет удивить, поскольку он всегда готов предположить худшее. Но он не утратил способности удивляться. Как сейчас, в разговоре с Хлоей.

Они дошли до беседки, стоящей на высоком берегу реки. Дерек поднялся по ступенькам и предложил:

– Давай посидим немного, отсюда прекрасный вид на реку, и мы будем защищены от ветра. Да и мне пора отдохнуть. Прогулка была длинной.

Хлоя послушно последовала за ним в беседку и села рядом на деревянную скамью.

Девушка медленно развязала шарф, сняла вязаную шапочку и провела рукой по волосам, убирая их с лица.

– Чувствуешь себя так, как будто на твои плечи легли все заботы в мире, да, Хлоя?

Она покачала головой.

Дерек посмотрел на девушку повнимательнее и понял, что она готова расплакаться. Он обнял ее за плечи, привлек к себе и нежно прошептал:

– Что ты, детка, успокойся, все будет хорошо.

– Я ничего, дедушка, – с трудом ответила Хлоя, проглотив комок в горле и пытаясь улыбнуться. Ее нижняя губа предательски дрожала.

– Тебе не о чем плакать, детка. Я, надеюсь, не был с тобой слишком резок? Прости, если так, у меня это вышло нечаянно.

– Нет, нет. Ты здесь ни при чем. Честно. Это из-за меня. Как я могла быть такой глупой!

– Что ты имеешь в виду?

– Как я могла так огорчить маму и тебя! Вы так хотели, чтобы я поступила в университет! И она очень расстроилась, когда узнала, что я хочу работать в Лондоне с Гидеоном, а не с ней в Нью-Йорке. Я совсем не хотела никого огорчать, особенно маму.

– Я знаю, Хлоя. Я убежден в этом и уверен, что мама тоже это понимает. В любом случае, ты сказала, что подумаешь об Оксфорде, прежде чем выберешь себе карьеру, независимо от того, пойдешь ли ты работать в «Джардин» или нет. Если ты ей скажешь об этом, ты ее очень обрадуешь, уверяю тебя.

Хлоя поспешно кивнула, нервно кусая губы. Неожиданно ее глаза наполнились слезами.

– Хлоя, дорогая, ну что с тобой, деточка? – Дерек гладил ее по голове, пытался успокоить.

Девушка упрямо молчала, и он озабоченно спросил:

– Может быть, ты не все мне рассказала и тебя беспокоит что-то еще? Ну скажи мне, в чем дело?

Хлоя глубоко вздохнула и наконец решилась:

– Знаешь, честно говоря, я побежала за тобой, чтобы попросить об одной вещи…

От волнения она не смогла продолжать.

Дерек попытался ободрить ее:

– Продолжай. Ты же знаешь, что я сделаю для тебя все, что в моих силах.

– Это… Это насчет моего отца.

– В каком плане? – спросил Дерек, хотя он сразу же понял, что Хлоя имеет в виду.

– Ну, я хочу узнать, кто он на самом деле. Дерек сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, Хлоя. Клянусь тебе, я не знаю.

– А ты рассказал бы мне, если бы знал?

– Скорее всего да.

– Я считаю, что мама ведет себя неправильно. Ведь я уже взрослая. Я давно знаю, что я незаконнорожденная. Мне кажется, я должна знать, кто мой отец, откуда он, каким он был человеком.

– Я согласен с тобой, Хлоя, – серьезно сказал Дерек. Он действительно так думал.

– Тогда помоги мне, дедушка, прошу тебя.

– Но как, дорогая?

– Поговори с мамой. Она тебя послушает. Скажи ей, что она должна рассказать мне об отце все.

– Она не расскажет. Ты же знаешь свою мать.

– Но почему?

– Я не знаю. – Дерек покачал головой. – Она никогда никому не рассказывала о нем.

– И ты никогда не встречал его? Ты не был с ним знаком?

– Нет, никогда.

– А бабушка?

– Она тоже ничего не знает. Для нас навсегда осталось загадкой, кто он.

– Я даже не знаю, как он выглядел, – прошептала Хлоя, и ее глаза снова наполнились слезами.

– Не плачь, дорогая.

– Дедушка, умоляю тебя, пожалуйста, поговори с мамой!

– Давай, моя милая, сделаем вот что: пойдем и поговорим об этом сначала с бабушкой. Она же у нас такая мудрая!

9

Блер стояла в центре маленькой гостиной, примыкавшей к ее спальне. Она с удивлением посмотрела сначала на Дерека, затем на Хлою и воскликнула:

– Почему у вас вид заговорщиков? Что произошло?

Ей ответил Дерек:

– Спроси у Хлои, дорогая.

Он торопливо прошел к камину и расположился в кресле у огня.

– Что-нибудь случилось, Хлоя? – взволнованно спросила Блер, пытаясь понять, в чем дело, по выражению лица внучки.

– Я хочу знать, кто мой отец. Я хочу знать о нем все. А мама не хочет рассказать мне ничего. Пожалуйста, бабушка, скажи, ты хоть что-нибудь знаешь о нем? – решительно начала Хлоя. – Прошу тебя, только не уходи от ответа.

Блер несколько растерялась. Она тяжело опустилась в кресло и ответила:

– Но я ничего не могу тебе рассказать, Хлоя. По той простой причине, что сама ничего не знаю о твоем отце. Я ничего не знаю о нем, я никогда не встречалась с ним.

– Но мама должна была хоть что-то рассказать тебе о нем, хотя бы как-то намекнуть.

– Она никогда словом о нем не обмолвилась.

– Но как же… Как она рассказала тебе обо мне, бабушка?

– Однажды она пришла к нам и сказала, что ждет ребенка. Я была очень рада за нее, естественно, я подумала, что речь пойдет о скорой ее свадьбе.

– Но свадьбы не было, из-за того что… – Хлоя резко оборвала фразу и бросилась на софу. Она выглядела очень несчастной.

Дерек и Блер обменялись взглядами, и Дерек сказал:

– Из-за чего, детка?

– Из-за того, что он погиб. Мама говорила, что мой отец погиб в автокатастрофе, и они не успели пожениться.

– Правда? – удивилась Блер. – Для меня это новость…

– Разве она не говорила этого тебе, бабушка?

Блер отрицательно покачала головой.

– Но что же тогда она сказала? – настаивала Хлоя.

– Не так уж много, детка, – сказала Блер и добавила: – Когда я стала говорить что-то о ее предполагаемом замужестве и о том, как я рада за нее, Стиви ответила: «Я не выхожу замуж. Никакой свадьбы не будет». Я навсегда запомнила эти слова и никогда не забуду этот день. В тот день в Лондоне был дождь. Я помню, как подошла к окну и стала смотреть на мокрый сад. Тогда мы жили в Хэмпстеде. Я просто стояла, пораженная ее словами, и мне казалось, что по стеклу стекают не капли дождя, а мои слезы.

– Значит, ты тогда очень расстроилась, бабушка?

– Конечно, я расстроилась! Мне было жаль Стиви. Она уже была не так юна, ей было двадцать восемь лет. К тому же у нее на руках было трое детей. Хотя она и была обеспечена, но я все же мечтала, что она найдет себе спутника жизни, встретит человека, который станет ее мужем.

– А вместо второго мужа она получила меня. Незаконнорожденного ребенка.

– Хлоя! Не надо так говорить! Ты никогда не была нежеланным или нелюбимым ребенком. Это просто нечестно так говорить!

Блер не на шутку рассердилась, ее лицо стало жестким, а голос – резким.

– Мы все тебя очень любим, как это ни странно, даже Брюс Джардин. И ты носишь фамилию Джардин, никогда не забывай об этом. Но никто не вспоминал о твоем отце и ни разу не задал ни одного вопроса о нем за все эти восемнадцать лет. И еще одну вещь ты должна запомнить…

Блер помолчала, и, когда она продолжила, ее голос стал мягче.

– Ты принесла нам большую радость, вся наша жизнь изменилась с твоим рождением. Мы любим тебя, Хлоя.

– Мы просто обожаем тебя! – горячо воскликнул Дерек. – И мы все хотим тебе самого лучшего. А Стиви больше всех нас.

Хлоя задумчиво сказала:

– Но в моем свидетельстве о рождении написано, что мой отец – Джон Лейн. Кто такой Джон Лейн? А о нем-то вы хоть что-то знаете? Откуда вообще возникло это имя?

– Я не знаю такого человека. И дедушка тоже не знает.

Блер выглядела растерянной, она сразу словно постарела на несколько лет. Видно, и ее давно мучили эти вопросы.

– До того дня, когда Стиви сказала мне, что она ждет ребенка, я даже не знала, что она с кем-то встречается. Стиви так много работала и столько внимания уделяла твоим братьям, что у нее совершенно не оставалось времени на личную жизнь. Так мы все считали.

– Но она встречалась с этим… Джоном Лейном. Спроси ее. Спроси ее о нем. Заставь ее рассказать мне. Обо всем. Я имею право знать, я уже не маленькая девочка, которая делает вид, что это ее не интересует.

– Я понимаю твои чувства, в самом деле понимаю. И я готова поговорить со Стиви. Только я не уверена, что мы чего-нибудь добьемся. Не забывай, она моя дочь, и я знаю ее лучше, чем кто-либо. Если она принимает решение, она вряд ли когда-нибудь изменит его.

Хлоя вздохнула.

– Если она и расскажет кому-нибудь о моем отце, то только тебе, бабушка.

– Я в этом совсем не уверена, – с сомнением сказала Блер. – Она всегда держала в секрете все, что касается его. Почему же теперь она должна открыть нам свою тайну? Даже Андре Биррон не знает твоего отца, а ведь если бы она кому-то и призналась, это был бы именно он. Они всегда были очень близки.

– А ты говорила об этом с дядей Андре?

– Да, но это было много лет назад.

– И он совсем ничего не знает?

– Нет, он тоже не знает, кто твой отец. И он просил меня никогда не обсуждать это. Он сказал, что мои вопросы ни к чему хорошему не приведут, они только очень расстроят Стиви. А если я буду настаивать, это может привести к разрыву между нами. Конечно, я не хотела этого, поэтому я приняла совет Андре.

Тут вмешался Дерек.

– Я понимаю твои чувства, Хлоя, и я знаю, что бабушка тоже на твоей стороне. Это совершенно нормально, что ты хочешь побольше узнать об отце. Если бабушка не будет возражать, я поговорю со Стиви, пока мы здесь. Но позволь мне самому выбрать время для этого разговора, не торопи меня. Я сделаю это, когда сложатся благоприятные обстоятельства.

– Спасибо, дедушка, спасибо!

Хлоя просияла и бросилась на шею Дереку. Дерек нежно обнял ее. Девочка была так юна, так ранима. Он посмотрел на Блер и улыбнулся ей. Дерек сразу понял, о чем говорило лицо его жены. На нем, как в книге, можно было прочесть: Стиви ничего не расскажет. Честно говоря, он и сам так думал.

Позже, когда Дерек и Блер остались одни в гостиной, отложив в сторону прочитанный сценарий, Дерек спросил у жены:

– Как ты думаешь, все семьи похожи на нашу?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду ее ненормальность.

– Как ты можешь так говорить, Дерек. К нам это не относится!

– Но мы продвигаемся в этом направлении.

– Не могу поверить, что ты говоришь такое.

– Поверь, дорогая, – рассмеялся Дерек. – В этом нет ничего нового. Во все времена существовали семьи, в которых жили тайны и загадки.

Он бросил взгляд на сценарий, лежащий рядом с ним на диване.

– Возьмем, к примеру, Плантагенетов. Блер с изумлением посмотрела на него.

Дерек довольно улыбнулся: лицо жены выражало смесь отрицания и недоверия.

– Серьезно, Блер. Вспомни короля Генриха Плантагенета и Элеонору Аквитанскую, их трех сыновей Ричарда, Джеффри и Джона, а также Алаис Капет, их французскую воспитанницу, которая была любовницей Генриха. Самая нетрадиционная семья, какую только можно себе представить. Жизнь не так уж изменилась с 1183 года, когда Генрих был королем Англии и половины Франции.

– Ты собираешься возобновить постановку пьесы «Лев зимой»? – спросила Блер, взглянув на сценарий, который читал муж.

– Может быть. Это замечательная вещь, и ее не ставили на Бродвее с шестьдесят шестого года. Диалоги здесь просто изумительны. Умница Голдман правильно уловил и дух эпохи, и характер конфликта между Генрихом и Элеонорой. Здесь столько смешного, остроумного и богатый драматический материал. Так и хочется погрузиться в этот мир.

– Но будет ли постановка иметь успех? По-моему, все еще отлично помнят фильм с Катериной Хепберн и Питером О'Тулом, его часто показывают по телевидению.

– Надеюсь, что помнят, и надеюсь, что вспоминают его с удовольствием, так что им захочется увидеть все это снова, новыми глазами. На театральной сцене.

Дерек помолчал, затем тихо продолжил:

– Но возвращаясь из далекого 1183-го к нашему времени и от ушедших в прошлое Плантагенетов к нашей своеобразной семье, давай обсудим, что мы собираемся делать в отношении просьбы Хлои.

– Ты сам вызвался поговорить со Стиви.

– Если только ты считаешь, что я должен это сделать.

– Я считаю, – тихо, но уверенно сказала Блер. – Стиви скорее согласится обсуждать это с тобой, чем со мной, Дерек.

Блер вздохнула.

– Стиви просто откажется продолжать разговор, если я затрону эту тему. Она всегда прислушивалась к тебе, Дерек, и для нее было важно твое мнение.

– Она очень сердита.

– Хлоя?

– Кто же еще? – ответил Дерек, раздраженно поерзав в своем кресле. – И я могу ее понять. Стиви должна была рассказать ей об этом Джоне Лейне еще много лет назад. Господи, ведь сказала же она девочке, что она незаконнорожденная.

Блер грустно покачала головой.

– Стиви пришлось ей об этом сказать, как только Хлоя стала достаточно взрослой, чтобы понять, о чем идет речь. Ведь Стиви к тому времени уже несколько лет была вдовой.

– Но к чему все эти дурацкие выдумки о Джоне Лейне? – раздраженно спросил Дерек.

– Еще восемнадцать лет назад ты сказал, что это вымышленное имя. Ты изменил свое мнение? Теперь ты считаешь, что это реальный человек?

– Нет, совсем не то, Блер. Я всегда думал, что это имя выдуманное и Стиви просто использовала его.

– Чтобы скрыть за ним настоящего отца? – тихо спросила Блер.

Дерек кивнул.

– Вот именно! Но кого? Я часто думал, что это может быть кто-то из наших знакомых. Я говорил тебе об этом и раньше, но ты всегда возражала и говорила, что я на неправильном пути.

– Теперь мне кажется, ты был прав. Отцом Хлои действительно мог быть один из наших друзей или кто-то, с кем Стиви познакомилась через нас. Вспоминая то время, я думаю, что мы единственные, у кого она бывала тогда, ведь Стиви много работала, и ей одной приходилось заботиться о мальчиках. Вся ее светская жизнь проходила на наших глазах. Может быть, она влюбилась в кого-нибудь из твоих друзей, актеров? Это мог быть кто-то из знаменитостей. Иначе зачем было бы скрывать от нас его имя?

– Пожалуй, ты права, – согласился с женой Дерек и поднялся. Он прошелся по комнате и остановился у окна, задумчиво глядя в сад.

Блер следила за ним. Ее глаза были полны любви и нежности. Для нее Дерек всегда был самым лучшим, самым необыкновенным человеком на Земле. Великий актер, звезда, талант, покоривший мир.

И все-таки самое большое восхищение вызывало у Блер начало его карьеры. Ей всегда казалось просто невероятным, что выходец из рабочей семьи из маленького шахтерского поселка, не получивший ни достойного образования, ни воспитания, уже в девятнадцать лет стал центром театральной жизни Лондона.

Еще больше поражало, как немного времени ему потребовалось, чтобы стать великим актером классического направления. Казалось, он совершил это простым усилием воли. О первом выступлении Дерека в роли Гамлета в Уэст-Энде до сих пор вспоминали с восхищением.

Но кроме выдающегося таланта, Дерек обладал прекрасным характером. Он был очень милым человеком и ценил простые человеческие радости, а его врожденное чувство чести как нельзя лучше соответствовало заслуженному им титулу пэра Англии.

Кроме того, Дерек понимал и любил людей. Его доброе сердце легко откликалось на все горести и обиды, и на его поддержку могли рассчитывать не только родные и близкие, но даже малознакомые люди.

Блер по достоинству ценила редкостные качества своего мужа и сознавала, что в своей жизни ей не удавалось встретить такое сочетание положительных черт в других людях.

Дерек любил ее, и она любила его и пронесла свою любовь через все эти годы. Они были чудесной парой. Оглядываясь назад, Блер вспоминала, как впервые услышала звуки его волшебного голоса. Этот голос до сих пор волновал ее, когда она следила за его игрой из театральной ложи.

Конечно, ко всему прочему Дерек и внешне был просто неотразим. Ни одна женщина не оставалась равнодушной к его мужественной красоте. А светлые, почти прозрачные голубые глаза Дерека заставляли забывать обо всем на свете.

Сейчас, в свои шестьдесят восемь, он, конечно, не тот, что был раньше. Хотя он сохранил прямой, гибкий стан, и его широкие плечи по-прежнему создают впечатление силы и уверенности. Однако Блер знала, каким усталым он может быть. На его лице почти не было морщин, если не считать крошечных лучиков вокруг глаз, но серебряные виски придавали его облику значительность и солидность зрелости.

Блер очень не хотелось, чтобы Дерек ставил эту пьесу. Он был измучен после долгой трудной работы с пьесой Беккета, а затем изнурительных съемок, только что завершившихся в Аризоне. Она надеялась, что за этим последует заслуженный отдых, раз они возвращаются в Лондон, но, наверное, покой – это не для него.

Неужели он действительно хочет играть Генриха II? Расхаживать по сцене как этот громоподобный король Англии из династии Плантагенетов, которого он только что сыграл в пьесе Беккета? Скорее всего. Эта роль будит его воображение, а любовь Дерека к своей работе доходит до абсурда.

В размышления Блер ворвался голос Дерека. Он отошел от окна со словами:

– Хлое восемнадцать, и, естественно, ее волнует, кем был ее отец, как он выглядел, чем занимался, откуда родом. Она хочет знать о нем все, чтобы познать себя. Но знаешь, Блер, я думаю, что у Стиви есть и другие проблемы с Хлоей, кроме поиска отца.

– Что ты хочешь сказать?

– Хлоя была довольно откровенна со мной во время нашей прогулки после ленча.

– Я вижу. Какую еще тяжесть она взвалила на твои плечи?

Дерек вздохнул и провел ладонью по лицу.

– Хлоя не хочет поступать в университет.

– Вот это новость! – воскликнула Блер. – У меня просто голова закружилась. Хлоя так мечтала учиться в Оксфорде! Помнишь, ведь это по ее просьбе я ездила с ней туда прошлым летом, она заставила меня обойти с ней весь городок и все колледжи. Хлоя не могла дождаться, когда же наконец сможет поступить в университет. Знаешь, хотя она и сказала, что не хочет учиться дальше, она может легко изменить свое мнение. Она должна понять, чего лишает себя.

– Я надеюсь, что Хлоя изменит свое решение, но очень сомневаюсь в этом, – с сожалением сказал Дерек. – Это действительно грустно, что она раздумала поступать в Оксфорд. Это были бы прекрасные годы, незабываемые для нее. И это очень огорчает Стиви, которая считает, что Хлоя должна обязательно продолжить свое образование.

– Она уже сказала об этом матери?

– Да. Она сказала Стиви, что хочет работать в фирме.

Пораженная этой новостью, Блер не нашлась что ответить. Наконец она сказала:

– Я считаю, что это совсем не для нее. Но, с другой стороны, наверное, это порадует Стиви.

– Сомневаюсь. Она хочет работать в лондонском отделении фирмы.

– Господи! И об этом она тоже заявила матери?

Блер вопросительно смотрела на Дерека.

– Да, она сказала Стиви. Разве юность способна о чем-нибудь промолчать? И чувства, и мысли выплескиваются со скоростью их появления.

– Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь о неординарности нашей семьи.

– Но и это еще не все, дорогая.

– Нет, Дерек, это уже слишком. Что еще волнует Хлою?

На красивом лице Блер появилось испуганное выражение.

– Это касается уже не Хлои, а Майлса.

– Но Майлс – самый нормальный из всех нас!

– Совершенно верно. Он беспокоится о Гидеоне. Майлс убежден, что у брата какие-то серьезные проблемы. Он сказал мне, что Гидеон очень изменился, он показался Майлсу мрачным и раздраженным. Майлс спрашивал меня, как Гидеон себя вел, когда мы встречались в Лос-Анджелесе.

– Да, я припоминаю, он был погружен в себя, – не задумываясь, ответила Блер.

Дерек бросил на жену быстрый взгляд и продолжил:

– Я тоже сказал Майлсу, что Гидеон показался мне чем-то озабоченным. Тогда я решил, что это связано с работой.

– Он был погружен в себя, – уверенно повторила Блер.

– Но и это еще не все, – добавил Дерек.

– Говори. Давай покончим со всем за один раз.

Блер откинулась в кресле, нетерпеливо ожидая продолжения.

– Стиви считает, что Найгел что-то замышляет за ее спиной. Это мне сообщил Майлс. Будто бы Найгел хочет отстранить мать от руководства фирмой.

– И что Стиви собирается делать?

Дерек нахмурился.

– Ты считаешь, что это может быть правдой?

– Если говорить откровенно, боюсь, что это правда. Я верю в способность Стиви правильно оценивать ситуацию. Она почти никогда не ошибается. Видимо, Найгел и в самом деле что-то надумал.

Блер, помолчав немного, добавила:

– Если Стиви говорит, что Найгел действует за ее спиной, значит, так и есть. Теперь меня больше не удивляет, что ты завел разговор о Плантагенетах. Действительно, похоже на отношения в королевской семье: интриги, закулисные действия, секретные планы, ссоры и тайны.

Дерек рассмеялся.

– Думаешь, все так плохо?

Блер откинулась на вышитые подушки и смотрела на него, не отвечая. Наконец она сказала:

– Разве так не во всех семьях?

– Не думаю. Это определяется социальным слоем, к которому принадлежит семья. Но я хочу спросить тебя о другом, Блер. Почему Найгел пытается вытеснить из фирмы свою собственную мать? Ведь и так именно к нему в один прекрасный день перейдет руководство фирмой.

– Вот это и обескураживает больше всего. – Блер пожала плечами. – Я не могу понять причины такого поведения. Но мы с тобой знаем, что у Найгела всегда был трудный характер, он человек закрытый и непредсказуемый.

На минуту она погрузилась в воспоминания и добавила:

– Помнишь, каким он был в детстве? Ну, дорогой, что мы с тобой будем делать со всем этим?

– То же, что делается во всех семьях. Постараемся как можно лучше справиться с этой проблемой.

Дерек подошел поближе к огню и снова сел в свое кресло. Он снова взялся за чтение пьесы «Лев зимой». Но через некоторое время он закрыл книгу, откинулся на спинку кресла и изучающе посмотрел на Блер.

Она сидела на софе, погруженная в свои мысли. Дерек знал, что в этот момент Блер думала о семье, забота о которой не оставляла ее все эти годы.

Блер была замечательной женщиной: стойкой, выдержанной, надежной и прекрасно воспитанной. Она хорошо разбиралась в людях, умело строила отношения. Дерек осознавал, что быть замужем за актером – особенно за знаменитым – нелегко. Очень нелегко. Тут нужны выносливость, твердость в соединении с гибкостью, готовность к компромиссам.

Неожиданно ему пришло в голову, что Блер сегодня красива, как никогда. Когда Дерек встретил ее в первый раз, она показалась ему живым воплощением американского эталона красоты: высокая, длинноногая блондинка с выразительными темными глазами и идеальными белыми зубами. Лицо Блер очень красиво, и Хлоя очень похожа на нее.

Он кивнул словно в подтверждение своим мыслям. Годы не испортили красоты Блер. Как старое вино, она только выигрывала от времени. Блер так же стройна и элегантна, как всегда. Но больше всего Дерек ценил ее характер, ум, чувство юмора и доброту.

Блер спросила:

– Когда мы поговорим со Стиви, Дерек?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Я считаю, что нужно выбрать подходящий момент.

Дерек покачал головой.

– Сегодня суббота, а завтра после обеда мы уезжаем. Думаю, поговорить с ней лучше сегодня. – Он тяжело вздохнул. – Представляю, как Стиви будет недовольна. Ты знаешь, как она не любит, когда вмешиваются в ее дела.

– Может быть, тебе удастся поговорить с ней наедине. Она относится к тебе с большим уважением и дорожит твоими советами.

– Все это правильно, но я никогда не говорил с ней о Джоне Лейне.

– Все когда-то случается в первый раз, Дерек.

10

– Не удивляйся, Стиви, но я бы очень хотел, чтобы ты рассказала Хлое хоть что-нибудь о ее отце, – спокойно сказал Дерек. – Поверь мне, дорогая, чтобы удовлетворить гложущее ее детское любопытство, достаточно любой информации.

Стиви посмотрела на отчима так же спокойно и твердо, затем прошлась по комнате и остановилась, облокотившись спиной о каминную доску. После короткого молчания она тихо, но уверенно ответила:

– Я не могу этого сделать, Дерек. Видишь ли, дело в том, что я сама ничего не знаю о нем…

Стиви оборвала фразу, как будто вдруг в одно мгновение растеряла все слова.

На красивом лице Дерека отразилось удивление, он недоумевающе посмотрел на Стиви.

– Я не уверен, что понял тебя. С трудом преодолевая смущение, Стиви пробормотала:

– Я сама едва знаю о нем. Наверное, это называется – случайное знакомство. Мы встретились на вечеринке, и нас сразу потянуло друг к другу. Потом мы вместе отправились ужинать в ресторан отеля, затем поднялись в номер. После той ночи я забеременела.

– И что же обсуждаемый нами джентльмен сказал в связи с этим? Ты ведь сообщила ему, что ждешь ребенка, когда сама узнала об этом? – осторожно спросил Дерек.

– Да, я сказала ему.

– Он отказался жениться на тебе?

Стиви покачала головой.

– Я так не ставила вопрос. Мы ведь были едва знакомы.

– Значит, он предоставил тебе самой решать свои проблемы?

– Можно сказать и так.

– Замечательно.

Стиви упрямо молчала, опустив голову, словно застигнутая врасплох напроказившая школьница. Дерек спокойно подвел итог:

– Значит, на самом деле он не погиб в автокатастрофе еще до рождения Хлои?

– Нет, никакой автокатастрофы не было. Я рассказала Хлое эту историю, потому что решила, что это будет самым правдоподобным объяснением. Ничего лучше в тот момент я придумать не смогла. Мне было стыдно рассказать ей правду. – Стиви подняла голову и посмотрела Дереку в глаза. – Но сейчас его уже действительно нет в живых.

– И ты ничего не можешь показать ей, Стиви?

– Что ты имеешь в виду?

– Письма, фотографии, что-то в этом роде.

– Откуда? Я же сказала, что мы были едва знакомы.

– Когда он умер? – неожиданно спросил Дерек.

– Через год после рождения Хлои.

– Как это случилось? Отчего он умер?

– Он заболел. Ничего необычного.

– И ты каким-то образом узнала о его смерти?

– Да.

– Что «да»? Я спрашиваю тебя, как ты узнала об этом?

Стиви деланно рассмеялась.

– Что происходит? Допрос испанской инквизиции? Ты играешь роль Великого Инквизитора?

– Извини меня. – Дерек был смущен. – Боюсь, я перешел границы. Ведь мы с тобой никогда не говорили на эту тему.

– Это правда, я отказалась обсуждать все это с мамой еще до рождения Хлои. И ты никогда ничего не спрашивал. И меня это вполне устраивало, – добавила Стиви и снова невесело рассмеялась.

Но Дерек не стал бы знаменитым актером и даже просто актером, если бы не отличался упорством, поэтому он продолжил:

– Ты была мало знакома с этим человеком, не общалась с ним, как же, черт побери, ты узнала, что он умер?

– Из газет, – нашлась Стиви.

– Значит, он был известным человеком, – сделал вывод Дерек.

– В некоторой степени.

– А Джон Лейн – это его настоящее имя?

– Частично.

– Ты придумала новую фамилию или дала ему другое имя?

– Я предпочитаю, чтобы он остался для всех неизвестным.

– Я знаком с ним?

Стиви стояла, упрямо вздернув подбородок и глядя на Дерека, который теперь сидел в кресле у камина.

– Он был актером? – продолжал настаивать Дерек, не получив ответа на предыдущий вопрос.

– Послушай, Дерек, я не хочу продолжать этот разговор. Это случилось много лет назад. Теперь совершенно не важно, кто это был.

– Но это важно для Хлои, – напомнил Дерек. Стиви глубоко вздохнула.

– Я не понимаю, почему ей неожиданно приспичило выяснять, кто был ее отцом. Она не заговаривала о нем много лет, а теперь обсуждает это с тобой и еще бог знает с кем. Как будто это имеет теперь какое-то значение!

Ее раздражение наконец прорвалось наружу.

– Она привыкла всю жизнь получать все, что ей хочется. А теперь ей якобы нужно узнать, кто ее папочка. Человек, который ничего для нее не сделал, не оказал никакого влияния на ее жизнь. Давай реально посмотрим на вещи, Дерек, разве это не так?

– Ты абсолютно права, но самый большой недостаток юности – юность. Хлоя считает, что ты поступаешь по отношению к ней несправедливо. И, пожалуйста, откажись от древнего обычая: не надо убивать посланца, принесшего дурную весть. Я только передаю тебе слова твоей дочери.

– Дерек, но я уже все сказала. Это была случайная связь. Я же говорю, мне стыдно опять об этом вспоминать, а тем более объяснять это почти взрослой дочери. Горюющая вдова, которая развлекается в номере отеля после ужина. Женщина переспала с малознакомым мужчиной и сразу же забеременела.

– Я понимаю тебя, милая.

– К сожалению, я ничего не могу рассказать о нем тебе, маме или Хлое… Так получилось.

– Понимаю. Но послушай, что я тебе скажу. Ты говоришь, что встретила его на вечеринке. Вероятнее всего, это случилось у нас дома, не правда ли? И он, без сомнений, был актером. Тогда я должен знать его. Скажи мне его настоящее имя, и я подумаю, что можно рассказать о нем Хлое.

– Я встретилась с ним не у вас дома, Дерек! Вы с мамой не знакомы с ним!

Стиви почти кричала, ее привычная сдержанность покинула ее.

Дерек внимательно посмотрел ей в лицо. Он ни капли не сомневался в том, что она лгала ему.

После ухода Дерека Стиви переоделась ко сну и снова прошла в кабинет, примыкающий к спальне. Она села к письменному столу, открыла свой дневник и взяла ручку.

Но вместо того чтобы начать писать, Стиви как завороженная смотрела на пустую страницу перед собой, в то время как беспокойные мысли вихрем проносились в голове.

Неожиданный стук в дверь испугал ее. Стиви подпрыгнула в кресле и напряглась, как перед опасностью.

– Кто там?

– Это всего лишь я, – отозвалась Блер.

– Еще один ночной визит.

Не обращая внимания на сарказм в голосе дочери, Блер вошла в комнату, остановилась у стола и положила руку на плечо Стиви.

– Дерек беспокоится, что расстроил тебя.

– Ничего подобного. Он никогда меня не расстраивает. За эти тридцать с лишним лет он мог бы это понять. Мама, я знаю, что он хотел как лучше, но…

– Но дорога в ад вымощена добрыми намерениями.

– Я этого не говорила.

– Но именно это ты подумала. Иди сюда, сядь рядом со мной на софу.

Стиви послушно поднялась и, следуя за матерью, пошла к дивану. Они сели рядом, лицом друг к другу. Стиви первая прервала молчание.

– Надеюсь, ты не собираешься вернуться к вопросу, который мы обсуждали с Дереком.

– Конечно, нет, дорогая. И я не собираюсь задавать вопросы о том, что произошло много лет назад. Подробности твоих отношений с Джоном Лейном, или как его там звали, касаются только тебя. Ты не хотела ничего мне рассказывать в то время. Теперь этот разговор запоздал на восемнадцать лет.

– Наконец-то я слышу разумные слова.

– Дерек чувствует то же, что и я, Стиви. Ты и сама это понимаешь. Он чувствует себя очень виноватым, что завел с тобой сегодня этот разговор, но мы оба переживаем за Хлою. Сегодня она была такой удрученной. Ее очень волнует все, что касается ее отца.

– Один бог знает почему! Все эти годы я была ей и отцом, и матерью и считаю, что выполняла свою задачу совсем неплохо. Я нянчила ее, воспитывала, отдавала ей любовь и нежность. Да и вся семья носилась с ней, никого так не любили и не баловали, как Хлою. У нее есть все, о чем могла бы мечтать любая девочка. Образование, деньги, будущее, ее близкие. И теперь неожиданно она в волнении прибегает к вам с вопросами: «Ах, я так страдаю! Скажите мне скорей, кто мой папочка! Почему она мне о нем не рассказывает?» Хлоя придумала себе новый каприз.

Стиви покачала головой и твердо посмотрела на Блер.

– Я не могу рассказать ей ничего, потому что я не поддерживала с ним никаких отношений. Это была случайная связь. Я совершенно ничего о нем не знаю.

– Дерек рассказал мне все это, – ответила Блер и тяжело вздохнула. – Я знаю, что ты многим пожертвовала ради Хлои, поэтому меня не удивляет, что ты теперь так сердита на нее.

– Я никогда не смотрела на то, что я делаю для своих детей, как на жертву, – пробормотала Стиви, нахмурившись.

– Но я считаю, что так оно и было. Ты всегда была так предана Хлое, ты посвящала ей все свое свободное время, у тебя просто не было возможности встретить и полюбить кого-нибудь. Я считаю, что именно из-за Хлои ты так и не вышла замуж.

Блер снова грустно вздохнула.

– А ты ведь могла, Стиви. Мальчики тогда были в школах, а за Хлоей ухаживала няня.

Стиви ничего на это не ответила. Она знала, что мать права, и ей было нечего возразить. Но она так переживала из-за обстоятельств, сопутствующих рождению Хлои, что пыталась компенсировать это повышенным вниманием к ней. Она отказалась от надежд на счастье с мужчиной и сознательно предпочла детей и работу.

– Молодые очень эгоистичны, Стиви, – заметила Блер. – Да все мы эгоистичны. Думаю, что это заложено в природе человека. Но в юности эгоизм не сдерживается ни опытом, ни знанием жизни. Когда нам около двадцати, нам кажется, что мир вращается вокруг нас и для нас. И у Хлои сейчас именно такой период. Ей хочется узнать все, что можно, о своем отце, чтобы больше узнать о себе. Это желание не имеет прямого отношения к тебе, оно не направлено против тебя. Надеюсь, что ты согласна со мной.

– Наверное, согласна, мама. Я злюсь, что она пристает с этим к Дереку. Мне так хотелось, чтобы вы у меня просто отдохнули.

– Нам здесь хорошо, можешь не сомневаться. Мы очень любим у тебя бывать. Ты умеешь создать такую атмосферу в доме, что в этих стенах забываешь о том, что есть еще целый мир вне этого дома со своими проблемами, заботами, сложностями.

Блер придвинулась к Стиви и тихо спросила:

– Ты не находишь, что Дерек выглядит неважно? Стиви энергично затрясла головой.

– Совсем нет. По-моему, он, как всегда, великолепен. Полон жизни и энергии.

Блер улыбнулась.

– Знаешь, я так всегда боюсь за него! Долгие съемки всегда очень утомительны. Вы приедете в Лондон на Рождество?

– Почему ты спрашиваешь, мы же всегда приезжаем. Нигде больше не хочу быть на Рождество, только рядом с вами.

После недолгого колебания Блер спросила:

– Хлоя действительно не собирается поступать в университет? Это серьезно?

– Честно говоря, я не знаю, что тебе сказать, мама. Я решила набраться терпения и подождать. Посмотрим, что она скажет летом, когда окончит школу.

– А что ты думаешь насчет ее работы в фирме?

– Мне кажется, это просто очередной каприз. Не могу понять, почему она хочет работать с Гидеоном. Ведь она никогда не была с ним особенно близка. Майлс – другое дело.

– А что происходит с Гидеоном, Стиви? Майлс считает, что у него что-то вроде депрессии. Он сказал Дереку, что Гидеон очень мрачен и погружен в себя.

– Гидеон всегда был таким. Это просто поразительно, какие разные характеры у мальчиков. Майлс – оптимист, его стакан всегда наполовину полон, у Гидеона все наоборот. В любом случае, если говорить о настроении Гидеона, я убеждена, что здесь замешана женщина. Точнее говоря, это связано с Марго. Я тоже обратила внимание на его состояние, когда последний раз была в Лондоне, но я решила, что он расстроен из-за того, что расстался с ней.

– Если бы это было так! Господи, это же поправимо!

Стиви засмеялась.

– Мамочка! Ты лучше всех! Ты всегда уверена, что бы с нами ни случилось, ты сможешь справиться со всеми неприятностями.

После того как Блер пожелала ей спокойной ночи и отправилась спать, Стиви вернулась к письменному столу и снова взяла ручку, но не торопилась ничего записывать. Вместо этого она откинулась в кресле, думая о Хлое. Она не должна так строго относиться к дочери. Блер права. Хлоя не хотела ее обидеть. Ей просто нужно больше узнать о себе. «Если бы только я могла рассказать ей об отце, – подумала Стиви. – Но я не могу».

Стиви отдалась воспоминаниям. Она закрыла глаза и увидела перед собой его лицо, как это часто бывало прежде. Глупо было думать о нем и бередить затянувшуюся рану, Стиви это знала, но иногда ничего не могла поделать с собой. Как сейчас.

Ее жизнь – их жизнь! – могла быть совсем другой, если бы у нее хватило смелости сказать ему правду. Теперь уже слишком поздно. Бессмысленно возвращаться в прошлое. Как сказала Блер, она опоздала на восемнадцать лет.

Стиви встала, выдвинула один из ящиков бюро, достала из него ключи от сейфа, набрала на клавиатуре код и повернула ручку. Внутри сейфа были сложены все ее дневники. Найти тетрадь за 1977 год было делом нескольких секунд. Она взяла нужный дневник и села на софе перед камином.

Сначала Стиви смотрела на огонь, поглаживая золоченые цифры на обложке: 1977. Что это был за год!

На нее нахлынули воспоминания. Она почти почувствовала его присутствие. Усилием воли она отогнала такой далекий и одновременно близкий образ и начала перелистывать страницы, добираясь до первой недели декабря. Вот он, этот роковой день, день принятия решения. Стиви начала читать.

5 декабря 1977 года

Лондон

Я много думала о положении, в котором оказалась. Все эти дни я не могла думать ни о чем другом. Но сегодня я наконец приняла решение. Я оставлю этого ребенка. На прошлой неделе Дженифер Истон водила меня к своему врачу. Когда мне сказали, как я и подозревала, что у меня восемь недель беременности, я обрадовалась. Но на пути домой снова вернулась к реальности. У меня началась настоящая паника. Дженифер рассказала мне о докторе в Мэйфере. Это очень известный врач с прекрасной репутацией. Он работает в хорошей клинике. Дженифер сказала, что мне нужно просто поехать туда, пройти осмотр и рассказать, в какой ситуации я оказалась. После этого он положит меня в клинику и сделает операцию. Когда я выйду оттуда, я больше не буду беременна. Но я не хочу делать аборт. Я хочу этого ребенка. Его ребенка. Я никогда не думала, что полюблю кого-нибудь после Ральфа, но я полюбила. Я люблю его. Да, мы не можем быть вместе, но я могу родить от него ребенка. Не всем женщинам дано такое счастье.

Дженифер спрашивает меня, как я объясню своим близким то, что случилось, если оставлю ребенка. Я решила никому ничего не говорить. Они не смогут меня заставить. Никто не поставит меня к стенке и не расстреляет, если я буду молчать. С матерью и Дереком не будет никаких проблем. Алфреда может доставить мне неприятности, но меня не волнует ее мнение. В любом случае, в том, что касается Джардинов, все козыри у меня на руках. Три моих сына. Они носят фамилию Джардин. Единственные наследники фирмы «Джардин» и продолжатели дела предков. Что касается Брюса, что бы он ни думал об этом, он будет вести себя дипломатично, он будет осторожен со мной. Я нужна Брюсу в фирме. Его здоровье пошатнулось, теперь он выглядит намного старше своих лет. С каждым днем Брюс все больше зависит от меня. Нет, я не собираюсь ни объясняться, ни оправдываться. Ни перед кем. Ему я тоже ничего не скажу. Чтобы он ничего не узнал о ребенке, я расстанусь с ним. Господи! Дай мне сил вынести это, ведь я так люблю его!

Ее запись не заканчивалась, на следующей странице было продолжение, но Стиви прочла то, что хотела. Она закрыла дневник, не дочитав до конца запись за этот день. Стиви спокойно сидела, глядя на языки пламени в камине.

Правильное или нет, но это было ее решение, и она должна его выполнять. Печаль наполнила ее сердце. Знакомая боль, с которой она сроднилась за долгие годы. Она научилась жить с этой болью.

11

Когда Стиви видела Андре Биррона, ей всегда становилось весело. В нем было что-то такое, что заставляло ее радоваться жизни и чувствовать себя почти счастливой. В его присутствии солнце светило ярче, птицы пели звонче и мир становился добрее.

Андре был небольшого роста, коренастый, энергичный. Шапка серебряных волос на голове и острый взгляд проницательных глаз, похожих на блестящие пуговки. Андре был другом ее мужа. Ральф когда-то сказал, что он похож на домового. И это первое определение она запомнила навсегда.

Ральф познакомил ее с Андре Бирроном незадолго до рождения Найгела. Она чувствовала себя непривычно тяжелой и неповоротливой и стеснялась своего вида. Андре, отец двоих детей, понимал ее состояние и проявлял внимание и заботу. Они сразу понравились друг другу. Несмотря на разницу в возрасте, Стиви и Андре быстро стали друзьями, и эта дружба оказалась очень крепкой: она продлилась на долгие годы.

После смерти Ральфа Андре считал своим долгом уделять Стиви большое внимание, порой не считаясь с собственными делами.

– Я должен по-отцовски присматривать за тобой, – говаривал он, приезжая в Лондон.

В течение многих лет Андре был ее наставником, она прислушивалась к его мнению, просила у него советов в трудных ситуациях и ни разу не пожалела об этом. Он всегда смотрел на ее проблемы трезво и объективно. И у него был огромный жизненный опыт.

Именно от Андре Стиви узнала о международных ювелирных фирмах, о таких знаменитостях, как Белперон, Буве, и многих других.

Андре был настоящим знатоком искусства прославленных ювелиров тридцатых, сороковых и пятидесятых годов. Он прекрасно знал историю и бизнеса, и всех знаменитых камней. Он мог часами рассказывать о торговцах, совершавших в семнадцатом веке опасные путешествия из Индии во Францию, когда впервые в Европу были привезены бриллианты из знаменитых индийских копей Голконды. Андре много интересного знал о Тавернье, который был поставщиком Людовика XIV, Короля-Солнце, и его придворных. Один из первых крупных бриллиантов, получивших собственное имя «Великий Мазарини» в честь знаменитого кардинала, этот знаменитый государственный деятель Франции завещал Людовику XIV.

К тому времени, как Стиви познакомилась с Андре, Ральф уже много рассказывал ей о бриллиантах, и умудренный француз был поражен тем, что такая юная женщина столько знает о ювелирном деле. Стиви завоевала его расположение с первого взгляда.

Однажды Ральф сказал жене, что в его жизни есть две большие страсти. «Ты, моя любимая, и бриллианты. И я бы хотел, чтобы ты разделила со мной мою вторую страсть», – таковы были его слова.

Этим и объяснялись ее знания, касающиеся алмазов и других драгоценных камней. В оценке камней Ральф особенно подчеркивал значение двух условий. Уникальность и ценность бриллианта определяются четырьмя свойствами: вес и размер, измеряемые в каратах, чистота, цвет и огранка камня. А во-вторых, только самые крупные, редкие и красивые камни получают имена.

И наконец настал тот день, когда в первый раз за двадцать один год ее работы в ювелирной фирме Стиви сама собиралась приобрести бриллиант, носящий гордое имя «Сверкающий властелин». Торг за него на аукционе Сотби должен был начаться ровно в семь часов.

Всего через несколько часов. Но Стиви не была взволнована. Совсем напротив. Она была спокойна и уверена в себе. И ее настроение – у Стиви не было никаких сомнений – в большей степени объяснялось благотворным влиянием Андре.

Стиви сидела рядом с ним в гостиной его номера в отеле «Карлайл», пила содовую и внимательно слушала старого друга.

– И тогда, моя дорогая, я принял грандиозное решение. Я решил вначале показать эти произведения искусства тебе и только после этого выставить их на продажу, если, конечно, они тебя не заинтересуют.

– Уверена, что заинтересуют, – ответила Стиви, улыбаясь ему. – Ты же знаешь, я постоянно разыскиваю старинные драгоценности для нашего отделения в Лондоне. Некоторые из моих клиентов стали интересоваться только очень старыми вещами.

– Да, это модно, – ответил Андре и прошел в комнату, примыкающую к гостиной. Он очень скоро вернулся и пояснил: – Мэт сейчас все принесет, и ты посмотришь.

Он снова сел напротив нее, затем резко встал, такой же быстрый и импульсивный в свои семьдесят пять, как и двадцать лет тому назад.

– Давай пересядем туда. К столику у окна. Там освещение лучше, ты согласна со мной?

– Да, там светлее, – согласилась Стиви и добавила: – И на этом столике хорошая лампа.

И она последовала за своим другом, торопясь взглянуть на привезенные им из Парижа драгоценности.

