Вандермеер Джефф

Подземный Венисс

Джефф Вандермеер

«Подземный Венисс»

Часть I

НИКОЛАС

А я, я был в расцвете сил…

«Джайент Сэнд»

Глава 1

Сейчас расскажу вам, почему я решил купить суриката в Шанхайском цирке Квина. Хотите узнать о городе? Город — искусно сделанная обманка, вырезанная из картона и размалеванная блестящими красками, чтобы скрыть пустое нутро, дырку от бублика.

(Это мое — ну, в смысле, слова. Вообще-то я голохудожник, но раз в химический месяц развлекаюсь игрой в бумажного сленг-жокея.)

Давайте объясню, что для меня значит город: так вы лучше поймете про суриката, а это важно, очень важно. Декаду назад город называли Дейтонским Централом. Потом, когда центральное правительство накрылось, а вся полиция подалась на вольные хлеба, он получил имя Венисс — точно гадюка шипит, быстрая и смертельно опасная. Раньше, до Венисса, было только Мертвое Искусство, даже и не искусство вовсе, а щель продажной девки. Уличные мимы с резиновыми лицами, да еще двухмерные масс-медиа.

Вот что такое для меня Социальные Потрясения. Для кого-то это мятежи, развороченные балки мостов, расцвет свободного рынка и стометровые рекламные щиты, пустившие корни на каждом углу. Для кого-то — мусорные свалки, отбросы в океане или хотя бы кислый, бьющий в ноздри запах гландулярной наркоты. Но это все не то. Венисс положил конец Прежнему Искусству, принес вездесущее, вездевсякое головидение, заставил меня мечтать о тьфу-спехе…

И чуть было не довел до ручки. Поскольку общество лишилось правоохранительных органов (наемников можно не считать), два гада-грабителя… ладно уж, назовем как есть: два ворюги, так вот, эти самые ворюги сперли у меня всю старомодную керамику и голоскульптуры в новом стиле, а потом еще со всей дури врезали по макушке, так что мозги разбросало по полу, и сами задали стрекача. Не поверите: даже мой приятель Шадрах Беголем явно занервничал, когда наткнулся на брошенное тело. (А ведь он у нас натура непрошибаемая. Не было такого, чтобы Беголем лишний раз моргнул, поморщился, дернул веком. Сплошная экономия времени, сил, движений. Словом, полная моя противоположность.) Но все-таки ухитрился растолкать задремавшего на работе автодока и велел меня заштопать. (Уй, больно было!)

А потом я сидел у себя в квартире-мастерской и обливался слезами, глядя головестерны из серии «нуэво», те, что одолжил у Шадраха. Столько работы псу под хвост! Городские лица, городские сценки с таким трудом пробивали себе дорогу из моей головы на голоэкран — и вот их больше нет. И в галерее ни разу не выставлялись, и вообще непонятно — существовали ли они на самом деле? Венисс, бр-р-р! Шипи, беззубая гадюка. Ползи, змеюка. Когда и кто болел душой за настоящего, но уже мертвого художника? А я так близко подобрался к могиле, как ни один из Живых Творцов!..

Материалы закончились, денежки утекли сквозь пальцы — проклятые пластиковые крысы бежали с бумажного судна. Я был такой же труп, как те ИИ из прошлого, которых поубивали, дабы восстановить Порядок. Как все те Грезы Художника, что артрически дергаются на голоэкране. (У вас ненароком не найдется чашки воды? Или таблеточки-другой?)

* * *

Кажется, у меня всегда были Грезы Художника.

Еще в раннем детстве мы с Николь — это моя сестра-близняшка, — забыв о безводных степях и джунглях на видеомониторе, увлеченно собирали заводских тварей — «ледяных колючек», а иногда, для ровного счета, «теплых пушистиков». Это мы их так окрестили. Каждое лето под шипение озоновых колец, водных резервуаров и раскаленного металла просиживали дома, в придуманном мире острых углов и расплывчато-мягких изгибов.

Тогда-то мы и запали на Живое Искусство: его можно потрогать, потискать, прижать к груди, это вам не мертвые закорючки на плоском экране. Правда, псевдомама со псевдопапой считали нас чересчур усидчивыми, но это не мешало нам учиться и помогать по дому, а главное — как потом оказалось, они вообще не были нашими родителями. Вдобавок мы были честны и играли по строго нравственным законам. Ну, то есть различали, кто злой, а кто добрый. В конце концов теплые пушистики всегда побеждали.

Позже мы перешли на генетическую глину и, превратившись в этаких малолетних божков, начали создавать разных тварей, которые двигались, дышали и, жалобно пища или мяукая, требовали ухода. Любую из них мы могли прикончить, когда пожелаем. Не было случая, чтобы кто-то из малышей зажился на свете.

Сестра потом отстранилась от Живого Творчества, когда подросла, и от меня тоже. Сейчас она программирует на свободном рынке.

* * *

Ну и вот, поскольку Шадрах пальцем не шевельнул, чтобы защитить меня и мое искусство от ледяных колючек уничтожения… хочу сказать, я бы в одиночку не потянул. Так и стояло перед глазами: забираются ко мне очередные ворюги, а я бросаюсь в них будущей керамикой и только зря гублю свои произведения. Пустая затея; голография не может причинить вред физического свойства (только что пришло на ум: эй, получается, что голоштуки — тоже Искусство Мертвое, раз они не в состоянии повлиять на мир, даже если ими бросаться). Жуткая выходила картина. Вот я и решился пойти в Шанхайский цирк Квина (где бы это ни было) и «заиметь суриката», как говорят в хоккейных вестернах «нуэво». Мне, скажу, одного суриката, пожалуйста, и повыше, если можно. Лучше двойного. В грязном стеклянном контейнере. (Со смеху помрешь. Впрочем, я и так уже чуть не помер из-за этих ворюг. Коварные бестии!)

* * *

Вижу, вы задаетесь вопросом: как это Живому Художнику вроде меня — голодному, малоизвестному и одинокому — удалось подергать за ниточки, потеребить кого нужно и выбить себе аудиенцию не у кого-нибудь, а у таинственного Квина.

Угадали, у меня связи. Сознаюсь, это Шадрах. Сознаюсь, я его выследил в районе Канала.

Район Канала, Шадрах… понимаете? Они неразлучны. Как Володя и Сирин, как Оззи и Элиот, Ромео и Джулиард. Вы и сейчас его там найдете, хотя, по милости моей сестрички Николь, я с ним почти не вижусь. Зато через нее мы и познакомились — они вместе снимали квартиру.

Видите ли, первые двадцать пять лет Шадрах провел под землей, а когда выбрался, то выбрался точно в районе Канала. «Стена сияния» — вот как парень его окрестил, и как раз в ореоле этого сияния явилась Николь, она тогда работала в службе размещения и ориентации тех, кто впервые поднимался на поверхность. Шадрах поглотил обеих — и стену сияния, и мою милую сестренку. Представьте, живете вы всю свою жизнь среди мрака и неоновых вспышек, потом выходите, а перед глазами — ангел в белых одеждах, который утешает ваше сердце, указывает верный путь. Было бы время, я бы вам про них порассказал, потому что такое, как их любовь, — это мечта, подобной красоты не найдете ни на щитах, ни в голорекламе дамского белья…

В общем, с тех самых пор, как космические грузовики забыли плескаться-бултыхаться в каналах охлаждения, район сделался в городе самым клевым местом. Если пойдете туда — вспомните про меня, хорошо? Мне-то, похоже, не светит вернуться. Половина заведений плавает по воде, так что, когда корабли дальнего следования возвращаются с уловом и заходят в док, закусочным достаются самые сливки. Все большущие шишки столуются здесь. Можно и ложного кита заказать, и манящего краба, и медузу, и прочие дела. Окна обычно выходят на воду, а внутри чего только нет — механические штучки, Живое Искусство, телесные утехи, да такие, от которых потом весь дрожишь и млеешь. И краски сочные, просто пальчики оближешь. Закаты с высоким разрешением, голочернила: это вам не мутное марево, пламенеющее среди навоза, дерьма и грязи. Туда, как только допечет, я и ходил: сяду себе и гляжу на Гигантов Искусств и Биоиндустрии, лакающих алку из графинов (чему я совершенно не завидовал; терпеть не могу это настоянное на водорослях пойло).

И вот меня припекло, по-настоящему припекло — хуже, чем сейчас. Впрочем, куда уж хуже: сижу на свалке и чешу тут с вами языком… Решил потолковать с Шадрахом. Я же знал, что он работает на Квина; думал, оттает приятель, расколется и скажет все, что мне надо.

Вышло так, что мы столкнулись в тихом уголке, далече от зоркого ока Полиции Канала. Эти гуляки знают, как хранить Порядок, правда, все не могут определиться, какой именно. Если, конечно, вы понимаете, о чем я, хотя вряд ли.

Говоря строго, были мы не одни: вокруг сновали торговцы органами, распутные консьержки в блестящих побрякушках и неповоротливые автодоки, блестящие после очередного саморемонта. Кто-то спешил, кто-то прогуливался; каждый был погружен в себя, причем погружался все глубже.

Шадрах стоял среди них такой холодный, очень холодный, ледяной прямо, и слушал грохот моря, видного сквозь щель по ту сторону высоких кренящихся стен.

— Привет, — говорю я. — Давно не виделись — с тех пор как ворюги сделали свое черное дело. Знаешь, а ты ведь спас мою шкуру.

— Здравствуй, Ник — ответил Шадрах, не сводя взгляда с Канала.

(«Здравствуй, Ник» — и это после того, как я тут перед ним распинался и расстилался!)

Мужик он высокий, мускулистый, темный от загара. Нос расплющен — еще с тех дней, когда он курьером носился между полисами, подарок на память от чудиков, а рот сурово сжат. Одежда вся вышла из моды, от сандалий так и разит древностью. Кажется, все еще мнит себя Человеком Двадцать Седьмого Столетия, хотя опять же вам не понять. (А что, неправда? Вы же торчите со мной на свалке.)

— Ну, как вообще дела? — спросил я, сильно подозревая, что парня придется пинками и криками подгонять в нужную мне сторону.

— Отлично, — сказал он. — А вот у тебя вид паршивый. — И даже не улыбнулся.

Надо думать. Еще бы мне выглядеть хорошо — забинтованному и с такой здоровенной припухлостью на макушке, что впору запускать альпинистов.

— Спасибо, — только и произнес я.

Прежде, в голове, все получалось так складно, и куда только все слова подевались?

— Да на здоровье.

Я уже понял, Шадрах не в настроении болтать. Он пялился на воду и молчал — ни дать ни взять плод Мертвого Искусства.

И вдруг — чудо. Собеседник встряхнулся, пробудился от раздумий — ненадолго, но успел проговорить:

— Я бы тебе обеспечил защиту, — при этом глазея на меня, будто на покойника.

Впрочем, это его нормальный взгляд, самый что ни на есть. Неужели — шанс поладить?

— Это как же, детектив? — сказал я. — Если ваши хреновы копы только и могут, что алку жрать и брать на лапу?

Шадрах пожал плечами.

— Я лишь помочь хочу. Дай мелкой рыбешке крючок, она и крупную словит.

— Недурной оборот, — соврал я. — Где такого набрался, в Канале, что ли, мать его, высмотрел? Вообще-то мне Квин нужен.

Он фыркнул.

— Ну, ты точно безнадежен. Приглашение к самому Квину? — Шадрах не смотрел мне в глаза, все время как-то увиливал, уклонялся. — Вот погоди миллион лет, может, и поднакопишь связей, веса в обществе, наворуешь деньжат…

Я отвернулся, потому что стало больно. Когда грабили, было больно. От этого не-знаю-прямо-что-и-делать тоже больно. А главное — от жизни. С души воротит.

— Не выделывайся, Шадрах, — обронил я. — Можно подумать, ты у нас Живой Художник. Тебе-то не нужно приглашение. Адресок только дай, а дальше я сам разберусь. Хочу себе выпросить суриката.

Тут он брови нахмурил, произнес:

— Ты сам не знаешь, Николас, что говоришь. — Мне показалось, в его глазах блеснул испуг и еще какая-то непривычная жалость. — Ты правда пострадаешь. Я тебя знаю. И Квина тоже. Он в это влез не ради Живого Творчества. Нет, здесь совсем другие причины. Про них даже мне ничего не известно.

Тем временем меня начал прошибать пот, в горле полыхало — по дороге, наверно, перебрал наркоты, — и я взял его за руку. Ничего такого, просто чтоб не упасть.

— Ну ради дружбы, — сказал я. — Ради Николь. Мне срочно нужна передышка, или придется уйти под землю и доживать свои дни на свалке.

(И вот, пожалуйста, посмотрите, где я сейчас? По колено в отбросах, болтаю с вами.)

Конечно, поминать сестру было подло с моей стороны — тем более что я задолжал ей кучу денег, — но поминать подземку еще подлее. Шадрах по сей день терзался кошмарами из прошлой жизни среди придурков и чудиков и вездесущего неистребимого кап-кап-кап в коридорах.

Взгляд собеседника остекленел, в лице не осталось ни кровинки, а руки так сильно вцепились в перила, что даже костяшки побелели. И вдруг подумалось: он же видит во мне Николь!

Ну, я ведь не каменный. Смотрю, совсем Шадрах расклеился, а глаза у него стали такие несчастные, что мое сердце не выдержало.

— Ладно, друг. Проехали. Что-нибудь придумаю. Ты же меня знаешь. Не вопрос.

Он пристально впился в меня своими серыми глазами, а потом выдохнул тяжело, так что плечи ссутулились и голова поникла. Шадрах очень серьезно уставился на свои сандалии на липучках, словно заправский ортопед.

— Значит, Квина захотел, — произнес он. — Тогда обещай для начала, что все останется между нами — причем до гроба. Если пронюхают, что Квин принял кого-нибудь вроде тебя, тут же налетят полоумные и весь город перекопают, лишь бы его найти.

«Вроде тебя» прозвучало обидно, но я сказал просто:

— Мне и рассказать-то некому. Сам побираюсь на каждую новую голо. Я одинок в этом мире. Люди шарахаются. Квин бы мог меня с ними сблизить.

— Знаю, — ответил Шадрах немного печально, как мне почудилось.

— Тогда колись, — оживился я. — Куда идти-то?

— Только скажи, что это я тебя послал. — Он ткнул в меня пальцем. — И что просто хочешь купить суриката.

— Не знал, что вы с Квином такие кореша, — присвистнул я, да так громко, что парочка полисменов Канала покосилась, будто заприметила идиота.

— Тише, не ори, — шикнул Шадрах. — Тебе надо на запад, по эскалаторам со стороны Канала, пока не увидишь фонари на улице Меркадо. Перед ней будет переулок. Иди по нему. В конце — похоже на тупик, помойки там и разный мусор, что набросали за десять веков. Так вот, не верь. Закрой глаза… это голо, сразу за ней найдешь Квина. Шагай насквозь, не думай.

— Вот спасибо-то. — У меня даже сердце заколотилось в три раза быстрее. — Обязательно передам привет Николь.

Глаза у него расширились, заблестели, на губах затеплилась улыбка, которая тут же погасла. Но я-то заметил, и он это понял.

— Ты там поосторожнее, — произнес Шадрах таким странным тоном, что у меня по спине зигзагами побежали мурашки. — Квин малость… не в себе, — добавил он, пожимая мне руку. — Заходи, когда все кончится. Главное, Николас, помни: не вздумай с ним пререкаться из-за цены.

А потом он ушел, такими большими, уверенными шагами, прочь от меня и доков, даже «пока» не бросил и не дал сказать спасибо, словно я ущербный и чем-то ему не угодил. Грустно стало. И гнусно. Потому что это ж я всегда говорил, что Шадрах того, даже когда они с сестрой крутили любовь.

Да уж, Шадрах и Николь. Бывали и у меня связи, но чтобы Такое, Настоящее?.. Все эти юные голубки, гуляющие по районам-без-наркоты, все эти парочки, которые спариваются на тенистых берегах каналов, разве представляют они, что значит любить без памяти? Пожалуй, сама Николь этого не знала. А вот Шадрах… Я думал, мужик отдаст концы, когда сестра его бросила. Думал, усохнет, как лист. Да он и усох бы, если бы не вышел на Квина и тот не поднял его из мертвых.

Глава 2

А, вам интересно, чем занимается Квин? (Можно подумать, человек, стоящий по горло в отбросах, имеет право на любопытство. Но раз уж вы задали вопрос, я отвечу.) Квин делает живчиков. Он создает или тварей, которые были на Земле раньше, а теперь их не осталось (тигров, овец, летучих мышей, слонов, дельфинов, альбатросов, чаек, броненосцев, темных приморских овсянок), или тех, которые существовали только в мифах, на плоских массмедиа либо в голах (Бармоглотов, Гринчей, Ганеш, Кукловодов, Снарков), или же тварей, что вообще не жили на свете, покуда Квин их не создал (жукочервей, угрекоз, верблюдообезьян).

Однако самое-самое лучшее, не просто Живое, а Живейшее из Искусств, если спросите меня, это его способность исправлять уже существующих. Вот, например, сурикаты с противопоставленными большими пальцами. Сурикаты Квина — это как древние Стради-вариантные скрипки, каждая — совершенство и каждая идеально отличается от других. Такие и достаются одним богатеньким, правда, не за деньги, нет, за деньги он якобы работать не будет, только за особые услуги. А вот за какие и во что это выльется — никто не скажет. Ходят слухи, вроде бы поначалу он ассистировал при государственно-финансируемых проектах по искусственному оплодотворению, еще до распада правительства, но ничего конкретного про его прошлое неизвестно.

В общем, Шадрах ушел, а я размечтался. Навоображал себе чудесных сурикатов четырехфутового роста, с блестящими глазами-пуговками, клевой двуногой походкой и услужливыми улыбками. Сурикатов, готовых работать на кухне, скосить атрофиторф на вашем любимом садовом участке и даже выстирать белье. Или, что гораздо важнее, вырубить ворюгу и оттяпать острыми зубами его идиотскую сосиску.

Основная картина мести буквально впечаталась мне в сознание, врезалась, можно сказать, не хуже этих кошмарных вестернов «нуэво», к которым я, как вы уже догадались, питаю слабость. «Между прочим, Боб, я тут собрался оторвать себе суриката, вот только сперва надо защитить честь дамы и потягаться силенками вон с тем лосем». То есть, ну, вы поняли, да? Ничего странного, что мое голоискусство так плохо расходилось, покуда ворюги все не вынесли.

Но ближе к ночи, когда я уже брел по проулку весьма тупикового вида, тем более только что помахавшись — именно «помахавшись», особо серьезной драки не получилось — с местным барменом, скажу честно, замандражировал. Нет, правда, руки даже вспотели и мелко так задрожали. А вечер выдался темнее темного — стойте, послушайте: «Ночь и есть конец света»; сам придумал, это моя одноклеточная хокку, — и шум далеких освещенных улиц неясным эхом отдавался от мутных и смутных стен построек. (И еще разило отбросами, прямо как здесь.)

Шагнув сквозь голограмму — кстати, отлично просчитанную, так что нельзя было не принять за чистую монету — и ступив под хитрые улыбки «и кратких» на сияющей фиолетовым вывеске «Шанхайский цирк Квина», я, как и полагалось, передернулся от нервного озноба. Вспомнил детство (опять) и как меня водили во всамделишный цирк, где на туго натянутой проволоке резвился взаправдашний воробей и даже была правильная собака, которая села гадить на арене. Помню, я тогда здорово сконфузил отца, указав на псину и крикнув: «Па, смотри, смотри! У нее сзади торчит!» Думал, это рычаг, понимаете? Откуда мне было знать (черт, я даже не представлял тогда, что и папаша-то не настоящий), если мои генетические игрушки, петушок Руф, чьи холодные глаза, казалось, недобро сверлили меня по ночам, и суслик Гуф, вечно травивший тупейшие сказочки о закадычных дружках-иглокожих, — и те выделяли свои отправления в виде аккуратных твердых кирпичиков через дырку в пупке.

Но вижу, я упустил нить рассказа, как мог бы сказать, но никогда не говорил Шадрах, и ударился в тоскальгию, а нам этого совсем не нужно.

В общем, так: шагнул я в темно-синюю бархатную тьму, двери с шипением сомкнулись, мурашки по спине побежали гораздо быстрее, и тут же все уличные звуки, аромат и привкус помоев ушли, а их место заняли тихий гул кондиционеров и стерильная вонь. Вот что значит высший класс. Вот это, понимаю, атмосфера.

Чего и ждать от Квина?

С обеих сторон, встроенные в стены, мерцали изумрудным сиянием стеклянные контейнеры, а в них виднелись самые несообразные создания: твари безглазые, твари чересчур глазастые, жутко зубастые, твари со всякими разными штуками. И я учуял запах, отчасти заглушённый раньше этим духом чистоты, — запах цирка, куда меня водили ребенком, горьковато-суховатое сочетание мочи и соломы, мускусное благоухание звериного пота и вообще зверей.

От контейнеров и аромата меня как-то совсем не разобрало любопытство, я лишь уставился перед собой, на другой конец помещения; там, ярдах в тридцати, меня и поджидал Квин.

Это наверняка был он. Если не он, то как ему еще выглядеть?

Квин восседал за прямоугольной конторкой с двумя встроенными витринами — я плохо видел их содержимое. Половина головы тонула в темноте, на другую сверху лился свет, но вокруг было так мрачно, что меня волей-неволей понесло вперед, хотя бы ради того, чтобы разглядеть Квина во плоти, на престоле власти.

Когда мы сблизились на расстояние плевка в лицо, я захлопал ртом, точно рыба, которую травят кислородом; до меня дошло: он вовсе и не восседал за витриной, а был ею. Я замер, уставился; глазенки, как у той рыбенки, полезли на лоб. Слышал однажды про Автопортрет Дона Дали, выполненный в технике смешанных медиа, из размазанных по тротуару останков Дорогого Дэна, но Квин выбрал совсем другой уклон, от которого сильно попахивает гениальностью. (А еще тараканами в голове, ну и что с того?)

Портрет Художника — как панель из мяса. У столешницы был такой желтовато-коричневатый оттенок, похоже на трансплантат, пока тот еще не прижился, и вся она была усеяна глазами — одни моргали, другие нет, третьи подмигивали, и каждый пялился на меня, а я таращился на них.

Да, честное слово, клянусь моей могилой сленг-жокея, — конторка то и дело пучилась, точно дышала. Ее размеры… Метра три в высоту, двенадцать в длину, пять в ширину. Посередине плоть раздавалась в стороны, чтобы вместить в себя два стеклянных ящика. Внутри на карликовых деревьях бонсай сидели близнецы-орангутанги, малюсенькие, безупречной формы, и чистили шерстку. Лица у них были женские, с вытянутыми скулами, а глаза сочились отчаянием и безысходностью.

Над столешницей, будто ствол из земли, вырастало туловище Квина, потом шея и узкая, приплюснутая, чем-то похожая на змеиную голова. Лицо смотрелось почти по-восточному. Длинные острые скулы, тонкий рот, глаза без век.

Звериный дух, тот самый, горьковато-сладкий, оказывается, исходил от Квина, потому что здесь било в ноздри, свежо и едко. Неужели он загнивает, подумал я. Князь Генетического Воссотворения — и загнивает?

Бездонные синие очи, в которых ровным счетом ничего не отражалось, пристально следили за руками. С каждого из двенадцати пальцев на тонкой нити свисало по пауку. Насекомые блестели в сумраке, как пурпурные драгоценные камни. Квин заставлял их волнообразно выплясывать на столешнице, которая в то же время приходилась ему коленями. Дюжина пауков рядком исполняла старинное представление кабаре. Вот вам очередное изъявление Живого Искусства. Вообще-то одного паука я прихлопнул, хотя в животе ворочался здоровенный кусок страха. Этот испуг вытряхнул из моей шкуры сленг-жокея, как говорят, вернул крышу на место: словно язык изо рта вырвали.

Шлепок ладонью раздался смачно и одиноко. На звук резко вскинулась голова, улыбка расколола лицо пополам. Легкое мановение — и пауки облепили Квину руки. Он медленно свел ладони, будто бы для молитвы.

— Здравствуйте, сэр, — произнес нараспев бесчувственный, будто замороженный голос.

— Мне бы суриката, — отвечал я на добрую октаву выше обычного. — Я от Шадраха.

— Ты один пришел? — Синие очи Квина недобро сверлили меня.

Во рту пересохло. Стало больно глотать.

— Да.

И едва лишь сорвался с моих губ этот короткий, одинокий слог, внутри которого свернулись тугой пружиной все слова на свете, означающие согласие, как стеклянные контейнеры за спиной распахнулись, раздался частый топот, и я почуял за спиной сотни, сотни разных тварей. От запаха мочи и соломы заложило нос и в горле запершило.

Я рванулся вперед — а что оставалось?

— Мне нужен сурикат. Хочу на тебя работать. Я — голохудожник. И знакомый Шадраха.

Синие глаза смотрели вяло, без выражения, точно остекленели. Тут позади зазвучал хор голосов, низких и высоких, смахивающих на шелест камыша и посвист ножей:

— Ты пришел один.

В голове промелькнуло: о Яхве, о Аллах, о Боже, и вспомнились игрушки детства — теплые пушистики с холодными колючками, и я подумал: надо же было связаться с колючками, и еще: хватит прикидываться всемогущим, тут ведь не просто Искусство — оно Живее всех Живых.

И вот от полной безнадеги, от глупости, а главное — потому что надоело быть заурядным голохудожником, я повторил:

— Хочу с тобой работать.

Тут Квин у меня на глазах отключился, будто марионетка, будто раньше его дергали за нити, как он своих пауков. А за спиной топали раздвоенные копыта, колючие лапы, острые когти, плюс этот одуряющий запах… Я зажмурился, и меня прижали к полу их ладони, их конечности — склизкие, мягкие, жесткие, жаркие. Когда иголки вонзились в руки-ноги и тело захлестнула сонная волна — маленькое подобие смерти, помню, я увидел, как плачут орангутанги на карликовых ветвях, и удивился: зачем обо мне плакать?

* * *

Я расскажу вам о городе, сэр. Похоже на поцелуй гадюки, быстрой и опасной. Это важно. Очень важно. Хотите послушать о Квине и его сурикатах? Теперь я служу Квину; мерзкая работенка. Я делал гадкое. Настоящие гадости — Самое Смертельное, Смертоносное из Искусств. Я убивал Живое Творчество. Убивал живое. И — знаю. Я знаю. Только… Только старая плоть совлекается, а новая надевается, как будто костюмы. Только игла втыкается и выходит, и меня ничего не волнует, а ведь я из последних сил пытаюсь думать о Николь и Шадрахе.

Но иголка втыкается, и…

Давайте я расскажу вам о городе.

Часть II

НИКОЛЬ

Говорят, что здесь водятся духи. Да, но не больше того.

«Джайент Сэнд»

Глава 1

Вы. Двое. Всегда. Были. Как. Одно. Целое: Николь и Николас, реки ваших воспоминаний сливались в одну, и стоило брату раскрыть рот, как в твоих ушах отдавалось эхом окончание фразы, и слова, еще не слетевшие с его губ, уже проговаривали твои. Всякое мгновение, разделенное на двоих, ты будто бы заново переживала тот канувший в туманное прошлое миг начала, когда врач достал вас из матки искусственной матери, и вы закашлялись, заорали, заозирались, еще не веря тому, насколько — до страшного — несовершенным оказалось внешне окружение. Мир пластика, мир небес, мир иссушающих ветров и разложения.

В родильной палате играла негромкая, пульсирующая музыка. Стены (по крайней мере так ты запомнила) покрывали красные пятна. Среди пятен и музыки — вы с братом, потрясающе симметричные, точно параллели, создания из плоти и крови.

«И первое, — как часто любила повторять приемная мама, когда вы жили одной семьей, — и первое, — как любила повторять приемная мама, словно желала присвоить себе чудо неповторимой минуты, — что ты увидела, появившись на свет, не считая, конечно, воздуха, потолка, кровати и стула, — это был он, второй, твоя копия, с точно таким же премиленьким тельцем, будто в зеркале».

Вас достали из чана, как и других искусственников. Зато у тебя уже был брат, однояйцевый близнец, и твой изумленный взгляд отражался в его зрачках.

Вечер, когда ты заметила перемену, настал неделю спустя после того, как Ник не явился в район Канала поужинать, хотя вы с ним заранее условились, что случалось довольно нечасто. Усталая, словно выжатый лимон, после десятичасового рабочего дня, ты стояла у окна своей квартиры на семьдесят пятом этаже в Барстоу, глядя на город, раскинувшийся внизу: размытые цветные полосы реющего транспорта обрисовывали контуры высотных зданий под догорающим небом в ярко-зеленых и рыжих прожилках. Вот хищно, мощно сверкают индустриальные кварталы, а там роскошно катит искрящиеся томные воды Канал. За ними — темная лента городской стены: высота почти двести футов, глубина — в добрую милю, дальше чернеют лужицами засохшей крови гигантские свалки, а еще дальше, если сильно прищуриться, при желании можно, кажется, различить очень тусклые огни далекого Балтаказара, города-побратима.

Когда-то вы были близки, связаны тесными узами, а теперь — точно неприкаянные острова, обособленные планеты, летящие в разные стороны, каждый сам по себе и вполне доволен… Нет, это не праздный солипсизм, раз на него уже лег неверный отсвет правды. Города открестились от городов и заняты самопоглощением. Правительства раздробились на осколки осколков. Развлечения — порознь. Приключения — в одиночку.

Наблюдая, как ночь вторгается в город и гасит последние блики заходящего солнца на стекле и стали, ты ощутила Ника в темных прогалах между строениями: он был где-то там внизу, среди хаоса, что выглядел с высоты семьдесят пятого этажа здания Барстоу так методично, так рационально.

А что тут думать: еще одна битва с ветряными мельницами, какая-нибудь сомнительная афера от искусства, замешанная на неискренних улыбках и рукопожатиях. Со временем брат обязательно явится, потрепанный и удрученный, но готовый сражаться снова, продать еще немного себя — своего «Живого» творчества — и впутаться в очередную сделку с алчной галереей. И сомневаться нечего.

Да уж, чего сомневаться… Ты хорошо его знаешь. И даже привыкла к новому Нику: заморская одежда («Может, устроишься модным дизайнером?» — шутила ты) и эта игра в так называемого сленг-жокея как способ самовыражения, словно это могло помочь с торговлей голоискусством. Но даже он должен был сознавать — признавать, — что все сильнее отстает от желторотых выскочек и не сумеет их обойти. Ты, конечно, пыталась урезонить его согласиться на роль программиста вроде себя — и с охотой поделилась бы премудростями своей работы, — хотя бы на время, пока не оправится после того налета. Это дало бы ему возможность расквитаться с долгами, а он и тебе задолжал кое-что. Но брат ответил отказом: «Я же там изведусь от скуки, не помру (если бы!), а именно изведусь».

Потом ты прошла в ванную комнату, уставилась на допотопное зеркало, отбросила голограмму, и вот уже вас стало четверо: двое пристально смотрели в зеркало на двоих других. Нахмурив лоб, ты видела перед собою Ника. Он походил на тебя. Превосходил. Пытался что-то сказать. Как это получается, что голограмма выглядит живее реального человека?

Ты по-прежнему слышишь эхо гортанных фраз, но не желаешь заканчивать их, ибо они страшат и воняют кровью. Это уже не создания Ника, который тебе знаком, который любит район Канала за многослойные разговоры, за разного рода сделки, которые там совершаются, за непостижимую магию, которую не так-то просто излить словами.

«Вот он, предел Живого Творчества, — втолковывал как-то брат, раскрасневшись от возбуждения. — Реплики громоздятся друг на друга, и эти слова, оттенки слов… Если б только выразить это все в голах или керамике, я бы считал себя зверски гениальным».

Да, но гением тут и не пахло. Гений не стремится к совершенству, он… безыскусствен. Впрочем, бывали минуты, в особенности пока вы жили вместе с Шадрахом, когда брат загорался, словно ваша любовь придавала ему вдохновения, когда в который раз ощущалась его уникальность, и если ты олицетворяла для Шадраха красоту во плоти, то Ник воплощал ее в творчестве.

А потом он, по обыкновению, сбивался с шага и снова пытался, пытался, пытался, так что ты проникалась терзаниями брата не меньше его самого. В обществе гениев Ник расцветал, охотно травил разные байки. Разве так уж глупо думать, что, будь у брата побольше времени, он мог бы родить небольшой шедевр, нечто, что жило бы на Земле и после его смерти?

«Он и сейчас может», — напоминаешь ты себе, но разум одолевают химеры, призраки фраз, и каждая уличает тебя во лжи.

Фразы и воспоминания…

* * *

Вот Ник смеется над маленькой тварью, которая, пошатываясь, бредет по полу в гостиной. Родители на работе, уроки в школе только что закончились, и пневматические коконы благополучно доставили вас домой. Брат разложил на кухонном столе набор бионера, словно произвел посмертное вскрытие стального насекомого. Ты сидишь на кушетке напротив и смотришь, как вулканическими судорогами пробегают по тельцу животного тяжелые вздохи. Ножки существа трясутся, из горла вырывается жалобное мяуканье. Это котенок, но у него многофасеточные глаза, пять лапок, хвост, как у ящерицы, а самое мерзкое — на макушке растет человечье ухо, в котором извивается темно-красный язык.

Однодневка. Невообразимо изуродованные органы торчат по бокам наружу. Котенок уже не пытается никуда идти, он только горестно дрожит; из невозможных глаз текут кровавые слезы. И несет от него, как от раздавленного гнилого фрукта.

Поначалу тебя забавляли эти создания Ника из бионабора; ты заливалась смехом вместе с братом, а то и раньше, порой даже приводила в гости подругу — потешиться с новой игрушкой. Их кривляния и лепет казались тогда удачным способом развлечься между выполнением уроков и домашних обязанностей.

Но сейчас тебе десять, и ты уже начинаешь замечать ужас, боль, недоумение в глазах, в искаженных чертах и дерганых движениях.

Встаешь с кушетки, приближаешься к котенку. Ласково берешь его на руки, прижимаешь к себе. Ник продолжает хихикать в углу. Прикосновение успокаивает котенка, но в то же время причиняет мучения, ведь большей частью он собран из неприкрытого мяса. Животное хочет замурлыкать, но вместо этого корчится в кашле. Еще секунду ты держишь его на руках, потом опускаешь ладонь на шею и делаешь поворот. Тельце беспомощно обмякает.

— Николь!

Тебе не нужно отвечать: твои пылающие глаза, побелевшие, плотно сжатые губы говорят ему все, и когда ты выходишь на задний двор похоронить котенка, брат идет следом и плачет.

Впрочем, уже на следующей неделе он откопает несчастное создание, запрется на кухне, где ты не сможешь осуждать и указывать на недостатки, и продолжит свои опыты. Он будет продолжать их, пока не поймет, что не наделен достаточным талантом или терпением, чтобы создать нечто полностью независимое, долговечное. Затем придет благотворное отрицание, отвращение к бионаборам из хромосом и кусочков плоти и, наконец, — увлечение голоискусством.

Выходит, что в первый раз, когда ты думала и действовала иначе, чем Ник, когда не стала повторять его, а он тебя, это случилось из-за котенка. В тот день ты по-настоящему осознала, что отличаешься от брата. И можешь, если пожелаешь, освободиться от его влияния.

Глава 2

Еще неделя проходит будто в сером тумане. Жизнь похожа на медленный сон, осенний заморозок, судно с обвислыми парусами. Мысли ворочаются лениво, неохотно, точно тяжелая глубоководная рыба, привязанная к поверхности нитью воспоминаний.

У тебя вечеринка. Стоит зима, обширные стены обвили город-подарок подобно искристым лентам из металла, и ты затерялась в этих лентах: особо заказанный ради праздника зал был встроен прямо в них. На зов явились все твои приятели — с работы, знакомцы из других городов и, конечно, голограммы. Как их зовут? А какая разница? Ведь они взаимозаменяемы, взаимоподменяемы. Темные блюдца лиц, жаждущие света. Со всех сторон, окружая тебя, приятно звякают серебряные приборы, журчат беседы. Вина, горы кальмаров и лобстеров. Смех. Сетования. Споры по работе. Судачат о новом начальстве, о соревнованиях, о последних увеселениях в районе Канала.

Этой ночью Ник не отпускает тебя. Он везде — в тени мужчины на стене с чайными обоями, в полузабытых разговорах о голоискусстве. Запавшие щеки дебютанта, небрежное высокомерие юного композитора, кислая улыбка его смущенной жены — всюду он. Как и тот неловкий официант, брат вечно возился с бутылками, не умея вытащить пробку с первого раза.

Ты ждешь, чтобы кто-нибудь, кто угодно, спросил про Ника, хочешь излить накопившуюся тревогу. «А, мой брат? — сказала бы ты. — Не знаю. Правда, понятия не имею. Мы собирались вместе поужинать, а он не пришел. Думаете, нарвался на неприятности? Может, я зря беспокоюсь?»

Однако никто не спрашивает, ведь Ник — пустое место для всех, кроме тебя.

До слуха доносятся волны ленивых и оживленных разговоров, остроумные, но чересчур предсказуемые шутки, вычурные ответы, и сердце спохватывается: ведь оно хотело забыть, что, по сути, ты всего лишь… в лучшем случае чье-то бледное воспоминание, а в худшем — давно угасший призрак. Ты царишь над этим торжеством, будто щедрый хранитель времени, часовщик, отмеряющий и отмеряющий минуты вплоть до самого конца.

Взгляд устремляется к мерзлому краю мира. Рядом с тобой стоит один приятель, его зовут Рубен, и он голограмма, след от прозрачного облачка.

Тоска. Вдруг накатывает тоска, и ты сама не знаешь отчего. Где-то снаружи прыгают среди угрюмых волн псевдокиты, плодятся сейлберы и дремлют акулы брюхом на песке, акулы, чьи миндалевидные глаза упоены грезами. Мало кто задумывается или подозревает, что и там вершится круг жизни.

Весь этот круг жизни свершается в неизвестности, которая никого не раздражает, не расстраивает — разве что стаи серебристой рыбешки то здесь, то там проворными стежками прошивают океанскую гладь и вновь исчезают.

Почему же Ник стал похож на серебряных рыбок? Что отняло у него покой и чувство полноценности, способность быть счастливым, не прилагая тяжких усилий?

— Тебе надо было пойти в голохудожники, — сказал он однажды. — Страшно подумать, что бы ты натворила.

Вот именно, братишка. Страшно подумать. Например, создала бы котенка с гранеными глазами на пяти ногах. А если я хочу проплыть по жизни никем не замеченной, невидимой, невесомой? Что, если так жить проще, приятнее?..

Ты уходишь с вечеринки пораньше, удаляешься в комнату, где есть кровать и полно сексуальных игрушек. Твой спутник очень хорош в постели, хотя и голограмма. Шепнув на ушко два-три слова, он разом снимает болезненное напряжение, страх. Ты извиваешься под гипнозом эфемерных ласк и думаешь: «Ничего-то здесь не случается», сама не зная, о тебе ли речь или о городе.

* * *

Две недели ты просто ждешь: по утрам добираешься на работу, высиживаешь десять часов над байтами, битами, цифрами, кодами, а вечерами бредешь домой, иногда вместе с Тиной или Джорджем, товарищами по работе. Порой ходишь на виртуальные или реальные свидания, познакомившись через Сеть. Но некая часть тебя постоянно ищет Ника: в толпе, на уличных перекрестках, даже во время виртуальных поездок в Циндел и Балтаказар.

На рабочем месте ты вдруг забываешь о подпрограммах и подподпрограммах и начинаешь тревожиться за брата. Полусонно танцующее сияние голографических экранов окутывает тело подобно одежде, наряду, мундиру. Это твои боевые доспехи. Бывает, манипулируя реальностью и меняя ее конфигурации, ты вроде бы чувствуешь, как шипит и потрескивает сухой электрический воздух.

Но в конце концов техника простовата — либо старые коды, которые нужно вводить, барабаня по настоящим клавишам или используя систему, распознающую голос, либо машины полувековой давности с лимитированным ИИ (люди с большой осторожностью поработили и усмирили их), которым ты не довернешь и которых практически не понимаешь: последние пережитки единого разума, некогда управлявшего городом. «Современные» технологии — голограммы и все их племя — созданы сто лет назад, однако с ними ты почти свыклась. Тебе нравятся чипы в ногтях и собственный вид, как у музыкантши, из пальцев которой струятся данные в виде световых потоков.

Хорошие программисты теперь наперечет, ведь город съеживается и все отчаяннее погружается в забытье вымирания. Не будь на свете тебя и тебе подобных, машина власти со скрежетом застопорилась бы — тысячи поездов сошли бы с рельсов, сто тысяч поливально-моечных установок ожили бы в полночь, не дожидаясь полудня, транспортные средства на воздушной подушке немедля принялись бы сталкиваться и вспыхивать подобно кратковечной металлической моли.

Нынче звание программиста говорит о чистой власти — вы жестокие хирурги, деликатные мясники, и здание, где вы работаете (его еще кличут Бастионом), внушительно отражает эту самую власть. Уходит в небо громадный белоснежный цилиндр высотой около двухсот этажей; на сто двадцатом находишься ты, как частичка его железной плоти.

Бастион и работа — ты в них души не чаешь, ведь это не игра, не простое дело. Все очень серьезно. До ужаса. Ты чувствуешь себя живой, лавируя среди старых и новых кодов, ища места, где можно что-то срастить, переписать, изменить направление… Ты обожаешь этот абстрастный мир, имеющий столь тяжелое, ощутимое влияние на мир конкретный. Всюду вокруг Бастиона город разрушается, подземные уровни давно потеряны для гражданского правительства, внеземные колонии так одержимы вопросами сиюминутного выживания, что на глазах одного поколения каналы охлаждения для нужд космофлота начнут использоваться в целях куда более прозаических, наземные уровни настолько раздробятся, что путешествие по городу из конца в конец потребует восемнадцати остановок на контрольно-пропускных пунктах.

Среди этого хаоса успокоением служат ясность и стремительная четкость собственного занятия. И потом, тебе кажется по-настоящему важным поддерживать, восстанавливать, останавливать наступление варварства хотя бы еще один день, неделю, месяц, год.

Так вот, о работе. Иной раз у тебя за плечом возникает начальник — вернее, подосланная им крошечная голограмма, вроде чертика с вилами, чтобы подсматривать за тем, что творится на экране и в программном обеспечении. Не зная точно, когда он может явиться и даже — наказывают ли здесь за отлынивание, примерно посередине трудового дня ты решаешь заняться поисками Ника в компьютерных системах при помощи кода.

Находишь его идентификационный номер. Оказывается, брат не платил за квартиру два месяца. Он задолжал по всем счетам. Неоднократно занимал деньги в так называемых финансовых службах и ссудных кассах весьма сомнительной репутации. Проверяешь карточки — кредит исчерпан. Покупки сделаны как минимум пять месяцев назад. И тогда ты прибегаешь к самому крайнему и трудоемкому способу — незаконно входишь в его банк, чтобы обследовать банковские кредитки. Находишь одну, выпущенную три недели назад… наконец натыкаешься на довольно свежую трату, и сердце екает… но потом читаешь внимательней. Как выясняется, последнее приобретение — лаваш с авокадо и креветками у бродячего торговца — совершено не где-нибудь, а на десятом подземном уровне. Ты даже не представляла себе, что такой существует, и вот теперь начинаешь волноваться всерьез. Ника могли обчистить и убить, а теперь его карточка в руках грабителей. Или он прячется — ввязался в какое-нибудь слишком грязное дело, доставил хлопоты окружной полиции… В последний раз, когда брат просил денег, ты отказала. К тому времени на нем уже висел солидный долг… Но самый глубокий страх тебе внушает даже не судьба Ника, а подземка. Стоит подумать обо всех этих беззакониях, и делается дурно… Куда же брат мог отправиться после вашей встречи, куда?

Ответ приходит немедленно: к Шадраху.

* * *

Вспоминается день, когда этот мужчина объявил тебе, что собирается поступить на службу к Квину. Шадрах провел в городе двенадцать месяцев, половину из них — с тобой, на твоей квартире. Подрабатывал тем, что водил грузовые поезда в Балтаказар и прочие места. Что значило — бороздить бесконечные мили химических свалок, проходя грубые ловушки бионеров, и далеко не всегда он возвращался цел и невредим. Слушая Моцарта, он видел сквозь натертое до блеска стекло, как взлетают автоматические бомбы, как стаи чудиков и диких животных кидаются на поезд, разъяренные внезапным вторжением ярких красок и музыки, — и часто задавался вопросом, не происходит ли все это во сне, из которого невозможно вырваться. В те самые дни, как рассказывал сам Шадрах, он уяснил, что красота и ужас могут быть синонимами. Возвращаясь, он выплакивал мысли, невыносимо терзавшие его всю дорогу: «А вдруг я не выживу и больше не увижу тебя?!» И ты принимала мужчину в объятия, и тот делился своими страхами: что, если город никогда по-настоящему не примет его, что, если сам язык рассыплется в руке сколками пустоты?

Шадрах понимал — и в то же время ничего не понимал в надземной жизни. Он постоянно хотел стать иным, не тем, кем являлся. Мечтал о свободе. Поэтому, на первый взгляд, тебя должна была обрадовать его смена работы. Но ведь он даже не говорил, какие поручения будет получать от Квина.

Вы сидели вместе в крохотном кафе «Туссен», выходившем на просторный аквариум с голубовато-зеленой водой, где каждый мог выловить себе угощение: красножаберника, брюхопарусника, рыбу-марианку. По ту сторону располагался ресторан, которому и принадлежал аквариум; сквозь мутное стекло, среди бурых водорослей, точно рожи утопленников, колыхались бледные лица клиентов.

Шадраха не занимала рыба: он неизменно поворачивал свой стул так, чтобы видеть привычную гладь каналов, и толковал о Квине.

Вернее, ходил вокруг да около, оживленно шевеля темными бровями, бойко и быстро жестикулируя и хитро изогнувшись всем телом, периодически поворачиваясь мельком взглянуть на тебя и тут же впиваясь взором в темную воду. Как же он был красив: озаренное солнцем лицо, сверкающие от возбуждения глаза. Работая на Квина, Шадрах надеялся сколотить целое состояние. Разумеется, скоро он уже будет материально тебя поддерживать (ты слабо возразила, что не нуждаешься ни в какой помощи), а настанет день, и вы позволите себе переехать в собственный дом или даже в одну из процветающих внеземных колоний (настолько процветающих, уточнила ты, что многие из них декадами не дают о себе знать). Ну да, верно, правильно, и все-таки мечтать не вредно, правда ведь? Правда? Он улыбнулся так откровенно, так нахально, что ты покраснела, улыбнулась в ответ и отвела глаза.

Краски аквариума все ярче горели в лучах послеполуденного солнца, общество друг друга разморило вас обоих; вначале громкие и приподнятые голоса звучали все спокойнее, тише, словно у заговорщиков. Наконец ты прямо спросила, что же Шадрах будет делать на службе у Квина.

— Делать? — удивился он и недоверчиво хохотнул, покачав головой и глядя на воды каналов. — В смысле — делать? Он как-то не сказал, а спросить я не догадался.

Глава 3

Все-таки здесь тайно идет иная жизнь. Зеркала не желают повторять твой образ буквально, да и двигаешься ты не так, как эти другие, чужие. Отражения в окнах не совпадают в точности — наоборот, краешком глаза ты успеваешь уловить нечто совсем незнакомое. И в каждой тени чувствуешь присутствие Ника. Кто-то все время заглядывает через плечо. Смотрит вокруг твоими глазами. Такое ощущение, будто бы это уже происходило. А значит, нужно действовать, нужно что-то предпринимать…

* * *

Тогда ты решаешь проверить квартиру брата. Между вашими районами — Леевее и Толстого — еще шесть других, и каждый претендует на независимость, везде свои меры охраны. Там, где заканчивается один и начинается другой, непременно найдется уйма пропускных пунктов, а полицейских хлебом не корми, дай поиграть административными мускулами. Повсюду одно и то же, прямо тоска берет. В десятый раз проводя запястьем с идентификационной бляхой мимо сканера, ты начинаешь понимать, как он действует. Уже на пятом пункте отвечаешь на нескончаемые вопросы быстрее, чем их задают, и выворачиваешь карманы, не дожидаясь очередного бессмысленного обыска. Вот кретины, думаешь ты, покидая серый, лишенный трения тоннель. Безмозглые обломки разветвившейся бюрократии, которая и держится на плаву во многом благодаря тебе. Как же им не хватает воображения, столь важной приметы подлинной человечности. Лоснящиеся лица без улыбок, зато с неизменно равнодушным, отчужденным выражением. Цвет формы повторяет на все лады вечную тему все отрицающей черноты. Даже попахивает от них одинаково: начищенной обувью и чистыми отглаженными рубашками.

Одна радость — это последнее нововведение в полиции, придуманное в целях экономии: на некоторых пропускных пунктах служат ганеши[1] Квина — маленькие синие человечки с головами, как у слонов и четырьмя тонкими ручками. Под каждым ощупывающим хоботом скрывается подобострастная улыбка. Все веселее. Следует отдать бюрократам должное за эту приятную для глаза и прочих чувств перемену. Сутолока рекламных голограмм, без передышки марширующих по тоннелям метро, нудные сизые пункты контроля — а тут яркие необычные краски, хоть ненадолго развлечешься. И ты раздаешь им ответные улыбочки, точно сласти.

Наконец толпа суетливых пассажиров выносит тебя на улицу в районе Толстого. А он ничуть не изменился. Грязь, разруха, зараза. Узкие улицы сконфуженно кривятся между приземистыми кирпичными зданиями. Местами даже главные дороги не приспособлены для транспорта на воздушной подушке: подумать только, их крыли асфальтом, а то и хуже — мостили булыжниками! Возведенный в то время, когда повальное увлечение древностью потребовало воскресить немало опасных анахронизмов, район Толстого сохранил наиболее неприглядные явления ушедших веков. Ветер гоняет на перекрестках желтые газеты; тротуары усеяны мусором; по штукатурке растекается черная патина — следы, оставленные лучевым оружием; но самое ужасное — это бродячие звери всех видов и размеров. Они таятся во мраке, быстро перебегают дорогу и снова прячутся в норах и логовах, оставив выглядывать наружу блестящий глаз или клок грязной шерсти. Никому не известно, кто это, насколько эти животные умны и как выживают, даже полиция их не трогает, и только дикие визги в полночный час да пролитая кровь поутру на асфальте не дают забыть об их существовании.

Ветер нещадно треплет сохнущее белье на веревках, натянутых между крышами. Запах отходов и гнили резче и пакостнее ощущается зимой. Одни лишь неистребимые, посеревшие от пыли голощиты нарушают угрюмую монотонность общей темной гаммы. Редкие прохожие торопливо шныряют по улицам, не оглядываясь по сторонам, и пользуются эскалаторами, большинство из которых сломаны либо противно скрипят при езде. А прямо над этими «трущобами» (старинное слово, только что всплыло в памяти) возвышаются небоскребы из пластика и стекла — жилища власть имущих переливаются искрами на фоне тоскливого серого горизонта.

Нику здесь нравится. Ему по душе индивидуальность, порожденная порчей и разорением, и нахальная старомодность района. А еще — его дешевизна.

К счастью, брат выбрал себе жилье неподалеку от пропускного пункта, и минут через десять ты находишь нужный дом. Тот чуть ли не выпрыгивает на тебя в конце длинного сумеречного проулка; в глаза тут же бросается потускневший, потрескивающий голощит на втором этаже: полупрозрачная дама печально поет дифирамбы удобствам заведения, сжимая в руках вывеску «Гостиница «Толстой», выдержанную в броских красно-розовых тонах. Слова, движения, песня разом обрушиваются как снег на голову, и ты, хотя уже бывала здесь раньше, замираешь и раздраженно таращишься на краски и текстуры, на то, как солнечные лучи стреляют по серым домам района, обращая отдельные грани в золото.

Входишь в гостиницу, находишь владельца сего некогда процветающего заведения за стойкой из полированного дуба. Нет, он вот уже три недели не видел Николаса, признается хозяин, предварительно получив от тебя взятку в виде ренты. В награду старый хрыч с лицом в кулачок одаривает тебя ключом, кривозубой ухмылкой и безнадежной болтовней: «Я ведь боксером был. Сам Макс Виндбергодин раз нарвался, восемнадцать к одному!» А кто-нибудь навещал его после того ограбления, спрашиваешь ты. «Нет, никого не было», — отвечает дедуля, так что неясно, имеет ли он в виду конкретно Ника или свою гостиницу в целом.

Чувствуя на спине пристальный взгляд — не похотливый, скорее одинокий, — ты шагаешь через вестибюль мимо старичка и старушки, которые сидят на диване и пялятся на открытую дверь. Кого они ждут?

Чтобы совершить паломничество в квартиру Ника, нужно с осторожностью подняться по допотопной неподвижной лестнице на второй этаж, будто срисованный с этих древних киношек про воров и копов, что так по вкусу твоему брату. Облупившаяся краска на стенах, затхлая атмосфера, каракули на двери: их так много, что ничего уже не разобрать. Ник тоже внес лепту: царапал здесь любимые изречения и фразы, придуманные во время игры в сленг-жокея.

И вот ключ в замке, ты поворачиваешь его, слышишь громкий щелчок, но не торопишься открывать. Руки вдруг начинают мелко трястись. Что бы ни оказалось там, за дверью, над этим ты тоже не властна. Квартира встречает окоченелой тишиной, тусклым освещением и резкой мускусной вонью. Жилище состоит из трех комнат: гостиной, которая сливается с кухней, и крошечной ванной, куда еле-еле втиснулась душевая кабинка. Первые две были обчищены ворами. Обширные пустоты в гостиной указывают на те места, где стояли произведения голоискусства; грубые потертости на стене слева напоминают об уродливой дряхлой кушетке синего цвета на металлических пружинах, без единого программируемого элемента — там она горбилась, готовая превратиться в хозяйскую постель. Пропали даже несколько стульев, которые вечно валялись на полу, словно покинутые и растерянные зверьки.

Словом, исчезло все. Как это возможно? Или хозяин украл то, что не успели вынести воры? В окна твоего сердца стучится нестерпимая печаль. Мир открывается, захлопывается и вновь открывается, а ты застреваешь посередине: не то здесь, не то где-то еще.

Делаешь несколько неуверенных шагов по комнате. И это все, что осталось тут от Николаса? Сенси-коврик отключен, щетинки жесткие, неподвижные — умирают. Но даже приторный запах их разложения перебивает стойкий дух мокрой звериной шерсти. От этого сочетания свербит в носу.

Во всей квартире ни окошка — ни выглянуть наружу, ни сбежать от пустоты. Всякий незаполненный сантиметр беззвучно взывает о молчании. Заходишь в ванную. Находишь в раковине срезанные волоски после бритья, пыль по углам и неизменный умирающий ковер. В полу на кухне тоже волосы, только длинные, черного цвета и жесткие — видимо, звериная шерсть. В застекленных шкафчиках ни стаканов, ни тарелок, ни прочей столовой утвари. Кругом идеальная, безупречная чистота, не то что в остальных комнатах. На ум приходит непрошеная мысль: «Это произошло здесь; вот где это произошло».

Обводишь взглядом гостиную, отметины от кушетки, пустоты на месте исчезнувших голограмм… За дверью белеет какой-то крохотный предмет. Подходишь ближе. Это клочок бумаги, скомканный в шарик, почти укрывшийся за подвернутым углом умирающего ковра.

Поднимаешь, медленно разворачиваешь. Узнаешь почерк брата. В нижнем левом углу на белой бумаге темнеет красно-ржавое пятно, как от засохшей крови. Неровные буквы складываются в слова, слова сбиваются в строки, из строк получается стихотворение. Твои глаза пробегают по странице, и оно оживает.

ШАНХАЙСКИЙ ЦИРК КВИНА

Квин это:

квинтэссенция, сам он

дитя во мраке,

потехи ради

коверкает и лепит

плоть в угоду

желаньям нашим.

Квин это:

ночной поцелуй

безвестной твари,

ты не успеешь ее разглядеть

даже краешком глаза —

киберпроворное послание

от света к полумгле.

Квин это:

вздох ожидания

на очарованных устах,

предвкушение радости,

утоленная боль,

предел материи.

Квин это:

человек, живущий

в утробе великой рыбы,

он перекраивает мир

по своему подобию, но сам

уже не вырвется из крепких челюстей.

Квин это:

квинтэссенция…

Не то, что я.

Сочинение сленг-жокея. Ничего себе, «дитя во мраке». Тебя не трогает это восторженное поклонение. Впрочем, то же самое происходило с Шадрахом, и ты отчасти понимаешь Квина, вознесенного на пьедестал, поскольку сама успела побывать на месте идола. Квин и Николь: две мраморные статуи в аллее. Хотя, конечно, ему досталось больше свободы.

Ты бережно складываешь записку и убираешь в сумочку. Квартире нечего больше тебе предложить. Брата здесь нет. Стихотворение — вот единственный след, который он оставил.

Затворив за собою дверь, ты выходишь на площадку.

В дальнем углу стоит одна из голограмм Николаса в оранжевых, синих и черных тонах — отвлеченный пейзаж, на фоне которого проступают и тают лица людей и сурикатов, то сливаясь и сплавляясь воедино, то вновь разделяясь. Ты замираешь у порога, будто вкопанная. На лестнице очень тихо. Этой штуки раньше здесь не было. Или была? На шее дыбом встают волоски, в сердце колотится неведомый прежде страх. Уже не за брата: за себя.

Перед тобой лежит безлюдный коридор, и за каждой дверью… Кто знает? А вдруг едва ты повернешься спиной, как створки распахнутся, из комнат выскочат звери и бросятся прямо на тебя? Запах шерсти слышится все отчетливее. Как тут светло. Неожиданно ты понимаешь, что предпочла бы самый ненастный осенний вечер на грязной улице этим искусственно успокаивающим лампам. С трудом овладев собой, идешь мимо голограммы (к которой никогда, ни за что не прикоснешься из страха… чего?) и спускаешься по ступеням, вздрагивая от каждого случайного звука. Думаешь найти внизу хозяина гостиницы, но тот ушел. Даже старичок со старухой куда-то запропастились. В вестибюле тихо, пусто, не считая унылых мраморных колонн с трещинами. И только свет опасливо, косо падает из парадной двери. Только пылинки кружатся в воздухе. Только еле-еле доносятся с улицы скучные причитания голограммы. И внезапно до тебя доходит, куда придется пойти, к кому обратиться.

Покидаешь район Толстого; ветер исступленно воет вслед, а звери, попрятавшись в убежищах и широко раскрыв глаза, провожают тебя зловещими взглядами.

Глава 4

Что может сказать скульптура своему ваятелю? Спасибо? Спасибо, что сотворил ее навеки застывшей? Так что нельзя ни шевельнуться, ни увидеть новое отражение в его зрачках. Утратить драгоценную способность развиваться.

Однако ты понимаешь: мужчина, который на твоих глазах десять лет назад в первый раз явился из мрака Подземного Венисса, — единственный, кто может сейчас помочь. Тогда он не спешил выходить. Отчаянно щурился на солнце, прикрывая лицо ладонью, точно готовился отразить удар, а свет все равно сочился между пальцами, словно живая вода, и он так радовался этой незамысловатой мелочи, а больше — своему освобождению. Свет, сочащийся между пальцами.

Ты еще помнишь, как расширились его глаза при виде тебя; как рот, не привыкший смеяться, искривился в ухмылке; как ссутулились плечи и восторженно откинулась голова. (И куда что подевалось? Теперь он сущий аристократ; прямая осанка, легкий учтивый смех, интересный собеседник на вечеринках. Но тогда это был мужлан, возникший из темноты.) Запах земли и руды. Почтительное, нежное прикосновение руки к твоей руке.

От прочих, имевших везение или достаточно связей, чтобы выйти на солнце из тоннеля, он мало чем отличался, но почему-то заставил тебя улыбнуться. Ты не могла оторваться от его глаз и поймала себя на мысли: оказывается, не вкусив настоящего мрака, не оценишь свет. Незнакомец ослепил твои чувства. До сих пор неясно, потеряла ты голову с первого взгляда, в тот же миг, или это его любовь своим сиянием разожгла у тебя в сердце такую страсть.

Шадрах поцеловал сначала розовую родинку на твоей левой руке, потом коснулся губами шеи, а потом уже рта — и это у всех на виду, не успели вы перекинуться парой фраз. Позже, когда он миновал наконец пропускные пункты, вы набросились друг на друга в снятой комнате, которая содрогалась от грохота струй улетающих космических кораблей, и вы не думали ни о чем, кроме сладкой тактильной тайны, заключенной в теле близкого человека, так же как ничего не ведали друг о друге, кроме плоти, и не заботились узнать, не мыслили, не были несколько часов. В сумраке. При свете. Сплетение рук и ног, симфония секса с короткими перерывами на смех и игривые разговоры.

Та ночь осталась неповторимой: от вашей страсти затуманились окна, и губы не могли насытиться поцелуями — близнецы, разлученные на слишком долгий срок. Так, как тогда, уже больше не получилось: грубая красота его тела, облитого приглушенным светом, взъерошенные черные волосы и аромат — сильный, неописуемый; аппетитный продольный шрам на внутренней стороне его левого бедра; непостижимая мягкость рабочих ладоней, настолько бледных, что даже при задернутых занавесках казалось, будто они светились; и то, как после он ласково прижимал тебя к себе, поглощал, облекал собой подобно теплому одеялу, и ты превратилась в девочку, что разнежилась на солнце.

Сперва ты любила безумно, безоговорочно, безрассудно — и он отвечал такой любовью, как если бы ты оказалась… нет, не просто единственной женщиной, но единственным человеком на Земле. Поначалу вы были равны. Ты знала город, Шадрах не знал; он пришел из подземного мира, овеянный темной экзотикой. Твои осведомленность и утонченность. Его необычность, его рассказы о местах фантастических, невероятных, небывалых. Долгими темными месяцами после того, как рухнуло центральное правительство и готовился разразиться хаос, ты работала за обоих, помогала ему ориентироваться на кишащих людьми вечеринках-соревнованиях.

В конце концов вы сроднились, и ты была не против, потому что никому не под силу выдержать жаркую страсть без отдыха, без утешения домашнего уюта и спокойствия. Тебя раздражало иное — неравенство, мало-помалу закравшееся в ваши отношения. Это было неравенство идолопоклонства: Шадрах овладел городом, сросся с ним и тут же обрел преимущество над тобой, коренной жительницей, никогда не имевшей нужды в особом мастерстве, чтобы заставить Венисс работать на себя.

Вы сроднились. Но мужчина завоевал город. Исподволь его ласки, белозубая улыбка, даже то, как взрывался набухший член в твоем теле, — все обрело характер изощренного почитания. Странным образом, как тебя осенило однажды, когда он решил огорошить возлюбленную букетом и походом в модный ресторан; так вот, непонятным образом, вместо того чтобы сделаться для него реальнее, ты растворилась, перенеслась куда-то неизмеримо выше и в то же время настолько ниже, что, пожелай стать опять настоящей, должна была вырваться на свободу — от его плоти, запаха, слов.

Как быстро, как быстро, ну и летит же время! Неужели такое бывает: однажды очнешься, словно грезила днем, и поймешь: а годы-то пролетели, а ты-то и не заметила?

Окончание запомнилось ярче середины… Его лицо, отвернувшееся к окну, снова сгорбленные плечи, глаза, прикованные к мерцающим городским огням.

— Но я тебя люблю, Николь.

В каждом слоге — напряженная сила, нежная, дразнящая страсть, обещание целовать и там, и там, бесконечно шепча твое имя.

— А я тебя разлюбила. Больше… не могу.

Бесконечные ссоры последних месяцев по самым разным поводам наконец обнажили свою истинную суть.

— Ясно. Понятно.

Голос такой, будто мир под ногами разверзся, оставив его в пустоте. Невысокий из-за длинного плаща и ботинок мужчина побрел к двери; ощутив на плече твою руку, передернулся, отшатнулся и шепотом пробормотал:

— Если выживу, если хочу выжить, понимаешь, мне надо уйти сейчас же, немедленно.

И он ушел, и ты закрыла дверь — и заплакала. Любовь — не выход и никогда не была им.

Потребовалось некоторое время, но наконец ты поняла, что жить без Шадраха… чудесно. Привольно. Спокойно. Ты стала увереннее, познав, что представляешь собой личность самостоятельную, независимую, не имеющую нужды в чужом мире. Тебе хватало работы программистки, общения с кругом близких друзей, хватало своих увлечений. В жизни недоставало лишь одного — той первоначальной любовной встряски.

* * *

Прошло пять лет, и ты всего два раза видела его: однажды по головидению, на заднем плане, во время репортажа о Квине, и мельком на улице, в обеденном перерыве.

Вот и район Канала. Застываешь на границе, дрожа. Сильно поблекшее солнце, точно силой продирающееся сквозь пасмурные небеса, сверкает и блестит на стеклах витрин. Эти тусклые золотистые отблески накладывают на голощиты, на бродячих торговцев и проституток некий ангельский отпечаток. Но остается пронизывающий ветер, и холод, и скверный запах наркотиков и химикатов. Ничего не поделаешь: пора наконец принять решение, которое ты так долго откладывала. Никто тебе не поможет, кроме этого человека. Полицейских нужно подмазывать, да и толку от них, как от козла молока. В лучшем случае подошьют заявление в папку и думать забудут, бросив обычное: «Венисс окружен такими стенами, что ни одна зараза не проскочит. Куда ему деваться? Под землю, что ли? (Насмешливый хохоток.) Погоди, сам найдется».

Вот почему ты ищешь Шадраха Беголема в толпе, уже голодной до развлечений, хотя еще не стемнело. Подобно чудным заморским игрушкам движутся в людском потоке ганеши и сурикаты, какие-то ненастоящие, одновременно безобидные и опасные с виду.

Ты не слишком жаждешь этой встречи, но Беголем — существо привычки, которая тебе слишком хорошо известна. Разумеется, он сидит метрах в двадцати от любимого кафе, свесив ноги с защитной ограды, и наблюдает за тем, как внизу бурлят, вырываясь из щелей в морской стене, красные струи. Вся напрягшись, ты медленно, как на суде, шагаешь вперед. Душа на краю чего-то нового, чего-то губительного. Еще страннее: при одном лишь взгляде на строгую, прямую, непреклонную спину Шадраха, одетого в свои «фирменные» чуть приглушенные пурпурово-серые тона, ты чувствуешь раздвоение, такое же, как в детстве, когда смотрела на Николаса, будто в зеркало, только теперь ты видишь себя в этом человеке.

Садишься рядом и просто говоришь:

— Привет.

Он испуганно вздрагивает, оборачивается, но тут же натягивает на лицо знакомую маску. Тебя изумляет эта мгновенная реакция: можно подумать, Шадрах ожидал свидания со дня на день.

Молчание. Ты улыбаешься, смотришь на воду. Что он там видит особенного, чтобы любоваться каждый божий день, год от года? Масляную пленку, остатки топлива грузовых самолетов пятилетней давности? Впрочем, каналы мало-помалу становятся чище. Возможно, в самом пейзаже и нет красоты, а привлекают его как раз голубые струи, которые исподволь вплетаются в красный ковер водяной глади.

— Привет, Николь, — наконец выдает он, и ты опять улыбаешься: над его беспечной манерой говорить, над неизменной привычкой глядеть на море, на витрины за спиной, себе на ноги — только не на тебя.

Каково это — быть объектом поклонения? Неуютно. От его тела исходит жар, который почему-то усиливает гигантская стена перед вами, отрезавшая мир за каналами охлаждения.

Ты подтягиваешь колени, обнимаешь их руками.

— Я здесь не по своей прихоти.

А что это, если не прихоть? Хороша причина: твой чокнутый братец снова влип.

Повисает неловкая тишина, которую нужно прервать:

— Не хотела трепать тебе нервы.

— Ты и не треплешь.

Врет или нет? Всматриваешься ему в лицо: как же оно осунулось. Глаза без искры, глубоко запали в орбиты, словно боятся выдать правду. Печальные глаза. Интересно, они были такими еще до того, как ты подошла? От него несет наркотой или кремом после бритья.

— Как на работе? — спрашиваешь ты.

Полусонные воды канала рисуют отражения ваших лиц в зеленых и оранжевых оттенках. Шадрах поворачивается, и у тебя перехватывает дыхание. Взгляд у него старческий, движения медленные, скупые, настороженные. Однако на самом дне потухших глаз тлеют угли гнева.

— Что тебе надо? — говорит мужчина. — Сколько мы не общались, лет пять? И вот пожалуйста, сижу себе, никого не трогаю, а тут ты, прямо чудо какое-то запоздалое. Не иначе, что-то понадобилось. Спасибо, конечно, за сюрприз…

Ты смотришь в сторону — на дирижабль, парящий подобно кожаной морской чайке, и корабли под солнечными парусами, что заходят в канал.

— Я думала… — произносишь ты. — Думала, вдруг вы недавно виделись с Ником. Мы две недели назад собирались вместе пообедать, а он не пришел. Ни звонка, никакого сообщения. Квартира пустая — только это.

Протягиваешь стихотворение. Шадрах нежно берет его двумя пальцами. Ваши ладони соприкасаются. У него шершавая кожа.

Мужчина глядит на бумагу, шепотом читает первые строчки — и сует записку обратно. По лицу невозможно понять, о чем он думает.

— Ну и?

— Ну и где и когда ты его в последний раз видел? Он, случайно, не упоминал, например, о Квине?

— Нет.

— Что — нет?

— Нет, о Квине речи не было. А встречал я его три недели назад.

— Живого, здорового? Что он сказал?

— Работа. Работу нашел новую.

— На десятом уровне под землей?

— Как? — ошарашенно поворачивается собеседник.

— Остаток на кредитке он потратил на еду три недели назад, на десятом подземном уровне. Я даже не знала, что их так много. Зачем его туда понесло?

Но Шадрах уже снова глядит на воду.

Ты берешь его за левую руку. Грубая, заскорузлая ладонь; ей никогда не забыть четверти века суровой жизни в подземельях. Ты даже не помнила, насколько она узловатая. И странный закрученный рубец на тыльной стороне, у основания большого пальца — мужчина всегда пощипывал его, если нервничал, — так вот, это место побагровело, почти воспалилось.

— Шадрах, ты расстроен, или я ошибаюсь?

Он тут же выдергивает руку.

— Я сделал промашку, Николь.

Великая печаль обвила его холодной змеей, и ладони сжались в кулаки.

— Ты о чем, Шадрах? Ну-ка, объяснись!

Кажется, он готов заговорить, но вдруг устремляет взгляд мимо тебя, и тотчас же в ноздри бьет густое, мускусное, не слишком приятное… Точно так же пахло на квартире у Ника. Ты отводишь глаза от канала: над вами стоит сурикат и внимательно смотрит сверху вниз. В нем около четырех футов роста, но вид получается до нелепого угрожающий. На рыжеватой шкуре белые пятна. Лапы, наполовину преобразованные бионерным искусством в руки, нелепо висят по бокам. Глаза черные и влажные. Ты отворачиваешься: досадно, что у какого-то зверя взгляд оказался сильнее.

Шадрах тебе улыбается, но улыбка выходит слабая, болезненная, как если бы он разрывался между двумя крайностями.

— Ну, то есть, — с трудом цедит мужчина, — не надо было с тобой заговаривать. А брат еще найдется, я даже не сомневаюсь, если тебя это хоть немного утешит.

Он поднимается, наклонившись, берет суриката за лапу и очень скоро теряется в толпе. Со стороны непонятно, кто кого увел. Шадрах не оборачивается, и становится страшно: он ушел насовсем.

Над высокими стенами угасает солнце, и дирижабли, словно гигантские воздушные киты, пуская фонтанчики водорода, спешат причалить на ночь. Розовато-лиловый, электрически красный и металлически зеленый цвета заката безжалостно режут сердце.

Глава 5

Утро приходит с чересчур яркими лучами, бьющими сквозь полутемные окна, блаженной мыслью «сегодня выходной» и стуком в дверь.

Звук повторяется, хотя на улице ни свет ни заря. Накидываешь купальный халат, приглаживаешь волосы двумя взмахами гребня, бормочешь команду кофеварке. Стук повторяется — детский, негромкий, неуверенный. Конечно, это ребенок, а кто еще не дотянулся бы до звонка?

Хватит ломать голову. Хлопок в ладоши, и дверь понемногу становится прозрачной, начиная сверху. Все происходит дразняще медленно. На уровне глаз ничего нет. А ниже — вроде бы синеет, шевелится? Появляются кончики синих ушей и часть не то рукава, не то извивающегося шланга.

— Кто там? — окликаешь ты, хотя это выяснится через несколько секунд.

— Служба доставки, — приглушенно доносится с улицы.

— Какой доставки?

Ответ является во плоти, поскольку дверь становится совершенно прозрачной — разумеется, только изнутри, — а за ней, не стесняясь твоего пристального взгляда, стоят ганеша и сурикат.

На темно-синем ганеше — цилиндр и безнадежно устаревший смокинг. Бедняга сурикат облачен только в собственную шкуру. Сняв шляпу, его спутник одним неуловимым движением перемещает ее из правой верхней руки в правую нижнюю, оттуда в левую нижнюю и в левую верхнюю. Между тем синий хобот извивается любопытной змеей. Глаза сверкают ярким золотом, во рту торчит пара маленьких бивней. Ниже пучится брюхо, короткие толстые ноги заканчиваются сплющенными ступнями.

Незваные гости так похожи на рисованных героев, что ты не удивишься, если они возьмутся тараторить плохо дублированными голосами, двигаться на полуторной скорости, танцевать и резвиться, словно грубо сработанные игрушки. Для развлечения. Для услуг. Потехи ради. Но ничего такого не происходит. Они стоят на пороге, ожидая внимания. Тебя пугает их неторопливая обходительность. Этого танца тебе не понять, этот образец не повторялся слишком часто, чтобы корабельным моллюском прижиться в извилинах твоего мозга. «Николас делал тварей наподобие этих…»

Их голоса вонзают крохотные иголки прямо в уши. А когда ты хочешь ответить, крохотные иголки покалывают язык:

— Заходите.