Андре Биррон владел одним из самых известных и роскошных ювелирных магазинов мира, который находился на Вандомской площади в Париже, недалеко от отеля «Ритц». Дело основал еще в девятнадцатом веке его прадед, Пьер Биррон, который завоевал себе имя, когда на торгах за королевские драгоценности ему удалось обойти своих соперников, самых знаменитых ювелиров того времени. Третья республика выставила бриллианты французской короны на аукционе в Париже в 1887 году. Там присутствовали все известные ювелиры, включая Фредерика Бушерона из Парижа, Тиффани из Нью-Йорка и Боунинга из Лондона. И при такой конкуренции Пьеру Биррону удалось приобрести почти все самые изысканные драгоценности, принадлежавшие французским королям и королевам. Как и фирма «Джардин», их дело было семейным. Вместе с Андре работали в магазине два его сына.

Мэт Уилсон, помощник Андре, вошел в комнату, неся небольшой кейс.

– Прекрасно, открывайте скорее! – нетерпеливо воскликнул Андре.

Замшевые серые коробочки соседствовали в кейсе с черными бархатными футлярами. Открыв один из футляров, Мэт молча передал его Стиви, но выражение его лица говорило больше, чем он мог бы сказать словами.

Стиви с большим интересом рассматривала колье. Оно состояло из удлиненных серебристо-голубых халцедонов. У Стиви даже перехватило дыхание, когда она увидела бусины, казалось, это кусочки голубовато-серого весеннего неба.

– Ведь это Белперон, правда? – воскликнула она. В глазах Стиви было неприкрытое восхищение.

– Да, это скорее всего Белперон. Андре вздохнул и сказал с легкой грустью:

– Как жаль, что Сьюзен никогда не подписывала свои работы. Она верила, что ее вещи настолько уникальны, что они будут сами говорить о ее авторстве. Она всегда говорила мне: «Моя подпись будет излишней, Андре».

– Да, это очень печально. Можно мне повнимательнее рассмотреть колье?

– Ну, естественно. Смотри сколько хочешь. Андре вынул колье из замшевого футляра и передал его Стиви.

Поместив колье на столик, она внимательно изучала его. Халцедоны служили лепестками цветов, центрами которых были крупные сапфиры в обрамлении бриллиантов прекрасной огранки.

Андре откинулся в кресле, наблюдая за Стиви. «У этой женщины есть стиль», – в который раз отметил он.

Сегодня Стиви была одета в черный деловой костюм с черными атласными отворотами и манжетами.

Опытный взгляд Андре оценил эту простоту. Единственными украшениями служили серьги с крупным жемчугом и платиновые часы. Просто, естественно и стильно. Изысканный вкус Стиви проявлялся во всем, но особенно в выборе драгоценностей. Ничего удивительного, если она занималась ими профессионально больше двух десятков лет.

Андре Биррон очень гордился Стефанией Джардин, ощущая и свою небольшую заслугу в том, что она стала такой. Все эти годы он с удовлетворением следил за развитием ее личности. В семье Андре рождались только мальчики, а он и его жена Лизетт всегда мечтали о дочери, место которой и заняла в их сердцах Стиви.

Из неискушенной застенчивой девчушки Стиви превратилась в опытную бизнес-леди, блестяще знающую свое дело. Андре восхищался ею и гордился своим участием в этом превращении.

Но не только редкий профессионализм этой серьезной и порой непроницаемой деловой дамы делал ее такой непохожей на других. Андре часто пытался сформулировать свои ощущения, чтобы описать те черты, которые придают ее личности неповторимость, и решил, что все дело в уникальном сочетании цельности, чистоты и страстности. Именно эти редкие качества и поднимают ее на такую высоту, делают ее такой непохожей на других женщин.

Андре чувствовал, что Стиви присуща некоторая отстраненность. Что бы ни происходило, в глубине души она оставалась сильной и спокойной.

Иногда он думал о ее друге, который стал отцом Хлои. Почему они расстались и их любовь не привела к супружеству? Но Андре сам посоветовал Стиви никому не рассказывать подробностей ее личной жизни, и он ничего не знал об этой истории.

Никто не мог ничего рассказать о Стефании Джардин, кроме того, что было общеизвестно. Даже члены ее семьи знали только то, что было у всех на виду.

Андре казалось, что Стиви не могла быть одна все это время. Сердце любвеобильного француза не могло мириться с мыслью о том, что прекрасная молодая женщина провела свои лучшие годы в одиночестве. Однако он не слышал даже тени сплетни о ней. Это само по себе комплимент, считал Андре.

Но неожиданно ему пришла в голову простая мысль. Отсутствие сплетен могло объясняться отсутствием пиши для сплетен! Может быть, дети и карьера заполняли всю ее жизнь? Но Андре не хотелось верить этому. Он был французом, а, значит, романтиком и представить себе жизнь без любви просто не мог. Молодая красивая женщина, нежная и страстная, и долгие годы одиночества? Неужели Стиви прожила такую суровую, обделенную лаской жизнь? Этого просто не могло быть! Но ответа Андре не знал. И он не осмеливался задать такой вопрос Стиви.

Всего несколько минут понадобилось Стиви, чтобы вынести свой вердикт:

– Да, это Белперон. Полагаю, что она сделала это колье между 1935 и 1938 годами. Да, Андре, только сама Белперон могла бы создать это чудо…

Стиви вдруг умолкла, задумчиво посмотрела на своего друга и воскликнула:

– Помните, мы с вами уже видели очень похожую вещь. Это было в 1987 году в Женеве. Одна из драгоценностей герцогини Уиндзор. Вспоминаете подобное колье? Его можно было бы назвать близнецом этого. В свое время оно произвело на меня такое сильное впечатление, что я не смогла его забыть.

Андре улыбнулся.

– Я помню и эту вещь, и твой восторг. Это одна из твоих особенностей, дорогая моя девочка. Ты никогда ничего не забываешь. И когда пару недель назад я увидел колье, я сразу решил, что лучше тебя никто не сможет его оценить.

Он посмотрел на Стиви с нежностью и продолжил:

– Ты помнишь, как в Женеве, на распродаже этой коллекции драгоценностей, я сказал тебе, что герцогиня Уиндзор была частой гостьей в ювелирном салоне Херц-Белперон на улице Шатоден в Париже в тридцатые годы?

– Да, помню.

– В Женеве я был совершенно уверен, что колье на аукционе было изготовлено Сьюзен Белперон, хотя в сопроводительных документах было помечено: «Автор, возможно, С. Белперон». К сожалению, с неподписанными вещами всегда возникает эта проблема: перед именем предполагаемого автора обязательно ставится слово «возможно». Но в данном случае Сьюзен Белперон действительно была автором, невозможно, чтобы это колье сделал кто-то, кроме нее. Герцогиня носила много украшений, созданных руками Сьюзен Белперон. А колье, которое ты сейчас держишь в руках, в том же стиле, такого же высокого качества и относится к тому же периоду, не правда ли? Что ты думаешь по этому поводу?

Стиви кивнула.

– Где вы отыскали его, Андре?

– Это собственность одной очень известной француженки, принадлежащей к сливкам общества Парижа. Она получила его по наследству от матери, которая, в свою очередь, получила его от своей матери. Владелица утверждает, что автор вещи Белперон, что это не подделка и не стилизация под тридцатые годы.

– В этом мы все согласны, – задумчиво сказала Стиви. – Но Белперон обязательно должна была сделать к нему серьги или клипсы.

– Конечно! Ты моя умница! Ты прекрасно изучила привычки и склонности всех видных ювелиров, – одобрительно засмеялся Андре.

– Спасибо за лестную оценку, – улыбнулась в ответ Стиви.

Француз с победным видом вынул из кейса коробочку и поставил ее на столик перед Стиви.

– Вот клипсы, которые входят в этот гарнитур.

Стиви открыла футляр, вынула клипсы и осторожно положила их на ладонь. Они также были сделаны в виде цветов: лепестки из серо-голубых халцедонов и сапфиры, обрамленные бриллиантами, в центре.

– Они уникальны! Этот гарнитур – само совершенство. У меня как раз есть на него клиент – элегантная дама, которая коллекционирует драгоценности тридцатых годов. Я уверена, что она заинтересуется. Но она живет в Лондоне, а не в Нью-Йорке.

– Если ты уверена в своей клиентке, то это не создает никаких проблем. Когда я вернусь в конце недели в Париж, я отошлю этот гарнитур в Лондон со своим курьером, как я делаю обычно.

– Сколько стоит гарнитур? – деловито спросила Стиви.

– Сорок пять тысяч долларов.

– Дорого!

– Не думаю, – возразил Андре. – Это недорого для Белперон. Серьги и колье герцогини Уиндзор, как мне помнится, были проданы в 1987-м дороже. А ведь прошло девять лет.

– Но это был знаменитый аукцион, и на него съехались покупатели со всего мира. И цены взлетели до небес благодаря всеобщему интересу именно к Уиндзорам, точнее, к герцогине Уиндзор.

Андре слушал ее с восторгом.

– Ты помнишь каждую мелочь. Все, что ты сказала, истинная правда. Однако разреши мне вернуться к нашей ситуации. Я не продаю эти драгоценности, они не являются собственностью нашей фирмы. Я действую… – как бы это объяснить? – как посредник, в интересах клиента. Я делаю ей одолжение. Ей оценили этот гарнитур в сорок тысяч долларов. Она попросила меня сказать, какую цену назначил бы я. Моя оценка оказалась пятьдесят тысяч. Тогда мы с ней решили выбрать среднюю цифру. Вопрос об оплате я могу обсудить с тобой позже, когда ты примешь решение о покупке.

– Хорошо.

– Ты не сомневаешься в том, что эти вещи изготовлены Сьюзен Белперон?

– Нет, конечно, я не сомневаюсь в этом. Подписаны они или нет, ее руку невозможно не узнать. Хорошо, я согласна с вашей ценой. Что еще вы привезли из Парижа? – спросила она, с любопытством поглядывая на другие футляры.

– Сейчас я покажу тебе. Вот бриллиантовая брошь от Жана Буве. С его личным клеймом. Прекрасный образец его оригинальной манеры. – Просто идеальная вещь, на мой взгляд.

Андре достал брошь из футляра и передал ее Стиви.

– Она принадлежит той же даме из Парижа и тоже досталась ей по наследству. Хороша, не правда ли?

– Просто чудо.

Стиви держала брошь перед собой, не отрывая от нее восхищенного взгляда. «Какая тонкая работа. Букетик цветов, изысканный и нежный, – подумала она. – Как это характерно для Жана Буве».

– Мне очень нравится эта брошь, она просто создана для другого моего клиента, – сказала Стиви, имея в виду Дерека.

Отчим попросил ее присмотреть что-нибудь необыкновенное для рождественского подарка Блер. Эта брошь ей подойдет. В ней есть стиль, и она не бросается в глаза.

– А вот это очень редкая вещь, – гордо сказал Андре, передавая Стиви эффектную черепаховую брошь.

– Это Вердура!

Андре просиял от удовольствия.

– Похоже, мы с тобой не потратили время зря, дорогая! Кое-чему мне удалось тебя научить! Да, это знаменитая черепаховая булавка в виде львиной лапы. В тридцатые годы Вердура сделал несколько таких брошек. Но с тех пор они стали редкостью. За ними гоняются коллекционеры и не только из-за их красоты, но и для того, чтобы получить одну из вещей самого Вердуры. Когда клиентка показала мне эту брошь, она колебалась, не могла решить, продавать ее или нет, но я настойчиво советовал продать. Она вряд ли когда наденет эту вещь, и к тому же она нуждается в деньгах.

Андре залюбовался брошью.

– Взгляни, Стефани, какая прекрасная работа, как тонко выполнена инкрустация из бриллиантов на золотых полосках в передней части лапы. Непревзойденное мастерство! Это ни с чем не сравнимо, как ты считаешь?

– Конечно, я согласна с вами. Это удивительная вещь. Она идеально подошла бы яркой брюнетке с сильным характером.

Стиви положила брошь на стол и откинулась на спинку кресла, улыбаясь старому другу. Она всегда быстро принимала решения, когда речь шла об антикварных вещах.

– Я возьму и эту брошь, и булавку Буве, и гарнитур Белперон. На рынок крайне редко попадают работы Вердуры, а они пользуются спросом в последние годы.

– Я счастлив, что ты это покупаешь. Очень рад за тебя. Все эти украшения уникальны. И из-за своей уникальности обладают большой ценностью. Ты сможешь продать их по той цене, которую назначишь сама, дорогая.

Стиви засмеялась.

– Вы лучше достаньте свой калькулятор и подсчитайте, во что мне это обойдется сейчас. А потом мы отправимся на аукцион. Я хотела бы попасть туда пораньше.

– Ах, аукцион! Я жду его с нетерпением! Мечтаю сопровождать тебя и насладиться твоей победой! Какое удовольствие я получу, когда ты наконец получишь этот знаменитый бриллиант «Сверкающий властелин».

Стиви слушала Андре, не говоря ни слова. Она неожиданно почувствовала страх и не знала, что ответить.

– Но прежде чем мы отправимся на этот праздник, – продолжал Андре, – я должен показать тебе еще кое-что. Извини, я на секунду отлучусь.

Он почти выбежал из комнаты. Стиви слышала, как она зовет Мэта в маленькой прихожей номера. Андре почти тут же появился снова с черной кожаной коробочкой в руках. Протягивая ее Стиви, старый француз нежно сказал:

– Это для тебя, Стефани. С любовью и самыми сердечными пожеланиями.

Стиви настолько удивилась, что не нашлась что ответить. Она машинально открыла коробку, и у нее сжалось горло. Внутри, на черном бархате лежала самая изящная бриллиантовая брошка, какую только можно было бы себе представить. Она была выполнена в виде длинного загнутого пера.

– О, Андре! Как это прекрасно! Но я не могу ее принять… Это слишком дорого…

– Нет, нет! Ты не должна отказываться! Это специально для тебя. Подарок на день рождения.

– Но ведь мой день рождения только на следующей неделе…

– К сожалению, меня уже не будет в Америке. Стиви поняла, что, отказываясь, обижает старого француза, поэтому она прекратила спор.

– Спасибо, Андре. Это прелестная вещь. Очень мило, что вы и Лизетт не забываете обо мне. Я позвоню ей завтра, чтобы поблагодарить.

– Моя жена тебя просто обожает. Ты для нее как родная дочь.

– Я знаю. Я тоже очень люблю ее. Неожиданно Стиви рассмеялась.

– Не могу поверить, что мне будет уже сорок семь. Мне кажется это невероятным.

– Мне тоже не очень верится. Что случилось с временем? Почему оно бежит так стремительно? Мне кажется, что я познакомился с тобой только вчера. Ральф с гордостью представил мне свою девочку-жену. Ты была на сносях. Подумать только! Тридцать лет тому назад!

– Пожалуйста! – воскликнула Стиви. – Не называй таких убийственных цифр!

– Я горжусь тобой, горжусь, что ты стала такой. Если бы Ральф был жив, он тоже гордился бы тобой. Тебе всего сорок семь, а ты уже на вершине своей карьеры. Тебя считают одной из самых значительных фигур в мировом ювелирном деле. Ты пользуешься большим авторитетом.

– Спасибо тебе за добрые слова, Андре, – ответила Стиви. Она была тронута почти до слез. – Но их справедливее было бы отнести к тебе, а не ко мне.

Стиви встала, подошла к зеркалу, висящему на боковой стене, и прикрепила брошь на отворот пиджака. Затем повернулась к Андре.

– Мне идет это прекрасное перо?

– В высшей степени, дорогая.

Стиви подошла к французу, наклонилась и расцеловала его в обе щеки.

– Спасибо вам, Андре. Я буду очень дорожить вашим подарком.

Он смущенно кивнул и похлопал ее по плечу, его темные глаза блеснули. Андре было очень приятно, что его подарок так понравился Стиви. Меняя тему разговора, он сказал:

– Надо сказать Мэту, что нам пора отправляться на аукцион.

С этими словами он встал и вышел из комнаты.

Стиви, по-прежнему сидящая у стола, начала убирать драгоценности в футляры. Затем она положила все футляры в кейс.

В это время Андре и Мэт вернулись в гостиную. Они оба были готовы к выходу. Мэт принес Стиви ее черное легкое пальто с отделкой из алого шелка, помог ей одеться, закрыл кейс и сказал:

– Я захвачу драгоценности вниз и помещу в сейф отеля.

– Хорошо, но нам следует поторопиться, Мэт, не то мы опоздаем.

По дороге к лифту Мэт обратился к Стиви:

– Брошь необыкновенно к лицу вам. Вы могли бы носить ее на вашем любимом берете из черного бархата. – Он улыбнулся и добавил: – Это будет как перо на шляпе.

– Спасибо, Мэт, – Стиви улыбнулась в ответ и покачала головой.

Андре тоже улыбнулся, затем спросил:

– Как настроение, дорогая? Я уверен, что ты слегка волнуешься.

– Нет, я не слегка волнуюсь, а сильно нервничаю, – ответила Стиви с легким смехом.

– Нет, нет! Ты не должна нервничать! Будь самой собой. Спокойной и уверенной, как всегда. Я здесь с тобой. И Мэт здесь. Все будет прекрасно. Ты увидишь. Это будет твой вечер, Стефани.

12

Как только они вошли в фойе аукционного зала на улице Йорк, Стиви сразу же ощутила царящее в атмосфере оживление. Люди были так возбуждены, что ей казалось, это напряжение можно пощупать руками. В фойе стоял гул. Все двигались, знакомые приветствовали друг друга, обсуждали лоты и с нетерпением ждали начала.

Здесь были и клиенты Стиви, и знаменитые ювелиры не только из Нью-Йорка, но и из Лондона, Парижа, Рима и Женевы.

Люди были прекрасно одеты. Мужчины – в дорогих костюмах от лучших портных, женщины – в основном в черном, как всегда вечером в Нью-Йорке. Стиви уже давно поняла, что черные платья и костюмы – это своего рода униформа, хотя и очень шикарная. К ней полагалось надевать жемчуг или бриллианты. В гардеробе Стиви было достаточно черных костюмов, платьев и туфель-лодочек, чтобы чувствовать себя уверенно на вечерах в Нью-Йорке.

– Давайте не будем тратить здесь время, – сказала Стиви, переводя взгляд с Андре на Мэта и направляясь в зал, где должен был проходить аукцион.

У входа им дали каталоги и лопатки с номером, которые использовались в торгах, затем они прошли в зал. Мэт нашел три удобных места в центре. Стиви села между мужчинами и осмотрелась. Ее интересовали ближайшие соседи.

– Боже мой! – сказал Андре, оглядываясь. – Кажется, здесь весь ювелирный мир.

– Конечно, мир и его мать, – пошутил Мэт.

– Что за эксцентричные комплименты! – пробормотал Андре и воскликнул: – А, здесь и мой старый друг из Бразилии, Хильберто Гуантано. Как давно я не встречался с ним! Я должен пойти обнять его! Извини меня, Стефани. И ты, Мэт.

С этими словами он вскочил и поспешил вниз по проходу, чтобы побеседовать с другом.

Через некоторое время Мэт также поднялся, чтобы рассмотреть публику и найти своих друзей. Он заметил двух уважаемых парижских ювелиров, помахал им рукой в знак приветствия и продолжал стоять, с большим интересом изучая людей в зале.

– Андре был прав, здесь полный сбор, – сказал он Стиви. – Все знаменитости, все фирмы, если не главы компаний, то по крайней мере их представители. Люди от Гарри Уинстона, Картье и Бушерона. А вот там, левее, один из директоров Ван Клифа, вот группа Гарарда. Справа сам Дэвид Моррис с супругой, Сюзетт. Много людей из Лондона.

– Да, я вижу. Но не меньше знакомых лиц из Женевы.

Мэт наконец сел со словами:

– Интересно, сколько из них приехало, чтобы делать серьезные покупки?

– Трудно сказать, – задумчиво ответила Стиви. – Но думаю, что мне придется выложить немалую сумму.

– Мои средства в вашем распоряжении. – Мэт ободряюще улыбнулся.

Стиви покачала головой.

– Не знаю, Мэт. Посмотрим.

– Нервничаете?

– Немного, – призналась Стиви.

– Постарайтесь не волноваться, – посоветовал Мэт. – Вот увидите, все будет прекрасно.

– Андре мне все время повторяет то же самое. Надеюсь, что вы оба окажетесь правы.

– Так и будет. Я интуитивно чувствую, что вы получите этот бриллиант.

– Но, судя по публике в зале, мне придется за него хорошо заплатить.

– Вы установили для себя какой-нибудь предел?

– Я бы не хотела переходить за десять миллионов, – сказала Стиви, понизив голос, чтобы ее не мог услышать никто из ближайших соседей. – Но если дойдет до этого, я пойду дальше. Мой предел – двенадцать миллионов.

Мэт понимающе кивнул, но не сделал никаких замечаний. Он снова встал, осматриваясь, чтобы попытаться определить, кто из присутствующих может стать реальным соперником Стиви в торгах за бриллиант с гордым именем «Сверкающий властелин».

Стиви подвигалась в кресле, устраиваясь поудобнее и пытаясь расслабиться, но ей это плохо удалось. Она чувствовала себя натянутой струной. Ей хотелось, чтобы аукцион начался как можно скорее. Пусть все быстрее решится. Ожидание было невыносимо.

Шум в зале становился все громче: люди подходили и подходили. Стиви было жарко, ей казалось, что ароматы духов вытеснили воздух и стало нечем дышать.

«Сверкающий властелин».

Один из самых знаменитых бриллиантов мира. Стиви мысленно представила его. Да, он ей нужен. Он стоит того, чтобы его добиваться. Она полна решимости, но может и не добиться успеха. Легко может случиться, что кто-нибудь заплатит больше. Но Стиви привыкла выигрывать. Ее семья, ее дело, ее поступки – все под ее контролем. Не в ее характере уступать первенство. Но нельзя же управлять аукционом! Торги – это абсолютно непредсказуемый процесс. Только аукционист может влиять на ход торгов. И то лишь до некоторой степени.

Стиви пришла в голову неожиданная мысль, которая ее развеселила. Конечно же, она может обеспечить себе победу на этом аукционе. Ей нужно принять простое решение: она должна быть готова заплатить за «Сверкающий властелин» любую цену, и тогда она неизбежно выиграет торги. «Так я и сделаю, – сказала она себе решительно. – Тогда я выиграю у всех».

Эта мысль принесла Стиви успокоение. Напряжение отпустило, она расслабилась. Если она будет готова заплатить любую цену, она не только овладеет ситуацией, практически уже сейчас она могла считать себя владелицей бриллианта. Стиви почувствовала радостное возбуждение. Чтобы не выдать своих чувств, она опустила голову и начала рассматривать каталог. Ей так хотелось поделиться своими идеями с Мэтом, но в голове звучали слова Ральфа: «Спокойное лицо, язык за зубами, а мысли в голове». Это правило поведения на аукционе она выучила как молитву еще в молодости.

Рассматривая фотографию «Сверкающего властелина», Стиви раздумывала, сколько же ей придется заплатить, если она будет торговаться до победного конца. Двенадцать, тринадцать или даже четырнадцать миллионов? Вполне возможно. Может быть, и больше. Кто может знать? Цена по предварительной оценке – шесть миллионов. Это не так уж много, учитывая, что здесь собрались представители фирм и знаменитые коллекционеры, а также мультимиллионеры со всего мира. Если они все будут участвовать в торгах за «Сверкающий властелин», то цена поднимется выше всяких разумных пределов.

Андре наконец вернулся на свое место и дружески обнял ее за плечи.

– Хильберто думает, что многие из пришедших сюда хотят всего лишь развлечься и не собираются ничего покупать. Не волнуйся.

– Я не волнуюсь, Андре, – сказала Стиви, и ее голос прозвучал совершенно спокойно. Настолько спокойно, что Андре и Мэт с удивлением посмотрели сначала на нее, а затем друг на друга.

На подиуме появился аукционист. В зале наступила тишина.

И аукцион начался. Аукционные торги за «Сверкающий властелин»!

Свет в зале был приглушен, и на экране, расположенном на подиуме слева, появились цветные слайды с изображениями знаменитого бриллианта. Аукционист сделал объявление, в котором перечислил характеристики камня. Показ слайдов закончился, в зале зажегся свет, и торги начались.

Глядя в переполненный зал, он заявил с нескрываемым энтузиазмом:

– Беру начальную цену справа. Два миллиона долларов.

Затем его взгляд обратился к другой части зала.

– Два миллиона двести пятьдесят тысяч, центр, слева. Два миллиона пятьсот тысяч, сзади.

После открытия торгов со стартовой ценой два миллиона цена возрастала каждый раз на двести пятьдесят тысяч долларов. Основываясь на своем опыте участия в аукционах, Стиви знала, что эта величина может меняться в зависимости от решения аукциониста. Он сам определяет, сколько прибавлять.

Наконец она подняла свою лопатку. Аукционист мгновенно заметил ее.

– Три миллиона, центр. Три миллиона двести пятьдесят тысяч, слева от меня. Три миллиона пятьсот тысяч, слева, впереди. Три миллиона семьсот пятьдесят тысяч, сзади. Я увижу четыре миллиона?

Стиви снова подняла лопатку, поднимая цену до четырех миллионов.

Торги продолжались. То и дело поднимались лопатки, росла цена, а с ней росло напряжение в зале.

Андре и Мэт сидели уже на краешках кресел, как, впрочем, и Стиви. Кровь резво бежала по жилам, она взмахнула лопаткой и заявила пять миллионов. Торги на этом не закончились, но Стиви и не рассчитывала на такую легкую победу. По правилам аукциона вещь не могла быть продана дешевле предварительной цены, проставленной в каталоге. После человека, который предложил позже ее более высокую цену, лопатки поднимались много раз другими желающими получить «Сверкающий властелин».

Торги шли быстро, и напряжение в зале все усиливалось. Волнение охватило всех – и участников борьбы, и зрителей. Стиви казалось, что она кожей ощущает нервное напряжение в атмосфере зала. Ее решимость завладеть бриллиантом – конечно, для фирмы «Джардин» – только усиливалась.

Еще повышение, еще и еще. Цена наконец превысила объявленные шесть миллионов.

Стиви расслабилась. Она спокойно сидела, глядя прямо перед собой. Лопатка лежала у нее на коленях.

«Сейчас мне нужно выждать, – говорила она себе. – Пусть аукционист и все остальные думают, что я вышла из игры». Ее лицо не выражало ничего, как у хорошего игрока в покер, но в душе она ликовала.

Андре, внимательно наблюдая за Стиви, хорошо понимал, что она делает. Стиви выжидала, она не хотела вносить свою лепту в повышение цены.

Минут через двадцать она выпрямилась и сосредоточилась, сконцентрировав внимание на аукционисте. Цена к этому моменту – без ее участия – достигла восьми миллионов пятисот тысяч. Но темп торгов снизился: некоторые претенденты вышли из игры, другие, как и Стиви, выжидали.

Стиви ждала, когда аукционист изменит прибавляемую сумму. Это случилось почти тут же. Он снизил прибавку до ста тысяч долларов. После этого торговля снова пошла быстрее, и цена, соответственно, росла. Еще десять заявок при постепенном снижении темпа, и цена достигла девяти миллионов восьмисот тысяч долларов. Неожиданно предложения прекратились.

– Девять миллионов восемьсот тысяч, – повторил аукционер, слегка повысив голос. – Я увижу девять миллионов девятьсот?!

Стиви подняла лопатку.

– Девять миллионов девятьсот тысяч, в центре! Я хочу увидеть десять миллионов! Десять миллионов за «Сверкающий властелин»!

Где-то в зале поднялась лопатка, и Стиви услышала голос аукциониста:

– Десять миллионов, впереди! Десять миллионов! Я жду, кто предложит десять миллионов сто тысяч за этот уникальный бриллиант?

В зале наступила удивительная тишина, казалось, никто не дышал. Все сидели на краешках кресел, напряженно ожидая продолжения. Внимание было приковано к аукционисту.

Стиви задержала дыхание.

Аукционист снова повторил:

– Я жду предложения десять миллионов сто тысяч.

Он сделал короткую паузу. Ни одна лопатка не поднялась.

– Десять миллионов сто тысяч. Я получу такое предложение?

Аукционист прочистил горло.

– Ну что ж, десять миллионов, покупатель в переднем ряду, если я не увижу десять миллионов сто тысяч.

Андре нетерпеливо тронул Стиви за руку. Стиви подняла лопатку.

– Десять миллионов сто тысяч.

В голосе аукциониста звучали победные нотки.

Сердце Стиви билось как пойманный зверек. У нее пересохло в горле. Она сидела, сжавшись, и, казалось, боялась дышать, ожидая продолжения. Будет ли повышение? Может быть, еще кто-нибудь принял решение получить этот бриллиант за любую цену?

Но никто не поднял лопатку. Камень принадлежал ей. На минуту она перестала верить в реальность происходящего.

– Десять миллионов сто тысяч. Продан даме в центре.

Все глаза обратились на Стиви. Кто-то начал аплодировать, его поддержали. Какая-то женщина закричала: «Браво!»

Андре обнял Стиви и поцеловал ее в щеку. Вслед за ним то же самое сделал Мэт и удивленно заметил:

– Вы превратились в кусок льда.

Стиви покачала головой.

– У меня все прекрасно, Мэт.

– Ты действовала потрясающе! – тихо сказал Андре, улыбаясь. – Идеально! Как всегда и во всем, Стефани. Ну что ж, когда ты будешь готова уходить, я поведу тебя праздновать победу в «Ла Гренуй».

К Стиви устремились клиенты, друзья и коллеги. Она принимала их поздравления, как всегда, спокойная и уверенная.

13

Стиви работала в своем кабинете на верхнем этаже магазина на Пятой авеню, принадлежащего фирме «Джардин».

Было утро вторника. После аукциона прошло несколько дней, и «Сверкающий властелин» недавно доставили в магазин. Все бумаги были подготовлены в пятницу, а деньги переведены из банка в банк.

И, наконец, один из самых знаменитых камней мира принадлежит ей, вернее, ее фирме.

Стиви достала колье из темно-синего футляра и положила его перед собой. Огромный бриллиант грушевидной формы в 128,25 карата с 58 гранями на короне и венчике и 85 дополнительными гранями в центральной части. Бриллиант лучился в солнечном свете, падающем на стол через большое окно. «Сверкающий властелин» не имел ни одного дефекта и был ослепительно белым. Его красота казалась нереальной. Стиви, забыв обо всем, смотрела на него.

Чем дольше она рассматривала бриллиант, тем совершеннее он ей казался. «Сверкающий властелин» был центром колье, составленного из шестидесяти восьми круглых и грушевидных бриллиантов. И само колье являлось уникальным образцом ювелирного искусства.

Под влиянием момента Стиви встала и подошла к французскому антикварному зеркалу в позолоченной оправе, висящему на противоположной стене. Она приложила колье к своему черному платью. Эффект был поразительный. Стиви невольно задумалась о том, кто же в конце концов будет носить это чудо, когда она решит расстаться с ним.

Она вернулась к своему бюро в стиле Людовика XV, села на рабочее место, положила перед собой колье и снова залюбовалась игрой света на гранях бриллиантов. Вдруг дверь стремительно распахнулась, и в кабинет решительным шагом вошел ее старший сын Найгел. Стиви так растерялась от неожиданности, что чуть не выронила колье. Ей стоило большого труда сохранить на лице спокойное выражение.

– Найгел! Какой сюрприз! – воскликнула она, убирая колье в футляр.

Стиви встала и подошла к сыну, намереваясь обнять его. Несмотря на все подозрения в двойной игре и интригах, она, как всегда, чувствовала к своему первенцу любовь и нежность.

– Здравствуй, мама, – холодно сказал Найгел и опустился в кресло, уклоняясь от ее объятий.

Стиви ничего не оставалось, как вернуться на свое место, что она и сделала.

Неодобрительно глядя на колье, лежащее на столе, Найгел спросил с усмешкой:

– Любуешься?

Раздраженная его тоном, Стиви тем не менее сделала вид, что ничего не замечает.

– Я не знала, что ты собираешься в Нью-Йорк. Когда ты прилетел?

– Вчера вечером.

– Вот как. – Она немного помолчала, а затем мягко сказала: – Я бы предпочла, чтобы ты предупредил меня. Я бы заранее спланировала свое время так, чтобы мы могли сходить куда-нибудь вместе.

Найгел иронически поднял бровь, но ничего не ответил.

– Ты можешь повидаться с Хлоей и Майлсом.

Найгел молча откинулся в кресле и вытянул ноги, напустив на себя скучающий вид. Стиви обиженно спросила:

– Ты не хочешь встретиться с братом и сестрой?

– Не в этот раз.

Стиви напряженно выпрямилась. Поведение Найгела было не просто неприятным, оно было оскорбительным. Точно так же он вел себя в последнее время, когда они встречались в Лондоне. Стиви не понимала, что происходит с ним. Она постаралась успокоиться и продолжила разговор:

– Что ты делаешь в Нью-Йорке?

Найгел ответил не сразу.

– Меня хотел видеть султан Кандреи. Его интересуют некоторые камни. А так как он не мог приехать в Лондон, я прилетел к нему в Нью-Йорк.

– Он сейчас в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе?

– В Нью-Йорке.

– Мы могли бы сами решить с ним все вопросы, если бы ты сообщил нам суть проблемы. Я бы с удовольствием встретилась с султаном. Не было особой нужды тебе прилетать самому, Найгел.

– Но он не хотел иметь дело с тобой, мама. Он предпочитает решать вопросы со мной.

– Мне это кажется странным: мы с ним ведем дела уже много лет. Хотя, если подумать, в том нет ничего особенно удивительного. Султан слывет человеком непредсказуемым. И непостоянным. Не забывай об этом, Найгел.

– Я сам могу судить о людях, мама. Я больше не сопливый мальчик в коротких штанишках.

Сдержав резкий ответ, вертящийся на языке, Стиви сказала:

– Конечно, дорогой. – Она улыбнулась Найгелу и спросила: – А какого рода камни интересуют султана?

– Пока не знаю. Я встречаюсь с ним позже.

– А как долго ты пробудешь в Нью-Йорке?

– Я улечу либо сегодня вечером, либо завтра на «Конкорде».

– У нас сейчас есть несколько очень ценных камней и прекрасные…

– Это колье султана, во всяком случае, не заинтересует, – отрезал Найгел, указывая на футляр со «Сверкающим властелином». На лице сына было написано презрение.

– Но это не для продажи! – воскликнула она и закрыла футляр. – Хотя, конечно, эта вещь достаточна ценная. Ее можно было бы предложить султану. Он всегда любил крупные бриллианты, и я уверена, что они по-прежнему интересуют его.

– Ты заплатила за этот камень слишком много. Неудачная покупка.

– Нет, Найгел, это не так. Если я решу продать его, я получу хорошую прибыль. После аукциона я уже подучила два предложения, а ведь камень доставили всего лишь полчаса назад.

Стиви улыбнулась.

– Если я не буду следить за ним, он будет продан в мгновение ока. Но дело не только в том, за сколько мы сможем его продать. Эта покупка поднимет престиж нашей фирмы. Все газеты мира поместили репортаж с аукциона и написали, что фирма «Джардин» приобрела «Сверкающий властелин».

– На твоем месте я бы не гордился такой славой.

– Это не дешевая слава, Найгел. Это прекрасная реклама.

– Фирма «Джардин» не нуждается в рекламе, – высокомерно заявил Найгел. – По крайней мере, это справедливо относительно лондонского отделения.

– Очко в твою пользу. Но ты не прав, дорогой мой. Нам не помешает реклама по обе стороны Атлантики. В наше время конкуренция очень сильна, и мы должны так же громко заявлять о себе, как и другие ювелирные компании. Это единственно верная политика девяностых. Ты можешь обратиться к любому специалисту по маркетингу, и он повторит тебе мои слова.

– Мне кажется, мама, что ты становишься все больше похожа на американку.

– Но ведь я и на самом деле американка, Найгел. Да и ты наполовину американец. Разве ты забыл об этом?

– Но ты заходишь слишком далеко. «Джардин» – английская фирма.

Стиви не была уверена, что она правильно поняла, что имеет в виду Найгел, но решила не заострять на этом внимания.

– Что же касается «Сверкающего властелина», то это не только прекрасная покупка, но и очень выгодная.

– Дедушка так не думает. Он сказал, что ты слишком дорого купила этот бриллиант.

– Брюс так сказал?! – удивленно воскликнула Стиви и рассмеялась. – Неужели он в самом деле это сказал?

– Конечно, сказал, можешь не сомневаться, – раздраженно ответил Найгел. – Он сказал, что ты всегда покупаешь камни слишком дорого, особенно когда речь идет о бриллиантах.

– И когда я начала делать невыгодные покупки? Он не сказал тебе это?

Найгел поднял голову и посмотрел прямо в лицо Стиви.

– С тех пор как ты открыла магазин на Пятой авеню.

– Забавно. Ведь нью-йоркское отделение «Джардин» приносит фирме огромный доход. Тебе не кажется, что Брюс стал немного странным?

– Нет, конечно.

– А когда ты в последний раз виделся с ним?

– Вчера. Перед отъездом. Он приходил в лондонский магазин. В последнее время он довольно часто наведывается.

– Это интересно.

Стиви встала и облокотилась на крышку бюро. Она внимательно смотрела на сына.

– Похоже, в фирме что-то изменилось. Когда я была в Лондоне несколько недель назад, твой дедушка ничего не сказал мне о том, что собирается наведаться в магазин.

– Как видишь, он передумал.

– Передумал или нет, дело не в этом. Я руковожу лондонским отделением «Джардин», так же как и нью-йоркским, и мнение Брюса о том, сколько я плачу за камни, меня не особенно интересует. Как, впрочем, и мнения других людей. Но если говорить о твоем дедушке, надо заметить, что он отошел от дел уже довольно давно. И его должность президента фирмы, как ты и сам понимаешь, не более, чем знак уважения… – Стиви помолчала и добавила твердо: – Знак уважения с моей стороны.

Найгел неодобрительно посмотрел на нее, но не отважился возразить матери.

Стиви так же холодно взглянула на сына. Несмотря на все ее раздражение, Найгел пробудил гордость в ее душе. Как красив ее первенец! Длинные светлые волосы, широко расставленные ярко-голубые глаза, правильные черты лица. Высокий, стройный, элегантный. Какая жалость, что его характер далеко не так совершенен, как внешний вид.

В этой молчаливой войне взглядов Найгел сдался первым. Он отвел глаза, затем быстро поднялся и направился к выходу.

– Мне пора, – пробормотал он, пробежав по кабинету и задержавшись у дверей. – До свидания, мама.

– Мы еще увидимся до твоего отъезда, Найгел? – торопливо спросила Стиви, в глубине души проклиная себя за проявленную слабость. Босс исчез, осталась только мать.

– Скорее всего нет. Я хотел бы улететь сегодня вечером, если получится.

– Понятно. Все равно дней через десять я буду в Лондоне.

– Ты приедешь на Рождество?

– Да. Мы с Хлоей вылетаем в двадцатых числах.

Найгел кивнул и открыл дверь.

– Передай привет Тамаре и поцелуй от меня детей.

– Непременно, – сказал Найгел и, не глядя на нее, вышел из кабинета. Дверь за ним бесшумно закрылась.

Стиви продолжала стоять, не отрывая взгляда от двери. Ее лицо выражало полную растерянность. Она все меньше и меньше понимала своего старшего сына.

Внезапно ей пришло в голову, что Найгел так и не сказал ей, зачем он сегодня заезжал на фирму, хотя у него совсем не было времени в этот краткий визит в Нью-Йорк. Возможно, у него не было никакой конкретной цели, и он сделал это просто по привычке. А может быть, ему было интересно, как идут дела в магазине. Или ему захотелось взглянуть на «Сверкающий властелин» и еще раз продемонстрировать Стиви свое неодобрение. Или решил помериться с ней силами? Она не знала, какое из ее предположений было верным.

Одно можно было сказать точно: Найгел заезжал не для того, чтобы поздравить ее с днем рождения, как она подумала вначале, когда он чуть ли не ворвался в кабинет. Правда, Стиви быстро рассталась с этой мыслью. Найгел был слишком резок и будто стремился поссориться. Он и не вспомнил о ее дне рождения.

В этот день, во вторник, десятого декабря, фирма закрылась раньше шести часов.

Как только двери, выходящие на Пятую авеню, захлопнулись, «Сверкающий властелин» был помещен на ярко освещенную витрину в центре главного демонстрационного салона. Это был небольшой зал с высоким потолком, который освещали яркие хрустальные люстры. Витрины для показа драгоценностей, расположенные вдоль стен, были искусно подсвечены. Пол устилал серебристо-серый палас. Антикварные французские столики и бюро в стиле Людовика XV, за которыми обычно работали консультанты фирмы, прекрасно вписывались в обстановку и придавали изысканность всему интерьеру. Сегодня на них стояли цветы.

Ровно в шесть тридцать служащие фирмы собрались в демонстрационном салоне, чтобы поздравить Стиви с днем рождения и отпраздновать приобретение знаменитого бриллианта. Шампанское и холодные закуски были приготовлены для служащих и немногочисленных гостей, приглашенных Стиви.

Здесь уже были Майлс, Хлоя, Андре Биррон и Мэт Уилсон. Андре, отложивший свое возвращение в Париж, давал сегодня ужин в честь Стиви. Вчетвером они окружили ее, поздравляя и желая всего самого лучшего.

Бриллиант поразил всех присутствующих. Зачарованные его волшебной красотой, люди столпились вокруг витрины, никто не мог отвести взгляда от этого короля алмазов.

Андре повернулся к Стиви и сказал:

– Я очень рад, что дела задержали меня в Нью-Йорке и я смог присутствовать сегодня здесь, на твоем триумфе, дорогая. Снова увидеть этот прекрасный камень и поздравить тебя – это большая радость для меня.

– Я счастлива, что ты сегодня с нами, Андре. Я хочу поблагодарить тебя за поддержку, которую ты оказал мне на аукционе. Не знаю, что бы я делала без вас с Мэтом. Я была просто комком нервов.

– Ничего подобного. Даже если ты и волновалась, об этом невозможно было догадаться. Ты, как всегда, была спокойна и уверена в себе.

К ним подбежала возбужденная Хлоя, она схватила мать за руку и воскликнула:

– Мам, это просто потрясающе! Потрясающе! Он потрясающий, слов нет! Как здорово, что ты выиграла торги на этом аукционе. Ты лучше всех, мам.

– Спасибо, Хлоя, – улыбнулась растроганная Стиви.

Ее порадовала реакция дочери, но, главное, девочка снова стала самой собой. После Дня Благодарения Хлоя была молчаливой и мрачной. Она как будто не могла найти себе дела, ей ничего не хотелось, словом, обычный подросток, который, тоскуя, делает несчастными всех вокруг. Но хотя и очень медленно, тучи наконец рассеялись, и к Хлое вернулась обычная жизнерадостность.

Андре сказал девочке:

– Он в самом деле потрясающий, Хлоя. Как и твоя мамочка.

– Она лучше всех на свете, дядя Андре.

– Очень рад слышать, как ты хвалишь Стиви. Она это заслужила. Не хочешь пойти посмотреть другие украшения? Стиви говорила мне, что сегодня первый показ новой коллекции.

– Хочу, – согласилась Хлоя и взяла его под руку.

– Я с вами, – сказал Мэт и последовал за ними к витринам с новой коллекцией.

Стиви осталась наедине с Майлсом перед «Сверкающим властелином». Ее очень волновало, что скажет о камне сын, и она поглядывала на лицо Майлса, пытаясь понять его реакцию.

– Он поражает своим великолепием, правда, Майлс?

– Ты точно выразилась. Просто дыхание перехватывает от такой красоты. – Он повернулся к Стиви и добавил: – Никогда не видел таких бриллиантов, а ты?

– Я видела камни и больше этого, но в нем есть что-то особенное. Он уникален. Конечно, каждый камень неповторим, не бывает двух одинаковых кристаллов, но уникальность «Сверкающего властелина» не опишешь стандартными характеристиками.

Майлс кивнул, снова поворачиваясь к витрине.

– Под его ледяным сиянием горит огонь.

– Это эффект огранки. Гарри Уинстон получил в руки большой кусок породы и, прежде чем отдать его гранильщику, несколько месяцев изучал его. У Гарри был безошибочный инстинкт во всем, что касалось кристаллов, Майлс, он видел в них то, что другие могли заметить только после огранки.

– Я очень рад, мама, что ты его купила, тебе так этого хотелось. Поздравляю тебя еще раз. И с днем рождения! Кстати, мой подарок тебе доставят домой, попозже. Надеюсь, он тебе понравится.

– Конечно, понравится, дорогой.

– Это бриллиантовое перо дяди Андре – просто прелесть!

– Ты тоже так считаешь? Андре счастлив как ребенок, что он сегодня с нами. И я тоже.

– А Хлоя, кажется, опять порхает, – с удовлетворением заметил Майлс. – Не хотел бы я снова стать подростком. Темное время. То возносишься на небеса, то проваливаешься в эмоциональные ямы.

Стиви согласилась. Затем, взяв сына под руку, отвела его в уголок, где их никто не мог бы услышать.

– Сегодня здесь был Найгел.

– Найгел! Но что он делает в Нью-Йорке? – Майлс был поражен.

– Он прилетел, чтобы встретиться с султаном Кандреи, который хочет купить несколько драгоценных камней.

– Но я думал, что султан – твой клиент?

– Я тоже так считала до сегодняшнего дня. Видимо, теперь он предпочитает вести дела с Найгелом.

– Кто это сказал?

– Найгел.

– Я не верю этому.

– Найгел явно хотел подчеркнуть это обстоятельство в нашем коротком разговоре.

– Он лгал. Найгел никогда не брезговал ложью. Держу пари, он ужом вертится, чтобы завоевать доверие султана. Скорее всего Найгел сказал ему, что это твоя идея и что ты больше не хочешь вести с ним дела. Мне кажется, ты не должна спускать ему все это.

– Но я не знаю, как это достойно сделать…

Стиви в сомнении покачала головой и отпила глоток шампанского.

– Если ты позвонишь султану, спорим на что хочешь, он подтвердит тебе это. И ты узнаешь правду.