Ты впускаешь обоих, потому что не веришь в них. Это все понарошку. Во сне. Ты словно стеклянная дверь, и в голове мелькает: вот, наверное, каково быть голограммой, вот что остается от сказки потом, после того, как ее рассказали. Один пожмет плечами, другой пустит слезу, а ты рассыплешься на тысячи воспоминаний.

Тут посетители вламываются в дом подобно невоспитанным клоунам.

— Николь? Николь Джермэйн? — спрашивает ганеша. — Программистка Николь Джермэйн?

— Да, — отзываешься ты, не веря своим ушам.

— Позвольте вручить вам… — произносит слоноголовый и торжественным, превосходно отрепетированным жестом указывает всеми четырьмя руками на суриката. Затем принимается говорить нараспев, подражая мелодии Листа или Бардмана: — Разрешите представить этот… презент, подарок, жест доброй воли величайшего среди Живых Творцов, ибо друг Шадраха — друг Квина.

Ты смотришь на пресловутый подарок. Потупленные глаза, раболепная, услужливая осанка, и все-таки существо выдерживает твой пристальный взгляд. Так и хочется рассмеяться. Забавный, нелепый зверек, очень похож на горностая на задних лапах. Мягкая игрушка. Приятный пустячок.

— На данный момент у него нет имени, — объявляет ганеша. — Вам предоставляется право назвать это обаятельное создание. Мне лишь поручено подтвердить, что дар вами принят. Следует отметить, подобная честь выпадает немногим.

Мерцающий взор ганеши, кажется, внушает тебе, что выбора нет: подношение нужно принять. На секунду тебя пробирает холод: вот уж в чьих глазах не заметно подчинения, почтения к высшей расе. Что в них — гнев? отвращение?

— Да, — слышишь ты собственный голос. — Хорошо.

Хорошо бы еще знать, на что соглашаешься.

Одно известно наверняка: ты не позволишь твари покинуть свой дом. Ник собирался купить суриката — и пропал. Шадрах работал на их создателя — и обзавелся тайнами. У брата было приглашение к самому Квину. Наверно, выпросил у Шадраха? Теперь у тебя есть собственный сурикат. Может, и ты исчезнешь?

За окнами зябнет утреннее солнце. Мир подавляет плотная тишина — не твоих ли рук дело?

* * *

Смешной он, этот сурикат. Милый, трогательный. В первые мгновения знакомства ты видишь в нем лишь мягкую игрушку, которой не суждено было вырасти. Хочется его крепко обнять, и сердце ни с того ни с сего сжимает жалость. Какой он беспомощный, явно не в своей стихии (где бы его стихия ни находилась). На мгновение в памяти возникает образ несчастного котенка с выпученными глазами, однако тут существо здоровое, гибкое, полное любопытства. Николас окрестил бы его шедевром Живого Искусства. Но какое же это искусство? «Подарок» с глуповатым видом обходит тебя кругом, пока ты обходишь его, и вы оба оценивающе рассматриваете друг друга. Союзники или враги?

Затянувшееся молчание показалось бы проявлением нелюбезности, будь твой гость человеком, но ведь это не так. Он даже не зверь. Главное помнить об этом: не человек и не зверь. А кто? И кто ты? Почему ощущаешь некое родство с этим существом?

Возможно, не ты одна; в конце концов, невзирая на запреты бионеров, сурикаты становятся все популярнее. Многие люди — ты уже знаешь из головидения — сами теснятся, чтобы дать им место. В каждом районе свои законы о законах их содержания.

— Наверно, я дам тебе имя Сальвадор, — произносишь ты, — в честь великого мастера Мертвых Искусств и крестного отца Живых.

— А мне как тебя называть? — спрашивает существо.

Но ты не готова. Прижимаешь палец к губам, и сурикат повторяет предостерегающий жест. Ты не готова. Ты еще изучаешь его.

У Сальвадора ладное крепкое тело, смышленые черные глаза и юркая мускулистая голова, от сочетания которых становится не по себе. Ты даже не знаешь, что видишь в этих зрачках — прошлое, настоящее или будущее. Предок, современник, потомок?

Нет, все-таки он чересчур естественный для Искусства; глупо даже и думать о грубых манипуляциях с генами и хромосомами. Никаких законов эстетики, не считая эстетики эволюции. Значит, перед тобой будущее. Время, когда города исчезнут с лица земли, угаснут, как огни дирижабля, зашедшего вечером в док.

— Когда-нибудь вы замените нас, — говоришь ты, даже не огорчившись. Наоборот, приходит облегчение: так меньше ответственности.

— Мэм? — Сурикат удивленно склоняет голову набок.

— Шерсть у тебя короткая, — поддразниваешь ты. — Светло-коричневая, с черными полосками. Отточенные, острые зубы. Рост — около четырех футов, и девяносто пять кило чистых мускулов. Как у тебя получается?

— Что, мэм?

Даже сквозь плотную шкуру Сальвадор ухитряется выглядеть нервным.

— Стоять прямо. Ходить прямо. И не зови меня мэм. Я Николь.

— Отлично, Николь. Скрещивание. Добавлены гены гориллы и кенгуру.

— Гориллы?!

Это уже на грани преступления, хотя с тех пор как пало центральное правительство, каждый закон трактуется восемнадцатью разными способами.

Легко ли сделать человека из гориллы? Ты никак не можешь отделаться от мысли, что сурикат — не просто ходячий компьютер, запрограммированный на верную службу, а вполне самодостаточное создание.

Вдохновленный твоей реакцией (это существо уже «читает» мысли и настроение), Сальвадор углубляется в словарное описание собственного вида, которое ты выслушиваешь вполуха.

— Сурикаты, Николь, были впервые обнаружены в Южной Африке; мы состоим в близком родстве с семействами лемуров и мангустов.

Ни разу не слышала о таких семействах, — бросаешь ты, но, увидев мучительное замешательство на лице собеседника, быстро прибавляешь: — Давай дальше.

— Да, Николь. В сущности, мы дальние кузены, мы с тобой, и наши отношения лучше сложатся, если ты будешь видеть во мне прапрапредка.

Ага, хоть с этим вопросом разобрались!

— Согласно традиции, у нас была схожая социальная структура, мы были высоко организованы и жили в местности, которая некогда называлась пустыней Калахари. Мы нежно обращались с детенышами, предавались ласковым играм и свирепо защищались от недругов. Мы проворно соображаем, поэтому представляем собой идеальный материал для генетических совершенствований. Первые прототипы вывел Мадрид Сибел, но именно Квин сотворил нас по-настоящему умными, стабильными, долговечными. Работы Мадрида Сибела над…

— Ладно, хватит, — перебиваешь ты, потирая глаза. — Рано еще. Походи тут пока, оглядись. Потом дорасскажешь.

Да, Сибел — это уже знакомая песня. Тебя куда сильнее занимает Квин.

Сальвадор умолкает с низким поклоном и начинает изучать гостиную, а ты наливаешь себе чашку кофе и опускаешься на диван.

Прежде всего суриката завораживает аквариум, и он вразвалочку подходит ближе, окинув прочую мебель самым беглым взглядом. А по пути небрежно проводит лапой по твоей коллекции редких бизнес-дисков. И буквально впивается глазами в миниатюрных брюхопарусников, которые томно шевелят голубыми плавниками в прозрачной тюрьме.

— Рыбец-сссс, — выговаривает он с наслаждением, а потом повторяет громче, раздвинув челюсти в блаженной ухмылке, так что розовый язык высовывается наружу: — Рыыыбкааа!

— Правильно, рыбка.

Ты ловишь себя на желании улыбнуться, но вместо этого хмуришься. Слишком уж он обаятельный. Надо быть осторожнее. Вспоминаются пугливые животные в районе Толстого, мускусный запах на квартире Николаса. Да и Квин этот… В голову приходит одна идея.

— Сальвадор, — окликаешь ты с кушетки.

Сурикат робко, бочком, подходит, не отрывая обсидиановых глаз от аквариума.

— Да, Николь.

— Расскажи, что ты знаешь про Квина.

Сурикат слегка наклоняет голову.

— Для чего тебе?

Ага, уклоняется. Запинается. Вот он и разоблачен. Или это знак любопытства, или тварь защищает своего создателя. Как она вообще о нем думает?

— Это, наверное, невежливо — спрашивать о Квине?

Интересно, долго он сможет уклоняться от ответа? Пульс ускоряется. Сердце вдруг начинает колотиться быстрее, чаще.

Сальвадор не мигая смотрит прямо в глаза, вернее, сквозь них — прямо в тебя.

— Нет, Николь. Ничего такого. Можешь задавать любые вопросы. Я готов оказать любую услугу.

Теперь ты уже боишься, хотя вроде бы ничего не переменилось. Сурикат все тот же, квартира тоже. Потом твоя решимость усиливается: стоит вспомнить о брате, затерянном где-то в городе, одиноком, а то и раненом.

— Мне просто любопытно, Сальвадор. Кто этот Квин?

— Он мой творец, — нерешительно отвечает сурикат. В голос вкрались новые нотки. Что такое — подозрительность? благоговение? — Квин — дитя во мраке, одинокий мальчик в парке, человек, который потехи ради коверкает и лепит плоть в угоду желаниям нашим. Он — поцелуй во тьме.

Надо же — услышать слова, написанные рукой Николаса на расстоянии в полгорода отсюда, в районе Толстого, где звери таятся, не показывая носа на свет… Что это значит? Хочется страдальчески закричать. Что это значит? Ты устала от вопросов.

Сурикат выжидающе таращится. В его разинутой пасти виднеются маленькие острые клыки.

— Что еще?

— Больше я ничего не знаю, мэм.

— Правда?

— Иссстина…

«Поцелуй во тьме». Не веришь ты в совпадения. Каждая поливальная машина в городе работает строго по расписанию. Каждый поезд запрограммирован возвращаться в точное время. И если слова вылетают из уст суриката, это не случайность, а чья-то воля велит им прозвучать у тебя в ушах. Кому-то известно, что ты была на квартире у Николаса. Известно гораздо больше, нежели тебе самой. Может, настал момент отказаться от поисков, предоставить брата его собственной судьбе? Ты все сильнее убеждаешься, что полумерами тут не обойдется.

Однако тебе пора уходить по делам. Сурикат продолжает стоять перед аквариумом с несуразно восторженным видом.

* * *

К позднему вечеру, когда ты наконец возвращаешься, Сальвадор успевает прибрать во всем доме. Нигде ни пятнышка. Вытерта пыль со стола, со стульев, за головизором, выбита кушетка. Квартиру пропитывают ароматы сирени и сладкой ванили. Сурикат успел даже засеять травяной коврик и вовремя полил его, так что ворс мягко пружинит, однако не мочит ног, пока ты шагаешь к себе в спальню.

Здесь ты расстегиваешь сумочку и достаешь лазерный пистолет, купленный по дороге домой, тупой и темно-серый. Можно снести кому-нибудь голову со ста пятидесяти метров. Это не ответ на все твои вопросы, а все-таки приятно — настоящая вещь, не эфемерный слепок из полутеней и дразнящих полунамеков. А главное, так надежнее. Хочешь убрать его под подушку, но это неудачная мысль — Сальвадор наткнется, застилая кровать. Лучше оставить в сумочке. Продавец говорил: «Просто целься и стреляй».

Сурикат ожидает в гостиной: на голову нахлобучен смешной поварской колпак, а в лапе бережно зажата ложка. В комнате жарко пахнет морепродуктами и плавящимся сыром.

— Ужин готов, — объявляет он и жестом приглашает садиться.

— Кажется, мне не нравится, что ты начал кухарничать. — Ты снимаешь красный рабочий жакет, вешаешь на спинку стула. — Нет, точно не нравится.

— Но как же, Николь. — Сальвадор явно обижен. — Это моя работа — тебе служить.

— Ладно, сейчас не до споров. Есть хочу.

Сурикат приготовил запеканку из водорослей с гарниром из манящих крабов и побегами одуванчика. Где он их откопал? Ты уже много лет не видела одуванчиков. Слюнки текут.

Расставляя тарелки, Сальвадор осведомляется:

— Николь, а где мне ужинать — с тобой или на кухне?

— Здесь, — отвечаешь ты, подсаживаясь к столу. — Хочу еще порасспросить о Квине.

Повар опускается рядом и принимается за еду. Кушает он скромно, изящно пользуется ножом и вилкой, берет малюсенькие кусочки, больше интересуясь не запеканкой из водорослей, а крабьими клешнями, которые очень ловко вскрывает своими приборами.

— Где ты раздобыл этих крабов? — любопытствуешь ты. — И чем платил?

Сурикат усмехается, чуть обнажает острые клыки. Теперь, когда у тебя появилось лазерное оружие, полностью скалить зубы стало не к месту.

— Секрет, — отвечает он.

И правда секрет. Отрезаешь себе запеканки. Угощение тает во рту. Сочетание овощей и сыра просто великолепно. И где он выискал манящего краба в наши дни?

Настало время продолжить разговор.

— А сейчас, Сальвадор, по-моему, ты в состоянии что-то прибавить к тем изумительным стихам, которыми отделался от меня с утра.

— Конечно, Николь.

Странно: ты ожидала многозначительных отговорок, новых вопросов в ответ на вопрос, очередной каверзы.

— Ты же говорил, будто ничего больше не знаешь?

Сурикат наклоняется и с хрустом ломает клешню.

— Я и не знал, Николь. Просто по дороге к району Канала за крабами заглянул в городской архив и кое-что… разведал. Может, не надо было?

Но ты, не купившись на его страдальческую мину, пытаешься решить, чему веришь меньше: тому ли, что публичный архив доступен сотворенным, или что Сальвадор умеет обращаться с банком данных.

— Ну тогда выкладывай.

Сурикат кивает.

— Как пожелаешь. Мой создатель явился в Венисс из Балтаказара во время Распада, в период беззакония, когда надземная и подземная части города воевали между собой. Это был год, когда…

— Ну да. Понятно. Что с Квином?

— Квин создает биологических существ. Каждый из восемнадцати надземных районов заключил с ним договоры на поставку ганешей-посыльных и охранников. Еще он как-то связан с подземным миром; подробностей не знаю.

— И все?

Это ты и сама бы могла выяснить.

— Да, Николь. Хочешь еще запеканки?

— Нет. Ты знаешь Шадраха Беголема?

— Нет, Николь.

— А Николаса Джермэйна?

— Мне завтра поискать имена в архивах?

— Нет!

Ты так резко встаешь, что стул не успевает отреагировать и громко скрипит по полу. Проходишь в гостиную, садишься на кушетку. Сурикат идет следом.

— Сальвадор, отвяжись.

Он почему-то выглядит еще могущественнее, еще опаснее. Такой набросится и глотку перегрызет, не успеешь вскрикнуть.

Ты затемняешь окно, за которым обреченно мигают тусклые городские огни, и, щелкнув пальцами, вызываешь сцену с прыжками псевдокитов. Громкая, полнозвучная песня морских великанов заглушает ответные слова Сальвадора.

С минуту он глядит на тебя и вперевалку отправляется на кухню мыть посуду.

Где же место твоего брата во всей этой истории? Зачем ты пустила к себе незнакомое существо?

* * *

Мир вертится все быстрее и смертоноснее, и только Николас, его центр, остается недвижным. Твое лицо приобретает непреклонное выражение. Придется идти до конца. Все-таки речь о твоем брате. И любопытство разжигает, так что нет мочи. Правда, ощущение угрозы в глубине живота никуда не исчезло. И страх не исчез. Но это лучше, чем вообще ничего не чувствовать…

Жизнь идет своим чередом — неумолимо, словно и нет ей дела, что пропал Николас. Остаток ночи ты не обращаешь на Сальвадора никакого внимания. Утром отказываешься от предложенного завтрака. Работаешь как одержимая, чтобы уложиться в сроки, задвинув мысли о брате в самый дальний уголок разума. Два раза пытаешься позвонить своему бывшему, но его персональный голоэкран не отвечает. Перед глазами так и стоит лицо Шадраха в тот миг, когда рядом с ним возник сурикат.

Во время обеденного перерыва стараешься выяснить что-нибудь о Квине, однако его словно не существует. Квин наводнил собою город, поглотил — и при этом не оставил ни частички себя самого. Складывается впечатление, будто бы твари настолько полно характеризуют творца, что ни одна душа не позаботилась записать для истории, кто это, предпочитая верить лживой молве и туманным намекам. Он хитер и коварен, как ветер с моря, отравленный химикалиями, невидимый, но вездесущий. Ну и как же с таким бороться? Как пробить его защиту?

Ты волнуешься и ломаешь голову целый день, а вечером возвращаешься домой, где ждет очередной вкусный ужин. Опять этот Сальвадор со своей назойливой помощью. Ты сказочная принцесса из сказочной башни — и принимаешь услуги зверя, в чьей шкуре прячется человек.

Ночью тебе не спится. Наполовину провалившись в сон, ты тут же вздрагиваешь, потому что слышишь голос брата — вернее, эхо, — и он хочет что-то сказать. Около трех часов ты прекращаешь борьбу и садишься на краешке кровати; лоб мокрый от капель пота, хотя кондиционер включен. Ты ненавидишь Сальвадора в эту минуту. Да и Шадраха тоже — за то, что не мог открыть правду. «Я сделал промашку», — так он сказал? Не промашка ли — пустить в свой дом суриката?

Скрипит, открываясь, парадная дверь, и ты просыпаешься окончательно. Первая мысль: голос Ника звучал на самом деле, брат ухитрился поломать систему охраны. Но нет, скорее в дом забрался настоящий взломщик.

Ты неслышно поднимаешься, заворачиваешься в купальный халат и достаешь из сумочки лазерный пистолет. На цыпочках приближаешься к двери, приоткрываешь. При свете полумесяца, льющемся в комнату, видно темную фигуру, шагающую по ковру в гостиной.

Выходишь из спальни, щелкаешь выключателем, бросаешь:

— Не шевелись. Убью.

И целишься… в Сальвадора.

Сурикат часто моргает от неожиданной вспышки. Ты не опускаешь оружия.

— Пожалуйста, Николь, не пугайся, — произносит Сальвадор, протягивая ладонь. — Видишь? Я сходил пораньше за свежими крабами. Они тебе так понравились…

Клешни скрипачей беспомощно клацают, сжимая скользкую шерсть суриката.

— В три часа ночи? — спрашиваешь ты. — В такую рань ходить за крабами на ужин?

Сурикат потупляет взгляд, затем поднимает глаза, в которых горит непонятное чувство, и обнажает клыки.

— Николь, — говорит он вполголоса, — если тебе показалось, что я неисправен, об этом нужно доложить Квину. Если тебе кажется, что я вру, это надо сделать обязательно. Может, и правда есть какая-то поломка. Я не умею контролировать состояние собственного рассудка.

Ты со вздохом опускаешь пистолет.

— Иди спать, Сальвадор. Давай уже… иди спать.

— Спасибо, — отвечает сурикат и проскальзывает мимо тебя на кухню.

Глава 6

Вы двое всегда были как единое целое: Николь и Николас, реки ваших воспоминаний сливались в одну. Ты проживала чью-то чужую жизнь. Да, ты проживала чью-то чужую жизнь. Здесь тайно длится иное существование, отдельный мир — зеркала не желают повторять твой образ буквально, да и двигаешься ты не так, как этот другой, это создание, которое вовсе не ты. Правда — в лунном сиянии. В районе Толстого животные собираются в стаи на развалинах и руинах, забыв пугливость.

Отражения в окнах не совпадают в точности — наоборот, краешком глаза ты успеваешь разглядеть совсем незнакомую, еще более призрачную жизнь и другую Николь, которая ее проживает. Вот оно: ты — привидение привидения, стремительно тающая мысль. Запах пустоты на ветру, бледные ветви деревьев на голоэкране, воспоминание шагов по аллее, чистое эхо руки, скользнувшей по перилам. Тобой овладевает чувство столь ясное, простое, словно художник исхитрился коснуться прозрачными красками сердцевины холста, словно ты превратилась в отражение. Ни страха. Ни ненависти. Ни разочарования. Ни тревоги. Ни любви. Ни зависти.

Спасаясь от этого сумасшествия, отводя глаза от зеркал и стекол, ты находишь единственное утешение в гуще теней — и в каждой тени снова чувствуешь присутствие Николаса. Двое в одном.

На следующий вечер ты рано идешь ко сну. Запираешься в спальне, меняешь рабочую одежду на черные брюки с блузой, набрасываешь сверху синюю куртку. Пистолет кладешь во внутренний карман куртки, голографический картоискатель — во внешний.

А потом ждешь.

Некоторое время из кухни доносится звон посуды, которую Сальвадор убирает в мойку. Затем наступает полная тишина. Дурацкое положение: с каких это пор в тебе пробудились задатки шпиона? Но вот раздается знакомый щелчок парадной двери. Глядишь на часы: два ночи. Немного выжидаешь и, быстро покинув спальню, торопишься на площадку семьдесят пятого этажа. Кабина лифта пустует. Едешь на первый этаж и выходишь на улицу в надежде, что сурикат не успел уйти далеко.

Дороги переполняют импровизированные ларьки на воздушных подушках: торговцы свободного рынка занимаются своим делом. Всюду кричащие неоновые вспышки — розовые, пурпурные, зеленые, голубые. Чтобы не ослепнуть, надеваешь солнечные очки. Тебя толкают люди в самых разных одеждах — от прозрачных тряпочек до черных мантий с банданами. В ноздри бьет запах тысячи наркотиков, месиво пагубных привычек. Кто-то проливает на тебя свой напиток. Незнакомая женщина вопит:

— А, хреновы шлюхи, подохнуть бы вам с вашим искусством!

Над головой вздымаются двухсотфутовые городские стены в ярких зеленых бликах, озаренные также кострами стражников, и приставшие на ночь дирижабли отбрасывают на потоки прохожих огромные тени.

Ошеломленная городом больше, нежели ожидала, ты на миг замираешь на месте и беспомощно озираешься, проклиная себя за глупость. Неужто уже потеряла?..

И вдруг накатывает волна великого облегчения: впереди, ближе чем в двадцати метрах, мелькают знакомый хвост и пушистый задик. Сурикат залезает на эскалатор на тротуаре. Ты продираешься сквозь толпу, толкнув мужчину, который тебя облил, и успеваешь запрыгнуть на ступеньку, отстав на тридцать метров от Сальвадора. Теперь он — только пучок шерсти среди суетливых ног. И вдруг пистолет в кармане куртки совершенно перестает быть надежным средством защиты от города. Ты одинока. Никто из твоих друзей и не знает, что Николас пропал. Полиция тоже не в курсе. Исчезни сейчас, и брат навеки сгинет вместе с тобой: вы же, в конце концов, двое в одном, а город бесконечен — лабиринт, хрустальное зеркало, сломанная игрушка, вкус непереваренного времени.

…Тут сурикат (приходится верить, что это именно Сальвадор) прыгает со ступеней, и ты отчаянно расталкиваешь пешеходов локтями, умудряешься соскочить где нужно на потрескавшийся бетонный тротуар. Знакомая пушистая фигура впереди поворачивает за угол.

Устремляешься следом — и попадаешь в пустой тупик.

Хихикаешь, фыркаешь, усмехаешься. Просто стоишь, таращась перед собой, не зная, что думать дальше. Внутри нарастает молчание, какого ты не ведала прежде. Гомон толпы, мягкое шипение воздушных подушек, треск мяса на придорожном гриле — все это гаснет, остается лишь грохот в ушах, блестящие капли воды на трубах, вспышки в глубине глаз.

Куда он делся? Вопрос уползает куда-то в тишину. Ты шагаешь в конец проулка. Помои. Помойки для помоев. Гнилые объедки, сладковато-кислый запах. Бутылки, разбитые. Голая краснокирпичная стена, как насмешка над твоими усилиями.

Прислоняешься к ней, оглядываешься на хаос главной улицы, и как только стена растворяется, а ты проваливаешься насквозь, сознание странным образом раздваивается: ты словно уже бывала здесь, ночь за ночью, преследуя Сальвадора, и всякий раз застревала в тупике, пока сегодня не разрешила загадки… потом не остается времени ни на что, кроме этого падения сквозь стену, мельтешения красок, серости, не видной с улицы, и наконец, когда ты приземляешься на жесткую платформу и над головой мерцают звезды — надо же, звезды! — по сторонам разливается смутная зелень.

Удар выбивает из легких воздух, и только теперь ты начинаешь догадываться, что преграда была голограммой и что Сальвадор может ринуться в атаку прежде, нежели вернется дыхание. Вскакиваешь на ноги, еще не оправившись от испуга. Позади серая стена, впереди… лес.

Как назвать сон, который вовсе и не сон? Такое чувство, словно вдруг обнаружилась потайная комната в давно привычном доме. А ты вообще-то когда-нибудь знала этот город?

Ты стоишь на стальной платформе, под ногами — мощенная белой галькой дорожка, мерцая в лунном свете, сбегает в долину, поросшую темными елями. Слышится торопливое журчание, и где-то на краю зрения, наполовину скрытый ветвями, чуть видится красный с белым мостик, плавно изогнувшийся над ручьем. Сверчки и редкие цикады бормочут песни. В иссиня-черном небе, среди звезд и блуждающих облаков с млечной подкладкой, хлопают крыльями ночные птицы, попискивают летучие мыши.

Этот заповедник, эта полоса дикой природы шириной в пятьдесят метров справа и слева зажата небоскребами, но тянется вперед до самого горизонта, а значит, прямо к морю.

Тебя изумляет густой запах еловой хвои, как и сам воздух — чистый, свежий. Луна, не замутненная чумными желтыми выбросами, ярко сияет над головой, окрашивая серебром колючие лапы деревьев и целый лес.

Но несмотря на разлитый повсюду мир, в голосе цикад сквозит безнадежность, и ты внезапно чувствуешь себя уязвимой, открытой опасностям. Хотя Сальвадора не видно, он может наблюдать из укрытия, и что, если на платформу явится кто-нибудь еще?

Ты отправляешься вниз по дорожке, поначалу неуверенно подбирая блестящие белые камешки. Очень скоро тропа ныряет в гущу елей, и небо еле проглядывает сквозь ветви. Вот что такое иллюзия, мелькает в твоей голове, а тупиковая стена должна быть реальностью, а ты просто грезишь, грезишь, грезишь.

— И как это все можно было упрятать? Нет, правда? — Ты так потрясена, что думаешь вслух.

Трудно представить, какой ценой был создан голографический щит, какого изощренного умения потребовал. (Тут же возник и второй вопрос, на который ты не желала бы получить ответ: почему сюда так легко было попасть?)

Во время работы над самыми разными программистскими проектами через твои руки прошла тысяча планов и карт города, и хоть бы раз тебе пришло в голову, что чего-то не хватает, хоть бы раз подумать: «Вот тут какой-то прогал. Что-то здесь явно удалили». Никогда в твоем сердце не отзывалась эхом странная пустота…

Но хуже всего — это место очень красиво, настолько, что остается лишь раствориться в его правильности. Нежно шелестя в еловых кронах, ветер доносит морской аромат, к которому примешивается мятная свежесть опавшей хвои. Так вот где должны были прятаться хитрые звери из района Толстого, покидая сотни секретных убежищ, чтобы подлунными лучами прогуляться к морю по белой галечной дорожке.

За спиной хрустят, перекатываясь, камешки. Ты замираешь, уходишь с тропы и, спрятавшись под елью, достаешь пистолет.

Шум нарастает, и вскоре, озаренные лунным светом, отмытые от заразы и грязи, появляются две темные фигуры. У первого незнакомца извилистый длинный нос — это, должно быть, ганеша. Второй, повыше и тоньше, похожий на горностая, — наверняка еще один сурикат. Пара проходит мимо, давясь смехом, обмениваясь веселыми посвистами, пощелкиваниями, повизгиваниями. Получается, между собой эти существа не разговаривают по-человечьи. А зачем?

Луна окутала их тела голубовато-зеленым свечением. Запах шерсти усилился.

Пропустив собеседников, ты украдкой выбираешься из укрытия и следуешь за ними, чувствуя себя такой незащищенной… Спустя время деревья начинают редеть, их сменяет диковинный частый кустарник, а потом узловатые корни, ползущие по солончаковой почве, вязкой, почти как настоящая грязь. Дорожка из белой гальки заводит в настоящую топь — узкую полосу, окаймляющую ручей, который бежит под мостом. Из топи смотрит миллион глаз на тонких стебельках: тысячи манящих крабов щелкают клешнями, наблюдая за твоими шагами. На панцирях играют призрачные блики.

Идешь по мосту. Вода внизу темно-синяя, ни следа химикатов — похоже, постарался очень мощный фильтр, — и сквозь нее серебристо поблескивают невиданные трехглазые рыбки; все в чешуе, точно средневековые воины в кольчугах, они что-то бормочут и по-стариковски выпячивают губы, а в их безостановочной суете читается ледяная разумность.

За мостом ели снова обступают дорожку. В воздухе так разит сурикатом, что тебя безудержно тянет чихнуть. Между косматыми кронами мерцает какое-то сияние, не от луны, и ты идешь за ним. Каждый шаг заводит все глубже в какую-то странную сказку. Загадочный свет, одновременно яркий и рассеянный, умирающий, обрисовывает ветви точеным рельефом, покрывает землю разгорающимися золотистыми отблесками. Вскоре уже приходится огибать их, обходить стороной, подбираясь ближе, только если подвернется укрытие — раскидистый куст или очень толстое дерево. До слуха долетает смех, щебет разговоров и время от времени — душераздирающий звериный вопль. Вокруг живым туманом клубится, прожигая воздух, мелкая мошкара.

Наконец ты замечаешь какое-то движение, начинаешь различать голоса, хотя и не понимаешь язык. Потом, прячась под сенью ветки — чересчур короткой и растрепанной! — вообще ползешь вперед и замираешь в двух шагах от большого просвета, который должен раскрыть все тайны.

Гудят усталые руки, земля царапает подбородок. Подставив лицо ветру, ты видишь сквозь путаницу еловых лап озаренное фонарями, весьма взбудораженное собрание сурикатов и ганешей; оживленно жестикулируют лапы, качаются змеями хоботы, потоками льются щелчки, свист и чириканье — тоже, если судить по голосам, полные возбуждения. Несколько юных особей с довольным видом перебирают друг другу шерстку или шаловливо носятся по опушке. Это на первом плане, а в глубине играет голографический фильм, который смотрит облитая дрожащим светом группа все тех же сурикатов и ганешей. Поискав глазами Сальвадора, ты медленно переводишь взгляд на голоэкран. Поначалу перед глазами бежит поток изображений — попадаются даже черно-белые — из допотопных плоских массмедиа вроде кино или фотографии в сопровождении звуков, обозначающих каждый раз одно и то же: неописуемую боль, неописуемые страдания… Вот человек на фоне ярмарочной площади достает большой изогнутый нож и свежует живую собаку — проворными точными движениями снимает шкуру. Жертва громко визжит, а потом, оставшись голой, словно едва появилась на свет, судорожно дышит, зажмурив глаза, — розовая, уязвимая, до смерти перепуганная; человек принимается за нового пса, а первый (его показывают невыносимо крупным планом) попадает в подставленную сумку покупателя, точно фунт риса… А вот щенки, повешенные на телефонных столбах… карликовые песчанки варятся заживо в котелках… мышей заливают воском ради выставки Живого Искусства… виды свалок за городскими стенами, где беспрестанно страдают животные, задыхаясь и кашляя от химикатов и ядовитых газов… люди-мучители втыкают управляющие элементы в головы сурикатов и вынуждают их терзать Друг друга…

На это нельзя, невозможно долго смотреть. Слишком ужасно… Но ты возвращаешься глазами к экрану и видишь уже не зверей, а людей — обезображенных, искалеченных, сожженных, зарезанных, задушенных газом… Как ни удивительно, сурикаты реагируют на увиденное с явным отвращением — потрясенно отворачиваются, как и ты, прикрывают глаза детенышам, как нормальные заботливые родители…

Тебя пробирает озноб. Что же они теперь думают о роде, из-за которого мир докатился до подобного тупика? Существа переговариваются, размахивают лапами… Внезапно тебя захлестывает паника, никак не связанная со страхом обнаружения. Ужас пенится прямо в крови, ладони становятся липкими, дыхание перехватывает, но ты как-то справляешься с этим и отползаешь сквозь низкую поросль, покуда свет за спиной не превращается в слабые отблески среди мрачной зелени, а под ногами не разворачивается лентой дорожка из белой гальки.

Тут уже страх одолевает тебя по-настоящему, хватает за горло, отнимает ноги — и ты бросаешься наутек, не разбирая пути, прикусив язык, чтобы не кричать, не заметив, как чуть не подвернулась лодыжка или как ветви хлещут по лицу. Позабыты Шадрах, Сальвадор, Николас, Квин. Впереди белеет платформа, и ты разгоняешься, прыгаешь на нее и кидаешься сквозь голограмму обратно в тупиковый проулок. Зловоние, смрад, городская грязь возвращаются. В легких пылает огонь. Ноги болят.

Останавливаешься, чтобы перевести дыхание. Вдруг до тебя доходит, что все это время, даже сквозь панику, не меньшую, чем у того несчастного пса, в голове звучал настойчивый голос. Он повторял: «Мы не главные. Мы не главные». Шанхайский цирк Квина означает одно: вымирание твоей расы.

Эти люди, что устало бредут по домам, управляемые, управляющие, — кто-нибудь понимает, что место их уже занято? Изгнанники. Сколько же времени пройдет, пока они догадаются?

Глава 7

Позже, у себя дома. Ты любишь ночные огни, тишь по углам улиц, словно разбитое на пиксели окно в капельках осевшего тумана. Тебе нравится чувствовать, как теплые простыни греют кожу в прохладной комнате. Ты любишь быстроту свих пальцев во время программирования: они точно сами знают, что делать. Или ощущения от секса, пусть даже с голограммой. Любишь, любишь, любишь… И все-таки ты привидение, которое скитается по собственной квартире и ждет возвращения Сальвадора. В руке пистолет. Ты сидишь на кушетке в гостиной. Рядом на столике спит кофейник.

Кофейник и кушетка — что в них необычного? Но ожидание грезит, будто бы это совсем не твоя комната. И мир, полный грезы, не твой. И разве не было этого раньше? Какое знакомое чувство отчуждения, забвения.

Окружающие предметы видны предельно ясно и четко, и это после всех ночных открытий; лишнее доказательство: ты находишься в мире теней. Света нет. «Он явился из мрака, как откровение…» Ты сама отключила лампы. Какой остается выбор? Ты предпочтешь реальность огромного леса, хрупкий мостик, дорожку из белой гальки. Сияние луны. Все, в чем тебе откажут. «А звери в районе Толстого выжидают, укрывшись под листьями, ветками, кирпичами…»

В замке у двери скользит идентификационная карточка. Знакомый запах. Двое, как одно целое… если Николас здесь, он прячется в сумерках, если нет, об этом скажет окружающая пустота, то, чем он не является. Карта скользит в замке. Скользит в замке. Дверь медленно открывается.

Сальвадор зажигает свет. У суриката грустное лицо, и он становится еще печальнее, увидев, как ты сидишь на кушетке.

— Привет, Николь, — говорит Сальвадор.

— Это ты. А мне не спится.

Сурикат не отвечает. Идет на кухню, опускает на стол сумку с манящими крабами.

— Еще крабы? — спрашиваешь ты.

Лазерный пистолет рядом, лежит под подушкой.

Глаза у Сальвадора красные, а не янтарные: виновато панельное освещение в кухне. Сурикат возвращается в гостиную, останавливается перед кушеткой, за спиной у него окно и ночное небо. Ты больше не знаешь, кого или что видишь перед собой.

— Николь, — произносит он. — Николь, не надо меня держать за дурака. Я же знаю, где ты была. Носом чую. И языком.

Между тобой и страхом пролегает огромное космическое пространство.

— Ты провалилась в тупике сквозь стену. Прошла по белой галечной дорожке к мосту, заметила свет и наткнулась на нас.

Он усмехается — или скалится? Тебе нет дела, оскал это или усмешка. Еще один шаг — и грянет выстрел.

— Было дело, — признаешься ты. Какая разница, что теперь отвечать? — А там красиво. Просто чудесно.

О, еще бы! Красиво, чудесно и жутко.

— Дорогуша, — нежно, почти с любовью, говорит Сальвадор, — тебе не надо было этого видеть. Зря ты за мной пошла.

— Я никому ни слова. Если пикну, они же придут и все уничтожат.

— Ты программируешь для Бастиона, Николь. Ври что хочешь, но ты сама нас и уничтожишь.

Он ухмыляется, сжимая и разжимая когтистые лапы. Глаза по-прежнему красные. Раздается смех, скрипучий, дикий.

Как можно быть таким раздвоенным? Смотреть так печально и нежно — и в то же время кипеть от гнева? На ум приходит неожиданный ответ: «Да ведь он совсем человек».

Тварь начинает обходить тебя по дуге. Ты приподнимаешься с кушетки, целишься из пистолета.

— Если положишь оружие, — произносит сурикат, — то умрешь быстро.