– Но я не могу этого сделать, это может показаться султану странным. И я бы не хотела, чтобы он узнал, что…

– «Прогнило что-то в Датском королевстве»? – закончил Майлс, внимательно глядя на Стиви.

– Что ж, можно и так сказать. Понимаешь, мы должны быть одной командой, я всегда это говорила. Любая трещина в наших отношениях будет очень опасна для нашего бизнеса.

– Но Найгел определенно что-то задумал, мама.

Стиви неохотно кивнула.

– Он меня озадачил, Майлс.

– Думаю, он хочет единолично управлять фирмой. Как считаешь, он смог бы?

– У него хорошие задатки, но ему еще нужно многому научиться и много узнать. Надо отдать ему должное, он прекрасный бизнесмен. Но у него нет художественной жилки, нет такого таланта, как у Гидеона. И он, в сущности, не так много знает о камнях.

Стиви помолчала, размышляя, и затем продолжила:

– С другой стороны, в фирме много достаточно опытных специалистов и здесь, и в Лондоне, гак что недостаток знаний, может быть, и не так важен. По крайней мере, пока работает персонал, который мы с Брюсом подобрали.

Стиви снова задумалась и расстроенно сказала:

– Я согласна с тобой, Найгел хочет, чтобы я ушла с фирмы.

– Но тебе рано уходить, мама. Чем ты будешь заниматься, если перестанешь работать?

– Не знаю, Майлс. Наверное, и вправду сойду с ума от безделья. Но, честно говоря, я пока не собираюсь уходить. Я могу и хочу работать еще долгие годы. Как бы Найгел к этому ни относился.

Майлс засмеялся, затем внимательно посмотрел на Стиви.

– Мама, тебе сегодня сорок семь.

– Не напоминай мне об этом. Я совсем не чувствую себя такой почтенной дамой.

– Можно мне задать тебе один вопрос?

– Конечно, что ты хочешь спросить?

– Ты была так молода, когда умер отец, но ты не вышла замуж во второй раз. Почему?

– У меня для этого была очень веская причина.

– Это из-за нас, да?

– Только отчасти. Просто я не встретила никого, за кого бы я хотела выйти замуж.

Стиви улыбнулась.

– Ты же знаешь, для танца нужны два партнера. Но теперь, когда мои дети выросли, я, наверное, так и быть, поищу себе мужа. – Она кашлянула и, желая сменить тему, сказала: – Найгел сегодня был очень агрессивен, представь, он даже не поздравил меня с днем рождения.

– Свинья, – сердито пробормотал Майлс. – Но, честно говоря, мам, он не так уж изменился. Он всегда был порядочной сволочью, еще с детства.

Стиви удивленно посмотрела на сына, ее поразила злость в голосе Майлса, всегда такого спокойного и уравновешенного.

– Я и не знала, что ты так не любишь Найгела, – тихо сказала она, не отрывая взгляда от лица сына. – Ты никогда мне этого не говорил.

– Ну, мама, почему я должен был говорить это? На самом деле, я не могу сказать, что не люблю Найгела. Только иногда меня зло берет. Найгел как хамелеон. То он зол как черт, а то прыгает вокруг тебя, как щенок, и лижет руки. И тогда перед ним невозможно устоять.

– Ты очень точно описал его характер. И очень образно. Но, должна заметить, в последнее время я вижу, Найгела только в личине черта.

– Найгел не мог забыть о твоем дне рождения, мама. Он всегда очень серьезно относился к этому дню, даже когда мы были маленькими. Найгел всегда нам страшно надоедал с этим… – Майлс запнулся и виновато добавил: – Я совсем не то хотел сказать…

– Я понимаю, что ты имел в виду, – улыбнулась Стиви.

– Знаешь, я рад, что ты не уговаривала Найгела остаться на ужин, который дает дядя Андре в честь твоего дня рождения.

– Мне и в голову не пришло бы настаивать!

– Еще как пришло бы! Когда дело касается семьи, ты таешь как воск, – усмехнулся Майлс.

– Да ничего подобного, Майлс! Найгел вел себя просто возмутительно. Кроме того, он действительно торопился – непременно хотел попасть на ночной самолет в Лондон.

– Интересно, как только Тамара с ним уживается?

– Найгел может быть очень обаятельным. Ты сам это сказал только что. А Тамара – необыкновенная женщина. Она понимает Найгела и дорожит им. И потом, она очень умна и хорошо знает, как справляться с ним.

– Надеюсь, что ты права. Скажи, я угадал, дядя Андре ведет нас в «Ла Гренуй»?

– Ну конечно. Еще бы ты не угадал, ведь это его любимый ресторан в Нью-Йорке. Мне тоже там нравится.

Стиви улыбнулась и добавила:

– А теперь, Майлс, думаю, нам нужно заняться остальными гостями, не то они сочтут меня невежливой.

– Пойдем, мама, – согласился Майлс и взял ее под руку. На его сияющем лице ясно читалась любовь к Стиви и гордость за нее.

Часть вторая

РОЖДЕСТВО

14

Стиви прожила в Лондоне полжизни и очень любила возвращаться в этот город.

Нельзя сказать, чтобы она не любила Нью-Йорк, город ей нравился. Но Нью-Йорк занимал совсем другое место в ее жизни. Это был город ее детства и ранней юности. Она уехала оттуда, когда ей исполнилось четырнадцать. Именно тогда ее мать встретила Дерека, они соединили свои судьбы и переехали в Лондон. Стиви вернулась в Нью-Йорк уже зрелой женщиной: она растила Хлою, перестраивала Романихолл и открыла отделение «Джардин» на Пятой авеню. Для нее Нью-Йорк стал городом новых возможностей, в некотором смысле переезд в него она расценивала как свое второе рождение.

А Лондон был связан для нее с первой любовью, с замужеством, со счастливой семейной жизнью, с рождением детей и безвременной смертью Ральфа и, наконец, с ее становлением как деловой женщины. В этом городе прошли самые счастливые и важные годы ее жизни. Теперь, считала она, Лондон – город ее прошлого.

Стиви всегда вспоминала о Лондоне с ностальгией. Здесь было столько памятных для нее мест. Она мысленно перебирала их в памяти, воскрешая события давнего прошлого.

Сидя за письменным столом в своем кабинете, расположенном рядом с демонстрационным залом лондонского отделения «Джардин», Стиви вспоминала свои первые дни в Лондоне и свои любимые места…

Озеро Уайтстоун в Хэмпстеде весенним солнечным днем, куда они с Ральфом так часто водили мальчиков пускать кораблики и кататься на лодке. После этого они отправлялись пить чай в Бриар-лодж.

В этот большой старый каменный дом в Хэмпстед Хит, в котором ее мать и отчим провели половину своей супружеской жизни и где она сама жила два года, пока в шестнадцать лет не вышла замуж за Ральфа.

Стиви ясно представила себе Бриар-лодж, этот оазис любви, полный тепла и гостеприимства. Она была очень привязана к этому дому, чувствовала нежность к каждому гвоздику и сучку.

Блер украсила дом прекрасными гобеленами, античной мебелью, старинными коврами и замечательными картинами. Тысячи книг Дерека заполняли бесчисленные полки библиотеки. Его актерские награды, театральные программы и афиши, заботливо собираемые Блер, придавали библиотеке торжественный вид. Бриар-лодж всегда казался Стиви домом, в котором живут радость и согласие.

Сыновья, когда они были маленькими, любили играть в прятки в мансарде. Закрыв глаза, Стиви перенеслась в эти светлые дни. Она снова увидела трех своих голубоглазых малышей, какими они были тогда, и услышала их пронзительные голоса.

Сад вокруг Бриар-лодж был для Стиви еще одним дорогим местом. Особенно она любила гулять в нем весной и летом. Каждой весной она с нетерпением ожидала появления сначала зеленоватой дымки, а вслед за этим маленьких клейких листочков, а летом любовалась обилием цветов на идеально ухоженном газоне: от роскошных садовых до нежных полевых. Они наполняли воздух каким-то особым, неповторимым благоуханием.

Несколько старых яблоневых деревьев давали густую тень в солнечные жаркие дни, и, к радости мальчиков, они часто устраивали пикники в саду. Вспоминая сейчас эти пикники, Стиви вновь ощутила вкус любимых блюд детей: крошечных сандвичей с копченым лососем, яичного салата… Они с Блер делали домашние пирожные: корзиночки с кремом и клубничным вареньем. А у большого коричневого чайника с преувеличенной серьезностью хлопотал Дерек, оделяя всех ароматным янтарно-коричневым чаем.

Когда Дерек и Блер семнадцать лет назад продали Бриар-лодж и переехали в квартиру, выходящую окнами на Риджент-парк, Стиви очень грустила. Хотя она понимала необходимость переезда. Несмотря на то, что их новая квартира тоже была немаленькой, Блер намного проще стало вести хозяйство в ней, чем в огромном старом доме.

В Лондоне были и другие уголки, навеки поселившиеся в ее сердце. Например, Кавендиш-сквер. Там абсолютно случайно Стиви впервые увидела изумительную скульптуру Джекоба Эпстейна «Мадонна с младенцем». До этого момента она не слышала имени скульптора и ничего не знала о его творчестве. Только потом она познакомилась с ним.

Впервые Стиви увидела скульптуру весенним вечером вскоре после смерти Ральфа, когда она шла по скверу в направлении Оксфорд-стрит. Неожиданно полил дождь, и, остановившись, она полезла в сумочку за шарфом. Накинув его на голову, Стиви повернулась, и ее взгляд упал на скульптуру. Какое-то время она так и стояла под дождем, пораженная ее красотой.

Скульптура была установлена на каменной стене над аркой, ведущей в Динс-Мьюс. При этом казалось, что она не касается стены, а словно плывет по воздуху. Фигуры в натуральную величину возвышались перед зрителем на фоне бледного весеннего неба. Стиви как завороженная подошла ближе, глядя вверх.

Мадонна сидела на стене, слегка наклонясь вперед, и дождь, стекающий по мрамору и капающий вниз, казался зрителю слезами скорбящей Богоматери. Капли стекали по щекам Мадонны и на головку младенца Иисуса, стоящего перед Девой.

Сейчас Стиви ясно видела скульптуру перед собой именно так, как в тот первый раз, когда ее сердце было полно горем, и божественные слезы Мадонны облегчили ее измучившуюся душу. Только промокшее до нитки пальто заставило ее расстаться с этим чудом и вернуться к обыденности. Но Стиви много раз возвращалась туда, чтобы снова пережить встречу с прекрасным.

«Я поеду посмотреть на нее и в этот раз», – решила Стиви.

Вдруг ей показалось странным такое глубокое погружение в прошлое без видимого внешнего толчка.

Может быть, ей просто хотелось не думать о настоящем? Спрятаться от проблем и тяжелых предчувствий? Предчувствий, которые касались Найгела, если быть честной.

В конце концов, сегодня двадцать третье декабря, через два дня Рождество, ей меньше всего хотелось бы внести в семью разлад или выяснять отношения накануне праздника.

В любом случае, сейчас Найгела нет в офисе. Его секретарь, Анджела, сказала Стиви, что Найгел улетел в Амстердам с Гилбертом Дрекселом, одним из ведущих специалистов по бриллиантам. Стиви много бы отдала, чтобы узнать, не за камнями ли для султана Кандреи они отправились в Голландию.

«После Рождества, – решила Стиви, – я разберусь с Найгелом. Когда окончатся рождественские каникулы».

Старинные французские часы от парижской фирмы «Ле Рой и сыновья», стоящие на инкрустированном комоде у дальней стены кабинета, пробили двенадцать раз. Стиви вздрогнула от неожиданности и подняла голову. Был полдень. Она договорилась пообедать с Дереком в половине первого. Окончательно возвращаясь к настоящему, она отправилась освежить макияж в примыкавшую к кабинету ванную комнату.

На улице Стиви остановилась в раздумье. Она не могла решить, как лучше – пройтись пешком или взять такси. День был холодным, но небо чистым, и светило солнце. В конце концов, Стиви решила бросить вызов зимнему ветру и пройти до закрытого клуба, в котором находился бар «У Гарри», выбранный Дереком для их встречи.

Поплотнее закутавшись в красный шарф из тонкой шерсти, она быстрым шагом направилась вниз по Бонд-стрит. Через несколько минут Стиви уже повернула на Гросвенор-стрит, которая привела ее к Саут-Одли.

Стиви нравилось гулять по городу, особенно это касалось городов, дорогих ее сердцу. Лондон она знала лучше всех других мест. Особенно ей нравился район Мэйфер с его внушительными старинными особняками и высотными отелями, вокруг которых словно толпились уютные маленькие дома, обрамленные зелеными квадратами газонов.

Когда минут через десять Стиви толкнула дверь бара «У Гарри» и вошла внутрь, она сразу же увидела Дерека, который, стоя у стойки, пил воду. Он тут же поставил свой стакан и, поспешив к ней, помог раздеться.

– Ты выглядишь потрясающе, Стиви! – воскликнул он, улыбаясь ей, когда они устроились за столиком в углу. – Просто цветешь. В самом деле.

Она довольно рассмеялась и поблагодарила его.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Дерек.

– Я чувствую себя на небесах. – Дерек нагнулся к ней и признался: – Я решил ставить «Льва зимой».

Пьеса выйдет не раньше осени, а с весны мы начинаем репетировать, так что у меня еще будет время отдохнуть и я накоплю силенок для настоящего дела.

– Я очень рада за тебя, я же знаю, без работы ты начинаешь смертельно скучать. А что об этом думает мама?

– Блер хочет, чтобы я поставил эту пьесу. Она волновалась, что я переутомился после постановки Беккета и съемок фильма, но я прекрасно себя чувствую, и теперь она тоже убедилась в этом.

К столику подошел официант, и Дерек замолчал, выбирая напитки.

– Что ты будешь пить, Стиви? Может быть, «Беллини»?

– Спасибо, это как раз то, что мне нужно, чтобы согреться.

Когда официант отправился выполнять заказ, Дерек продолжил разговор:

– Если мы добьемся успеха в Вест-Энде, думаю, продюсеры захотят поставить эту пьесу и на Бродвее.

– Я рада, что ты поработаешь здесь и вы немного поживете в Лондоне. Мама всегда скучает, когда уезжает из дома надолго.

– Это правда. Кстати, раз уж мы заговорили о Блер, о какой броши ты говорила мне по телефону?

– Это прелестная старинная вещица работы Жана Буве. Скорее всего она сделана в тридцатые годы. Мне показалось, что она очень понравилась бы маме. Чувствуется стиль, но при этом вещь изящная и неброская. Бриллианты, оправленные в платину. Брошь подписана автором. Она очень ценная. Андре абсолютно случайно нашел ее.

– Полностью полагаюсь на тебя. Скажи, на тебе то самое перо, которое Андре подарил тебе на день рождения? – Дерек с восхищением рассматривал изящную брошь на лацкане ее темного костюма.

– Знаешь, она мне ужасно нравится! Да, я практически не снимаю ее с тех пор, как Андре вручил мне подарок. Она подходит к любой моей вещи. И днем ее можно носить, и на вечерних туалетах она прекрасно смотрится. Брошь Буве того же класса, Дерек. Ее можно носить всегда и со всем.

– Как ты понимаешь, мне сначала хотелось бы на нее взглянуть. Судя по твоему отзыву, я думаю, что это будет прекрасный подарок для Блер. Вообще-то, я собирался пройтись с тобой в «Джардин» после обеда.

– Великие люди думают одинаково, – засмеялась Стиви. – Мне самой пришла в голову та же идея, когда я шла сюда.

Дерек кивнул и спросил:

– Тебе понравился подарок на день рождения, который ты получила от Майлса?

Стиви внимательно посмотрела на отчима.

– О, так ты знал об этом?

Дерек рассмеялся, как мальчишка, заразительно.

– На самом деле мы с Блер знали, но Майлс заставил нас поклясться на Библии, что мы сохраним секрет.

– Это прекрасный портрет Хлои! И Майлс так быстро его написал. На одном дыхании, как он сказал мне. Он по-настоящему хороший художник, ты согласен со мной? Мне иногда непонятно, почему он работает для сцены, хотя там он тоже добивается больших успехов.

– Портрет Хлои ему необыкновенно удался, ты права. А почему он работает для сцены, я тоже не понимаю. Наверное, основная причина в том, что ему нравится то, что он делает. И нравится такой образ жизни. – Дерек внимательно посмотрел на Стиви. – Ты уже виделась с Гидеоном, с тех пор как приехала?

– А, переходим, так сказать, к обратной стороне Луны? Да, мы уже… – Стиви оборвала фразу.

Подошедший официант поставил коктейли.

Отпив из своего бокала несколько глотков, Стиви продолжила:

– Мы вчера обедали вместе: Хлоя, Гидеон и я. Мне тоже показалось, что он был очень мрачен и напряжен. Майлс, как видишь, не ошибся.

– А что говорил сам Гидеон? Он тебе что-нибудь рассказал? Признался, что его беспокоит?

– Нет, Дерек. И я не хотела его расспрашивать в присутствии Хлои. Не забывай, ему уже двадцать семь. Он считает себя взрослым мужчиной, который сам может позаботиться о себе. И все-таки, что бы это ни было, я надеюсь, что Гидеон справится с этим. Молодые быстро восстанавливаются.

– Это правда, – согласился Дерек. Ему показалось, что лучше отойти от этой темы, и он предложил Стиви: – Давай-ка посмотрим меню и закажем обед, дорогая.

– Я знаю, что буду… То же самое, что всегда «У Гарри». Китайский салат и ризотто.

– А я предпочитаю рыбу и спагетти. Нельзя побывать здесь и не отведать знаменитых спагетти, – уточнил Дерек и погрузился в изучение меню.

Когда он наконец поднял глаза и взглянул на Стиви, она вдруг решительно произнесла:

– И все-таки больше всего меня беспокоит не Гидеон, а Брюс.

– Брюс? – удивился Дерек. – А что такого случилось с Брюсом?

– В том-то и дело, что я не совсем понимаю, что происходит. В субботу я долго работала с Гилбертом Дрекселом, и он сказал мне, что очень беспокоится о Брюсе. И он сделал ударение на «очень». Гилберт считает, что Брюс выглядит усталым и слабым, но похоже, что Брюс решил снова вернуться на фирму. Гилберт сказал мне, что в последнее время Брюс приходит в демонстрационный зал гораздо чаще, чем раньше. Гилберту кажется странным – ведь Брюс уже давно практически отошел от дел.

– Интересно. – В голосе Дерека появилась озабоченность. Ему вдруг пришло в голову, что у Брюса, возможно, появились такие же подозрения в отношении Найгела, как и у Стиви. – А Гилберт больше ничего тебе не сказал? – спросил он.

– Только что Брюс держится очень замкнуто. – Стиви в недоумении покачала головой. – Гилберт очень волновался и несколько раз возвращался к этой теме. Я спросила, не считает ли он, что у Брюса приступ старческой подозрительности, но Гилберт ответил, что на это совсем не похоже. Он добавил, что с головой у Брюса все в порядке, это его точные слова.

– Да. – Дерек задумался. – Вообще-то ему уже за восемьдесят. Ты еще не виделась с ним в этот приезд?

– Нет, я обедаю с ним завтра. Мы всегда обедаем вместе в Сочельник, это стало традицией.

– Брюс всегда казался… неразрушимым, вот, я нашел нужное слово. Но никто из нас, увы, не обладает этим качеством. Никто из нас не вечен, хотя мы часто думаем и поступаем, как будто это не так.

Дерек сказал это так торжественно, что Стиви не могла не улыбнуться.

– Но если кто-то и принадлежит вечности – это ты, Дерек. Ты ведь снялся в стольких фильмах. В некотором смысле ты будешь жить вечно.

Дерек ответил ей улыбкой, но ничего не сказал. Стиви продолжила:

– Когда я сказала, что меня волнует Брюс, я имела в виду не его здоровье, а его поведение. Не могу понять, зачем ему понадобилось курировать дела фирмы, в этом нет никакого смысла.

– Думаю, что он сам тебе расскажет, когда вы увидитесь завтра.

– Я тоже на это надеюсь.

– Ну что ж. Давай все-таки закажем обед? – сказал Дерек, потягивая коктейль. Но мысль о поведении Брюса озадачила и его. Может быть, старый брюзга знает что-то, неизвестное им?

15

– Я знаю, ты мне сейчас ответишь, чтобы я не лез не в свое дело, но я все равно скажу тебе то, что собирался. – Майлс замолчал и добавил строго: – Так что хочешь или не хочешь, а тебе придется меня выслушать.

Гидеон исподлобья сердито взглянул на брата, но ничего не ответил. Он увидел отражение самого себя: те же голубые глаза, темно-русые волосы и правильные черты лица. Красивый молодой человек его брат Майлс. И очень обаятельный. Он пользуется большим успехом у женщин. И прекрасно это знает. У них с братом, в сущности, одни и те же проблемы. В конце концов, они близнецы и похожи как две капли воды. Как говорила Стиви, две горошины из одного стручка.

– Ну же, Гидеон, что ты молчишь?! – воскликнул Майлс, наклоняясь к брату. Они сидели за столиком в Марк-клубе на Чарльз-стрит, где обедали сегодня после долгого перерыва, хотя всегда любили бывать вместе.

Гидеон улыбнулся и сказал:

– Я жду, что ты честно расскажешь мне, что тебя волнует. Выкладывай. Я тебя не съем. И не скажу, чтобы ты не лез не в свое дело.

– Отлично. Меня волнуешь ты. Или скорее твое поведение в последние несколько месяцев. Ты ведешь себя как разочарованный во всем мрачный меланхолик. Или, еще хуже, как человек, который опустился на дно и даже не пытается выплыть. Ты постоянно мрачен, неразговорчив, возникает ощущение, что ты чем-то озабочен. Мама тоже это заметила, Гид, и теперь, пока она не выяснит, в чем дело, она от тебя не отстанет. Ты же знаешь, что, когда она вцепится во что-нибудь, она, как бульдог, ни за что не выпустит.

– Спасибо за предупреждение, Майлс, с мамой я разберусь. Это правда, мне было здорово не по себе в последнее время.

– Но, ради бога, скажи наконец, в чем дело?

– Женщины. Проклятое племя. Женщины – только и всего.

– Какие женщины?

– Ну, на самом деле только одна женщина. Это Марго Сондерс, если уж ты хочешь знать все. Она устроила мне веселую жизнь, с тех пор как мы расстались. Вернее, с тех пор как я с ней расстался.

– Ты хочешь сказать, что она преследовала тебя?

Гидеон помолчал, а затем, понизив голос, пояснил:

– Инсценировка «Роковой страсти» в реальной жизни. Видел этот фильм?

– Видел. Но подожди, ты же не женат и…

– Это правда, – перебил брата Гидеон. – Но это не помешало ей преследовать меня и изводить всевозможными угрозами, она была совершенно невыносима.

– Могу себе представить! Оскорбленная женщина – это действительно страшно! – Майлс с сочувствием посмотрел на брата и добавил: – Может быть, я смогу чем-нибудь помочь?

– Да нет. Но все равно спасибо. На самом деле сейчас она уже готова уйти с моего пути и вести себя как милая и воспитанная девушка и не причинять мне больше никакого беспокойства.

– Почему ты так считаешь?

– Она пообещала мне это.

– И ты ей поверил?

– На все сто процентов.

Гидеон заметил, что брат сомневается в волшебном превращении Марго Сондерс в кроткую овечку, и сказал:

– Уверен, она прекратит создавать мне проблемы.

– И как тебе удалось ее усмирить? – Майлс вопросительно поднял бровь, в его глазах было недоверие.

– Я заявил Марго, что расскажу все о ее поведении Джеку Беллангеру, моему другу, журналисту. О ее преследовании, угрозах и многом другом, о чем сейчас не хочу даже вспоминать. И это вернуло ее на путь истинный. Ни одна молодая девушка из общества не захочет видеть свое имя на страницах газет, упомянутое в колонке сплетен, которую читают все ее знакомые.

– Неужели она действительно поверила, что ты способен на это?

– Представь себе. Она видела меня в обществе Джека, знает, что мы вместе учились в Итоне и что мы с ним близкие друзья. Кроме того, Марго всерьез боится ребят с Флит-стрит после жуткого скандала с ее братом. Тогда она была в ужасном трансе, а ее мать перенесла какое-то нервное заболевание.

– Очень умно с твоей стороны, Гид. И когда ты все это устроил?

– Не будь таким подозрительным, – засмеялся Гидеон. – Я говорю тебе правду. Я пригрозил Марго устроить шумный скандал неделю назад.

– Почему же вчера, когда ты обедал с мамой и Хло, ты был как в воду опущенный?

– Это мама тебе сказала?

Майлс кивнул в ожидании ответа.

Но Гидеон решил не отвечать на вопрос брата. Он предпочел сменить тему разговора.

– Когда же наконец принесут эти знаменитые грибы? Я уже умираю от голода!

– Я тоже. Надеюсь, что скоро. Когда я заказывал столик, Бруно сказал, что у них сегодня напряженный день. Смотри, все столы заняты. Он по старой памяти сделал нам одолжение.

– Заметно!

Несколько минут Гидеон отрешенно смотрел перед собой невидящими глазами. Наконец, приняв решение, он сказал брату:

– Послушай, Майлс, у меня на самом деле все в порядке. Хотя эти последние несколько месяцев мне было здорово не по себе. Но теперь, когда мне удалось справиться с Марго, думаю, будет полегче.

– Рад это слышать.

Майлс отпил глоток красного вина и сказал:

– Можно тебя еще кое о чем спросить?

– Давай.

– Почему ты порвал с Марго? Я думал, что ты наконец встретил свою женщину.

– Я и сам так думал. Но только в начале наших отношений. И, увы, очень недолго. В сущности, из-за этого я и порвал с ней. Потому что она оказалась совсем не «моей» женщиной, а совершенно чужим человеком.

– Бывает. – Майлс откинулся на спинку стула.

– А что насчет Алисой Грейнджер? – задал ему вопрос Гидеон. – Ты в последнее время ничего о ней не говоришь.

– То же самое, что у тебя с Марго, старик. Не то, что мне надо. Она прелесть, и я иногда встречаюсь с ней, но так, от случая к случаю и совсем не так, как раньше. Просто так легче, чем резко рвать отношения. И потом, она не заслужила плохого отношения. В сущности, она славная.

– Знаешь, Майлс, вчера за обедом мама сказала мне, что Найгел появлялся в Нью-Йорке после аукциона Сотби. К чему бы это?

– Я тоже удивился, когда узнал. Есть соображения на этот счет, Гид?

Гидеон пожал плечами.

Братья обменялись понимающими взглядами, наконец Гидеон сказал:

– Не знаю, что и подумать. Найгел ведь и мне не сказал, что собирается в Нью-Йорк. Но, с другой стороны, он и не обязан передо мной отчитываться. В последнее время он сам не свой. Резкий, нетерпеливый, несдержанный. – Гидеон задумался и добавил: – И очень скрытный.

– Мама считает, что он что-то замышляет против нее, – решился Майлс.

– Она говорила мне.

– И что ты думаешь?

– Ничего. Я очень редко вижу Найгела в «Джардин». Думаю, что и никто ничего не знает, ты же знаешь: о чем думает Найгел, знает один только Найгел. Если он что-то и задумал, он никого не станет посвящать в свои планы.

– Ты прав, – согласился Майлс. – Если бы я с ним увиделся, может быть, мне удалось бы что-нибудь выяснить в разговоре с ним. Или хотя бы подтолкнуть его к разговору. Но у меня не было времени заехать на фирму.

– Не волнуйся, на Рождество ты увидишь и его, и Тамару, и малышей.

Майлс удивился.

– Но ведь Найгел всегда на Рождество с Тамарой и детьми отправляется в Париж. Что это вдруг он изменил свои планы на этот раз?

– Отец Тамары был болен – сердечный приступ. И ее родителей в Париже не будет, они решили поехать на рождественские каникулы куда-нибудь, где климат более мягкий для сердечников. На Мартинику или что-то в этом роде.

– Значит, мы будем праздновать с Найгелом. Вся семья в сборе, как мило!

– Но ведь есть еще Тамара, его прекрасная русская женушка.

К ним подошел официант с подносом.

– Наконец-то наши грибы в горшочке! – обрадовался Майлс.

– Хорошо, что их принесли в этом году, – пробормотал Гидеон.

Майлс не смог удержаться от смеха.

– Мы могли бы и не ждать так долго, Гид. Заказали бы какие-нибудь закуски – креветки или копченого лосося.

– Не придирайся, – пробурчал Гидеон. – Ты же знаешь, как я люблю поворчать.

– Даже слишком хорошо.

Еда была вкусной, и несколько минут прошло в молчании. Затем Майлс серьезно посмотрел на брата и снова спросил:

– Все-таки положа руку на сердце скажи, действительно все твои проблемы с Марго позади? Что она не будет больше тебя преследовать и изводить?

– Совершенно уверен, – так же серьезно ответил Гидеон. – Должен признаться, у меня словно гора с плеч свалилась. Я ведь был просто в отчаянии. Даже жить не хотелось. Она вела себя просто невозможно, превратила мою жизнь в ад.

– Жаль, что ты не рассказал мне об этом раньше, может быть, я бы как-нибудь помог.

– Ты знаешь, я словно находился в какой-то изоляции, никому не мог открыться.

– И зря. Мы же близнецы. Когда у тебя в душе ад, у меня, по крайней мере, чистилище. Помогая тебе, я бы помог себе. Обещай мне, что на следующую дуэль ты позовешь меня в секунданты.

Гидеон улыбнулся.

– Обещаю. Но и ты не забывай обо мне. Может быть, и я могу тебе пригодиться.

Майлс с любовью посмотрел на брата и сказал:

– Ты не можешь себе представить, какое облегчение я испытываю, когда вижу, что ты снова начал улыбаться, Гид.

Гидеон кивнул.

– Она меня здорово достала, Майлс.

– Тебе не повезло, что пришлось пройти через это.

– Давай больше не будем об этом говорить. Все уже позади.

Майлс далеко не был уверен в этом, но тему разговора решительно сменил:

– А что ты скажешь о Хло? Она не будет мешать тебе в магазине?

– О, ничуть. Она молодец, хорошая девочка. И потом, Хло собирается приходить всего на пару часов в день, пока они будут в Лондоне.

– Я рад, что мама все-таки разрешила ей потолкаться в «Джардин». Это очень умный ход с маминой стороны. Может быть, Хло передумает идти работать на фирму и вернется к своим прежним планам.

– Надеюсь. Представляю, как мама расстроилась, когда Хлоя преподнесла ей этот сюрприз! Но она молодец, что не стала давить на Хлою…

– Да, наша мать всегда была хорошим игроком. Ты хоть понимаешь, как нам повезло иметь такую мать, как Стиви Джардин?

– Еще бы я не понимал! – воскликнул Гидеон. – Она у нас лучше всех. Единственная и неповторимая.

Майлс кивнул и тихо сказал:

– Я хотел бы добавить кое-что к нашему предыдущему разговору. Пообещай мне, что, если у тебя в будущем появятся серьезные проблемы, ты расскажешь мне о них и примешь мою помощь, если она понадобится.

Гидеон только кивнул в ответ. Майлс и не предполагал, в какое трудное положение он поставил брата. В этот момент Гидеону хотелось выложить Майлсу все. Но внутренний голос останавливал его: «Не делай этого. Это не только твоя тайна». И Гидеон молчал.

Трудно что-то скрывать от родного брата, тем более от близнеца. В следующие несколько минут Гидеон старался не встречаться глазами с братом, он боялся выдать себя и рассказать все, что должно было остаться в тайне.

Гидеон Джардин сидел в своей квартире на Кадоган-сквер, погруженный в мрачные размышления. Уже пробило семь, надо было одеваться к ужину, на который его пригласили друзья. Но воля и энергия покинули его, и у Гидеона не было сил пошевелиться.

В комнате горела только одна настольная лампа, но даже ее мягкий свет казался Гидеону чересчур ярким и назойливым. Он наклонился и выключил лампу, затем лег на софу у окна, вытянув и скрестив длинные ноги.

Темнота успокоила его. Тишину подчеркивало тиканье часов на каминной полке, отдаленное гудение моторов за сквером, шуршание колес по мокрому асфальту. Настойчивый однообразный шум дождя.

Хорошо, что он повидал сегодня Майлса и открыл ему свои проблемы. Во всяком случае те, о которых можно было рассказать.

Марго действительно здорово испортила ему жизнь, она никак не хотела отпускать его и боролась, чтобы его удержать. При этом ее поведение становилось все отвратительнее. Но ничего не могло заставить Гидеона оставаться с женщиной, которую он не любил.

Марго угрожала ему, следила за ним, постоянно звонила на работу и домой. Она превратила его жизнь в ад, пока, наконец поняв, что ее ничто не остановит, Гидеон не прибег к последнему средству: пригрозил Марго, что расскажет обо всем Джеку Беллангеру.

Только эта угроза и сработала. Марго ненавидела прессу и панически боялась журналистов. Она была убеждена, что именно они распяли ее брата и разрушили здоровье матери. В некотором смысле это было правдой, но стоило ли винить во всем журналистов? Они лишь делали свою работу, а Джулиан Сондерс сам подставил себя под удар из-за своих финансовых махинаций в Сити. Гидеону было искренне жаль миссис Сондерс, мать Марго и Джулиана, невинную жертву обстоятельств.

Гидеон никогда не забудет выражения ужаса и изумления на лице Марго, когда он пригрозил ей, что расскажет своему другу Джеку обо всех этих грязных уловках и интригах, которые она плетет вокруг него.

Когда Гидеону в первый раз пришла в голову мысль о таком способе избавления от ее упорных преследований, он тут же выкинул эту идею из головы. Ему было противно даже думать о том, что можно поступить подобным образом с женщиной. Но, в конце концов, Гидеон пришел к выводу, что Марго не оставила ему выбора. Это было его последнее и, судя по всему, единственное оружие против ее безумных истеричных выходок.

Марго потеряла всякий контроль над собой, Гидеон даже стал опасаться за свою жизнь. В двадцать семь лет ему совсем не хотелось умирать от руки ревнивой неуравновешенной женщины.

Но было и еще одно обстоятельство. Марго знала его уязвимое место, знала то, о чем сам Гидеон боялся даже думать, и это делало Гидеона совершенно беззащитным перед ней. С другой стороны, пока страх перед Джеком Беллангером будет висеть, над головой Марго как дамоклов меч, он будет в безопасности.

Глаза Гидеона закрылись, и он погрузился в воспоминания. Перед его глазами пробегали картины последнего вечера с Марго.

Он резко открыл глаза, не желая больше возвращаться в этот кошмар. Но против своей воли снова в который раз вернулся к навязчивым воспоминаниям. В тот вечер, больше трех месяцев тому назад, они с Марго ходили ужинать в ресторан, а потом поехали к ней домой. И это было ошибкой. Гидеон не мог, не хотел остаться у нее. Ему нужно было остаться одному, уйти, вернуться домой. Перспектива провести ночь с Марго не вдохновляла его. К тому же в его жизни появилась женщина, отношения с которой, казалось, давно ушли в прошлое. Теперь она неожиданно снова возникла в его жизни.

Но Марго настояла, чтобы он остался. Ничего хорошего из этого не вышло.

Вначале Марго вела себя как нежная, понимающая и любящая женщина. Но вдруг совершенно неожиданно для него, когда Гидеон начал одеваться, она набросилась с обвинениями.

– Это из-за нее ты импотент со мной! – кричала она голосом рыночной торговки. – Я всегда знала, что ты будешь мне изменять! Всем известно, что ты бабник! Но я не думала, что это так быстро начнется!

Обескураженный ее словами, в которых была доля правды, Гидеон молча смотрел на Марго. Впервые в жизни женщина назвала его импотентом, и это был болезненный удар. Он не стал ничего говорить в свое оправдание, понимая, что любые его слова Марго использует против него самого.

– Я видела тебя с ней! – кричала Марго. Это подействовало на Гидеона как разрыв бомбы.

Он пытался держать себя в руках и ничего не отвечать Марго. Как будто еще тогда он предвидел, что неприятностей с Марго не избежать. Но он и представить не мог объема свалившихся на него неприятностей!

Молчание Гидеона, казалось, только разжигало ее. Марго рассказала, где она видела Гидеона, и описала его спутницу.

«Красавица блондинка – это не новость, когда речь идет о тебе. Но выглядит она старше тебя. Вот это уже странно. – И чтобы у Гидеона не осталось сомнений в том, какое оружие против него у нее в руках, Марго добавила: – Ее лицо показалось мне знакомым. Я только не могу припомнить ее имени».

Ему оставалось только отчаянно надеяться, что она не вспомнит. Иначе это конец. Для него. И для других. Гидеон вспоминал, как он, не говоря Марго ни слова, закончил одеваться и, не попрощавшись, ушел. Но для него это было прощанием. Прощанием навсегда. На следующий день Гидеон сказал Марго, что все кончено. Но она не захотела смириться с его решением и начала преследовать его.

Резкий звонок телефона поднял его на ноги. Гидеон был рад возможности вырваться из вязкого потока воспоминаний. Он схватил трубку и раньше, чем успел сказать «алло», услышал:

– Привет, дорогой.

– Ленор? – Гидеон прижал трубку к уху. Это была она. Он с первого же звука узнал ее голос.

– Конечно. У тебя все в порядке?

– Где ты?

– В деревне, в Йоркшире. Здесь холодно и сыро.

– А как же ты звонишь мне? Это не опасно?

– Не беспокойся. Я сейчас одна.

– А дети?

– Со мной. Я не их имела в виду…

– Я понял, кого ты имела в виду, – прервал ее Гидеон. – Господи, как я скучаю, а ведь прошло всего два дня.

– Я чувствую то же самое.

– Я не могу мириться с мыслью, что он рядом с тобой и…

– Ради бога, не надо, Гид. Не мучай сам себя. Ты же понимаешь, что пока не может быть по-другому.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты была рядом! – сказал он, представляя себе ее нежное лицо, светлый ореол волос и глубокие серые глаза.

– Мне тоже. Быть в твоих объятиях, прижаться к тебе, целовать тебя. Я обожаю, когда ты целуешь меня, любимый. С самого детства. Ты уже тогда отлично целовался, но теперь, когда ты стал взрослым, ты целуешься еще лучше. – Ее мягкий смех звучал хрипловато. – Это какое-то колдовство, но я чувствую твои губы на своих губах. О Гидеон, скажи мне, что бы ты хотел сейчас сделать со мной.

– Я не могу, – ответил он.

– Почему? – нежно прошептала Ленор.

– Ты слишком возбудила меня.

– Господи, как мне хотелось бы быть сейчас рядом с тобой. Любить тебя. Я хотела бы быть рядом с тобой каждый день, всегда, всю жизнь.

– Ты должна развестись с ним, Ленор. Скажи ему все, скажи, что мы любим друг друга. Оставь его.

– Ты ведь не из тех, кто женится, Гидеон. Ты и сам это знаешь. Все, кто знает тебя, согласятся со мной.

– Черт с ними, со всеми, и с тем, что они знают. Ничего они не знают! – закричал Гидеон. – Я люблю тебя. Я всегда любил тебя! С самого детства. Теперь я это понял.

– И я тоже. И буду любить тебя до самой смерти.

– Не надо говорить о смерти. Давай поговорим о жизни, о нашей жизни с тобой. Переезжай ко мне в Нью-Йорк. Начнем все сначала.

– Гидеон, у меня дети. Ты даже крестный отец одного из них. Как я могу переехать к тебе?

– Ты должна развестись, – твердо сказал он.

– Гидеон, но я…

– Я хочу жениться на тебе. Господи, неужели ты этого не понимаешь? – перебил он ее и рассмеялся. – Не самый обычный способ делать предложение женщине, которую любишь. По телефону. Но у меня нет выбора. Элеонора Элизабет Джейн Армстронг, ты выйдешь за меня замуж? Прошу тебя, скажи мне «да»!

– Как только смогу, Гидеон. – После паузы она продолжила: – Если бы я сейчас была рядом с тобой, дорогой, я бы сумела поблагодарить тебя так, что тебе бы обязательно понравилось.

– Перестань, детка. Ты меня сведешь с ума.

– Прости. Ты серьезно это сказал, Гид? Насчет женитьбы?

Какое-то время он молчал, затем сказал твердо и уверенно:

– Да. Совершенно серьезно. И, что еще более серьезно, я в первый раз в жизни делаю предложение женщине.

– Этого просто не может быть!

– Тем не менее это так.

– Но ты уже делал предложение. Мне же. Когда мне было десять, а тебе девять. За конюшнями в Эсгарт-Энде, помнишь? И я ответила «да».

– А сейчас ты ответишь «да»?

– Я уже ответила. Я же сказала «как только смогу», разве ты не слышал?

– Малком даст тебе развод?

Ленор молчала.

– Ну, что ты молчишь?

– Я надеюсь, Гидеон. Но ты знаешь, какой у него характер. Он так упрям! Он прекрасно знает, что наши отношения исчерпали себя давным-давно, но не хочет признать это. Вряд ли он любит меня, но он ни за что не захочет, чтобы я принадлежала другому.

– Я сам поговорю с ним.

– Нет! Только не это. Это на него подействует как красная тряпка на быка. Он и так всегда настороженно относился к тебе. Он видел, что ты неравнодушен ко мне.

– Это правда.

– Слава богу, что это правда. Я так люблю тебя! Какие у тебя планы на сегодняшний вечер?

– Маллингхемы пригласили меня на рождественскую вечеринку.

– А с кем ты идешь?

– Один. Я стал настоящим отшельником, Ленор. С тех пор как мы с тобой вместе, любовь моя.

– Рождество без тебя будет ненастоящим. – Она горестно вздохнула. – Ну что ж, это время полагается посвящать детям. Как жаль, что я так далеко, а то мы могли бы видеться каждый день, милый.

– Я знаю, малыш. Меня тоже ожидает скучное Рождество, потому что рядом нет тебя. Когда ты возвращаешься в Лондон?

– Не раньше воскресенья, двадцать девятого.

– Увидимся в понедельник?

– Да. Слушай, у меня появилась идея, – Ленор понизила голос и тихо сказала: – А ты можешь освободиться в первой половине дня?

– Да. А что?

– Я могла бы подъехать часам к десяти, чтобы вместе позавтракать. Тихий, скромный завтрак вдвоем. – В ее голосе зазвучали волнующие нотки.

– В постели, – с мужской прямотой уточнил Гидеон.

Ленор так заразительно засмеялась, что Гидеон не удержался и тоже расхохотался. Конец разговора был посвящен бесконечным объяснениям в любви и описаниям ее воплощения.

Повесив трубку, Гидеон задумался о том, что они наговорили друг другу. Он попросил Ленор оставить мужа и получить развод. И сказал, что хочет на ней жениться. Гидеон не чувствовал ни сомнений, ни тревоги. Гидеон хотел жениться на Ленор и был абсолютно уверен в своих и ее чувствах. Он знал Ленор Филипс всю свою жизнь, они вместе росли, и он любил ее с тех пор.

Именно в этом была причина его бесконечной погони за женщинами все эти годы. Ленор была для него той единственной, без которой жизнь бессмысленна. Но она вышла замуж за Малкома Армстронга, когда он отошел от нее, не понимая, как сильно ее любит.

Одну вещь Марго Сондерс поняла правильно. Он был импотентом с ней из-за Ленор. Это единственная женщина, с которой он хочет заниматься любовью.

Итак, он сделал предложение, и она его приняла. Господи, какое же блаженное облегчение узнать наконец, для чего ты пришел на эту землю.

Ленор.

16

– Я прекрасно себя чувствую, Стиви. Намного лучше, чем в последние годы. Спасибо тебе за внимание, – сказал Брюс Джардин, улыбаясь невестке.

Стиви удовлетворенно кивнула и заботливо спросила:

– А как ваша подагра? Она не беспокоила вас в последнее время?

Он кивнул.

– Подагра никого не оставляет в покое, но, к счастью, мой врач порекомендовал мне новое лекарство, которое делает чудеса.

Стиви собиралась подробнее расспросить Брюса о лекарстве, но тут послышался стук в дверь библиотеки, и на пороге появился дворецкий с подносом. Предлагая напитки, вначале он подошел к Стиви, затем к Брюсу.

– Спасибо, Алан, – поблагодарила Стиви и, подождав, когда Брюс возьмет свой бокал, сказала: – Счастливого вам Рождества и крепкого здоровья.

– И тебе, Стиви. Желаю тебе счастливого Рождества, дорогая.

– Спасибо.

Отпив глоток шерри, Стиви внимательно посмотрела на свекра. Он действительно хорошо выглядел. Стиви была приятно удивлена, когда, приехав на Уил-тон-Кресчент некоторое время назад, вошла в библиотеку и увидела Брюса. После разговора с Гилбертом Дрекселом накануне она ожидала, что увидит нервного, возбужденного инвалида. Брюс же, напротив, был крепок и спокоен. Ему нельзя было дать его восемьдесят два года.

Высокий, подтянутый, с резкими чертами лица и посеребренными временем волосами, Брюс являл собой классический тип английского джентльмена, занимающего высокое положение в государственном аппарате.

Этим утром он был одет в сшитый на заказ синий костюм и голубую рубашку. Чем больше Стиви смотрела на Брюса, тем больше проникалась уверенностью, что его жизнь потекла по новому руслу. В их последнюю встречу – всего лишь пару недель тому назад – он выглядел растерянным и слабым.

Как будто прочитав ее мысли, Брюс сказал:

– У меня теперь новый врач, Стиви, и он просто делает чудеса с помощью новых лекарств, которые он прописывает мне от многочисленных болезней. Кроме того, он направил меня к диетологу – она американка, – и эта милая дама разработала для меня специальную диету с разными витаминами и добавками. Поглощаю столько таблеток, что просто не понимаю, почему я еще не начал греметь при ходьбе.

Брюс рассмеялся, и Стиви с удовольствием поддержала его.

– Но ее метод дает прекрасные результаты, ты не находишь?

– Должна вам сказать, я сразу заметила, что вы выглядите несравненно лучше, чем при нашей последней встрече, Брюс.

Неожиданно зазвонил телефон, и Брюс, извинившись перед Стиви, взял трубку.

– Да, Алан?

Последовала пауза, пока он слушал дворецкого, затем он сказал:

– Хорошо, позови ее к телефону.

Пока он разговаривал по телефону, Стиви повернулась к камину и, уйдя в свои мысли, смотрела на огонь. Тридцать один год прошло с тех пор, как она познакомилась с Брюсом. Тогда ей было всего шестнадцать. Вся ее взрослая жизнь прошла на его глазах.

Не всегда их отношения были такими теплыми, как сейчас. Много лет невидимая война то полыхала пожаром, то превращалась в короткие пограничные стычки. Но они преодолели свои разногласия. Мир на приемлемых для обеих сторон условиях был давно заключен и приносил прекрасные плоды. Стиви смогла простить все, что ей пришлось перенести по вине Брюса и его недалекой супруги Алфреды. И хотя в глубине души сохранилась память обо всем, Стиви стремилась никогда не возвращаться к этим воспоминаниям.

Первые годы противостояния были погребены в далеком прошлом, и она искренне радовалась этому. В конце концов, Брюс стал ее добрым другом, и Стили полностью доверяла ему, поняв, что они находятся по одну сторону баррикад. Она, в свою очередь, уже много раз доказала свое право принадлежать к семье Джардин, и это радовало Брюса. Брюс верил Стиви, полагался на нее и был с ней совершенно откровенен.

Оторвав взгляд от языков пламени, Стиви осмотрела библиотеку и решила, что вложенные ею в переделку интерьера этой комнаты труды окупились с лихвой. Когда Брюс этим летом попросил ее «оживить» его библиотеку, Стиви не сомневалась в результатах. И хотя она оставила нетронутыми отделку стен и книжные полки, но, сменив старый выношенный ковер, обивку софы и кресел и мрачные драпировки, Стиви изменила саму атмосферу комнаты. Теперь библиотека была полна света и вызывала радостное настроение. Она потеряла печать викторианской эпохи, которая ложилась на все, к чему прикасалась Алфреда, отдававшая предпочтение темным тонам и давно вышедшим из моды тканям.

Осматривая комнату, Стиви обратила внимание на два свежераспустившихся цветка орхидеи. Чтобы оживить интерьер, она устроила маленький зимний сад на консольном столике. Стиви изменила бы себе, если бы, декорируя комнату, забыла о цветах. И теперь она взяла на заметку, что следует на зиму переставить растения в более светлое место.

Вскоре Брюс закончил телефонный разговор, повесил трубку и вернулся к своему креслу у камина. Устроившись напротив гостьи, он сказал:

– Мне очень жаль, Стиви, что я не смог поздравить тебя сразу же после покупки «Сверкающего властелина». Это твоя большая победа. И я горжусь тобой, очень горжусь, как и все мы в фирме «Джардин». Я считаю, что это очень важно для фирмы. Мы привлекли много новых клиентов. Кстати, должен отметить, что ты прекрасно уладила дело с прессой. Отзывы были именно такими, как надо. Ничего кричащего. Очень достойно. Ты молодец!

Пораженная его словами, Стиви воскликнула:

– Но ведь вы считаете, что я слишком дорого заплатила за этот бриллиант!

– Ничего подобного, – засмеялся Брюс, любуясь невесткой. – Я думаю, что «Сверкающий властелин» стоит намного дороже. Но кто бы ни был твой основной соперник, он сыграл тебе на руку тем, что так быстро вышел из игры. Я читал подробный отчет о торгах на аукционе и получил большое удовольствие.

Помолчав немного, Брюс серьезно добавил:

– Если бы тебе пришлось заплатить за «Сверкающий властелин» двенадцать миллионов, я бы одобрил и это.

– Вот как… – растерянно проговорила Стиви.

– Что с тобой, Стиви? – заволновался озадаченный Брюс. Он заметил ее напряжение и не пропустил изменившийся тон. – Ты не похожа сама на себя. Что-нибудь случилось?

– Найгел сказал мне, что вы считаете, что я слишком дорого заплатила за «Сверкающий властелин» и что…

– Но это полная чепуха! – воскликнул Брюс, перебив Стиви. – Я и не представляю, что это ему в голову пришло!

– Он сказал, что вы сами ему говорили.

– Но это неправда! – Брюс нахмурился, и в его голосе послышалось раздражение. – Он лжет! Это возмутительно! Я заставлю его ответить за эти слова!

– Он мне сказал, что вы считаете, что я всегда слишком дорого покупаю камни.

Брюс выпрямился в кресле, его лицо побелело. Стиви знала, что это признак гнева. Она хорошо изучила свекра за эти годы. В такое бешенство он приходил крайне редко.

Через некоторое время Брюс, видимо, овладел собой и сказал ровным, спокойным голосом:

– Я не могу понять, с какой целью Найгел солгал тебе? Зачем он выдумал вещи, которых я никогда не говорил? – Брюс в недоумении покачал головой. – Я был очень рад, что ты купила этот камень. Я сказал Найгелу, что ты прекрасно провела торги, и попросил поздравить тебя.

– Может быть, именно поэтому?

Брюс откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на Стиви.

– Если это так, то Найгел совсем не так умен, как я думал. Он должен был понимать, что правда выйдет наружу и он сам загонит себя в ловушку этой ложью?

Стиви думала так же, но и у нее не было ответа на эти вопросы. Говорить со свекром о своих подозрениях подробно ей не хотелось. Стиви была уже вполне уверена, что Найгел ведет двойную игру, как она и подозревала.

Брюс поерзал в кресле и отпил шерри. Он напряженно анализировал ситуацию.

В библиотеке стало очень тихо. Тиканье старинных часов на камине и треск поленьев в очаге только подчеркивали эту гнетущую тишину.

Наконец Стиви нарушила молчание.

– Интересно, говорил ли вам Найгел, что он в начале декабря летал в Нью-Йорк? Он приходил в «Джардин» в понедельник, после аукциона девятого декабря. Найгел пробыл на фирме совсем недолго, и у него, казалось, там не было никаких дел. Он зашел в мой кабинет, мы немного поговорили, затем он передал мне ваше мнение по поводу «Сверкающего властелина» и ушел. Найгел собирался встретиться с султаном Кандреи, который, как он мне сообщил, предпочитает теперь иметь дело с ним, а не со мной.

– Какая чушь! Султан всегда стремился контактировать только с тобой, Стиви, и больше ни с кем. Мы оба знаем, что он неравнодушен к тебе. Когда ты ездила к нему в Кандрею, султан не скрывал, что хотел бы, чтобы ты осталась там навсегда.

Стиви не смогла не засмеяться, несмотря на всю серьезность этого разговора.

– Я не так уж уверена в этом, Брюс. Султан – большой льстец, как это принято у них на Востоке. Однако в одном я уверена.

– В чем же?

– Найгел приходил в магазин на Пятой авеню, чтобы затеять что-то вроде битвы со мной. Это было в день моего рождения, Найгел прекрасно помнил об этом, но даже не поздравил меня. И сделал он это специально. И еще одна вещь… У меня такое ощущение, что он интригует против меня. Он действительно что-то замышляет.

– Но с кем он может плести свой заговор, Стиви? – спросил Брюс с интересом, не отводя глаз от ее взволнованного лица.

– Я не знаю. – Стиви беспомощно посмотрела на свекра. Затем поморщилась. – Наверное, я скажу глупость, но все же я это скажу. С кем он плетет заговор? Ни с кем. Я думаю, Брюс, что он все задумал и осуществляет в одиночку. Найгел хочет выставить меня из фирмы. Он хочет управлять ею сам.

Брюса расстроили слова Стиви, и это немедленно отразилось на его лице. Он поднялся с кресла и встал у камина, опершись рукой на полку. Какое-то время Брюс молчал, затем обратился к Стиви:

– Не могу поверить, что Найгел может себя вести так глупо.

Он с грустью посмотрел на Стиви и тихо добавил:

– Он ведь знает, что будет твоим преемником. В один прекрасный день он станет главой фирмы. Он наследник. И он знал это всю свою жизнь. Ему совсем не нужно… интриговать.

Стиви кивнула, соглашаясь. Именно эти мысли не давали ей покоя. Они мешали ей поверить в происходящее. Стиви глубоко вздохнула: ей показалось, что Брюс сомневается в ее словах. Нет, не то! Его поведение изменилось, пропал гнев, осталась глубокая печаль в глазах. Вот в чем дело! Он тоже подозревал Найгела!

Стиви кивнула в подтверждение своим собственным мыслям и сказала тихо:

– Вы тоже подозревали его. Вы просто не хотели заговаривать об этом первым. Вы ждали, чтобы я вам открылась. Именно поэтому вы так часто наведывались в последнее время на фирму. Чтобы держать его под контролем и знать, что он затевает.

Не получив ответа от Брюса, Стиви продолжила:

– Я уверена, что я права, Брюс.

– Да, это так, – признался он наконец и глубоко вздохнул. – Я подозревал Найгела, хотя, по правде говоря, Стиви, я и сам не знал, в чем я его подозреваю.

Она с жалостью наблюдала за ним. Брюс отошел от камина и, обойдя комнату, опустился рядом с ней на софу. Он взял ее за руку и, глядя прямо в глаза, продолжил:

– Я совсем недавно узнал, что Найгел начал вести дела с некоторыми твоими личными клиентами. Я спрашивал об этом у Гилберта Дрексела, и он подтвердил, что Найгел распорядился переключить их на себя, не считаясь с их желаниями. Гилберт не видел в этом приказании ничего странного, ведь ты почти все время проводишь в Нью-Йорке. Я почувствовал что-то неладное, но положился на мнение Гилберта, хотя не должен был бы. Одним словом, я ничего тогда не сказал Найгелу.

– Но вам это показалось странным?

– Да, меня это удивило, – ответил Брюс. – В конце концов, когда клиент был готов истратить пять, десять, пятнадцать миллионов и даже больше, как это нередко бывало, я прекрасно знаю, что в этом случае ты садилась в «Конкорд» и прилетала в Лондон. Раздумывая над такими переменами, я наконец решился и переговорил с Найгелом. Он сказал, что всего-навсего стремится помочь, облегчить тебе жизнь и что ты ему очень благодарна за это.

Брюс глубоко вздохнул.

– У меня не было никаких оснований сомневаться в его словах. Но теперь я вижу, насколько я ошибался. Я доверял своему внуку. Я верил в него. Но сейчас я понимаю, что должен был сразу же поговорить с тобой, как только почувствовал неладное.

– Наверное, должны были. – Стиви подумала, что десять лет назад – и даже пять лет назад! – Брюс позвонил бы ей немедленно. Возраст все же сказывался. Снизились и острота реакции, и скорость принятия решения.

– Но это еще не все, – продолжал Брюс. – Хотя Гилберт тут уже ни при чем. Я начал замечать неприятные изменения в поведении Найгела в последнее время, и это очень обеспокоило меня.

– Что конкретно вы имеете в виду?

– Найгел стал резок, груб и нетерпелив. И легко выходит из себя. Он начал разговаривать с персоналом высокомерным тоном. Так не следует вести себя со служащими, и это не лучший способ управлять людьми. А также делами фирмы.

– Ну это неудивительно. Найгел всегда стремился показать, что он все знает лучше, он такой, как… – Стиви оборвала фразу. Она хотела сказать: «Такой, каким вы сами были в молодости». Но вместо этого произнесла: – Он может вести себя очень оскорбительно.

– Да, это правда. И агрессивно. В последнее время у него было несколько стычек с Гидеоном, хотя Гидеон не давал ему ни малейшего повода.

– Стычки с Гидеоном?

– Какие-то несущественные проблемы, неважные. Найгел преувеличивал их значение, раздувал дело из пустяка.

Брюс внимательно смотрел на Стиви, ожидая ее реакции. Его беспокоил этот разговор, и он испытывал к ней горячее сочувствие. Маленькая девочка-американка стала значительной личностью. Брюс своими глазами наблюдал за этим превращением. Уверенная в себе, спокойная, готовая к тяжелой работе и упорной борьбе.

Если Найгел собирается бороться с ней, он делает чудовищную ошибку. Брюс точно знал, кого он будет поддерживать в этой борьбе. Если, конечно, до этого дойдет.

Молчание затянулось.

Брюс заметил, что Стиви выглядит усталой и в ее глазах глубокая грусть. Ему стало бесконечно жаль ее. Стиви, зная, как проницателен ее свекор, собралась с духом и улыбнулась ему.

– Итак, вы сами подозревали Найгела…

Брюс кивнул.

– Правда, не понимая, в чем.

Он откашлялся и виновато сказал:

– Я на секунду не мог представить себе, что он хочет… – Глядя в сторону, Брюс закончил: – Что он хочет занять твое место, Стиви.

– Хотел, хочет и уже какое-то время занимает. – Она невесело рассмеялась и добавила: – Что ж, борьба за корону была всегда.

– Это так, – согласился Брюс.

– Как странно, Брюс. Еще в День Благодарения я приняла решение рассказать вам об этом. А потом, в самолете, передумала. Решила, что это подождет и я поговорю с вами после рождественских каникул. Не хотела портить праздники этими проблемами. И вот это произошло само самой.

– Может быть, это к лучшему, дорогая. Мы с тобой должны поговорить с Найгелом, что ты об этом думаешь?

Стиви закусила губу.

– Да. Поговорить нужно, но думаю, лучше я сделаю это сама.

– Мы должны вместе поговорить с ним, Стиви. Она непреклонно покачала головой.

– Я не согласна. Гораздо лучше будет, если мы с ним поговорим наедине. Прошу вас, Брюс, позвольте мне самой уладить это дело.

– Что ж, как хочешь, – ответил Брюс немного обиженно. Впрочем, он уже давно знал, что бесполезно спорить со Стиви, если она уже приняла решение.

Стиви вздохнула и продолжила:

– К сожалению, отношениями с Найгелом наши проблемы не исчерпываются.

– Неужели? – удивился Брюс. – С кем же еще у нас проблемы?

– С Хлоей.

– Только не с Хлоей! Этого просто не может быть! Она такая чудная девочка, – заволновался Брюс.

Стиви видела, как он обеспокоен, и осторожно начала объяснять:

– В День Благодарения Хлоя объявила мне, что не собирается поступать в колледж.

– Даже в Оксфорд? – удивленно спросил Брюс, который был в курсе планов и Хлои на будущее.

– Да. Даже в Оксфорд. Она вообще не хочет учиться дальше.

– Но ей нужно по крайней мере окончить школу, – Брюс озабоченно нахмурился. – Она не должна пренебрегать этим.

– Вы правы, Брюс, но, к счастью, школу бросать она не собирается.

– Чего же она хочет?

– Хлоя хочет работать в «Джардин». В Лондоне. Она хочет заниматься семейным бизнесом, Брюс.

Брюс Джардин не смог удержаться от улыбки. Хотя он и пытался сделать серьезное лицо: ведь они обсуждали такой важный вопрос, но довольная улыбка все же осветила его обычно невозмутимое лицо.

Стиви, наблюдавшая за ним, сказала:

– Вижу, что я не ошиблась, когда думала, что вам это доставит удовольствие.

– Не могу отрицать, Стиви. Даже если я скажу «нет», ты мне все равно не поверишь. Ты же знаешь, как я отношусь к Хлое. Она такая милая, интеллигентная девочка. Пока я жив, для нее всегда найдется место на нашей фирме. Но только ты как ее мать можешь решать, что будет лучше для нее. Кроме того, ты директор лондонского отделения и глава фирмы. Как ты скажешь, так и будет.

Брюс похлопал Стиви по руке и добавил:

– Хлоя еще такая молодая, ей всего восемнадцать. Не будь к ней слишком строга.

– Я совсем не строга с ней. Я просто хочу сделать так, как будет лучше для нее.

– Естественно. И я так же. Почему бы ей не приехать летом в Лондон? Она может пожить у меня, здесь. Места, как видишь, хватает. И ходить в «Джардин» каждый день. Гидеон может взять над ней шефство. И она поближе познакомится с работой в фирме и сама решит, нравится ей это или нет.

– Мне этот план тоже приходил в голову. – Стиви вздохнула. – Что ж, посмотрим.

Брюс вопросительно посмотрел на нее.

– Ну, что еще тебя беспокоит?

– Хлоя еще подросток. Она слишком юная для своих лет. То она полна восторгов, а через минуту разочарована во всем на свете. В этом возрасте они так подвержены смене настроения, ужасно переживают из-за каждого пустяка… – Стиви заставила себя улыбнуться. – Может быть, к лету она изменит свое решение.

– А я надеюсь, что нет. Мне приятно думать, что скоро она придет работать в нашу фирму. Эта мысль радует меня…

Стиви помолчала, затем поднялась, прошлась по комнате и постояла у окна, рассматривая унылый декабрьский пейзаж. Через несколько минут она повернулась к Брюсу и решительно сказала:

– Если я разрешу ей приехать летом, Хлоя будет жить у моей матери, Брюс. Думаю, там ей будет лучше всего.

Она ясно видела его разочарование, но ему нечего было возразить.

– Я понимаю тебя, – неохотно согласился Брюс, его лицо приняло отрешенное выражение. Стиви спокойно продолжила:

– Блер ожидает вас завтра к обеду. Вы сможете приехать?

– Я ни за что не пропущу этот обед.

– Найгел тоже собирается быть у Блер.

– Он сказал мне, что не повезет в этом году семью в Париж, поэтому я предполагал, что они проведут Рождество с нами.

Неожиданно Стиви снова вернулась к больной теме:

– И все же, Брюс, как вы думаете, почему он хочет, чтобы я ушла из фирмы? Ведь именно этого он хочет, вы же знаете.

Брюс долго обдумывал свой ответ.

– Я привык полагаться на тебя. Если ты говоришь, что это так, значит, это так. Что до ответа на твой вопрос, я не знаю почему. И бессмысленно было бы гадать.

– Да, надо признать этот факт, и все. Послышался стук в дверь, и появился дворецкий.

– Обед готов, мистер Джардин. Мисс Смит просит вас поскорее сесть за стол, она боится, что суфле осядет.

– Уже идем, Алан, уже идем, – ответил Брюс и встал.

Стиви сказала:

– Только сейчас я поняла, как голодна. Обожаю сырное суфле, когда его готовит ваша Элси. Оно у нее получается изумительно.

Брюс довольно кивнул, и они вышли из библиотеки.

Проходя по огромному холлу, Стиви неожиданно вспомнила, как когда-то она сидела здесь в кресле и до нее доносились жестокие, резкие слова Брюса. Он говорил Ральфу, что он должен отделаться от нее и убить ее ребенка. Если бы они тогда послушали Брюса, Найгел бы не родился на свет.

17

– Я так рада, что сегодня все ведут себя хорошо, – сказала Стиви, поворачиваясь к Дереку и еще раз обводя глазами комнату. – Мне даже трудно поверить.

– Мне тоже, – ответил он, проследив за ее взглядом.

Вся семья была в сборе. Изо всех уголков комнаты слышались веселые голоса и смех.

– Все сегодня действительно в хорошем расположении духа. Я чувствую большое облегчение. Так или иначе всегда проявляются какие-нибудь подводные течения, что не очень приятно.

Брюс кивнул в подтверждение своим мыслям и добавил:

– А сейчас в воздухе разлиты мир и благодать, как и положено в Рождество.

Дерек дружески улыбнулся Стиви и сказал, заговорщически понизив голос:

– Что касается меня, потом они могут пойти и поубивать друг друга, но только пусть не портят сегодняшний вечер. Блер готовилась к нему дни и ночи. Она так хочет сделать это Рождество незабываемым.

– Я знаю, как мама старалась, – ответила Стиви, поудобнее устраиваясь на мягкой софе. – Все будет хорошо, не беспокойся, Дерек. Сегодня мне даже удалось увидеть, как улыбается Найгел.

– Я тоже отметил это великое событие. И пусть так и продолжает: для него же будет лучше. Если он устроит какую-нибудь гадость с выяснением отношений, я лично выпущу ему кишки.

Стиви не смогла удержаться от смеха.

– Я не слышала это выражение уже тысячу лет. Смотри, Дерек, как малыши облепили Брюса, А у него такой гордый вид, он так гордится своими правнуками. Я должна их сфотографировать, не правда ли? Представители старшего и младшего поколений Джардинов.

– Отличная мысль. Ты сделаешь это после обеда, когда мы будем распечатывать подарки. Мне бы хотелось, чтобы ты сняла нас с мамой вместе с Тамарой и детьми. Это будет прекрасная фотография для нашего семейного альбома.

– Обязательно сниму. Правда, Тамара сегодня прекрасно выглядит? По-моему, я никогда еще не видела ее такой очаровательной.

Дерек кивнул, соглашаясь со Стиви.

– Тамаре очень к лицу красный цвет, он прекрасно сочетается с цветом ее волос. У нее есть стиль. Понимаешь, я говорю о том внешнем проявлении индивидуальности, которое присуще француженкам от рождения. Кажется, они выглядят неповторимыми без всяких усилий, этот дар присущ им от природы. Я рад, что Тамара стала членом нашей семьи. Она прекрасно влияет на Найгела.

– Да, он становится совсем другим человеком, когда рядом с ним Тамара. Этот брак совершился на небесах. Тамара смягчает его.

– Ей удается смирять его резкий характер. Она даже заставляет его иногда улыбаться, – пошутил Дерек.

Стиви бросила на отчима быстрый взгляд.

– Прошу тебя, не волнуйся, никто не собирается портить праздник. Я никому этого не позволю. Я знаю, как мама старалась. Кстати, эта комната прекрасно смотрится в новом оформлении.

– У Блер талант дизайнера, но кому я об этом говорю!

Дерек проследил глазами за взглядом Стиви, осматривающей гостиную. Мягкие шелковые ткани, картины старых мастеров, антикварная мебель. Блер удалось решить трудную задачу: соединить уют и красоту.

Как это было не похоже на его родной дом в шахтерской долине Уэльса. Как далеко от бедности и убожества, в которых он вырос и в которых прошла жизнь многих поколений его семьи.

Гигантский скачок. Другой мир. Другая жизнь.

Именно так Дерек думал об этом. И даже сейчас, после стольких лет, бывали такие моменты, когда он оставлял дела, которыми занимался, и задумывался о контрасте двух миров: прошлого и настоящего. В эти минуты Дерек и сам поражался грандиозности этого скачка и испытывал гордость.

Мальчик из шахтерского поселка стал гордостью не только своего городка, но и всей страны. Неужели это он прошел такой путь?! Карьера, слава, успех, богатство и наконец титул – все это было следствием не только его таланта, чтобы добиться всего этого, потребовались недюжинная смелость, сила воли и стальные нервы. Да, ему было чем гордиться.

– Даю пенни за твои мысли, – весело сказала Стиви, прикоснувшись к его руке.

– Они не стоят и пенни, я ни о чем конкретном не думал, – ответил Дерек, не желая впадать в сентиментальность и открываться ей.

Он встал и, взглянув на бокал в руках Стиви, предложил:

– Еще шампанского?

– Спасибо, Дерек, у меня еще есть.

– Я сейчас вернусь. – И Дерек направился в столовую, где находился маленький домашний бар.

Стиви откинулась на подушки, оглядывая комнату. Здесь сегодня соберется вся ее семья: мать и отчим, три сына и дочь, невестка и двое внуков, и свекор. Не такая уж большая семья по современным меркам. Она знала большие семьи, которые не смогли бы одновременно разместиться в гостиной Блер. Но и в их семье проблем было достаточно…

Стиви тряхнула головой, пытаясь отогнать от себя тяжелые мысли и не портить себе этот день. Все неприятности останутся при ней и завтра, тогда она и справится с ними. Если сможет.

Она подняла бокал и выпила глоток шампанского.

Ее взгляд упал на Тамару.

Невестка направлялась к ней. Казалось, она ступала по воздуху, настолько грациозной была ее походка.

У Тамары были длинные ноги и гибкая фигура манекенщицы. Ее волосы представляли собой редкую смесь золота и серебра, притягивали взгляды, околдовывали своей красотой.

У Тамары были удлиненный овал лица, тонкий нос, огромные черные глаза и пухлые нежные губы. К ее красоте невозможно было привыкнуть: она каждый раз поражала. Короткое красное платье открывало ее длинные стройные ноги.

При всей своей редкой красоте Тамара была умной и доброй молодой женщиной, и Стиви просто обожала ее. До того, как она вышла замуж за Найгела, Тамара работала моделью, как когда-то Блер, но, как и у Блер, ее целью были семья и дети.

– Ты сможешь приехать к нам завтра на обед, Стиви? – спросила Тамара, подойдя к свекрови. – Мне бы очень хотелось, чтобы ты была с нами.

– Ты уверена в этом, Тамара? – Стиви нахмурила брови. – Вернее, уверена ли ты, что Найгел будет рад этому? Знаешь, дорогая, в последнее время он странно ведет себя по отношению ко мне.

– Конечно, он обрадуется! Мы оба тебя приглашаем. И, прошу тебя, не обращай внимания на несдержанность Найгела. Он и со мной очень раздражен в последнее время. Я думаю, у него какая-то тяжесть на душе. А вся эта суета перед Рождеством всегда действовала ему на нервы, ты же знаешь. Пожалуйста, приходите с Хлоей завтра к нам! Может быть, Майлс и Гидеон тоже смогут прийти.

– Что здесь говорят о Гидеоне? – спросил Гидеон, подходя к ним.

– Я хочу, чтобы ты пришел к нам завтра обедать, Гид, вернее, ужинать. Русский ужин в «день подарков».[3] Как ты на это смотришь? – Тамара улыбалась.

– Вот в чем дело! Я так и знал, что ты захочешь накормить нас этой своей иностранной едой в доброе английское Рождество, – поддразнил ее Гидеон, обнимая за плечи. – Почему бы тебе не предложить нам традиционное седло барашка и йоркширский пудинг? Вместо всей этой иностранной ерунды.

Тамара засмеялась и, подыгрывая Гидеону, сделала вид, что принимает его упреки всерьез.

– Белужья икра и копченый лосось – это, конечно, ерунда! Побойся бога, Гидеон!

– Вообще-то звучит неплохо. Пожалуй, я все-таки приду. А что насчет остального? Будет твой коронный номер? Я имею в виду борщ.

– Ну если ты хочешь. Борщ с пирожками. И твои любимые котлеты по-киевски.

– Великолепно. От этих разговоров у меня даже аппетит разыгрался. – Гидеон повернулся к Стиви. – Уже почти четыре часа. Как ты думаешь, мам, бабушка нас собирается кормить?

– Потерпи еще немного. Обед начнется ровно в четыре.

– Если говорить серьезно, я признаюсь, что обожаю твою кухню, – сказал Гидеон, поворачиваясь к Тамаре. – Держу пари, что готовить ты училась не в этой скучной английской школе, в которую ходила в детстве.

– Ты же знаешь, что там ничему нужному не учат, Гид. Всему, что я умею делать по дому, меня научила моя русская бабушка.

Неожиданно к Гидеону через всю комнату ракетой пронесся мальчуган:

– Дядя Гид, дядя Гид! Посмотри, что дедушка Брюс мне подарил!

Малыш остановился, налетев на Гидеона, и торжественно разжал кулачок.

– Смотри, какая машина! – воскликнул он, демонстрируя дяде свое сокровище.

Чтобы внимательно рассмотреть маленький автомобиль, Гидеону пришлось согнуться пополам.

– Да, тебе повезло. Ведь это настоящий «Ягуар», Арно.

Голубые глазки четырехлетнего карапуза внимательно и серьезно смотрели на дядю.

– «Ягуар».

– А я! Смотли, я! – закричала на бегу трехлетняя Натали, в отличие от брата, она еще не научилась выговаривать «р».

Подбежав, она гордо вытянула вперед руку.

– Дедушка дал мне.

– Очень красиво, солнышко, – сказал Гидеон, улыбаясь крошке и с подчеркнутым вниманием рассматривая серебряный браслет с сердечком, который Брюс, видимо, только что застегнул на ее пухлой ручке.

Гидеон вспомнил свое детство. Брюс всегда любил удивлять детей, как по волшебству доставая из своих карманов замечательные игрушки.

Натали засмеялась и побежала к Стиви.

– Бабушка, смотли!

– Как красиво!

Стиви быстро поставила свой бокал на столик, потому что малышка решительно вскарабкалась к ней на колени. Девочка крепко обняла ее за шею.

– Я люблю тебя, бабушка.

– И я люблю тебя, Натали.

Стиви нежно прижала к себе малышку и поцеловала ее в макушку.

В этот момент появилась Блер и торжественно объявила:

– Внимание! Обед готов. Прошу за стол.

Неожиданно за спиной Стиви раздался веселый голос Найгела:

– Давай я уберу эту тяжесть с твоих коленей, чтобы ты могла встать.

С этими словами он наклонился и, подняв свою маленькую дочурку, бережно поставил ее на пол. Затем он подал Стиви руку:

– Давай я тебе помогу.

Он улыбнулся матери и, к ее большому удивлению, поцеловал Стиви в щеку.

– Я хочу пожелать тебе веселого Рождества.

– Спасибо, Найгел, – ответила Стиви. – Я тоже желаю тебе веселого Рождества.

Видя прекрасное настроение сына, Стиви чувствовала себя почти счастливой.

– Пойдем к столу, ма, я буду тебя сопровождать, – сказал Гидеон.

– Только вместе со мной, – вмешался Майлс. Они взяли Стиви под руки с двух сторон и повели в столовую.

Неожиданно Гидеон тихо сказал:

– Мы с тобой сможем попозже поговорить наедине, ма?

– Конечно, можем. Что-то случилось, Гидеон? – спросила Стиви, бросив на него быстрый испытующий взгляд.

– Нет, ничего. Просто мне нужно тебе кое-что сказать. Честное слово, ничего плохого. Даже хорошее. Я отвезу вас с Хло домой после обеда, и мы поговорим у тебя.

18

– О чем же ты хотел со мной поговорить? – спросила Стиви, когда они остались наедине с Гидеоном в ее небольшом, уютном кабинете в квартире на Итон-сквер. Она откинулась в кресле, скрестила ноги и смотрела прямо в лицо сыну, сидящему напротив.

– Вообще-то я хотел поговорить о своем будущем. Но прежде чем перейти к этому, я хочу тебе сказать нечто другое. Я знаю, что ты волновалась обо мне, мама, и мне жаль, что я причинил тебе беспокойство. Но теперь все позади. Думаю, мне удалось привести свои дела в порядок.

Стиви все же решилась уточнить:

– Что с тобой происходило, Гидеон? Если можешь, скажи, что случилось?

– Это было связано с Марго Сондерс. Она доставила мне много неприятных минут, после того как я порвал с ней.

– Если судить по твоему настроению, в последнее время она, должно быть, устроила тебе веселую жизнь?

– Не очень-то приятно признаваться в этом, ма. Она преследовала меня, угрожала, стала просто неуправляемой. Господи, я и предположить не мог, что все придет к такому финалу.

– Бедный мой сын! Вот, значит, в чем было дело! А я-то голову сломала, все пыталась понять, что тебя так угнетает. Ты ведь не станешь откровенничать, а мне так хотелось тебе помочь. Женские истерики – штука опасная. Брошенная женщина ни перед чем не остановится. Обида, злость, ярость могут любую кошечку превратить в тигрицу.

Гидеон слушал мать и думал о том, как она мудра. Казалось, для нее в жизни нет ни секретов, ни неожиданностей.

– Ты права, мама. И мне пришлось остановить Марго, пока дело не зашло слишком далеко.

– Как же тебе это удалось? – с интересом спросила Стиви.

– Ты помнишь Джека Беллангера, мы с ним вместе учились в Итоне? Теперь он стал журналистом.

– Конечно, я помню Джека.

– Я сказал Марго, что расскажу о ее преследовании Джеку Беллангеру. А уж он-то постарается, чтобы эта информация попала на страницы газет в лучшем виде.

– И что же, это сработало? Но почему?

– Марго ненавидит и боится журналистов. Помнишь, ее брат Джулиан был замешан в одном скандале в Сити несколько лет назад. Он чуть не попал тогда в тюрьму. Пресса рвала его на куски. Как только я упомянул имя Джека, она так испугалась, как будто я приставил к ее голове заряженный пистолет.

– И она оставила тебя в покое?

– Да. Как по мановению волшебной палочки.

– Ну что ж, надеюсь, что это так. Знаешь, Гидеон, я никогда бы не могла себе представить, что Марго способна быть такой агрессивной. Я всегда считала, что она разумная и уравновешенная женщина.

– И я так считал. Но, видишь, ошибся в ней не только я, но и ты, моя умная, дальновидная мамочка. Слава богу, что все это позади.

Стиви не очень уверенно подытожила:

– Тебе повезло, Гидеон. Надеюсь, ты сумеешь сделать для себя выводы. Но давай перейдем к твоему будущему. Я полагаю, что, говоря о будущем, ты имел в виду не твое положение в компании, а твою личную жизнь? Я не ошиблась?

Он усмехнулся.

– Ты, как всегда, попала в яблочко. Я хотел тебе первой сообщить, что собираюсь жениться.

Этого Стиви могла ожидать меньше всего. Пораженная, она изумленно смотрела на Гидеона.

– Я не ослышалась? Жениться?

– Да, мама. Именно так.

– И на ком же ты собираешься жениться, только что выбравшись из опасной ситуации с Марго?

Вопрос был закономерным, но ответ вызвал у него затруднение. Гидеон вдруг растерялся. Некоторое время он молча смотрел в окно на покрытые инеем деревья, пытаясь найти верные слова, чтобы лучше объяснить ситуацию. Если она, его мать, не сможет понять и поддержать его, то кому он откроет душу?!

Стиви нарушила затянувшееся молчание:

– Ты именно поэтому порвал с Марго?

Гидеон повернулся к матери:

– Не совсем так. Наши отношения и так развивались не лучшим образом. К тому же Марго открывалась мне совсем в другом свете, эти ее вечные придирки, ревность… Но была и еще одна причина. И она была главной. Ну, в общем, у меня тогда начинался другой роман.

– С той женщиной, на которой ты хочешь жениться?

– Да. Это… моя давняя подруга. Ма, тебе она тоже всегда нравилась. Я думаю, ты одобришь мой выбор…

– Но кто же это, Гидеон?

– Мам, это Ленор.

– Ленор? Наша Ленор?

Он молча кивнул.

– Но ведь она же замужем! Если только она не успела получить развод на прошлой неделе.

Стиви была потрясена и не пыталась скрыть это.

– Ленор собирается развестись, как только сможет. Она давно уже не так счастлива с Малкомом, как представляется окружающим. От этого брака осталась одна видимость.

– Гидеон, дорогой, а ты уверен в своих чувствах? В твоей жизни было столько молодых очаровательных женщин…

Стиви умолкла: она увидела, что ее слова огорчают сына.

– А Ленор понимает, на что она идет? Она уверена в своих чувствах? Ведь у них дети. И что думает обо всем этом Мал ком?

– Что ты имеешь в виду?

– Может быть, он не захочет дать Ленор развод?

– Но ведь они давно уже не любят друг друга, мама. Ленор с ним живется совсем несладко.

– Когда ты понял, что любишь ее? – неожиданно спросила Стиви.

– Сто лет назад! Когда она вышла за Малкома. Меня как в сердце ударило. Я понял, что свалял дурака, дав ей ускользнуть. Ты же знаешь, как мы были неразлучны в детстве. Практически мы были вместе всю жизнь.

– Да, я знаю, но…

Стиви оборвала фразу и молча смотрела перед собой невидящими глазами.

Заметив, как она взволнована, Гидеон спросил встревоженно:

– В чем дело, ма?

– Нельзя построить свое счастье на несчастье других. Я всегда была в этом уверена. Вам обоим нужно очень хорошо все обдумать.

– Но Малком не будет несчастлив, если ты имеешь в виду его. Он согласится на развод.

– Допускаю. Не сердись, что я повторю свой вопрос, Гидеон. Ты в самом деле уверен, что любишь Ленор?

– Да, мама. Почему ты сомневаешься?

– Мне казалось, что ты… довольно легкомысленно относишься к женщинам. Ты постоянно увлекаешься и тут же остываешь.

– С Ленор все по-другому, ма. Я по-настоящему люблю ее, и она любит меня. Все будет хорошо, поверь мне. Это любовь на всю жизнь. Мы предназначены друг для друга.

Стиви молчала.

Гидеон прошелся по комнате и сел рядом с ней на диван. Он прижался к ней, как когда-то в детстве, и взял ее за руку. Стиви обняла голову сына и посмотрела ему в глаза.

– Я так люблю ее, мама, честно, я без нее жить не могу. Я понимаю, о чем ты: развод, все связанные с ним проблемы, дети, их чувства. Но я готов ко всем трудностям. И готов взять на себя ответственность за детей. Ленор их никогда не оставит. И ей понадобится моя помощь.

– Это очень серьезный шаг, Гидеон. Не знаю, что и сказать тебе, – тихо сказала Стиви.

– Но я хочу сделать этот шаг, мама. Мне нужна только она одна.

– Надеюсь, вы оба знаете, что делаете.

– Не надо обливать меня холодной водой, мама, прошу тебя! – воскликнул Гидеон.

Он смотрел на нее с тревогой, но и с надеждой.

– Я знаю, у меня не лучшая репутация, я был непостоянен и даже легкомыслен. Но это очень просто объясняется. Я всегда любил только Ленор, поэтому я так быстро оставлял всех других. Никто не мог заменить мне ее. Это был самообман, по-настоящему ни одна женщина не увлекла меня.

Стиви задумчиво смотрела на сына.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. – Она вздохнула: – Я всегда любила Ленор Филипс. Еще когда она была совсем маленькой девочкой. И я очень люблю тебя. Именно поэтому мне так не хочется, чтобы вы совершили ошибку и потом страдали из-за нее. И еще: я знаю, что Малком Армстронг – очень жесткий человек. Что бы ты ни говорил, развод будет нелегким.

Стиви закусила губу и закончила таким тихим голосом, что Гидеон с трудом разбирал слова:

– И я не хочу, чтобы кто-нибудь страдал из-за тебя.

– Но этого не всегда можно избежать, мама! При разводе все так или иначе получают травму.

Стиви кивнула. Конечно, ее сын прав.

– Разве ты не рада за меня, мама?

– Да, конечно, я рада, дорогой, если это то, чего ты на самом деле хочешь.

Стиви заставила себя улыбнуться.

– Мне просто хотелось бы, что все было не так сложно. – Она сжала его руку и сказала так успокаивающе, как только могла: – Не забывай, Гидеон, что я всегда готова помочь и тебе, и Ленор.

– Спасибо, мама, – сказал он, сияя. Гидеон обнял Стиви и прижался щекой к ее плечу, как он делал в детстве.

Вечером, проводив Гидеона, Стиви позвонила из своей спальни Дереку и пересказала ему весь разговор. Когда она закончила, в трубке не раздалось ни звука.

– Ты меня слышишь, Дерек? – спросила она, думая, что их могли разъединить.

– Слышу, дорогая. Я просто не знаю, что можно сказать тебе в ответ на это.

– Я полагаю, что здесь ничего особенного не скажешь. В конце концов, Гидеону уже двадцать семь, и он поступит так, как решит сам.

Дерек услышал нервный смешок.

– Почему ты смеешься?

– Я всегда думала, что они поженятся, ты же знаешь. Я даже мечтала об этом. Ты помнишь, как они дружили в детстве и позже, когда стали подростками.

– Разве это можно забыть, Стиви? Мы с Блер здорово волновались тогда. Могу теперь признаться, я все время боялся, что Ленор может забеременеть. Они почти не расставались и вели себя так, как будто, кроме них, никого не существует. Особенно я нервничал, когда они уходили в Линденхилл. Там уж они вообще оставались без всякого присмотра. Мать Ленор всегда занималась только собой и жила своей жизнью. Так что они были предоставлены сами себе.

– Не забывай о Майлсе. Он довольно часто бывал с ними. Но на самом деле я понимаю, что ты хочешь сказать. Говоря начистоту, я была очень удивлена, когда Гидеон и Ленор перестали видеться. А еще больше поражена, когда Ленор вышла замуж за Малкома.

Как видишь, все вернулось на круги своя. Я прекрасно понимаю, почему Ленор и Гидеон снова потянулись друг к другу.

– Значит, у них это серьезно? – спросил Дерек.

– Я совершенно уверена, что серьезно. Иначе Гидеон ни за что не объявил бы, что собирается жениться.

– Что ж, тогда пристегнем ремни и постараемся не вывалиться из машины на этой тряской дороге.

19

В последнее время Стиви нечасто вспоминала о своем дневнике, но сегодня, попрощавшись с Дереком, она достала его и попыталась сформулировать свои впечатления от этого долгого и богатого событиями дня.

Рождество, 1996 год

Лондон

Когда Гидеон сегодня признался мне, что они с Ленор снова нашли друг друга, я очень удивилась, но мое удивление быстро рассеялось: я вспомнила, как близки они были раньше. Они так дружили в детстве и в ранней юности, что я всегда была уверена в том, что они поженятся, когда станут взрослыми.

Но однажды что-то произошло, и они разошлись. Никто из них не рассказал мне, что привело к разрыву. После этого Гидеон вел себя как медведь, у которого в лапе заноза, а Ленор стала отчужденной. А вскоре и вообще исчезла из нашей жизни.

Если бы только они тогда рассказали мне, что произошло, возможно, я смогла бы помочь разрешить этот конфликт, что бы это ни было. И теперь не возникли бы такие серьезные проблемы.

Меня всегда удивляла та поспешность, с которой Ленор вышла замуж за Малкома Армстронга. Он никогда не казался мне симпатичным человеком. Я так и не нашла в нем никаких достоинств, хотя давно знаю его семью. Я считаю, что Малком слишком самоуверен, заносчив и прямолинеен.

Я часто задумывалась о том, что для Ленор большую роль в свое время сыграл его возраст. В свои двадцать пять лет Малком казался ей взрослым мужчиной, тогда как Гидеону было всего семнадцать, ведь он был на два года младше Ленор. Да, в таком возрасте более взрослый поклонник мог показаться более привлекательным, теперь я это хорошо понимаю.

Я не отваживаюсь высказывать мнение, что Ленор в свои девятнадцать была слишком молода для того, чтобы выходить замуж, ведь мне было еще меньше, когда я вышла за Ральфа.

Ее первенец, Стивен, мой крестный сын и тезка, родился всего через восемь месяцев после свадьбы. Ленор сказала, что он не доношен, но я всегда сомневалась в этом. Если она забеременела от Малкома, это объясняет поспешность этого брака. Я считаю их брак неудачным, потому что Ленор и Малком такие же разные, как стихи и проза, они совершенно не подходят друг другу.

Через год после Стивена родилась Нэнси, а еще через полтора года – Томас, крестный сын Гидеона. Трое детей, один за одним, меньше чем за четыре года. Но разве я вправе об этом судить? Я сама родила троих еще за более короткий промежуток времени, и мне не было даже двадцати.

Я горячо молюсь, чтобы дети не пострадали от разрыва родителей и их развода. Ведь даже старшему из них еще нет и десяти. В один, кто знает, может быть, и прекрасный день все заботы о детях лягут на плечи Гидеона, если сбудутся его надежды и он все же женится на Ленор. Это серьезная ответственность – жениться на Женщине с тремя детьми. Готов ли он к этому? Надеюсь, ведь у Гидеона так развито чувство ответственности.

Что касается Ленор, она сильная женщина. Мне кажется, мы очень с ней похожи. Она умна, практична и независима. Слава богу, выйдя замуж, она сохранила свою независимость и не стала тенью своего мужа.

Думая об этом сейчас, я понимаю, что это ей немалого стоило. Малком относится к тем мужчинам, которые не признают за женщинами права на собственное мнение. Однако ему не удалось сделать из Ленор «восточную жену», которая следует на три шага позади мужа и не смеет открыть рот без его разрешения.

Теперь я понимаю, что Ленор было всегда присуще чувство собственного достоинства, даже когда она была еще подростком. Видимо, и Малком не смог подчинить ее себе. Даже решившись на брак, Ленор думала о будущем: она сама строила свою жизнь и свою карьеру.

Она очень разумно поступила, открыв собственную фирму и занявшись антиквариатом. Далее став женой и матерью, она не оставляла дел. Я всегда удивлялась тому, сколько всего знает эта девочка. Живопись, история костюмов, предметы искусства – все интересовало ее.

Помню, как много лет назад мы смеялись, когда она серьезно водила меня на экскурсии по Линденхиллу, их дому, в котором на протяжении столетий жили их предки. Это и вправду один из самых интересных домов в Англии.

В Линденхилле много бесценных предметов старины, и о каждом из них Ленор знала все до малейших подробностей. Когда был жив Алан, ее отец, он постоянно рассказывал дочери истории всех этих вещей.

Сейчас Ленор двадцать девять. Ей понадобилось десять лет, чтобы вернуться к Гидеону. Господи, через какие тяжелые испытания им предстоит пройти/ Дерек был совершенно прав, когда сказал, что дорога будет тряской. Увы, и я так думаю.

Что бы ни говорил Гидеон, я знаю характер Малкома Армстронга. Вряд ли он даст согласие на развод. Для него это удар по престижу, своего рода потеря лица. А Малком придает огромное значение аристократическому происхождению Ленор, ведь она урожденная леди Элеанор Элизабет Джейн Филипс, а ее брат – маркиз Линден. Это имеет особую ценность для Малкома, ведь он всегда был снобом.

Малком считает, что родственные связи с аристократией придают ему особый вес в обществе, но он заблуждается. Он незначительный человек и никогда не будет другим. Тем не менее он попытается удержать Ленор хотя бы из-за этого.

Гидеон задал мне вопрос – он хотел узнать, рада ли я за него. Да, конечно, я рада. Они созданы друг для друга, я знаю это. Но я боюсь борьбы, которая им предстоит. Я все время думаю, чем я могу им помочь? Наверное, надо просто быть рядом, всегда стараться понять и поддержать их. Кто, если не я, сделает это?!