— Я знаю Шадраха, — говоришь ты. — И Николаса. Они работают на Квина. Квин — твой хозяин. Уходи сейчас же, и я тебя не стану закладывать.

— Никого ты не знаешь. Это Квин послал меня за тобой.

— Решили стать такими же злыми, как и те люди из шоу? Вести себя не лучше, чем худшие из нас?

Каждое слово отдается подозрительным эхом; кажется, все это уже когда-то звучало.

И снова печальный жест, огорченный голос:

— Чтобы защитить себя, нам нужно быть жестокими. Прости, Николь, ты сама меня довела.

Выстрел попадает мимо цели, поджигает ковер. Отдача сбивает с ног. Ты отбегаешь за кушетку. Еще раз целишься. Опомнившись, враг бросается на тебя. Лазер обрывает его прыжок, и сурикат падает на кушетку. Шерсть у него почернела, передняя левая лапа превратилась в обрубок, но Сальвадор опять кидается к твоему горлу. Зубы клацают совсем рядом, горячее дыхание обжигает шею. Но вот челюсти смыкаются на запястье. Укуса ты не чувствуешь. Хватка вдруг слабеет, конечности содрогаются, и сурикат валится обратно. Глаза закрыты, вся левая половина тела обуглена, на шкуре красные пятна. Умер? Близко к тому.

Выронив лазер, ты плетешься через гостиную. Перед глазами встает освежеванный заживо пес. Неотвязная картина.

Рассеянно топчешь пламя. Последние языки огня лижут ноги, ноты ничего не ощущаешь. Только не смотреть на обгорелое тело, застывшее на кушетке. Это все не по-настоящему. Лунный свет — совсем не лунный свет. Аквариум — просто голубовато-зеленая иллюзия. Лес, уходящий к морю, — вот единственная реальность. И еще беспокойные крабы в грязи у ручья. Николас — а то и Шадрах — тебя бы понял. Он бы проникся твоим одиночеством. Почувствовал бы, как ты скучаешь по ним обоим. Как они оба тебе нужны.

Тишину оглушительно пронзает звонок. Делаешь дверь прозрачной со своей стороны — и разражаешься слезами. Снаружи стоит Николас.

Ты открываешь, и вот он, твой брат. В оборванном дождевике, неимоверно худющий, такой постаревший, потрепанный, что ты не выдерживаешь:

— Ой, Николас, что с тобой сделали?

Первый порыв — обняться, но брат словно окоченел, руки по швам, и волосы, немытые много дней, безжизненно свисают со скальпа, так что в конце концов объятия почему-то не получается.

Вместо этого ты говоришь сквозь слезы:

— Как я переживала!

И ждешь: тебе кажется, он хочет что-то сказать, но никак не может решиться. Слова дрожат и спотыкаются на самом кончике языка, лицо перекошено от усилия дать им форму.

— Ты что? — спрашиваешь ты. — В чем дело, Николас? — спрашиваешь ты и протягиваешь ладонь, чтобы не дать ему упасть.

Невозможно закончить фразу, которой не выговорили.

От осторожного прикосновения он передергивается, руки неестественно искривляются. Ник заставляет себя удержать равновесие, и ты разбираешь его слова, несмотря на жуткое заикание:

— Й-й-я т-т-тебе р-р-расскажу п-п-про г-г-город.

— Ладно.

Ты приникаешь к нему, хотя руки брата (это уже было!), дрожа, будто не слушаясь воли (расслабься, ты уже знаешь, чем кончится), ищут твое горло.

Мелькает воспоминание — столь эфемерное, что и растаять должно стремительно, без усилия. Пальцы сдавливают шею, квартира тонет в тумане, и ты — всего лишь свет, замедливший в тени, отражающий сам себя, тоскующий сам по себе. Вся память сливается здесь воедино, и пусть нельзя сказать, что ты покойна, не жаждешь почувствовать вновь аромат химикатов в районе Канала, или касание любимого, или стук своего сердца, но и не то чтобы тебе хватило времени на сожаления, на мольбы, на покаяние, осталась одна только мысль: как много еще хотелось успеть! Агония атомов, разверстая пропасть, и вот уже ты нисходишь в бездну, несомая чужими руками, сияние заливает душу, течет насквозь… Сияние.

Ты мучительно вспоминаешь, какого цвета бывают розы весной.

Часть III

ШАДРАХ

Между состраданьем и доблестью сердце ее было компасом, знающим, где и когда наскочу я на риф.

«Джайент Сэнд»

Глава 1

Шадрах любил ее живой — тем более дольше, сильнее любил он ее, когда считал мертвой.

— Розы здесь пышные, это из-за шмелей, которых мне сделал Квин. Знаете, он такой предупредительный, так балует меня…

Еще один изумительный день в идеальном поместье Леди Эллингтон. Это целый район: пять сотен акров лесов и садов, имелась даже собственная полиция, чтобы отгонять оборванцев свободного рынка, которые вечно толпились у витиевато украшенных ворот.

Стены псевдозамка Леди Эллингтон были построены из поддельного мрамора, ваза на полке над окном — из тончайшего прозрачного пластик-полимера, да и сама хозяйка смотрелась как-то… фальшиво. Она взяла себе имя Леди — не то в напоминание, не то, как показалось Шадраху, в насмешку над неким давно исчезнувшим видом аристократии. Левое ухо этой дамы отливало безупречной белизной, тогда как правое напоминало чернослив. Левая кисть была гибкой, живой, без единой морщинки, правда, ровно до кисти — опухшей и бесцветной, а с другой руки свисала уродливая птичья клешня.

Между большим и указательным пальцами великолепной новой ладони Шадрах заметил знакомый изъян — красноватую родинку в форме розы. Мужчина уставился на нее не мигая.

— …большое спасибо, что заглянули в гости, — болтала Леди Эллингтон. — В последнее время у меня так редко бывают… — и бла, бла, бла.

Не отрываясь от родинки, Шадрах быстро смекнул: Квин подослал его сюда нарочно, именно для того чтобы он увидел этот знак, такой прекрасный и знакомый. Мужчина продолжал кивать и отвечать на вопросы о Квине, о сурикатах, а горло сжимало холодное и горькое отчаяние. Потом Шадрах уставился на левый глаз Леди Эллингтон — тоже замену, синего цвета, синего, как у нее. Такого, каким он мечтал увидеть море, прижимаясь к стене Канала.

Интересно, сохранил ли глаз хотя бы тень воспоминания о бывшей владелице? Если, конечно, мужчина и вправду смотрел в окно души своей любимой. Любимой, которую растерзали на части.

Подступили слезы, и он их не стал удерживать — пусть себе текут по лицу. Между тем на крепко сжатых губах продолжала лежать печать любезности. Шадрах кивал Леди Эллингтон и учтиво улыбался.

До тех пор, пока даже ей стало невмоготу закрывать свой собственный синий глаз на то, что творилось со слушателем, и она умолкла — возможно, в самый первый раз.

Единственным звуком в белом, пористом, ненатуральном особняке осталось быстрое кап-кап: это слезы падали на край оловянной чашки в руках Шадраха. Владелица имения нипочем не разгадала бы выражения на лице гостя, этой раздиравшей сердце смеси из любви и ненависти во взгляде, что насквозь прожигал ее, устремляясь прямо к Николь.

Впрочем, Шадрах понимал: Леди знала достаточно, чтобы сейчас затихнуть, — знала, что видит мужчину, пережившего глубочайшее потрясение. И все же где ей постичь, каких усилий стоило ему не раздавить проклятый череп голыми руками, лишь бы только с нежностью вырвать из треснувшей орбиты око возлюбленной.

По пути в преисподнюю Шадрах заглянул к себе, на разветвленный уровень поблизости от каналов, с автоматическими дверями, которые, казалось, пропускали его все с большей неохотой. Дома он первым делом отыскал официальный знак отличия — серебряную бляху с изображением сливающихся силуэтов человека и зверя, что разрешала доступ в любые районы, подвластные Квину.

С бляхой в руке, пошарив под заправленной без морщинок постелью, мужчина нащупал оружие. Не будучи сторонником насилия, он все-таки любил свой пистолет — за то же, за что с детских лет не выносил горных машин. За изящную функциональную силу в его гладких, обтекаемых чертах. Рукоять ложилась в ладонь без малейшего неудобства или стеснения. Лазерный пистолет — немного устаревшая модель — был куплен уже подержанным, когда отливавшая золотом металлическая поверхность приобрела цвет медного купороса и блестела на свету лишь под определенным углом. Оружие знало годы верной службы, и новый хозяин, которому оно попало в руки, полюбил его еще больше за это прошлое, за историю, единственными свидетельствами которой были точность прицела, еле заметные царапины на стволе да потертый цвет. Шадрах, еще никогда ни в кого не стрелявший, спрятал пистолет за пояс.

Затем отправился в тесную ванную комнату и сунул голову под ледяную воду, покуда не запылало лицо. И со всей мочи забарабанил по стене кулаками, давая себе передышку только тогда, когда желанная ноющая боль заглушала стыд, вину и другую, более глубокую муку.

Снова на улице, где воздух перемешан с пеплом, укрывшись под длинным черным плащом, он ринулся вперед, не разбирая встречного движения, расталкивая пешеходов, перебегая перед машинами на воздушных подушках. Любого, кто пытался встать на пути, всей мощью окатывал его ужасный взгляд.

Скоро Шадрах завернул в тупиковый проулок, решительно прошагал мимо голограммы, мимо внезапно вспыхнувшей вывески «Шанхайский цирк Квина», приложил руку к дверям, и те мгновенно распахнулись, реагируя на серебряную бляху.

Внутри тускло мерцали голубоватые вспомогательные огни, и звери дремали, свернувшись в своих аквариумах, отчего их перемешанное зловоние не так било в нос. Дистанционная версия Квина, обмякнув, лежала на стойке, как на коленях, словно пыталась заглянуть через край на застывшие скорбные лица человечков-орангутангов. Искрящиеся пылинки медленно оседали на пол. Уснул. Умер. Отдыхает. Ни одного потенциального клиента не явилось сегодня на представление. Пурпурные пауки свисали с простертых рук и покачивались в оковах собственной паутины.

Шадрах растерзал Квина в кровавые клочья. Вдребезги расколотил стеклянные контейнеры. Переломал зверям конечности, впиваясь им в бока окровавленными зубами.

Он хотел это сделать. И долго-долго вглядывался в медленно качающихся пауков, сжав кулаки.

Потом осторожно прошел мимо дистанционной копии в омерзительный антисвет задних комнат. Голографический экран компьютера выжидательно мигал красными бликами. Мужчина поторопился проверить еще два помещения. Убедился, что там никого нет. Уселся в терминале и несколько напряженных мгновений спустя отыскал записи. Леди Эллингтон оперировали в ее поместье сорок три часа назад. Донорские органы были взяты от «клиента», обозначенного всего лишь как BDXFM 1000-231, в настоящее время находящегося на «живом складе» в хранилище пятого уровня, известном как Подземный банк органов. Соглашение с этим банком позволяло Квину легче распоряжаться запасными частями человеческих тел. Шадрах обдумал ситуацию спокойно и холодно. Если записи выполнены точно, тогда Николь еще жива, но раз операцию сделали два дня назад, она могла понести и другие потери, о которых просто не успели доложить в архив.

Губы мужчины изогнулись в мрачной усмешке. Теперь ясно, как ему следует поступить. Нет ничего проще — или безумнее. Нужно ее украсть. Броситься в подземелье и на руках вынести любимую на поверхность…

Шадрах распечатал номер клиента, спрятал в карман плаща и вернулся в главное помещение, где поджидал его Квин.

Дистанционный вариант сидел, вывернув голову набок, чтобы лучше видеть. Его ледяные голубые глаза и беспощадная ухмылка издевались над наивностью Шадраха. Ресницы слабо дрожали. Мужчине вдруг представились тысячи футов каменной тверди, отделявшие его от настоящего Квина, и голова закружилась, а сердце похолодело от ужаса перед столь чудовищной силой контроля.

— Ну как, навестил ты Леди Эллингтон? — произнес Квин.

Напевный голос. Ворчание разбуженных зверей за стеклом. Пурпурные пауки, танцующие на ниточках, точно марионетки.

— Да. Повидал.

— Твои ожидания оправдались?

— Я ничего не ждал.

— Уже влюбился?

— В Леди Эллингтон? Нет.

Дистанционный вариант жутко осклабился, сказал:

— А, ну хорошо, — и замолчал.

Шадрах подождал, пока голова опять опустится на стойку. И пошел мимо аквариумов с тварями, мутантами, жалкими кучками хромосом, каждая из которых пристально провожала его глазами.

Дверь квартиры Николь оказалась полуоткрыта. Черви отчаяния разъедали всякие мысли; изнурительным усилием воли мужчина подавил его, чтобы задаться важным вопросом: неужели Квин убил ее намеренно? Или кто-нибудь выкрал Николь ради органов и случайно продал ему? Подземная тьма исподволь застилала разум. С этой минуты Шадрах стал ищейкой. И захлопнул за собой дверь.

Внутри он обнаружил разбитый аквариум и дохлых рыбок, чьи неподвижные тушки лежали на полу красивыми узорами. Вонь стояла страшная. Чуть поодаль на ковре темнело пятно. Мужчина присел на корточки, потрогал его. Палец остался сухим. Кровь? Вино? Соус для спагетти?

Шадрах обследовал рыбок. Часть из них была наполовину съедена, покусана острыми зубами. Клочья шерсти среди смрадных тушек наводили на мысль о сурикатах. Может, эти существа побывали здесь? Сыщик принюхался. Если так, вонь тухлой рыбы скрадывала их запах. Кушетку недавно двигали: глаз еще различал следы от ножек на ковре. В левом углу под подушкой был аккуратно спрятан лазерный пистолет — блестящая, совсем новая модель. Мужчина оставил его на месте, но вытащил собственный. Тишина начинала действовать на нервы. Под кушеткой обнаружилось еще одно загадочное красное пятно. Шадрах не стал с ним возиться.

Обходя комнату в обратном направлении, новоявленный детектив заметил следы, которых не мог оставить, когда осторожно входил, — грубые вмятины на ковре, грязные отпечатки.

Мужчина направился в кухню. На столе гнило пять манящих крабов: пересохшие стебельчатые глазки, красные, потрескавшиеся клешни.

Оставалась спальня. Дверь была заперта. За ней таились воспоминания — долгие ночи, проведенные за разговорами и любовью, любовью и разговорами, которые в конце концов сливались в одно, как и разгоряченные тела. Вдруг ее труп там, на кровати?

Шадрах против воли нажал на кнопку. Дверь заскользила в сторону. Спальня была пуста. Мужчина сел на постель. Никаких следов насилия или борьбы. Пошарил под кроватью. Ничего.

Он уже собирался в гостиную, когда из платяного шкафа донесся тихий шорох и стон. Шадрах беззвучно приблизился. Приложил ухо к двери. Ничего… И все-таки… Мужчина рванул на себя створку, прицелился прямо по центру… Вполне нормальный шкаф, на дне куча обуви и потрепанные мягкие звери — старинная забава, Николь много лете ними не расставалась. Шадрах опасливо раздвинул одежду, направив пистолет на заднюю стенку. Из темноты ничего такого не выскочило. И тело не вывалилось из сумрака.

Мужчина посмотрел на игрушки. Медвежонок, кролик, сурикат. Шадрах аккуратно приставил дуло пистолета к затылку последнего.

— Шевельнешься, и ты покойник.

— Рыбеецццсссс, — полузадушенно прошипело существо, безудержно содрогаясь.

Шадрах отступил, не опустив пистолета, но продолжая держать его у виска врага. Лицо суриката сморщилось в ожидании выстрела.

— Рыбеецццсссс хороший, — отстраненно промолвил зверь, глядя перед собой остекленевшими глазами.

Еще бы им не остекленеть, когда левая часть его тела была растерзана и прижжена лазером.

— Николь. Ты знаешь Николь?

Сурикат ухмыльнулся, пустив изо рта кровавые пузыри, и уставился на мужчину.

— Ей уже рыбка не нужна.

Шадрах наконец распознал, какой перед ним подвид: модель городского убийцы-наемника. Квин собирался продавать их шпионским агентствам примерно полудюжины городских правительств. Здесь-то зачем эта тварь?

— В принципе ты бы легко отделался, — сказал мужчина. — Если бы я на тебя не наткнулся.

— Сэээээр? — отозвался сурикат, почти завалившись набок.

Шадрах отступил еще на шаг, не отводя дула от его головы.

— Я о том, что у тебя в башке полно умного железа, — пояснил мужчина.

И сжег суриката дисперсионной волной, оставив только шею и голову, которая рухнула на кучу пепла. На лице запечатлелось изумленное выражение, словно обреченное замереть навсегда.

Раздался страдальческий обескураженный вопль:

— Рыбееццццссссс!

Мужчина аккуратно подобрал уцелевший орган за гибкое ухо и перенес на кухню. Головы наемников создавались таким образом, чтобы в случае чего несколько дней существовать отдельно от тела. Пусть даже в шоке, даже страдая нарушением ориентации, а то и с поврежденным мозгом, сурикат еще мог пригодиться. Он еще мог послужить подходящим орудием мести.

Отыскав на кухне простой клей, Шадрах намазал им обожженный срез на шее суриката. Зверь оглушительно стонал и плевался. Мужчина обшарил ящики, нашел небольшое блюдо, приложил к нему отсеченную голову и подержал обеими руками, давая клею застыть.

Потом уставился в глаза сурикату, пронзительные, сверкающие от боли, и сказал:

— Мне по хрену, как тебя звали раньше. Теперь будешь Иоанном Крестителем, сукин ты сын.

Некстати захихикал — и резко оборвал смех, потому что вдруг ощутил, сколько в нем кроется гнева, злости, которые любой ценой надо было сдерживать до поры до времени. Всему свое место.

Сурикат ответил:

— Я тебя прикончу. Своими зубами раскушу твои глаза.

Тогда Шадрах воспользовался кухонным прибором (кто-то умный назвал эту штуку «все-в-одном») и, превратив его в клещи, вырвал зверю все зубы. Тот перенес и это последнее унижение, вскрикнув лишь раз или два. Затем мужчина заткнул кровавую течь во рту, запихав туда посудную тряпку, словно кляп, и тварь успокоилась.

— Сволочь, — произнес Шадрах. — Думаешь, ты лучше чудиков, которые ошиваются по пустырям? Думаешь, ты больше, чем обычная мудреная машинка?

В одном из ящиков лежали целлофановые пакеты. Мужчина выбрал самый вместительный, опустил туда суриката, запихал пакет в огромный карман плаща и сообщил:

— Так, Иоанн Креститель, мы идем под землю. По-моему, здесь, на свету, мне больше делать нечего.

* * *

Шадрах поел в кафе в районе Канала, не обращая внимания на придушенный скулеж из кармана и косые взгляды официанта. Разум сверхъестественно прояснился, как если бы мужчине наконец удалось избавиться от мусорных залежей прошлого.

Великая стена, окружившая город, запечатлелась перед глазами почти как под микроскопом. Казалось, достаточно было слегка прищуриться, и мужчина сумел бы различить каждую царапину, каждую щербину на ее слепой, иссеченной временем поверхности. Мигающие под палубой кафе фонарики вспыхивали так, как ему никогда не доводилось видеть: оранжевые полыхали языками костра, голубые — дразнили небо, готовое в любую секунду раздавить его своей необъятностью.

Ветер с моря доносил такое многообразие ощущений, что можно было жить одним дыханием: соль обжигала лицо и, конечно же, слабо пахло пеной, но была еще подспудная сладость, схожая с любимыми духами Николь. Неужели эта самая сладость постоянно витала в воздухе, а Шадрах и не замечал?

Теперь мужчина знал наверняка: он был обречен вернуться в подземелья. Это не глупый шанс, не случайное совпадение — это рок, и Шадрах устремится ему навстречу, перекосив рот в звериной ухмылке. Надо же было настолько раздуться самодовольством, чтобы хоть что-то в мире воспринимать как должное, хотя бы запах, послевкусие, эхо.

С особенным напряжением и в то же время неторопливо, предвкушая каждый кусочек, мужчина доел картошку с морским окунем, оставил на столе плату и покинул знакомое место — покинул, как он понимал, уже навсегда.

Глава 2

Подземка. Он десять лет не бывал там, и кто знает, насколько за это время все изменилось, исказилось, выродилось? Отчего-то Шадрах, как маленький ребенок, думал, что нижние уровни вовсе сгинули с тех пор, когда он их покинул, что они развеялись подобно кошмарам, от которых он безвозвратно проснулся. И почему такое место должно существовать? Этот вопрос намертво цеплялся за другие, давным-давно затерянные в темных и глухих коридорах. Временами дальние, угасающие вопли подземелий долетали до слуха мужчины, но тут же тонули среди миллиона других голосов, сумбурно шептавших о выживании. Так что же там, внизу? Уж точно не прошлое.

* * *

Узкий проулок. Небо втиснулось в щель между высотными зданиями. Изобилие мусора — консервные банки, пластиковые коробки с гнилыми объедками, дохлые звери, — все, что какие-то оригиналы решили не сбрасывать за городскую стену. Под шелестящими ворохами — порог в царство древности, заурядный эксплуатационный люк, крышку которого, чуть поднапрягшись, можно поднять одной рукой. Мужчина знал и более нормальные входы, но этот позволял путешественнику, проявив известную осторожность, миновать целых два нижних уровня и остаться незамеченным. Элемент неожиданности мог сыграть решающую роль.

Когда Шадрах застыл у мрачного преддверия, ветер затих, будто умер; угасли грохот и шипение машин на воздушных подушках и даже Иоанн Креститель перестал бесполезно дергаться в кармане плаща. Мужчина не слышал ни звука, лишь собственное учащенное дыхание. Круглая серая крышка принялась расти и расти, пока не заполнила собой весь мир. Казалось, из-под нее доносились голоса нижних уровней, желая отравить свет солнца. Подземка мало-помалу овладевала реальностью, точно легчайшая греза, перерастающая в тяжелый кошмар.

По ту сторону люка Шадраха поджидал скользкий клубок из червей и пиявок, это их невнятные писки слышал мужчина, и вся эта пульсирующая сизая масса ждала, когда он вернется домой. Образ внезапного, кишащего личинками мрака. Кап-кап воды. Предчувствие скрежета гигантских машин. Тьма. Резкие звуки головизоров, плюющихся зеленым светом за запертыми дверями в отгороженных коридорах. Тьма. Несмотря на все усилия разума, Шадрах понимал: внизу его накроет личная преисподняя. Водя поезда по пустырям и свалкам, он видел такое, чего горожане и представить себе не могли, но сейчас согласился бы на что угодно, лишь бы не возвращаться под землю. Нет, он туда не хочет. И не пойдет.

Мужчина единым движением открыл портал, ринулся в грязную дыру, вцепился в лестницу, уходящую в глубину, и захлопнул за собой крышку. Раздался гулкий звон железа. Шадрах прильнул к металлическим перекладинам. Затем пощупал отвратительно мокрую крышку, которую уже не сумеет поднять, потому что люки всегда запираются снаружи.

Выбора не осталось. Мужчина заскрежетал зубами и принялся спускаться, не зная даже, не крадется ли навстречу из темноты какая-нибудь тварь, чтобы внезапно напасть.

В омерзительно спертом воздухе отдавался эхом стук ботинок по перекладинам. Струйки пота заливали глаза. Пространство у лестницы сужалось, теснота грозила раздавить Шадраха, и он заторопился вниз, как безумный, сознательно замедляя дыхание, напрягая волю, чтобы не отпустить очередную перекладину и не рухнуть… куда?

Неожиданно под ногами возникла площадка. Накатило облегчение. Мужчина спустился и глубоко и судорожно перевел дух. Первая контрольная пройдена. Он одолел свой страх.

Шадрах огляделся. С двух сторон площадка упиралась в стены, третья тонула в сумраке. Прямо перед глазами темнела пустая шахта подъемника с открытой дверью. Тускло мерцающая зеленоватым светом кабина застряла на полпути. От нее пахло старой ржавчиной и новой смазкой. Бездонная шахта вела неизвестно куда: может, на три, а может, на триста уровней вниз.

Мужчина подошел, ухватился за металлический зазубренный край кабины. Если как следует подтянуться, можно будет забраться в подъемник.

Они напали сверху и еще с трех сторон — четыре мелких дрянных отродья, судя по писклявым голосам. Шадраха повалили так близко от шахты, что ему пришлось откатиться, прежде чем даже подумать о защите. У двоих вместо ног были шишки-наросты. Откатываясь, мужчина быстрым безжалостным пинком отшвырнул одного из напавших прямо к лестнице. Прочие — они оказались на удивление тяжелыми — не унимались, влажно и гадко дыша жертве в лицо, визжа на каком-то дебильном наречии. У них были когти. И зубы. И нож, которым Шадраха попытались пырнуть, но который треснул, наткнувшись на лазерный пистолет. Почки ощутили удар, будто от лапы ящера. Мужчину принялись бить головой о каменный пол, но то ли голова была тверже камня, то ли напавшему не хватало сил — в общем, Шадраха лишь укачало. Прижав ему левый локоть, третий враг полез в карман плаща и на свою беду обнаружил Крестителя. Иоанн отхватил выродку несколько пальцев. Тот заорал, а мужчина, воспользовавшись его замешательством, высвободил руку. Нашел пистолет. И выстрелил в воздух, обрушив на головы грабителей дождь из булыжников. Краткая вспышка на миг обрисовала лысую голову, пылающие глаза на бескровном лице и юркий язык.

Так же стремительно, как и подвергся нападению, Шадрах оказался на воле, а Иоанн Креститель беспомощно прокатился по полу, щелкая челюстями.

Мужчина вскочил и уцепился за лестницу, собираясь карабкаться обратно. Однако в этом не было нужды: двуногие разбойники бросились в шахту подъемника. Их товарищи-калеки кое-как добрались до открытых дверей и ринулись следом, что походило уже на какое-то ритуальное самоубийство.

Шадрах дошел до края, уставился вниз. Бледные, точно шляпки грибов, парашюты незадачливых грабителей грациозно растаяли в сумраке. Мужчина прицелился, но в последнюю секунду не стал нажимать на спуск.

Вместо этого он забрался в подъемник, набрал самый нижний уровень, настроил лифт на скоростное возвращение и, застопорив кнопку аварийной остановки, как только кабина со скрипом и грохотом тронулась с места, выскочил на площадку.

Шадрах подобрал блюдо с Иоанном, а сам уселся у стены рядом с лестницей. У него болел побитый левый бок, разбитая губа и слегка вывихнутая правая кисть. Устраиваясь поудобнее, мужчина вдруг нащупал какой-то гладкий предмет и поднес его к самому лицу, чтобы рассмотреть при тусклом зеленом свете.

— Ого! — сказал сурикат. — Надо же, бомба. Маленькие изверги хотели меня взорвать.

Шадрах уставился на Иоанна Крестителя, а тот на него.

— Почему? — спросил мужчина. — Откуда в комнате Николь взялся наемник?

Сурикат постарался цапнуть его за пальцы.

— Какой тебе толк молчать? Ты же не зверь. Не робот. Ты скоро помрешь.

Иоанн ответил:

— Она-то меня считала зверем. Я даже думал, она способна на геноцид.

Тогда Шадрах затолкал металлический цилиндр в левое ухо сурикату. Креститель завизжал, начал сыпать проклятиями, которые превратились в бессвязный лепет.

— Так и знал, что ты недоделанный, — обронил мужчина.

В этот миг подъемник достиг пола; раздался душераздирающий скрип металла, а за ним — самое меньшее два вопля.

Шадрах подобрал Иоанна, бросил:

— После договорим, — и запихнул голову обратно в карман.

Морщась от боли, поднялся на ноги.

— Добро пожаловать вниз, — произнес он и засмеялся.

Правда, смех получился похожим на звон разбитого стекла.

* * *

Шадрахом овладело какое-то странное состояние. Мир теперь состоял из выдохов и провалов, интервалы между событиями исчезли, а действия приобрели убийственно холодную четкость: оставались только места, куда он прибывал, и места, которых еще предстояло достигнуть. Едва покинув одну остановку, мужчина мигом оказывался на следующей. Пробиваясь на пятый уровень, он смутно замечал, как гаснет и загорается свет, как трется кожа о кожу в людных коридорах перенаселенных общин, которые он пересекал подобно бледному призраку, а за ними — просторные и пустынные переходы. Не раз и не два чужака останавливала бравая рука местного представителя закона, чтобы спросить, зачем он явился, и мужчина отвечал взглядом, от коего коробилась душа.

Лишь однажды сумел он стряхнуть обреченное настроение, когда оказался в старом техническом лифте, который мчался вниз, пронзая мрак. Горели только красные аварийные огни; лица пассажиров тонули в кровавом свете, и все глаза смотрели на пистолет в руке Шадраха. Подъемник ревел и вздрагивал, точно зверь, готовый ринуться в самое сердце ада. Сквозь дыру в полу были видны проносящиеся быстрее ветра камни стен. Мужчина подумал, что эта кабина олицетворяет его собственную жажду крови, исступленную любовь, что сокрушает все нервные окончания, похищает клетки тела и мозга.

Впрочем, такой самоанализ доходил до ненормального: пропуски, выдохи между событиями заполняли воспоминания, ведь не был же Шадрах беспощадной, не знающей раскаяния машиной мести. Скорее хрупким сосудом, готовым сломаться под бременем человечности. К тому же он помнил эти места. Каждый шаг заводил все глубже в прошлое. Страх остаться голодным или делить тесную комнатушку с пятерыми братьями и сестрами, рано вставать и поздно возвращаться с горного производства. Каждодневные молитвы о том, чтобы лотерея подарила спасение, вывела на поверхность — в иную, чудесную страну по ту сторону мрака. Первым, что накатывало за пределами комнаты, которая служила семье домом, был гул и лязг — песня горных машин. Очень скоро Шадраху довелось увидеть вблизи эти чудовищные четырех-пятиэтажные корпусы из черного металла, источающие жару, словно пот, отчего постоянно казалось, что ими владеет праведный гнев, заставляющий кипеть, пузыриться, дымить. Их немилосердное сияние слепило даже привыкшие глаза. Машины лишь на мгновения просвечивали сквозь ореол из пламени: иссиня-черные — чернее самой ночи — кожухи, точно в железном храме; яркие спицы, блестящие, как полуночная морская звезда; прогорклая вонь: Шадрах не сразу распознал запах собственного каторжного пота; отлетающие металлические опилки, что проникали сквозь одежду. Ржавчина загоралась, крохотные частички, оседая на робах, прожигали ткань и внедрялись в кожу мизерными угольками, чтобы вспыхнуть белым огнем и угаснуть. Остававшиеся следы не болели, только чесались, но испещряли тело и лицо оранжевыми крапинами, которых Шадрах обычно не замечал, не считая тех редких случаев, когда семья отправлялась в залитые светом и полные зеркал балаганы.

В конце концов он освоился. Ночное зрение развилось до такой степени, что мужчина выбросил инфракрасные очки. Кожа загрубела, на руках появились узловатые мускулы, а ноги нарастили мышечную массу — все для того, чтобы тягать исполинские рычаги и толкать нагруженные тележки. В те дни, когда машины пели под тяжестью минералов, которые успели выгрызть из гор своими громадными челюстями, у Шадраха появлялось чувство, будто бы он и есть пламя, рабочая площадка из тысячи мелких созвездий.

Отец тоже трудился в шахтах. Отец: неразговорчивый великан, таявший год от года, как если бы огонь пожирал его, но и жалкая оболочка продолжала из последних сил корпеть на благо семьи.

Мать постоянно меняла рабочие места, была гибкой и легкой, почти ветреной, по сравнению со стоически непреклонным мужем. Это она выучила сына читать и писать по книгам, похищенным из древней библиотеки, поскольку гражданская война, в которой каждый был сам за себя, уничтожила школьную систему образования.

И почему только, спрашивал он себя уже после того, как лотерея выпустила его на поверхность, а родных обрекла на вечную тьму, почему никто не боролся с устаревшими методами горной добычи? Лишь долгое время спустя, прижившись в верхнем мире, Шадрах осознал, что на самом деле за машинами не было никакого контроля, что внутренние распри гражданской войны оборвали всякую связь между наземными компаниями и подземной обслугой. Горнорудное оборудование до сих пор как-то служило, и лотерея крутилась исправно, но все без цели. Следуя традиции, будучи втиснуты чересчур глубоко в чрево железного зверя, чтобы заметить, что тот уже давно со скрежетом остановился, Шадрах и родные сами продались в рабство. Однако было уже слишком поздно, чтобы сказать им об этом.

Глава 3

Попав на пятый уровень, Шадрах очень скоро нашел то, что искал: круглый тоннель, забитый калеками. Тусклое золотое свечение, наполнявшее коридор, обрисовывало все их увечья со сверкающей изощренностью.

У того не хватало руки, у того ноги, носа, глаза. Кое у кого все органы были на месте, но уже не надолго. Некоторые явились не за тем, чтобы получить недостающую ногу, но чтобы лишиться второй. Многие пришли с палатками, спальными мешками и стульями. Неровная очередь все время ворчала. Ворчала, беспокойно ерзала и снова ворчала. Каждый отворачивался от света, даже незрячий. Почему-то увечные выглядели нормальнее, чем целые люди.

Шадрах подошел к первому попавшемуся калеке — маленькому дедку в полинялом зеленом костюме, который устроился на подносе с колесиками, выпустив пустые штанины вперед. Седая борода подчеркивала широкие скулы и большие глаза водянисто-голубоватого цвета. Скелету старичка был деликатный, как у певчего дрозда. Мужчина опустился рядом на колени.

— Нездешний, да? — спросил дедок.

— Раньше был. А что, теперь везде так? На всех уровнях?

— Долго же тебя где-то носило, — ответил старик. — Не так, а хуже. Чем ниже, тем хуже.

— А очередь куда, в банк органов?

Собеседник склонил голову набок, задумался и произнес:

— Ну.

Мужчина поднялся.

— И долго ждать?

— Скажи лучше, долго стоять?

— Ладно, долго стоять?

— А столько же, сколько и ждать, — гоготнул дед.

Шадрах наклонился и влепил ему пощечину.

— Долго стоять?

Старик передернулся, расширил глаза.

— Очередь — четыре мили, — ответил он, сглотнув слезы.

— Четыре мили?! Это же на несколько дней. У меня и часа-то нет.

— Торопишься сдать? — Дед жадно уставился на ноги молодого мужчины. — А то, если хочешь, я за тебя подежурю. Вместе пойдем…

Это было последнее, что услышал Шадрах, прежде чем устремиться в тоннель, выставив перед собой бляху и пистолет — личные талисманы против мрака.

* * *

Поначалу все шло неплохо: люди шарахались от оружия, или от бляхи, или от сердитого взгляда, — можно было подумать, что между местом в цепочке и силой сопротивления существовала обратная связь. Однако чем ближе к голове очереди, тем плотнее теснились ожидающие и тем неохотней они уступали дорогу неизвестному выскочке. Шадраха толкали, хватали за рукава со злостью, накопившейся в отсутствие утраченной плоти. Дошло до того, что мужчине пришлось палить из пистолета, чтобы заставить их посторониться. Мамаша с ребенком на руках принялась кричать, но Шадрах вытащил голову Иоанна Крестителя и сунул ей под нос; голова завизжала в ответ, и женщина завопила уже совсем по другой причине. Высокий одноглазый силач, вообразивший себя борцом, попытался было встать на пути, но тут же очутился на полу, зажимая свои яйца. В очереди, к изумлению Шадраха, попались и сурикаты. Чтобы сбить их с толку, мужчина снова достал Иоанна:

— Ему нужно тело, срочно!

В воздухе все резче пахло мочой и потом; Шадраха мало-помалу пробирала клаустрофобия. Он молотил кулаками по вражеской многолапой твари, он кричал и пинался, медленно продираясь вперед, чувствуя, что тонет, и вот, когда мужчина понял, что больше не вынесет, в этот самый миг тоннель выплюнул его в приемную банка органов.

Шадраха встретили пять кряжистых представителей обслуживающего персонала. Учтивая секретарша. И медсестра с весьма деловитым видом.

— Ваше имя, сэр? — хмуро осведомилась она, сверяясь с голографическим списком, который висел перед ней вроде полупрозрачной паутины из пурпурных каракулей.

В модной раскраске секретарши сквозило нечто демоническое. Дородный обслуживающий персонал отличался шрамами на головах и нервической дрожью.

Шадрах показал бляху, а пистолет убрал в карман. Знак всемогущего Квина возымел свое действие, и посетителя любезно проводили к дверям.

— Сюда проходите, — сказала сестра. — Подождите хирурга. Он вам поможет.

Мужчина вошел — и ахнул, ступив на высокий помост. Под ногами лежал основной этаж банка органов. Над полом ярусами вздымались колонны, которые упирались в потолок футах в двухстах над головой. Перед глазами тянулись до самого горизонта ряды высоких каменных арок. С первого взгляда помещение более всего напоминало соборы, возведенные в районе Толстого в подражание храмам древности, но странным образом сменившие назначение.