Да, сегодняшний долгий день был днем откровений. После обеда Тамара отвела меня в сторонку и сказала, что они с Найгелом собираются завести третьего ребенка. Я была очень рада, надеюсь, их планы воплотятся в жизнь. Они мечтают о большой семье, в которой будет не меньше шести детей, так она сказала. Милая Тамара, такая невестка может быть мечтой любой свекрови. Я очень люблю ее. Как хорошо, что она счастлива с Найгелом и он с ней. У него такой тяжелый характер! Пока он не встретил Тамару, я боялась, что он никогда не найдет девушку, которая покорит его сердце. Он очень строг к другим людям, я бы даже сказала, жесток.

Но сегодня он был со мной гораздо мягче, чем в последнее время. Это тоже меня удивило. Может быть, все дело в Тамаре? Это она смягчает его. Он обожает ее и детей. Я благодарю Бога за счастливую семью моего сына.

В это Рождество я получила кучу подарков. Брюс преподнес мне прекрасный несессер, изготовленный Луи Картье в тридцатых годах. Это потрясающая вещь. Черная эмаль с инкрустацией из крошечных бриллиантов, рубинов и изумрудов. Брюс знает, что я коллекционирую старинные вещи, сделанные знаменитыми ювелирами, и не пожалел усилий, чтобы разыскать это произведение искусства. Он купил его в Риме.

Мама и Дерек подарили мне чудную шкатулку из шагреневой кожи. Мама сказал, что шкатулку как будто сделали специально для меня, так как ее крышку украшает золотая буква С. Я поставлю ее на письменный стол. Хлоя подарила мне бледно-лиловую кашемировую шаль необыкновенной красоты, а мальчики – серьги с аметистами, которые сделал Гидеон. Они приложили милую записочку с поздравлением. Я чувствую себя счастливой матерью.

А подарок от Найгела и Тамары меня просто потряс, это необыкновенная ценность. Они раньше никогда не дарили мне таких дорогих вещей. Это русская старинная икона в золотом окладе, украшенном драгоценными камнями. Я уверена, что это идея Тамары – подарить мне икону. Наверное, Тамара и отыскала ее. Однако Найгел был тоже очень рад, когда увидел, что я в восторге от их подарка.

Мои очаровательные внуки сделали подарки своими маленькими ручками. Арно нарисовал портрет Натали. Совершенно непохоже, но намерение было прекрасным. А Натали сделала из бумаги корзинку и наполнила ее поцелуями. Поцелуи она изобразила на длинной полоске бумаги, которую потом сложила и засунула в корзинку.

Это было прекрасное Рождество без споров и ссор. Все были довольны, даже Найгел был очень мил со всеми. Надеюсь, что он таким и останется.

По дороге домой Хлоя опять завела разговор о том, чтобы я разрешила ей приехать в Лондон на пасхальные каникулы. В марте у нее будет почти три свободных недели. А я все не могла решиться позволить ей одной лететь в Европу, сама не понимаю почему. Ведь Хлое уже восемнадцать, кроме того, она будет жить у мамы и Дерека. И все-таки я никак не могла ответить ей «да».

Я так счастлива, что Хлоя после Дня Благодарения в хорошем настроении. Она больше не возвращается к разговору о работе в «Джардин» и ведет себя разумно. Высказав мне свою идею, Хлоя терпеливо ждет моего решения.

Она необыкновенная девочка. Она всегда была особенной, с раннего детства. Господь послал мне такую радость! Хлоя никогда не создавала мне серьезных проблем. Гидеон ничего не сказал, когда Хлоя заговорила о том, что она хочет приехать в Лондон на весенние каникулы и поработать в «Джардин» вместе с ним. «Это решает мама», – вот его ответ. Но Гидеон очень любит Хлою и с удовольствием возьмет ее под свою опеку. Я уверена в этом.

Гидеон… Ленор… Я хорошо понимаю, как их тянет друг к другу. Мне знакомо это влечение, которое невозможно побороть. Я тоже пережила это.

С другой стороны, нельзя построить свое счастье на несчастье других. Боль, причиненная другим, обязательно вернется. Как бумеранг. Ты бросаешь его, и он, возвращаясь, ударяет в тебя и разбивает в кровь лицо.

Много лет прошло с тех пор, как я столкнулась с такой же проблемой. Тогда я твердо знала, что должна уйти в сторону. И забыть о прошлом. Но не смогла. Сколько раз гнездившаяся в душе боль потери пробивалась в сознание, а желание снова увидеть его становилось нестерпимым! Но проходило время, и я успокаивалась и заставляла себя не думать о нем. Рассудок побеждал. Но как я тоскую, как мучаюсь без него и сейчас!

Стиви отложила ручку, закрыла дневник и убрала его в шкаф. Она больше не хотела писать.

В эту ночь Стиви долго не могла уснуть. «Слишком много впечатлений для одного дня!» – решила она. Почти час Стиви вертелась с боку на бок, пока наконец не задремала.

И ей приснился он.

Все было так живо, ощущения настолько яркие, что, проснувшись на следующее утро, Стиви продолжала переживать то, что происходило во сне. Лежа в своей постели и наблюдая, как слабый утренний свет с трудом пробивается сквозь занавешенные окна, она боролась с остатками сна, пытаясь вернуться к реальности. Но сон окутывал ее, отнимая ясность сознания.

Стиви не смогла стряхнуть его, таким реальным он был. У Стиви было такое чувство, как будто ее любимый провел с ней ночь в этой спальне. Стиви ощущала его присутствие, окружающую его атмосферу властности и уверенности и даже, казалось, чувствовала запах его одеколона. Закрыв глаза, она увидела его снова. Темные выразительные глаза, чувственный рот, широкая открытая улыбка, ровные зубы, которые казались особенно белыми на всегда загорелом лице.

И она слышала его голос. Он говорил ей, как он ее любит. Она снова вернулась в сон. Они любили друг друга, любили истово, откровенно, самозабвенно. Стиви будто наяву ощутила эту идеальную гармонию, которая могла быть только с ним. Как ей не хватало его любви, как она страдала без него!

Против своей воли Стиви расплакалась. Слезы вытекали из-под плотно сжатых век и струились по щекам. Она зарылась лицом в подушку и рыдала из-за того, что навсегда потеряла его, а с ним и надежду на любовь. Она оплакивала ту прекрасную жизнь, которую они не прожили вместе.

Наконец слезы иссякли. Стиви поднялась с постели, накинула халат и пошла в кухню. Хлоя уже не спала. Напевая что-то ритмичное, она варила кофе.

– Доброе утро, мамочка! Ты будешь кофе? Боже мой!

Взглянув Стиви в лицо, пораженная Хлоя застыла.

– Что с тобой, мам?

– Ничего. Почему ты спрашиваешь?

– Ты такая бледная, как будто увидела привидение.

Стиви покачала головой, думая, что более неудачное выражение подобрать было бы трудно.

– Я просто плохо спала. Наверное, устала в последнее время. Слишком много проблем, слишком много забот, – попыталась она успокоить Хлою.

– Бедная. Ты так много работаешь, мамочка. Хлоя подошла к Стиви и обняла ее.

– Посиди, я приготовлю тебе кофе. Ты будешь тосты? Я сделаю.

– Спасибо, детка, – Стиви благодарно улыбнулась дочери, его дочери.

Хлоя порывисто прижалась к ней и потерлась носом о ее щеку.

– Мамочка! Я тебя так люблю!

Нежные теплые руки обнимали Стиви и, казалось, возвращали желание жить.

– Я тоже люблю тебя, дорогая.

Стиви смотрела в лицо дочери и думала, как она похожа на отца. Его темные глаза, его волосы. Если бы они оказались рядом, любой бы увидел, чей ребенок Хлоя.

– Сейчас я приготовлю кофе, – серьезно сказала девушка.

Хлою очень обеспокоило состояние матери: бледная, темные круги под глазами. И не только это. Она еще никогда не видела Стиви такой печальной, как сегодня утром. «Что же случилось? – думала Хлоя. – Что могло так расстроить маму?»

Вскоре она вернулась с кофе. И важно объявила:

– Я собираюсь всерьез за тебя взяться. Начну с нового года!

Стиви не смогла удержаться от смеха.

– Со мной все в порядке, честное слово. Просто в последнее время слишком много забот, Хлоя. Все будет хорошо.

Хлоя молча кивнула и ушла готовить тосты. Она быстро вернулась и, поставив тарелку с тостами на стол, села напротив Стиви.

– Ты больше не сердишься на меня, мама? Ну что я хочу работать в «Джардин»?

– Я не сердилась и не сержусь. Меня волнует другое: твое образование. Вчера я говорила об этом с Брюсом, и он был очень рад, что ты хочешь работать в фирме.

– Правда?

– Да. – Стиви заметила, как обрадовалась Хлоя, в глазах девушки засверкала надежда, и под влиянием момента она добавила: – Ты можешь провести здесь весенние каникулы, Хлоя, если захочешь. Мне показалось, что это важно для тебя.

– Ой, мамочка, неужели это правда! Спасибо тебе, я так рада! – Она подпрыгнула и обняла Стиви, осыпая ее поцелуями.

– Но ты будешь жить у бабушки и Дерека в Риджент-парк. Я не разрешу тебе жить здесь одной, – быстро добавила Стиви.

– Это здорово, просто отлично! Я так рада! Скорей бы Пасха!

Стиви отпила глоток кофе, не сводя глаз со своей девочки. Восемнадцать лет! Как это много и как мало! Хлоя осталась ребенком. Милым и легкомысленным. Какое счастье видеть ее такой веселой! На минуту Стиви снова погрузилась в свои мысли. Она опять думала о нем. Уже несколько лет она не видела его даже во сне. Но после Дня Благодарения о нем было столько разговоров! Ничего удивительного, что ее мучают воспоминания. Много лет тому назад она сказала себе, что больше не будет вспоминать. Мысли о прошлом не могли дать ничего, кроме душевной боли. Она пыталась забыть. Тщетные усилия.

Стиви допила кофе, встала и, направляясь в спальню, спросила:

– Я собираюсь на работу. Хочешь пойти со мной, Хлоя? Ты можешь побыть с Гидеоном в мастерской.

Хлоя кивнула, вскочив с места.

– Ужасно хочу, ма. Я быстро-быстро.

20

– Ты можешь мне точно повторить, что именно султан сказал тебе, когда ты к нему пришла? – спросил Брюс.

Волнуясь, он наклонился вперед и не отрывал глаз от лица Стиви.

Она сидела за рабочим столом в своем кабинете на Бонд-стрит.

– Султан был уверен, что я больше не хочу лично вести его дела и передала их своему сыну. Ему было непонятно, почему я так поступила. Он даже думал, что как-то обидел меня, и эта мысль его беспокоила. Но уверяю вас, Брюс, все это султан изложил очень дипломатично.

– Понимаю. Но почему у него сложилось такое впечатление? Он сказал тебе?

Стиви утвердительно кивнула.

– Да, он все подробно рассказал мне. Его секретарь, Гарет Джеймс, позвонил мне сюда в начале декабря. Телефонистка же безо всяких объяснений соединила его с Найгелом. Когда Гарет снова спросил обо мне, Найгел сказал, что меня нет в Лондоне, так как я за границей. Затем он сказал Гарету будто бы по секрету, что теперь он сам ведет дела со всеми моими клиентами. Гарет спросил, не в Нью-Йорке ли я. И Найгел подтвердил это, но еще раз повторил, что дела с моими клиентами теперь ведет он сам, и спросил, чем он может быть полезен султану. Тогда Гарет сказал, что султан интересуется нашими последними новинками. Они договорились, что Найгел подъедет в отель «Кларидж» через пару дней. Однако султан намеревался срочно вылететь в Штаты. И тогда Найгел предложил встретиться с ним в Нью-Йорке. И они договорились о встрече.

– Так-так, – Брюс сидел, сцепив руки в замок, и кивал головой. Взгляд его был устремлен в пространство. Лицо его было задумчивым.

– Это было как раз девятого декабря, – уточнила Стиви.

Брюс вздохнул.

– Довольно недальновидно со стороны Найгела. Ты согласна со мной? Играть в такие глупые игры, не думая о последствиях! Мы могли бы из-за его интриг потерять одного из самых крупных клиентов.

– Такие клиенты – лицо фирмы.

– Что ж, мы поняли, чего он добивается, не так ли? Вначале я узнал от Гилберта, что он обхаживает твоих клиентов, а теперь мы услышали все с другой стороны. Кстати, как тебе удалось уладить дела с султаном? Я полагаю, что ты восстановила с ним отношения, ведь ты продала ему желтые бриллианты.

– Я сказала, что перенесла тяжелый бронхит и мне нужно было время, чтобы восстановить силы. В этом есть большая доля правды. Я действительно не так напряженно работала в октябре и ноябре из-за того, что в сентябре тяжело болела. Я была очень дипломатична. Объяснила султану, что Найгел временно заменял меня в некоторых вопросах. Понимаешь, я меньше всего хотела, чтобы султан догадался, что у нас в семье появились проблемы.

– Очень грамотная политика. А султан не обижен, как ты считаешь? Эти восточные владыки очень вспыльчивы, особенно если им покажется, что задето их достоинство.

– Нет, он вполне мне поверил. Почему он должен сомневаться в моих словах? Я сказала ему, что теперь снова в строю и всегда к его услугам. Дала ему свой прямой телефон в Нью-Йорке и попросила Гарета Джеймса звонить мне туда, если меня не окажется в магазине в Лондоне.

– Очень умный ход.

– Вам не о чем беспокоиться, Брюс. Султан все понял так, как я хотела. Мне кажется, он был скорее обескуражен, чем обижен, ну, может быть, немного огорчен.

– Я испытываю большое облегчение, Стиви. Очень рад, что ты уладила это дело. Теперь скажи мне, как ты собираешься поступить с Найгелом?

– Я говорила вам, что собираюсь разобраться с ним после рождественских каникул. Сегодня третье января. Я вызову его к себе и постараюсь все выяснить. Я не могу откладывать этот разговор, ведь в понедельник я уже должна лететь в Нью-Йорк.

– Рад, что ты не будешь терять время. – Брюс поднялся. – Боюсь, мне пора. Я сегодня иду на прием к своему диетологу. – Подойдя к двери, он остановился и сказал: – Желаю тебе удачно провести этот трудный разговор. Не щади его, Стиви. Он – взрослый мужчина, Стиви. Ему нужен хороший урок. Если он займет непримиримую позицию, ты знаешь, что ты должна сделать.

– Я позвоню вам позже и все расскажу, – пообещала Стиви.

Оставшись одна, она ненадолго задумалась, затем приняла решение, подняла телефонную трубку и набрала местный номер Найгела.

– Алло! Найгел Джардин слушает. – Обычное приветствие было произнесено, как всегда, сухим тоном.

– Найгел, ты не мог бы зайти ко мне ненадолго?

– Нет, не могу. Я очень занят, мама. Зачем я тебе так срочно? Уверен, это может подождать до вечера.

– Нет, ты мне нужен сейчас. Речь пойдет о султане Кандреи. Думаю, что он достаточно важный клиент, чтобы ты отложил дела и пришел ко мне. Сейчас же. Нам нужно кое-что обсудить.

– Ну хорошо, – недовольно пробормотал Найгел и бросил трубку.

Через пару минут он уже был в кабинете Стиви.

– Ну что там насчет султана? – бросил Найгел с порога.

Он был раздражен и, захлопывая дверь ногой, смотрел на нее с едва сдерживаемой злобой.

Вся его мягкость и приветливость, которые так радовали Стиви несколько дней назад, исчезли без следа. Тем не менее она ответила спокойно:

– Я просто хотела сообщить тебе, что я продала султану колье из желтых бриллиантов. Конечно, в комплекте с серьгами, браслетом и кольцом.

– Гарнитур, который по проекту Питера сделал Гидеон? – спросил слегка обескураженный Найгел.

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– Так султан в Лондоне? – Найгел недовольно нахмурился.

– Да. Он прислал мне записку с приглашением на чашку кофе. Султан был несколько озадачен моим поведением. Он не мог понять, почему я больше не занимаюсь его делами. Ведь я долгие годы была его личным консультантом по драгоценным камням.

Стиви говорила, не отрывая глаз от лица сына.

Найгел, замкнутый и холодный, слушал мать с непроницаемым лицом. Но постепенно его щеки становились пунцовыми. Именно это и вывело его из себя. Ему была отвратительна сама мысль о том, что он должен перед кем-то отчитываться в своих действиях. Даже перед Стиви. Найгел молчал, впервые в жизни не зная, что ответить.

– Ты ничего не хочешь сказать мне по этому поводу? – невозмутимо спросила Стиви, чувствуя его состояние.

– Ничего.

– Меня это удивляет. Ведь именно ты создал такую ситуацию, сказав Гарету Джеймсу, что теперь ты ведешь дела с моими клиентами.

– Когда позвонил Гарет, чтобы договориться о встрече с султаном, тебя не было в Лондоне, – проговорил Найгел. – Я всего лишь старался помочь тебе.

– Это довольно странное объяснение, – сухо сказала Стиви. Она не сочла нужным скрывать свое раздражение. – Видишь ли, Найгел, я прекрасно понимаю, что ты пытаешься сделать. Ты хочешь вынудить моих персональных клиентов обращаться к тебе. Но это не сработает. Я руковожу этой фирмой. И пока я глава компании, я буду сама вести дела всех наших солидных клиентов.

Поскольку Найгел не отвечал, Стиви добавила:

– Ты понял меня?

– Да.

– Но это не все. Полагаю, тебе есть за что передо мной извиниться.

– За что? – спросил Найгел оскорбленным тоном.

– За то, что ты мне солгал.

– Я не лгал тебе.

– Нет, ты обманул меня, когда приезжал в Нью-Йорк. Девятого декабря. Когда ты сказал мне, что Брюс считает, что я слишком дорого заплатила за «Сверкающий властелин».

– Но ты действительно заплатила за него слишком дорого.

– Может быть, ты и думаешь так, хотя ты ошибаешься, но Брюс так не считает. Ты солгал мне, и дедушка так же возмущен твоим обманом, как и я.

– Кого волнует, что думает Брюс? Ты сама сказала, что он давно отошел от дел.

– Это волнует меня и должно волновать тебя. Пока я руковожу фирмой, ты будешь внимателен к его мнению. Он все еще директор.

– Только номинально, – презрительно сказал Найгел.

Не обращая внимания на эту дерзость, Стиви спросила:

– Почему ты солгал мне, Найгел? Ты не мог не понимать, что твоя ложь все равно откроется.

– Я не солгал. Может быть, Брюс и не сказал в точности то, что я передал тебе, но у меня создалось впечатление, что он так думает. Он сам не помнит, что говорит и делает.

Стиви недоумевала, зачем Найгелу понадобилась такая грубая ложь?

– В любом случае, ты здорово переплатила за «Сверкающий властелин». Ты всегда переплачиваешь. Ты не умеешь правильно оценивать камни.

Найгел ближе подошел к ее столу и словно навис над Стиви, загораживая свет.

Каким же он мог быть невыносимым, этот красивый стройный молодой человек, похожий скорее на артиста, чем на бизнесмена, Охваченная обидой и горечью, Стиви вдруг ясно поняла, что перед ней – враг. И только что он открыто объявил ей войну.

Медленно, бесстрастным голосом Стиви произнесла:

– Мне не нравится твой тон, Найгел. Я не позволю тебе разговаривать со мной подобным образом. Кроме того, ты ведешь себя недопустимо. И хотя я могла бы рассчитывать на уважение к себе как твоя мать, должна тебе напомнить, что я еще и твой шеф. Не забывай об этом. Советую тебе изменить свое поведение. И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

– Да все дело в том, что ты не должна быть моим шефом! – выпалил Найгел, забывая об осторожности. – Фирмой должен руководить я, а не ты! Она моя по праву! Во-первых, ты женщина! А во-вторых, ты даже не Джардин! Ты прекрасно знаешь: во главе нашей фирмы всегда были Джардины.

Стиви медленно поднялась из-за стола.

– Я Джардин, и только посмей повторить свои слова! Больше тридцати лет я ношу эту фамилию, с того дня, как вышла замуж за твоего отца. Надеюсь, ты помнишь это, Найгел! Я была женой Джардина, я вдова Джардина, я невестка Брюса Джардина. Запомни!

– Я говорю о том, что ты не Джардин по крови! – закричал он. – Ты прекрасно поняла, что я имел в виду.

Найгел покраснел от гнева: он ненавидел проигрывать.

– Ты собиралась улетать в Штаты в понедельник. Вот и оставайся там, сделай нам всем одолжение. Ты здесь никому не нужна. Я прекрасно справлюсь с фирмой без твоего чуткого руководства.

– Этого не будет. У тебя не появится возможности доказать это. Ты уволен.

Он смотрел на нее, онемев от изумления.

– Ты не можешь меня уволить! – закричал Найгел, как только к нему вернулась способность говорить.

– Могу, и ты убедишься в этом. Повторяю тебе, Найгел: ты уволен.

Он выпрямился и бросил пренебрежительно:

– Я директор фирмы. Ты, наверное, забыла об этом?

– Нет, я не забыла. Ты останешься одним из директоров. Этого у тебя нельзя отнять. Но уволить тебя я могу. И я это уже сделала.

– Я немедленно скажу об этом деду, – угрожающе произнес он. Лицо Найгела пылало от унижения. – Он не поддержит тебя. Он меня восстановит.

– Нет, Найгел. Ты ошибаешься. Если бы даже Брюс мог тебя восстановить, честно говоря, думаю, что он не захотел бы. Да он и не может. Ты же знаешь, что, как генеральный директор фирмы, я имею решающий голос в таких вопросах.

– Мы это еще посмотрим, – прошипел Найгел.

– Послушай меня, Найгел. Ты уволен. Освободи, пожалуйста, свой кабинет до конца сегодняшнего дня.

Некоторое время он стоял, глядя на Стиви разъяренным взглядом, потом выкрикнул:

– Ты еще пожалеешь об этом!

И выскочил из кабинета.

Оставшись одна, Стиви налила в стакан воды. Руки ее дрожали, и это рассердило ее. Стиви попыталась успокоиться, но прошел час, прежде чем ей удалось немного прийти в себя. Наконец она принялась за работу, и почти сразу же раздался стук в дверь.

Стиви подняла голову от бумаг и дрогнувшим голосом произнесла:

– Войдите.

В дверях показался Майлс:

– Мам, я тебе не очень помешал? У тебя есть пара свободных минут?

– Конечно, Майлс, – сказала Стиви. Сейчас она была особенно рада видеть своего любимого сына. – Заходи и закрывай дверь. Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

Он отрицательно покачал головой.

– Я заходил к Гидеону, но не хотел уходить, не повидав тебя.

Майлс сел в кресло для посетителей у ее рабочего стола, внимательно посмотрел на Стиви и спросил:

– Что случилось, мам? Ты бледнее мела. Ты в порядке?

Стиви кивнула: в эту минуту она не могла говорить. Наконец, глубоко вздохнув, она решилась:

– Я уволила Найгела.

– Черт побери! Когда?

– Час назад.

– Почему? – Майлс вдруг громко рассмеялся. – И я еще спрашиваю!

Стиви попыталась унять волнение. Наконец она начала рассказывать Майлсу, что случилось. Рассказ был подробным: Стиви важно было не пропустить ни одной детали. Закончив, она сокрушенно произнесла:

– Мне жаль, что до этого дошло. Но он вел себя чудовищно грубо. Он сказал, что я не имею права управлять фирмой, потому что я женщина и еще потому, что я не Джардин.

– Ну что за человек! После всего, что ты сделала для него, говорить такие вещи! Я рад, что ты его уволила, он это заслужил, я бы даже сказал, добился. Он еще больший дурак, чем я думал.

Майлс заглянул ей в глаза.

– Это же просто глупо было с его стороны отбивать у тебя клиентов. Они хотели общаться с тобой, потому что ты глава фирмы «Джардин». Они считали Найгела твоим подчиненным, а не рассматривали его как будущего наследника. А если бы они были оскорблены, что ты передаешь их Найгелу? Они не стали бы иметь дело с нашей фирмой и понесли бы свои миллионы куда-нибудь еще, например, к Картье. Представь, какой это был бы удар для старого Брюса, да и для всего нашего бизнеса.

Стиви улыбнулась.

– Найгел на самом деле поставил под удар само дело, тут двух мнений быть не может. – Она покачала головой. – Что ж, что случилось – то случилось. Будем жить дальше… Зачем ты приходил к Гидеону?

– Я был ему должен. – Майлс смущенно улыбнулся. – За твой подарок.

– Это очень легкомысленно с вашей стороны, разве можно делать такие дорогие подарки!

– Но нам так хотелось, мам. Мы хотели тебя порадовать. Гидеон работал над эскизом вместе с Питером. Он хотел сделать их идеальными. И я тоже. – Майлс улыбнулся. – Кстати, Хло сегодня просто светится от счастья. Она сказала, что ты, в конце концов, разрешила ей приехать в Лондон на пасхальные каникулы.

– Она так об этом мечтала, что мне показалось жестоко ее этого лишать.

– А ты сама? Ты тоже приедешь сюда на Пасху?

– Скорее всего нет, Майлс. Но думаю, что с ней будет все в порядке, она поживет у Блер и Дерека.

– Я тоже планировал приехать в Лондон, так что я мог бы захватить ее с собой.

– О Майлс, это было бы замечательно, если вы вместе полетите.

Он кивнул.

– Гидеон сказал мне, что он рассказал тебе о Ленор.

– Да. И, честно говоря, я была удивлена ровно одну минуту. Я всегда считала, что они должны пожениться, ты же знаешь.

– Но ведь ты и предположить не могла, что ей для этого придется пройти через развод? – усмехнулся Майлс. – По-моему, они просто потеряли голову от любви. Я бы не рискнул связываться с этим тупым боровом, Малкомом Армстронгом.

– Если бы только он был тупой, Майлс, но он еще и жестокий. Я вижу, что тебе он нравится не больше, чем мне.

– Я его не выношу, мам. Он обыкновенный мошенник. Не понимаю, почему он до сих пор не сел в лужу. Он, как и Джулиан Сондерс, братец Марго, занимается какими-то махинациями в Сити.

– Неужели? – удивленно воскликнула Стиви. – Я не знала этого. Правда, Малком всегда казался каким-то скользким.

– Я никогда не понимал, что Ленор в нем нашла, – задумчиво сказал Майлс.

– Как ты думаешь, у Гидеона и Ленор что-нибудь получится? Они хотят пожениться, как только Ленор будет свободна.

– Все будет нормально, мама. Ты же знаешь, они всегда любили друг друга. Я с самого начала не мог понять, как случилось, что она вышла замуж за Малкома. Ведь ее роман с Гидеоном длился столько лет.

– Что ты хочешь этим сказать? – Стиви удивленно подняла бровь.

– Ну, с тех пор как Гидеону исполнилось одиннадцать, а ей тринадцать. Но вообще-то, может, и раньше. Они постоянно обнимались, раздевали друг друга, когда мы играли в Линденхилле. Это началось, когда нам с Гидом было около семи. Они постоянно пытались отделаться от меня и остаться вдвоем, чтобы поиграть в доктора и медсестру.

– Майлс! Но я этого не знала! Я представить себе не могла ничего подобного.

– Ну, тогда я не собирался идти к тебе и доносить на них, но теперь ничего не случится, если ты об этом узнаешь. – Он засмеялся. – Мама! Если бы ты сейчас могла видеть свое лицо! Ты хоть рот закрой!

– Но ведь они были совсем детьми!

– Значит, они начали свою сексуальную жизнь в детском саду. Что на это можно сказать?

– Понятия не имею.

– Знаешь, мама, я в последнее время много думал о Найгеле и вспомнил одну давнюю историю. Помнишь ту жуткую ссору с Алфредой, когда он принял ее сторону? Это было отвратительное предательство. Мы с Гидом так и не смогли простить его до конца. Мерзкий предатель! И чем бабке удалось тогда пленить его?

– Я тоже не забыла об этом. Но я простила его много лет назад. Я объяснила его поведение максимализмом юности.

Звонок телефона прервал ее. Стиви подняла трубку.

– Алло. Да, Брюс, я поговорила с ним. Мне пришлось его уволить, он не оставил мне выбора.

Она слушала ответ. Затем продолжила:

– Да, я могу прийти к вам на обед. Но сейчас у меня Майлс. – Стиви вопросительно взглянула на сына.

Майлс кивнул:

– Согласен, мама.

– Брюс, Майлс тоже придет. Да, мы оба приедем. Жди нас в половине первого.

Стиви повесила трубку и обратилась к Майлсу:

– Тебе необязательно ехать, если ты не хочешь.

– Я хочу, мам. Я ведь завтра улетаю. Я хочу попрощаться с дедом.

Часть третья

ПАСХА

21

В первый раз Хлоя пришла в магазин на Бонд-стрит, когда была совсем маленькой девочкой, и с тех пор постоянно бывала там. Ей нравился старый внушительный особняк, который был одной из достопримечательностей Лондона. Но больше всего ее привлекали изысканно оформленные витрины с выставленными в них драгоценными украшениями.

«Это лучшее, что можно купить за деньги», – говаривал Брюс, и он был прав.

Сколько она могла помнить, все работающие в магазине любили ее. Начиная от швейцара, который тепло улыбался и приподнимал свою фуражку, и заканчивая продавцами, ни один из которых не проходил мимо нее без доброго слова.

На этот раз интерьер магазина показался ей еще более впечатляющим, чем обычно. Анфилада демонстрационных залов с высокими потолками, хрустальными люстрами, мраморными лестницами и полами, застеленными темно-синими коврами.

Магазин всегда производил на Хлою впечатление чего-то грандиозного. Может быть, это привлекало ее больше всего. Джардины и их фирма всегда существовали и всегда будут существовать, это был символ незыблемости, надежности и преемственности.

Хлоя была воспитана на семейных традициях. Она знала, что Джардины были королевскими ювелирами с 1843 года и что это звание присвоила их предку королева Виктория. Когда-то Брюс сказал ей, что Джардины служили шести монархам. Кроме того, он объяснил Хлое, что у фирмы была всегда одна главная цель: создавать лучшие вещи в мире.

Стиви рассказала о звании королевских ювелиров подробнее: она объяснила, что оно присваивается не компании, а отдельным лицам. В настоящее время его носил Гидеон. Именно у него был титул ювелира короны. Это, кроме всего прочего, означало, что он обязан заботиться о драгоценностях королевской семьи, которые большую часть времени хранились в Тауэре в новом специальном павильоне.

В качестве ювелира короны Гидеон был единственным человеком, который мог дотрагиваться до этих украшений, и лично отвечал перед королевой за состояние короны, скипетра и державы, которые Елизавета II использовала на официальных церемониях.

Стиви говорила так: «Гидеон отвечает за государственные символы».

Фирма занимала немалое пространство. Оно было намного больше, чем казалось несведущим людям. Наряду с многочисленными демонстрационными залами здесь же, на верхних этажах, располагалось немало различных мастерских.

Лучшие ювелиры мира создавали в них свои уникальные произведения. Специалисты по металлам работали с серебром, золотом, платиной. Гранильщики резали и шлифовали бриллианты и цветные камни – изумруды, сапфиры и рубины. Дизайнеры создавали проекты, которые воплощали в реальность руки других мастеров.

На прошлой неделе, когда Хлоя пришла работать в магазин, она обошла вместе с Гидеоном все здание.

– Мы с тобой осмотрим все, чтобы познакомить тебя с фирмой и чтобы ты воспринимала ее как единый живой организм.

Хлоя была потрясена, когда Гидеон провел ее по всем мастерским и она увидела, какое множество различных предметов искусства создается здесь.

В «Джардин» делалось огромное количество товаров самого высокого качества. Стиви гордилась тем, что они продавали. Как и Брюс.

Хлое нравился нью-йоркский магазин на Пятой авеню, но магазин в Лондоне был ее истинной любовью. Она практически выросла в нем: ее приводили сюда почти с самого рождения и до тех пор, пока ей не исполнилось десять лет. Именно сюда ее тянуло, когда Хлоя мечтала работать в фирме.

Неделю назад, когда Гидеон спросил ее, чем она конкретно хотела бы заниматься, Хлоя честно сказала, что не знает. Тогда он привел ее в демонстрационный зал, в котором были выставлены лучшие драгоценности фирмы, и предложил:

– Попробуй сначала заняться продажей, посмотрим, как это тебе понравится и как ты будешь ладить с людьми.

Наступил понедельник. В четверг они с Гидеоном собирались поехать на все выходные к Найгелу и Тамаре в Эсгарт-Энд. А эти три дня Хлоя планировала побыть рядом с братом и понаблюдать, как он работает. Гидеон обещал ей подробно рассказать и показать, что делает гранильщик.

А сейчас Хлоя ждала брата около его рабочего места. На ней был белый халат, такой же, как носил Гидеон во время работы. Через некоторое время появился Гидеон с пакетом в руках. Он опустил пакет на стол и сказал:

– Смотри, этот бриллиант я собираюсь вырезать и огранить. – Взглянув на Хлою, он добавил: – Бриллиант можно разрезать только с помощью другого бриллианта.

Хлоя кивнула:

– Но ведь ты на самом деле используешь не бриллианты, а бриллиантовую крошку. Ты мне объяснял это когда-то давно.

– Умница, ты все запоминаешь. Это правда, мы используем промышленные алмазы, измельченные в мелкую пыль.

Говоря это, Гидеон достал стеклянную колбу с алмазной пылью и показал сестре.

– Вот она. Серая пыль, но она обладает твердостью настоящих алмазов, несмотря на свой неприглядный вид. Сейчас я смешаю немного алмазной пыли с льняным маслом. Получится такая черная мазь. Понимаешь, алмазная пыль режет бриллиант, а льняное масло приклеивает ее к колесу.

Гидеон обратил ее внимание на плоское металлическое колесо на ремне.

– Когда этот прибор включен, колесо вращается со скоростью 3200 оборотов в минуту. Если просто поместить на него алмазную пыль, она мгновенно разлетится по всей комнате. Поэтому мы используем льняное масло, чтобы приклеить ее.

– Я понимаю.

– Сейчас я закреплю бриллиант в этих тисках, Хло. Следи за тем, как я это делаю. Ты видишь, тиски привинчены к столу. Очень важно, чтобы бриллиант был неподвижен, когда его режешь или полируешь. Ну вот, теперь он укреплен в тисках, которые я могу передвигать, как захочу, разрезая бриллиант.

Укрепив в глазу десятикратную лупу, Гидеон немного подвинул тиски, включил станок и начал резать и полировать бриллиант.

Хлоя как завороженная молча наблюдала за ним, боясь отвлечь хоть на секунду его внимание от требующей полной концентрации работы.

– Значит, вы вместе едете в Йоркшир на конец недели, – сказал Брюс, глядя через стол на Хлою. – Гидеон сказал мне, что вы уезжаете утром в четверг и возвращаетесь в понедельник.

– Именно так, дедушка, и мама об этом знает, – пропела Хлоя своим нежным голоском. – Она сказала, что не возражает и я могу поехать.

Брюс не смог удержаться от улыбки.

– Конечно, ты можешь поехать. Почему бы тебе не поехать в Йоркшир? Но знаешь, Найгел так скверно вел себя в последнее время. Он мог создать нам серьезные проблемы. Я имею в виду дела фирмы. Конечно, он все равно член нашей семьи, твой брат.

Хлоя понимающе кивнула. Ее лицо было очень серьезно.

– Мама мне об этом рассказала. Вначале она была здорово расстроена и даже злилась, но сейчас уже немного успокоилась. Майлс сказал, что Найгел вел себя как самоубийца, а Гидеон считает, что у него тенденция к саморазрушению.

– Все правильно, – пробормотал Брюс, отпивая воду из бокала. – Но должен признать, что наши близнецы склонны драматизировать события реальной жизни.

Хлоя доверительно поделилась с Брюсом: – Знаешь, дедушка, Тамара очень расстроена всем этим. Я имею в виду поведение Найгела. Она любит маму и сказала мне, что ей очень стыдно за Найгела и за то, как он себя вел. Тамара считает, что он должен извиниться перед мамой и попросить ее, чтобы она разрешила ему вернуться на работу. Держу пари, если он это сделает, мама возьмет его обратно, ведь правда? – Возможно, – осторожно ответил Брюс, размышляя, действительно ли Стиви позволит Найгелу вернуться в «Джардин».

Разрешил бы он сам на ее месте, если бы все еще возглавлял компанию? Он не был уверен в этом. Поведение Найгела было настолько своевольным, а всякая неуправляемость вела в бизнесе, по крайней мере по мнению Брюса, к катастрофическим последствиям.

Вспомнив, что Хлоя все еще ждет ответа, Брюс поспешно проговорил:

– Стиви не только умная женщина, она еще и любящая мать. Конечно, она любит Найгела, несмотря на все его безобразное поведение. Скорее всего она простит его и восстановит в фирме. Но, думаю, не сейчас. Однако хватит о неприятном, давай лучше поговорим о твоем будущем в «Джардин». Ты действительно хочешь работать в семейном бизнесе?

– Конечно, дедушка! Я просто мечтаю об этом! – вдохновенно воскликнула Хлоя. – Мне интересно в «Джардин» абсолютно все!

– Но ты выбрала, в какой области тебе хотелось бы работать, Хлоя?

Хлоя вздохнула и, покачав головой, улыбнулась Брюсу.

– Я знаю, что у меня нет таланта и я не смогу стать гранильщиком, как Гидеон. Но я обожаю камни, дедушка. Они меня завораживают, влекут. Особенно бриллианты. Ты, конечно, понимаешь, я не имею в виду обладание ими. Я бы хотела продавать бриллианты и другие драгоценные камни тоже. Это, пожалуй, мне больше всего нравится.

Брюс удовлетворенно кивал головой, он был явно доволен ответом Хлои.

– Это как раз моя область. И твоей матери. Так что ты пойдешь по нашим стопам. Когда ты приедешь к нам после окончания школы, я попрошу Дрексела заняться твоим обучением. Ты сможешь все лето проработать в его отделе. Тебе там будет интересно, и ты многому научишься.

– Спасибо, дедушка! Это будет здорово! А вот и обед. – Хлоя откинулась в кресле и выпила воды, пока официант ставил перед ней первое блюдо.

Хлоя и Брюс заказали на обед одно и то же: печеные креветки в горшочке и слоеный пирог с курицей. Это были их любимые фирменные блюда в «Кларидже».

С энтузиазмом уничтожая креветки, Хлоя забыла обо всем. Брюс с удовольствием наблюдал за ней. Покончив с последней креветкой, девушка снова склонилась над столом и проговорила заговорщическим голосом:

– Найгела бесит, что мама глава «Джардин». Я думаю, все дело в этом. Он против равноправия женщин. Мне-то казалось, что мужской шовинизм давно уже вышел из моды.

Удивленный проницательностью Хлои, Брюс кивнул, соглашаясь.

– Да, пожалуй, ты права. Ну что ж, тем хуже для него. Боюсь, что в современном мире, когда женщины заняты во всех видах бизнеса и производства, с таким подходом он обречен на поражение. – Он усмехнулся и добавил: – Даже меня воспитывали таким образом, чтобы я принимал женщин-бизнесменов как равных. Ты же знаешь, иногда твоя мама называет меня старомодным. Но еще много лет назад ей удалось поставить меня на место и показать, какую роль в бизнесе может играть женщина. Однако то, что ей удалось со мной, у нее, по-видимому, не получилось с Найгелом.

– Найгел упрям как осел, – проворчала Хлоя и, подумав, добавила: – Или хочет таким казаться.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Брюс.

– Понимаешь, он всегда играет какую-нибудь роль, выбранную заранее. Мне кажется, что он по своему желанию может стать деловым и раздражительным или ласковым и легкомысленным. И его роли меняются, как картинки в калейдоскопе. Ты понимаешь, мне кажется, что есть какая-то еще причина. По-моему, Найгел за что-то обижен на маму.

Брюс снова удивленно посмотрел на Хлою.

– Но из-за чего он может сердиться на Стиви? – с непритворным интересом спросил он.

Хлоя пожала плечами.

– Не знаю, дедушка. Может быть, из-за чего-нибудь, что случилось уже давно. Он очень злопамятный, уж это точно.

Брюс кивнул, размышляя о том, что Хлоя, к его удивлению, обнаружила редкую для своего возраста проницательность и знание человеческой натуры.

«У нашей малышки блестящий ум, – подумал Брюс с гордостью. – А к этому бог дал ей и обаяние, и красоту, и доброе сердце. Хорошо, что у Стиви есть Хлоя. И у меня тоже».

Густые волосы, темные сияющие глаза, прекрасная фигура и такой живой, яркий интерес к людям. Брюсу на мгновение стало жаль, что в нынешнем году ему исполнится восемьдесят три и он скорее всего уже не увидит, как эта юная прекрасная девушка превратится в молодую женщину. Не узнает, кто станет ее спутником жизни, не увидит ее детей… Хлоя столько значила для него! Никого в жизни, кажется, он не любил так нежно, так самоотверженно. Да, жизнь порой дарит сюрпризы. Думал ли Брюс, что эта, в сущности, чужая девочка будет так дорога ему?!

– Что с тобой, дедушка? – Хлоя, почувствовав его настроение, погладила Брюса по руке.

– Ничего, детка. Почему ты спрашиваешь?

– Ты вдруг стал очень печальным, – ответила она озабоченно.

Брюс снова улыбнулся и взял ее руку в свои.

– Я только подумал, что хотел бы быть помоложе, чтобы увидеть, как ты повзрослеешь, выйдешь замуж. Увидеть твоих детей. И твой успех в «Джардин».

– Но ты все это увидишь, дедушка! – уверенно проговорила Хлоя.

– Я уже старый человек, детка.

– Ты мне совсем не кажешься старым.

– Да? А за спиной вы все меня зовете старый Брюс? – поддразнил он внучку.

Хлоя покраснела и быстро сказала:

– Но ведь это просто так. Мы не хотели тебя обидеть.

Брюс понимающе кивнул и улыбнулся, глядя в ее серьезное, но еще детское лицо. Его сердце сжалось. Как он любил этого ребенка! Хлоя затронула в его холодном сердце такие струны, которые молчали всю жизнь. Ни к кому он не чувствовал такой всепоглощающей нежности. С самого первого дня, как увидел маленькое существо на руках у Стиви.

22

День был ветреный.

Резкие порывы ветра клонили молодые деревья и обрывали нежные клейкие листочки. Они падали на узкую тропинку в холмах, по которой Хлоя возвращалась в Эсгарт-Энд.

Несмотря на ветер, пушистые белые облака медленно плыли по синему небу и солнце светило ярко.

Хлоя любила гулять по вересковым пустошам, простирающимся до самого горизонта и напоминавшим ей морские волны. Этот безлюдный пейзаж был дорог для нее. Она любила эти места с самого детства, когда они были населены жестокими троллями и прекрасными феями.

Эсгарт-Энд был построен в конце прошлого столетия. Старый дом из местного серого камня стоял на вершине холма в Ковердэйле, возвышаясь над живописной деревушкой Вэст-Скрафтон около Коверхэма. Подойдя к воротам, Хлоя остановилась и засмотрелась на открывшийся ей вид. Она замерла от восторга, который всегда вызывал у нее окрестный пейзаж. На горизонте ярко-синее небо словно пронзали острые изломанные вершины Вернсайдских скал, казалось, разломанных рукой гиганта.

А вокруг зеленые поля, разделенные старыми каменными изгородями, построенными в незапамятные времена, спускались по холмам в долину, где речка Нида сверкала в ярких солнечных лучах, как меч, брошенный великаном.

Хлоя зажмурилась и прикрыла глаза ладонью. Она постояла так еще немного, но яростный порыв ветра сдул очарование момента. Девушка повернулась и прошла в ворота. Только теперь, подходя к дому, она ощутила, как проголодалась. Бросив быстрый взгляд на часы, она ускорила шаги и уже через несколько секунд толкала тяжелую дубовую дверь.

Пока она снимала свою теплую куртку и красный шерстяной шарф, смешанные ароматы кофе, свежеиспеченного хлеба и жарящегося бекона дразнили ее нос. Она проглотила слюну и, открыв дверь, поспешила в кухню.

Здесь у большой плиты стояла Тамара и переворачивала на сковороде куски шипящего ароматного бекона.

Взглянув на раскрасневшуюся Хлою, Тамара улыбнулась и спросила:

– Хорошо погуляла, Хло?

– Потрясающе. – Хлоя рассмеялась. – Весь туман сдуло. Умираю с голоду.

– Отлично, сейчас буду тебя кормить. Холодно сегодня?

– Зябко. Но если ветер стихнет, день будет теплым. Так солнечно, очень приятно, если одеться потеплее.

Хлоя обошла большую уютную кухню, которую когда-то с любовью обставила и украсила Стиви. С тех пор здесь ничего не изменилось, и Хлое было приятно видеть, что кухня осталась такой же, как во времена ее детства. Девушка налила себе чашку кофе, добавила сахар и молоко и устроилась за большим деревянным столом. Стол покрывала скатерть в зеленую и белую клетку, такими же были и занавески на окне. Хлоя хорошо помнила тот день, когда Стиви привезла эти занавески в дом и сама развешивала их. Какой уютной стала их кухня! Как обе они радовались тогда.

Что ж, воспоминания о прошлом – это прекрасно, но есть все же очень хотелось.

– Для кого ты жаришь этот бекон, Тамара? Он так вкусно пахнет. Можно мне кусочек?

– Для всех, кто захочет. А еще я кое-что приготовила в гриле: помидоры, грибы, сосиски. В духовке я разогреваю пирог. Хочешь, я положу тебе всего понемногу, Хлоя?

– Очень. Спасибо, Тамара. А где все?

– Найгел поднялся наверх: ищет свой бумажник. И он, и дети уже позавтракали. Найгел захватит их в Рипон. Я просила его кое-что купить. А Гидеон в гостиной, звонит Ленор. Он собирается поехать в Линден-хилл и привезти ее к нам к обеду.

– Отлично! Мне всегда нравилась Ленор. Я рада, что она выходит замуж за Гида, а ты?

– Очень. Это самое лучшее, что могло с ним случиться. Я имею в виду то, что она вернулась к нему. Но этот тип, Малком Армстронг, никак не соглашается на развод.

– Да, я знаю. Мама говорит, что он просто смешон в своем бессмысленном упорстве.

– Кто-нибудь должен предложить ему отступного, как мне кажется.

– По-моему, тоже. Мама говорит, что все имеет свою цену, но это не всегда деньги.

Тамара, смеясь над этим метким замечанием, начала наполнять тарелку Хлои. Ей нравилось опекать эту восемнадцатилетнюю девочку.

Хлоя отпила кофе, осматривая большую кухню. Все как прежде: деревянный потолок и пол из терракотовых плиток. Ей всегда здесь нравилось, это ее любимое место в Эсгарт-Энде. С ним столько связано! Здесь всегда так тепло и уютно.

У окна с видом на холмы Стиви поставила большой диван и мягкие кресла с цветочной обивкой. Кухню освещали старинные лампы, вокруг большого стола в центре стояло восемь деревянных стульев, на их сиденьях была такая же обивка, как на диване и креслах. Семья всегда собиралась здесь, когда в доме не было гостей.

Огромный каменный очаг, в котором ярко полыхал огонь, тоже был сложен по проекту Стиви. Очаг служил как бы центром помещения. Медные горшки и сковородки, развешанные над ним, в бесчисленных ракурсах отражали пламя. И в этот холодный мартовский день казалось, что здесь можно найти защиту от всех невзгод.

У огня стояли два старинных кресла с высокими деревянными спинками. Большая современная плита в другом углу тоже давала тепло. Да, это самое любимое место для всех в доме.

– Доброе утро, Хлоя, – послышался голос Гидеона, входящего в кухню. Он наклонился, поцеловал сестру и, выпрямляясь, добавил: – Ты сегодня просто красотка. Прогулка по холмам пошла тебе на пользу. Погуляем с тобой еще, попозже? Сейчас я еду в Линденхилл за Ленор.

– Конечно, Гид.

Хлоя встала, подошла к плите и взяла у Тамары свою тарелку.

– Это потрясающе, Тамара. Так аппетитно выглядит. Спасибо.

Гидеон налил себе кофе и присоединился к Хлое за обеденным столом.

– Поешь чего-нибудь, Гидеон? – спросила Тамара.

– Немного бекона, если у тебя еще осталось.

– Ну тебя-то я никогда голодным не оставлю, – улыбнулась Тамара.

– Ленор возьмет с собой на обед детей? – спросила Хлоя брата.

– Как хотите, но я не справлюсь с такой кучей детей! Ни с ее детьми, ни с моими! – Тамара сделала смешную гримаску.

– Еще как справишься, – засмеялся Гидеон. – Ты всегда со всем справляешься. Но на этот раз тебе нечего бояться: Ленор их не привезет. Они уехали кататься со своими кузенами. Ленор сказала, что они собираются скакать вместе с ребятами из конюшни, которые тренируют скаковых лошадей в Мидлхэме. Думаю, они хорошо проведут время и получат кучу удовольствия.

– Это отличное место для верховых прогулок, – заметила Тамара, ставя перед Гидеоном тарелку, на которой лежал толстый сандвич с беконом.

– Спасибо, Тамара, а ты с нами сядешь?

– Конечно, сейчас только приготовлю себе такой же сандвич.

Тамара села рядом с Хлоей и оживленно заговорила:

– Хочу обсудить с вами обед. Сегодня я собираюсь приготовить рыбу, ведь сегодня Великая пятница.[4] Тем более что Найгел обожает рыбу. Еще я сделаю пастуший пирог, зажарю окорок, который я привезла из Лондона. Кроме того, будут овощи и салат. Одобряете меню?

– По-моему, все отлично, – пробормотал Гидеон. – Обожаю пастуший пирог.

– А я рыбу с салатом, – сказала Хлоя. – А миссис Энтвистл придет сегодня тебе помогать?

– Нет, я ее отпустила. К ней приехал внук из Портсмута, у него увольнительная на сутки – он служит во флоте. Не хочу портить ей встречу, особенно в эти праздничные дни. Я справлюсь без нее.

Хлоя повернулась к Гидеону.

– Знаешь, я, пожалуй, останусь и помогу Тамаре приготовить обед.

– Хорошо. Я быстро вернусь из Линденхилла, и мы с Ленор тоже тебе поможем.

В дверях кухни появился Найгел.

– Тамара, дорогая, мы готовы к отъезду.

Он подошел к жене, поцеловал ее в макушку и сказал Хлое:

– Доброе утро, сестренка. Уже погуляла? Как погода?

– Доброе утро, Найгел. Ветрено, холодно, но очень солнечно. Хороший день, если тепло одеться.

Вслед за Найгелом на кухню вошла няня, ведя за руки детей. Она поздоровалась с Хлоей и Гидеоном. Арно и Натали бросились к Хлое и облепили ее колени.

– Привет, крошки. – Хлоя улыбнулась и поцеловала малышей.

– Поехали с нами, тетя Хло! – попросил Арно. – Пожалуйста!

– Я бы с удовольствием, дорогой, но не могу. Мне нужно остаться дома и помочь твоей мамочке готовить обед. Зато я поиграю с вами в прятки, когда вы вернетесь, договорились?

Арно кивнул, радостно сверкая глазенками.

– И я хочу плятки, – пролепетала Натали.

Хлоя любовно взлохматила ей волосы. Они были такие хорошенькие в своих красных свитерках, теплых темно-зеленых костюмчиках и высоких сапожках.

– Ну все, малышня, поехали, – сказал Найгел, направляясь к выходу.

Тамара взяла его под руку и вышла вместе с ними, чтобы проводить свое семейство до машины.

– Постарайся купить все, что я просила, Найгел. Список у тебя в кармане.

– Не волнуйся, ничего не забуду. Он нежно обнял жену.

– Если мы не найдем чего-нибудь в Рипоне, доедем до Харрогейта и зайдем в кафе «У Бетти». У них, по-моему, есть все на свете.

Найгел с любовью смотрел ей в глаза. Он поцеловал Тамару, открыл двери джипа и начал усаживать детей.

– Пока, дорогая.

– Счастливого пути, – сказала Тамара, посылая воздушный поцелуй.

Малыши старательно посылали воздушные поцелуи маме. Их мордочки были полны серьезности.

– Не гони ради бога, Найгел, – как всегда, не удержалась от совета Тамара.

– Не волнуйся. Пока.

23

Оставшись вдвоем, Тамара и Хлоя выпили у очага еще по чашечке кофе и поговорили. В основном они говорили о Гидеоне и Ленор. Обе искренне радовались, что Ленор станет членом их семьи; минуя возможные осложнения, они даже рискнули обсудить детали предстоящей свадьбы.

Естественно, речь зашла о Майлсе, теперь единственном из братьев, оставшемся холостым.

– Как ты думаешь, он один едет в Париж на Пасху? – с интересом спросила Тамара. Она была уверена, что Хлоя знает все секреты Майлса – ведь они всегда были так близки.

Хлоя покачала головой:

– Я не знаю. Он мне ничего об этом не говорил. Но из Нью-Йорка мы летели вдвоем, Алисой с нами не было, и он вообще не упоминал ее имени. Мне кажется, что у них все закончилось.

– Может быть, у него какое-нибудь романтическое свидание в Париже?

– Очень может быть, – согласилась Хлоя.

Хлоя первая допила кофе и вскочила, воскликнув:

– Время бежит, а мы еще ничего не сделали! Я сейчас уберу все после завтрака и начну накрывать стол к обеду. Где будем обедать?

– Может, как всегда, в кухне? Как ты считаешь? Здесь так уютно. Кроме того, без миссис Энтвистл нам довольно долго таскать подносы туда-сюда.

– Уговорила! Тем более я с детских лет обожаю торчать здесь, на кухне.

Хлоя весело приступила к делам, мурлыча какую-то песенку.

Прежде чем заняться обедом, Тамара убрала в холодильник продукты, оставшиеся от завтрака: загрузила грязную посуду в машину. Закончив, она достала фартук со словами:

– Когда я готовлю, пачкаюсь больше, чем малыши, когда рисуют.

Хлоя засмеялась:

– Я тоже. Пожалуй, и мне не помешает надеть фартук. Это мой новый костюм, и он мне ужасно нравится.

Работа кипела. Хлое и Тамаре легко было вместе, и дело шло слаженно. Скоро кухня была подготовлена к обеду. Они убрались и накрыли на стол. Тамара достала вес для салата и попросила Хлою заняться резкой овощей. Сама она занялась бараниной для пастушьего пирога.

– А как ты думаешь, ты уже беременна? – спросила любопытная Хлоя, которой Тамара призналась, что они с Найгелом решили завести еще одного ребенка.

– Не знаю, Хло. – Тамара засмеялась и добавила: – Может быть, это случится сейчас, на пасхальной неделе. Найгел иногда бывает так романтически настроен.

– Он был с тобой вчера таким милым и теплым. И вообще в хорошем настроении. Мне ужасно обидно, что он поссорился с мамой. В нашей семье все пошло наперекосяк из-за его идиотских амбиций.

– Я тоже очень огорчена, Хло. Но время все лечит. Так всегда говорила моя мама. Я думаю, она права. – Тамара замолчала и сокрушенно покачала головой. – Я тоже считаю, что все это очень глупо. Иногда я совершенно не понимаю Найгела, Хло. В него как будто черти вселяются. И он становится такой нудный и раздражительный, будто ему сто лет.

– Когда мы летели из Нью-Йорка, Майлс сказал мне, что Найгел попал под влияние бабушки Алфреды, когда ему было лет двенадцать. Может быть, в этом ключ ко всему? Гидеон, кстати, тоже так думает.

– Наверное, они правы. – Тамара помешала тушившееся мясо деревянной ложкой, убавила огонь и, насвистывая какую-то мелодию, направилась в кладовую.

Хлоя улыбнулась: сколько раз братья пытались научить ее свистеть, но так ничего у нее и не вышло.

Неожиданно она услышала шаги в коридоре. В доме кто-то был. Хлоя бросилась в коридор и лицом к лицу столкнулась с незнакомым мужчиной.

– Здравствуйте, – удивленно сказала девушка. – Вы к кому?

Мужчина был явно не из местных. Это было видно по его внешности и одежде. Похож на француза.

Молодой человек, не старше тридцати, приятной наружности, смуглый, темноволосый, был очень хорошо одет.

«Если он не француз, – подумала Хлоя, – то скорее всего итальянец».

Незнакомец молча смотрел на девушку.

Хлоя уже нетерпеливо переспросила:

– Кто вам нужен? Чем я могу вам помочь?

Но гость никак не реагировал на ее вопросы. Тамара, услышав, что Хлоя с кем-то разговаривает, появилась из кладовой с мельницей для перца в руках и остановилась на пороге. Она изумленно смотрела на незнакомца. Наконец, придя в себя, она воскликнула:

– Господи! Вот не ожидала! Серджио! Как ты здесь очутился?

Мужчина по имени Серджио продолжал молчать. Он стоял неподвижно, будто превратился в ледяную статую.

Тамара явно чувствовала себя смущенной.

– Что ты здесь делаешь? Что произошло? Откуда ты?

– Я пришел за тобой! – наконец торжественно произнес гость. – Господи, сам не верю – неужели я наконец нашел тебя?!

Пораженная Хлоя переводила взгляд с Тамары на гостя. Она заметила его иностранный акцент. Лицо Тамары сделалось белее бумаги, а в глазах появился ужас. Несомненно, эта обычно спокойная, сдержанная, уравновешенная молодая женщина безумно боится их незваного гостя.

«Господи! Как же я сразу не догадалась! Ведь это же Серджио Манцони, ее бывший муж!» – с ужасом подумала Хлоя и непроизвольно выступила вперед, закрывая собой Тамару.

Подойдя к Манцони ближе, Хлоя твердо сказала:

– Думаю, вам лучше немедленно уйти. Мой брат будет недоволен, если увидит вас в своем доме. Прошу вас, уходите.

Грубо оттолкнув девушку, Серджио подошел к Тамаре и схватил ее за руку. Она вздрогнула и уронила деревянную мельницу.

Он медленно и зло проговорил:

– Ты моя! Ты принадлежишь мне и пойдешь со мной. Не для того я столько тебя искал, чтобы оставить здесь.

Тамара попыталась вырвать свою руку, но Серджио держал ее мертвой хваткой, его пальцы впивались в кисть руки. Тамара застонала от боли. Изо всех сил пытаясь казаться спокойной, Тамара тихо, но внятно произнесла:

– Отпусти, пожалуйста, мою руку, Серджио. Ты ведешь себя просто глупо. Я не собираюсь…

– Глупо? – перебил он Тамару, его глаза дико блеснули; – Я веду себя глупо, потому что обожаю тебя. Поклоняюсь тебе. Ты моя богиня, в тебе вся моя жизнь. Я не могу без тебя.

Он заговорил быстро-быстро, мешая английские и итальянские слова. Хлоя не понимала, что он говорит, но ей казалось, что он выкрикивает какие-то страшные угрозы, а Тамара безуспешно пыталась освободиться от его рук.

Хлоя бросилась к ним и вцепилась в пальто Манцони, чтобы помочь освободиться Тамаре.

– Не трогай ее! – закричала девушка.

– Не лезь к нам, идиотка! – крикнул Серджио с перекошенным от злости лицом и свободной рукой толкнул Хлою в грудь.

Хлоя покачнулась, но не упала. Она снова бросилась к нему и что было сил потянула за рукав, освобождая Тамару.

Пытаясь справиться с Хлоей, Серджио наконец выпустил свою бывшую жену, и Тамара отбежала на другой конец кухни.

Хлоя ловко поднырнула под его руку и присоединилась к Тамаре. Теперь они обе стояли рядом за большим креслом.

– Что будем делать? – шепнула Хлоя. – Хоть бы Гидеон скорее приехал!

– Я попробую поговорить с ним, – прошептала Тамара.

Она сделала несколько шагов по направлению к Серджио и мягко сказала:

– Серджио! Давай вести себя как взрослые люди. Я уже шесть лет замужем за Найгелом. Все, что было между нами, закончилось очень давно, задолго до того, как я встретила своего нынешнего мужа.

– Ты моя! Ты всегда будешь моей! – закричал Манцони, и его красивое лицо превратилось в страшную античную маску. – А я твой. Ты не можешь любить его. Я единственный мужчина в твоей жизни. Поверь мне, Тамара. Я ничего не забыл, и ты тоже, я знаю.

– Нет, Серджио. Ты ведь сам понимаешь, что это не так. Прошу тебя, уходи. Возвращайся в Париж. Пожалуйста, Серджио, я умоляю тебя, не надо скандалов. Все это в прошлом.

– Если ты поедешь со мной, я вернусь в Париж, – сказал он, постепенно успокаиваясь.

– Нет, я не могу поехать с тобой. Я люблю своего мужа, детей и останусь здесь с ним.

– Нет, ты не останешься с ним! Я тебе не позволю! Он подло украл тебя у меня. Где он? Я убью его! Я убью его детей!

Тамару начала бить дрожь. Она больше не могла бороться со своим страхом. Схватив Хлою за руку, она сдавленно прошептала:

– Он не в себе. По-моему, он сошел с ума. Мы должны что-то сделать. Нужно выбраться отсюда или добраться до телефона. Хлоя, милая, попытайся.

Хлоя кивнула, и они сделали несколько шагов в сторону полочки с телефонным аппаратом.

Серджио следил за женщинами безумными глазами. Наконец он сказал уже спокойнее:

– Ты поняла меня, Тамара? Для меня в этом мире существуешь только ты. Только в тебе моя жизнь. Без тебя я не хочу жить. Я убью себя.

С этими словами Манцони вынул из кармана пальто пистолет и угрожающе помахал им в воздухе.

– Видишь, у меня пистолет! Я застрелюсь на твоих глазах, если ты не вернешься ко мне.

– Серджио, пожалуйста, успокойся, – мягко сказала Тамара, несмотря на бившую ее дрожь. – Положи пистолет, пока кто-нибудь не пострадал. Ты же добрый, хороший человек.

– Я люблю тебя, – снова и снова повторял Манцони.

Но через несколько секунд он все же сунул пистолет в карман.

Тамара удержала вздох облегчения и еще немного приблизилась к телефону. Хлоя стояла рядом с ней. Но когда Тамара подняла телефонную трубку, Манцони одним прыжком бросился на нее, и она рухнула на пол под тяжестью его тела. Они начали бороться, но Серджио был намного сильнее.

Хлоя метнулась на помощь Тамаре. Пока ее невестка отталкивала от себя Манцони, девушка пыталась оттащить его от Тамары. Наконец Тамара освободилась от его рук. Но Серджио успел схватить ее за фартук. Затем вдруг резко отпустил и встал, тяжело дыша.

Поднимаясь, Тамара застонала: во время борьбы она больно ударилась ногой об угол стола. Вслед за Хлоей она бросилась к двери.

Но Манцони тоже устремился к двери, преграждая им выход. В его руке снова появился пистолет. Он страшно прокричал:

– Если ты не будешь моей, ты не достанешься никому! – И начал беспорядочно нажимать на курок, направив оружие на женщин.

Серджио Манцони оказался хорошим стрелком. Он не промахнулся.

Тамара и Хлоя упали на пол. Кровь появилась на груди Тамары и на голове Хлои.

Манцони опустил руку с пистолетом и склонился над Тамарой. В его глазах было непонимание. Он опустился на колени. По его лицу катились слезы. Затем он лег на пол, одной рукой обнял Тамару и, вставив себе в рот дуло пистолета, выстрелил. Пуля разнесла ему голову.

Все стихло.

В этой мрачной тишине неправдоподобно громко булькало мясо на плите, капала вода из неплотно закрытого Хлоей крана и трещали дрова в очаге.

А где-то далеко по радио пели нежную любовную песню…

24

Когда они проезжали живописную деревушку Дэйлз, Гидеон украдкой взглянул на Ленор и сказал:

– После того как мы поженимся, у нас будет свой дом в Йоркшире. Я не хочу делить Эсгарт-Энд с Тамарой и Найгелом.

– Мы сможем приезжать на выходные в Линден-хилл. Тони не будет возражать. Ведь дом такой большой. Да и в последнее время он там нечасто бывает, – поддержала его Ленор.

– Я знаю, но… – Гидеон на минуту задумался, затем закончил: – Мы еще это обсудим. Мне бы хотелось иметь собственный дом.

Ленор улыбнулась и заметила:

– Кстати, раз уж мы припомнили моего дорогого братца. Он хочет сам устроить нашу свадьбу. Ему бы хотелось, чтобы мы обвенчались в церкви Линденхилла, а гостей принимали в доме.

– По-моему, отличная идея, – засмеялся Гидеон. – Ведь именно там я в тебя и влюбился.

– А я в тебя, дорогой. Ленор засмеялась и добавила:

– И именно там ты научил меня разным гадким штукам, противный испорченный мальчишка.

– Это ты меня учила, негодная испорченная девчонка, – подхватил Гидеон.

Смеясь, он вел машину по деревенской улице. С обеих сторон дороги мелькали маленькие домишки и проплывали внушительные старинные каменные особняки.

Неожиданно Гидеон сказал:

– Знаешь, Хло с удовольствием стала бы подружкой невесты на нашей свадьбе. Когда мы вчера ехали сюда из Лондона, она попросила узнать, что ты об этом скажешь?

– Конечно же, я согласна! Но вообще-то мне кажется, что нам не нужно затевать грандиозный прием в нашем положении. Ничего себе невеста – с тремя детьми! Знаешь, в обществе этого могут не одобрить и из-за моего развода.

Ленор вздохнула.

– Если я его вообще когда-нибудь наконец получу.

Бросив на нее нежный взгляд, Гидеон снова вернулся к наблюдению за дорогой и пробормотал:

– Все будет нормально, Ленор.

Гидеон резко остановился и переждал, пока дорогу медленно пересекли овцы, затем снова покатил по склону.

– Постарайся не думать об этом. Малком скоро сдастся, – успокаивал он Ленор.

– Я только на это и надеюсь.

– Что касается свадьбы, я согласен, что нам не нужно ничего грандиозного. С другой стороны, одна подружка невесте не помешает, правда?

– Конечно. Я очень хочу, чтобы Хлоя была моей подружкой на свадьбе. Может быть, нам пригласить Тамару в посаженые матери?

– Она будет счастлива, Ленор.

Они оба замолчали, думая о будущей свадьбе и надеясь, что она будет скоро. Незадолго до перекрестка, где дорога поворачивала в Эсгарт-Энд, Ленор сказала:

– Давай ненадолго остановимся около этих больших камней. Отсюда потрясающий вид, как будто стоишь на крыше мира. Там я чувствую, что если поднимусь на цыпочки, то смогу достать до неба и набрать целую охапку облаков.

Гидеон затормозил и выключил мотор. Они вышли из машины и, взявшись за руки, пошли к скалам. Это место было защищено от ветра. Гидеон и Ленор сели на большой плоский камень, нагретый солнцем. С этой точки открывался потрясающий вид, особенно в такой ясный солнечный день. Красота казалась неземной.

– Посмотри, как Нида пробивает себе путь внизу в долине, – сказал Гидеон. – Я помню, как мама показала мне ее в первый раз. Здесь необыкновенный вид, ты совершенно права. Не хочется никуда уходить отсюда.

Ленор кивнула и поплотнее запахнула куртку.

– Я рада, что твоя мама купила здесь дом, когда вы были еще маленькими. Представь, если бы этого не случилось? Мы могли бы никогда не встретиться.

– Мы бы все равно встретились. Я совершенно уверен. Мы предназначены друг для друга. Судьба нашла бы способ свести нас вместе.

Гидеон обнял ее за плечи и повернул лицом к себе. Ленор была для него самой прекрасной женщиной в мире. Этим утром ее светлые волосы были заплетены в косу. Но из гладкой прически выбивались мелкие кудряшки и создавали светящийся ореол вокруг ее милого лица, на котором не было сегодня никакой косметики. Этим солнечным утром Ленор выглядела как юная девушка.

Гидеон наклонился и нежно поцеловал ее мягкие податливые губы, затем слегка отстранил ее и заглянул в большие серые глаза. Они лучились любовью.

– Ты тоже веришь в это? – тихо спросил он.

– Во что?

– Что мы предназначены друг для друга.

– Верю. – Ленор помолчала и задумчиво добавила: – Мне кажется, что мы с тобой – это один человек. Как будто у нас на двоих одна душа.

Гидеон прижал к себе Ленор, и так они сидели, обнявшись, несколько минут.

Наконец Гидеон поднялся со словами:

– Мы, конечно, могли бы так сидеть целую вечность, но нам пора ехать. Я обещал Тамаре и Хлое, что мы появимся пораньше и поможем им.

Через несколько минут они уже были в машине и продолжили путь в Эсгарт-Энд. Припарковываясь у крыльца, Гидеон заметил:

– Смотри, здесь еще чья-то машина. Наверное, у них гости. Не представляю, кто бы это мог быть.

– Может быть, кто-нибудь из местных?

– Вряд ли. Да и миссис Энтвистл сегодня не должна была приехать. У нее в гостях внук, который служит на флоте.

Гидеон и Ленор вышли из машины и прошли через главный вход в дом.

Снимая куртку, Ленор сказала встревоженно:

– По-моему, что-то горит. Наверное, Тамара оставила кастрюлю на плите без присмотра.

Ленор поторопилась в кухню.

Увидев на полу в луже крови Тамару, Хлою и какого-то мужчину, она сначала в ужасе застыла на месте, а через секунду истошно закричала:

– Господи! Господи, Гидеон, здесь всюду кровь! Они убиты! Скорей врача!

И тут силы покинули ее.

Если бы не бросившийся к ней Гидеон, Ленор рухнула бы на пол. Гидеон, не веря собственным глазам, смотрел на представшее перед ним кровавое зрелище.

Лицо Гидеона побледнело как мел. Силы оставляли его, еще секунда, и он сам потерял бы сознание. Всюду кровь! Это было чудовищно, непостижимо. Они все мертвы! Только не это! Его сердце бешено стучало, он с трудом дышал.

– Ленор! Возьмем себя в руки! – наконец сказал он.

– У меня ноги подгибаются, но я постараюсь. Господи, Гид, что же это?!

– Не знаю, дорогая. Держись, пожалуйста.

Оставив Ленор, Гидеон бросился к Хлое, опустился на колени рядом с ней и взял ее руку, чтобы послушать пульс.

– Слава богу, она жива, – сказал он взволнованно. – Но она тяжело ранена. Сколько же здесь крови!

– Не трогай ее, – сказала Ленор. – Это может ей повредить. Никого из них нельзя трогать, чтобы не сделать хуже.

Ленор закрыла глаза и оперлась спиной на дверную раму. По ее щекам бежали слезы. Затем, собравшись с духом и понимая, что нужно действовать, она направилась к плите, выключила газ и закрыла воду.

Гидеон в это время нащупал пульс Тамары.

– Тамара тоже жива. Слава богу! Я должен позвонить в больницу и немедленно вызвать помощь. Нельзя терять ни секунды.

Гидеон как в тумане встал с пола и добрался до телефона. Набрав три девятки, он поговорил с оператором «Скорой помощи», стараясь это делать как можно медленнее и спокойнее.

– Скоро они будут здесь, – сказал он Ленор. На ее лицо постепенно возвращались краски.

– Надо позвонить маме, – добавил Гидеон. Подойдя к нему, Ленор удержала его руку.

– Ты не подождешь врачей? Может быть, лучше сначала послушать, что они скажут?

Гидеон отрицательно покачал головой.

– Думаю, лучше сразу же позвонить маме в Нью-Йорк. Она нужна нам здесь. Она должна быть рядом с Хлоей и Тамарой.

– Да, ты, наверное, прав. – Ленор посмотрела на лежащих в крови женщин и закусила губы, чтобы не зарыдать. – Кто мог это сделать?

Не дождавшись ответа Гидеона, она сказала:

– Может быть, стрелял этот человек? Тебе он незнаком?

– Откуда? Могу одно сказать: уж он-то точно мертв.

– Что нам надо сделать? Может быть, рискованно терять эти минуты? – нервно спросила Ленор, коснувшись его руки, словно пытаясь облегчить его боль.

– Вряд ли мы с тобой что-нибудь можем сделать. «Скорая» уже выехала.

Гидеон поднял с пола опрокинутый стул, посмотрел на часы.

– Двенадцатый час, значит, в Нью-Йорке около шести. Я должен позвонить маме.

Он поднял трубку, затем тут же опустил ее.

– Ленор, в любой момент может вернуться Найгел. Надо встретить его на улице: не хочу, чтобы он неожиданно вошел сюда да еще с детьми.

– Господи! Как же я не подумала!

Ленор посмотрела в окно.

– Когда они вернутся, я заберу Агнес с детьми к нам в Линденхилл.

– Ты права, так будет лучше всего, – согласился Гидеон.

Он снова снял трубку и набрал номер Стиви в Нью-Йорке. Она ответила сразу. Гидеон постарался говорить как можно спокойнее.

– Привет, мам, это Гидеон.

– Здравствуй, дорогой, я тебя узнала. Рада тебя слышать, – отозвалась Стиви. – Ты сейчас в Эсгарт-Энде? Как у вас дела?

Не отвечая на ее вопрос, он спросил:

– Я не разбудил тебя?

– Нет, я проснулась в пять утра и так и не сплю, – она засмеялась. – Я даже кофе успела выпить.

– Мама, я… – Гидеон остановился. Он не знал, что сказать.

– Гидеон? Почему ты молчишь? Ты здесь? Ты меня слышишь?

– Да. – Он чувствовал комок в горле. – Ты понимаешь, у нас тут…

– Что случилось? – спросила Стиви обеспокоенно. – Что-то плохое? Я же слышу по твоему голосу. Что, Гидеон?

– Мама, я думаю, тебе нужно прилететь сюда, в Йоркшир. Ты успеешь на рейс восемь сорок пять. Я подготовлю частный самолет, чтобы тебя встретили в Хитроу и сразу же доставили сюда.

– Гидеон, ради бога! Что произошло? Скажи мне, наконец!

Гидеон наконец решился.

– В это трудно поверить, но здесь сегодня была стрельба… Ты не пугайся, они живы… То есть Хлоя и Тамара. Сейчас приедет «Скорая».

– О боже! Что случилось?

– Мама, я не знаю. Нас здесь не было, они были одни в доме.

– Дай я поговорю с Найгелом.

– Я же говорю тебе, его здесь пока нет, мама. Он с детьми и Агнес поехал в Рипон. А мы с Ленор только что приехали, всего несколько минут назад. И мы нашли Хлою и Тамару… Найгел еще ничего не знает.

– Они живы, Гидеон? Ты не обманываешь меня? – Голос Стиви дрожал.

Он чувствовал, с каким трудом Стиви удерживается от слез.

– Честно, мам, они живы. Честное слово.

– Что с ними случилось? В них стреляли? Почему, кто это сделал? Бред какой-то!.

– Я не знаю. Сейчас приедет полиция. Хлоя и Тамара выкарабкаются, я уверен.

– Господи, только бы они продержались до врача! Девочки мои! Хлоя! Тамара! – Стиви оборвала себя: – Все, Гидеон, не будем терять время, если только тебе больше нечего сказать мне.

– Ты права, ма. Мы ждем тебя здесь.

– Позвони бабушке и Дереку. Расскажи им все осторожно и попроси Дерека заказать мне самолет на сегодняшний вечер. Я вылечу на «Конкорде» в восемь сорок пять, чего бы это мне ни стоило. Держи связь с Дереком, скажешь им, в какую больницу увезут Хлою и Тамару, чтобы я сразу знала, куда ехать. Я буду звонить Блер. – Стиви не могла больше говорить.

– Мама, все будет хорошо. Они выдержат, – снова повторил Гидеон, в душе молясь, чтобы это оказалось правдой.

– Да, – только и смогла выговорить Стиви и повесила трубку.

Гидеон тревожился за Стиви. Он представил себе, как она будет лететь одна со своими страхами и тревогой. Словно читая мысли Гидеона, Ленор сказала:

– Твоя мать – сильная женщина, Гид. Она сможет выдержать гораздо больше, чем другие. Надо молиться, чтобы Тамара и Хлоя не были серьезно ранены. Господи, да сколько же будет тащиться эта чертова «Скорая помощь»?!

– Слушай, Ленор, я больше не могу бездействовать…

– Подожди, – остановила его Ленор. – Приехал Найгел с детьми. Надо выйти к нему.

Когда джип Найгела остановился у дверей, Ленор и Гидеон были уже на пороге.

Выйдя из машины, Найгел увидел незнакомый автомобиль и удивленно спросил:

– У нас гости? Кто это?

Гидеон взял брата за руку и отвел в сторону. Ленор в это время склонилась к опущенному стеклу машины и заговорила с детьми, не давая им выйти.

– Послушай, Найгел, тут кое-что произошло, пока всех не было. Стрельба… – начал Гидеон.

– Черт побери! Тамара? Хло? – Найгел попытался высвободить руку из цепких пальцев брата.

Не ослабляя усилий, Гидеон продолжал сдерживать брата:

– Они живы. Я уже позвонил в больницу, они сейчас здесь будут. Держи себя в руках и не пугай детей.

– Пусти меня, Гидеон! Я хочу видеть Тамару! – Найгел снова бешено рванулся к дому.

– Нет! Подожди, послушай меня. Ленор сейчас увезет детей и Агнес в Линденхилл, им здесь делать нечего. Зрелище, прямо скажем, не для детских глаз. Она покормит их и займет чем-нибудь. Дети останутся у нее столько, сколько понадобится.

Найгел непонимающе смотрел на брата, потом перевел взгляд на детей, все еще сидящих в джипе и болтающих с Ленор. Он обреченно кивнул. С трудом овладев собой, он вернулся к джипу и сказал, наклонясь к окну:

– Ленор хочет пригласить вас и Агнес к себе в гости, малыши. На обед. У нас с мамой пока дела. Согласны?

– Я хочу показать маме новый мячик, – сказал Арно.

– Хочу к маме, – захныкала Натали.

– Обязательно покажешь, когда вернетесь. А ты, Натали, перестань хныкать, ты же большая девочка. Ведите себя хорошо. – Найгел поцеловал детей, из последних сил стараясь сохранить самообладание.

Он взглянул на Агнес и увидел вопрос в ее глазах.

– Леди Армстронг все объяснит вам, Агнес. Позаботьтесь о детях.

– Конечно, мистер Джардин, – взволнованно сказала Агнес.

Найгел бросился в дом. Гидеон побежал за ним.

– Позвони мне, Гид, – крикнула ему вслед Ленор.

– Хорошо, дорогая, – ответил он на бегу, догоняя брата.

У двери Гидеон успел схватить Найгела за руку и задержать.

– Подожди, Найгел… Там много крови…

Найгел замер у дверей.

– Можешь ты мне наконец сказать, что здесь произошло? – спросил он снова дрожащим голосом, входя в кухню.

Секунду он стоял неподвижно, словно не мог поверить увиденному, затем бросился на колени рядом с Тамарой и взял ее руку, пытаясь нащупать пульс. Глаза его наполнились слезами. Он тихо повторял:

– Дорогая, только не умирай, не покидай меня, любимая…

Найгел приблизился к сестре.

– Не трогай ее, Найгел, – сказал Гидеон. – Ты можешь повредить ей.

– Что же это? И где наконец врачи?

– Они будут с минуты на минуту. – Гидеон посмотрел на часы. – Сейчас одиннадцать тридцать. Я позвонил в больницу, как только мы приехали сюда. Они сказали, что дорога займет от тридцати пяти до сорока минут. Ближайшая больница в Хэррогейте.

Найгел осторожно опустил руку Тамары и встал. Его лицо побелело, а голубые глаза стали темными от волнения. Он сказал Гидеону:

– Этот мужчина рядом с ней… Насколько я понимаю, это ее бывший муж?

Гидеон кивнул, соглашаясь.

– Мне тоже показалось, что это он… Но мы не можем быть уверены…

– Но почему? – хрипло сказал Найгел, глядя на брата. Его глаза снова были полны слез. – Почему, Гидеон? Что ему было нужно? Зачем он это сделал?

Гидеон пожал плечами.

– Кто знает? Может быть, он все еще любил Тамару и не мог пережить то, что она ушла от него и живет счастливо? Кто знает, это месть, обида или ненависть больного человека?!

Он замолчал, вспомнив Марго Сондерс и все ее угрозы. Подойдя к Найгелу, он обнял брата за плечи.

– Сядь, Найгел. Скоро приедут врачи, и все будет хорошо.

Гидеон силой усадил Найгела на стул.

– Как ты думаешь, Гид, когда это случилось? Сколько уже прошло времени?

– Я уехал отсюда в Линденхилл сразу после тебя, в начале десятого, а вернулся вместе с Ленор около одиннадцати. Это могло случиться прямо перед нашим возвращением.

– С каждой минутой все меньше надежды на благополучный исход! Господи, почему мы ничего не можем сделать!

Найгел встал в нетерпении.

– Найгел, они приехали! Я слышу шум моторов.

Гидеон поспешил к выходу, чтобы встретить врачей.

Три машины медицинской помощи и три полицейские машины тормозили у входа. Полицейские и врачи подошли к дому одновременно.

– Где пострадавшие? В доме? – Санитары с носилками уже устремились к дому.

– Да. Девушка ранена в голову, а моя невестка, кажется, в грудь. Там очень много крови…

К Гидеону подошел один из полицейских.

– Мистер Джардин? – спросил он, внимательно глядя на Гидеона.

Он кивнул и протянул руку.

– Гидеон Джардин. Мой брат Найгел – хозяин этого дома – с пострадавшими, сержант. – Гидеон указал на чужой автомобиль. – Эта машина, по-видимому, принадлежит мужчине, который стрелял.

– Проверим. Давайте пройдем в дом, мистер Джардин, и попробуем восстановить картину случившегося, – сказал сержант. – Прошу вас, мистер Джардин.

25

Рейс из Нью-Йорка опоздал на несколько минут, но уже около шести вечера самолет со Стиви на борту приземлился в лондонском аэропорту Хитроу.

Она была первой пассажиркой, сошедшей по трапу, первой прошла паспортный и таможенный контроль и вскоре уже была в зале прилета.

Оглядев толпу встречающих, Стиви тут же нашла среди них Блер, стоящую у ограждения и машущую ей рукой. Через минуту мать и дочь уже обнимали друг друга.

В ответ на встревоженный взгляд Стиви Блер сказала:

– Она жива, детка. Они обе живы.

Стиви с облегчением выдохнула.

– Слава богу! Не стану тебе рассказывать, что я пережила во время полета. Я умирала от страха.

– Могу себе представить, – ответила Блер.

– А где Дерек, мама?

– Ждет нас в заказанном самолете. Ты же знаешь, что происходит, когда он открыто появляется в общественных местах. Поэтому он старается не вылезать. Мы решили, что лучше всего, если он подождет нас прямо в самолете. Но давай поспешим, Стиви, самолет уже на взлетной дорожке, он готов вылететь в Йоркшир немедленно. Там и поговорим.

Через пятнадцать минут они уже заняли места в салоне «Гольфстрима IV». После набора высоты стюардесса принесла горячий чай с лимоном для Блер и Стиви и виски со льдом для Дерека. Как только они остались одни, Стиви попросила:

– Теперь расскажите мне все. Сначала об их состоянии, а потом что же все-таки случилось. Как Хлоя?

– Она все еще не пришла в сознание, Стиви. Она в коме с тех пор, как ранена. Пуля задела мозг.

– Боже! Только не это! Этого просто не может быть! Девочка моя бедная! – вскрикнула Стиви и зажала себе рот ладонью.

Через секунду она спросила:

– И что собираются делать врачи?

– Они уже сделали все, что могли, – ответил Дерек, положив ей руку на плечо и пытаясь ее успокоить. – Операция уже закончилась.

– Им удалось извлечь пулю? – нетерпеливо перебила его Стиви.

– Да. Операция длилась почти три часа. Хлою оперировал один из лучших нейрохирургов страны и, наверное, мира, мистер Лонгдон. Сейчас Хлоя в Лидсе, в лучшей больнице Йоркшира. В отделении интенсивной терапии.

– А Тамара? Как она?

– Тамара там же. Она ранена в грудь. Несколькими пулями. Пули тоже удалось извлечь, но и Тамара пока без сознания. И очень слаба. Она потеряла много крови.

– Они выдержат, Дерек? Они будут жить?

– Мы надеемся, дорогая. Мы молимся за них.

Блер взяла руку дочери и сжала ее.

– Все будет хорошо, Стиви. Я чувствую это. Верь и молись, и все будет хорошо.

Стиви только кивнула в ответ – говорить она не могла. Через некоторое время она прошептала:

– Значит, они не в Хэррогейте. – Она закусила губу. – Ну, может, это и к лучшему, ведь Лидс – крупный медицинский центр.

Дерек кивнул:

– Вот именно. Сначала их отвезли в Хэррогейт, но из-за серьезности положения пришлось срочно вызвать вертолет и переправить их в Лидс. Все было сделано очень оперативно. В два часа их обеих уже подготовили к операции.

Стиви кивнула.

– Не забывай, что это одна из лучших больниц в Европе. Там самое современное оборудование. Для наших девочек сделают все, что возможно.

Наступило напряженное молчание. Через несколько минут Стиви снова спросила:

– А родители Тамары? Кто-нибудь сообщил им? Они собирались уехать на Пасху. Кажется, на Дальний Восток или в Китай, я сейчас уж и не вспомню.

– Они и уехали, – сказала Блер. – Гидеон просил Брюса послать факс на теплоход. Найгел вспомнил, что именно в пятницу они прибывают в Гонконг и пробудут там несколько дней.

– А как чувствует себя Брюс? – спросила Стиви у Дерека.

– Как можно себя чувствовать в таких обстоятельствах?! Конечно, его это ужасно потрясло, он хотел сегодня лететь с нами, но я сказал, что будет лучше, если он приедет завтра. Мы уже заказали ему номер в «Квинс». Мы все там остановимся.

– Гидеон разыскал Майлса в Париже, он остановился в «Плаза Атене». Майлс сразу вылетел сюда. Он, наверное, уже в Лидсе, – сказала Блер.

– Найгел, должно быть, в ужасном состоянии. – Стиви покачала головой. – Он просто обожал Тамару. Представляю себе, в каком он отчаянии. А где малыши, мама? – Стиви повернулась к Блер.

– Ленор забрала Арно и Натали к себе в Линден-хилл, как только они приехали из Рипона в то утро. Ленор даже не дала им выйти из машины. Они там вместе с Агнес. Агнес – молодец, она все понимает и оказывает большую помощь. Сегодня она ездила в Эсгарт-Энд за вещами и игрушками. Пока мы не вернемся в Лондон, дети будут в Линденхилле.

– Да, это самое лучшее, что можно придумать, – согласилась Стиви.

– Я разговаривал с Ленор в пять часов, – сказал Дерек. – Когда мы с Блер приехали в аэропорт. Она и сказала мне о состоянии Хлои и Тамары. Гидеон попросил Ленор быть все время около телефона в Линденхилле. У нее будет вся информация, и через нее мы все держим связь.

Стиви кивнула. Она поерзала в кресле, выпрямилась, затем снова нервно откинулась на спинку. Через минуту она тихо сказала Дереку:

– Я так поняла, что никто точно не знает, что же на самом деле произошло? Почему началась стрельба? И кто это сделал?

– Поскольку обе наши девочки без сознания, они ничего не могли рассказать ни Найгелу с Гидеоном, ни полиции. Однако мужчина, который стрелял в них, опознан. Это бывший муж Тамары. Серджио Манцони.

– Какой ужас! Но почему? Зачем он стрелял? Я знаю, что Тамара уже несколько лет ничего не слышала о нем. Он уехал куда-то далеко, кажется, в Японию, или вернулся к себе на родину.

– Да, именно это Найгел сказал Гидеону и полицейским. Они с Тамарой ничего не знали о нем. – Дерек тяжело вздохнул. – Теперь уж мы вряд ли узнаем, почему он это сделал.

Стиви закрыла глаза. Хлоя и Тамара могут умереть, сейчас она поняла это с ужасающей ясностью. Блер с Дереком просто стараются держаться и не пугать ее. У Дерека это получается, он ведь, в конце концов, не просто актер, он великий актер. Ее мать, вот кто выдает положение дел. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять это. Опасность очень велика, в этом Стиви теперь не сомневалась.

Появившаяся стюардесса объявила, что самолет идет на посадку. Стиви открыла глаза и взглянула на часы. Было двадцать минут восьмого.

К восьми часам они были в больнице, где их уже ожидал Майлс. Как только Стиви вместе с Блер и Дереком вошла в зал для посетителей, он подбежал к ней. На его лице были и боль, и сочувствие, и отчаяние.

– Привет, мам, – сказал он, крепко обнимая Стиви.

На минуту ей стало легче в кольце его теплых надежных рук. Заглядывая сыну в глаза, Стиви требовательно спросила:

– Скажи мне правду, Майлс, Хлоя будет жить?

– Да, думаю, она выживет. Я так понял, что операция прошла удачно и пулю извлекли. Но лучше поговори с ее нейрохирургом. Он недавно смотрел Хло и ждет тебя в своем кабинете.

– Тогда пойдем скорей.

– Конечно, ма.

Майлс наскоро поздоровался с Блер и Дереком, открыл дверь и повел их на встречу с врачом.

В коридоре Стиви взяла сына за руку и спросила:

– А Тамара? Она выживет?

– Надежда есть. Тамара тоже в интенсивной терапии. Теперь все зависит от того, хватит ли у нее сил. Она лежит здесь же, но в другом крыле. Там Найгел. С ним Гидеон для поддержки. После того, как ты поговоришь с мистером Лонгдоном и увидишь Хло, я провожу тебя к Найгелу. Там ты все узнаешь о Тамаре, если захочешь, сама поговоришь с хирургом, который оперировал ее.

Стиви кивнула. Через минуту они уже входили в кабинет.

– Доктор Лонгдон, – представился врач, вставая и протягивая руку. – Миссис Джардин, сэр Дерек и леди Райнер. Приятно познакомиться. – После рукопожатий доктор сказал: – Мне очень жаль, что мы встретились при столь трагических обстоятельствах. Садитесь, пожалуйста.

Стиви сказала дрогнувшим голосом:

– Позвольте поблагодарить вас, мистер Лонгдон, за все, что вы сделали для моей дочери.

Врач наклонил голову в знак признательности.

– Я хотел бы подробнее описать вам ситуацию, чтобы вы представляли себе, что происходит. Сначала о ране. Пуля пробила левую часть лобной кости под углом сорок пять градусов. Она вошла в голову над бровью. Раздроблена и скула. – Он замолчал, ожидая вопросов от Стиви. Она кивнула:

– Продолжайте, пожалуйста, мистер Лонгдон.

– Я оперировал вашу дочь сразу же, как ее доставили в больницу. Нельзя было терять ни минуты – состояние ее было угрожающим. Область повреждений была значительной. Мисс Джардин получила серьезную мозговую травму. Я следовал траектории пули. Вначале я удалил осколки кости, затем поврежденную ткань мозга, тромбы и, наконец, саму пулю. Операция длилась три часа, миссис Джардин, но мы можем с уверенностью утверждать, что ее результаты были весьма и весьма удовлетворительны.

– Спасибо за разъяснение, мистер Лонгдон, но я бы хотела понять, почему Хлоя до сих пор находится без сознания.

– Потому что травма очень серьезная, миссис Джардин. Ваша дочь будет выходить из коматозного состояния очень медленно. На это потребуется дней десять.

– Но она выйдет из комы? Вы можете это гарантировать? – спросил Дерек.

После легкого, почти незаметного колебания доктор сказал:

– Она должна, сэр Дерек. Я очень надеюсь на это. Но, как я уже сказал, она будет выходить из коматозного состояния очень медленно. Сначала ему на смену придет так называемое «сумеречное сознание», это более стабильное состояние, и только потом мы сможем ожидать полного возвращения к жизни.

– А как долго она пробудет в интенсивной терапии? – спросила Стиви.

– Еще по крайней мере двое суток, миссис Джардин. Может быть, и дольше.