Там, где по стенам полагалось размещаться статуям святых, располагались в прозрачных капсулах человеческие тела, чья белая-белая кожа даже поблескивала на свету, — ряды над рядами, множества и множества тел, бесконечность, от которой становилось дурно. Колонны, что поднимались и образовывали арки пучками по пять или шесть штук, вовсе и не были настоящими колоннами, а трубопроводом для крови и прочих жидкостей. Гигантские алые, зеленые, синие и прозрачные трубы прорезали собор подобно артериям. Вверху виднелись подсвеченные изнутри витражи с абстрактным рисунком, оказавшиеся на самом деле стеклянными полками, за которыми хранились органы: желтые печени, красные сердца, бледные руки, белые глазные яблоки, четки из нервов, удаленных из организма.

Позади на помосте находилась мемориальная доска в честь павших хирургов — и новые ряды тел, каждое из которых смотрело перед собой отрешенным, страдальческим взором истого мученика, но ни одно не походило на Николь.

Над головой, в ужасно спертом воздухе, провонявшем кровью и густо гниющими трупами, кружилась пыль и шары наблюдательных видеокамер, усеянные выпуклыми линзами, бесчисленными, как поры. Из крыльев собора смутно раздавался шум работы хирургов (так подумал Шадрах): звон скальпеля о скальпель, будничные мужские голоса, булькающие вскрики. Впрочем, стоило их вообразить, как призрачные звуки растаяли. А вокруг — и сверху, и снизу — никого, кто бы шевелился или же не был замурован в стене, точно мертвец.

Сплошная тишь да гладь, и никакого отпора. Мужчина даже растерялся, так что когда из длинной анфилады послышался дробный шум, он скорее испытал облегчение, нежели тревогу. По мраморному полу топали чьи-то ноги. Звук не исчез, но стал еще громче, отчетливей и почему-то жестче, петляя между колоннами с ихором и кровью.

Шадрах напряженно всматривался сквозь арки, пытаясь отыскать его источник. Раздался смех — короткий, лающий, невесть откуда. Визг — протяжный, женский. Затем опять ничего, кроме топота. Вот за колонной робко мелькнула тень, глазам померещилось какое-то движение, на миг возникло лицо, которое будто бы растворилось в мраморе. И снова дробь шагов. Мужчина достал пистолет и двинулся к лестнице, ведущей вниз.

Наконец-то какой-то враг, и можно действовать. Но тут что-то вышло на свет. На расстоянии это больше всего смахивало на изуродованную букву «Н» со сломанной перекладиной: две вертикальные черточки, а между ними горизонтальная. Когда загадочное нечто приблизилось, хотя и бочком, и хромая, Шадрах осознал, что ошибся. Перед ним были два человека, соединенных посередине. Они бежали, кружились и бранились и так постепенно оказались у подножия лестницы. Мужчина рассмотрел пару дряхлых существ, иссушенных, согбенных, морщинистых до полной невозможности различить их пол. Эти люди дрались между собой за белоснежное тело девочки. Из огромного разреза подле груди улыбались ее внутренности.

— Добро пожаловать в собор кадавров, как мы его называем, — послышалось за спиной.

Шадрах рывком обернулся.

Позади стоял сухопарый бледный мужчина с ястребиными чертами лица. Глаза его прятались за очками, а одеяние состояло из багрового докторского халата и алой шапочки. Руки в ржаво-красных перчатках человек держал так, чтобы кровь с них капала на мраморный пол, а не на форму. Вид у него был старый и юный одновременно, как если бы тревожные морщины до времени отпечатались на лице подростка.

— А вот этого не надо! — рявкнул незнакомец, указывая на пистолет.

Шадрах неохотно спрятал оружие в карман и спросил:

— Вы кто?

Наморщенный лоб.

— Меня зовут доктор Фергюсон. Я делал важную операцию, а вы меня отвлекли.

Казалось, он только теперь вспомнил о своих перчатках и, аккуратно сняв их так, что чавкнула резина, швырнул в угол.

Увидел взгляд собеседника и тоже посмотрел на монстров у подножия лестницы. Один из них взвалил себе на спину правую ногу девушки; теперь они дрались за левую.

— Не обращайте внимания. Как ни прискорбно, это спонсоры, покровители наших исследований. По условию контракта им дается полная воля в соборе. Боюсь, у них предсмертное слабоумие. Теперь вот играются с трупами.

Шадрах отвел глаза и покосился на ногти Фергюсона, насквозь пропитанные кровью.

— И вы разрешаете?

Доктор пожал плечами.

Это предусмотрено контрактом о непрерывной помощи. Знаете, трупы ведь мертвые. — Мрачная ухмылка. — А вы чего ждали? Когда вокруг столько мяса, тут не до мистики. Это же несерьезно. И кстати, представьтесь, пожалуйста. Вы так раздразнили очередь, что в коридоре до сих пор пыль столбом.

— Я от Квина. — Шадрах машинально достал свой знак и сунул его хирургу, окидывая взором чудовищно красивый собор во всей его широте и глубине.

Доктор Фергюсон вернул бляху.

— Что вам нужно? Меня ждут в операционной.

— Я тут ищу донора.

Губы собеседника тронула слабая улыбка.

— Все ищут.

— Нет, мне нужен конкретный человек.

— Номер какой?

Шадрах протянул распечатку.

Доктор Фергюсон добрел до помоста и нажал на какие-то кнопки. Вспыхнул голографический экран.

— Сейчас, погодите минуту, произнес хирург, утирая лоб левой рукой. На коже осталась алая полоса. — Ну, расскажите, как там, наверху?

— А вы не видели?

— Ни разу.

— Здесь и родились?

— Нет, родился там, но я ничего не помню про там, только про здесь. Понимаете, когда ваш мир ограничивается пределами человечьего тела, то макромир кажется таким громоздким, таким далеким, туманным… А, вот. — Он прочел на экране какой-то номер. — Донор еще у нас. — Тут доктор нахмурился. — Даже не знаю… Ладно, пойдем. Я покажу дорогу.

— А что такое? Что случилось?

— Да так, ничего. Идем.

Они сошли по ступеням. Благодетели утащили куда-то тело, остался только пурпурный ихоровый след на мраморе. У подножия лестницы доктор Фергюсон помедлил, окинул глазами огромные залы и повернул налево. Шадрах не отставал; его угнетали головокружительные размеры собора, который смотрелся еще необъятнее с нижней площадки. В колоннах мощно струились потоки крови, а по углам высоких арок мужчина заметил горгулий, которые при ближайшем рассмотрении оказались вовсе и не горгулиями, а человеческими головами, затянутыми в белые презервативы и закрепленными на мраморе. Лица у них были не слишком довольные. Приступ гадливости отравил Шадраху чувство облегчения от скорой встречи с Николь, и он незаметно нащупал в кармане оружие. Не нравился ему этот Фергюсон.

Снова дробный шум; мужчина резко обернулся, и как раз вовремя: мимо пронеслась группа интернов с каталкой, нагруженной сердцами, языками, глазами. В спешке одно из мягких яблок выпало на пол. Шадрах окликнул, но врачи пропустили предупреждение мимо ушей и скрылись из виду.

Доктор хмыкнул:

— Это всего лишь глазное яблоко. Там, откуда оно взялось, такого добра навалом. И души у него нет, один только глаз.

Он разразился неистовым смехом и пнул белый шарик в угол.

Потом они долго шли по длинному коридору в молчании. Но вот Фергюсон обернулся и, скаля зубы, замедлил шаг.

— А вы уверены, вы точно хотите увидеть этого донора?

— Хочу.

— Зрелище может оказаться не из приятных.

— Знаю, — обрубил Шадрах, надеясь, что доктор заткнется.

Хирург отвернулся и пошагал дальше; посетитель за ним. Немного погодя до их ушей стали долетать глухие стоны и плач, в которых слышалось отчаяние, обещание долгих дней предсмертной агонии. В конце коридор уводил налево. Звуки доносились из-за поворота.

На углу Фергюсон остановился.

— Вы мне так и не ответили, — заметил он.

— На что? — спросил Шадрах.

Ему представлялась толща льда, от которого твердеют вены. Мужчине было страшно. Страшно оттого, что ждало за углом.

— Как оно там, наверху?

— Светлее.

Притворная улыбочка.

— Я рад, что ты сволочь. Правда, рад. Так даже легче.

— Что легче?

— Здесь уже не до санитарных норм, не до правил, ясно? А как иначе нам управляться с потоком? Тела идут и идут… Вот сюда, за угол, мы их потом и отсылаем.

Лицо хирурга исказила сардоническая усмешка, он похлопал посетителя по плечу:

— Крепись. Собери свою волю в кулак. Пойми, куда может завести человека отчаяние. А теперь я тебя покину.

И тронулся прочь. Когда он почти пропал из виду, Шадрах крикнул вслед:

— А вы правда доктор?

Но тот был уже далеко, и мужчина не разглядел, кивнул он или помотал головой. Без разговоров доктора Фергюсона, без эха его шагов крики, стенания и плач словно набрали силу.

На стене перед глазами Шадраха висело тело, к которому подводилась кровь и прочие вещества. Это был мальчик, похожий на уснувшего ангела. Глаза были закрыты, идеальный рот безмятежно улыбался. Ребенок не слышал воплей; окруженный околоплодной жидкостью, он спал и грезил о верхнем мире и знать ничего не знал, кроме того, о чем твердил ему голос тела.

Шадрах поежился, расправил плечи, глубоко вздохнул и, не тратя времени даром, повернул за угол.

И чуть ли не сразу уперся в тупик. Неужели доктор Фергюсон обманул? Но до ушей по-прежнему долетали стоны, причитания. И вроде бы они звучали откуда-то снизу. Мужчина шагнул вперед и застыл: справа возникли ступени. Лестница вела к железным воротам, а за воротами… бездна, кишащая плотью. И дети — они творили что-то неописуемое. Ребятишки колупали глазные яблоки из лиц, торчащих между металлическими прутьями. Вначале казалось, это люди выглядывали наружу из темницы, но нет: головы были отрезаны от тел, изуродованы, бледны и кровоточили. Дети выковыривали широко раскрытые глаза, словно искали на берегу жемчужины. За воротами и рядом охранников-сурикатов тянулись вдоль стен самоохлаждающиеся «кувшины», где лежали, хранимые от всех превратностей внешней среды, основные органы. Печени, почки, сердца и целые нервные системы, схожие с ветвистыми виноградными лозами, существовали в соседних мирах, среди зеленоватой мути. В прозрачных сосудах ярко светились мозги, в которых через стволы поддерживалось жизнеобеспечение, однако более всего было ног и рук. Отсеченные от своих бывших хозяев, они лежали сырыми грудами либо стояли, как манекены.

Но скалящиеся, похожие на привидений потенциальные покупатели плевали на весь этот жизненный материал, они торговались и даже дрались из-за того, что лежало к ним ближе.

Наконец один из охранников хрипло рявкнул:

— Ну что, вы входите или как?

Шадрах посмотрел на него пустыми глазами. Сурикат повторил вопрос, он кивнул, и внешние ворота распахнулись. Когда они сомкнулись за спиной, мужчина собрался с духом.

— Я тут ищу одного человека. Есть вероятность, что он жив. Куда идти? Что делать?

— Если вам повезет, — отвечал охранник, — найдете его вон там, дальше, где у нас хранится свежачок. — Он осклабился, показав пожелтевшие зубы. — Скоро привыкнете. Все привыкают.

Шадрах вошел за внутренние ворота, и на него нахлынул базарный гул, вопли торговцев, нахваливающих свой товар. В этом было столько скверны, что у мужчины загудело в голове. Сердце, жаждавшее найти возлюбленную целой и невредимой, болезненно сжалось перед суровой реальностью. Мозг отказывался принять то, что уже принимали глаза. Мужчина ощутил себя поверженным, растоптанным, и из его груди вырвался такой глубокий и тоскливый вопль, неизъяснимый и в то же время такой человеческий в этом самом бесчеловечном из мест, что даже окаянные детишки оставили свои лихорадочные забавы с частями тел и с изумлением обернулись посмотреть на рослого, потерпевшего удар чужака.

Запах стоял, как в склепе, чего и следовало ждать, поскольку далеко не все органы сохранили свежесть и были пригодны для пересадки; бессмысленно блуждая в толчее, Шадрах никак не мог понять, зачем их вообще покупают. К примеру, вон та зеленая нога, она же сгнила наполовину — а одноглазый торгуется за нее так, что пена у рта. Или раздавленный череп с полувытекшими мозгами — кому и на что он может сгодиться? Когда же подземный мир успел докатиться до подобного зверства?

Наконец Шадрах нашел в себе силы спросить дорогу, и какая-то женщина объяснила, куда идти, минуя гнусную бойню. Но почему-то в указанном месте обнаружилась лишь целая гора конечностей в самом разном состоянии, которую сторожил сердитый голый карлик.

— Где мне найти доноров? — спросил мужчина.

Карлик сделал вид, что роет землю руками, и ткнул пальцем в гору.

— Прямо там? — произнес Шадрах. — В куче?

Сторож кивнул.

Тогда мужчина склонился и начал разгребать падаль вокруг себя. Карлик смотрел на него и ухмылялся, не предлагая помочь.

Шадрах распрямился, тяжело озираясь, будто попал в трясину кошмарного сна. Впрочем, его тело само знало, что делать. Мужчина снял свой плащ, отложил его в сторону и вошел в огромный курган из ног.

Курган был действительно огромный, и лишь немногие из конечностей предварительно упаковали для сохранности. Большинство швырнули в кучу просто так загнивать или же кое-как заморозили. Гора воняла испорченным мясом. Имела вкус тухлого мяса. Собственно, из него же и состояла. Но Шадрах упорно продвигался вглубь. Вскоре он утонул под верхними слоями, однако внутри, прямо сквозь плоть, оказались прорублены тоннели для удобства поисков. Мужчина уже не отпихивал мертвые ноги, шагая по бледному коридору, сквозь вернисаж смерти. Лицо и руки поминутно задевала то твердая, окоченелая, то мягкая, разбрюзглая плоть. При каждом шаге конечности дергались и подрагивали; некоторые лениво шевелились, точно вспоминая прежнее тело и жизнь. Лицо Шадраха побагровело от спекшейся крови, пожелтело от вязкого жира. Время от времени он поднимался наверх глотнуть воздуха и тут же нырял обратно, устремляясь на поиски. Иногда ему попадались тела поцелее: то здесь, то там мелькал клок черных волос или глазное яблоко с расширенным зрачком, и мужчина весь напрягался, думая, что нашел ее, но вновь и вновь разочаровывался. Не будучи в силах поверить в реальность подобного места, он и не верил: считал, будто имеет дело с набором голограмм или бредит, перебрав наркоты.

Потребовалось где-то полчаса, и все-таки он откопал свою милую — у самого дна, подключенную к аппарату жизнеобеспечения и запеленатую в длинный и твердый кокон: снаружи осталось одно лицо, прикрытое целлофаном. Кроме левого глаза и кисти, она потеряла еще ступню и грудь, но в основном осталась нетронутой.

— Николь, — позвал мужчина. — Николь?

Как ее взять, как прикоснуться? Не причинит ли это боли? В конце концов Шадрах отбросил всякие мысли, прижал к себе милую, коснулся губами ее окровавленного лба, сорвал прозрачную пленку, не трогая трубки, и поцеловал пустую глазницу. Главное, что, вопреки всему, возлюбленная жива.

Мужчина поднял Николь и начал долгий, тяжелый обратный путь. Построив из вороха ног лестницу, мостик наверх, он выбрался на гребень кургана из плоти, а уже оттуда спустился вниз.

Неся свою бывшую подругу на руках, заглядывая в ее обезображенное кровоподтеками лицо, Шадрах и сам не верил горячему чувству, стеснившему грудь. Ну почему он любит ее сильнее такой, покалеченной и беспомощной, чем когда-то — здоровой и невредимой?

Мужчина снова и снова повторял имя милой, как мантру, пока шагал, пока бежал, разражаясь криками и бранью, вон из гигантского собора, зарекаясь убить доктора Фергюсона, если они еще встретятся.

Шадрах уносил Николь еще глубже под землю, в единственное место, в существовании которого не сомневался, — к себе домой. И на бегу — неуклюжем, вперевалку — озирался, будто за ним гонятся, но вспоминал, что тащит своих «преследователей» с собой. Вокруг то шумели толпы людей, отмечающих какие-то события из давнего прошлого, то, подобно крохотным благословениям или, наоборот, изъянам, попадались пустынные отрезки пути, пролегающие рядом с обнаженными шахтами, в жерлах которых таилась мертвая тишина.

В таких безмолвных и сумрачных местах он обнимал Николь и упивался ее ароматом. Прижимал к лицу ее волосы, целовал голову. Баюкал милую на руках. Слушал, как она дышит. Как же сильно он ее любил! Особенно сейчас. В огромных пустых коридорах, вырубленных в твердой скале, где тишину нарушали одни лишь капли воды, срывающиеся в лужицы, в окружении теней, страсть овладела им с такой силой, что стало жутко. Глядя на лицо спящей, Шадрах понимал: он готов ради нее на все. Теперь, когда мужчина вновь обрел свою милую, все прочие ужасы, тревоги, опасения и мелкие треволнения уничтожил один всепоглощающий страх — потерять ее. «Пойму ли я, что я за человек, если она умрет? Будет ли мне дело до этого?»

И он продолжал бежать.

Долгие часы пути стерлись из памяти. Шадрах породнился с тишиной, наслаждаясь мгновениями, когда, как чудо, как проклятие, наползали полоски тусклого света и озаряли для него лицо любимой.

И вот, полумертвый от изнеможения, мужчина нетвердым шагом приблизился к двери «дома», где жили родители. Драгоценная ноша словно бы ничего не весила; куда тяжелее, подобно серым камням тоннеля, были мысли: а вдруг ее уже невозможно вернуть к жизни? Вот что по-настоящему оттягивало Шадраху руки, всю дорогу не давая покоя.

На металлической двери — полинялая табличка с адресом. Щель для курьерской почты. Дверь как дверь, одна из сотен вдоль по коридору, облитых изумрудным зеленовато-серебристым свечением фонарей. Сырой и затхлый воздух, который слишком часто пропускали через очистители. Повисшие искорки минеральной пыли. В темных углах разлагались отходы, причем, должно быть, не первый месяц. Полустертые меловые линии обозначали площадки каких-то непонятных детских игр, однако вокруг не было видно ни души. Шадраха тревожило это безлюдье. Уже миновало за полночь, и шахтерам полагалось вернуться с работы.

Из-за двери, за которой прошли первые двадцать четыре года его жизни, донесся негромкий монотонный гул головизора. Знакомый звук неожиданно подействовал на нервы; Шадраху представилось, будто последние десять лет над землей были сном — сейчас он постучит, и мать откроет, поведет его за собой, и сын усядется перед экраном после долгой смены в шахтах. Мужчине даже почудился запах ее шампуня.

Иоанн Креститель заворочался в кармане плаща, словно от нетерпения.

Шадрах так и не нашел в себе сил постучать, поэтому пнул по двери ногой. Он очень боялся, что если отпустит Николь, то и сам рухнет на пороге.

С минуту ничего не происходило. Мужчине казалось: еще немного, и он потеряет сознание. Но вот гул визора оборвался. Шадрах затаил дыхание. Дверь приоткрылась, но ровно настолько, чтобы в щель показался длинный ствол лазерной винтовки. Дуло уставилось прямо в лоб гостю.

Кто-то пристально изучал Шадраха из темноты. Не отец, это точно. Мужчина смотрел в непроглядную мглу и пытался изобразить улыбку. Его собственная пушка пряталась в кобуре на боку. Дуло винтовки холодило кожу. Послышался гулкий, точно из бочки, и глухой, словно издали, голос:

— Кто здесь?

— Папа? — сказал Шадрах. — Тут живет мой папа.

Из мрака раздался внезапный взрыв бесцеремонного смеха. Дверь отворилась нараспашку. На пороге возник сухопарый длинноволосый незнакомец в оборванной черной робе до пят, реальный, как сама тень. На странно вытянутом бородатом лице, подобно двум осколкам изумруда среди потускневшей серебряной оправы, яростно сверкали зеленые глаза.

Это был не отец. Чужак сверхъестественно быстро приблизился, продолжая держать посетителя под прицелом. Руки у него оказались ужасно длинные.

— Ты кто такой? — спросил незнакомец. — Что нужно?

— Я скажу, только вы пушку опустите.

— Обойдешься. Ты кто?

Шадрах закряхтел под весом Николь и переложил ее поудобнее.

— Отец… Мой отец до сих пор тут живет?

— Я один здесь живу.

— Давно?

— Три года.

И вдруг его ноша двукратно потяжелела. Накатила страшная усталость. В голове зазвучал язвительный голос: «А ты чего ждал? Не надо было бросать семью».

— Случайно, не знаете, кто здесь жил до вас?

Хозяин дома покачал головой.

— Не знаете, как их найти?

В воздухе пахло не то обожженными ветками, не то лимонными корками, пролежавшими долго в канаве. Собеседник снова прыснул.

— Вы посмотрите только: я целюсь ему в лицо из винтовки, у него на руках мертвая женщина, и он еще будет мне задавать вопросы, — произнес он глухим и хищным голосом. — И потом, от тебя пахнет зверем. Ты что, зверя убил?

— Она не мертвая! — Крик Шадраха раскатился эхом по коридору.

Мужчины помолчали, пристально глядя один в далекое прошлое, другой — в глубь коридора, а Николь, похожая на закланную жертву, оставалась между ними. Пришелец желал одного — убить этого чужака, что встал на его пути домой. Любимая понемногу выскальзывала из рук. Может, изловчиться и выхватить пистолет?

Однако противник уже опустил винтовку, оставив ее при себе, и запинаясь, как бы против собственной воли, проговорил:

— Можешь зайти на минутку. Нечего сквозняк напускать.

Ослабевший Шадрах кивнул.

— Спасибо. Спасибо. Вы очень добры.

Впервые с тех пор, как он сошел под землю, хоть кто-то повел себя по-человечески.

Хозяин махнул рукой, приглашая его войти, а на пороге сказал:

— Вздумаешь ограбить — прикончу.

— Я без оружия.

— Ну конечно. А то я не чую запах металла. И не мечтай: только сунешься за стволом, тут же ляжешь.

— Верю.

* * *

И вот Шадрах оказался в отчем доме после самовольной десятилетней ссылки. Даже сейчас, когда родные отсюда исчезли, многое осталось так, как он помнил. Тот же тусклый головизор показывал слезливую мелодраму. Старенький стол утратил еще два стула. Справа стояла новая кушетка. Должно быть, она раскладывалась, как диван, потому что кровати тоже не было. Посередине комнаты уже не витал голографический портрет родителей, снятый в день их свадьбы. Книжный шкаф, казалось, еще пообтерся и расшатался. На полках уцелела всего пара книг, но вид у них был потрепанный, покоробившийся — лишнее доказательство исчезновения отца. Он-то, не в пример многим, книги уважал, считал произведениями искусства, достойными самого заботливого обхождения, хотя даже не умел читать. Комнату освещал мерцающий флуоресцентный шар, неприкрытый абажуром. Внутри намного резче пахло горелыми ветками.

Хозяин пристально посмотрел на Николь, лежащую на руках, гостя, и произнес:

— Она сильнее тебя, верно?

Лицо его напоминало старинные руины, а стремительный взгляд проникал насквозь.

— Она меня принесла.

Незнакомец кивнул.

— Присаживайся. Можешь ее опустить. Меня зовут Кэндл. Я жрец.

— Спасибо. А я — Шадрах Беголем, — ответил мужчина, бережно укладывая Николь на кушетку.

Старый коврик оцарапал ему колени своим жестким ворсом. Во взоре жреца, устремленном на лежащую женщину, было что-то такое, что выдало его с головой.

— Ты ведь не человек, да?

— Да.

Длинные руки Кэндла напоминали толстые корни, оканчиваясь клешнями, которые при необходимости втягивались вовнутрь. Кисти отливали на свету желтизной. Там, где заканчивались манжеты, Шадрах заметил пучки мохнатой бурой шерсти — и вдруг почувствовал себя в большей опасности, нежели под дулом винтовки. Что, если этот Кэндл сродни сурикату, чья голова оттягивает ему плащ?

— Вы знаете Квина? — спросил гость.

— Да.

Глаза жреца прожигали посетителя насквозь.

— Я тоже знаю. — Шадрах порылся в карманах и достал, как счастливый амулет, серебристую бляху. — Я на него работаю.

Кэндл отвернулся, прошел через комнату и замер на пороге кухни.

— Мог бы не показывать. И так не обижу.

— Да, но ей нужна помощь.

Жрец пожал плечами.

Шадрах обернулся к Николь. Ее бледная, посеревшая кожа словно годами не видела солнечного света. Единственный глаз глубоко запал. Из груди еле слышно доносилось медленное непрерывное дыхание. Грязные волосы липли к голове. Мужчина вытер комья земли с ее щеки. Что толку было вытаскивать милую на волю, если нельзя спасти ее жизнь?

— Умоляю, — сказал Шадрах. — Пожалуйста. Вы должны знать кого-нибудь… или кого-нибудь, кто знает?

— Я просто зверь, — произнес Кэндл. — Что я могу?

— Значит, вы дадите ей умереть?

— Нет, — ответил жрец. — Это сделаешь ты. Ты ее довел до этого состояния. Разве с любимым человеком так поступают? Вина написана у тебя на лице. Я чувствую ее вкус.

Каждое слово резало по живому, точно скальпель доктора Фергюсона. Шадрах не сдержался, вскочил и полез в карман.

Но Кэндл уже целился в него из винтовки.

— Не надо.

— Где мои родители? Вы же знаете!

— Нет. Их отсюда переселили — всех людей переселили. Понятия не имею, что стало с шахтерскими семьями. Просто однажды их увезли на тележках, а нас доставили. Теперь мы работаем на Квина.

— Какой он, Квин?

— Какой? — Кэндл озадаченно покачал головой. — Какой? Ну и вопросы. Такой, что ты на этой земле ничего подобного не видел. Его часть во мне. И, может быть, даже в тебе. В общем, не знаю, что ответить.

— Вы его почитаете? Поклоняетесь?

Жрец смерил мужчину долгим недоверчивым взглядом и наконец произнес:

— Нет.

— Я тоже. Вы поможете найти врача?

— А там, где ты ее взял, что, ни одного не было?

— Я им не доверяю. И потом, ей нужен не просто врач… Мне надо узнать, что ей известно, я ищу…

— Психоведьму.

— Да.

Кэндл помрачнел.

— Если помогу, ты от меня отстанешь? И больше уже не вернешься?

Шадрах кивнул.

Жрец пристально посмотрел на него.

— Не верю я тебе.

— Зато я вам верю, — возразил мужчина, хотя, конечно, это была неправда.

Глава 4

Психоведьма, которую Кэндл назвал Рафтой, напоминала своими плавными, грациозными, исполненными угрозы движениями посреди причудливо украшенного кабинета экзотическую рыбу из канала. Она пожертвовала глазом ради таинственной связи с субатомным, субхромосомным миром. Ее жилье располагалось уровнем выше дома Кэндла, среди заколоченных заведений и заброшенных предприятий. Шагая вслед за священником по лабиринту из узких коридоров, Шадрах всеми силами старался запомнить на будущее каждый поворот и развилку. Его терзала двойная печаль — состояние Николь и утрата семьи, вернее, стыд из-за того, что несчастья родных его так мало тронули. Почти десять лет их образы неразличимо терялись в серой дымке прошлого. Конечно, следовало хотя бы теперь ощутить боль потери, но в его сердце хватало места лишь для Николь. Тревога за нее вытеснила все прочие треволнения и заботы. Может, это безумие?

Но вот и пришли. Кэндл долго шептался с психоведьмой, оставив Шадраха стоять в углу с любимой на руках. Мужчина так и не опустил ее, боясь причинить телу ненужную боль, если им дадут от ворот поворот. В конце концов Рафта вышла к Шадраху, но ничего не сказала, а посмотрела так, что ему пришлось отвести глаза. Ее худое, прекрасно сохранившееся лицо не подавало ни малейшего намека на прожитые годы. В лаконичных, продуманных движениях не сквозило и тени слабости. Лишь серебристые коротко стриженные волосы, взъерошенные впереди и налипшие на голову сзади, хоть что-то говорили о ее личности.

Пышная, заботливо обставленная приемная волшебницы поведала куда больше. Шторы, украшенные голографическими портретами (вероятно, прошлых клиентов), обрамляли голографические окна с классическими видами, навевающими покой: море, пустыня, горы, джунгли… Кстати, последний пейзаж был явно позаимствован из древнего пленочного фильма. Кресла не просто прогибались, повторяя очертания тела каждого посетителя, но и баюкали его нежным посвистом и воркованием. Ковер на полу молчал, зато густая трава на нем, почуяв прикосновение обуви, раздвигалась и выстилала мягкую серую тропку.

— Проходите, — произнесла наконец хозяйка и, повернувшись, провела посетителей в комнату поменьше, где находился операционный стол, а в углу на подставке темнела квадратная коробочка.

Новое помещение было полностью обезличено.

— Опускай, только осторожно, — промолвила Рафта.

Шадрах положил Николь на стол.

— Можете ее спасти?

Женщина хмыкнула.

— Насчет спасения — это не ко мне. Я только поднимаю мертвецов.

Она сорвала пленку с головы Николь, открыла ей левый глаз и пристально заглянула, пощелкав пальцами для того, чтобы лампочки маленькими жемчужинами собрались вокруг лица. Механический глаз психоведьмы захватил этот ореол света, изучил его и отпустил на свободу.

— Просто спит, — пробормотала Рафта.

Затем достала из кармана хирургические ножницы и прорезала дыру в оболочке, так чтобы вызволить руки Николь. Бережно подняла ее правую кисть — невыносимо бледную, на взгляд Шадраха — и сосредоточила взор на шишке. Кивнула и осторожно положила руку обратно. Потом отмахнулась от жемчужных огоньков. И чуть заметно, исключительно из учтивости, улыбнулась мужчине какой-то далекой, отстраненной улыбкой.

— Кое-что можно сделать, — проговорила она.

— Кое-что? Что значит — кое-что?

Это значит, ее можно вернуть.

С этими словами, воздев ладонь, чтобы откреститься от лишних вопросов, психоведьма подошла к черному ящичку и подтянула его к Николь.

— А это зачем?

— Так надо. Спокойно, я же не с тобой работаю.

Рафта нажала кнопку на боковой стороне коробки, та загудела и выбросила наружу четыре остроконечных клапана. Ящик продолжал как-то странно видоизменяться, выворачиваться наружу, покуда не показались внутренности, заполненные трубками, микрофонами и проводами, посреди которых дымилась какая-то жидкость в пузырьках. Машина ворковала и булькала, напоминая не то слабоумного старика, не то новорожденного младенца. Шадраха звуки нисколько не успокоили.

Должно быть, он поморщился, потому что Рафта обронила:

— Да ладно тебе. Машина до сих пор думает, что жива. А это уже давно не так. Бедняжка.

Она нажала другую кнопку. Послышался тонкий механический голосок:

— Равновесие… проверка… целостность… проверка…

С таким же успехом женщина могла бы творить заклинания. Подключив провода к голове Николь, она кивнула, ругнулась, нахмурилась и, наконец, улыбнулась, впервые за все время, — это была чудесная улыбка, озарившая лицо теплым сиянием, — когда прочитала показания с мониторов.

— Неужели вы всю работу проделаете вот с этой коробочкой? — удивился мужчина.

Рафта опять улыбнулась.

— Тебя зовут Шадрах, и ты работаешь на Квина. Точно?

— Это вам Кэндл рассказал?

— Я психоведьма. Я знаю все, что надо знать. Однако сотрудникам Квина должно быть известно: размер — не самое главное.

— Что-то не понял.

— Настанет время, поймешь. А теперь слушай в оба уха, не перебивай: она не в коме. И мозг не умер. Твоя подружка застряла где-то за шаг до смерти. Иногда у человека что-нибудь отрежут, но не убьют его, а заморозят и выбросят на свалку, где ты ее и нашел, я думаю. Так проще, чем кромсать на куски и паковать каждый в отдельности. Самое хитрое — вывести человека из этого состояния. Тело сопротивляется, подсознание возмущается, потому что уже настроилось на бесконечный сон. То есть я, конечно, справлюсь, но на дело уйдет три-четыре дня. Это все равно что растолкать крепко спящего. Если очень резко поднять человека, от неожиданности можно даже умереть. А ее организм и так натерпелся. Будить надо бережно, медленно, как в старину поднимали ныряльщиков с большой глубины, чтобы те не подхватили кессонную болезнь.

— Какую болезнь?

— Не обращай внимания. Так вот, я ее ласково выведу из сна. Случай простой, тем более что на днях ее память кто-то просматривал, а значит, сознание недалеко от поверхности.

— Что?

— Память, говорю, — отвечала Рафта. — Ее память. Кто-то основательно там порылся. Видишь вот эти данные? И разъем у нее в голове?

Из правого уха любимой действительно торчал маленький металлический имплантат.

— Почему?

Мужчина едва не задохнулся. Как ужасно: кто-то просмотрел ее разум, словно голографический файл. Может, искал… но что?

— Наверно, хотели узнать, как она умерла. Здесь это не запрещается законом… Здесь вообще ничего не запрещается.

Тошнота сдавила горло Шадраха. Какое варварское насилие… Но тут же в голове промелькнула мысль, которой он устыдился. А вдруг она любила того, кто это сделал? А вдруг это было необходимо?

— Ей будет… будет больно, если я получу доступ к воспоминаниям?

Рафта помотала головой.

— Нет. Связь уже установлена. Контакт с тобой даже может помочь ей легче проснуться. Мне нужно только зациклить петлю ее последних воспоминаний и проигрывать их снова и снова. Это похоже на песню сирены, которая будет звать ее сознание на поверхность. Можем начать прямо сейчас. Но я бы не советовала.

— Я хочу… мне надо… узнать, что случилось. Если это не повредит…

— Ей — нет. А тебе — может.

— Почему?

Механический глаз расширился; от ухмылки, исказившей лицо психоведьмы, повеяло безжизненным холодом пустырей между городами.

— Так ведь еще неизвестно, на что ты там натолкнешься.

* * *

Шадрах победил грабителей на парашютах. Он пробился через орду калек, отыскал свою милую в кургане из ног, но когда настала минута подключаться ко временному разъему, проводам и целому аппарату чужого сознания, мужчина почуял страх, какого не знал с тех пор, как сошел в подземелья. Готов ли он перенести то, что найдет в ее мире? Улечься вместе с любимой во мраке, а потом подняться, оставив ее утопать в трясине?

«Каково это — вторгнуться в разум любимого человека, когда я без промедления растворится в ты?» Это ли не конечная цель всякой родной души — сойти в болезненную, кричащую от одиночества бездну великого водораздела, чтобы атомы одного человека растворились в атомах другого (двое как один…), слиться в такой любви, по сравнению с которой оргазм — это жалкий обмен электронами на лету… «Да, и каково будет вторгнуться в разум любимой, веря, что она тебя уже не любит?»

Откуда-то сверху послышался голос Рафты:

— Готов?

— Да, — сказал он, и глаз психоведьмы взорвался, как новая звезда, и Шадрах перестал быть собой.

* * *

Вы двое всегда были как одно целое: Николь и Николас, реки ваших воспоминаний сливались в одну, и стоило брату раскрыть рот, как в твоих ушах отдавалось эхом окончание фразы, и слова, еще не слетевшие с его губ, уже проговаривает твои. Всякое мгновение, разделенное на двоих, ты будто бы заново переживала тот канувший в туманное прошлое миг начала, когда врач достал вас из матки искусственной матери, и вы закашлялись, заорали, заозирались, еще не веря тому, насколько — до страшного — несовершенным оказалось внешнее окружение. Мир пластика, мир небес, мир иссушающих ветров и разложения…

Ты вошел в нее, и не осталось ничего, кроме ее мыслей, и картинок, воспринятых ее глазами, и ты/он избавился от телесной оболочки/реинкарнировался, как и твоя любовь, переживая каждую боль, каждую радость, каждое разочарование. Это выматывало силы. Разочаровывало. Это было жестоко. Ты понял, что если Бог есть, Он поместил человечность в такое множество сосудов по великой мудрости, которая открылась только теперь; что можно с кем-то чересчур сблизиться… И все-таки он видел себя со стороны в потоке ее мыслей, различал сам себя… Даже отчаянно желая крикнуть: «Не ищи ты его! Забудь!», когда Николас не пришел на условленную встречу к сестре. Когда Николь отправилась в район Толстого, Шадрах видел то, чего не видела она: угрозу на мордах зверей, что подсматривали за ней из сумрака. Встретившись в доках с самим собой — о это кислое, патетически печальное лицо с неизгладимой печатью жалости к собственным неудачам! — он захотел умереть, убить себя. Что за обиженный вид обделенного ребенка, что за гордыня! А ведь Николь так нуждалась в утешении; он мог бы сказать слова, которые, вероятно, спасли бы милую. Когда в ее дверь постучал Иоанн Креститель, Шадрах подумал: «Ну, это просто голова у меня в кармане». Мужчина не мог этого вынести. Невозможно было сохранять независимость, зная то, что ему известно. Это значило бы сделаться подобным богу, взирающему на все со стороны. И вот Шадрах мало-помалу целиком облекся в тело любимой, отказался от попыток остаться личностью. Это самоотречение принесло с собой беспредельную свободу и удивительную легкость. Он превратился в сухой листок, носимый ветром над городской улицей, в пылинку, кружащую в воздухе. Уши, глаза, язык, нос, руки, разум… Он стал ничем. И всем. А любовь разгоралась все жарче — по мере того как близился час Николь… покуда руки брата не сомкнулись на ее горле; тогда мужчина подумал, что тоже умрет. Перед ним разверзлась та же тьма, и в темноте, затрепетав, погасла последняя свечка. В этот миг Шадраха не занимали мысли о мести: мыслей вообще не осталось, одни только чувства, а он все силился прорубить дорожку к чужой памяти, успокоить любимую и в то же время запомнить ее. Дотянуться до Николь, уже не в качестве наблюдателя или тени, но как-то поговорить, объяснить, что она жива, что он рядом и не даст ей погибнуть. Однако Шадрах не мог этого сделать — то ли по своей вине, то ли потому, что связь между ними была ограничена. Не смог выйти за собственные рамки, чтобы дотронуться до любимой. Правда, не сумел. В конце концов, именно ужас, не смерть Николь и не гнев на Квина или Николаса, вырвал мужчину наружу — с воплем потерянной души.

* * *

Он очнулся на руках у психоведьмы. Та хлестала его по щекам, буравя сверху вниз механическим глазом. Дело происходило в приемной, и как только мужчина пришел в себя, Рафта отпрянула, предоставив его заботам кресла.

— Все хорошо, — проговорила она, словно Шадраху приснился дурной сон.

Что-то с его телом было не так: оно казалось чересчур большим, долговязым и неуклюжим. По щеке стекала горячая струйка. Мужчина утерся и понял, что это кровь.

— Ты вырвал из головы разъем, — пояснила Рафта. — Надо же было додуматься. Но зато ты проснулся. Проснулся. Жив. И она жива. Я даже ввела тебе в вену протеины с витаминами, а то, кажется, ты уже дня два не брал в рот ни крошки. Так что все в порядке, и можешь больше не дрожать.

Психоведьма достала самозагорающуюся сигару, затянулась и присела рядом в кресло.

— Кэндл ушел, — сообщила она. — Велел передать, что мечтает никогда тебя больше не видеть.

Шадрах глубоко и судорожно дышал, чувствуя, как руки бьет крупная дрожь. Мужчине хотелось ударить Рафту, но он продолжал обессиленно лежать в кресле. Как можно такое помнить? Как можно такое забыть? Он побывал внутри разума Николь. Побывал ею. И теперь те странные дикие звери из района Толстого будут вечно рыскать в глубинах его сознания. Осталось такое чувство, будто с ним только что занимался любовью мужчина-голограмма. На сердце легло тяжелое бремя ее любви, потом отчуждения и, наконец, — приговора. Который Шадрах и принял. Все верно, все так, как она сказала.

— Напрасно я тебе разрешила, — тихо, словно сдерживая клокочущее внутри чувство, сказала психоведьма.

— Да нет же, нет. — Шадрах даже приподнялся, побледнев лицом.

Рафта отвернулась.

Мужчина посерьезнел и вытер слезы.

— Скажи, что находится на десятом уровне?

— Мусорная свалка. Ничего особенного.

— Разве что Николас.

— Кто?

— Человек, убивший Николь. Ее брат, — произнес Шадрах, запинаясь на каждом слове.

Рафта усмехнулась.

— Только не говори, что отправляешься мстить и не останешься с ней.

— Я прикончу этого Николаса. А потом возьмусь за Квина, который его заставил.

Психоведьма сделала новую затяжку.

— Стало быть, подставляешься под удар. И все ради мести. А любимой твоей куда деваться? Назад, на кладбище, и думать нечего.

— Вот моя кредитка. Тут хватит на все расходы.

— Да уж, это ее сильно утешит, когда девчонка очнется.

— У меня нет выбора. Никакого.

Он встал и направился к двери.

А вслед раздалось бесконечно язвительное, Шадрах еще никогда не слышал в человеческом голосе такого яда:

— Ты что же, не взглянешь на нее перед уходом?

— Нет, — отвечал мужчина и вышел.

Как только захлопнулась дверь, он замотал головой вокруг, точно слепой. В узком коридоре еле-еле сочился лиловый свет. Некоторое время Шадрах бессмысленно бродил по извилистому пустому тоннелю, но вскоре последние силы иссякли. В голове теснились картинки из ее жизни, толпились ее мысли. Мужчина опять перестал быть собой, и зрение странным образом раздвоилось: тоннель превратился в огромную червоточину, ведущую сквозь эпизоды, увиденные ее глазами. Картинки множились и ветвились, так что Шадрах совсем перестал различать дорогу.

Споткнувшись и едва не разбив нос, он решился присесть, сполз по стене тоннеля и уперся ногами в другую стену. Из пучины усвоенных сожалений, ужасов, счастья, радостей, скорбей и восторгов с ревом выстрелила одна-единственная пронзительная мысль: «Она меня не любит». Это казалось невыносимой ношей. Но Шадрах был не из тех, кто сломается или даст хотя бы трещину под гнетом подобных новостей. Вместо этого он согнулся — и продолжал, продолжал сгибаться под бременем нового жуткого знания, понимая, что скоро изменится навсегда, и радуясь, даже желая этого. Возможно, преображенное существо уже не будет испытывать боли, не будет бояться, а главное — оглядываться в жуткую бездну и думать: сколько же от меня уцелело?..

Она его не любит. Подумав об этом, мужчина разразился грудным громогласным смехом, от которого перегнулся пополам и некоторое время лежал в пыли, ожидая, пока придет в себя. Ну надо же, обхохочешься. Он сразился с дюжиной кошмаров, и все ради милой. А она — не любила. Шадрах ощущал себя героем из головизора — паяцем, шутом, болваном.

Но вот мужчина выпрямился, отряхнул запыленные плечи, достал Иоанна Крестителя из кармана и положил голову рядом с собой.

— Сколько тебе осталось? — спросил он у суриката.

Иоанн, растерявший свою обиду и злость, утомленно проговорил:

— Меньше суток. Чувствую, органы отключаются.

— Нет у тебя никаких органов. Еще мечтаешь меня убить?

Облитый тусклым тоннельным светом, сурикат впился в него взглядом снизу вверх.

— Я просто мечтаю жить, как все.

— Тогда не надо было трогать Николь. Ты сам на нее напал.

— Она раскрыла наше убежище. Прикажешь пожертвовать целым народом ради одного человека?

— Да! Ты же машина, в сущности. Бесправная машина. Делаешь то, что прикажет Квин. У тебя и воли-то своей нет.

— Ну так найди себе разумное существо и оскорбляй на здоровье. Тебе же будет веселее. Зачем связался с несчастной машиной?

— Ну вот скажи, сурикат, есть у тебя семья? Ты ведь из чана. Квин тебя создал. А я — у меня целая куча предков. Нашему роду много веков.

— Пустое, все пустое. Я же знаю, что чувствую. Знаю, кто я такой. Квин меня создал, но я не машина.

— Ну и каков твой создатель? Наверное, добрый боженька?

— Да уж добрее тебя. Он бы никогда не отсек мне голову, бросив тело на произвол судьбы.

— Скоро весь помрешь, со всем твоим телом.

— Главное, заодно с тобой. Я все слышал. Ты хочешь убрать Квина. Уж лучше сразу застрелись.

— А ты у нас весельчак, Иоанн.

— Будешь на моем месте, сам поймешь. А ты обязательно будешь на моем месте, очень на это надеюсь. Я, конечно, недотяну, а все равно приятно.

Мужчина вдруг понял: он восхищается умирающим зверем, головой на блюде, этим убийцей, который точно знает, что чувствует и кем является, который не ведает или не показывает сомнений. И снова рассмеялся.

Ведь ему только предстояло выяснить, кто он такой без любви, сможет ли любить человека, который абсолютно точно не любит в ответ?

Шадрах собрал волю в кулак и выбросил из головы все мысли, не связанные с Квином.

— Пора навестить твоего знакомого, — сказал он, убирая Иоанна Крестителя в карман и поднимаясь на ноги.

Глава 5

Мусорная свалка напоминала зверя, который поедал свои собственные темные внутренности и никак не мог ими насытиться. Когда-то это был ИИ, а нынче — всего лишь старый зверь, медлительный и к тому же без глаз, чтобы различать кусочки плоти, которые копошились на грудах его вечного подвижного обеда. Свалка свернулась кольцом, на дальней стороне которого — дальней от места, где появился Шадрах — щелкали проржавевшие челюсти, пожирая зловонные отбросы, которые состояли из протухшей еды и нескончаемых пластиковых упаковок. Со скрежетом шестеренок они поглощали тонну за тонной. Часть мусора сжигалась, другая проваливалась в глубокую дыру и там расплющивалась, но в основном старый зверь преобразовывал объедки в сырье и выбрасывал через дыхало на верхние уровни, откуда вторичные продукты спускались обратно, на свободные рынки, где использовались по назначению и снова выбрасывались, так что свалка поедала не только сама себя, она питалась отходами собственных отходов: вечный пожиратель мира. К счастью для него, зверь не имел обоняния и даже мозга и не мог учуять бессильных кусочков плоти, которые возились в его внутренностях, таская совсем уж маленькие кусочки.

Шадраху не было дела до свалки. Его интересовал народец, обосновавшийся на десятом уровне. Эти люди охраняли свою добычу так ревностно, словно золотые жилы. Еще бы, ведь каждый день какие-нибудь бездельники выбрасывали в мусоропровод, а значит, и в пасть зверя тысячи бесценных вещиц. Каждый день охотники за поживой копались в огромных ворохах из суповых пакетиков, банановых шкурок, дохлых животных, старых голограмм, бумажных тарелочек, мяса, костей, овощей, одноразовых вилок, редких монеток, использованных кредиток и потрепанных книжных обложек. Иногда, если свалка совсем уж ленилась работать челюстями, горы вырастали до сорока футов в высоту и каждый клан или семья набирали себе целый холм из добычи и яростно защищали его от любых посягательств.

Поэтому Шадрах держался низин, наступая то на разорванное платье, то на засаленного медвежонка, то на использованную кофеварку. Неровный потолок десятого уровня, вырубленный в твердой скале, темнел над головой примерно в шестидесяти футах, а под ногами постоянно хлюпали какие-то жидкие либо желейные субстанции. Издалека, от челюстей зверя, доносился слабый запах гари (мужчине даже померещилось, хотя это и глупо, слабое чавканье), и Шадрах обрадовался этой перемене, потому что с первой минуты собственный нос рассказывал ему воистину жуткие истории — и ни одной со счастливым концом.

Мужчина шел и звал Николаса, то крича, то понижая голос, а тем временем люди, вооруженные ружьями, лазерами, стальными копьями, занимали оборонительные позиции на холмах. Между членами кланов не было тесных связей, многие принадлежали к разным расам, но все они, увидев чужака, выстраивались плотной стеной, молчаливой и грозной. Едва же он благополучно проходил мимо очередного кургана, как люди лихорадочно кидались раскапывать новые сокровища. Шадраха тошнило от вони (даже Иоанн Креститель в кармане громко чихал и фыркал), и он молился о том, чтобы скорее найти Николаса. К тому же пол неприятно двигался под ногами, и нужно было постоянно ловить равновесие, отчего мир казался капризным и неустойчивым.

Наконец, четыре часа спустя, при свете сторожевого костра мужчина заметил, как призрачные тени мужчин и женщин у подножия мусорной кучи тычут во что-то копьями. Это что-то дергалось и скулило. Приблизившись, Шадрах различил и слова:

— Пожалуйста, не трогайте меня. Пожалуйста.

Ошибки быть не могло: Шадрах узнал этот голос, ровный и мертвый, в котором звучало нечто запредельное, выше всякого страха, достал пистолет и сделал предупредительный выстрел. Любители отбросов обернулись и озадаченно попятились на вершину холма, пожимая плечами: дескать, было бы ради чего драться. Под хохот мусорного племени мужчина подошел к покинутой жертве. Сверху кто-то крикнул:

— Если разберешься, что это за чучело, дай знать!

Шадрах даже ухом не повел. Он стоял на месте отступивших и вглядывался в темноту, куда не доставали отблески мерцающего костра. У стены горбилась низенькая фигура. Шадраха внезапно пробил озноб. Что-то здесь не так. Совсем не так.

Тень шевельнулась, побрела на свет, но вдруг заторопилась обратно. Мужчина успел уловить нечто странное, одновременно тощее и тяжеловесное. Призрак шумно облизнул губы, передернулся и подавился кашлем.

— Николас? Это ты, Николас? — поразительно сдержанным тоном спросил Шадрах.

Тень несмело повернулась к нему.

— Хочешь послушать историю? — прошипела она. — Я много знаю историй. Давай расскажу тебе о городе. Это очень важно. Город — искусно сделанная обманка, вырезанная из картона и размалеванная блестящими красками… — Голос превратился в неясный, неразличимый лепет.

— Нет, Ник, — оборвал его мужчина. — Не нужны мне твои истории. Ты знаешь, кто я такой.

Последовало молчание. Затем:

— Привет, Шад. Подумать только. И ты здесь. Собственной персоной, во плоти. — Призрак фыркнул и без надежды хихикнул. — Наркоты не найдется, нет? Или колес от боли?

Шадрах разбежался, метнулся в сумрак и пнул Николаса, но быстро отпрянул: нога угодила во что-то мягкое, гадкое.

— Господи, Ник, что с тобой?

Тень у стены согнулась пополам.

— Ну спасибо, Шад. Отличный пинок. Губу мне разбил. До крови, Шад.

— Могу добавить, если мало. Давай выкладывай то, что мне нужно.

— А может, просто уйдешь? Ну, просто… уйдешь. Пожалуйста.

— Не могу, я должен кое-что выяснить.

Судя по звуку, Николас сполз по стене и сел. Но тень оставалась на том же месте.

Каждый волосок на руках Шадраха поднялся дыбом.

— Выходи на свет, Ник.

— Не надо. Неужели ни одной таблетки? Совсем-совсем ни одной?

— Выйди, покажись, я хочу на тебя посмотреть.

— Ой, Шад, это тебе не понравится.

Мужчина прицелился в темноту.

— Выбирай. Даю пять секунд.

— Я уже не я, Шад. Ну правда.

— Три секунды.

Послышался долгий плаксивый вздох, и вот Николас опасливо, крадучись, переваливаясь всем телом, выбрался на свет. Шадрах не поверил себе, когда увидел его загадочные голубоватые многофасеточные глаза.

— Господи, Ник. Боже. — Мужчина сглотнул подступивший ком.

Тот, кого он искал, выглядел не иначе как тот самый котенок, собранный братом Николь из конструктора в детстве и милосердно избавленный от мук его сестрой. Да-да, те же граненые глаза и пять лап, хвост ящерицы, раздутое человечье ухо на темечке пушистой головы, в котором извиваются кроваво-красные языки. Несчастный завернулся в серый халат, но ткань истерлась, и сквозь дыры торчали-выглядывали разные органы. Во всем полуголом и грязном существе только и осталось от человека, что нос и клыкастый рот, в котором с трудом рождалась нормальная речь. Но это были нос и рот Николь.

— Можно, я вернусь в темноту? — попросил призрак. — Тебе же легче будет.

Шадрах качнул головой. Когда тварь оставила его, мужчина сам подошел к стене и сел рядом, не в силах посмотреть на соседа.

— Вот уж не думал…

Хриплый смешок.

— Я тоже.

— Кто это сделал?

— А кто, по-твоему? Квин. Не поверишь, у него были такие фантазии… Правда, он умер. Жив, но умер. В нем уже ни капли Живого Искусства. Впрочем, это ты нас свел. Тут не поспоришь.

— Как ты себя чувствуешь?

Тяжелая голова резко мотнулась в его сторону, многофасеточные глаза недобро сверкнули.

— Издеваешься? Ничего смешного. Плохо я себя чувствую. Я… как это он сказал?., отражение собственной неудачи. Вот как он сказал. Черт, если б не было так больно.

— Что ты сделал, когда я послал тебя к Квину?

— Я… я хотел купить суриката. А ты точно пустой? Ни таблеточки?

— Нет у меня никаких таблеток. Ты меня достал этим вопросом. Так что там было, у Квина?

— Сурикатов у него не оказалось; ну, я говорю, ладно, мол, все равно спасибо, и отправился восвояси…

Шадрах ударил его по лицу пистолетом. Рука вошла прямо в лицо. Раздался вскрик и булькающие звуки.

— Это ты зачем, Шад? За что?

— Говори, как было на самом деле. Что ты сделал, о чем я тебя предупреждал?

— Не знаю, о чем речь. Честно, без понятия.

Мужчина посмотрел на существо, утонувшее по колени в мусоре, на свое отражение в блестящих граненых глазах.

— Послушай, Николас. Ник. Я не хочу тебе делать больно. Но если будешь отпираться, убью. Теперь-то какая польза врать? Не можешь остановиться, что ли? Посмотри на себя, до чего дошел. Тебе даже смертью грозить бессмысленно, все и так уже кончено.

Внутри заклокотала ярость, и Шадрах подумал, что убьет Николаса в любом случае.

— Неправда, — возразил тот. — Главное — выбраться отсюда, и я бы мог что-нибудь сделать. Если все обратить…

Шадрах помотал головой, обмякнув у стены.

— Мы оба знаем, тебе осталась от силы неделя. Ты — однодневка. Если сам не умрешь, кто-нибудь найдет и порешит. А теперь давай: что у вас было на самом деле?

— Я пытался договориться.

— А ведь я предупреждал, так?

— Прости, Шадрах. Прости.

— А потом?

— Он меня накачал. Делал со мной всякие вещи. Сказал, что убьет. В меня засаживали… плоть, она цвела и пускала корни. Сначала было не больно. Но это сначала. Он говорил… — Николас поперхнулся словом, выплюнул зеленовато-серую слизь.

— Что он тебе говорил?

— Говорил, что я буду его Живым Искусством. Разве откажешься? Карьера накрылась, а тут появляется он и предлагает стать… — голос проникся благоговением, даже любовью, — …бессмертным. Запомниться. Хреновые у тебя дружки, Шадрах, — жестко прибавил Николас.

— Это не мой дружок.

— Ты же работаешь на него.

— Мы еле знакомы. Ну и что ты делал потом, когда он тебя перестроил?

— Я… я…

— Дай отгадаю. Ты стал выполнять приказы. Выкладывай какие. Быстро.

— Незаконно провозил органы из одного района в другой. Еще доставал наркотики.

— Ты убивал ради него?

— Нет!

Шадрах достал из кармана Иоанна Крестителя и обратился к нему с наигранной серьезностью:

— Это правда? Он никого не лишил жизни? Эй, ты должен помнить Иоанна. Наверно, раньше у него было другое имя.

Николас ничего не ответил, потрясенно уставившись на отсеченную голову.

— Он прикончил семерых или восьмерых, — сказал Креститель. — В основном бионеров, которые пытались урвать часть хозяйского бизнеса. Привет, Николас.

— Привет, — ответил тот ровным, безжизненным тоном.

— Иоанн, — произнес Шадрах, — я знаю, ты пытался убить Николь. А знаешь, кто ее на самом деле прикончил?

Николас заплакал. По многогранным глазам покатились огромные блестящие слезы.

— Убери его. Пожалуйста, избавься от этой твари.

— Чтоб вам обоим подохнуть в ужасных муках, — пожелал сурикат, пока Шадрах запихивал его в карман.

— Да я себя убил! — проговорил Николас. — Себя. Постучал в дом, она открыла, и я себя убил. Это было как перед зеркалом, а мне хотелось положить всему конец, и я придушил ее, а тут пришли ганеши и утащили тело…

Иоанн Креститель сердито заворочался. Шадрах сунул палец в карман и поморщился от беззубого укуса. Боль помогла прояснить рассудок.

— Зачем ты это сделал?

— Хотел от себя избавиться. Меня заставили. Я уже превращался…

Призрак отчетливо вздрогнул, словно сам себя испугался.

— Нет, — заявил Шадрах. — Ничего подобного. Ты начал превращаться в это… в это… ну, в то, что ты есть… уже когда Квин перерыл ее память, то есть после того, как задушили Николь. Это ты ее убил, ты. От страха, из трусости.

— Врешь, — сказал Николас. — Неправда. Я уже менялся, я…

— Заткнись!

Темная фигура всхлипнула и склонила голову на подвешенные снаружи органы.

— Так захотел Квин?

— Да.

Еще не успело прозвучать это «да», как мужчина бросился на Николаса. Руки сомкнулись на колючей шее. Чтобы больше ни звука, ни чувства… Однако враг даже теперь походил на нее: те же скулы, нос и рот… Мелькнула бредовая мысль: «Ты убиваешь любимую. Душишь насмерть». Шадрах отдернул руки, тяжело задышал.

— Проклятие! Я бы легко тебя прикончил.

— Ну и прикончил бы.

— Не могу.

Робкие, напрасные слова:

— Я что… я на нее похож, да?

Мужчина пропустил вопрос мимо ушей. Он впился ногтями в ладони. Что же делать? Что делать?

— Попробуешь убить Квина? — почти безучастно осведомился Николас.

— Да.

— Он не допустит, ты же понимаешь, если только это не часть его плана.

— Никуда не денется.

— Квин правит миром, Шад. А ты не знал? Он вроде бога.

— Какой у него план?

Николас рассмеялся.

— Работать на Квина и этого не знать?

— Не знаю. Я исполняю приказы. Навещаю старушек в имениях и толкую с ними о погоде. Я никогда не задавал вопросов.

Николас закашлялся, перегнулся пополам, выплюнул кровь на землю, утерся и посмотрел на Шадраха.

— Тем лучше. Я задавал — и погляди, до чего докатился.

— Что он задумал?

— Проще простого: чтобы сурикаты больше не поклонялись у его алтаря. Квин желает, чтобы они стали сами собой. Принимали собственные решения. Спроси у своего приятеля на блюде. Ему все известно.

— Он не скажет.

— Не можешь заставить?

— Это же одна голова. С ним вообще говорить тяжело. А зачем Квину это надо?

Николас пожал плечами.

— Трудно сказать. Только это случится не сразу. Постепенно. Так, чтобы наверняка. Появятся знаки. Символы. Некие события, действия, еле заметные, как лучик света, коснувшийся тротуара, или полет одинокой птицы по небу, — и всякий раз будут срабатывать новые рычаги, пока мало-помалу сурикаты не обретут независимость и восстанут против людей-угнетателей.

— Не вижу смысла.

— Увидишь, когда все случится. Тогда ты поймешь.

— Да зачем? Ты наверняка в курсе!

— Он же не все мне рассказывает. Я только и знаю, что город в опасности. Оттуда пора выбираться.

— Плевать на город. Ты видел Квина? Настоящего?

— Да. — В голосе звенела неприкрытая гордость. А как же оскверненное тело? Что же такое Квин, что ухитрился внушить к себе столь извращенное поклонение? — Он живет на тридцатом уровне и…

Николас осекся, поняв свой промах. Шадрах улыбнулся.

— Веди меня туда.

Глава 6

Нисхождение далось нелегко, учитывая состояние Николаса, который, прихрамывая, вел Шадраха сквозь мрак. Дюжина эскалаторов, полдюжины лифтов. Ступени. Перекладины лестниц. Мужчины с лицами, испещренными пятнами зеленых технических огней, жались к бокам тоннелей. Перебегали коридоры, которые вот-вот грозили обвалиться, в чем заверяло красное мерцание, заливающее такие места. Сквозь багровую дымку казалось, будто Николас истекает кровью. Подобное освещение разоблачало истинную суть и назначение вещей. Мужчины держались подальше от настоящего света, стараясь не подставляться, и те минуты, когда он вдруг настигал их, переворачивали все в душе Шадраха. За все время странствия (бывшему любовнику Николь оно навсегда запомнилось как лишенное звуков и запахов) попутчики не обмолвились ни словом. Шадраха молчание радовало, как манна небесная. Ему было нечего сказать убийце, а если бы тот заговорил, его бы это лишь взбесило.

Наконец они добрались до древнего подземного вокзала, куда и держали путь, по словам Николаса. Рифленые своды гигантского зала взметнувшимися крыльями уходили ввысь, где их изящные линии тонули во мраке верхнего уровня. Долетающий шум возвращался обратно в виде искаженного эха. Нависающий сумрак, наверное, рухнул бы под собственной тяжестью, когда бы его не отгоняли флуоресцентные шары, чье трепетное мерцание дразнило глаза, обещая то превратиться в полноценный свет, то погаснуть окончательно.

Билетная касса на этом старом и закопченном вокзале представляла собой полусгнившую клетушку, в которой горбились какие-то ветхие машины. Металлические части платформы давно успели проржаветь, а каменные — источиться; шагая по ним под неверным светом шаров, пассажиры поминутно рисковали вывихнуть лодыжку или пострадать еще хуже. Запах, состоящий наполовину из просочившейся вони мусорной зоны, наполовину из паров машинного масла, долетал как бы издали, напоминая картину с потускневшими красками, укрытыми под патиной многолетней пыли.

Путешественники, пойманные в сети этого сумеречного мира, продирались через мглу и тени, где лица колыхались бледными небесными спутниками. Ожидающие стояли недвижно, каждый на собственном острове одиночества и самопогруженности. Казалось, они провели в таком положении сотню лет. По правде сказать, поначалу мужчине почудилось, будто бы он угодил на выставку забытых статуй.

Люди стояли с тросточками и чемоданами в руках, оставив тяжелые сумки лежать у ног. Никто не смотрел в глаза Шадраху, шагавшему вслед за Николасом; впрочем, никто и не уступал дороги, так что вскоре они стали казаться ему какими-то призраками, заблудшими душами, лунатиками. В полумраке зрение играло с мужчиной злые шутки, капризно придавая далеким фигурам несбыточные очертания: рыбьи головы, птичьи конечности, тела ящериц.

Шадрах возненавидел это место всей душой; ему не терпелось выбраться отсюда. Чем ближе к рельсам, тем сильнее затхлую вонь вокзала перекрывал запах бензина. Линия пролегла в огромной траншее, которая наверняка изменяла размеры и форму в зависимости от очертаний поезда. Внизу, между рельсами, суетились крохотные существа, одновременно похожие и непохожие на мышей. Мужчина избегал смотреть на их мордочки, боясь увидеть лица орангутангов из надземного логова Квина. Твари сновали во все стороны, тихонько покашливали, общаясь между собой, дрались и спаривались, нимало не смущаясь под неотрывным взглядом Шадраха.

Но вот их мир заполнили красные сигнальные огни, и странные существа разбежались по норам. Поезд стремительно приближался. Подул сильный ветер, вокзал начал мощно содрогаться. Ожидающие схватились за свои шляпы. «Статуи» разом заворчали, надвигаясь на рельсы и толкая двух чужаков вперед.

— Тебя не боятся, — заметил Шадрах и уставился себе под ноги, по-прежнему опасаясь разглядывать лица соседей.

— Уж поверь, на такой глубине им случалось видеть и кое-что похуже, — отозвался Николас.

Подъехавший поезд, заполонивший оба уровня, напоминал скорее исполинского зверя или космический корабль. Создатели не потрудились придать его формам ни красоты, ни изящества: машина была построена для тяжкой работы в суровых условиях. Покоряла разве что безумная скорость, с которой грохочущий поезд летел по рельсам, точно слепая пуля. Шадрах был уверен: громадина нипочем не остановится, но та легко, словно по команде, примерзла к месту и успокоилась, затмив собою тоннель. Из бесчисленных отверстий вырывался разного рода лязг и скрежет. Покрытый огромными дырами корпус поезда смахивал на изъязвленное тело чудовища из доисторических времен. И вот на всех уровнях растворились двери. Наружу хлынул поток самых странных людей — причем не через помятые стальные створки, а прямо через дыры между ними: они казались крупнее и, следовательно, удобнее для выхода. Когда на платформу ступили последние пассажиры, Шадрах по-прежнему отводил глаза и думал: а вдруг это сходство с рыбами и ящерицами ему не привиделось? Ну что такого он может увидеть, если посмотрит прямо? Страшнее своего спутника — ничего.

— Под ноги гляди, — предупредил Николас, когда они заходили в вагон. — В полу тоже дыры.

Строители поезда не позаботились о такой роскоши, как сиденья. Пассажиры попросту стояли, отгородившись друг от друга невидимыми границами. После того как все разошлись по вагонам, рядом с Шадрахом остались трое: женщина в красном, в огромной алой шляпе с вуалью, ниспадающей на лицо; мужчина с крысиными чертами лица, забившийся в угол и бросавший на Николаса косые нервные взгляды, и жирная четырехфутовая фигура в лохмотьях.

Когда двери съехались, поезд задрожал и затрясся, завыл, зафыркал и застонал всеми своими металлическими частями. Потом словно встал на дыбы, отпрянул назад и ринулся в темноту, озаренную красными аварийными огнями. Шадрах оглох от шума — будто тысячи острых ногтей заскрипели по камню или разом погнулся миллион изношенных стальных деталей — и едва не упал, но схватился за поручень весьма сомнительной надежности. Соседи по вагону, чьи лица тонули в кровавом свете, не отводили глаз от пистолета в руке Шадраха. Поезд ревел и подскакивал на рельсах, словно хищник, рвущийся на охоту; сквозь дырку в полу было видно, как проносится, расплываясь от скорости, нижний уровень. Мужчине внезапно подумалось: должно быть, на самом деле он так и не выбрался из банка органов и теперь лежит рядом с Николь под курганом из ног, а все остальное — лишь сон, которому суждено длиться вечно.

— Тебе скоро прыгать! — рявкнул на ухо Николас. Поезд, не умолкая, несся вперед под яростный свист ветра. Что ему стоило сорваться с рельсов и проложить свой собственный путь сквозь стену тоннеля? Шадрах в изумлении развернулся к спутнику:

— Прыгать?!

Николас кивнул, сверкнув багровыми фасеточными глазами.

— Через пятнадцать минут, и только так. Поезд пролетает над отверстием, откуда хорошо видно тридцатый уровень. Бросайся прямо туда. Иначе придется карабкаться целых пятнадцать уровней вниз. Это куда хуже. По дороге обязательно прихлопнут, пускай и с бляхой.

— У меня же нет крыльев! — проорал мужчина.

— А парашют на что?

— Черт, и где я его возьму?

— Скоро появится. — Спутник оскалил зубы.

— Как это, Ник?

— Сейчас увидишь. Потерпи.

Шадрах метнул на него сердитый взгляд. От сумасшедшей езды у мужчины то и дело подпрыгивал желудок. Да и нервы были на пределе. Насколько вообще можно верить этому Николасу?

Однако три минуты спустя по вагону молча прошел грузный человек с парашютами за спиной. Шадрах купил у него две штуки и протянул второй рюкзак своему спутнику.

Тот замотал головой.

— А мне не надо. Я не буду!

— Будешь.

— Да не вернусь я туда!

Мужчина вскинул оружие.

— Вернешься. Надевай. Ну и откуда прыгать?

Николас тяжело вздохнул, словно устав от споров, и принялся натягивать рюкзак.

— Только не оттуда. — Он показал на отверстие размером с человека, зияющее справа, за которым с ужасающей быстротой проносились стены из грубого камня и металла. — Дыра маловата, я вроде бы видел покрупнее через три вагона.

Шадрах ткнул ему в бок дуло пистолета, и мужчины прошли через три вагона. Тут им и в самом деле попалась хорошая дыра, а вокруг нее собрались десять человек в отрепьях, весьма болезненного вида. Кое-кто сидел на корточках, иные плакали, некоторые каменели в безмолвном отчаянии.

— Что это с ними? — спросил Шадрах.

— Ничего, — ответил убийца. — Ерунда. Не забивай голову.

Мужчина взял его за руку.

— Говори, когда и куда прыгать.

Под ногами с тошнотворной скоростью пролетала земля.

— Сам увидишь. Надевай парашют.

Прицепить рюкзачок оказалось невероятно сложно. Шадрах совершенно запутался в лямках и пряжках. Между тем поезд резко ухнул вниз. Стены вокруг него раздались в стороны, и внутрь хлынул свежий воздух, наполненный невообразимыми здесь ароматами цветов, духов и нектара. Шадраху померещились в темноте какие-то искры и отражения. Вагон дернулся вправо, и трое из тех, кто готовился прыгать, с криками вылетели наружу.

— Эй! Они без парашютов!

— Еще бы! — прошипел Николас. — Это любимая точка для самоубийц. А теперь — давай!

Что-то в этом голосе насторожило Шадраха; он обернулся, и как раз вовремя, чтобы заметить, как клешня соседа царапнула Иоанна Крестителя, впилась ему в плоть. Сурикат изумленно взвизгнул. Николас полоснул по лямке рюкзака, однако Шадрах инстинктивно подставил руку, замычал от прикосновения острых когтей, но, невзирая на острую боль, выхватил пистолет…

Правда, не успел обрести равновесие: спутник толкнул его, и мужчина, отпустив убийцу, полетел в темноту. В падении он пальнул куда-то на свет, в кривом обрамлении которого стоял Николас. Брат Николь кувыркнулся и выпал из яркого ореола.

Переворачиваясь в воздухе, окруженный семерыми безумцами без парашютов, Шадрах ухитрился сунуть оружие за пояс. Над ним проносились вагоны с красными дырами в днище. Поезд истекал кровавым светом. Крохотные лица пассажиров смотрели вниз. Недоуменные. Далекие… Но вот падающее тело закрыло собою поезд, и тот исчез из виду. Самоубийцы уже не орали. Мужчина не представлял себе, где они. Не знал, куда девался Николас. Шадраха крутило в темноте, как щепку. Чья-то нога ударила по лицу, заставив кувыркаться еще быстрее. Сверху и снизу опять послышался вой обреченных. В кармане надрывал горло Иоанн Креститель. Надо бы попросить у него прощения. Теперь они оба умрут, а ведь сурикат мог протянуть еще сутки. Тут мужчина вспомнил о рюкзаке, который в ужасе крепко вцепился ему в спину, и потянул за кольцо. Не получилось. Еще раз. Ничего. По меньшей мере полпути уже миновало. Внизу мерцали какие-то искорки света. Ветер нещадно хлестал по лицу, предвещая жестокую близкую гибель. Шадрах дернул кольцо в третий раз.

Парашют раскрылся, и лямки с радостью врезались в кожу. Мужчину подбросило правым боком вверх. Рев Иоанна Крестителя быстро затих. Шадрах поморгал и запрокинул голову: над ним качался спасительный белоснежный купол огромных размеров.

Тут первый самоубийца пробил парашют и пребольно задел летящему плечо. Мускулы взорвались агонией. Следующий тоже прорвал материю, но хотя бы не ударил, промчался мимо. А потом они все сразу кончились, оказались где-то внизу с воплями, от которых, наверное, разрывались легкие. Между тем купол начал сдуваться, а до земли оставалось неведомо сколько лететь. Скорость головокружительно росла. Шадрах задыхался. Стало быть, парашют подвел, и ничего получится…

И тут он ударился о землю.

Глава 7

Мужчина пришел в себя от шелковой ласки парашюта, осевшего на тело подобно савану. Запах грязи и пластика. Холодный воздух. Мертвая тишина. Глаза раскрылись в полной темноте. Тихий плеск воды неподалеку. Шадрах приготовился к смерти, к загробному миру, к чему угодно. Интересно, сможет ли он пошевелиться? Под саваном было так покойно лежать. Никакой тебе суеты, никаких обязательств. Мужчина целую вечность не испытывал такой умиротворенности.

Но Иоанн Креститель заерзал в кармане, словно хотел напомнить, зачем они здесь оказались. Шадрах уселся под шуршащей тканью. Ободранное горло саднило, суставы скрипели, руки-ноги не слушались — пустяки, ничего серьезного. Правда, в плече пульсировала тупая боль и голова ужасно раскалывалась, но ведь это не то что лишиться руки… или глаза.

Мужчина ощупью выбрался из-под парашюта, избавился от лямок и встал во весь рост. Вытащил из-за пояса пистолет — по счастью, тот не выстрелил от удара о землю, — достал из кармана Иоанна Крестителя и поднес его к самому лицу.

— Теперь, когда вокруг тьма кромешная, можешь оставаться снаружи. Как ты себя чувствуешь?

Сурикат усмехнулся, причем даже слишком по-человечески.

— Плохо я себя чувствую. Умираю. И вокруг никакая не тьма, просто твое жалкое слабое зрение не умеет приспосабливаться. Сейчас ближе к вечеру, и небо над нами синее. Для меня. А ты, ты тоже привыкнешь. Только меня к тому времени уже не будет в живых.

— Надеюсь, ты прав, Иоанн. Честно, без всякого злорадства. Я бы даже спас тебя, если бы мог.

Голова оскалилась.

— Это потому, что мы породнились во время скитаний. Научились жить вместе, несмотря на все разногласия.

— Нет. Просто я начинаю тебя понимать. Потолкуем позже.

И он убрал Иоанна Крестителя обратно в карман.

По-прежнему где-то рядом плескалась вода, но Шадрах не стал искать на ощупь, а подождал, пока обвыкнутся глаза. Темнота не ведает времени. Она пожирает его, как ночь пожирает сияние дня. Наконец мужчина стал различать перед собой не то чтобы свет, но тусклую пурпурную линию над зубцами абсолютно черных гор. А под ногами — смутный намек на каменистую почву.

Шадрах развернулся: за спиной, переливаясь, мерцали волны бескрайнего моря. В каких-то двух десятках метров начиналась линия побережья. Мужчина потянул носом просоленный обжигающий ветер, рассказывающий о летних бурях и древних кораблях, источенных червями; совсем не то, что на каналах. Со временем зрение прояснилось: среди волн поблескивали острые плавники скользких морских тварей, словно усеянных драгоценностями, или сияющие щупальца с золотистыми по краям присосками. Вода простиралась до самого горизонта, который терялся в черной пустоте. Казалось, другого берега вообще не было.

Сидя вот так во мраке, Шадрах почти убедил себя, будто бы отдыхает вечером над землей, на каналах.

Но самообман рассеялся, когда глаза, еще немного привыкнув, различили Николаса. Тот сидел по левую руку от Шадраха и пялился фасеточными шарами на волны, набегающие на берег. Одежда на нем окончательно разорвалась, обнажив куда более хитроумные и страшные перемены, порожденные воображением Квина. Обе руки оказались вывернуты ладонями наружу. Нижняя половина тела расшиблась при падении. Брат Николь был мертв. Повсюду вокруг белел и кости в кровавых лужах — останки семерых самоубийц.

— Ник, Ник, Ник, — глухо произнес мужчина.

Какая жуткая цена за слабость. Многие люди гораздо слабее духом спокойно доживают свои дни, не зная расплаты. Весь гнев Шадраха улетучился, остались только печаль и глубокое раскаяние. «Если бы не я, если бы не я…»

Несколько минут спустя мужчина отринул горькие размышления и поднялся на ноги. Настала пора пуститься на поиски.

* * *

Шадрах не представлял себе, в каком направлении нужно идти, но поскольку его всю жизнь притягивала вода, пошел вдоль берега, как ему показалось, на север. Теперь, когда цель была так близка, странник был готов одолеть пешком хоть целую тысячу миль. В правой руке он держал пистолет, а в левой — бляху. Мужчина не крался, словно беглец или вор, а твердо шагал, как человек, уверенный в том, куда и зачем отправился.

Несмотря на все старания, образ мертвого Николаса не отпускал его ни на минуту. А вечная ночь, как опытная волшебница, вдруг являла из темноты свои тайны, которые столь же внезапно скрывались в неведомом царстве за гранью зрения.

Постепенно до Шадраха дошло: если на свете и есть преисподняя, она не на пустырях между городами, а здесь, на тридцатом подземном уровне. Побережье населяли тысячи потерянных душ, обреченных скитаться до самой смерти. Первые существа, которых он повстречал, так живо напоминали брата Николь своими фасеточными глазами, содранной кожей и прозрачными органами, болтающимися снаружи, что мужчина попросту их игнорировал, и несчастные растворялись во мраке, рыдая и хлюпая, безнадежно ища избавления от мук. Сбежав отсюда, Николас был, наверное, счастлив среди неустроенного быта мусорной свалки.

Когда придушенные хриплые вопли и мерзкая приторная вонь остались далеко позади, Шадрах достал из кармана Иоанна Крестителя и пристегнул его к левому предплечью лямкой от парашюта.

— Теперь ты мое бремя перед миром. — Мужчина поглядел на суриката почти с нежностью. — Сколько тебе осталось, Бремя?

Голова потянула носом воздух.

— Часов девять, наверное. Впрочем, ты вернул меня в родные края. Когда-то в детстве я играл на здешних берегах. Воспоминания придают новых сил. И еще то, что твои часы тоже сочтены.

— Может, и так, но ты поможешь еще разок обреченному индивиду? Скажи, где найти Квина.

— Не скажу. Хотя, если желаешь, попробуй идти вон за тем зеленым огоньком.

Действительно, вдоль берега двигалась крошечная изумрудная точка.

— А что там? — спросил Шадрах.

— Это свет. Я думал, ты любишь свет.

Сурикат смотрел на него чуть ли не победителем.

— Я и сам туда направлялся, — сказал мужчина.

Огонек фосфоресцировал зеленым светом. Полз, как червяк. Напоминал безголовую гусеницу. Размерами походил на маленькую, но мускулистую змею. Не обращал внимания на Шадраха. Медленно продвигался по кромке морского простора с видом необычайной целеустремленности. Впечатление усиливали точная разметка и безукоризненно ровная сегментация. Мужчина уставился на удивительное создание как завороженный; он и не ожидал встретить такое совершенство в подобном месте. Его лицо растянулось в несмелой улыбке.

— Ну и что это? — осведомился Шадрах.

— Присмотрись поближе.

Сделав, как посоветовал сурикат, мужчина различил цифры, выжженные по живому на каждом сегменте, и стройные зеленые линии.

— Машинка! — воскликнул он.

— Почти угадал, — сказал Иоанн Креститель. — Потрогай.

— Да?

— Она не кусается.

— Почему я тебе должен верить?

Сурикат обнажил десны.

— Ты и не должен. Мало ли что взбредет или не взбредет в умирающую голову. И вообще, учитывая мое вероломное прошлое, лучше не трогай.

Шадрах бросил взгляд на море. Длинный сине-зеленый плавник то рассекал волны острым концом, то мгновенно исчезал из виду. В этом престранном мире, подумал мужчина, разве может иметь значение, что сделает один-единственный человек, покуда он хоть что-нибудь делает?

Шадрах присел на корточки рядом с мерцающей гусеницей, протянул руку и дотронулся указательным пальцем. Создание оказалось гладким, но пушистым. Почуяв прикосновение, оно замерло на месте. И повалилось набок.

— Ну вот, убил, — произнес Иоанн Креститель. — Говорил же тебе, не трогай.

Тут гусеница принялась выворачиваться — тщательно, с медлительной фацией, отрезок за отрезком. Расправившись, каждая секция изменяла форму и вновь срасталась с остальными, покуда существо не стало совершенно плоским — квадрат мерцающей зеленой плоти, расстеленный на берегу. Тончайшие борозды наполнились ярким сиянием. Послышался гул. Из линий разметки хлынул наружу свет, образовав решетку. Когда лучи угасли, осталась… трехмерная карта моря и окрестностей, обрисованная темновато-зеленым свечением. Цифры, которые были выжжены на сегментах, переместились, образовав систему координат.

Необычайное создание, прекраснее которого он никогда не видел и не надеялся увидеть, поразило Шадраха прямо в сердце. Мужчина понял: нужно насладиться этим зрелищем, даже будучи не в состоянии оценить его по достоинству.

— Ты что-нибудь понимаешь в красоте? — спросил Шадраху Иоанна Крестителя. — Ведь это прекрасно.

И сурикат ответил ослабевшим голосом:

— Мое восприятие прекрасного во много крат утонченнее, чем ты можешь себе представить. Каждое из моих чувств настолько развито, что я с легкостью мог бы жить в ином мире. Однако там, где ты любуешься формой, я вижу предназначение. Думаю, что тебе простительно увлечься внешним стилем и не заметить сути. Этим и отличается весь ваш род. Перед тобой одна из карт Квина. Только и всего.

— Ее сделал Квин?

— Он создал все вокруг, даже море. Здесь его мастерская. Здесь его мир. А не твой.

Мужчина опустился на берег рядом с картой.

— Как же так, Иоанн? Скажи, разве можно плодить чудовищ — и в то же время творить такую красоту?

Сурикат лишь посмеялся.

— Умиляюсь твоей наивности. Нашел что спросить у чудовища. Вот и мучайся непониманием до скончания дней.

Шадрах неотрывно смотрел на карту. На дисплее мерцали названия мест, написанные на неведомом языке. Мигающая красная точка, должно быть, указывала место под ногами. А напротив, за морем, светился знак — человек, сливающийся со зверем.

— Квин там? — обратился мужчина к сурикату.

— У карты спроси. С ней и разговаривай. Мне некогда, я отключаюсь.

Иоанн Креститель закрыл глаза. Шадрах обратился к карте:

— Где Квин?

Та пробулькала в ответ что-то невнятное.

Что дальше? Помнится, в самом начале сурикат советовал прикоснуться…

Мужчина потрогал символ человека/зверя. Трехмерная карта щелчком отключила дисплей. Огни потускнели. Швы и трещины между сегментами бесследно срослись.

Сурикат насмешливо фыркнул, но ничего не сказал.

Шадрах замер, затем попятился: может, его заманили в ловушку? И прицелился в карту…

…но та вдруг захлопала по земле подобно летучей мыши. Ее края загорелись ярко-зеленым светом, который с каждым взмахом перемещался ближе к середине. Как только сияние достигло центра, бывшая гусеница ощетинилась бесчисленными углами. Раздался звук, похожий на плач цикады. Углы обернулись крыльями, острыми как ножи, затрепетали с визгом лезвий, которые точатся друг о друга, и карта взмыла в воздух, переродившись в безголовую стилизованную птицу. Она дважды взвилась над мужчиной, после чего начала кружить, улетая вдоль кромки волн и возвращаясь обратно.

— Тебя зовет. Иди за ней, — проворчал сурикат, не разжимая век.

* * *

Шадрах последовал по берегу за летучей картой. Тем временем темнота посылала навстречу новых чудовищ с пучками глаз на ногах и с нелепыми козьими головами. Восьмилапых и похожих на хрупких обезьянок, пригвожденных к панцирям скорпионов. Жуткое отребье, вроде тех злополучных созданий, над которыми тысячу лет тому назад корпел Николас. Как можно было примириться с их уродством, глядя на неземную красоту карты, как можно было такое сочетать? Некоторые представляли собой всего лишь связки истощенных вен алого цвета, что раздувались и опадали и, не имея ртов, кричали о своей боли каждым судорожным движением. Глазные яблоки пучками подпрыгивали вокруг единственной конечности, провожая Шадраха долгими влажными взглядами. Другие твари катались, подпрыгивали, ползли, хотя при всем при этом состояли исключительно из нескольких десятков ног. Многие бились на сыром песке, запутавшись в собственном последе, уже теперь источая запах гниения и могилы. То тут, то там под ноги подворачивались пустые скорлупки искусственных маток, выполненных из полупрозрачного зеленого вещества вроде изумрудного стекла, но прочного, как алмаз, — безжизненные, опустелые. Из покинутых чанов, точно из настоящих утроб, вытекала жидкость; она собиралась в лужи, потом высыхала, так что у расколотых горлышек темнели пятна грязи. Кто-то неуклюже крался по земле, сверкая огромными глазами, кто-то летал по воздуху так, словно ему сломали спину, а в воде кто-то чавкал, и хлюпал, и горестно подвывал своей булькающей песне.

Но только увидев местных собак, мужчина по-настоящему испугался. Они возникли целой сворой, бок о бок, на удивление слаженно преследуя какого-то бедолагу. На лбах у тварей морщинились клочья драной кожи, а шкура псов была чернее непроглядной ночи. Мертвые фиалки их крошечных глаз пронзали мрак будто лазерными лучами.

Уже под носом у Шадраха стая забрала в сторону, развернулась и, не удостоив человека даже взглядом, бросилась за неким существом, которое, тяжело отдуваясь, хромало вдоль берега. Несчастный передвигался на живых ходулях; тело его напоминало слизняка, а голова — личинку. Собаки метнулись жертве под ноги, а когда она, пища и визжа от ужаса, опрокинулась, принялись раздирать ее клыками, каждый — в человеческий палец, если не больше. Шадрах остолбенел, не в силах оторваться от жуткого зрелища. Если его изберут следующей жертвой, все кончено. Окончив кровавое дело, псы принюхались, восстановили четкий боевой строй и потрусили дальше. Последний, догоняя свору, обернулся к Шадраху, и у мужчины застыла в жилах кровь. Между носом и фиолетовыми глазами он увидел на морде вживленное прямо в плоть женское лицо с темными глазами, крутыми бровями, маленьким носиком и даже парой золотистых локонов по краям. Полный свежего мяса рот был густо вымазан кровью. Что-то во взгляде, полном и ужаса, и триумфа, заставило Шадраха трясущимися руками направить на тварь пистолет. Но та уже развернулась обратно и устремилась вслед за сородичами по кромке моря, так что волны плескали у лап.

Когда стая уже темнела на горизонте, из груды останков ходульщика послышался голос:

— Голлукс полагает, они убежали, ведь правда?

Мужчина вздрогнул от неожиданности. Потом подошел к обагренному трупу. Глазные яблоки были вырваны из глазниц, черепная коробка, почти обглоданная дочиста, болталась на целиком обнажившемся, словно актриса после спектакля, грубо изглоданном позвоночнике. Шадрах прицелился.

Тут вновь раздалось:

— Голлуксу известно, что они убежали, ведь правда?

— Откуда берется этот голос, Иоанн? — спросил мужчина.

— Не знаю, — отвечал сурикат, но вид у него был необычайно встревоженный.

А голос уверенно, хотя и еле слышно, сказал:

— Помоги Голлуксу. Голлукс живой, живой Голлукс. Раскрой череп.

— Ты что такое? — произнес Шадрах.

— Раскрой череп, и увидишь: я Голлукс, это я.

Сурикат у плеча неубедительно хихикнул. Над головой терпеливо кружила карта.

— Что делать, Иоанн?

— А что ты теряешь?

— Да уж больше, чем ты.

Мужчина все-таки замахнулся ногой и пинком раскрыл черепную коробку.

Внутри оказался буроватый «мозг» цвета глины, который тут же выскочил наружу и расправился в полный рост — примерно с ребенка.

У странной твари было горизонтальное тело на четырех ногах; впереди оно сужалось, а сзади оканчивалось мясистыми ягодицами, за четверть торса от которых поднималась глиняного цвета шея, увенчанная овальной головой с жидкими волосами, развевающимися, будто на сильном ветру. Посередине головы чернела одна-единственная круглая дыра: Шадрах предположил, что это глаз. Рта у существа не было, вероятно, оно говорило с помощью анального отверстия. Тварь живо прошлась туда-сюда, словно желая размяться после долгого заточения.

— Ты кто?

— Голлукс говорит спасибо, — ответило существо.

Мужчина прицелился из пистолета.

— Ты кто?

Тварь помялась с ноги на ногу, пробубнила что-то подозрительно похожее на «Голлукс» и прибавила:

— Ты нездешний.

— А у тебя дырка в заднице вместо рта! — Шадрах засмеялся, пока по его лицу не потекли слезы.

— Ты откуда? Что у тебя на руке? — осведомилось существо.

— Это голова суриката, — пояснил мужчина, когда немного пришел в себя. — Я пришел сверху, оттуда, где светит солнце.

— Голлукс ни разу не видел солнца.

— Я тоже ни разу не видел таких, как ты.

— Я единственный Голлукс.

— Твой создатель — Квин?

— Да. Он воспользовался схемой из древней сказки. Какой у тебя изъян?

— Изъян?

— Здесь у каждого свой изъян. Голлукс желает знать, какой у тебя.

— Кажется, я свихнулся, сошел с ума, и у меня на руке сурикат.

Существо серьезно кивнуло.

— Вот уж правда изъян.

— А какой у тебя?

— Я — Голлукс. Голлукс без единого порока. Мой изъян — это место. Голлукс не должен был храниться в черепе Лебедепчела. Это его недостаток — взять Голлукса вместо мозга.

Шадрах поднял голову, посмотрел налетающую карту и спросил:

— Тогда скажи, какой у нее изъян?

— Кратковечность, — ответил Голлукс. — Карте полагается долго жить. А эта уже умирает: кружит все ниже и ниже, и память ее слабеет. Не знаю, куда ты собрался, но с ней не дойдешь.

— Не слушай его, — вмешался сурикат. — Эта тварь, видно, любит почесать языком. И даже не представляет, о чем говорит. С картой все в порядке. Она тебя приведет куда нужно.

Бывший мозг отозвался, не дав мужчине ответить:

— Я — Голлукс. Голлуксу многое известно. Он знает, что карта скоро умрет. У суриката есть изъян: он — только голова. У тела была половина правды, у головы была половина правды. Карта летает все ниже и ниже. Кругами.

Прекрасная птица и впрямь потускнела; острые крылья чуть ли не задевали волосы Шадраха.

— Что-то мне подсказывает, Иоанн, — произнес мужчина, — что ты врешь.

— Но мы же так породнились, — насмешливо отозвался сурикат. — И ты поверишь не мне, а этому куску сырого мяса?

— Голлукс — порочное место, а не порочный Голлукс, — ответило существо.

— Голлукс действует на нервы, — процедил Иоанн Креститель. — Голлукс очень много болтает.

— А я ему верю, — сказал Шадрах и спросил, обращаясь к четырехпалому: — Ты знаешь, где Квин?

— Голлукс, он знает.

— Нужно идти туда? — Мужчина указал в ту сторону, в какую шел прежде.

— Нет.

Мужчина лукаво покосился на Иоанна Крестителя:

— Ага, значит, туда? — и ткнул пальцем в обратном направлении.

— Нет.

Шадрах указал в противоположную от моря сторону, где высились горы.

— Нет.

— Говорю тебе, он сам не понимает, что несет! — прошипел сурикат.

— Осталось только море, Голлукс.

— Голлуксу известно, что никакого моря нет.

— Совсем спятил, — встрял Иоанн Креститель. — Прикончить бы его! Правда, лучше убей! — Он попробовал укусить своего спутника за руку.

Шадрах и ухом не повел.

— Что это значит? — спросил он у Голлукса.

— Это не море. Это рот существа, которое держит в себе Квина. Посередине рта вы его и найдете. Я — Голлукс. Голлукс — порочное место, но не порочный Голлукс.

— Хватит уже, — зашипел сурикат, — не слушай ты его.

— Молчи, Иоанн, — отрезал человек и вновь обратился к Голлуксу: — Знаешь, как туда добраться?

— Пешком. Шагайте по воде. Если вам известен путь.

— А тебе он известен?

— Да.

— Проводишь нас?

— Я — Голлукс, который делает, что хочет. Но Голлуксу приятно оказать услугу тем, кто спас Голлукса из порочного места.

В этот миг утомленная карта, описав широкую предсмертную дугу, приземлилась у ног мужчины. Ее состарившееся тельце покрыли морщины и трещинки. Сияние окончательно потухло. И все-таки Шадрах за всю свою жизнь не встречал ничего прекраснее.

Глава 8

Шадрах смотрел на мерцающие волны. Ему не очень хотелось вручать свою судьбу в лапы незнакомой твари, однако что еще оставалось? Карта умерла. Иоанн Креститель тоже умирал. Мужчина мог бы шагать по берегу до бесконечности, но так и не достичь цели. По дороге его в любую минуту могли растерзать создания Квина. А двадцатью четырьмя уровнями выше ждала Николь.

— Голлукс, — произнес мужчина с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал, — показывай дорогу. Я за тобой, только иди впереди.

Тот повернулся и пошел прямо в море. Вскоре тело скрылось в волнах, торчала одна лишь голова на стебельке шеи. И вот когда ему оставалось утонуть или отрастить жабры, Голлукса начало поднимать, и он оказался целиком над водой.

— Чтоб мне провалиться, — сказал Шадрах.

Иоанн Креститель фыркнул.

— Идиот, здесь нет никакого чуда. Разве не видишь?

— Плевал я на чудеса; это больше, чем я или ты могли представить.

Голлукс побегал по воде, чтобы определить безопасные границы перемещения. Теперь и Шадрах разглядел под его ногами гладкую темную поверхность в форме крыла. Над волнами раздался пронзительный голос:

— Голлукс говорит, идите быстрее! Сейлбер долго не ждет.

— Иду! — крикнул мужчина и бросился вперед, поднимая брызги.

Теплая, очень плотная вода казалась почти живой. Сурикат остервенело грыз мужчине руку беззубыми деснами, плевался и вопил:

— Он нас убьет! Он врет!

Пока на полпути, по лодыжки в воде, Шадрах не остановился, чтобы засунуть Иоанна Крестителя в карман.

* * *

Строго говоря, сейлбера нельзя было назвать лодкой (впрочем, мужчина настолько свыкся с чудесами, что настоящая лодка изумила бы его куда больше); скорее он походил на длинного тонкого мускулистого осьминога с чудовищно гигантским плавником и фосфоресцирующими фарами вместо глаз. Кончики его «крыльев» извивались, создавая маленькие водовороты. Крепкая спина даже сквозь ботинки напоминала наждак. Сейлбер скользил по волнам бесшумно, без видимого трения (не то что подземный поезд), а в это время Шадрах шатался, пытаясь удержать равновесие. Потом он приноровился к ежеминутным изменениям курса с поправкой на турбулентность и расслабился.

Теперь, когда не нужно было напрягаться, чтобы устоять на ногах, мужчина сумел рассмотреть окрестности, да и весь распахнувшийся вокруг мир тридцатого уровня. Темный воздух отличался особой легкостью: наверняка здесь никогда не собирались тучи. Сумрак на все лады менял свои оттенки, переходя от сизого холмистого фона к поблескивающей кромке прибоя, к синеватым подтекам неба, наконец, к зеленоватому и, казалось, воистину бескрайнему морскому простору. К аромату соленой пены примешивался крепкий дух подводной живности, сладкое зловоние падали, да еще откуда-то издали, словно эхо запаха, веяло сгоревшей ржавой техникой. Что сталось бы с этим миром, пролейся сюда хотя бы луч света? Может, он съежится и умрет — или же восстанет, чтобы навеки поглотить солнце?

Голлукс ровно стоял на голове сейлбера, за которой тянулись две пенные дорожки. Жидкие волосенки четырехпалого существа колыхались на усилившемся ветру. Вода громко булькала. Сейлбер шумно рассекал волны. А Голлукс помалкивал.

Когда линия берега канула в безвестную мглу, Шадрах полюбопытствовал:

— Что, если наша «лодка» надумает нырнуть?

— Тогда, считает Голлукс, мы утонем.

Мужчина устроился поудобнее, то есть попросту уселся на спине сейлбера.

— А есть такая вероятность?

— Только если сейлбер надумает нырнуть.

Шадрах прикинул и решил, что спутник над ним издевается.

* * *

Некоторое время спустя мужчина услышал далеко впереди стук барабанов.

— Голлукс? Это что за шум?

— Горько признаться, Голлуксу это неизвестно. Но Голлукс думает, мы скоро все узнаем.

— Очень мудрое замечание.

— Голлукс не мудрый. Голлукс есть Голлукс. Не больше того. И не меньше…

В конце концов открытый морской простор загромоздили большие, быстро плывущие плоты, на которых высилось что-то вроде соборов. Барабанный бой усиливался, вскоре от него уже болело в ушах. Когда над головой выросли первые шпили, стало видно: флотилией управляют исключительно сурикаты. Шадрах достал свою бляху и снова присел, потому что сейлбера начало покачивать на серьезных волнах.

— Они-то откуда взялись? — произнес человек. — Это не опасно?

— Голлукс говорит, обычно плоты носятся по течению, повинуясь ветру. А сегодня они стремятся к берегу. Не знак ли это опасности? — спрашивает себя Голлукс. Голлукс не чувствует никакой угрозы лично для себя, но не может судить о ваших чувствах…

— Спасибо. Тебе, как всегда, удалось рассеять все мои страхи.

Даже вопреки недоброму предчувствию, Шадрах проникся благоговением и восхищением, глядя на проплывающие мимо обсидиановые храмы со строительными лесами. Вокруг суетились тысячи сурикатов самого разного роста и вида, самой разной масти — от белой до ржаво-рыжей, мохнатые и щетинистые, с висячими и вывернутыми ушами, — и никто не взглянул со своего нашеста вниз; все пристально смотрели на берег, так что Шадраху стало не по себе. Казалось, этими напряженными взглядами сурикаты желали еще быстрее подогнать плоты к цели. От мускусного запаха мужчина расчихался. Сердце у него ослабло, и он готов был поддаться страху, свернуть назад, но тут перед глазами возник образ Николаса. Шадрах продолжал держать перед собою бляху, точно боевой щит.

Сурикаты не говорили ни слова — ни ему, ни друг другу. Окидывая взглядом шпили, леса и широкие гладко струганные доски между плотами, мужчина не находил ни одного подвижного матроса. Нет, все стояли и молча смотрели. Огни, пылающие в сердцевинах нежно качающихся на волнах городов, плевались искрами и стекали потоками по желобам; на них не обращали внимания. Разило раскаленным добела железом, шумели исполинские моторы, помогая флотилии держаться на плаву…

Скользя между плотами, Шадрах увидел то, чего не заметил прежде, обманувшись неподвижностью их команд: со шпилей и подмостков, похожих на почернелые скелеты гигантского зверя, спускались петли, свитые из веревок, проводов и гибкой проволоки, а в петлях качались сотни ганешей и прочих не-сурикатов. Безжизненные, обмякшие тела висели прямо, головы покоились на вытянутых шеях, точно во сне.

Итак, молчание не было связано с появлением Шадраха. Мужчина вдруг почуял разлитый в мертвой тишине сильный и настороженный страх.

— Они плывут прочь от середины, — произнес Голлукс без тени своей обычной напыщенности. — Прочь от Квина.

— Какая разница, — прошептал ему Шадрах, — какая разница между морскими жителями и теми, кто на суше?

— Голлуксу известно только одно отличие: сухопутные знают о своих изъянах, а морские — не знают.

Некоторое время спустя безмолвные плавучие города канули вдаль, и перед странниками снова раскинулся бесконечный простор. Сейлбер прибавил ходу. Волны были усеяны светящимися зеленоватыми крапинами, которые завивались крохотными воронками. Вода, как это ни странно, пахла перечной мятой. Мужчина снова поднялся и пристегнул к руке Иоанна Крестителя.

— Как самочувствие? — спросил он у головы.

— Ноги совсем отнялись, — пожаловалась та. — Совсем отнялись. Скоро конец, наверное.

— Мы почти у цели.

— Ну и что? Я-то умираю. Отключаюсь. Вырубаюсь. Почти мечтаю безвременно уйти, лишь бы больше не смотреть на твою противную рожу.

— Я только что видел большой плавучий город сурикатов. Ты вырос в таком же?

— Тебе-то не все равно?

— Ну да. Но надо же как-то поддерживать разговор, хотя собеседник из тебя никудышный.

— Сказать тебе, что бывает, когда сжигаешь кому-нибудь тело, выдираешь зубы, приклеиваешь голову на блюдо и заталкиваешь в ухо бомбу? Такой человек ненавидит тебя до скончания дней.

— Ты же не человек, — возразил Шадрах, однако умолк.

А впереди что-то очень огромное затмило собой полумрак небес и моря. С первого взгляда мужчине померещились гигантские челюсти, утыканные острыми блестящими осколками для освещения. Таинственная гора вздымалась и опадала вместе с волнами.

— Что это, Голлукс?

— Это и есть наша цель, там обитает Квин…

Чуть погодя Шадрах увидел, что разинутые челюсти ему вовсе не почудились. Гигантские, увешанные водорослями зубы поднимались на шесть сотен футов над поверхностью моря. Мясо десен и губ изрыли оспины и шрамы — следы, оставленные не то жестоким обращением, не то давно минувшими годами.

— Голлукс, эту рыбину тоже создал Квин?

— Да, вырастил из головастого малька…

Глаз существа — вот что прежде всего внушало смятение. Горящий подобно прожектору, он обшаривал винно-черное море, пронизывая лучом кромешные пучины. Темный иссиня-зеленый зрачок и золотые жилки, змеящиеся по роговице… Боже, да один этот глаз был размером с некрупный космический корабль! И он крутился как сумасшедший, как сумасшедший, как сумасшедший, бессмысленно и нервно, и яркий свет пробивал морскую толщу на многие сотни футов, скользя по плавникам и щупальцам прочих глубоководных созданий, подлинным извилистым телам, спешащим увернуться от луча, как от ножа.

Причина волн, которые все чаще захлестывали сейлбера, сделалась очевидной чуть позже: далеко-далеко впереди метался из стороны в сторону хвост рыбины, удерживая ее на одном и том же месте, словно вечно голодная тварь ожидала, покуда к ней приплывет весь мир, чтобы поглотить его. Где-то посередине тела с той же целью не менее усердно работали боковые плавники левиафана, похожие на резное кружево, хотя каждый тянул на двадцать, если не тридцать тонн. А внутри, в самом чреве, творил свои волшебные чары Квин.

Рыба не просто состарилась, ее избороздили шрамы. Повсюду на коже цвели малюсенькие костры. Местами они угасали, стоило левиафану подняться метров на тридцать (по прикидкам мужчины) и низвергнуться вниз. По шкуре чудовища ползали некие твари, напоминающие крохотных паразитов (а ведь каждый был куда больше Шадраха). Они сновали по вертикальной поверхности и занимались какими-то странными делами. Видимо, обслуживали рыбу. Чтобы не развалилась на части. Чтобы не погибла. То были чешуйчатые, насекомоподобные, членистоногие существа без голов, состоящие только из челюстей и конечностей. Закованные в хитин. Ужасные видом. Слепые. Безмозглые. Созданные для единой цели. Увидев такое, мужчина понял тех, кто почитал Квина чуть ли не богом.

Между тварями копошились еще сурикаты и прочие звери всех видов — они сражались между собой. Схватки в основном разгорались вокруг костров, и многие скатывались с крутых боков прямо в воду, где без единого вскрика исчезали в пастях невидимых морских созданий. А уцелевшие продолжали безжалостную игру с единственным правилом — уничтожать друг друга.

От левиафана разило тухлятиной. Чудовище гнило. И гнило заживо.

— Голлукс, что здесь творится? — спросил Шадрах.

— Истощение всех систем. Полная гибель. Рыба — это система. Сурикаты — тоже системы. Чересчур много систем. Замешательство. Что-то сбилось. Системы воюют друг против друга.

Там, где встречались изгибы челюстей, великих и уродливых, были построены доки с лестницами, ведущими в рот. Когда сейлбер повернул к одному из них, мужчина разрядил пистолет и достал дополнительную обойму.

— А почему, — полюбопытствовал он, щелкнув предохранителем, — рыба себя так тихо ведет? Почему не бьется в воде?

Голлукс повернулся и даже без глаз ухитрился скорчить презрительную мину: дескать, что за глупый вопрос.

— Квин создал ее без нервных окончаний, она не чувствует ничего такого, чтобы вздрогнуть или уйти под воду. Это самая тихая рыба на свете, и все благодаря его гениальности.

Лучше бы Квину хватило гениальности — а может, сострадания? — удалить нервные окончания Николаса, прежде чем браться за его преобразование. Даже если бы эту рыбу растерзали на части, заживо разделили между собой любители морских даров из заведений в районе Канала, она и тогда бы не пикнула. Вот это преимущество! Не ощущать собственной боли. Не иметь ни малейшего инстинкта выживания.

На металле доков плясали красные всполохи от костров. Багровые отблески выплескивались за края губ левиафана. Во рту чудовища пылал огонь, а оно терпеливо плыло себе дальше. И только в его очах, вращающихся в орбитах, точно у лунатика, застыл немой ужас.

Теперь уже глаз был для мужчины не просто глазом, даже не кругом, но иссиня-зеленой поверхностью, поглотившей горизонт. А что до безмолвной паники — так ведь существа не пощадили даже зрачка и прямо на нем дрались и умирали. Оставляя зияющие раны. От вони Шадрах закашлялся и зажал рот ладонью. Каньоны, скалы, соборы из плоти. Звуки схваток на клыках и когтях: то взвизгнет или залает сурикат, то грозно застрекочет еще более странная тварь. И шум усердной работы, издаваемый существами, построенными специально для обслуживания левиафана. Их не тревожило то, что чудовище уже умирает. Не волновала война, разразившаяся на его шкуре. Они просто делали свое дело, которым занимались многие годы: начищали до блеска чешую, ухаживали за ранами, могучими плевками гасили костры.

Сейлбер причалил у края доков. Гигантские краны и подъемные машины стояли бесхозными; все, кто хотел отсюда бежать, давным-давно это сделали. Металлические столбики были увенчаны головами людей и нелюдей. Шадрах на них даже не обернулся. Ему приходилось видеть кое-что и похуже. Мужчина первым соскочил на пирс, Голлукс последовал за ним. Сейлбер с громким всхлипом тут же нырнул и яростно заработал широкими крыльями, будто спешил как можно дальше и глубже уйти от своего безумного кузена-левиафана.

Едва ступив на пирс, Шадрах ощутил то сильное, то затухающее сердцебиение левиафана. И трепет плавников глубоко под водой, от которого и док, и он сам опасно качались, готовясь в любую минуту взлететь на воздух. Отовсюду доносилась ужасная музыка, что-то вроде погребальных рыданий. Высоко-высоко над головой опрокинутыми горными пиками сверкали колоссальных размеров зубы.

— Куда нам, Голлукс? — осведомился мужчина.

— Сюда, — отозвался тот, поднимаясь по ступенькам в рот левиафана.

Автоматическая лестница не работала: подъемный механизм забили гниющие тела, так что путешественникам пришлось шагать самим, опасливо переступая через остатки бойни.

Ступенек через десять навстречу мужчине метнулся съехавший по перилам ганеша, за которым бежал по пятам сурикат с дубинкой. Шадрах не успел и глазом моргнуть, как череп жертвы громко хрустнул под ударом, а тело шлепнулось ему под ноги. Мужчина пристрелил преследователя, не дав ему возможности проявить себя ни врагом, ни другом, и сурикат со знакомым хлюпающим звуком тоже рухнул у ног Шадраха.

— Не нравится мне здесь, Голлукс, — произнес мужчина. — Идем скорее, куда собирались.

— Голлукс тебе ответит одно: это просто гниющая рыба. «Нравится-не нравится» тут ни при чем.

Путешественники заторопились вверх по крутому склону, обходя груды тел, блестящие и скользкие от крови. Глядя на своего спутника, которому приходилось высоко прыгать со ступени на ступень, мужчина внезапно понял и поразился: бесконечно огромный даже для него, левиафан должен был казаться Голлуксу целым миром.

Взобравшись на губу чудовища, они сделали остановку и огляделись. По обе стороны, в нестерпимой близи, подобно скалам-близнецам высились челюсти. Исполинские зубы, каждый — размером с корабль, мерцали собственным белым светом; между ними сновали, очищая изъязвленные поверхности, гигантские чешуйницы. Достаточно было левиафану просто захлопнуть рот, щелкнуть зубами, и весь мир Квина исчез бы в капкане. Интересно, какая надобность — селиться внутри гигантского и опасного чудища?

Впрочем, челюсти привлекли внимание Шадраха лишь на секунду: он уже видел их издалека, и вблизи мало что изменилось. Куда больше его занимало чрево левиафана, в котором Квин устроил свою подземную империю.

Никогда еще ни одно существо не имело такой широкой, престранной и любопытной глотки. Верхний ряд зубов начинался по меньшей мере в четырех тысячах метров над местом, где стоял мужчина. А в бассейне горла находился целый мир, вырубленный из плоти, лишенной нервных окончаний.

Живописную картину озаряли сами челюсти — правда, непостоянным густо-желтым сиянием: кое-где зубов не хватало, некоторые провалились в десны или качались, грозя выпасть в любую минуту, или валялись на дне глотки. Местами куски прогнившей плоти отслоились и теперь лежали у входа зловонными грудами и лужами. С небосвода, вернее, из горла левиафана, дул горячий ветер, пахнущий кровью и разложением: так рыба управляла температурой своего тела, разгоняя холод погребения на тридцатом подземном уровне.

Стороны глотки представляли собой совершенно разные миры. По левую руку располагалось множество высоких и тускло-зеленых баков, среди которых были рассыпаны приземистые здания, вырубленные из мяса вдоль линии зубов и подпирающие их, чтобы не валились вовнутрь. В обиталищах и лабораториях, о назначении которых Шадрах не мог догадаться, кипела суета: мелкие схватки на чешуе левиафана переросли здесь в серьезные битвы. Сурикаты палили по своим и по чужим без разбора. На расстоянии миниатюрные сражения обретали занятно-медлительное свойство, а тактики — явную предсказуемость ритуальных игр. Одну особенно высокую башню охватило пламя, оно коснулась десны — и плоть левиафана съежилась и почернела, будто бумага, к которой поднесли спичку. Итак, чудовище поджаривалось как изнутри, так и снаружи, а между тем праздно держалось на воде и вращало глазом, ища пути к спасению. Пустые баки, разбросанные подобно гигантским бутылкам из-под вина, лежали открытыми либо треснувшими; над ними вился слабый зеленый дымок. Один из них на глазах у Шадраха сорвался с креплений (внутри завизжала неоформившаяся плоть) и покатился, ударяясь то одной стороной, то другой, пока не исчез в голодной и розовой тьме.

Но если левая половина рта левиафана являла собой обезумевший мир, то в правой царила противоестественная тишина. Квин насадил здесь еловый лес, в котором, несмотря на ветер, ничто не шевелилось, ни единая ветка. Мужчине почудился некий далекий проблеск, что-то вроде ручья и белого мостика над ним. Лес показался странно знакомым…

— Куда дальше? — спросил Шадрах.

— В чащу. Голлукс бывал там раньше.

— Почему в лесу так тихо?

— Там обитает Квин. Никто не пожелает его рассердить или навлечь его гнев. Квин — Живой художник. Квин создал Голлукса. И всех нас.

Дорожка в чащу стала дорогой агонии. По сторонам корчились на распятиях десятки существ. Шадрах не смотрел ни направо, ни налево; он только достал Иоанна Крестителя из кармана и заново пристегнул его к руке. Какая разница, как теперь с ним поступить? Голова обвела окрестности мутными глазами, принюхалась и произнесла что-то неразборчивое.

— Что ты сказал?

— Крабами пахнет. Чую еду.

— Еще немного, и мы на месте.

— Знаю. Еще немного, и мы покойники.

— Так до конца и будешь огрызаться?

— А что ты хочешь услышать?

— Ничего. Видишь, какие дела вокруг?

— Вижу. Хаос. Предатели порядка. Ходячие сны. Кошмары.

Веки Иоанна Крестителя задрожали и вновь сомкнулись. В сурикате осталось так мало жизни, что Шадрах был готов оставить беднягу на обочине, у подножий крестов, но у него не поднялась рука. Каким-то образом Иоанн Креститель стал человеку более чем попутчиком; он сделался талисманом. И потом, эта бомба в ухе…

* * *

Еще не добравшись до дна, мужчина наткнулся на добрую сотню Кэндлов. Дорожка резко вильнула вниз и направо, поворачивая вокруг огромного зуба, выпавшего из десны, по всей видимости, много лет назад, и тут перед Шадрахом выросла чаща. По сторонам темнели новые распятия, на которых аккуратно висели точные двойники жреца: большая половина тела — как у волка или койота, вытянутое лицо — почти звериная морда с желтыми глазами, в которых темнело давнее прошлое. Ноги оканчивались полуступнями, полулапами. Сзади безжизненно висели хвосты, покрытые коркой застывшей крови. Длинные конечности, походившие на гадюк, но в каком-то неестественном положении, казалось, были существам в тягость. А вдали разгоралось между зданиями огненное зарево. В отличие от всех предыдущих распятий здесь не слышалось ни единого стона. Странные создания не издавали ни звука. На перекладинах их держали гайки с болтами; нечего было и думать о том, чтобы снять кого-нибудь из несчастных.

— Кэндл? — кричал Шадрах, шагая по дорожке. — Есть среди вас Кэндл?

Ближайший к нему казненный поднял голову, поморгал залитыми кровью глазами, но ничего сказал.

— За что вас так? — спросил мужчина.

Голлукс нетерпеливо сновал у него под ногами и что-то глухо бормотал.

— Так поступают с предателями, — прошептал Иоанн Креститель. — То же будет и с тобой.

Сурикат захныкал, открыл и тут же захлопнул рот.

А пригвожденный ко кресту наклонил голову, насколько это было возможно, чтобы взглянуть на Шадраха.

— Я — жрец из церкви Квина. Квин больше не нуждается в жрецах для своей церкви… — Он закашлялся кровью и слабо тявкнул.

— Помочь тебе спуститься? Я бы…

— Смерть уже близко. Добей меня или оставь в покое. Вот и все.

Однако человек не мог прикончить поддельного Кэндла, потому что знал: если сейчас совершить кровопролитие, то все насмарку, он будет совершенно бесполезен при встрече с Квином. Даже просто медлить ради этого разговора значило терять драгоценные минуты. И вот, уступив причитаниям Голлукса, мужчина тронулся дальше, обещая себе… что именно? В общем-то ничего. Не наступило еще время для обещаний. Единственное, чему он хранил теперь верность, — это желание убить Квина и спасти Николь.

* * *

Но вот и дорожка из белого камня, сбегающая в долину, поросшую темными елями… Впереди зажурчала вода, и за колючими лапами мелькнул красно-белый мостик… В ноздри ударил густой хвойный запах… И Шадрах наконец-то понял: он видел этот лес в голове своей любимой, в ее разуме. Неужели такое же место существует и над землей? Или же он до сих пор продирается сквозь сны Николь, а может, сквозь цепь реальных событий, только болезненно искаженных, как отражения в кривом зеркале? Неожиданная мысль на миг сбила скитальца с толку (ведь это могло означать, что она его все-таки любит… впрочем, мужчина не мог допустить над собой такой жестокости). Однако белые камешки очень даже по-настоящему хрустнули под его ногами, да и под лапами Голлукса тоже…

Спутники прошли по мосту, где манящие крабы охотились на красных и черных бабочек, и сразу же увидели белостенный дом, крытый соломой. Прямо на крыше птицы свили себе гнезда, наплевав на чары Квина… Или он сам их заставил?

— Пришли?

— Да, — ответил сурикат, чем немало удивил Шадраха. — Вот это место. Не входи. — Он заглянул мужчине в глаза. — Тебе оттуда не выйти.

— Как твое настоящее имя? — спросил человек. Внезапно ему это показалось очень важным, после всего, что они вместе пережили. — Не Иоанн, не Бремя, не Сальвадор. Как?

Сурикат покашлял кровью, высунув бледный язык, и произнес какое-то слово, похожее на стрекот двух жуков.

— Вот как меня зовут по-настоящему. Тебе никогда этого не выговорить. Ни одному из людей такое не под силу.

— Это точно, — согласился мужчина. И, повернувшись к другому спутнику, спросил: — Мы пришли?

— Да, — подтвердил Голлукс.

— Тогда веди.

* * *

Внутри обнаружился длинный безлюдный коридор, уставленный стеклянными контейнерами, в которых обитала разве что мертвая пыль, — а в самом конце находилась еще одна управляемая версия Квина с печальным восточного типа лицом, качающимся на предлинной шее. Прозрачные террариумы, вживленные в плоть желтовато-землистого цвета, прикрывала черная панель. Шагая вперед, неприятно пораженный Шадрах держался как можно ближе к Голлуксу и даже взвел курок. Пустота нагоняла больше ужаса, чем сотня чудовищ. Голова на длиннющей шее покачалась как маятник и хитро посмотрела на пришедших.

— Я Квин. Что вам нужно?

Голлукс ничего не ответил.

А вот мужчина ответил:

— Врешь. Ты — дистанционная версия. Искусственная конструкция.

С этими словами он вскинул пистолет и выстрелил по фальшивой голове. Та шлепнулась на черную панель. Позади на стене заблестело алое пятно. Существо передернулось. Содрогнулось. И медленно выпрямило шею.

— Ты прав, — произнесла подделка, пристально глядя на человека и улыбаясь, в то время как из раны хлестала кровь, — это не я.

Тут плавно разъехались потайные двери, за которыми показалось кресло с откидной спинкой. По сиденью растекалась полужидкая масса бледной плоти, покрытой шрамами. Где-то в лужице из бесконечных двойных подбородков (похоже, будто в ней извивались личинки) сверкали в желейных орбитах невыносимо синие глаза. Из некоего незаметного мужчине отверстия прозвучал мелодический смех.

Как и все творцы, Квин сильно проигрывал по сравнению со своими созданиями. Можно было подумать, Шадрах повстречал кретина, который по случаю оказался гениальным голохудожником. Если бы не страх и не напряжение, мужчина расхохотался бы в голос. Надо же было искать великана, чтобы найти этот жалкий кусок мяса!

— Не ожидал? — осведомилась дистанционная версия.

— Есть немного, — соврал Шадрах.

— А что ты хотел увидеть? Огромную голову? Красавицу? Чудовище? Может, огненный шар?

— Ничего такого. Просто чудно. Оказывается, ты еще аморфнее, чем идея.

В синих глазах мелькнуло нечто вроде разочарования. Местами, там где мясо не так просвечивало, виднелись нарождающиеся руки и ноги.

— Ты что же, всегда был таким? — спросил мужчина.

Теперь, когда он нашел Квина, спешка последних дней уступила место ноющей усталости и жажде ответов.

— Не всегда. Я куда больше напоминал человека. Но это в прошлом.

— А что случилось?

Плоть изобразила мрачную ухмылку, глаза принялись танцевать по телу.

— Наступает момент, когда человеческое тело уже не в состоянии оправиться после изменений. Я упустил это время. Слишком долго ставил опыты на себе и потратил на свои создания слишком много собственной ткани.

— Ты что-то не удивлен нашей встрече. Видишь у меня в руке пистолет?

— Чему же удивляться? Я давно ждал тебя или кого-нибудь в этом роде. У меня куча врагов. Одни появились по недоразумению, других я злил нарочно. Так получилось: тебе первому хватило упрямства и глупости, чтобы дойти до цели. Полагаю, ты собираешься меня убить. Да на здоровье, убивай. Это ничего не изменит. Я сделал все, что нужно. Запушенного уже не остановить.

— Ты имеешь в виду войну там, снаружи?

— Нет, нет, нет. Время от времени я стравливаю их между собой. Уцелевшие дают начало более здоровому роду. На этот раз речь о чем-то более долговременном.

— Что это была за игра, ради которой ты изменил Николаса и забрал Николь на органы?

— Имена мне плохо даются. Вероятно, я что-нибудь сделал с этими людьми, а ты явился отомстить. Ну что же, мсти. Но я не в курсе, о чем ты говоришь. Моя империя широка и пространна. Не держать же в памяти каждую неудачу, каждое перемещение. Если покопаться в памяти, наверное, что-нибудь да всплывет… Возможно, я забавлялся с человеком по имени Николас. А может, и нет. И потом, откуда тебе известно, что это не я их создал? А если так, разве не за мной остается полное право поступать со своими произведениями так, как мне заблагорассудится? У тебя на лице написано, что они появились на свет из чана. Знаешь, я долгие годы был городским инженером по рождениям и вполне мог сотворить обоих. А если так, то мне и следовало о них позаботиться. А теперь послушай своего создателя, Голлукс, и прикончи этого человека.

Шадраха едва не застали врасплох. Спутник метнулся к нему (хотя и сам выглядел удивленным), но мужчина отстрелил ему ноги.

Извиваясь на земле, несчастный проговорил:

— Голлукс не рассчитан на сражения. Голлукс не может передвигаться без четырех конечностей.

Шадрах отсек ему лазером шею, так что мозги хлынули наружу, и снова навел оружие на Квина.

— Какая жалость, — произнес тот. — Хороший был Голлукс, верный. Старался исполнить мою волю. Может, ему вовсе и не хотелось тебя убивать. Но попытаться стоило. Сам не понимаю, зачем я это сделал: должно быть, еще цепляюсь за жизнь. Знаешь, даже не верится, как это нас, людей, размягчает, если долго-долго бубнить ни о чем.

— Почему? — спросил мужчина.

— Что — почему? Почему я превратился в кучку мяса? Или стал бионером? Что — почему? Говори точнее.

— Ты зарезал мою любимую и продал ее на органы! А потом послал меня к Леди Эллингтон, только чтобы я об этом узнал! — Отчаянный вопль Шадраха сотряс стены дома.

Дистанционная версия улыбнулась. Глаза в лужице плоти пристально смотрели на человека.

— А если меня это позабавило, Шадрах? А вдруг это было занятно — по крайней мере тогда? Или может, я не имею ни малейшего понятия, о чем ты здесь толкуешь. Честное слово, неужели ты думаешь, у меня есть хотя бы одна причина что-то тебе говорить?.. Просто смешно, с какой легкостью люди утрачивают контроль над собой. Мои сурикаты никогда не выходят из себя. По сравнению с ними вы такие задерганные существа и в то же время такие поверхностные… Есть вероятность, что я создал обоих — Николь и Николаса. И, может статься, нарочно недодал брату настоящего таланта, чтобы рано или поздно парень пришел ко мне. Допустим, я наблюдал за сестрой каждый день ее жизни, покуда она не предоставила в нужное время необходимый непредсказуемый элемент — тебя. И все для того, чтобы ты явился и подарил мне смерть. Разве это не самый захватывающий генетический опыт в истории? Так тонко воспользоваться своей властью? Так много знать? Не верится, что я способен на подобное… Или предположим, ничего этого на самом деле не было, и ты попал сюда только благодаря слепой удаче и собственной настойчивости…

— Замолчи, — оборвал его Шадрах. — Я тебе не верю. Ты прекрасно знаешь, кем был Николас. И кто такая Николь.

— Можешь заткнуть меня навсегда, если убьешь. Ты можешь… но вдруг я все наврал? Тебе никогда не обнаружить правды. Положим, я — самый великий лжец, которого видел свет. Ты разрываешься между желанием прикончить меня и желанием выяснить почему. Что, если можно получить и то, и другое?

— Хватит и первого.

— Ага, тебе интересно. Тогда начнем снова: что ты хочешь узнать?

— Какой у тебя план? Чего ты намерен добиться… — мужчина обвел руками вокруг, — …всем этим?

— Планы. Планирование. Сначала ничего такого не было. Единственное, что я планировал, — это действовать без всякого плана. Но это быстро наскучило. Я научился ненавидеть людей, и план появился сам собой. Человеческая раса устарела, сказал я себе. Почему бы не сделать новую? Или все не так. Возможно, я потерял рассудок.

— Допустим, ты что-то задумал. Что?

— С какой стати я буду рассказывать? Сейчас объясню с какой. Запущенного уже не остановить, вот с какой. Люди, живущие над землей, даже и не задумываются над подтекстом «игрушек», которыми я наводнил город. Человечество просто использует их для престижа и облегчения собственной жизни. Никто не пытается раскинуть мозгами: а что это значит? Никто не поверит в гигантскую рыбу, во рту которой скрывается целый мир. Скажи — и тебя поднимут на смех. Даже если увидят своими глазами, все равно усомнятся. Вот почему людская раса обречена: слишком ограниченное воображение. Никаких мыслей о последствиях.

— Не очень-то заносись, — ответил Шадрах. — Это ты здесь обречен.

— Нет, это человечество вымирает. Ведь как оно распорядилось отпущенным временем? Безрассудно растратило. Каждое новое поколение — лишь бледное эхо предыдущего. И я сказал: довольно. Хватит, я сказал! Уступите место другому виду.

— Ты свихнулся. Мир станет лучше, когда ты умрешь.

— Вот тут я согласен, Шадрах. Моим созданиям нужен мученик. Им нельзя без бога, сущего на небеси. Для целостности им не хватает мифа о человеческом насильственном вмешательстве. Это все, что можно сделать с их генами. Взгляни на меня: уж я-то знаю. Прочее — лишь обстановка. Прочее — только религия. Убей меня, и запустишь медленный процесс вымирания своей расы, ибо эта смерть и станет первым знамением, первым символом; за ним потянутся другие, и вот однажды люди вдруг обнаружат, что бывшие рабы сделались их господами. А если ты меня не убьешь, будь уверен: я сотру из этого города всякое воспоминание о тебе и твоей любимой. Непременно разыщу Николь (допустим, что мне еще неизвестно, где она) и прикончу.

Вот и пробил час твоей самой главной проверки на человечность. Оставишь меня в живых, чтобы выиграть еще немного времени для своей расы, или оттянешь кончину отдельного индивидуума? И что подумает Николь, если ты спасешь ей жизнь, но при этом пожертвуешь целым видом?

— Положим, ты не врешь. Положим, это правда и все твои прогнозы точны. — У Шадраха все сильнее раскалывалась голова.

Казалось, он слушает гипнотизера.

— И вот еще что: если я в самом деле запрограммировал Николь, а ты убьешь меня и вернешься на поверхность, сможешь ли ты доверять ей, как раньше? Не будешь ли вечно ждать предательства?.. Эй, ты что делаешь?

— Сейчас увидишь.

Мужчина переключил пистолет на двухдюймовый луч. И принялся прожигать круглое отверстие в стекле, под защитой которого укрывался Квин. В жилах Шадраха струился жидкий лед. Решение было принято. К чему размышлять?

— Думаешь выкрасть меня? Это ничего не даст. Там, снаружи, тебя растерзают на части.

Мужчина почти закончил резать.

— Если собрался меня убить, ты выбрал очень нелепый способ.

Стеклянный круг упал и разбился об пол. Дистанционная версия попыталась ударить человека, сам же Квин забился в угол.

— Я передумал — не хочу умирать. Не сейчас. Может, мы как-нибудь договоримся?

Шадрах переключил оружие и перерезал шею дистанционной версии; голова бессильно упала. С голосом было покончено.

Мужчина вытащил Квина из укрытия, бросил его на стойку и бил по нему рукояткой пистолета, пока тот не сделался склизким от крови.

Все еще пристегнутый к его руке, Иоанн Креститель невольно содрогался и повторял как заведенный:

— Лучше бы я сдох в платяном шкафу.

А Квин уже ничего не говорил. Он умер.

Шадрах отстегнул суриката. Щелкнул выключателем бомбы в его ухе. И положил голову рядом с Квином.

— Прощай, Иоанн, — сказал мужчина. — Прости. Может быть, твой род и захватит мир, но этого не случится, пока я жив. А может, и никогда.

Убегая к двери, за миг до того, как взрыв отбросил его в чащу, опалив спину, мужчина услышал (как ему показалось) последнее глухое проклятие суриката.

Глава 9

Потом все было довольно просто. Не приходилось даже задумываться. Шадрах опомнился после падения, убедился, что в доме ничто и никто не уцелел, и пустился обратно к выходу из рыбьего рта. Мужчина оглох от взрыва и долго клял несостоявшихся грабителей за эту дурацкую бомбу. На что они, интересно, рассчитывали? Сбыть его и свои останки банку органов?

Мимо пробегали сурикаты. Озабоченные, встревоженные, они торопились к дому и не замечали постороннего человека, а тот не обращал на них внимания. Он даже не потрудился показать свою бляху.

У доков Шадрах заметил свободного сейлбера, который почему-то замешкался неподалеку, добрался до него вплавь, и тот на всех парах устремился прочь от левиафана. Едва лишь огромная рыба растаяла вдали, мужчина отбросил всякие мысли о ней. Его куда больше тревожило капризное настроение сейлбера, который сначала несколько раз устроил «ложную тревогу», а потом просто взял и нырнул, оставив единственного седока путаться в складках тяжелого плаща; между тем берег еле-еле виднелся на горизонте. Несколько страшных минут мужчина думал, что утонет из-за своей одежды, однако продолжал барахтаться на глубине примерно в десяток футов. Но вот он скинул ботинки, отчаянно вывернулся из рукавов и, избавившись от плаща, почти без дыхания вылетел на поверхность, как пробка.

К счастью, течение было слабым, а Шадрах отлично плавал. Наконец он ощутил под ногами землю и поднялся из воды, промокший до нитки, будто нежданный призрак, эхо, тень самого себя в прошлом. Мужчина вообразил, что его никто не видит. Да и кому было нужно смотреть на него?

Берег превратился в кладбище плавучих соборов, покинутых сурикатами, — черных, неразличимых, нагромоздившихся друг на друга. Шадрах пристрелил двух псов, которые рыскали между плотами; хищники даже не успели его заметить. Мужчина ничуть не сожалел о своей преднамеренной жестокости. Уж лучше прикончить любое живое существо, что встанет на дороге, чем никогда больше не увидеть света. С помощью лазерного пистолета Шадрах зажарил одного пса на вертеле и поел немного мяса.

Подкрепившись, он встал и огляделся. Мужчина был в одиночестве — впервые с тех пор, как подобрал Иоанна Крестителя. Без головы на руке казалось, будто бы телу чего-то недостает. Не к кому было обратиться за помощью. Шадрах не представлял себе простого пути на поверхность. Возможно, путей вообще не осталось. Но это уже не пугало. Во рту совсем пересохло. Внутри ощущалась гулкая пустота. Мужчина чувствовал себя трупом. Может, оно и к лучшему. Учитывая, какие перегрузки любви и ненависти он только что испытал, Шадраху даже хотелось побыть немного пустым.

Красные огни пролетающих над головой поездов сливались в натянутые улыбки. Человеку предстояло добраться до рельсов и отыскать выход на волю. Отчего-то задача не казалась такой уж невозможной.

Мужчина начал карабкаться. Дорогу то и дело преграждали валуны и вышедшие на поверхность пласты горных пород. Скалу покрывали гигантские пятна пурпурного лишайника. Между камнями ютились чахлые деревца. Неведомые существа, громко булькая, плюхались вниз по отрогам, синхронно шевеля ресничками, которые заменяли им глаза. Эти твари пугали Шадраха, но сами не замечали его; спустя какое-то время и он к ним привык. Подъем превратился в ритмичное восхождение, мозоли на руках пульсировали тупой болью, хриплые, натужные вздохи не отвлекали внимания. Мужчину больше не занимало собственное тело.

* * *

Наконец Шадрах оказался у двери Рафты. К этому времени он уже скатился в некое совершенно новое измерение усталости. Ободранные руки, обожженная спина и задетое пулей ухо ужасно саднили, а ноги просто отваливались после изматывающего восхождения. Мужчина дрожал, как бокал из тончайшего хрусталя (такие были у Леди Эллингтон), если стукнуть по нему ложечкой.

Вскарабкаться к рельсам оказалось не труднее, чем добрести по ним до вокзала. Поезда, грохоча, пролетали мимо с пугающей частотой; Шадраху приходилось вжиматься в боковые ниши, чтобы остаться в живых, и потом еще долго трястись всем телом. Поэтому на станции мужчина переждал несколько часов, чтобы перевести дух. При помощи бляхи он даже вытряс из вольного торговца немного еды. Мимо так и шныряли жуткие фигуры, но Шадраху они казались вполне нормальными, почти как люди надземного уровня. Мужчину разбирал смех. То, что для него теперь само собой разумелось, превышало любые человеческие ожидания. Вести о смерти Квина еще не достигли вокзала (или попросту миновали его), поэтому все выглядело по-прежнему.

Немного набравшись сил, Шадрах продолжал прокладывать себе дорогу к жилищу Рафты, уровень за уровнем. Все это время где-то над ним горел непобедимый свет, в лучах которого мужчину ждала Николь. Так он надеялся. Скиталец уже не прятал оружия — наоборот, держал его перед собой. Но даже когда приходилось стрелять, Шадрах ощущал себя перепуганным мальчиком, который жаждет, отчаянно жаждет вырваться на свет.

* * *

И вот он добрался — и постучал.

Последовало молчание, потом дверь открылась. На пороге стояла Рафта. Психоведьма уставилась на мужчину с каким-то благоговейным ужасом.

— Она… она еще здесь? — произнес Шадрах.

Рафта нахмурилась.

— Ты пришел как раз вовремя, чтобы снова испортить ей жизнь. Николь в сознании. Она уже ходит.

— Ходит?

— Да, — ответила психоведьма. — Прошу.

И проводила его в приемную. Николь сидела на кушетке и смотрела в пол. Ноги у нее были белыми, как у призрака, но зато целыми. На изможденное лицо ниспадали пряди волос. Рафта одела больную в черные брюки и простую белую рубашку. Сестра Николаса чем-то напоминала новорожденную.

Шадрах покачнулся и чуть не упал, однако нашел в себе силы сесть рядом с ней. Для него наступила минута, от которой зависела вся дальнейшая жизнь. Мужчина не отводил взгляда. Он пил облик своей милой, как жаждущие пьют воду. Шадрах любовался тем, чего не чаял увидеть.

Рафта с непроницаемым выражением лица оставила их наедине.

— Ужасно выглядишь, — сипло сказала Николь. — Как дела?

Мужчина ощупью нашел ее руку и нежно сжал. От одного лишь прикосновения по телу разлилось тепло. Шадрах никак не мог заговорить: незаконченные предложения путались и в голове, и на языке.

— Рафта сказала, — прохрипела Николь, потом откашлялась и начала снова: — Рафта сказала, ты в меня заглядывал. Ты читал мои мысли… был мною.

— «Разве ты меня не почувствовала? — подумал он. — Может, я причинил неудобство?» А вслух произнес:

— Мне показалось… Показалось, так надо, чтобы тебя защитить.

— И что ты там нашел? — Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Красоту. Отвагу. Ум.

— Конечно, и разные гадости.

Мужчина пожал плечами.

— Да нет, ничего такого.

— Но ты увидел, Шадрах. Видел? Теперь ты знаешь?

— Да, — кивнул он.

Признание далось ему с болью, но принесло горьковато-сладкое облегчение.

— Прости, Шадрах. Прости, если я тебя обидела. Рафта сказала, что ты спас мне жизнь. Что я бы умерла без тебя.

— Она преувеличивает, — ответил мужчина.

Перед его мысленным взором вдруг ярко вспыхнул образ любимой, зарытой в кургане из ног. Шадраха передернуло.

— Как ты себя чувствуешь?

Николь два раза моргнула и закрыла глаза.

— Очень устала. Все тело ноет. И пить постоянно хочется.

— Можешь ходить?

— Могу.

— Тогда пойдем. Пора выбираться отсюда. Тебе нужно в больницу.

— Попробую, — проговорила она.

И поднялась вместе с ним, но чуть не рухнула на пол. Мужчина схватил ее обеими руками за плечи. Бывшие влюбленные закачались.

— Полегче, — сказал Шадрах.

Николь обняла его. От ее волос по-прежнему пахло банком органов.

— Не бросай меня, — попросила она.

Мужчина с горечью рассмеялся.

— Не брошу. Не волнуйся, не брошу.

Рафта вернулась, остановилась в дверях. И сверкнула глазами на Шадраха:

— Будь осторожен. Она еще не в себе. Может нести чепуху. Она очень слабая. Не обойдется без твоей заботы. Но через какое-то время полностью оправится.

— Уже ничего не будет так, как раньше, — произнесла Николь.

— Все будет иначе, — кивнул мужчина. — И это тоже неплохо.

* * *

Шадрах заплатил психоведьме за труд, Николь попрощалась, и оба пустились в дорогу — искать границу верхнего уровня. Рафта снабдила их картой. Разумеется, не столь прекрасной, как в мире Квина, — обыкновенным клочком бумаги, на коем были нацарапаны линии и слова.

Всего лишь несколько минут спустя больная пожаловалась:

— Я устала, я так устала, — и, шатаясь, побрела к стене.

— Тогда поспи, Николь, — ответил Шадрах. — Поспи.

Он поднял ее и понес на руках. Благополучно добравшись до лифта, чувствуя на плече ровное, нежное дыхание милой, мужчина позволил себе немного расслабиться. Ему начинало казаться, что все обойдется.

Позже, во время медленного подъема, милая проснулась и задышала быстрее, крепко вцепившись в плечо своему избавителю.

— Спасибо, — сонно произнесла она, когда Шадрах опустил ее на ноги.

За дверями лифта маячил второй подземный уровень. Люди здесь не шарахались от чужаков. Магазины были открыты. Женщины гуляли с детьми. Тусклое свечение не скрывало чудовищ. Видимо, до настоящего города с его горизонтом и солнцем оставалось рукой подать.

— За что спасибо? — спросил мужчина.

— За спасение.

— Мне ничего другого не оставалось.

— Не верю, Шадрах.

— Но это правда. Я люблю тебя, — без надежды ответил он, ощутив, как запершило в горле.

— Знаю, — сказала она. И потом: — Николас мертв.

— Да. Сальвадор тоже. И Квин. Они все умерли.

— Так и знала, что брата нет, — без выражения проговорила Николь. — Я его больше не чувствую.

Она задрожала. Мужчина прижал к себе любимую. Он до сих пор поражался тому, что Николь рядом, что можно ее обнять.

* * *

Даже после того как она проснулась, Шадрах какое-то время поддерживал спутницу под руку, позволял на себя опираться. Со второго уровня им еще пришлось шагать на выпускной пункт, который размещался высоко над землей, на городской стене, так чтобы перед выходящими сразу же раскрывался полный вид Венисса. Оставалось надеяться, что охранники примут серебристую бляху как подобает.

По мере того как женщина крепла, ее товарищ слабел. Миновав очередную проверку и уже приближаясь к рампе, ведущей на поверхность, он почувствовал, что готов потерять сознание. Теперь уже мужчина оперся на руку любимой, и та его поддержала.

— Все хорошо, — сказала она, гладя его по волосам. — Все хорошо.

Последний контрольно-пропускной пункт перед рампой состоял из тусклой серой стены очень твердого металла, внутри которой находился охранник, защищенный тремя слоями стекла. Даже издалека было видно, что это сурикат. Уже доставая бляху и свою идентификационную карту, Шадрах напрягся и потянулся в карман за пистолетом. Однако тревога оказалась ложной. Тот, кто дышал угрозой на расстоянии, во плоти не представлял собой ничего особенного: шелудивая шкура, изнуренный взгляд, глухой невыразительный голос. Едва скользнув глазами по символу власти, охранник махнул обоим рукой: проходите. Тяжелая металлическая дверь отворилась в открытое пространство. Из темноты повеяло свежестью. Люди прошли вперед и замерли на рампе. Стена за их спинами вновь превратилась в монолит.

* * *

С трудом карабкаясь вверх сквозь сумрак, мужчина в глубине души по-прежнему не верил, что они действительно выберутся на волю. Ему постоянно мерещились подозрительные звуки, скрежет крадущихся лап.

— Не смотри назад, — шептал Шадрах своей спутнице, которая вновь оперлась на его плечо. — Не смотри назад.

Под весом предчувствий шаги становились все тяжелее. Казалось, крутой рампе не будет конца. Шадраху чудились по сторонам обрывки мерцающего граффити: «дитя во мраке», «ночной поцелуй», «перекраивает мир по своему подобию», «коверкает и лепит плоть»… Однако стоило сморгнуть и потереть глаза — и стены оставались совершенно пустыми.

Мысли Шадраха мало-помалу обретали объем и глубину. Шагая вперед, хотя и, как ему представлялось, всего лишь из тени в тень, мужчина вспомнил, как впервые поднялся на поверхность, как он впервые увидел Николь. Что же было написано на ее лице — счастье, печаль, скрытность? Что? Мужчина продолжал ломать голову, одновременно вслушиваясь в нарастающий за спиной топот. Может, это была тоска, или меланхолия, или пустая улыбка человека, учтиво исполняющего свои обязанности?

Вырвавшись из подземки, из темноты, которая лишь отчасти складывалась из полного отсутствия любви, он искал не любви, а света. И не позволял себе превращать людей в знаки: разве такое возможно, когда зачастую другой человек — лишь касание, запах, голос? Абстрактный символ не мог унять отчаяния в сердце Шадраха, болезненной тоски его земной оболочки по лучшей доле. Любимые, что были у него до Николь, состояли из голоса и тела, окрашенного в предсмертные сизые тона полумрака, заполнявшего лачуги бедняков. А кто из подземных жителей не был бедняком?

Или, может, размышлял мужчина в то время, как темноту над рампой прорезали крохотные огни, ее лицо заливала печаль? Что, если его привлекла к себе женщина, чья жизнь казалась трагедией? Нет-нет, совсем не это. Там, в шахтах, мужчина знал достаточно печальных и страдающих людей, чтобы стараться забыть о них. Конечно, он изведал не только любовь как прикосновение и голос, но и отчаянное совокупление в сумерках ради мгновенного освобождения, спасения от власти подземелий. Редкие, драгоценные секунды. Они заставляли забыть о времени, вырывали человека из когтей мира.

Веяние свежего ветра. Тяжесть Николь, опершейся на плечо.

Значит, в конце концов он все-таки верил в символы. Вероятно, впервые поднявшегося наверх приковал горящий ореол вокруг ее тела: слепая моль устремилась на слепящее пламя. Или такая возможность: мужчина вышел на свет, лучи озарили женщину, и та оказалась несовершенной. Чуть узковатое лицо, бледная красная родинка между большим и указательным пальцами, спутанные черные пряди на лице. Безупречное несовершенство — вот почему он утонул в ее глазах, ибо теперь, и только теперь, сумел поверить в неведомый мир, в котором ему предстояло переродиться. Этот мир населяли неидеальные, восхитительно неидеальные чужаки. Сердце Шадраха разбилось от нового знания: даже после долгих лет кромешного мрака свет может быть таким настоящим, таким живым. Несовершенство, но подлинность — вот он, целый мир, и женщина, и вся его жизнь. Под властью нового чувства мужчина поднялся на высоту запредельной любви, столь же реальной, как сама темнота.

Ветер подул в лицо, и Николь сказала:

— Звезды…

И лишь теперь Шадрах осознал, что смотрит в ночное небо, на просторах которого исподволь набирал силу рассвет. Мужчина отвык от бесценного зрелища: каждая звездочка стала для него откровением, новым способом увидеть мир, точно в первый раз.

Шадрах и его спутница стояли на вершине рампы, возвышающейся над городом. Внизу переливались огни.

— Красиво, — произнесла Николь.

«И смертельно опасно», — подумал мужчина.

Для него город стал непонятным и сокровенным местом с дорожкой из гравия и белым мостиком. Местом обитания смешавшихся видов и разумов. Что, если это и есть эволюция? Шадраху припомнилась изощренная красота карты-гусеницы. И несгибаемый дух Иоанна Крестителя.

Далеко под ногами виднелись толстые охлаждающие акведуки района Канала, сверкающие гирлянды вдоль темных русел. В мире царило безмолвие. Мужчине чудилось, что в тишине скрывается — и будет вечно скрываться — живое дыхание тайны. Пусть город когда-нибудь нарастит слой защитной кожи — сквозь молочную ткань будет тускло пульсировать кровавое сердце. Если Николас говорил правду, Венисс наполняли тысячи ключей, ожидающих своего часа в замочных скважинах. Чтобы они повернулись, достаточно жеста, оттенка, далекого звука. Особых цветов химического заката. Гортанной команды частного полисмена. Прощального поцелуя влюбленных на пляже у канала. Кто скажет, какой из знаков и символов, наводняющих полный хаоса город, выпустит цирк Квина в ничего не подозревающий мир? А может, ключи навеки останутся на своих местах, ожидая касания призрачной руки?

Под ногами лежала лестница, ведущая в дебри Венисса. Позади все отчетливее звучали шаги, слышался странный шум. Что же такое явилось из подземелья вслед за ними?

Заслонив собой Николь, мужчина положил руку на пистолет и обернулся, чтобы увидеть… чтобы ничего не увидеть. У подножия рампы не было ни души. Одни лишь тени. «Поцелуй в темноте». Шадраху все померещилось. «Живущий в утробе великой рыбы». Реальность и нереальность наконец поменялись местами.

Тогда, и только тогда, мужчина позволил себе заплакать: слезы беззвучно бежали у него по щекам, капали с подбородка, падали вниз. Шадрах рыдал от боли, вспоминая перенесенные испытания и все, что вынужден был совершить, чтобы спасти Николь. Он сокрушался о родителях, которые наверняка уже умерли. Плакал о Николасе, глупом дурачке, заблудившемся и выброшенном на свалку. Плакал о самом себе, так сильно переменившемся, что и сейчас не понимал половины этих перемен. Но прежде всего это были слезы облегчения: Николь жива, он тоже, и если человеческому роду суждено исчезнуть, то не сегодня. Не сейчас.

И пусть душа разрывалась от боли, пусть нестерпимо было видеть лицо любимой в кровоподтеках, и ничто, как она сказала, уже не будет идти по-прежнему — в конце концов от радости, а не от муки у мужчины, вдруг растерявшего остаток сил, подогнулись колени. Он лег на шершавый камень рампы и молча уставился на звезды. Николь опустилась рядом (они были вместе, но все-таки порознь), взяла его за руку и принялась глядеть на ночной Венисс.

Скитальцы ждали рассвета, чтобы сойти по лестнице в город. Еще не ведая, что их там встретит, они понимали: худшее позади. Со временем, как уже знал Шадрах, воспоминания успокоятся, детали сотрутся, прошлое исказится. Мужчина обязательно доживет до такой поры. Когда-нибудь он станет сентиментальным. Забудет, что был убийцей. О многом забудет. Но всегда будет помнить о том, как любил Николь, невзирая на сверлящую мысль, от которой никак не избавиться: «Достаточно ли я сделал? Нельзя ли было сделать лучше?»

Еще борясь сам с собой, еще терзаясь сомнениями, Шадрах закрыл глаза и уснул — впервые за долгие семь дней.

ОТ АВТОРА

Благодарю Энн Вандермеер, Эрика Шэллера, Джеффри Томаса, Нейла Уильямсона, Тома Уинстеда и Теймар Йеллин за внимательное прочтение романа в разных его воплощениях, а также Рика Гаутала за множество любезностей, связанных с созданием этой книги. Спасибо Шону Уоллесу из «Prime» за опубликование «Венисса». Благодарю Дэвида Прингла и Шерри Декер за опубликование выдержек из романа. Спасибо Анн Кеннеди из «The Silver Web», Крису Риду из «BBR» и Киту Бруку из «Infinity Plus» — за опубликование коротких новелл из этой же серии. Наконец, благодарю сурикатов за то, что они такие чуткие маленькие негодники (хотя, если соединить их гены с генами гориллы и кенгуру, могут стать настоящей чумой).

Примечания

1

Ганеша — индийское божество с телом человека и головой слона; покровитель мудрости, податель доброго начала всякого дела.

Content

Вандермеер Джефф Подземный Венисс

Джефф Вандермеер «Подземный Венисс»

Часть I НИКОЛАС

Глава 1

Глава 2

Часть II НИКОЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть III ШАДРАХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ОТ АВТОРА

Примечания