– А существует вероятность, что моя дочь не выйдет из комы, мистер Лонгдон?

– Вообще говоря, такая вероятность всегда существует, с любым пациентом. Но в отношении мисс Джардин у меня более благоприятный прогноз.

– Скажите, эта рана отразится на ее умственных способностях? – спросила Стиви, выражая вслух свои худшие опасения.

– Не думаю, – коротко и осторожно сказал хирург.

Стиви продолжала смотреть на него, почувствовав в его тоне что-то, что она не смогла точно уловить. Ей показалось, что он смягчает картину, описывая состояние Хлои. Стиви уже открыла рот, чтобы прямо спросить его об этом, но передумала. Вместо этого она сказала:

– Мы можем увидеть Хлою, мистер Лонгдон?

– Конечно, можете, миссис Джардин. Я сам провожу вас к ней. Пойдемте.

Все последовали за доктором и через несколько секунд уже входили в отделение.

– В палату всем вместе лучше не входить, пусть сначала зайдет кто-нибудь один, – строго сказал врач.

Доктор Лонгдон открыл дверь в палату Хлои и пропустил Стиви вперед. Войдя вслед за ней, он прикрыл дверь.

Стиви бросилась к кровати дочери, стараясь ступать как можно тише. Когда она увидела Хлою, ее горло сжалось и ей пришлось крепко зажмуриться, чтобы удержать слезы.

Лицо Хлои было неестественно бледным, а тело – абсолютно неподвижным. Повязка на голове и две капельницы. Она выглядела совершенно беспомощной.

Едва держась на ногах, Стиви собралась с силами и повернулась к хирургу. Прекрасно понимая ее состояние, доктор сказал:

– Скорость, с которой она восстанавливается после операции, внушает мне надежду. Все будет хорошо, миссис Джардин. Я говорю это как врач. Поверьте, в моих устах это не пустые слова.

– Она вне опасности?

– Понимаете, нельзя коротко ответить на этот вопрос. Позвольте мне объяснить. Травма обширная – мельчайшие осколки костной ткани могли попасть в кровеносную систему, не исключено появление тромбов. Как вы заметили, ваша дочь подключена к аппарату искусственного дыхания. Мы следим за всеми показателями, чтобы немедленно принять меры в случае малейших осложнений. Пока все идет нормально.

– Я знаю, что вы делаете для нее все, что возможно, и она в хороших руках.

Стиви снова посмотрела на белое лицо дочери. Она взяла ее руку, наклонилась и поцеловала холодную щеку.

– Она не знает, что я здесь, мистер Лонгдон?

– Мы не можем точно ответить на этот вопрос. Может быть, и знает. – Его глаза были полны сочувствия.

Наконец Стиви на цыпочках вышла из комнаты. За ней в палату вошла Блер, а после нее Дерек.

Вскоре после этого Стиви входила в холл для посетителей в другом крыле больницы. Там сидели Найгел и Гидеон. Дерек и Блер следовали за ней.

Братья встали, увидев своих родных. Стиви побежала прямо к Найгелу, раскинув руки. После секундного колебания он бросился в ее объятия. Стиви нежно гладила его по спине, прижимая к себе и шепча что-то утешительное ему на ухо.

– Я с тобой, Найгел. Все будет хорошо. Мы сделаем все, что сможем.

Неожиданно самообладание оставило его, и Найгел зарыдал.

– Мама. Я не знаю, что мне сделать для нее. Она там… Как неживая… Я так люблю ее, мама. Я не хочу, чтобы она умерла.

– Милый! Мы должны быть сильными, только тогда мы сможем помочь Тамаре. Мы будем вместе молиться. Я тоже люблю Тамару. Успокойся, и пойдем к ней.

Постепенно успокаиваясь, Найгел взял себя в руки, обнял Блер, поздоровался с Дереком и повел всех к Тамаре. Они прошли в хирургическое отделение, затем сестра ввела Найгела и Стиви в палату интенсивной терапии. Гидеон остался в коридоре с Дереком и Блер.

Когда Стиви увидела Тамару, без сознания на больничной койке, ее сердце зашлось от пронзительной боли. Стиви задержала дыхание. Молодая женщина была так же бледна и неподвижна, как Хлоя, но что-то подсказало Стиви, что надежды нет. Она нагнулась над своей невесткой, почти дочерью, взяла ее холодную, безжизненную руку, погладила по прелестным волосам. Как ей хотелось надеяться, что она ошиблась! Только бы не выдать себя. Не показать Найгелу, что она чувствует дыхание смерти.

Стиви повернулась к сыну, взяла его за руку и вывела из палаты. После этого Дерек и Блер зашли, чтобы увидеть Тамару.

Подойдя к матери, Гидеон заботливо спросил:

– Как ты, мама? Ты нормально себя чувствуешь?

Не ожидая ответа, он обнял Стиви и поцеловал ее в щеку.

– Все нормально, Гидеон. Хорошо, что вы с Майлсом здесь, с нами. А где Ленор? Она все еще в Линденхилле?

– В данный момент она едет в Лидс. Натали и Арно уже поужинали, и Агнес укладывает их спать. Я разговаривал с Ленор пару минут назад. Не волнуйся о детях, с ними все в порядке.

Найгел сказал глухим голосом:

– Она не вытянет, мама? Тамара не выживет? Я знаю, что ты тоже это поняла: это было написано у тебя на лице.

– Мы не можем этого знать, Найгел. Мы должны надеяться. Я просто очень боюсь за Тамару. Это и было у меня на лице. Тамара – молодая и сильная. Она будет бороться. А сейчас я хотела бы поговорить с хирургом, который ее оперировал.

– Пойдем к нему.

– А я останусь с бабушкой и Дереком, – сказал Гидеон.

И через несколько минут Найгел и Стиви уже входили в кабинет хирурга.

– Мистер Джардин! – воскликнул врач. – Я как раз собирался зайти к вашей жене взглянуть на нее.

– Это моя мать, Стиви Джардин, – представил Найгел. – Мама, это мистер Уильям Тилден, хирург, который оперировал Тамару.

После того как они пожали друг другу руки, Стиви сказала:

– Спасибо за все, что вы сделали для моей невестки, мистер Тилден. Я так поняла, что она очень тяжело ранена?

Тилден кивнул.

– Да, ранения очень серьезны, миссис Джардин. Пулевые отверстия в грудной клетке и в области живота. К сожалению, имели место множественные внутренние кровоизлияния и большая потеря крови. Мы сделали переливание крови, и теперь все будет зависеть от ее состояния в ближайшие часы.

– Моя жена умрет? – не выдержал Найгел.

– Этого никто не знает, мистер Джардин. Я полагаю, что у нее есть шансы на выживание. Она молода, у нее крепкое здоровье.

– Но она в критическом состоянии?

– Да, – тихо, но твердо подтвердил хирург.

26

Поздним вечером того же дня они сидели за столом в ресторане при отеле «Квинс»: Стиви, Дерек и Гидеон.

Блер, измученная волнениями и перелетом, отказалась от еды и ушла спать. Найгел и Майлс последовали ее примеру. Ленор уехала обратно в Линденхилл, проведя с ними не больше получаса.

Стиви вертела в руках сандвич с курицей и никак не могла решиться поднести его ко рту: даже мысль о еде вызывала у нее отвращение. Вся ее воля была истрачена на чай: ей удалось влить в себя целую чашку.

Наконец она прервала долгое, наполненное мучительными мыслями молчание, обратившись к Гидеону:

– Ради всего святого, может мне кто-нибудь объяснить, зачем этот Манцони стрелял в них? Откуда он вообще взялся после стольких лет?

Гидеон отрицательно покачал головой и с тревогой посмотрел на мать.

– Боюсь, мы никогда этого не узнаем, мама. Мне кажется, когда они придут в сознание, они тоже не смогут объяснить его безумный поступок. Конечно, они расскажут, что происходило, когда он приехал, что он говорил, как себя вел…

– Скорее всего он был не вполне здоров психически, – вмешался Дерек. – Нормальный человек не приходит в дом, чтобы хладнокровно застрелить двух женщин, одну из которых он даже никогда раньше не встречал. Может быть, его сумасшествие было связано с Тамарой.

– Такие неуравновешенные люди очень опасны, – сказал Гидеон, снова вспоминая Марго и бросая обеспокоенный взгляд на Стиви.

Стиви нахмурилась и откинулась на спинку стула. Немного подумав, она снова спросила:

– Но почему Серджио Манцони считал, что Тамара его обидела или оскорбила? Их супружество продолжалось всего несколько месяцев, когда Тамаре было только восемнадцать. И Тамара не видела его много лет. Найгел мне сказал это в больнице. Раньше он не любил говорить об этом. – Стиви покачала головой. – Зачем он снова ворвался в ее жизнь после всех этих лет?

– Кто знает, мама! Кстати, чтобы чувствовать себя оскорбленным, совсем необязательно видеть этого человека или общаться с ним. Обида живет в больном мозгу как навязчивая идея и вытесняет разум.

Дерек кивнул.

– Гидеон прав, Стиви. – Он немного помолчал, сделал глоток кофе и продолжил: – Когда я говорил с Найгелом сегодня вечером, он рассказал мне, что в Токио Манцони собирался жениться на японке. Все эти годы Серджио не терял связи с родителями Тамары, они и сообщили ей о намечающейся свадьбе бывшего мужа года два назад.

– Вероятно, между ним и этой женщиной что-то произошло, в результате случился весь этот кошмар, – подумал вслух Гидеон.

– Мы можем только гадать, – сказал Дерек. – Это занятие абсолютно бессмысленное, может быть, и опасное.

– Ты прав, Дерек, – согласилась Стиви и перевела разговор на другую тему. – Мне сказали, что родители Тамары получили факс Брюса и завтра прилетают в Лондон. Слава богу, что скоро они будут рядом с дочерью.

Гидеон задумчиво сказал:

– Мне кажется, что-то вывело Манцони из равновесия и он зациклился на мыслях о Тамаре. И поэтому он разыскал ее адрес и приехал. В полиции мне сказали, что до приезда в Йоркшир он всего несколько дней пробыл в Англии. Они нашли в его чемодане билет на самолет, паспорт и документы на аренду машины.

– Значит, нет никаких сомнений, что это был именно Серджио Манцони? – спросила Стиви.

– Никаких, мама. – Гидеон посмотрел на часы. – Сейчас уже половина одиннадцатого, ты не хочешь пойти отдохнуть?

– Спать я не хочу. По нью-йоркскому времени еще только половина шестого вечера. Но, честно говоря, я совершенно измучена.

– Ничего удивительного.

Гидеон встал со стула, наклонился и поцеловал Стиви в щеку, затем опустил руку на плечо Дерека и сказал:

– Я пошел спать.

– Спокойной ночи, дорогой. – Стиви попыталась улыбнуться сыну. – Надеюсь, завтра нас ждут хорошие новости.

– Спокойной ночи, Гидеон. Спасибо, что составил нам компанию.

Дерек тоже встал и обнял внука. Когда они остались вдвоем, Дерек взглянул на Стиви и покачал головой.

– Ты не съела ни кусочка. Может быть, заказать что-нибудь другое, более аппетитное?

– Спасибо, Дерек. Ты такой заботливый. Но я не хочу есть. Думаю, мне лучше выпить. Коньяку. Меня что-то трясет. Коньяк меня согреет.

– Я тоже, пожалуй, выпью.

Дерек помахал официанту и сделал заказ. Вскоре официант появился с двумя рюмками «Курвуазье» на подносе.

Откинувшись на спинку стула, Стиви попробовала коньяк, пытаясь расслабиться. Но ей это не удалось. Неожиданно она тихо сказала:

– Ты веришь в предчувствия, Дерек? Понимаешь, я имею в виду предвидение катастроф, несчастий…

– И ты меня об этом спрашиваешь? Я ведь из Уэльса, настоящий кельт до мозга костей. Конечно, я верю в предчувствия. В приметы, в знаки. В духов и привидения. Все, что могло происходить во времена Мерлина, может происходить и сейчас. Все это в моей кельтской крови. Но почему ты спросила?

– В среду после обеда, накануне Дня Благодарения, я пошла погулять по полям вокруг Романи-холла. Вдруг погода резко изменилась, неожиданно поднялся туман. Я вспоминала Эсгарт-Энд и йоркширские вересковые пустоши, мне даже показалось, что на какое-то мгновение я перенеслась туда. Неожиданно мне стало холодно, меня начала бить дрожь, и я испытала чувство огромной потери, глубокого горя, которое ужасно напугало меня. Все это мне абсолютно не свойственно.

– Да, это на тебя не похоже.

– Позже, в доме, я испытала тот же холод и ту же боль. Я отогнала странные предчувствия, решила, что это просто глупость. Даже посмеялась над собой… – Стиви оборвала фразу и молча смотрела на Дерека.

Он кивнул:

– Продолжай.

Стиви увидела, что отчим серьезно воспринимает то, что она говорит, и продолжила:

– С того самого дня со мной постоянно случались разные неприятности. Они были и мелкие, и крупные. Если бы я обратила на это внимание, попыталась что-нибудь сделать!

Дерек нахмурился.

– Ты ничего не могла бы сделать, Стиви. Человек не может бороться с судьбой. Ты сама знаешь это, я ведь всегда это говорил.

– Да, ты говорил мне, и я думаю, что ты прав. Дерек ненадолго задумался. Он отпил коньяк, затем тихо сказал:

– В этом мире много странного. Мы столького не понимаем и не можем объяснить…

…Перед отлетом в Йоркшир Блер заехала на квартиру к Стиви и собрала для нее необходимые вещи: ведь дочь вылетела из Нью-Йорка без багажа. И теперь, добравшись наконец до своего номера в «Квинс», Стиви распаковывала чемодан.

Разложив все по местам, она позвонила Брюсу в Лондон. Стиви знала, что он ждет этого звонка.

– Извините, что я так поздно. Я знаю, что сейчас почти полночь, – сказала она, когда Брюс ответил на звонок. – Дело в том, что я надеялась к этому времени иметь хоть какие-нибудь новости, но, к сожалению, в состоянии наших девочек пока нет никаких перемен.

– Все в порядке, Стиви. Звони в любое время. Вряд ли я сегодня смогу заснуть. Ты говоришь, нет перемен? Значит, Хлоя все еще в коме?

– Увы!

– А как Тамара?

– Так же. Состояние критическое.

– Понимаю.

– Может быть, завтра что-нибудь изменится, Брюс. Я сразу позвоню вам…

– Нет-нет, Стиви, не нужно мне звонить. Завтра я сам приеду к вам в Лидс. Поезд отходит около восьми утра и прибывает в Лидс через два часа.

– Хорошо, Брюс. Я буду в это время в больнице. Берите на вокзале такси и приезжайте прямо туда. Дорога займет не больше десяти минут.

– Я уже заказал себе машину с шофером. Думаю, так будет удобнее. Машина может нам понадобиться. Номер в «Квинс» для меня уже заказан.

– Я вижу, что вы обо всем позаботились.

– Да, не волнуйся, все будет в порядке.

– А что слышно о родителях Тамары? Они должны прилететь в Хитроу завтра вечером. Кто…

– Это тоже улажено, – перебил ее Брюс. – В аэропорту их будет ожидать машина с шофером, которая привезет их в «Кларидж». Там для них заказан номер.

– Спасибо вам за заботу, Брюс. Я представляю себе, как они будут взволнованы и измучены поездкой. Большое спасибо, вы обо всем подумали. Что ж, тогда до завтра?

– Спокойной ночи, Стиви, постарайся уснуть. Тебе понадобятся силы. До завтра.

Повесив трубку, Стиви приняла ванну и собралась лечь в постель. Но она поняла, что не сможет уснуть, и решила привести в порядок мысли с помощью дневника.

Стиви устроилась за столом, глядя на страницу, заполненную вчера. Как резко изменилась ее жизнь за этот короткий промежуток времени. Стиви прочла несколько строк о планируемой поездке в Париж на следующей неделе.

«Нужно отменить эту поездку, – отметила она мысленно. – Не забыть позвонить об этом Андре».

Андре был одним из самых близких друзей. И он имел право знать о том, что произошло. Андре обожал Хлою, свою крестную дочку. И восхищался Тамарой. Да, он должен знать обо всем.

Наконец Стиви, как всегда, начала свою запись с указания времени и места.

Страстная пятница, 1997 год Лидс

Кажется, именно сегодняшний день – худший в моей жизни. Мне многое пришлось пережить: ужасную, безвременную смерть Ральфа, трудные отношения с его родителями, долгое женское одиночество, рождение незаконного ребенка без отца. Но все это невозможно даже сравнивать с чудовищными событиями, которые произошли сегодня утром.

Моя чудесная любимая доченька, моя маленькая Хлоя, лежит в коме, из которой она может никогда не выйти, и я ничего не могу сделать для нее. И моя невестка, Тамара, тоже в критическом состоянии, на грани жизни и смерти.

Я абсолютно беспомощна. Как это могло случиться в моей жизни?! Ведь я всегда могла управлять любой ситуацией. Я так хорошо умею все устроить, взять на себя все трудности. А сегодня, когда это умение было бы, как никогда, кстати, я сижу здесь в бездействии, не в силах что-либо изменить.

Я не врач. И спасти их может чудо. Пасхальное чудо воскрешения. Я никогда не была истово верующей, но я верю в Бога, всегда старалась быть достойным человеком и делать добро.

Сегодня я много молилась. Я надеюсь, что Бог услышит мои молитвы. Может быть, уже услышал. Иногда Бог посылает нам свои чудеса через людей. Доктор Лонг-дон. Доктор Тилден. Это хорошие люди и хорошие врачи. Хирурги от Бога. Я надеюсь, что они спасут моих девочек. Мои любимые доченьки. Я всегда относилась к Тамаре как к родной дочери, с тех пор как они с Найгелом поженились. Я полюбила ее с первого взгляда. Такая милая, изящная, добрая… Идеальная женщина. Прекрасная жена для Найгела. Самая лучшая мать. Я горячо благодарила Бога за то, что он послал Найгелу Тамару.

Но сегодняшний день совершенно изменил нашу жизнь. Каким хрупким оказалось наше спокойствие, наше благополучие. Откуда в тихих вересковых пустошах Йоркшира появился этот сумасшедший с пистолетом? Это настолько невероятно, что я все еще не могу умом в это поверить.

Я всегда считала, что сама распоряжаюсь своей жизнью. Но это не так. Это не так для всех людей. Мы все уязвимы и беззащитны. Мы – мишени. Все, что угодно, может случиться с нами, и мы не можем ничего изменить. Мы – жертвы чудовищного века, в котором живем, – когда на каждом углу можно купить пистолет. Это очень страшно. Я никогда раньше об этом не думала, но оказывается, что совершенно чужой человек может разрушить нашу жизнь по причине, которой он, наверное, не знает сам.

Я должна быть сильной. Это нужно всем. Особенно маме и Брюсу, а еще родителям Тамары, когда они приедут. И я нужна Найгелу. Господи, помоги всем нам, не дай им умереть!

Стиви захлопнула дневник, убрала его и закрыла портфель.

Ее разбудил оглушительный звонок телефона. Стиви моментально стряхнула с себя сон и схватила трубку.

– Алло?

– Это я, Майлс, мама.

– Да, Майлс. Где ты?

– Я в своем номере, в отеле. Мне только что звонил Гидеон из больницы. Тамара пришла в сознание.

– Это замечательно! – воскликнула Стиви взволнованно.

– Но она все еще очень слаба, ма. Врачи говорят, что она все еще в критическом состоянии.

– Может, нам лучше сейчас быть в больнице?

– Да, Гид как раз хочет, чтобы мы приехали. Они с Найгелом там с половины шестого. Совсем не спали.

– Ты можешь сейчас выехать, Майлс?

– Да, я готов.

– Встретимся в холле, внизу. Я уже в дверях.

– Хорошо.

Стиви положила трубку, схватила со стула шаль и накинула на плечи. Найдя на столе ручку, она наспех нацарапала записку для Блер и Дерека.

Встретив в холле Майлса, Стиви оставила записку у портье, и они прошли к стоянке такси.

Найгел стоял у постели Тамары, сжимая ее руку. Он нежно разговаривал с ней, говорил ей о своей любви. Судя по всему, Найгел был абсолютно уверен в том, что Тамара слышит и понимает его. Незадолго перед этим она открыла глаза и посмотрела на него. Найгелу показалось, что в ее глазах отразилось узнавание.

Неожиданно Тамара снова открыла глаза и посмотрела на мужа. Ее пальцы слегка дрогнули в его руке. Она попыталась что-то сказать.

Найгел наклонился к ее лицу и прошептал:

– Что, дорогая? Что ты хочешь сказать мне?

Не отрываясь, он с надеждой смотрел в ее глаза.

– Найгел… я… люблю тебя…

– Я тоже люблю тебя, моя радость, я люблю тебя больше жизни!

Очень медленно ее глаза закрылись. Ее рука стала тяжелой в его руке.

Мистер Тилден, стоящий у окна, в глубине палаты, посмотрел на монитор. Линия электрокардиограммы стала прямой. Сердце больше не билось. Хирург подошел к Найгелу и положил ему руку на плечо.

– Мне очень жаль, мистер Джардин.

– Нет! – в исступленном ужасе закричал Найгел. – Нет! – Он склонился над женой. – Не оставляй меня, любимая!

– Она умерла, мистер Джардин, – мягко сказал Тилден.

– Оставьте меня с ней одного, – попросил Найгел.

Хирург кивнул сестре, и они вместе вышли из палаты.

Стиви, ожидавшая у двери вместе с Гидеоном и Майлсом, все поняла сразу.

– Тамара умерла… – начала она и замолчала.

Ее горло перехватил спазм, и слезы потекли по щекам.

– Мне очень жаль, миссис Джардин, – сочувственно сказал врач.

– Я могу войти, мистер Тилден? – спросила Стиви дрожащими голосом. – Я нужна моему сыну.

– Конечно, входите, – ответил Тилден и открыл ей дверь.

Стиви подошла к постели. Она встала на колени и поцеловала Тамару в лоб.

«Моя дорогая девочка, прощай, – мысленно сказала Стиви. – Я никогда не забуду тебя. Я всегда буду тебя любить».

Ее сердце было полно болью. Стиви казалось, оно вот-вот разорвется. Попытавшись овладеть собой, Стиви обняла Найгела и тихо сказала:

– Я здесь, Найгел, с тобой.

Он повернул к ней залитое слезами лицо.

– Мама! Почему? Этого не может быть!

– Я не знаю, Найгел. Я ничего не знаю. Наша дорогая Тамара…

Она старалась утешить сына, но его горе было безмерно. Он был безутешен.

Через несколько минут в палату вернулись мистер Тилден и сестра. Они попросили родных покинуть комнату, но Найгел отказывался уходить, цепляясь за руку Тамары. Когда мистер Тилден начал настаивать, Найгел зарыдал. Горе взяло верх над рассудком.

– Мы останемся еще ненадолго, – сказала Стиви хирургу. – Пока он немного не успокоится.

27

Прошла неделя после трагических событий, но Хлоя все еще была в коме. Ее перевели из интенсивной терапии в отдельную палату, но в ее состоянии не было никаких видимых изменений.

Теперь Стиви могла весь день находиться рядом с дочерью. В восемь часов вечера она возвращалась в отель – оставаться в больнице на ночь не разрешалось.

Стиви неотрывно следила за состоянием Хлои, гладила ее руки, разговаривала с ней в надежде на ответную реакцию. Но Хлоя лежала на больничной койке совершенно неподвижно.

Родные не оставляли надолго мать и дочь вдвоем. Они по очереди приходили в палату, разговаривали с Хлоей, пытались поддержать Стиви.

В понедельник Найгел уехал в Лондон, увозя тело Тамары. Ленор в тот же день отвезла в Лондон детей и Агнес. А во вторник в Лондон уехал Гидеон, чтобы помочь Найгелу с устройством похорон. Вся семья, кроме Стиви и Дерека, проводила Тамару в последний путь.

Стиви было тяжело принимать такое решение. Она рвалась в Лондон, хотела проститься с любимой невесткой, хотела быть рядом с Найгелом, но не могла оставить Хлою. Но она должна была быть рядом с дочерью, когда та придет в сознание, чтобы приласкать и поддержать ее. Все, включая Найгела, понимали ее материнские чувства и одобрили такое решение. А Дерек остался, чтобы поддержать Стиви.

В это апрельское утро Дерек сидел рядом со Стиви в палате Хлои. Он сказал, размышляя вслух:

– Знаешь, я бы мог почитать ей отрывки из моих ролей. Она ведь любит Шекспира.

– Прекрасная мысль, Дерек. Больше всего Хлое нравится твой Гамлет. Может быть, прочтешь его знаменитый монолог? – предложила Стиви.

Дерек задумался и сказал:

– По-моему, он не подойдет. Это довольно печально. Гамлет там говорит о смерти. Как-нибудь я прочитаю ей сонеты. Хлоя говорила мне, что ей нравится Байрон. Мы обсуждали его на Рождество.

Дерек поднялся, подошел к окну и несколько минут молча смотрел на апрельский пейзаж, успокаиваясь и пытаясь выбрать поэму, которая была бы уместна.

Отличная профессиональная память Дерека удерживала практически всю классическую поэзию. Как и Ричард Бартон, он мог на спор декламировать любые отрывки из произведений Шекспира, Байрона, Китса и других знаменитых поэтов.

Он отвернулся от окна, посмотрел на Стиви, держащую руку дочери, и улыбнулся ей.

Стиви постаралась улыбнуться ему в ответ, откинулась на спинку стула и приготовилась слушать. Но ее глаза не отрывались от лица дочери.

Пока звучал чарующий мелодичный голос великого актера, она с тревогой следила за лицом Хлои, пытаясь уловить любую, самую мимолетную реакцию.

Дерек декламировал свою любимую поэму Байрона. Он говорил о юности, нежности, бескорыстной любви. Героиня этих строк была так похожа на Хлою своей грацией, скромностью и чистотой.

Дерек закончил и подошел к Стиви со словами:

– Это моя любимая поэма.

– Прекрасно, Дерек! Ты замечательно прочел.

– Я думал о Хлое, когда читал. Как будто о ней написано.

– Да, как будто о ней.

Стиви повернулась к дочери и внимательно посмотрела на ее лицо.

– Что? – заволновался Дерек.

– Может, мне и показалось, но я заметила легкое движение глаз под веками. – Стиви вздохнула. – Наверное, я ошиблась. Ничего. Никакой реакции. Она так и лежит без движения.

– Хочешь, я еще почитаю, возможно… – Он замолчал. В палату входил Брюс Джардин.

– Доброе утро, – сказал Брюс. – Я только что из Лондона и прямо с вокзала – сюда.

Он пожал руку Дереку, поцеловал в щеку Стиви и остановился у постели Хлои, внимательно глядя на девушку.

– Никаких изменений? – спросил он наконец.

– Пока никаких. Но минуту назад мне показалось, что она повела глазами под веками. Хотя теперь я думаю, что приняла желаемое за действительное.

– Все будет хорошо, Стиви, – быстро сказал Брюс. – Я чувствую это. Не забывай, после ранения прошла всего неделя. Что говорит доктор Лонгдон?

– Что пока все хорошо. Она справляется своими силами. Он считает, что прогноз хороший.

Дерек заметил:

– Лонгдон с самого начала говорил, что Хло будет без сознания около двух недель. – Он подошел к радиоприемнику и включил его. – Давай послушаем немного музыку. Это может послужить хорошим стимулятором для Хлои. Сейчас она воспринимает мир через слух. Это первое чувство, которое вернется. По крайней мере, так мне объясняли мои приятели, доктора.

– Это последствие сотрясения мозга, – тихо сказала Стиви, глядя на Брюса. – Все должно пройти.

– Да, ты мне говорила.

Брюс подошел к Хлое, погладил ее руку и сел рядом с постелью. Обращаясь к Дереку, он сказал:

– Может, почитаешь нам что-нибудь, дружище? Своим волшебным голосом ты мог бы читать телефонную книгу, а слушатели боялись бы пошевелиться, чтобы не проронить ни звука.

Дерек усмехнулся.

– Спасибо за добрые слова, Брюс. Я как раз декламировал Байрона перед твоим приходом. Подожди, я выберу что-нибудь подходящее. Или хочешь попросить что-то конкретное?

Брюс кивнул.

– Ты знаешь, как мне нравятся трагедии Шекспира, но это здесь некстати.

– Почему бы тебе не почитать сонеты? – предложила Стиви. – Они не так трагичны. В конце концов, важен только звук твоего голоса, а не слова, которые ты произносишь. Ты ведь знаешь, как Хлоя ценит твою игру.

В этот же день, после обеда, в больницу приехали близнецы. Они спешили узнать о состоянии Хлои и хотели сменить Стиви, Дерека и Брюса, чтобы дать им возможность отдохнуть.

Гидеон и Майлс только что вернулись из Лондона с похорон Тамары. Майлс подробно рассказал Стиви о траурной церемонии и добавил:

– Найгел держится, несмотря ни на что. Дети тоже в порядке.

Стиви плакала, слушая сына. Смерть Тамары казалась ей такой ужасной и бессмысленной. Но Стиви быстро овладела собой. Ее главная задача сейчас – спасти Хлою. Она должна быть сильной. Она не имеет права поддаваться горю.

Майлс поцеловал ее в щеку и предложил:

– Ма, тебе нужно пойти пройтись. Подышать воздухом, просто посмотреть по сторонам. Ты будешь чувствовать себя намного лучше, даже если просто пройдешься по городу.

– И ты должна поесть, – включился Дерек.

– Давайте все вместе пойдем в «Квинс», – предложил Брюс. – Дерек, дружище, тебе это тоже не помешает. Ты здесь уже целый день.

– Спасибо, Брюс, но я не смогу к вам присоединиться. Мне нужно вернуться в Лондон пятичасовым поездом. Завтра у меня встреча с режиссером, который ставит «Лев зимой». Мне нужно непременно на ней быть. – Дерек повернулся к Стиви и добавил: – Мама завтра приедет сюда, чтобы побыть с тобой, дорогая.

– Дерек, проведите вместе эти выходные в Лондоне, – предложила Стиви. – Я справлюсь сама. Здесь Брюс и мальчики. Пусть мама отдохнет немного.

– И Ленор завтра приедет, – поддержал Стиви Гидеон.

– Ты же знаешь свою мать, Стиви, – ответил Дерек. – Боюсь, что Блер на это не согласится. Она хочет быть рядом с тобой и с Хлоей. Да ты и сама это понимаешь. Ну что ж, пойдем? Идете в «Квинс»? А мне нужно еще упаковать вещи.

Стиви с недоумением подняла глаза на Брюса. Он не спускал с невестки пристального, изучающего взгляда. Стиви поставила чашку на столик и спросила:

– Почему вы так смотрите, Брюс? Что-нибудь не так?

Он покачал головой, но продолжал задумчиво изучать ее лицо. Наконец он сказал:

– Стиви, мне нужно с тобой поговорить.

Брюс замолчал и отвел взгляд. Казалось, он колеблется.

– Я слушаю вас, Брюс. Что-то еще случилось?

– Случилось, только давно… Девятнадцать лет назад…

Он закашлялся.

– Я никогда не смел напоминать тебе об этом, у меня не хватало мужества, хотя порой мне так мучительно хотелось это сделать. Чувствовал, что некоторые вещи лучше оставить невысказанными… Но в последнее время мне просто необходимо задать тебе этот вопрос.

Стиви молча сидела на краешке стула с напряженным лицом.

Брюс снова откашлялся, наклонился к ней и тихо спросил:

– Ведь она моя дочь? Хлоя – моя дочь?

На лице Стиви не дрогнул ни один мускул. Она продолжала не мигая, в упор смотреть на Брюса. И молчала.

Брюс продолжал тем же низким напряженным голосом:

– То, что я сделал, Стиви, это непростительно. Я не понимал, что делаю. На меня что-то нашло тогда в Амстердаме, когда мы приехали покупать бриллианты. Я никогда не прощу себе этого. И никогда не забуду. Я знаю, что для моего поведения не может быть никаких извинений. Я воспользовался твоей беспомощностью… беззащитностью… Я тебя заставил той ночью…

«Не заставил, а изнасиловал», – с горечью подумала Стиви. Но вслух она этого не сказала. Она продолжала молчать.

Молчание Стиви пугало Брюса. Он сказал шепотом:

– Я так любил ее. Мою Хлою. Мою дочь.

– Хлоя не ваша дочь, Брюс, – наконец сказала Стиви спокойным, жестким голосом.

Брюс, потрясенный, недоверчиво уставился на нее, хватая ртом воздух.

– Ты просто не хочешь мне сказать! Она моя дочь! Я все подсчитал: время, даты. Я только думал, что она родилась немного раньше срока.

– Нет, Брюс. Тогда, в Амстердаме, я была уже беременна, когда вы… Я была на восьмой неделе. Хлоя родилась чуть позже назначенного срока. На две недели. Доктор сказал мне, что я беременна, до моего отъезда в Амстердам.

– Значит, не я отец Хлои? – спросил Брюс дрожащим голосом, который прозвучал неожиданно жалобно.

– Нет, вы не отец Хлои. Мне никогда и в голову не приходило, что вы считаете себя ее отцом. Я думала, что вы хорошо относитесь к Хлое, потому что приняли меня и благодарны за мою работу в «Джардин».

Брюс в отчаянии качал головой.

– Все эти годы я не мог себе простить. Порой чувство вины было таким острым, что я боялся смотреть тебе в глаза. Мне было чудовищно стыдно. Поступить так… с вдовой своего сына, с собственной невесткой!

Он был жалок. На его лице отчаяние смешалось с раскаянием и стыдом.

Стиви не знала, что ответить. Не успокаивать же его! Она так и не смогла забыть ту жуткую ночь в отеле. Какой ужас и унижение она испытывала, когда он насиловал ее.

Понимая, как страдает Брюс сейчас, она коснулась его руки. Вернее, заставила себя успокаивающе положить свою ладонь на его руку.

Он накрыл ее ладонь своей и посмотрел ей в глаза:

– Я любил тебя все эти годы, Стиви. Я не мог сказать тебе об этом. Не осмеливался. Я любил и люблю тебя, дорогая. Ты веришь мне?

– Значит, поэтому вы предоставили мне такую свободу в делах? Позволили управлять компанией? Разрешили открыть магазин в Нью-Йорке? Потому что вы думали, что вы отец Хлои?

– Нет. Совсем не поэтому. Я предоставил тебе свободу, потому что ты этого заслуживала. Я доверял тебе. Я был убежден в твоей компетентности. В твоих способностях.

Брюс тяжело вздохнул.

– И я любил тебя, – повторил он чуть слышно. Снова на минуту наступило молчание, затем Брюс тихо добавил:

– Когда я впервые увидел тебя, ты мне скорее не понравилась. Я решил, что ты не подходишь ни моему сыну, ни нашей семье. Но я ошибся. Сейчас я могу сказать, что ты даже больше Джардин, чем я сам. По мере того как шли годы и я лучше узнавал тебя, я все больше тебя ценил. Ты завоевала мое уважение, мою привязанность. А моя любовь была с тобой с давних пор.

Он внимательно посмотрел на Стиви.

– Я думаю, ты сама не понимаешь, какая ты замечательная, редкая женщина. Единственная в своем роде.

Стиви молча сидела, откинувшись на спинку стула. Она просто не знала, что можно сказать в такой ситуации.

Брюс снова нарушил напряженное молчание.

– Так кто же все-таки отец Хлои? – спросил он, глядя ей в глаза. Брюс очень хотел знать правду.

– Я не скажу вам этого.

Стиви холодно и непреклонно посмотрела на него. Брюс тяжело вздохнул.

– Ты никогда не простишь мне Амстердам?

Стиви не успела ничего сказать в ответ, потому что Брюс тут же воскликнул:

– Зачем я это спрашиваю? Как ты можешь меня простить, если я сам себя простить не могу!

– Сначала я тоже не могла, – ответила она честно. – Но потом я постаралась забыть, спрятать воспоминание об этой ночи среди снов и кошмаров, которые иногда так похожи на реальность. И никогда не думать об этом, как будто ничего такого не было. Я не хотела с этим жить. Нам с вами предстояло вместе работать. Мои сыновья – ваши внуки и наследники. Я должна была продолжать общаться с вами, как с близким родственником, как с единомышленником, как с другом. У нас было общее дело. Я думаю, с моей стороны сработала самозащита. Для всех людей главное – их личные интересы. И я такая же, как все. Я забыла, чтобы не разрушать свою семью, свою жизнь. И ради «Джардин».

– Мне очень жаль, Стиви. Примешь ли ты сейчас мои извинения, после стольких лет?

– Да, Брюс. Забудем об этом по-настоящему, навсегда.

Стиви постаралась улыбнуться. Она тихо добавила:

– Вы были так добры к Хлое. Я хочу поблагодарить вас за это.

– Я верил, что она моя дочь. Она жила в моей душе и в моем сердце. Я так сильно любил ее все эти годы. Это было самое живое, самое горячее чувство, которое мне довелось испытать. И оно может прекратиться только с моей жизнью. То, что я узнал сегодня, ничего не изменит. Хлоя стала частью моей жизни и моей души. И я никогда не изменю своего отношения к ней.

Эти искренние слова всегда сдержанного ироничного свекра не могли не тронуть Стиви до глубины души. На ее глаза навернулись слезы.

– Спасибо, Брюс. Я знаю, сколько значит для вас Хлоя.

– Я считал, что она Джардин по крови, и я обращался с ней как с Джардин. И она выросла настоящим членом семьи. Теперь уже ничего нельзя изменить, Стиви.

Стиви сидела одна в палате Хлои, держа дочь за руку и вглядываясь в ее лицо. Разговор с Брюсом имел самый неожиданный результат. Стиви поняла, что совершила ужасную, непростительную ошибку.

Она разлучила двух близких людей, не дала им познакомиться друг с другом, отдать друг другу ту любовь, которую предопределила природа. Хлоя и ее отец.

Как бедная девочка мечтала узнать о нем хоть что-нибудь! Всего несколько месяцев тому назад, в День Благодарения, она так хотела поговорить о нем. Как ей было нужно услышать наконец правду о Джоне Лейне, ее выдуманном отце.

«Я должна была тогда рассказать ей все, – упорно твердила себе Стиви. – Она имеет право знать».

Теперь Стиви не понимала, как она могла совершить такую жестокость. Ее мучили угрызения совести. Она знала, что с этим чувством вины ей придется теперь жить многие месяцы, если не годы.

Стиви уже давно сидела одна у постели Хлои, напряженно пытаясь уловить взмах ресниц или движение холодных пальцев в своей руке. Что-нибудь… Мельчайший признак возвращения к жизни.

И вдруг пальцы Хлои шевельнулись в ее руке. Стиви посмотрела на руку дочери, но она показалась ей такой же неживой и неподвижной, как всегда. Наверное, это движение ей почудилось.

Стиви расслабленно откинулась на спинку стула, закрыла глаза и начала тихо молиться:

– Господи, пошли ей облегчение. Прошу тебя, помоги моей доченьке. Пусть она снова будет здоровой и веселой.

Стиви долго молилась. А после молитвы дала молчаливое обещание Хлое: она все расскажет дочери о том человеке, который дал ей жизнь. Она должна это сделать. Она скажет, кто отец Хлои.

На следующее утро, когда Стиви вместе с Майлсом приехала в больницу, доктор Лонгдон встретил их у палаты Хлои. Увидев улыбку на его лице, Стиви поняла, что у него хорошие новости.

– Хлоя вышла из комы? – воскликнула она с надеждой.

– Не совсем так, – ответил доктор Лонгдон. – Но сестры сообщили мне, что появились некоторые изменения в ее состоянии. Она начала беспокойно метаться в постели, и были замечены движения левой руки.

– Вчера я тоже почувствовала движение пальцев, – сказала Стиви. – Но потом я решила, что мне показалось.

– Уверен, вам не показалось, миссис Джардин. Но я продолжу. Я осматривал мисс Джардин несколько минут назад. Она открыла глаза.

– Слава богу! Спасибо вам, мистер Лонгдон, за все, что вы сделали для моей дочери.

– Давайте вместе пройдем к ней и посмотрим, как обстоят дела.

Доктор открыл дверь в палату и пропустил Стиви. Она бросилась к постели. Глаза Хлои были закрыты.

– Она спит? – встревоженно спросила Стиви. – Или она снова без сознания?

– Скорее всего спит. Маловероятно, чтобы она снова потеряла сознание.

Стиви погладила Хлою по щеке, и глаза дочери медленно открылись. Казалось, эти прекрасные темные глаза не различают предметов, как глаза младенца.

– Хлоя, милая, это я, мама, – сказала Стиви дрожащим голосом, сжимая руку дочери.

Как она любила свою девочку! Она готова была рыдать от облегчения. Но с трудом обретя самоконтроль, только повторила более твердо:

– Это я, мама! Я здесь, с тобой. Все будет хорошо, деточка. Я буду с тобой, буду за тобой ухаживать.

Невидящие глаза Хлои смотрели на Стиви. Неожиданно она моргнула.

Мистер Лонгдон подошел ближе к постели и внимательно посмотрел на свою пациентку. Повернувшись к Стиви, он сказал ей:

– Я абсолютно уверен, что она вас узнала, миссис Джардин. Похоже, она в полном сознании.

– А что теперь, когда она вышла из комы? – спросил Майлс.

– Я уже говорил миссис Джардин несколько дней назад, что после возвращения сознания ваша сестра перейдет в реабилитационное учреждение. Теперь ее можно будет перевезти в Лондон. Я бы посоветовал вам поместить ее на месяц-полтора в частную больницу Норсвик-парк в Хэрроу. Они специализируются на черепно-мозговых травмах. Ей придется заново учиться есть, ходить, говорить и все остальное.

– Значит, она может остаться парализованной? Или у нее могут быть проблемы с речью? – спросил Майлс.

– Такая вероятность существует, мистер Джардин, но давайте смотреть на жизнь с оптимистической точки зрения.

28

– Бабушка, ты поедешь с нами? – спросил Арно. Он облокотился на колени Стиви и поднял серьезное личико. – Пожалуйста, поедем.

– А куда это вы собрались ехать? – спросила Стиви, гладя малыша по светлым волосам.

– На небо. К маме.

У Стиви защемило в груди, она обняла обоих малышей и, прижимая их к себе, попыталась объяснить:

– Знаешь, Арно, мы пока не сможем туда поехать. Видишь ли…

– Но я хочу к маме, – упрямо перебил ее мальчик. – А папа сказал, что она на небе. Что она там навсегда.

– На небо! К маме! – закричала Натали, колотя кулачками по коленям Стиви.

Она только что пила чай с шоколадными пирожными, и шоколад с ее липких пальчиков пачкал светло-голубую юбку бабушки. Стиви рассеянно взглянула на коричневые разводы, лихорадочно размышляя, что же сказать внукам.

– Поедем к маме, – продолжал уговаривать ее Арно. – Я соскучился без нее.

– Ната поцелует мами, – пищала Натали.

Стиви проглотила комок.

– Но мама не сможет с нами побыть. Она очень занята на небе.

– А что она там делает? – нахмурясь, спросил Арно.

– Она делает крылья для ангелов, – придумала Стиви, не зная, что сказать.

– Правда? – Глаза Арно от удивления стали совсем круглыми. – А разве ангелы летают, бабушка?

– Конечно, летают. У них красивые белые крылья и светящееся кольцо вокруг головы, оно называется нимб. И они плывут в небесах, как корабли в море. У меня дома есть книжка, там нарисованы летящие ангелы. Хотите такую книжку?

Натали, которая внимательно слушала этот разговор, неожиданно залилась слезами.

– Бабушка, я хочу к маме! Где моя мама? – кричала она.

– Верни нам маму, бабушка, – присоединился к сестре Арно. Он тоже заплакал.

Стиви теснее прижала их к себе.

– Почему мама нас бросила? – спросил Арно сквозь слезы. – Она нас больше не любит?

– Что ты, Арно, конечно, она любит вас. Она совсем не хотела вас оставлять. Но она заболела, и никто не смог ей помочь. Господь волновался за нее и решил забрать ее к себе на небо. Там ей будет хорошо. Но мамочка всегда будет любить вас. Вы навсегда останетесь ее хорошими детками.

– А она будет всегда любить папу? – спросил Арно, облизывая мокрые от слез губы.

– Конечно, мамочка всегда будет любить папу.

Голос изменил ей. Она взяла салфетку и по очереди вытерла лица внуков.

Сделав глубокий вдох, Стиви продолжила:

– Мамочка хочет, чтобы вы были веселыми и заботились о папе. Чтобы вы вели себя хорошо.

Обернувшись на звук, долетевший из гостиной, Стиви увидела Найгела. Сын смотрел на них, на его лице была мука, в глазах – боль.

– Найгел! – воскликнула Стиви, стараясь скрыть свою боль. – Ты здесь, дорогой?

Дети бросились к отцу и обхватили его колени. Найгел нагнулся к ним, обнял и расцеловал.

– Привет, малышня. – Он постарался улыбнуться. – Вы не обижали бабушку?

– Нет. Бабушка сказала, что мама на небе делает крылья для ангелов, – поделился с отцом Арно. – Знаешь, папа, ангелы умеют летать.

– Неужели? Я этого не знал.

Ведя детей за руки, Найгел прошел в столовую, к Стиви. Она встала и ласково поцеловала его в щеку. Взглянув на ее светлую юбку, Найгел заметил:

– Твоя юбка выглядит как палитра художника. Ребята славно поработали над ней.

– Не важно. Может быть, я не буду ее стирать, а сберегу на память и буду показывать правнукам. Хочешь чаю? – спросила она, усаживаясь на место.

– Чашечка холошего чая, – сказала Натали, пытаясь копировать их экономку Мелани.

– Сейчас я сам схожу и попрошу Мел приготовить мне чай. Агнес уже вернулась от зубного?

– Да, минут пять назад, – ответила Стиви. Найгел кивнул и исчез в холле. Вскоре в столовой появилась Агнес.

– Пойдемте, дети. Поцелуйте на прощание бабушку.

– А ты нам покажешь «Король-лев»? – спросил Арно.

– Конечно, – согласилась Агнес. Она благодарно улыбнулась Стиви. – Большое спасибо, миссис Джардин, за то, что вы побыли с ними.

– Не за что, Агнес.

Натали подбежала, вскарабкалась на колени к Стиви и, обхватив ее за шею своими пухлыми ручками, прошептала ей в ухо громким шепотом:

– Бабушка, оставайся. Не уходи на небо! – И звонко чмокнула в щеку.

– Я останусь с вами, детка. Не волнуйся.

После нее освободившееся место занял Арно, который, поцеловав Стиви, деловито спросил:

– Как ты думаешь, папа разрешит, чтобы у меня была собака?

– Если он разрешит, я подарю вам маленьких щенков. Белых карликовых пуделей.

– А это какие собаки?

– Такие смешные, с длинными носиками. Как Чамми и Бижу у Ленор.

– Мне такие имена не нравятся. Я назову своего щенка Ангелом, – решительно заявил мальчик. – А мамочка сделает ему крылья.

Губы Стиви улыбались, но в сердце была щемящая боль. Она ничего не ответила. Не смогла найти слова.

Когда малыши ушли вместе с Агнес в детскую, Стиви встала и подложила в камин дров. Несмотря на середину мая, в воздухе еще ощущалась сырость, и Стиви дрожала от холода.

Через несколько минут в столовую вошел Найгел, в его руках был поднос с чаем.

– Мел спрашивает, приготовить тебе чай?

– Нет, спасибо. За последнее время я выпила столько чая, что им можно наполнить бассейн.

Стиви села на диван лицом к Найгелу. Она с болью смотрела на него – в последнее время от сына осталась только бледная безжизненная тень. После смерти Тамары прошло уже полтора месяца, но Стиви видела, что время не принесло Найгелу облегчения. Его горе так же свежо, но силы на исходе.

– Ты неважно выглядишь, Найгел.

Стиви начала разговор издалека, надеясь, что ей удастся естественно подвести его к нужной теме.

– Чувствую я себя намного хуже, чем выгляжу. – Найгел посмотрел ей в глаза и неожиданно спросил сдавленным голосом: – Как ты справлялась с этим, когда умер отец?

– Даже не знаю, что сказать, Найгел. Мне удавалось где-то брать силы. Но было очень тяжело. Невыносимо тяжело. Но у меня был ты и близнецы, мне помогали Блер и Дерек. И я знала, что должна жить дальше, жить с вами и для вас. Когда я вспоминаю о том периоде, я не понимаю, как мне удалось справиться со своим горем. Долгое время я словно и не жила, а функционировала. Выполняла свои обязанности, как запрограммированный робот.

Найгел понимающе кивнул.

– Понимаю, о чем ты…

Он помолчал, на лице появилась гримаса боли.

– Я так сильно любил ее, мама. – Его голос прервался, но он справился с собой и продолжил: – Тамара была необыкновенной, единственной. Она была нежной и смешливой, изысканной и выносливой, сильной и одновременно хрупкой. В ней было все хорошее, о чем можно мечтать.

– Да, мы все любили ее и восхищались ею.

– Я слышал, что ты говорила детям о ней. Спасибо тебе за это.

– Я не знала, что им сказать. Они не должны жить с болью в душе. Нужно как-то смягчить их потерю.

Стиви тяжело вздохнула.

– Дети не понимают, что такое смерть. Они иногда задают такие жестокие вопросы.

Как она могла помочь сыну? Такое горе – это тяжелая ноша, которую нельзя разделить ни с кем. Все они жалели о смерти Тамары, но рана Найгела намного глубже: он потерял свою половину, и его разорванная пополам душа будет долго кровоточить. Она должна найти способ облегчить его страдания, успокоить его.

Стиви осторожно сказала:

– Знаешь, Найгел, время – лучший врач. Тебе постепенно будет становиться легче. Я понимаю, что сейчас это для тебя пустые слова.

Он молча смотрел на Стиви.

– Я тоже не верю в слова. Но это правда. Но лучше всего мне помогла работа. Когда твой дедушка Брюс разрешил мне работать в «Джардин», вся моя жизнь изменилась. Изменилась к лучшему. Работа освободила мое сознание от всепоглощающей боли и тоски.

Не раздумывая и не взвешивая последствий, Стиви сказала от всего сердца:

– Это именно то, в чем ты нуждаешься, Найгел. Тебе нужна работа. Ты не можешь целыми днями в тоске ходить по этой квартире или вести пустые разговоры с друзьями в кафе. Я думаю, тебе нужно вернуться на работу в «Джардин». И сделать это не откладывая, завтра же.

Найгел так удивился, что некоторое время не мог поверить, что правильно расслышал слова матери. Он нахмурился, и Стиви отметила, как он похож на Арно.

Поскольку пораженный Найгел продолжал молчать, она добавила:

– Тебе нужно что-нибудь, чтобы отвлечься, Найгел. В свое время именно работа не дала мне замкнуться в своем горе. Позволила отвлечься от потери. Работа поможет тебе. Послушай меня. Возвращайся завтра в «Джардин», Найгел.

– Ты предлагаешь мне мою прежнюю работу, мама? – удивленно и одновременно недоверчиво спросил Найгел.

– Конечно, именно об этом я и говорю.

– И ты делаешь это после всего, что произошло между нами?

– Конечно, Найгел. Я уволила тебя за нарушение субординации, а не за то, что ты не справлялся со своей работой. Ты работал прекрасно, здесь двух мнений быть не может. И я всегда это говорила. Не забывай, что «Джардин» принадлежит тебе. Когда через несколько лет я оставлю работу, ты будешь руководить «Джардин» по обе стороны Атлантики. Я просто хотела бы, чтобы до того, как я уйду, ты накопил побольше опыта.

– Я совершенно растерян, честное слово, – пробормотал Найгел, глядя на Стиви. – Мало кто из людей мог бы поступить так: взять меня обратно в фирму после нашего конфликта.

– Но я не «люди», Найгел, я твоя мать. Ты мой старший сын, мой первенец, и я люблю тебя. И буду любить, что бы ни произошло между нами. Даже во время нашего конфликта я не переставала любить тебя и переживать за тебя.

– Но многие затаили бы обиду на твоем месте.

– Наверное, ты прав. Но это не в моем характере. Обида, месть – оружие слабых и недалеких. Когда-то твоя бабушка Алфреда постоянно обижалась на меня. Иногда мне кажется, что она посеяла семена недовольства и ненависти ко мне в твоей душе, когда ты был еще подростком.

Найгел задумался и закрыл глаза. Наконец он сказал:

– Знаешь, ты права, она была ужасной женщиной. Но я не понимал этого тогда. Она много говорила о тебе. И ее рассказы и обвинения действовали на меня.

– Обвинения? В чем же, интересно, она могла меня обвинять?

– Она говорила, что папа умер по твоей вине.

Стиви была поражена. Уж этого она никак не ожидала.

– Не может быть! Это очевидная ложь. Твой отец умер от перитонита. Его оперировал некомпетентный врач, которого, кстати, выбрала сама Алфреда. Он был сыном ее подруги.

– Этого я не знал.

– А в чем еще она обвиняла меня?

– Она говорила, что ты безнравственная женщина. Осуждала тебя за то, что ты забеременела.

– Ну этому я не удивляюсь. – Стиви посмотрела сыну в глаза и прямо спросила: – И она убила твою любовь ко мне?

– Нет, но она разрушила мою веру в тебя. Она заставила меня поверить, что ты хочешь отнять у меня фирму. Она всегда говорила, что ты выставишь меня из «Джардин», чтобы быть единственной хозяйкой фирмы.

– И ты поверил?

– Я был тогда еще ребенком.

– Я знаю. И очень впечатлительным ребенком. Знаешь, Найгел, я редко говорю о людях плохо, но Алфреда была очень злой женщиной.

– Господи, мама, как жаль, что мы заговорили обо всем этом только сейчас.

– Я знаю. И я хочу, чтобы ты помнил, что моя любовь к тебе никогда не исчезнет и не ослабнет. Ты же сам отец, ты любишь своих детей, ты растишь их, ты веришь в них. Разве кто-нибудь может лишить тебя этого.

– Я понимаю, мамочка…

Стиви улыбнулась. Это была ее первая счастливая улыбка за много недель.

– Что? – спросил Найгел, снова озабоченно хмурясь.

– Ты, наверное, сам не заметил, но сейчас ты назвал меня так же ласково, как в детстве.

Найгел молчал. Неожиданно он потянулся к Стиви, обнял ее и прижался к ней, как ребенок.

– Ты сможешь простить меня? – тихо спросил он.

– Я давно все простила, Найгел.

– Как я могу отблагодарить тебя, мамочка?

– Возвращайся завтра в «Джардин».

– Мне стыдно смотреть тебе в глаза. Я хочу сделать что-нибудь для тебя.

– Хорошо работай. Люби своих детей и заботься о них. Люби братьев и сестру, Дерека, Блер и Брюса. Оставайся сильным, Найгел. Будь таким, каким ты можешь быть.

– Я постараюсь. Нет, я буду. Я буду.

Стиви улыбнулась сыну и погладила его по щеке.

– Любовь – это самое важное в нашей жизни. Я имею в виду не только любовь между мужчиной и женщиной. Все отношения в мире пронизаны любовью. Это самое сильное лекарство.

– Да, я знаю, что ты права. Я видел, как ты своей любовью вернула к жизни Хлою. И все ее улучшения произошли благодаря тебе.

– И больнице. И Брюсу, и Дереку, и Блер. И не забывай о Майлсе, Гидеоне, Ленор. И о себе, Найгел. Мы все как могли помогали Хлое. И все вместе поможем тебе, сын. У тебя впереди еще такая долгая жизнь. Надеюсь, и у меня тоже.

29

На следующей неделе в среду утром Стиви улетала из Хитроу в Италию. Перелет был недолгий – всего час сорок от Лондона до Милана.

После приземления в миланском аэропорту Линате Стиви перевела часы на час вперед. Через двадцать минут она уже сидела в комфортабельном лимузине, который вез ее в Милан.

Стиви откинулась на мягкие подушки сиденья, чувствуя удовлетворение и покой. Давно ей не удавалось так расслабиться, наверное, с того трагического дня, когда этот безумный Манцони ранил ее дочь и лишил жизни невестку.

Найгел вернулся в «Джардин» на следующий день после их откровенного разговора. Это событие явно пошло ему на пользу – сейчас он выглядел намного лучше. Работа всегда имела для него большое значение, и, как предсказывала Стиви, повседневные дела позволили ему не зацикливаться на мыслях о своей трагической потере. Пройдет еще много времени, прежде чем он по-настоящему придет в себя после смерти Тамары, но теперь Стиви знала, что он находится на пути к выздоровлению. Работа – прекрасное лекарство от горя, она проверила это на себе. Кроме того, у него есть дети. Они помогут Найгелу чувствовать себя необходимым, придадут смысл его жизни.

Что касается Хлои, ее силы восстанавливались с каждым днем, и доктор Лонгдон был очень доволен ее успехами. Он смотрел Хлою на прошлой неделе и сказал, что она в хорошей форме. Однако он посоветовал Стиви остаться еще на месяц в Англии. После этого, заявил он, они могут возвращаться в Штаты.

«Я счастливый человек, – думала Стиви, глядя в окно автомобиля. – Хлоя могла умереть, остаться парализованной или потерять рассудок. Но Бог совершил пасхальное чудо. Для Хлои. И для меня».

Когда Стиви вспоминала свою невестку, ее сердце наполнялось горечью, а глаза – слезами. Она будет тосковать о Тамаре всю свою жизнь, она никогда не забудет ее.

Вскоре машина уже ехала по деловому центру Милана, где находился выбранный Стиви отель. Здесь, как всегда, было полно машин, но уже скоро они остановились у отеля «Четыре времени года» на виа Джезу. Служившее когда-то монастырем здание пятнадцатого века было со вкусом и любовью отреставрировано и превращено в современный удобный отель.

Войдя в холл, Стиви отдала должное изысканности интерьера. Особенно ей понравилось обилие света.

Устроившись в номере, она первым делом позвонила в «Джардин» и поговорила с Найгелом и Гидеоном, а затем связалась с Хлоей, чтобы узнать о ее состоянии.

После того как необходимые звонки были сделаны, Стиви привела себя в порядок и сняла черный брючный костюм, в котором она путешествовала. Для сегодняшней встречи она выбрала темно-серый костюм и белую шелковую блузку. Туалет дополняли нитка жемчуга и серьги. Стиви бросила взгляд в зеркало, взяла сумочку и быстро вышла из номера.

В офис Караселли, который располагался на Виа делла Спига, Стиви решила отправиться пешком. Стоял прекрасный майский день, небо было безоблачным, солнце – ласковым, и после сумрачного Лондона ей хотелось наслаждаться весной.

Поглядывая в витрины роскошных бутиков, Стиви мысленно делала покупки для себя и для Хлои. Она присмотрела много красивых вещей, которые могут порадовать девочку.

Подойдя к внушительному особняку, принадлежащему фирме Караселли, Стиви посмотрела на часы. Почти два. Она точно рассчитала время и пришла на назначенную встречу минута в минуту.

Стиви едва успела открыть журнал мод, ожидая в приемной, как элегантная высокая секретарша подошла к ней и повела по коридору. Еще через минуту Стиви входила в кабинет синьора Караселли.

Хозяин кабинета сидел в углу за огромным письменным столом. Его лицо было обращено к двери. Он сразу же поднялся и, улыбаясь, направился навстречу гостье.

Стиви почувствовала, как быстро забилось сердце.

Куда делось ее спокойствие? Еще минуту назад она была так уверена в себе, а теперь превратилась в комок нервов. Ей казалось, что у нее дрожат руки и стучат зубы. Стиви молча сделала несколько шагов от двери и остановилась в центре комнаты.

Подойдя к ней, Караселли пожал ей руку и сказал по-английски с очаровательным акцентом:

– Стефани, как я рад видеть тебя снова. Твой звонок в понедельник был для меня приятным сюрпризом.

– Я тоже очень рада видеть тебя, – ответила Стиви, про себя удивляясь, что может говорить и голос ее не дрожит. – Мне очень повезло, что ты оказался в Милане и смог сразу же принять меня.

Не отпуская ее руки, Караселли повел Стиви к глубоким креслам у окна. Помогая ей сесть, он спросил:

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, ничего не нужно.

Он снова широко улыбнулся, показав великолепные крупные зубы, которые казались ослепительно белыми на его крупном загорелом лице. Караселли сел в кресло лицом к Стиви, вытянул длинные ноги и откинулся на спинку. Он откровенно рассматривал Стиви, но это был совсем не обидный, а приятный для нее интерес. Неожиданно он воскликнул:

– О, прости меня! Я должен был спросить тебя о твоем сыне. Ведь он перенес такую трагедию! Как он?

– Сейчас уже лучше, – ответила Стиви.

– Я читал в лондонской «Таймс», что застрелили твою невестку. Ужасная трагедия.

– Да, это большая потеря для нас, – искренне сказала Стиви. – Тяжелое время для Найгела и для всех нас. Но он… Он держится. Ведь у него двое маленьких детей. У него есть зачем жить.

– Да, я понимаю. – После короткого молчания он продолжил: – Потерять того, кого любишь, да еще в таком молодом возрасте – это ужасная вещь. И все это так тяжело для тебя. Я очень сочувствую тебе, Стефани.

– Спасибо. – Стиви закусила губу, не решаясь высказать то, что было у нее на душе. А ведь она для этого прилетела в Милан! – Моя дочь тоже была ранена тогда. Она сильно пострадала. Счастье, что она осталась жива.

Караселли с недоумением посмотрел на Стиви.

– Дочь?

Стиви кивнула.

– Она была там, когда бывший муж Тамары открыл стрельбу. Это случилось в нашем доме, в Йоркшире. Пуля попала ей в голову. Целую неделю девочка была без сознания, в коме.

– Боже мой! А как она сейчас? – сочувственно спросил Караселли.

– Сейчас ей намного лучше. Она перенесла тяжелую операцию и теперь понемногу выздоравливает.

– Рад это слышать.

Караселли задумчиво посмотрел на Стиви.

– Я не знал, что у тебя есть дочь, Стефани. – Он поискал взглядом обручальное кольцо на ее руке. – Сколько ей лет?

– Восемнадцать. В июле ей исполнится девятнадцать.

– Восемнадцать…

Стиви кивнула.

– А как ее зовут?

– Хлоя.

– Хлоя. – Он с волнением повторил это имя и тихо добавил: – И ей почти девятнадцать лет. Ее зовут Хлоя. Скажи мне, Стефани, она моя дочь?

– Да, Джанни, она твоя дочь.

Пораженный, он сидел, молча глядя на нее. Наконец к нему вернулась способность говорить.

– Но почему ты не сказала мне тогда, много лет назад, когда мы были еще вместе?

– Ты был женат. Женатый человек, дети… При этом ты крупный промышленник, очень известный человек. Я знала, что ты католик, то есть развода для тебя не существовало. И я приняла решение расстаться с тобой и оставить ребенка.

– Стефани. – В его голосе были и глубокая грусть, и осуждение.

Стиви видела его огорчение. Она чувствовала его страдание как свое.

– Да, я предложила расстаться, но ведь ты согласился на это, – попробовала она оправдаться.

– Потому что я знал: продолжение наших отношений создаст для тебя много проблем. Я не хотел причинять тебе никаких неприятностей. Я хорошо знал родителей твоего мужа. Понимал, что представляет собой Брюс. И Алфреда. Бессердечные, бескомпромиссные люди. Я принял твое предложение, потому что…

Караселли замолчал.

– Почему, Джанни?

Он сказал тихо:

– Потому что я слишком любил тебя, Стефани. Я не хотел видеть тебя несчастной. Не хотел, чтобы ты страдала из-за того, что мы не можем быть вместе. Я был в ловушке. Несчастное супружество. Умирающий отец. Огромная компания, которой я управлял. Двое детей, зависящих от меня. Я хотел быть с тобой. Но это было невозможно. И я отпустил тебя.

В темных глазах была боль.

Стиви знала, что он честно ответил на ее вопрос. Он и раньше всегда был честен с ней и не изменился с тех пор. Она молчала.

– Ты была не права, Стефани. Ты не должна была скрывать от меня свою беременность.

– Но я была вынуждена, Джанни.

– Ты решила за меня. Это неправильно, Стефани. Я имел право принимать решение.

– Я знаю. Но для меня это был лучший выход. По крайней мере, тогда я думала так.

– Как же ты объясняла свою беременность?

– Я никому ничего не объясняла. Я никому не сказала, кто отец моего ребенка.

– А Джардины? Как они это приняли?

– Всем пришлось смириться с этим. Я просто отказывалась обсуждать эту тему.

– Потрясающе.

– Но никто ничего не мог сделать, Джанни. А у родителей моего мужа не было никакого выбора. Они не могли без меня обойтись. Я была нужна Брюсу, чтобы руководить компанией.

– Ты проделала отличную работу в «Джардин». Я следил за твоими успехами и гордился тобой.

Наклонясь к Стиви, он спросил:

– А почему же сейчас ты приехала, чтобы рассказать мне о нашей дочери? После всех этих лет. Это связано с ее ранением?

– Ты прав. Когда Хлоя была без сознания, я дала мысленное обещание. Я решила, что расскажу ей правду об отце, если она выздоровеет. Я хотела это сделать, Джанни. Я хотела рассказать ей о тебе. И я очень хочу, чтобы ты приехал в Лондон и увиделся с ней. Для меня очень важно, чтобы это случилось. Задолго до ранения она замучила меня вопросами о том, кто ее отец. Теперь я понимаю, что это естественный интерес. Что она была права.

– Конечно, она была права. Я ее прекрасно понимаю. И ты до сих пор ничего ей не сказала обо мне?

– Нет, пока нет. Я ведь знаю, какие проблемы для тебя могут возникнуть, ведь у тебя семья. Я не хочу вмешиваться в твою жизнь. И как посмотрит на это твоя жена…

– Я вдовец, – перебил ее Караселли.

– О, мне очень жаль… – Стиви замолчала под его суровым взглядом.

Он покачал головой.

– Я не собираюсь лицемерить, Стефани. Ты же знаешь, какой неудачной была моя семейная жизнь. Кроме того, когда Рената умерла, мы уже давно не жили вместе. Она оставила меня двенадцать лет назад. Ушла к другому. Когда четыре года назад Рената умерла, она жила с этим мужчиной.

– Вот как! А что Карло и Франческо? Чем они занимаются?

На глазах Джанни показались слезы, но он не стыдился их. Он знал, что Стиви поймет.

– Франческо умер, Стефани. Мой сын погиб в автокатастрофе пять лет назад. Карло здоров.

– Я так тебе сочувствую, Джанни. От всего сердца. Я знаю, как ты любил его. Мы все получаем свою долю страданий.

– Ты права. Жизнь жестока со всеми.

Они молчали. Затем Караселли спросил:

– Скажи мне, Стефани, а кого Хлоя считает своим отцом? Ты ведь должна была написать что-то в свидетельстве о рождении.

– Там написано: Джон Лейн. – Стиви лукаво улыбнулась. – Думаю, ты помнишь это имя.

Джанни заразительно рассмеялся. Его темные глаза наполнились весельем, которое вытеснило мрачные тени прошлого.

– Еще бы мне не помнить! Джон – это Джанни по-английски. А Лейн, потому что я всегда останавливался в Лондоне на Парк-лейн. Мое придуманное имя, когда я звонил в твой офис.

Она кивнула.

– А как выглядит моя дочь?

Стиви открыла сумочку. Когда она доставала фотографию, на письменном столе Караселли зазвонил телефон.

– Прости, я должен ответить на этот звонок, – сказал он и быстро подошел к столу.

Пока Джанни разговаривал по телефону, Стиви не сводила с него глаз. Он почти не изменился за эти годы. Сейчас ему пятьдесят четыре. Он на семь лет старше ее. Но годы пощадили его. Мощная мускулатура, лицо почти без морщин, прекрасный загар. Джанни всегда был спортсменом. Он играл в теннис, ходил под парусом, проводил на природе столько времени, сколько ему позволяли дела.

Его темные волосы поседели на висках, но это только придало благородства его мужественному облику. Он еще очень красив. Для Стиви он всегда был самым красивым мужчиной в мире. Высокий, стройный, полный жизненной силы и энергии, которая когда-то мгновенно покорила Стиви. Нет, он ничуть не изменился. Но жизнь на нем оставила свой трагический след – печать горя и страданий.

За годы их разлуки Караселли стал одним из самых крупных промышленных магнатов Италии. Его называли шелковым королем, но ему принадлежали также отели, торговые центры, заводы и многое другое. Стиви знала об этом, она следила по газетам за ростом его компании, а имя Караселли самые крупные английские деловые издания упоминали нередко.

Джанни повесил трубку и вернулся к своему креслу.

Глядя на его безупречный костюм, Стиви подумала: «Он по-прежнему всегда элегантен, как лондонский денди прошлого века».

– Это она? – спросил Караселли, усаживаясь.

– Да, я сняла ее прошлым летом в Коннектикуте.

Джанни долго молча рассматривал снимок.

– Она похожа на меня.

– Да, очень похожа. Особенно глаза и лоб. И у нее твой упрямый подбородок, Джанни.

– Можно мне оставить у себя это фото?

– Да. Но, может быть, ты приедешь и посмотришь на оригинал?

– Ты не сможешь мне помешать это сделать. Никто мне не помешает.

Караселли решительно встал и прошелся по кабинету.

Наконец он подошел к Стиви, взял ее руку и тихо сказал:

– Если бы ты сказала мне тогда, Стефани, может быть, я нашел бы выход.

И снова в его темных выразительных глазах появилась глубокая грусть.

– Может быть, – прошептала Стиви. – Но теперь я хочу познакомить вас. Я поступила неправильно, разлучив вас, и хочу исправить свою ошибку.

Стиви помнила, что Джанни всегда был лихим водителем. Он никогда не сбрасывал скорость на поворотах и при малейшей возможности шел на обгон. Поэтому ровная спокойная езда удивила Стиви.

Они ехали из Милана на виллу Джанни на озере Комо, и Караселли вел машину на удивление спокойно. Джанни сразу уловил ее реакцию – он всегда читал ее мысли и сказал:

– Я стал осторожным водителем. Это смерть Франческо так повлияла на меня. Он быстро ехал, разговаривая с подружкой, и не заметил огромный грузовик, который выруливал из-за поворота. Столкновение было ужасным. Франческо и Лилиан погибли на месте.

– Мне очень жаль, Джанни, – тихо сказала Стиви. – Я знаю, каким любящим отцом ты всегда был. Теперь я особенно хорошо представляю твои чувства. Ничто не может примирить с гибелью детей.

– Да, это так.

Оставшуюся часть пути Караселли молчал. Стиви тоже погрузилась в свои мысли. Она думала о Джанни. На его приглашение поужинать на его вилле она откликнулась без колебаний. И теперь они снова рядом, как будто не существовало этой разлуки длиной в целую жизнь – жизнь их дочери. Им всегда было легко и хорошо вместе, и теперь эта легкость возникла вновь.

«Он почти не изменился, – думала Стиви. – Да, мы оба стали старше, нам пришлось много пережить, и время оставило свой след на наших лицах, но, мне кажется, души остались прежними. Мы те же, что двадцать лет назад, когда впервые увидели друг друга».

Несмотря на легкость общения и взаимопонимание, Стиви была очень напряжена. Она снова оказалась рядом с мужчиной, которого не переставала любить и желать все эти годы. Она чувствовала его привлекательность, его мужественность, его обаяние. Ей было трудно забыть о прежних отношениях, полных страсти, и стать всего лишь его старой знакомой. Но Стиви не могла претендовать и на роль любимой женщины. Слишком много воды утекло. Кто знает, что происходит сейчас в личной жизни этого красивого, теперь свободного и страстного мужчины.

Как она тосковала по его лицу, по его голосу, по его крепким, сильным рукам. Когда-то Стиви решила, что он должен уйти из ее жизни, но он не ушел из ее памяти. Ни из памяти сердца, ни из памяти тела. Они не виделись много лет, но любовь оказалась сильнее разлуки.

Стиви слегка повернула голову и украдкой взглянула на его чеканный профиль. Внушительный подбородок, хорошо очерченный нос, прекрасная форма головы. Как Хлоя похожа на него!

Уже двенадцать лет, как Рената оставила его, наверное, в его жизни были другие женщины. Кто они? Есть ли у него сейчас постоянная подруга? Она не должна думать об этом. Она приехала, чтобы рассказать ему о Хлое и договориться об их встрече. Это ее главная цель. Она здесь только для этого.

Когда они приехали на виллу, расположенную на берегу знаменитого живописного озера, Стиви не была удивлена. Зная Джанни, она и ожидала увидеть настоящий дворец. Все здесь соответствовало ее ожиданиям: огромный холл, прекрасная живопись, широкая мраморная лестница, хрустальные люстры, идеальные пропорции и интерьеры.

У входа их приветствовал слуга в белой ливрее. Джанни отдал ему приказания по-итальянски и провел Стиви через гостиную на длинную террасу, выходящую на озеро.

– У тебя прекрасный дом, Джанни, – сказала она, глядя на голубую поверхность воды.

– Он слишком велик для одного человека.

– А разве Карло не живет с тобой?

– Нет.

– Он женат?

– Нет. Он живет в Риме. Там у него квартира. Карло руководит римским отделением фирмы. Мы с ним… – Джанни помрачнел. – Карло всегда был ближе к матери. Это так странно, когда ребенок больше тянется к одному из родителей. Мы стараемся не выбирать себе любимчиков. Стараемся относиться к детям одинаково. Но наше сердце само выбирает.

Он улыбнулся Стиви.

– Что ты скажешь, Стефани? Ты ведь знаешь, как это бывает.

– Это так, Джанни. Я люблю всех своих детей. Мне больно, когда им больно, и радостно, когда им радостно. Но сыном моего сердца всегда был Майлс, а Хлоя – дочь моего сердца.

– Да, ты точно сказала. Франческо был сыном моего сердца. И он ушел от меня навсегда. Ах, эта жестокая жизнь!

Он усадил Стиви в кресло.

Слуга принес шампанское и бокалы, поставил поднос на маленький столик рядом с ними и откупорил бутылку.

Джанни улыбнулся Стиви.

– «Вдова Клико» для тебя, Стефи. Видишь, я не забыл.

После того как они выпили по бокалу шампанского, Джанни попросил:

– Расскажи мне о Хлое. Начиная с самого детства. Я хочу знать о ней все.

Он неожиданно рассмеялся.

– Если бы ее бабушка была жива, как бы она порадовалась, что девочку назвали в ее честь.

Стиви немного рассказала о детстве Хлои. О ее болезнях, смешных словечках, отношениях с братьями и остальными членами семьи.

Когда она сделала паузу, чтобы выпить глоток вина, Караселли озабоченно спросил:

– Когда ты возвращаешься в Лондон?

– Завтра.

– В четверг. – Он посмотрел на нее, его глаза горели. – Я полечу с тобой. Я хочу увидеть Хлою.

– Но это слишком быстро. – Стиви поежилась под его взглядом. – Сначала я должна ее подготовить. Рассказать ей все.

Увидев разочарование на лице Джанни, Стиви остановилась.

– И сколько времени займет твой рассказ? Максимум пятнадцать минут, Стефи. А то и меньше.

Он снова называл ее этим именем. Никто больше не называл ее Стефи. Она закусила губу и промолчала.

На террасе наступила напряженная тишина.

Но в присутствии Джанни Караселли события всегда развивались стремительно.

– Ты ведь согласна со мной? Ты расскажешь Хлое обо мне, и мы с ней познакомимся.

– Наверное, ты прав, – признала Стиви, не глядя на него.

Джанни успокоился и откинулся в кресле, рассматривая Стиви. Она совсем не изменилась. Точно такая же, как двадцать лет назад, когда он впервые увидел ее в Лондоне на выставке ювелирных изделий. Он влюбился в нее с первого взгляда. И то же самое произошло с ней. Французы называют это «удар молнии». Ни к какой другой женщине Караселли не испытывал такой горячей страсти, ни одна не вызывала такого восхищения. Неизгладимые следы времени на лице Стиви – крошечные морщинки вокруг глаз и губ – не смущали его. Перед его глазами была та женщина, которую он любил много лет назад. В его душе она не могла постареть.

– Давай завтра полетим в Лондон вместе, Стефани. На моем самолете.

Стиви опять молчала. Она боялась его, боялась его власти над собой. И своей любви к нему.

– Я хочу увидеть Хлою, – настаивал он. – Столько лет потеряно, Стефи. Давай не терять больше времени.

30

– Мамуля, как я выгляжу? – спросила Хлоя, заглянув к Стиви в спальню. Она прошла на середину комнаты и медленно повернулась. – Тебе нравится мой брючный костюм? А цвет мне идет?

– Да, мне нравится, – ответила Стиви одобрительно. – Я всегда считала, что темно-вишневый – это твой цвет. Как ни странно, но темные цвета всегда были тебе к лицу, даже в детстве.

– Это из-за моей смуглой кожи. В темном я, по крайней мере, не кажусь негритянкой.

– Что ты выдумываешь!

Хлоя, в свою очередь, наклонив голову набок, рассматривала наряд матери. Наконец она воскликнула:

– Ты такая красивая сегодня, ма! Так нарядилась! Интересно, с кем мы с тобой встречаемся за обедом?

– Я кажусь разряженной? – забеспокоилась Стиви и поспешила к большому зеркалу. Внимательно изучив свое отражение, она сказала успокоенно: – Не понимаю, почему ты так говоришь. Я полагаю, мой туалет вполне выдержан: строго, изящно. И минимум драгоценностей. Только брошь и серьги.

– Ну да, но на тебе новый костюм. Ты его берегла для особого случая, я знаю. И я никогда раньше не видела ни этой брошки, ни серег. Какие в них потрясающие сапфиры! Это новые?

– Нет. – Стиви повернулась к дочери и, внимательно глядя на нее, сказала: – Их подарил мне твой отец.

– Мой отец! Но когда?

– Девятнадцать лет назад. – Стиви подошла к Хлое и взяла ее за руку. – Мне нужно поговорить с тобой, доченька. Зайдем на минуту в кабинет.

– О чем ты хочешь поговорить? И почему ты раньше никогда не носила эти сапфиры?

Хлоя разволновалась. Вопросы из нее так и сыпались.

– Пойдем присядем, – спокойно сказала Стиви. – Когда я сидела у твоей постели в больнице и молилась, чтобы ты пришла в сознание, я мысленно обещала, что расскажу тебе правду о твоем отце. И сейчас ты узнаешь то, что так хотела узнать.

– Он жив, ведь правда, ма?

Стиви посмотрела на дочь с удивлением.

– Жив. Но откуда ты могла это узнать?

– Ну, я не то чтобы знала, но как-то всегда чувствовала, когда еще была маленькой. И я представляла себе, как он однажды подойдет ко мне, высокий, смуглый, темноволосый, и скажет: «Привет, Хлоя, я твой папа». Я часто думала о нем в детстве. И мечтала, что он ищет меня и однажды найдет.

Стиви была поражена. Наконец, придя в себя, она спокойно сказала:

– Ты во многом права, Хлоя. Твой отец жив. И он действительно высокий, смуглый и темноволосый. Хотя я не могу понять, как ты могла догадаться об этом.

Хлоя наклонилась к матери и сказала лукаво:

– И я могу поспорить, что его имя не Джон Лейн.

– Да, по крайней мере, не совсем.

– Но почему, мамочка? Зачем ты скрывала правду? Почему ты не рассказала мне все раньше?

– Я не рассказывала тебе, кто он, из-за его положения в обществе, из-за его семьи… Понимаешь, он был женат и занимал высокое положение, когда мы…

– Но почему же он не развелся? – спросила Хлоя с обидой. – Почему он не развелся и не женился на тебе, когда ты забеременела? Он не хотел, чтобы я родилась?

– Он не знал о том, что я беременна. Я не сказала ему.

– Но, мама! Почему?

– Потому что он был женат. Он католик. Для католиков не существует развода. Он не мог бы получить свободу. И у него были дети. Я сама приняла решение ничего не говорить ему и расстаться с ним до твоего рождения.

Стиви покачала головой.

– Возможно, я была не права, но это дело прошлого. Я никогда больше не виделась с ним, с тех пор как решила, что мы должны расстаться.

– И он согласился? Он не пытался убедить тебя?

– Нет. После того как я сказала, что мы больше не должны встречаться, что наши отношения причиняют мне боль. Он уважал меня и понимал, каким сложным было мое положение. Любовная связь с женатым мужчиной – это тяжелое испытание, Хлоя.

Девушка сказала сочувственно:

– Наверное, тебе было тяжело больше не видеться с ним. Я хочу сказать, что ты его так любила, и вообще.

– Да, я любила его. И мне было нелегко. Но он живет в другой стране, и это немного облегчало положение.

– А где он живет?

– В Италии.

– Он что, итальянец?

– Да.

– Ух ты! Мой отец – итальянец! Класс! А как его зовут по-настоящему?

– Джанни. Это сокращенно от Джиованни. А по-английски это Джон.

– А как его фамилия, ма?

– Караселли. Твой отец – Джанни Караселли.

Хлоя была поражена.

– Слушай, мам, это что, тот самый миллиардер?

– Да.

Хлоя посмотрела на Стиви, потом вскочила и подбежала к зеркалу у камина.

– Ма, а я похожа на итальянку? Вообще-то глаза у меня темные. Но все говорят, что я похожа на Блер.

– Ты похожа на бабушку, Хлоя. И на Джанни. У тебя его глаза, его брови и лоб. Упрямый подбородок.

– Значит, я похожа на папу?

Стиви кивнула.

– Значит, ты к нему летала в среду?

– Да.

– И ты видела его? Ты ему сказала обо мне?

– Да, я сказала, Хлоя.

– И что он ответил? Он, наверное, был в шоке. Ничего себе новость.

– Скорее поражен. Джанни Караселли ничто не может вывести из себя. И он был рад.

– Правда? – Хлоя была взволнована.

– Да, очень. И ему понравилось, что я назвала тебя Хлоей в честь его матери.

– Да?

– Он очень хотел увидеть тебя как можно быстрее. Он не хотел откладывать вашу встречу.

Хлоя неожиданно испугалась.

– Он здесь, в Лондоне, – добавила Стиви.

– Значит, это с ним мы обедаем? – робко спросила девушка.

Стиви улыбнулась.

– Да, с ним. В отеле «Дорчестер», в котором он остановился. Он всегда останавливался в нем. Я думаю, именно там и началась твоя жизнь.

– Ой, мам. – Хлоя снова оглядела себя в зеркало. – Ну, ты как думаешь, я нормально выгляжу? По-моему, просто ужасно. Может, мне лучше переодеться? Почему ты мне раньше все не рассказала? Я еще такая бледная и тощая после больницы.

– Нечего так пугаться. Ты очень неплохо выглядишь. Вспомни, как совсем недавно ты лежала без признаков жизни, как медленно возвращалось к тебе сознание.

Голова Хлои снова наполнилась вопросами. Она выбрала один, самый главный.

– А как же его жена? Почему ты теперь о ней не думаешь?

– Жена Джанни умерла, Хлоя. Четыре года назад. Но они уже давно жили отдельно.

– Ты говорила, что у него семья.

– Да, у Джанни было два сына – Карло и Франческо. Франческо погиб в автокатастрофе, а Карло живет в Риме. Он управляет римским отделением компании «Караселли индастрис».

– А у него есть дочери?

– Ты его единственная дочь, Хлоя.

Хлоя секунду помолчала, затем снова спросила:

– А откуда взялась фамилия Лейн?

– Я же сказала тебе, что твой отец всегда останавливался в отеле «Дорчестер» на Парк-лейн, когда приезжал в Лондон, чтобы встретиться со мной.

Стиви улыбнулась, вспоминая.

– Когда он звонил мне в «Джардин», он представлялся как мистер Лейн. Вот я и написала эту фамилию в твое свидетельство о рождении.

Стиви встала и, подойдя к дочери, обняла ее.

– Мне очень жаль, что я разлучила вас на целые годы. Очень жаль. Прости меня, Хлоя.

Девушка неожиданно заплакала.

– Мамочка! Не говори так, пожалуйста. Ты самая лучшая мама в мире. Ты думала, что так будет лучше для меня. Мамочка! Я тебя так люблю!

Стиви проглотила слезы и сказала:

– Думаю, нам пора. Твой отец уже ждет нас.

– Он сегодня прилетел?

– Нет, мы прилетели вместе вчера. Вернее, он меня привез. На своем личном самолете.

– У него есть самолет? Здорово! И он сам им управляет?

– Нет, у него есть пилот. Но вообще он умеет многое. Он тебе понравится, Хлоя, вы быстро подружитесь.

Девушка робко спросила:

– А я ему понравлюсь, ма? Он будет меня любить?

– Он уже полюбил тебя.

Увидев, что Стиви и Хлоя появились в дверях гриль-бара отеля «Дорчестер», Джанни Караселли встал. Какая красивая девушка, его дочь. И как она похожа на Франческо. Джанни так разволновался, что чуть не заплакал. Боль утраты соединилась с радостью встречи.

И вот они обе уже стояли перед ним.

Его Стефи, его любовь, и единственная дочь, Хлоя. Он не сводил с девушки глаз. Она улыбнулась, без колебаний шагнула к нему и оказалась в его объятиях.

Джанни с ужасом подумал, что он мог никогда не узнать о ее существовании. Что она могла погибнуть…

Он думал о том, что судьба может быть жестока к людям, но она может дарить и такие нежданные подарки. Его переполненное сердце было не в силах вместить всю радость обретения. Новая жизнь – жизнь его дочери – давала ему новые силы и новую энергию.

Джанни с благодарностью посмотрел на Стиви. Какое счастье, что она решилась и прилетела к нему в Милан. Сколько смелости ей потребовалось для этого! Ведь она ничего не знала об обстоятельствах его личной жизни. И о том, как он отреагирует на ее признание. Нет, он был не прав. Конечно, она знала. Никто никогда не понимал его так, как она. Как глупо было с его стороны потерять ее на столько лет.

Когда все наконец заняли свои места за столиком, Стиви весело сказала:

– Я вижу, что мне не нужно никого представлять.

– Нет, Стефи. Я бы узнал Хлою, даже если бы встретил ее без тебя. Она очень похожа на Франческо, моего погибшего сына.

Хлоя без всякого стеснения рассматривала лицо Джанни.

– Ты выглядишь именно так, как я себе представляла.

Караселли удивленно посмотрел на Стиви и ответил:

– Но я думал, что ты не знала о моем существовании.

– Я не знала. Но я всегда чувствовала, что мой отец жив. Не знаю почему. И представляла его высоким, темноволосым и красивым. Как ты.

Он рассмеялся. Ему понравилась прямота девушки.

– Спасибо за комплимент. К сожалению, я не знал о твоем существовании. Ты очень красивая. Настоящая красавица.

– Спасибо.

Караселли обратился к Стиви:

– Я заказал шампанское. Надеюсь, ты ничего не имеешь против. Думаю, что нужно отпраздновать нашу встречу.

Официант наполнил бокалы.

– Я пью за вас, – торжественно сказал Джанни. – Я счастлив, что мы вместе. Это лучший день моей жизни.

– Мы тоже очень рады, Джанни, – сказала Стиви.

– За тебя, папа. Ведь я могу тебя так называть?

– Конечно, детка. Как же еще?! Ведь я и есть твой папа.

– Я всегда завидовала друзьям, у которых были отцы. А у меня – только дедушки.

– Хлоя! Я не знала об этом… – Стиви растерянно смотрела на дочь.

– Не расстраивайся, мамочка. Я не хочу, чтобы ты огорчалась сегодня. Ты же знаешь, как я люблю тебя.

Стиви заметила, что Хлоя начала волноваться, и попыталась успокоить дочь.

– Конечно, знаю, детка, не волнуйся. Тебе нельзя беспокоиться.

Хлоя повернулась к Джанни и принялась объяснять:

– Она была мне и мамой, и папой. Мы всегда были вместе. Это мама спасла мне жизнь. Я была без сознания, а мама день и ночь сидела у моей кровати. У меня лучшая мама в мире.

– Я знаю, Хлоя, – искренне ответил Джанни. – Я помню, как Стефи заботилась о твоих старших братьях, когда они были маленькими. Я хорошо знаю Стефи. Расскажи мне лучше о себе. Ты ведь в этом году заканчиваешь школу?

– Да, в этом, – сказала Хлоя. И так же естественно, как она вела себя с ним с первой секунды встречи, девушка принялась рассказывать о школе, о своих планах и друзьях.

Караселли слушал Хлою, как слушают музыку. Он без остатка погрузился в ее мир и наслаждался, казалось, самими звуками ее голоса.

«Сколько потеряно», – с горечью думала Стиви. Она призналась себе, что любит Джанни Караселли все с той же страстью. Неужели для него все, что было, осталось в далеком прошлом?

– Вчера вечером у меня появилась прекрасная идея, Стефи, – сказал Джанни, как бы отвечая на ее мысли.

– Какая идея?

– Я хочу пригласить вас с Хлоей к себе на озеро Комо. Там она быстро поправится. Что ты думаешь об этом?

Хлоя по-детски обрадовалась:

– Как здорово! Просто класс! Мам, соглашайся, мне очень хочется поехать.

– Мы должны посоветоваться с доктором Лонгдоном. Это нейрохирург, который ее оперировал, – объяснила Стиви. – Он сказал, что мы пока не можем вернуться в Штаты.

– Но Италия гораздо ближе. До Милана не больше двух часов полета. Когда ты сможешь с ним поговорить? – спросил Джанни.

– Сразу после обеда.

– Мамочка! Спасибо.

Хлоя встала и, повесив на плечо сумочку, вежливо сказала:

– Извините, я на минутку выйду.

После ее ухода Джанни с волнением сказал:

– Она удивительная. Красивая, воспитанная. А как естественно она себя ведет, как непринужденно. Ты прекрасно воспитала девочку. И тебе пришлось делать все одной.

– Мне помогали мама, ее муж, сыновья. Но все равно спасибо за твои слова. Я рада, что Хлоя тебе понравилась.

– Разве она могла не понравиться? Такая обаятельная, живая. Я вижу в ней тебя.

– А я тебя, Джанни. С самой первой минуты.

– Стефи?

– Да, Джанни.

– Я хочу задать тебе один вопрос.

– Какой же?

– Мы могли бы снова стать друзьями?

Стиви не знала, что сказать. Она не была уверена, что понимает, что он имеет в виду.

Караселли заметил ее сомнения и воскликнул:

– Пойми меня правильно. Я не хочу сказать, что мы должны продолжить наши отношения, как будто этих девятнадцати лет не было. Но теперь нужно построить новые. У нас с тобой есть Хлоя. Я хочу узнать ее ближе, стать для нее настоящим отцом.

«И я хотел бы лучше узнать тебя, – подумал он. – Но ты совсем не изменилась. Ты все та же, моя Стефи. Такая любовь, как наша, не может умереть. Вы обе нужны мне».

Стиви смотрела прямо ему в глаза и, казалось, читала его мысли. Она поняла, что Джанни любит ее так же сильно, как она сама любит его. Стиви наклонилась к нему и мягко сказала:

– Конечно, Джанни, мы будем друзьями, я тоже этого хочу.

Он кивнул. Стиви была единственной женщиной, которую он любил в своей жизни, и вот произошло чудо, и она вернулась к нему. Стиви прочитала в его глазах его любовь и его радость, коснулась его руки и сказала:

– Мы не станем больше терять времени, Джанни. Мы будем самыми близкими друзьями.

Караселли взял ее руку, поднес ее к губам и улыбнулся:

– Самыми близкими, любимая.

Примечания

1

Как поживаешь? (фр.).

2

Дорогая (фр.).

3

Второй день Рождества, когда слуги получают подарки.

4

Пятница Страстной недели.

Content

Барбара Тейлор Брэдфорд
Власть женщины

Часть первая ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая РОЖДЕСТВО

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья ПАСХА

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания