Анатолий Приставкин

Вагончик мой дальний

Перрончик прощальный, вагончик мой дальний…

Из песенки

Мне часто снится один сон. Вагончик наш укатил, а мы с Шабаном сидим на рельсах, не зная, где его искать. Но искать-то надо. Там, в эшелоне, остались наши дружки, а здесь кругом лес да зверье. И Зоенька моя там, в вагончике, ждет и верит, что мы ее непременно отыщем. И вот уже мы с Шабаном возлежим поверх угля в тендере, чумазые, как черти в аду, но осчастливленные своим высоким положением, быстрой ездой, обогретые железным теплом паровоза «ФД» — Феликс Дзержинский. Мы поплевываем сверху вниз, с превосходством пассажиров, обладающих такой плацкартой, поглядывая на летящие встречь елки, на темные крыши домов, на стрелочников, что промелькивают у будочек с желтыми флажками, выставленными перед собой.

Так можно катить хоть на край земли. А чтобы к нам не лезла всякая дорожная шалупень, мы на остановке отпихиваемся ногами и рычим, состроив зверское лицо: «Куд-ды прешь, скот-тина, тут зеки! Под охра-аной!». Действует безотказно: зеков боятся. Но вот Шабан, вперившись в горизонт, предупреждает: «Встречный, гляди в оба!». Мы свешиваем против движения свои негритянские рыльца, чтобы, не дай Бог, не пропустить свой эшелон. Мы знаем его наизусть. Там в хвосте прицеплен товарничок ржавого цвета с вытяжной, торчащей вверх трубой от буржуйки и решеткой на окошке. Рядом платформа с лошадьми, а потом штабной вагон, зеленого цвета, с гербом на боку и часовыми на подножке.

Но встречный — не наш. Угадываются танки и пушки под брезентом, значит, на фронт. А фронт теперь в далекой Германии. И солдаты машут из открытых дверей и орут слова на мотив немецкой песенки Розы Мунды:

По блату, по блату дала сестра сол-да-ту,

Дала сестра солдату пол-лит-ру мо-ло-ка-а…

Но однажды Шабан, пустивший по малой нужде струю вниз, на соседние рельсы, вдруг возопит, заглушая гудок паровоза, что вот он — наш, наш! Эшелон!

Мы разом выныриваем из тендера и, правда, видим свой вагончик и даже угадываем на ходу чьи-то торчащие за решеткой мордочки.

«Прыгаем!» — кричит Шабан и сам приноравливается к прыжку, свесив босые ноги. А насыпь навстречу, как угорелая, слетишь — уж точно шею свернешь. «Боюсь!» — кричу я. «Не бойсь! Это же во сне!» Во как завернул, будто во сне не так страшно прыгать. И задняя мысль: а вдруг это вовсе не во сне? «Да прыгай же, скорей! Скорей!» — кричит Шабан и летит катышком под зеленую насыпь. Я закрываю глаза и шагаю в пустоту… Долго, очень долго меня несет по воздуху, потом с силой ударяет об землю. И крутит, и вертит, выворачивая ноги и руки.

Головы своей я при этом не чувствую. Может, впрямь, все происходит во сне? А просыпаюсь с колотящимся от страха сердцем и занозой в памяти: удалось ли догнать в этот раз свой эшелон или на следующую ночь снова придется его искать?

«Начальнику железнодорожного узла полковнику железнодорожных войск т. Сивцеву. Среди поступивших в эшелоне 255 17 на станцию Желтовка г. Кургана трех вагонов с фронтовым литером госпитализированных в санитарном поезде раненых бойцов, следующей в ремонт военной техники (32 ед.), товарного вагона с лошадьми (7 ед.) и вагона сопровождения охраны поступил груз без обозначения станции отправления и оформленных бумаг, значащийся в общей накладной сопровождения как группа малолетних преступников в количестве двадцати трех единиц мужского и женского пола, список прилагаю. С ними же в вагоне обнаружены мужчина средних лет по фамилии Рыбаков и женщина Евдокия Артемова, которым, по их словам, доверили приглядывать за детьми, но паспорта ни тот ни другой не имеют. Прошу вашего разрешения для дальнейшего отправления данного вагона, а также необходимых указаний, в каком именно направлении и в чей адрес он должен быть отправлен. Дежурный по грузовой станции Желтовка-2 капитан железнодородных войск Коваленко. 4 апреля 1944 г.»

1

Лязгнули звонко буферные тарелки. Эшелон дважды дернулся и встал.

Стало тихо, поскрипывала лишь, словно продолжая движение, деревянная обшивка нашего вагона. Наверное, не только я, а все, кто был тут, даже те, кто по привычке дремал, напряглись, поднимая головы и пытаясь уловить снаружи хоть один звук.

Конечно, остановка — не окончание дороги. Не говорю: освобождения.

Мы уже забыли, что оно означает. Да от чего нам освобождаться, если вагон для нас не только тюрьма, но и дом! Затаив дыхание, ожидали: вот где-то громыхнул состав, прогудела маневровая «кукушка», — мы наизусть знали её пронзительный голосок. Прозвучали в отдалении торопливые шаги, скорей всего женские, не в сапогах, а в мягких бурках, но к нам, к нашему вагону, они не имели отношения. Как и отдаленный, по селектору, механический голос диспетчера, отдающий кому-то указания: ду-ду-ду… ду-ду-ду.

Значит, станция. Запасные пути. Но мы знали: скоро могут последовать и другие, касаемые нас звуки. Мы ждали их с настороженностью зверьков. И вот от начала эшелона стук молоточка по колесам, ближе и ближе, и прямо под ухом живой голос, такой желанный, хоть не без пьяного матюка: «Чево, так и разъедак, тут везете? Коровку-то не везете случайно?». «Ды нет, не коровку, — это другой уже тенорок. — А чё, молока тебе, чё ли?» «Зачем молока? Не молока, а коровку… Вот, на прошлой неделе, смотрю, эшелон-то с войны, а они коровку с собой везут… Начальник эшелона, мол, с детишками, а они коровку возят для молока… Люди на крыше с мешками, а коровка у него литерным классом, как министерша все равно! Дык просил, просил, николаевки червонные предлагал, а он ни в какую. Дык вот я и спрашиваю: тут чё, не коровка, значит? Я же слышу, что дышит…» «Где дышит?» «Да за вагонкой дышит!»

Глупость, несуразность пробалтывают-то, топчась у вагона, а нам приятно. Рядом жизнь. Тенорок — это охранник Петька-недоносок, в солдатском бушлате, яловых сапогах, слышно, как они уютно поскрипывают. Другой — мужлан, можно представить, в тяжелом тулупе с закруткой-носогрейкой, на ногах самодельные валенки с блестящими калошами, добротные, под стать хозяину. Коровку себе ищет, николаевками платит, значит, кровушку попил из эвакуированных, а то снабженец какой-нибудь. Он не только коровку, он весь эшелон с лошадьми и с нами может загрести.

Слышим, как и тенорок исподаль заводит: мол, коровки, ей-бо, нет, но товарчик живой везем, хошь на выбор?.. «Какой-такой живой? Бабы вакуированные, чё ли? Дык тут своих солдаток хоть отбавляй! Потеряешь бдительность, повалят и изнасилуют… гы-гы-гы!» «Да нет, не бабки и не дедки, а так, недоросль… Мальки, значит»

Это Петька-недоносок тенорком, как соловей, разливается, нами торгует… Не впервой… Он и сапоги яловые, и кое-что еще на наши души выменял. А сейчас нюхом почуствовал поживу, старается, как песню поет… Мальки, говорит, заморенные, но еще шиворлятся… И в сам-деле дышат… «Что за мальки? Рыба, что ли?» «Да какая там рыба! — отвечает мужлану. — И не рыба, и не мясо пока, а беспортошная тварь, малолетки то есть… Не в теле, но, если откормишь, хоть помоями — они все съедят, — так в хозяйстве могут и пригодиться… Там не только пацаны, там паца-аночки… Между прочим» «И сколь им?» — выспрашивает мужлан, но без особой заитересованности. «Так сколь бы ни было, а как на пуд потянет, можно потреблять, хи-хи-хи» — И в тон тенорку: гы-гы-гы! «Они же шкелеты небось! Это сколько надо помоев-то извести, чтобы до пуда-то откормить… Гы-гы-гы!» «Зато целина! Не все, правда, тут уж их, скрывать не стану, потребляють…» «И сам небось?» «И сам… Чего же не потреблять, свое пока! Хи-хи-хи… Ну пока торчит, чего ж, бабы нет, так и девке рад…» «А мне дык солдаток хватает. А вот коровку бы купил…» — талдычит свое мужлан. И снова о коровке, червонцах, фураже. О нас уже речи нет. Мы дотумкали, что нас тут не купят, но не обрадовались, не огорчились.

Известно, что Петька, хоть придурок при охране и хвастает, но, может, ему, и правда, дают из остатков, когда другие насытятся. И тогда он пробурчит, что вот, мол, как у нас ведется, сперва тесть наес-ся, а потом старшему в дому, — значит, опять ему!

Слушали про чужую жизнь, как про свою, другой у нас нет. А как тронемся, снова только вагон и полная отрешенность от мира до какой-нибудь другой остановки. А когда она, другая, будет-то? Даже из вагона охранения на этот раз не пришли кого-нибудь выбирать на ночь для обслуживания.

На высокой ноте аукнулось впереди, и не сразу лязгнуло, заскрипело, застучало. Сперва редко, потом — чаще. И покатились от одной непознанной остановки до другой. Стало слышно, как завздыхали, забормотали там и тут, а в девичьем углу шепоток прошел, — и стихло.

Привычно забарабанило в пол: гом, гом, гом, — на стыках. И наше бытие превратилась в ничто. Ни времени, ни пространства.

2

Было, было, не могу назвать когда, потому что не ведаю, сколько минуло на земле световых лет… Сверкало жаркое сибирское солнце, и мы яростно молотили цепами горох, поднимая пыль. Как в той песенке, что исполняла по радио до войны народная певица Ольга Ковалева своим странно дребезжащим, но таким задушевным голосом: «Ой чу-чу-чу-чу-чу-чу, я горошек молочу, на чужой стороне…».

Цеп — кто не знает, палка такая гладкая, руками отшлифованный ствол, а на его конце, на сыромятной коже, привязана другая палка, потолще, но покороче… Вот и машешь большой палкой, а маленькой барабанишь изо всех сил по куче гороховой трухи, сложенной посреди поля. Так приказал пьяный управляющий Кириллыч, цепная собака директора.

Кличка у него Кирялыч. Как не трезв, так добр. Но не дай Бог не допьет, тогда ужас как свирепеет. Ростом не вышел, кривоног, туповат, выродок, результат пьяной случки, но кулаки у него тяжелы.

Говорят, из деревенской бедноты выдвинулся в активисты при раскулачивании, а как назначили председателем колхоза, пропил новый американский трактор «Фордзон», маслобойку, отнятую у богатеев, что-то еще и был в наказание разжалован и прикреплен разнорабочим к интернату. Но по совместительству он надсмотрщик. А мы быстро смекнули: если раздобыть ему бутылку самогона, освободит от нормы, отпустит промышлять бычки вдоль «железки» — так у нас главная железная магистраль Владик — Москва обозначается. Бычки распотрошим, на жаровне отсыревший табачок подсушим — и вот она, сладость курения, в ночное, неподконтрольное директору время! Кто уже курит, а кто рядом нудит, мол, оставь, оставь, на что прозвучит: «Остап уехал за границу, оставил х… и рукавицу!».

Сам директор интерната Мешков — не пьет, не курит, язвенник. У него эта язва в белых глазах торчит. Бодается. А выражение морды его лица мягчает лишь тогда, когда на своей линейке, запряженной молоденькой кобылкой, проедет вдоль полей, озирая с дороги, как мы ишачим. На коромыслах ведра на поливку: норма сто ведер на сутки с ближайшего озерка, после них шея и плечи, как пораненные, ноют. Однако еще и сено грести. Тут от соломенной крошки кожа зудит, как от чесотки, и красная сыпь по телу. Уж лучше картошку с капустой полоть. Но для прополки у нас дошкольная мелюзга от пяти лет, и у них тоже норма. Воду не носят: не поднять, — а картошку тяпками окучивают, жучков с ботвы снимают.

И хоть жарит сверху, а рядышком речка, но кажется, что до нее далеко, как до каналов Марса. Вот посчитают, как день закончится, а он заканчивается в одиннадцатом часу, ну в августе чуть раньше, и рявкнет Кирялыч, торопясь на похмелку: «Сыпь в речку, муде промой, а то за версту воняет!» И так — до одури! — счастливо окунуться в черноводь, ласковую, парную, лишь огоньки домов на берегу, а сверху — звезды.

Чего не жилось: велели до куста гектар обработать, так куст на сто метров перенесли, так красиво, что с пропитых глаз даже наш надсмотрщик не заметил. А в августе уже не лебеду, не ягоды на картофеле черные, приторно-сладкий паслен, он же бздника, и не жесткие, как веревки, стебли щавеля, а горох да капустку тайно сгрызешь, а то и брюкву или свеколку — и вот оно, сытое блаженство.

А в лесу, кто знает, дикая вишня подоспела, черемуха, шиповник.

Поедешь на деляну за дровами и, пока никто не видит, ухватишь пяток минут, больше-то нельзя, и фруктой сибирской наслаждаешься.

Так бы и была ранняя осень сорок третьего года в радость ошалелой от лета пацанве, но вдруг пришел из Москвы на интернат «вызов». И стали в одночасье сворачиваться. Какой этот «вызов», как выглядит, никто из нас не знал, не видел. Представляли, что бумага такая огромная с названием «ВЫ…ЗОВ». Зовут, значит. А как «вызов» тот приходит, так надо ехать скорей в Москву. Кому надо ехать? Понятно кому, директору, а значит, и нам! Куда нас денешь?

Сам Мешков — не малая птица, до войны каким-то хозяйством в пригороде столицы руководил, с портфелем партийным кожаным ходил, но более ездил. И уже домик свой на краю Люберец достраивал, молодая жена, ребенок, а как объявили войну, все полетело кувырком. Стали призывать на фронт, тут он сразу язвенником стал, глаза от страха, что загребут на передовую, еще больше побелели. Напугался на всю свою жизнь.

Да повезло, хотя говорят, что такое везение недешево стоит: завхозом при детях устроился, — а как директора на фронт мобилизовали, Мешков и прыгнул на его место. Ему не только удалось вывезти нажитое, но и тут, в тылу, пожировать: двести детишек, значит, двести беззащитных рабов, и огромное хозяйство на десятки гектаров! Кому война, а кому хреновина одна, как говаривал мой дружок из Новороссийска Володька Акимцев.

А вот испуг в белых глазах у Мешкова так и застыл навсегда. И, чтобы себя подкрепить, чтобы уверить, что ты в тылу герой, а не Язва, как мы его прозвали, можно над меньшими и поизгиляться… Кого без обеда или ужина оставить, кого сразу недельной пайки лишить, кого в карцер, который сам и придумал: в бочке водовозной запирать. Небось, кино-то смотрели «Волга-Волга», как развеселый чудик-дед возит с речки воду и песенку поет… Что, выходит, без воды и не туды, и не сюды… Вот в такую бочку и сажают по приказу Мешкова, на кого он укажет. Да еще пригрозит: мол, будешь бузить, или кричать, или по деревянному боку изнутри барабанить, так в говновозку запихнут.

Случалось, запихивали.

А тут старшая группа взбунтовалась: близкий отъезд почувствовала.

Двадцать три человека, девочки тоже. А когда в говновозку засадили, да не одного зачинщика, а сразу нескольких, те и крикнули Мешкову сгоряча: «Подожди, сука-Язва, до Москвы дочешем, а там все про тебя пропишем!». Сами не понимали, как опасно для него прозвучала та угроза.

Поперву он только разозлился, кулаком грохнул по бочке: «Кто сказал?!».

Кто, кто? Дед Пихто! Снаружи-то не видать. А мы еще вокруг стоим, ржем, как ненормальные. На бочку, на него смотрим — и ржем. И тоже про себя думаем: «Подожди ты, Язва, до Москвы… Мы тебе все припомним! И работу в поле, и бегство от фронта, и все остальное!».

Он как услышал. Оглядел нас — глаза белые, как у покойника, в них приговор нам, хоть не догадались мы тогда, что он задумал.

А как наступил день возвращения, ровно через месяц после пришедшего «вызова», довезли нас до станции да стали сажать по вагонам, откуда-то районный прокурор взялся и начал по спискам проверять. И всех, кто бузил, в отдельный вагон посадили. Туда же агронома, он же немец, он же к тому же Рыбаков, о котором речь впереди. Он промолчал, знал, наверное, что с ним никто разговаривать не будет. Что повелят, то и сделает.

А теть-Дунь, сторожиха наша, — ее беспаспортной держали при интернате, но без зарплаты, — и говорит, когда мы у вагона столпились… Негромко так, но мы услышали, что вот прокурор этот самый, конопатый, который на пузо плечистый, уже получил от директора гектар свеклы и гектар капусты, которые мы выращивали, а все остальное Мешков распродал и закупил вино, едет оно в ящиках в другом вагоне. Так этот конопатый прокурор какую-то бумагу на всех нас, и на нее тоже, и на Рыбакова состряпал по просьбе директора, а что в той бумаге, теть-Дунь не знает. А вот по жизни, когда выгоняли их из дома на Кубани, при отправке в Сибирь, еще в тридцатом, да родители, слава Богу, померли дорогой и не мучились, как она, так кумекает, что прокурор-то зазря не появляется… После него всегда несчастье к людям приходит.

— Хрен соси, читай газету, прокурором будешь к лету! — проорали мы хором. От счастья, что в Москву возвращаемся, ничего мы из сказанного теть-Дуней не услышали. Лишь гоготали, как сумасшедшие.

Хотя что уж такое особенное или сытное нас в Москве ожидало? Да ничего не ожидало. Зато жизнь без Мешкова ждала, уж точно, а это, как мы понимали, самое большое счастье.

Когда отъехали, все спрашивали: как скоро мы приедем? «Куда? Домой? Будет вам дом, да еще какой!» — Это Мешков негромко, но по-особенному, поблескивая белками глаз, произнес на прощание. И снова мы не расчухали особенного тона, его дальнего замысла, такие были дурачки. А тут двери в товарнячке — на засов, ссать-срать в уголке через дырку в полу, крошечную, а пайку, когда она есть, через узкую щель под крышей бросают, щель, она же — окошко, если на плечи друг другу встать, можно небо увидеть, столбы вдоль насыпи… Вот и вся дорога домой…

Но домой ли?

3

Иван Иванович Рыбаков еще в недавние времена носил имя Иогана Фишера и был одним из богатейших латифундистов северной Германии. Прочитав в раннем возрасте Маркса, он продал принадлежащие ему ферму, землю и решил посвятить свою жизнь строительству новой жизни в неведомой для него России. Местом жительства он выбрал старинный городок Торжок, увидев однажды его золотые купола в каком-то рекламном фильме.

Иоган Фишер купил неподалеку от города в деревне Лужки дом, завел свиноферму, вложив в нее весь свой капитал, и стал хозяйствовать на земле, отведенной для него решением сельсовета. Поперву дела как бы заладились. Поросята плодились, картошка на корм была лучшей в округе, мясо на рынок поступало по недорогой цене и раскупалось жителями в момент назло иным нерадивым хозяевам. И уже через два года на окраине деревни выросли капитальные постройки: водонапорная башня и разные подсобные помещения. (Развалины их, сохранившиеся до сих пор, могут наблюдать туристы, проезжающие по гладкому шоссе от Торжка на Осташков. Иные там даже устраивают привал, чтобы отдохнуть под сенью подросших дубков и подкопать червей для рыбалки.)

Жители деревеньки — десяток баб и несколько мужиков, из тех, кто еще не совсем спился и мог у него работать, да и остальные тоже — относились к нему вполне добродушно, но не без удивления и не без российской издевки: как же так, буржуй, а вкалывает, как ненормальный! Они-то наперед угадывали про его будущее и, в общем, не ошибались. Сначала у него стали воровать картофель. Копали сперва ночью, а потом, обнаглев, прямо у него на глазах и днем. Наверное, это было справедливо. Ни у кого в округе не росло, потому что иной раз забывали сажать, а если и сажали, то с пьяных глаз и куда попало, а у него клубень к клубню, чистый, обильный, так что девать некуда. А ведь у классика социалистического реализма писателя Максима Горького в каком-то рассказе герой прямо говорит, что, если от многого взять немножко, это не кража, а просто дележка!

Но почему, — спросите вы, — некуда было тот обильный урожай девать?

Да потому, — отвечаем, — что вскоре свиней у него потравили: кто-то подбросил в корм крысиного яда. И снова резон: не сбивай на рынке цены, не считай себя лучше других. У всех свиньи как свиньи, по канавам да лужам на собственном обеспечении живут, так что по приезде Иоган их за бродячих собак принял, а у него в грязной обуви на ферму не войди и халат белый надень, а если тяпнул, к примеру, накануне, то к поросятам вообще не подпустят! Да не может такое европейское безобразие вытерпеть русский мужик, который с утра наливается под завязку и оттого не способен не только работать, но и найти дорогу на ферму! В общем, нечего тут удивляться, что потравили его классово чуждых, дорогой породы, свиней.

А пока он, долговязый чудик, в своей непременной шляпе, обегая хозяйство, охал да ахал, да пытался ту редкую породу восстановить, ему и ферму подожгли. Деревенские жители и те, кто у него работал, сбившись в кучку, лицезрели да ковыряли в носу, удивляясь тому, как скоро чужое добро сгорает. Но никто не бросился помогать тушить. А иные еще и позлорадствовали: мол, нечего тут, на нашей, исконно посконной землице, свой ненасытный капитализм внедрять. И были они, в патриотическом смысле, очень даже правы. А он совсем не прав. Однако понял это слишком поздно.

По глупой заграничной наивности он с жалобой в сельсовет сунулся.

Там со скрытой ухмылочкой лишь руками развели: стихия, многоуважаемый хер, или как там у вас зовется на родине… Животное, хоть и свинья, но тоже иногда болеет и дохнет, а строения, если молния ударит или ни с того ни с сего, но почему-то горят. У нас вон в прошлом годе две деревни целиком выгорели. И ничего. Как говорится в русском фольклоре: чего уж нищему терять — одна деревня сгорит, он в другую уйдет!

Еще в сельсовете, как бы невзначай, припомнили, что работнички-то у него были наемные, батраки то есть, а это в нашей свободной стране никак не поощряется. Так что по закону, если что, и засудить могут как злостного эксплуататора. Но власть наша гуманная, и до поры скандал поднимать не станут, если, конечно, он сам не будет этот дерьмовой конфликт раздувать.

Вот тут Иоган как очнулся и все, что надо, понял. А как понял — затих. Устроился счетоводом на складе промкооперации. Место незавидное, но зато теперь он никому не мешал. Посадил при доме огородик, но опять же, наученный горьким опытом, овощи сажал только для себя. И хоть теперь не очень старался Иоган, даже по ночам на собственноручно выращенную роскошную зелень соляную кислоту выливал, но росло, на удивление соседям, так, будто и земля у него была не такая, как у остальных. А еще завел по русскому странному обычаю козу, поскольку за корову огромный надо платить налог, а за козу налог не берут. И яблони, груши, сливы спилил, за них тоже в этой удивительной стране взимают денежки. А за дубки не взимают, так пусть себе растут. И стал он жить, как все остальные, зато они к нему лицом повернулись и вроде бы подобрели, во всяком случае, даже Ван-Ванычем стали величать.

А он, освободившись от хозяйского бремени — нет худа без добра, — снова книжек по марксизму набрал и понял, что не с того конца строить новую жизнь начал. Свиньи свиньями, а прежде надо строить ее в человеке. А вот каков он, этот самый российский человек, с ходу не понять. Только огорчительно, что свинства в нем еще много.

Но ко всему этому сомнение возникло, что никто кругом, кроме него лично, никакую новую жизнь строить и не собирается. В песнях поют, в кино показывают, по радио говорят, а кругом — как жили по-темному, так и живут. И даже этому рады. В песнях, к примеру, все теперь гуртом да коллективом робим, а в жизни каждый норовит отгородиться от другого глухим забором. И вот какое сделал Иоган для себя открытие: Россия — страна заборов.

Ну известно, что самый высокий забор — граница. Тут не перепрыгнешь.

Высок и величествен кремлевский забор. Иоган специально в Москву ездил посмотреть. Заводы и фабрики прячутся сплошь за заборами. Но и каждый городок, деревня да просто грядка огурцов отгорожены от чужих взглядов прочным забором. Если нет досок, ставят колючку. Даже кладбища — вот что его поразило! — и те сплошь в заборах из арматурного железа, украденного на местном заводе. Покойникам не до вечного сна, того и гляди кто-нибудь припрется на твою территорию да обгадит. Или займет.

И такое заборостроение нашего Иогана немного смущало.

Можно поискать другую деревню, область или страну, но не возвращаться же к себе на родину, где вовсю лютует фашизм и становится видней, что война с его соотечественниками неминуемо приближается. А чем она ближе, тем настороженнее к нему у всех отношение. Уже и на рынке, и в других местах в спину не раз бросали самое подлое слово: «фашист». И в сельсовете зашевелились, стали за ним приглядывать, из города наезжать, якобы по разным вопросам, но опять все выглядело крайне неприятно, потому что спрашивали о родителях, о связях с родней, рылись в бумагах, даже книги по марксизму забрали для проверки, те из них, которые на чужеродном, то есть вражеско-немецком языке.

А началась война — нагрянули на грузовичке люди в военной форме, дали два часа на сборы и повезли в неведомую Сибирь, в дальнюю, на притоке реки Тобол, деревню под названием Таловка, где велено было ему безотлучно находиться и работать при местном овощескладе сторожем. Но до продуктов опять же не допускали: опасались, что он, потенциальный враг, какой-нибудь продукт испортит, а то, не дай Бог, и отравит!..

Там его и обнаружил ушлый Мешков. Сходу уразумел, насколько в его хозяйстве может быть полезным этот пришлый немец. Особенно после того, как ознакомился с его биографией, для чего в районном отделении милиции полистал его дело. За небольшую мзду было условлено с районным начальством, что вышеназванный немец, пребывание которого всем в обузу, перейдет на подсобное хозяйство интерната, а в сельсовете, чтобы не было лишних вопросов, оформят ему бумагу на какую-нибудь русскую фамилию.

Понятно, что Мешков языков не знал, ему было ни к чему. Но Иоган сам однажды обмолвился, что фамилия его в переводе на русский означает «рыбак». Мешков подхватил: «Вот и запишем тебя, как Рыбакова!» Он всех на «ты» называл. С тех пор стал Иоган, он же Иван Иванович Рыбаков, незримой тенью безграмотного Кирялыча. В зачет все шло именно Кирялычу: и высокие урожаи, и налаженное на немецкий лад хозяйство, и научное травополье… Вплоть до прекрасного овощехранилища, где, вопреки сибирским морозам, замечательно сохранялись картофель и другие овощи до самой весны. Кирялыч же обеспечивал рабсилу, слава Богу, Рыбаков этого не касался, потому что рабство он ненавидел. Кирялыча не любил, но терпел, почувствовав в нем и в Мешкове единый законченный образ, хоть и с разных сторон, того самого человека будущего, которого создавала новая Россия.

Ну а когда время подошло к отъезду, Мешков снова передал его в веденье местной милиции, а там было решено под благовидным предлогом отправить Рыбакова в эшелоне как надзирающего за детьми. В московские планы Мешкова он явно не вписывался. Да и вся неоплаченная работа Рыбакова, особенно ее плоды, этой ловкой отправкой навсегда прикрывались. Пойди, разыщи, какой такой пришлый немец создавал Мешкову богатство и куда потом провалился?

Все это я узнал позже. А тогда мы, интернатовские, знали одно: Рыбаков — чудик, еще Рыбаков — недобитый фашист. Чудик — понятно почему: беззлобный, доверчивый, придурковатый — словом, на котором можно задарма ездить: вон как пашет на Мешкова! И фашист — понятно. Каждый немец — фашист. Тут и спорить не о чем.

Но случилось, за год до вагончика, пришел Рыбаков на берег речки Таловки, у разбитого моста, где мы всегда купались (на этот раз я был один), и, присев на травку, спросил, глядя поверх моей головы: «Вода-то теплая? Ну пойдем, дружок, покажу тебе, как надо брассом плавать!».

4

Где-то я прочитал про «лишнего» человека Печорина, а может, Онегина, но отчего они лишние — так и не понял. Только застряло в башке, что жили они, как охломоны какие, чужие среди своих. Томились. Все повторяли: нечем, мол, им жить. Еще подумалось: как это нечем? При некоторой ловкости рук прожить можно во все времена. Таскай, пока никто не видит: там луковку, тут молодую картошечку, хоть пока мелка, как горох, но съедобная, а если несколько кустов во время прополки незаметно подкопать, то пузо набить можно. У молодой осоки корень мучной, пожевать, да выплюнуть, а на сосне смола, только жесткая, липнет к зубам, а на вишне смолка сладкая, бабы деревенские называют конфектой. А еще на березе, если белую кору содрать, под ней пленочка такая нежная, тоже сладковатая. А как из цветка одуванчика высасывать сахаристый сок, каждый младенец знает.

Вот всякие там книжки, говорят, для поваров пишут, а я, если бы умел, написал книгу для нашего брата, беспризорника, который тоже и лишний в этом мире, зато знает, как жить, чтобы не очень томиться. Да мы свою ненаписанную книгу натощак, на ночь, наизусть пересказывали, и эта была школа почище всяких их лицеев, где учили рифмовать стихи, но не учили добывать кормежку. Безрукие они были, если поразмыслить, «лишние», не случайно жизнь их доконала.

Это раньше я так думал, до своей дорожной жизни. А здесь, пребывая в вагончике, вдруг понял: я и есть лишний человек, совсем лишний, потому что и своровать ничего нельзя, а только рыться в памяти и вспоминать, как где-то когда-то добывалось прежде.

Сперва я вспоминал только хорошее, как у того же суки-Язвы брюкву с огорода упер. Но это не велика проблема. Интереснее было подглядывать через дырку в заборе, как тот на огороде раскорячивается, попердывая и покрякивая. Догадался — у Язвы запор.

В одном из томов Брэма, что лежали у нас для общего пользования на подоконнике (мы там картинки рассматривали), я вычитал, что у носорогов, от их постоянной злости, тоже бывает запор. Говнецо у Язвы цвета хаки, почти как его военная форма. А носит он офицерский френч, галифе, сапоги, под фронтовика рядится, только вот медалей не хватает, чтобы на артиста Крючкова, как в кино «Три танкиста», было похоже. Я это кино раз десять смотрел, и особенно мне нравилось, когда Крючков поет: «Тогда нажмут водители стартеры и по лесам, по сопкам, по воде…».

Что такое стартеры, я не знал, но в мечтах видел, как сижу я в танке, нажимаю на этот самый стартер, а перед танком, тряся широкой задницей, дает деру Язва-Мешков, вот-вот его расплющу. А он уже от страха в штаны наложил, дымятся, и руки вверх поднял… Хенде хох!..

Не трожьте меня, я свой, я свой! Ах, гад, свой? Так получай заряд в жопу! И как влеплю ему из главного ствола… Или нет. Я сперва по нему проеду, по руке или ноге, чтобы извивался, чтобы, гад, выл от боли. А я выглядываю из бронированного лючка, смотрю в его белые от ужаса глаза: ну что, гад Язва, больно?

Но это уже из приятных воспоминаний о том, чего не было. Я ведь не зря смотрел, как он раскорячивается, все думал, как бы взять в совковую лопату горячих углей и под жирную задницу поднести… Чтобы зашипело! Вспомнилось, что был у нас конюх, из глухонемых, на конюшне с утра присаживался по-большому. А мы, значит, укараулили, незаметно со спины подкрались и под задницу ему лопату подсунули, а как закончил он свое дело, тихо то говно унесли, а сами зырим, что дальше будет. А он портки застегнул, оглянулся, чтобы полюбоваться на свое добро, а ничего не увидев, в растерянности почесался и почему-то посмотрел на небо. Тут мы и грохнули, да он-то все равно не услышал. Так, наверное, и решил, что его добро испарилось…

Вагончик — не просто воспоминание. Это повторение того, что мы пережили. И уж, конечно, не забыть того вечера, когда наш чудик, он же фашист Ван-Ваныч Рыбаков обратился ко мне на «вы» там, на речке Таловке, и предложил научить плавать. Плавал он, и правда, не как мы, по-собачьи, а как плавают в кино спортсмены: взмах вперед двумя руками и головой вперед, как торпеда в воде. Называется брассом. Но я прикинул и отказался. Ребята увидят, засмеют. Скажут: ага, у фашиста плавать учишься? А если он понарошку, а сам тебя утопить задумал?

Только Ван-Ваныч сразу по моим глазам увидел, чего боюсь. «Давай так, — сказал, — я тебя научу, только не надо об этом своим дружкам, ладно? Завтра сюда приходи… Тебя как зовут?» Я сказал, что я Антон, что мне шестнадцатый год… А больше я ничего про себя не знаю. «И не надо, — сказал он странно. — Это лучше, когда не знаешь. Я бы тоже хотел про себя ничего не знать»

Был он хоть и в майке, но в своей привычной шляпе, над которой мы посмеивались, и усики жиденькие над губой подрагивают, и странная такая глуповатая улыбка. Если бы приказали мне обнаружить скрывающегося в деревне шпиона, я не задумываясь ткнул бы пальцем на него. И сейчас я огляделся, не подсмотрел ли кто, как с врагом якшаюсь, и побыстрей убрался, а он остался сидеть на берегу.

На другой день я-таки пришел, побродив у моста вокруг да около. И потом приходил, но с оглядкой. От одного пролета до другого стал по-ихнему проплывать, а потом и до третьего… Но пошли чирьи, они часто от простуды у меня выскакивали, и плавание прекратилось. А потом вообще похолодало. Мы тогда с Ван-Ванычем посиживали на берегу, вели разговоры.

— Вы знаете, как будет мост по-немецки? — спросил он однажды.

— Этот мост?

— И этот… И любой.

— Как?

— Ди брюке.

— А речка? — почему-то спросил я.

— Река? Дер флус…

— А плавать?

— Швимен.

Он повторил, прозвучало неожиданно красиво:

— Их швиме им флус… Я плаваю в речке.

Мне так понравилось, что я повторял эту фразу весь вечер, а потом она мне приснилась во сне. Приснилось, что я лихо, как торпеда, брассом рассекаю темную ласковую воду и говорю сам себе: «Их швиме им флус!»

Рыбаков удивился, услышав на другой день от меня эту фразу, и попросил повторить за ним вот такое: их хабе, ду хаст, ер хат… А когда я повторил, еще более удивился и сказал, что мне не плаванью, а надо учиться языкам, потому что у меня к ним способности. И он, если я пожелаю, в этом деле может мне помочь.

— А зачем мне фашистский язык? — спросил я.

— Он и до фашистов был, — отвечал спокойно Рыбаков. — На этом языке великие стихи написаны.

— Вообще-то я стихов не люблю.

— А вы их знаете?

— Конечно. В школе заставляют зубрить!

И я громко прочел: «…Стоит в дверях конвой, и человек стоит чужой, мы знаем, кто такой! Есть в пограничной полосе неписаный закон, мы знаем всех, мы знаем все, кто я, кто ты, кто он!» Это Сергей Михалков, про шпионов, которые к нам пролезли!

Рыбаков поморщился, выслушав стихи, спросил:

— Ты слышал о таком поэте: Гете?

Тут Рыбаков тоже стал читать стихи, и при этом он размахивал рукой:

«Розляйн, розляйн, розляйн рот, розляйн ауф дер хайдн…»

— Красная роза? — догадался я. Да кто петрит, и понимать нечего: розляйн — роза, а рот — красная. После Испании все приветствовали друг друга: «Рот-фронт!»

Рыбаков удивленно посмотрел на меня.

— Ну, в общем-то, угадал. Красная розочка… в диком поле… А вот еще:

«Лернен, лернен унд лернен, загт Ленин».

— И Ленин… Он тоже? — спросил я с недоверием. — Он что, калякал по-чужому?

— Еще как!

Это меня и сломало. В детдоме в ходу был особый язык, но там и учиться не надо было. К примеру, та же фраза, что я плаваю в речке, звучала бы так: «Я-ме пла-ме ва-ме ю-ме в-ме реч-ме ке-ме»…

Некоторые из ребят так быстро тараторят, частят, как пулемет, и ясно, никто из окружающих с непривычки не может догадаться, о чем идет речь. Но немецкий…

Рыбаков не очень быстро, но довольно ловко тут же произнес:

— Мы-ме бу-ме дем-ме у-ме чить-ме с то-ме бой-ме я-ме зы-ме-ки-ме…

Я-ме твой-ме, а ты-ме мой-ме.

Уже через месяц вместо слов: их бин, ду бист, ер ист я, нарочно коверкая слова, повторял: я дубина, ты дубина, он тоже дубина… И при этом представлял Язву. Но уже мог задавать вопросы и отвечать на этом чужеродном, бесполезном для моей жизни языке. Никто, ни одна душа на свете, не догадывался, что я наловчился со слуха, без всяких там книжек, вякать по-вражески. Однажды, дело было уже зимой и мы коротали время на овощебазе, куда посылали добровольцев перебирать картошку, Рыбаков, как для практики, пересказал мне историю своей жизни. Конечно, по-немецки. Там было и про латифундию, и про марксизм, и про деревню Лужки возле города Торжка, который он назвал своей второй родиной.

— Майн гот! — воскликнул я в конце. — Майн гот!

А он лишь улыбался в свои усики и ни о чем, казалось, не жалел.

Только однажды у него прорвалось.

— Что такое Моргенштрассе? — спросил он.

— Утренняя улица, — отвечал я.

— Вот и я так думал. — Задумчиво кивнул и, оглянувшись, добавил: — А если эта улица ведет к моргу? Как ее назвать?

5

Однажды нас разбудила орудийная канонада. Сквозь гул пушек мелкой россыпью трещали автоматные очереди. Деревянная обшивка вагона при каждом залпе вздрагивала, а с ней вздрагивали и мы. Не от страха — нас, кажется, уже ничто не способно было напугать, даже неизвестность. Просто пол под нашими головами от близких разрывов ходил ходуном. Можно было догадаться, что вагоны загнали в прифронтовую полосу, или немчура прорвалась в тыловой городок, где наш состав которые сутки стоял на запасных путях. В какие-то, исторически давние, довоенные времена мы во все горло орали песню про бронепоезд: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути»… А надо петь так: мы запертые люди, а наш эшелон стоит на запасном пути…

Эшелон разгружался. Гремели повозки, глухо раздавались голоса, бойцы матюгались, проклиная долгий состав, который неведомо где встал, и уж, конечно, во всем виноватую, такую ясную погоду, от которой только и ждать вражеских налетов и бомбежек. И только предсказали, как кто-то истошно заорал: «Во-оздух! Во-оздух!». И забухало над головой. А вагон затрясся, как в лихорадке. И даже, как нам показалось, несколько раз подпрыгнул.

Потом враз прекратилось, наступила тишина. Про такую говорят: мертвая. От нее с непривычки звенело в ушах. Но, когда беззвучие, время не идет. Может, конечно, и идет, но не для нас. Сами-то мы давно беззвучные, а звук может исходить только снаружи, из мира, где живут живые. И он вдруг объявился, но какой… Резковатый, почти лающий, знакомый мне язык… Немецкий… «Комм! Комм!» И что-то еще, нечленораздельное. Скорей всего о содержимом нашего, брошенного на произвол судьбы, вагона.

Я заметил, что когда Ван-Ваныч читает на своем языке стихи, немецкий журчит, как ручеек. А у военных он лязгает, как затвор. А голоса между тем приблизились, грохнули засовы, и в узкой щели просвета, на серо-голубом фоне неба появились несколько фигур в темных мундирах.

Выставив перед собой автоматы, вглядываются в сумрачную глубину вагона, рассматривают. Чей-то голос прорезает молчание: «Киндер? Киндер?».

Тут теть-Дунь, она специально у дверей располагается, чтобы в случае чего нас собой прикрыть, как закричит: «Фрицы!.. Фрицы!.. Сейчас стрельнут!».

А эти трое — мы так и не смогли против света лица их разглядеть, лишь каски да автоматы — потоптались у входа, а потом один из них стал карабкаться к нам, наверх, а двое продолжали целиться, переговариваясь между собой. Из их непривчно быстрой речи я смог уловить только, что они развеселились, завидев наших девочек. А тот, который вскарабкался, покрутил головой, осмотрелся и, обернувшись к своим, закричал: «Живой товар прибыл, черт возьми… Конфетки!».

Остальные у входа при этих словах захакали, загоготали, автоматы закинули за спину и тоже полезли наверх: «Зер гут! Зер гут!». И пальцем на самых старших. Теть-Дуню они как бы не замечали, лишь легонько ее отодвинули, чтобы не застила глаза. А самые старшие девочки у нас — это Зоя, ее сестра Шурочка и Мила. Их еще в ту пору, до немчуры, наши штабисты не трогали. Как объявлял придурковатый Петька: целина.

Но первый из фрицев не к девочкам, а к нам, пацанве, в левый, значит, угол направился. Ткнул железным стволом Шабанова, мы его Шабаном зовем, и тем же стволом, не прикасаясь руками, стал его вокруг себя разворачивать. Чуть наклонясь, рассматривал его задницу и, потыкав в нее автоматом, незлобно выругался и рукой махнул: «Швах!»

— Сволочь такая, — произнесла теть-Дуня негромко, однако все слышали. Но, видать, и она напугалась. Пробормотала непонятное: — Мужелюб, чего с него взять, с вражины… Педераста…

Понял или не понял тот фриц, скорей догадался. Повернулся резко и гаркнул ей прямо в лицо сивушным духом:

— Рашен матка! Их виде шиссен! Будет стреляй!

Теть-Дуня от испуга откинулась назад и стукнулась о деревянную обшивку затылком. Охнула, потирая голову, и села, а немец ей целит в голову: «Рашен матка, швайген! Молчи! Молчи!».

Потом, с помощью того же автомата, жестом приказал нам всем подняться и повернуться спиной. Достал электрический фонарик и, направляя свет на наши спины, на задницы, прошел по ряду, повторяя одно: «Швах, швах!»

Тут не выдержал сидящий в углу Рыбаков. Его вражеские пришельцы сразу не заметили. Мог бы и промолчать, не засвечиваться. А он вылез, да еще сразу начал лопотать быстро по-ихнему. Я так его понял, что детей трогать нельзя, они и так сироты, их и до вас обижали.

Фриц даже оторопел от родной речи. Острием автомата развернулся в сторону говорившего, вглядываясь в темноту, спросил настороженно:

— Немец? Здесь? Как попал?

— Я не немец, — отвечал Рыбаков.

— Но ты говоришь по-немецки?

— Научился.

— Так чисто выучить нельзя, — возразил немец. В его интонациях прозвучали почти человеческие нотки. Он будто протрезвел от неожиданного для себя свидетеля. Вглядывался в лицо Рыбакова, про нас он уже забыл. — Я вижу, знаю, ты немец… Не скрывай, мы тебе вреда не причиним. Ты работаешь переводчиком? Как зовут? Как фамилия?

— Рыбаков моя фамилия. А вы лучше детям помогите… Они голодные, — сказал спокойно Рыбаков.

Никто из ребят, кроме меня, не понял, о чем говорят эти двое. Однако сразу усекли, что опасность, кажись, миновала. Даже теть-Дуня поднялась снова на ноги, переживая за девочек, которых продолжали исследовать двое фрицев. Но и они развернули на всякий случай свои автоматы в сторону Рыбакова. Тут за стенами вагона началась пальба, и немчуру как ветром сдуло. Только немецкий собеседник Рыбакова на прощание оглянулся, спрыгивая на рельсы, прокричал в проем двери:

— Ты немец, сволочь! Ты предатель! Мы с тобой поговорим!

Стрельба слышалась отовсюду, справа и слева. Но бомбы не взрывались, и орудия не долбили по ушам. Пока не наступила опять пугающая тишина. И, хоть наши двери оставались распахнутыми, впервые, кажется, с тех пор, как нас сюда засадили, никто не сунулся наружу, со своих мест мы смотрели на проем, как на белый экран кино… А что еще покажут?

Нет, неправда. Это мы потом так говорили, что было, как в кино, и совсем не страшно. А тогда мы смотрели на распахнутые двери с испугом. И чего-то ждали. Раньше казалось, что хуже, чем закрытый вагон, не бывает. Но стало понятней, что открытый — не лучше. Даже повстречались с настоящими фашистами. А теперь про себя молили, чтобы они обратно не вернулись, как обещали. А кто-то для храбрости даже песенку завел:

Мальбрук в поход собрался,

Объелся кислых щей,

В походе обосрался…

Но песенку не поддержали.

И, когда издалека заслышали русскую речь, вздохнули с облегчением.

Наши солдаты подошли не сразу. Долго их голоса мы слышали по соседству. Снаружи что-то происходило, неизвестно что, пока в проеме не появилось рыже-веснушчатое лицо. «Мать честная! — произнесло оно, вытаращивая рыжий глаз, и даже присвистнуло. — Это еще что за детский сад?»

Тут сразу несколько физиономий выставилось в проеме, пока пришедшая в себя теть-Дуня не выкрикнула в своей немного вызывающей манере:

— Ну дети тут! Чего пялиться-то? Везли, везли… До фрицев довезли! Чуть не поубивали всех! Тоже мне, защитнички нашлись!

— Такие девицы, да чтобы фрицам! — произнес рыжий весельчак в рифму, у него в зубах блеснула золотая фикса. — Это и нам сгодится!

Кто-то за его спиной подхватил:

— Надо же так подфартило!

— Налетай, подешевело!

Со словами: «Трофей! Трофей!» наверх вскарабкались сразу несколько человек и, отодвинув теть-Дуню, пытавшуюся встать на их пути, ринулись прямиком в женский угол. Последний, из тех, кто понял, что ему из неожиданного трофея может ничего не достаться, попытался опрокинуть теть-Дуню, но, опомнившись, сплюнул, выжидая, когда в женском углу освободят место. А впереди началась потасовка. Что там недавние враги — немчура, которая соблюдала некий порядок и не рвала подметок на ходу, — эти вояки затеяли драку: кто-то кому-то заехал в рыло, кто-то пнул соседа под зад, а третий, за их спинами, вдруг поднял вверх автомат с круглым магазином и дал очередь в потолок. Знай, мол, наших! На головы посыпалась труха.

— Эй, вы! — пронеслось из левого угла, где, притулившись, сидел на соломе Рыбаков. Опять ему не жилось без скандала. — Подите отсюда вон!

На его голос не обратил никто внимания, и он сказал громче:

— Подите прочь… Слышите! Вы что, из банды Махно?

Тут солдаты, как по команде, приостановили ссору и обернулись. А тот, что стрелял в потолок, наставил автомат в сторону оскорбителя и произнес сквозь зубы:

— Это что за сявка? Пулю захотел?

— Я не сявка, — сказал, приподнимаясь, Рыбаков. — Я немец. Зовут меня Иоган Фишер. А вы кто такие?

Рыжий-фиксатый, который успел содрать с кого-то из девочек платье, нервно дернулся при слове «немец».

— Ах, не-емец? — спросил он сквозь зубы. — Лазутчик? Диверсант? Шпион?

Я знал, что будет дальше: одно неверное движение, жест, даже слово Ван-Ваныча — и его изрешетят. Уже бы изрешетили, если бы не дети кругом. И для чего он назвался немцем, подумалось, кто его за язык тянул? Рыбаков он — и все тут.

И я заорал изо всех сил:

— Ры-ы-ба-а-ко-ов о-он! Никакой он не немец!

Вагон подхватил разноголосо, что он не немец, что он чокнутый и не соображает, что говорит, а мы его знаем! Знаем! Это кличка его — немец, а он наш, он очень даже русский!

Пока солдаты крутили головами, пытаясь сообразить, что им делать с фальшивым немцем, который не немец, а чокнутый мужик, снаружи вагона прозвучал командирский голос, призывающий строиться. И все, в том числе рыжий-фиксатый, — особенно он был недоволен, — полезли нехотя наружу.

— Ты вот что, дядя, — сказал фиксатый, обернувшись у дверей. — Немец ты аль нет, мне без разницы… А за такие гадостные слова про Махно я с тебя шкуру спущу… Сегодня же… Вечером… Понял? Паскуда…

Рыбаков сидел в углу бледный, прижав свою дурацкую шляпу к груди.

6

Спускать шкуру с Рыбакова никто не пришел. Но бедного Ван-Ваныча увели в другой вагон, а двери снова заперли. Мы и сами обрадовались закрытым дверям. Так привычнее. А может, подумалось, такое житье-бытье и для остальной беспризорщины создать? Собрать всю шантрапу, которая заполняет улицы, мешает спать и наводит страх на трудовое население, да рассовать по товарнякам: вон сколько их на путях! И возить, возить без конца от фронта до тыла, а потом обратно, пока дорогой сами не передохнут? И всем будет хорошо. Аллес гут!

Вагон между тем зацепили и куда-то повезли. Какая разница, куда? Бывалые вояки говорят: ближе тыла не угонят, дальше фронта не пошлют. Судя по канонаде, которая все отдалялась, как прошедшая гроза, нас, и правда, увозили в тыл.

Где-то на третий, кажется, день — кто их считает? — лязгнули запоры, с грохотом отодвинулась тяжелая дверь, и перед нами предстала голова солдата, солдатика, по имени Петька. С этого дня мы присовокупляли к его имени всякие соответствующие определения: недоносок, придурок, недоразвитый… Что-то еще подобное.

Тогда мы впервые его увидели: круглая физия, плутоватые с рыжиной глаза, нос валенком. Все остальное за кадром. Но, понятно, могучего торса ожидать не приходилось. Таких обычно отсылают в обоз, на передовой они без пользы.

Наша реакция выразилась в незамысловатой песенке:

Одна нога была другой короче,

Другая деревянная была,

И часто по ночам ее ворочал,

Ах, зачем же меня мама родила…

Теть-Дуня, глянув из своего угла, коротко определила: мужчинка.

Но сам себе Петька-придурок, как выяснилось, представлялся настоящим бойцом, воином, грозой фашистов, которые, впрочем, были от нас теперь далеко. Зато в нашем лице он обрел еще одного врага, с которым его, доблестного бойца, послали бороться.

Петька-придурок оглядел нас в упор, но этого ему показалось мало. Он поднатужился и, кряхтя, полез в проем двери, пытаясь закинуть короткую ногу, обутую тогда еще не в сапоги, а в обмотки, поверх. Оттого что мы все до одного на него смотрели, он торопился, пыхтел, а рыжеватое лицо наливалось злой краснотой.

Вскарабкавшись, он отряхнул шинель, отдышался и стал нас считать. При этом шевелил губами. На первый случай никого не тронул. Это потом он возьмет в привычку, пересчитывая, подходить к каждому и, когда не в духе, бить ладонью по голове.

Сегодня он ткнул пальцем в Зойку и Милу, велел им собираться и топать с ним в штабной вагон. Начальство приказало привести для уборки и готовки. Выбор был не случайный, уводили тех, кто постарше.

Зойка высокая, длинноногая, с характером. За этот несносный характер Мешков ее терпеть не мог, догадывался, что это она подняла по осени ту самую бучу, пригрозив в Москве выложить всю правду о директоре.

Наверное, был счастлив засунуть ее вместе с младшей сестрой Шурочкой в наш вагончик. Зойка и Шурочка на одно лицо, обе светловолосые, голубоглазые, только у Шурочки глаза чуть скошены к переносице, ее тут же прозвали «косая».

Мила похудей Зойки, она черноглаза, черноволоса и похожа на цыганку.

Передразнивая детдомовскую врачиху, мы любили повторять: «Мила, ты руки мыла?».

Хотел Петька-придурок прихватить и Шурочку, но Зойка сразу отрезала: «Через мой труп! — сказала. — Или я, или никто».

Шурочку она оберегает, не дает в обиду.

— Ишь, раскомандовалась… — проворчал посыльный, но на первый раз настаивать не стал, видимо, сам сомневался.

Так девочки и ушли вдвоем. Вернулись под утро. Ничего не говоря, бросились спать, только Зойка с непонятной злостью швырнула девочкам буханку хлеба: «Вот! Заработали!».

В штабной вагон их теперь отводили каждый вечер, и каждое утро Зойка приносила бухарик хлеба. Что там происходило на самом деле и почему готовкой-уборкой надо заниматься по ночам, мы не спрашивали.

А девочки молчали. Только теть-Дуня о чем-то с ними все время шепталась, а до нас во время стоянок долетала ее ругань.

— Кобели проклятые! — однажды в сердцах произнесла она, грозя кому-то за стенкой сухим кулачком. — Пе-пе-же бы завели, чтобы девок не портить… Крысы тыловые!

Что такое «пе-пе-ша» мы, конечно, знали, — это пистолет-пулемет так зовется. А что такое «пе-пе-же» мы не знали, пока теть-Дуня не объяснила, что так именуются фронтовые, то есть временные, жены… Передовая… Полевая… Или какая там еще… жена. Вот и получается: «пе-пе-же».

Тут мы опять ничего не поняли. Но теть-Дуня сказала, что нам и понимать не надо, малы еще. И тут же смягчилась и угостила нас сушеной свеклой, которую заготовила еще в Таловке, и теперь, время от времени, доставала из своего мешочка. По крошечке совсем, но такая сладость.

У теть-Дуни белый ситцевый платочек в рябинку, темное лицо, низкий, чуть хрипловатый голос. Когда наступает ночь, а это как день, только еще темней, и слышней, как колеса сбиваются с ритма на стыках, на полустанках или на разъездах, а пол начинает потрескивать и сотрясаться, и весь вагон юлит и ходит из стороны в сторону, тогда нам особенно не спится, и мы тянем жалостливо: «Теть-Дунь, спой чего-нибудь!». «А чего спеть?» «А что знаешь!» «Ох, ничего не знаю, все перепела…» «Ну ты „Баню“ спой…» «Ну разве „Баню“…»

Вздохнет, задумается, глядя в темноту, и вступит протяжно, протяжно:

Во понедельник я банюшку топи-и-ла,

А во вторник я в банюшку хо-оди-ила,

Среду в угаре про-ле-жа-ала,

А в четверг я головушку че-са-ала.

Пятница — день непряду-и-щи-и-й:

Не прядут, не токут, не мо-та-а-ют,

Не прядут, не токут, не мо-та-а-ют,

А во субботу родных вспоми-на-а-ют…

Ох ты милый мой Аме-еля,

Так проходит с тобой вся неде-еля-я-я!

Скажет теть-Дуня последние слова речитативом и на выдохе смешливо произнесет: «Во-от!» И мы хохочем. Нас очень занимает такая жизнь: то в угаре, то чесать голову надо — столько забот, что не соскучишься. Не то что мертвое пребывание в вагончике.

Но, оказывается, прифронтовые приключения и нас сильно встряхнули. Особенно после того, как фрицы каждого из нас крутили-вертели. Что-то в нашем мальчишнике переменилось. В полусумраке дня стали друг к другу приглядываться, пытаясь сообразить, чего это фрицы среди нас искали. И, опять же, вспомнилось словцо из матерка теть-Дуни про мужеложство. Вдруг до кого-то дошло: педеры! А что такое педеры? Просветили того, кто не знал. В нашей уличной энциклопедии сведения на все вкусы имеются. Есть и свои академики, которые тебе растолкуют загадки бытия. Очень содержательный разговор вышел.

Я слушал, но помалкивал. А днем к Шабану пригляделся. Он помельче меня, хотя годом старше. И фигурой поплотней. Про таких говорят: коренастый. Только рожа плоская, а глазки маленькие, злые, как у татарина. Но он татарин и есть. И чего могло в нем фрицу понравиться?

Нас в вагончике девять девочек и четырнадцать пацанов. Но сначала было пятнадцать. Был еще Скворец. Не потому, что певчая птичка, фамилия была у него Скворцов: носастенький, щупленький тихарик. А оказался вовсе не тихарик. На каком-то полустанке, когда наш Петька-недоносок зазевался — то ли с котелком за пропитанием отошел, то ли в кустиках опорожнялся, — Скворец, — это мы наблюдали, как на экране, — подошел к краю дверей, будто что-то посмотреть, а потом как сиганет вниз, на рельсы, — и бежать.

Крик поднялся с матюгом, и от других вагонов тоже, и страж наш прибежал: глаза вылупленные, руки дрожат, крутит головой, чтобы понять, сколько нас тут осталось. Еще бы: ему первому и влепят.

Пересчитал — и за кустики. А оружие свое наперевес, будто в атаку на врага пошел, и долго, кроме матюгов, ничего не слышали. Теть-Дуня рискнула выглянуть, говорит, собаки… Какие еще собаки? Сыскные, что ли? Да нет, говорит, часовые, как псы гончие, только что не рычат и не лают, а так звери, не люди… Гон-то устроили, будто за дичью. Я высунулась, а они мимо, мимо, только кулак кажут!

Ну что не рычат, не лают, это она ошиблась. По-человечески, и правда, разучились. Но зачем собак-то обижать? У охранников язык и манеры шакалов. И вдруг: бах, бах! И стихло. Потом вернулся Петька-недоносок, в глине весь, грязным пальцем еще раз всех пересчитал, не залезая наверх, и палец у него, мы все это видели, дергался вверх-вниз. Потом его вызвали в штабной вагон. Вернулся — будто на коне приехал: поддатый, и нос кверху. Как сказала наблюдательная теть-Дуня: «Видать, поощрили банкой тушенки, а то и стаканом самогонки… За удачную охоту».

А уж когда забарабанили колеса, и можно было говорить не таясь, теть-Дуня прочитала «Богородицу» — и вслух, не для кого-то, скорей для самой себя, произнесла, что Скворчик-то был первый из нас, кто решился покинуть вагончик…

А я вдруг подумал, что Скворчик, которого мы так мало знали, тоже из лишних людей… Был, да весь вышел. В расход. Осталось двадцать три. Тоже лишних. Кто следующий?

Петька-недоносок сразу догадался, что мы стали его бояться.

Однажды, хлопая при пересчете каменной ладонью по головам, не выдержал, похвастал, мол, я вашу птичку разлетную со второго выстрела снял, да и бегает-то он неважно. Хоть бы зигзагом, а то прямиком да прямиком по полю… Его только на мушку брать, как в тире! А я по стрельбе в части первенство завсегда держал! И смотрит: впечатлило? Не впечатлило?

А однажды перед нами выступил уже как герой гражданской войны, с Чапаем будто воевал, так вот. Кино, говорит, смотрели? Это про меня.

— Чапай, что ли? — спросили с издевкой.

Но издевки он не понял и важно отвечал, что не Чапай… Вот кто рядом с Чапаем-то был?

— Ну Петька…

— Он. Перед вами. Собственной персоной.

— Так это когда было-то, — усомнился спрашивающий, а мы уж молчали. — И не похожий совсем.

— Изменился. От перенесенных многих ран. — И спросил хитро: — Сколько мне лет, а? — Грудь при этом открыл, а она вся в наколках, будто художественная галерея. Сталин там, Ленин, Кремль и крупно: «ЗК — Забайкальский Комсомолец!» А во всю левую руку, когда заголил: «Не забуду мать родную!».

Тут мы стали вглядываться: вроде как подросток, а шея вся в морщинах, и зубы стальные. Говорят же: маленькая собачка до старости щенок. А в чапаевского Петьку все равно никто не поверил. На бывшего уголовничка больше тянет.

Но вот, когда похвалялся давеча, что девочек потребляет, это от зависти. Штабные строго-настрого запретили без них кого-нибудь трогать. Не вырос, мол, еще, чтобы на девочек глаз класть. А я ночью однажды проснулся, услышал, как он к теть-Дуне подлез, разоткровенничался, стал у нее выклянчивать хоть кого-то на ночь.

Сперва-то на голос брал, на понт, ружьем своим в нос тыкал, но теть-Дуня и не такое в жизни видала, ее ружьем не напугаешь. «Да ступай ты от меня! — сказала она Петьке. — Псиной от тебя несет, не моешься»! А он тогда захныкал, стал на жизнь жаловаться, тушенку в руки совать. Просил, ты уговори кого-нибудь, их ведь все равно штабные употребят по пьянке, а мне до смерти хочется попробовать.

— Эх, Петька… — Теть-Дуня головой покачала. — Они, — это про нас, — хоть мельче тебя, пужливей, хоть зверьки в твоей клетке… Но люди! А ты — скот и есть!

— Но, но! — зарычал он тогда, даже взвизгнул, разбудив весь вагон.

Прикладом винтовки в пол постучал для острастки. — Сравнила хрен с пальцем!

— Да так и есть, — сказала теть-Дуня со вздохом. — Ружье тебе вручили врага убивать, а ты возомнил из себя… Дурак-то с ружьем — похуже врага будет!

— Я дурак? — пер на нее недоносок. — А вот к стенке поставлю, как контрреволюционерку, будешь знать!

— За что же это?

— За слова разные…

— А кто слышал?

Тут мы заорали, что мы ничего не слышали.

— А мне все равно больше поверят… А то выведу на рельсу и скажу: «Хотела убечь».

— Ну и опять дурак, — сказала теть-Дунь. — Кто же станет бечь, когда все знают, что ты Скворца подстрелил?

Петька вроде опомнился, замолчал. Пробормотал сквозь зубы, направляясь к выходу:

— Вот то-то! И бойсь… Вы все бойтесь! — крикнул уже нам. — Я страшный, когда разозлюсь!

И спрыгнул в темноту.

7

На какой-то остановке, поздно вечером, Петька-придурок явился, как всегда, за девочками. Пока они собирались да шептались между собой, осмотрел хозяйским глазом левую половину вагона, ткнул пальцем в меня и Шабана: «Ты и ты!».

— Это куда? — спросил Шабан недовольно. Я промолчал. Велят — значит, знают куда.

— На кудыкину гору! — буркнул посыльный. — Пошевеливайся! Начальство не любит ждать!

Нас повели вдоль эшелона в головной вагон. Девочки, которым уже все привычно, впереди, а мы с Шабаном следом. Когда спотыкаемся о шпалы — нормально-то отвыкли ходить, — Придурок тычет прикладом: «Шаг влево, шаг вправо… За побег… Стреляю без предупреждения!».

Это он для собственного удовольствия. Знает наперед: никуда мы не побежим, особенно после случая со Скворцом.

Штабной вагон — пассажирский. Мы о нем наслышаны. Ступеньки, тамбур, узкий коридор. Протолкнулись друг за дружкой вовнутрь и очутились в просторном помещении, освещенном керосиновой лампой, подвешенной к потолку.

За столом, заваленным закусками, спиной к нам сидел человек без кителя, в нательной рубашке. Не обращая на нас внимания, он налил в жестяную кружку водки, опрокинул в себя, крякнул, не закусывая, и только после этого обернулся. Лицо его было неестественно белого цвета, белей его рубашки. Я так его и прозвал про себя: Белым.

Девочки же называли, как он велел: Лёшей.

— Явились? — спросил он в пространство. Мне показалось, что он сильно пьян.

— Так точно! В комплекте. Как приказали! — заверещал тенорком сопровождающий. Тут у него и вид и манера говорить, я со злорадством это отметил, были не такие, как с нами.

— Сделал дело — гуляй смело! — добродушно бросил Белый Леша.

— Слушаюсь! — торопливо подхватил тот. — Обратно когда?

— Когда — скажем. Катись отсюдова…

Придурка как водой смыло. А Белый Леша долил в кружку водки, собрался пить, но отложил, крикнул кому-то:

— Так сколько ждать?

Из-за перегородки объявились еще двое, оба, как Леша, без мундиров: один в синей майке, а другой полуголый, с волосатой грудью.

Этих я про себя сразу прозвал Синим и Волосатиком. Они тоже были на взводе.

Не обращая на нас с Шабаном внимания, они шагнули к девочкам, стали медленно вытеснять их в соседнее помещение. Все молча, без слов. Но девочки, кажется, привыкли к такому обхождению. Они покорно отступили в коридор и исчезли за перегородкой.

Мы продолжали стоять за спиной Белого Леши, глядя, как он отхлебывает из кружки, наклоняя стриженую голову к столу. Но что-то, видать, его осенило. Он поднялся с места, и мы увидели, что у него вместо ноги протез. А может, просто деревяшка, скрытая брючиной. Он постучал кружкой по деревяшке и крикнул:

— Симуков! Верни Зойку!

— Зачем? — спросили игриво из-за перегородки.

— Она мне нужна!

— Она всем нужна, — сказал невидимый Симуков.

— Хватит вам и Милки, — сказал Леша Белый властно. Стало понятно, что он тут главный.

— А если не хватит? — неуверенно возразили из-за стенки и вдруг заорали в два голоса:

Мы не сеем и не пашем, а валяем дурака,

С колокольни х… машем, разгоняем обла-а-ка!

— Вот именно! — подтвердил Леша Белый. — Больше ничего и не умеете… — И закричал так, что эхо отдалось в конце вагона: — Зой-ка! Наплюй на них и топай, маршируй сюда!

Не сразу объявилась Зойка. Рубашечка на ней была расстегнута, и можно было увидеть белые полусферы грудей. Проплыла уточкой мимо нас, только косой вильнула, даже не повернула головы. А мы с Шабаном на ее распахнутую грудь уставились. Не могли оторвать глаз.

Не знаю, как Шабану, а мне вдруг подумалось, что мы тут прямо как в театре. Перед нами пьют, ходят, гуляют… На нас вообще ноль внимания — фунт презрения, будто мы не существуем. А нам так даже интересней: цельный спектакль после стольких месяцев прозябания в вагончике. Еще было бы интересней, если бы не опасались, что нам тут приготовлена похожая роль.

А Леша Белый посадил Зойку к себе на колени и, придерживая за поясницу, стал совать ей в губы кружку. Она молча отворачивалась — водка лилась ей на грудь, на пол, — но с чужих колен не слезла. За стеной громко гоготали мужчины и повизгивала Мила. То ли плакала, то ли смеялась.

Я отвел глаза от Зойки. Своей необычной для нее покорностью она вызывала особую неприязнь. Я стал смотреть на Шабана, а он на меня.

Было видно, что и он тоже начинает раздражаться от всей этой картины. Я даже немного испугался, зная его вспыльчивый характер татарчонка. В детдоме однажды он бросился на воспитателя, сделавшего замечание, вцепился зубами в его руку, насилу оторвали.

Я спросил:

— Шабан, ты как?

— А ты как? — спросил он.

— Херово. Да?

— Еще хуже, чем херово.

— Может… драпанем?

— Куда?

Откуда мне знать куда? А здесь что, лучше? — так подумалось. Но, может и лучше. Не станут палить, как Скворчику в спину. Со стола бы чего бросили… Хоть корку хлеба…

Конечно, это не произносилось вслух. Мы давно научились понимать друг друга по шевелению губ. Сильно захмелевший Леша Белый вдруг повернул к нам стриженую голову, свирепо бросил:

— Так что ваш фриц… Иль как его?.. Будете утверждать, что не слышали, что он по-своему лопотал с фашистами?

— Какой фриц?

— Какой, какой!.. Рыбкин который!

— Рыбаков?

— Ну Рыбаков.

— Мы ничего не слышали, — сказал я. А Шабан кивнул.

— И больше не услышите… вашу мать! — Леша Белый выругался. И посмотрел на Зойку. — Она грит, тоже не слыхала. Но с ней-то мы по-простому… — Он грубо заголил Зойке юбку, но Зойка сидела с анемичным лицом и глядела в потолок. Дура, подумалось, хоть бы со стола пожрала. Все не за бесплатно.

Тут с грохотом объявились двое остальных. Волосатик тащил обнаженную Милку, за растрепанными волосами не было видно лица, а другой, в майке, Синий, держал на вытянутых руках играющий на ходу патефон.

Иголка у патефона от сотрясения прыгала с дорожки на дорожку, сбивая мелодию, но можно было разобрать, как женский голос выводит довоенную песенку «Катюша». Знакомые слова… Ты, мол, землю, береги родную, а любовь Катюша сбережет… Прям к нашей жизни…

Патефон водрузили на столе, а пластинку завели снова.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

— Танцуем! — крикнул Волосатик.

А Лешка Белый вдруг еще побелел, как перед атакой, гаркнул во все горло:

— Слушать команду! Один солдат в две шеренги ста-но-ви-и-сь!

Меня подтолкнули к Зойке со словами:

— Работай, подкидыш! Пайку получишь!

— Тан-цуй танго! — заорал Волосатик.

— Но я… Я не умею, — сознался я.

Я и, правда, никогда в жизни не танцевал, да еще под патефон.

— А тут уметь не надо. Двигай ногами! А мы полюбуемся!

— Тренье двух полов о третий!

Так они острили, расположившись за столом и наблюдая за нами. Шабану всучили Милку, мне Зойку, что было особенно противно. Она послушно протянула руки, которые были холодны, как лед. У меня от ее холода даже пальцы онемели, будто танцевал с покойником. Да, и впрямь, она была как неживая, сомнамбула, лягушка из болота, которую велели взять в руки. Я опустил глаза, чтобы она не увидела, как я ее сейчас ненавижу. Но она тоже смотрела в пол. Наверное, она так же ненавидела меня.

Мы сделали несколько шагов в такт музыке. И еще несколько шагов.

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла…

Из-за стола с одобрением крикнули:

— Бал продолжается, господа офицеры!

Милка, это случилось за перегородкой, укусила Волосатика.

Взбесившись, он стал бить ее по губам, расквасил лицо. Пообещав выбить зубы, для пущей безопасности ее вытолкали из штабного вагона, а Зойку, которая все время молчала, оставили до утра.

Но и Зойке внушили напоследок, что, если и она себе позволит что-нибудь подобное, они изнасилуют Шурочку. Нет, они отдадут ее для потехи Петьке-придурку, у которого в голове, как известно, торричеллиева пустота, зато своей ялдой может невзначай кого-то зашибить.

Кричал Волосатик, а другой, Синий, только улыбался. Один Белый Леша продолжал сидеть за столом, раскачиваясь, как маятник, и не поднимая стриженой головы.

Но однажды отреагировал, ни к кому, впрочем, не обращаясь:

— Зойку не трожь! И сестру ее! Слышите? — И членораздельно: Зойка… мне… нужна…

И все заткнулись.

8

Милка в углу вагончика рыдала так, что никто из нас не мог заснуть.

И стук колес не заглушал. Как ни старалась утешить ее теть-Дуня, мы всё слышали. Замолкнув, она снова прорывалась, да еще с каким-то подвыванием. Временами ее рвало.

Тихая от природы Милка блажила на весь товарняк, а всегда шумная, дерзкая Зойка молчала, как пришибленная. Уткнулась своей Шурочке в живот, дыхание затаила. Будто впрямь ее нет. А теть-Дуня только вздыхает. Какие можно слова найти, если нет защиты ни ей, ни всему вагончику?

Ван-Ваныч любил повторять, что бродили иудеи по пустыне, тоже не видели исхода. Но он же потом, говорят, наступил. Наступил… Через сорок, что ли, лет. Эдак, если мы доживем, нам будет за полсотни…

Но доживем ли?

— Давайте, — говорит теть-Дуня громко, чтобы все слышали, — песню про любовь скажу!

— Про любовь? — удивляемся мы.

— Ага. Про любовь.

— Какую такую любовь? Какая у этих… у штабистов? — спрашиваем серьезно. Другой любови никто не знает.

— Нет, — возражает теть-Дуня. — Я скажу про настоящую любовь.

— Разе она бывает?

— Спою, узнаешь. — И после некоторого раздумья: — Из моей деревни песня-то. Значит, как бы про мою жизнь.

А после вздоха пронеслось. Голос у теть-Дуни за нервы цепляет. В песне той, значит, встречаются двое, ну она, девушка, как теть-Дуня в молодости, и он… Непонятно кто, но душка-парень. Не чета штабистам. И вот теть-Дуня молит его:

Глянь-ка, миленький, на небо,

На небе светится луна,

Если люди нас заметят,

Нам с тобой будет беда…

А он ей в ответ:

Что нам люди, что нам люди,

Если я тебя люблю…

Но теть-Дуня возражает:

Мать на улице ругает,

Что я поздно прихожу!

Приду рано, приду поздно,

Начинает мать ругать,

Будет, будет дочка шляться,

Пора замуж отдавать…

В общем, теть-Дуню отдали замуж за старика. Я его представлял в виде Петьки придурка, только с бородой. Это еще смешней.

А теть-Дуня со вздохом заключает:

Уж как старого, седого

Я до смерти не люблю,

А парнишку молодого

Всю жизнь забыть я не могу!

Все молчат, переживают. Даже Милка не блажит. Но мы-то знаем, это для нее пели. Когда слов для утешения нет, песня утешает. Может, теть-Дуня это сейчас сочинила? Да нет, рассказано-то издалека. Это так раньше жили: дом, мать… луна. Разве сейчас можно представить?

Сейчас только вагончик. Если бы теть-Дуня про сейчас пела, то вышло бы у нее другое. Ну хотя бы такое вот:

Перрончик прощальный,

Вагончик мой дальний,

И взгляд на прощанье

Печальный, печальный…

9

Теперь каждую ночь нас с Шабаном выводят на танцы под прицелом винтовки. Как на расстрел все равно.

Да не в танцах дело. Размять затекшие от долгого пребывания в вагончике конечности приятно. Даже к моей лягушке я привык. Энто ктой-то за окном гремит? А энто к нам моя лягушонка в коробчонке едет! Так запомнилось из «Василисы премудрой». Иван-дурачок, следуя пущенной своей стреле, нашел ее в болоте. А она, вишь, обернулась красной девицей, да в карете… Моя — так все наоборот: красна-девица, то есть Зойка, обернулась скользкой лягушкой. Слава Богу, что бородавок от нее нет. Но мы по-прежнему друг на друга не смотрим.

Руками, как в вагонной сцепке, сомкнулись — и марш, марш под патефон.

У самовара я и моя Маша,

А на дворе уже совсем темно…

А еще про Сашу, который помнит какие-то встречи…

Саша, как много в жизни ласки,

Как незаметно идут года…

Ласки не у меня. Это у штабистов. Милку они отставили. Ее увезли в больницу. Какую, мы не узнали. Но всеведущий Петька-придурок повертел пальцем у виска и добавил, что сбрендила девка, теперь с психами время проводит. А из девочек штабисты выбрали бесшабашную, нагловатую Вальку, которая не пищит и не протестует, готова ложиться хоть под танк. Она даже попыталась во время танца оттереть мою лягушку, но Зоя вдруг вцепилась в меня, не руки — клещи, будто у нее отнимали любимую игрушку.

Подумалось, даже не знаю почему, что она вовсе не бесчувственная, если за меня так держится. Но поглядел в ее глаза и не нашел там ни одной живой искорки. Лед сплошной, Антарктида. Значит, Вальку она ненавидит еще больше, чем меня…

Стояли день, другой и третий. По голосам, то близким, то далеким, стало понятно: рядом чье-то жилье. Только Петька-недоносок, которому для важности хоть чем-то проявить себя надо, как-то обронил, что место это — Урал, лес и камни на горах, а поселок — рудный, кто уголек колет, а кто пьет. Впрочем, пьют-то все, и прозываются трудармией. У них даже «котловка», то есть норма питания, армейская: пятьсот, а то шестьсот граммов на человека, если кто норму выполняет.

Да нам-то от этого не легче. У нас ни «котловки», ни нормы нет. В штабном вагоне в эти дни нашу судьбу за стаканом сивухи решали.

Нацелившись ухом, во время танца я засек кое-что. Говорили: мол, приказа двигаться нет, и пропитания не дают, так что не резон ли выпустить эту срань, то есть нас, на простор, пусть себе сами жратье добывают. А нет, так пусть хоть траву едят. А если сбегут? А куда тут сбечь, к шакалам на обед? Так наши шакалы позубастей будут! Ну вот пусть и шамают друг друга… Меньше забот.

Петька-недоносок еще весточку с воли принес… Поселковые откуда-то проведали, что в вагоне головорезы да бандюки, так, наверное, нас представила охрана, да сам недоносок, и те на дыбы: у нас тут и своей шпаны хоть отбавляй, на хрена нам привозная?! И ихние бабы в голос: может, они холерные да тифозные какие, а у нас дети…

Для нас и песню специально у вагона проголосили:

Я матушку зарезал,

Отца свово убил,

А младшую сестренку

В колодце утопил!

Пужали… Но мы давно не из пужливых. Озверели от долгого вагонного заключения, скоро взаправду кусаться начнем. В ответ на их детский сад, не очень правда, слаженно, зато громко проревели:

Мой товарищ, мой товарищ вострый нож,

Ой, да сабля ли-хо-дей-ка,

Пропадедем мы не за грош, не за грош,

Жизнь на-ша ко-пей-ка!

Сутки, двое нас держали еще взаперти. Было слышно, как поселковые громко обсуждают, сойдясь у нашего вагончика, что с нами делать. Для понта ли этакая психическая атака или взаправду, тут решить, тут и исполнить? Как выразился кто-то из жителей: не решить, а порешить! Чтоб дело с концом!

Какой они нам конец готовили, мы понять не могли. Самые рьяные призывали с нами особливо не чикаться, а скатить вагон в лес да поджечь. Другие, помиролюбивей, предлагали еще один замок на вагон навесить, хоть амбарный, а то вообще вход заколотить, сваркой заварить, чтобы злодеи не помышляли ни о какой свободе. А пищу, спрашивали, как же? Ведь передохнут, поди? Передохнут… А от огня не передохнут раз-зе? Зато греха на душу не возьмем… А пищу да воду можно и в окно бросать! Если помрут, отвечать кто будет? Так военные везут, пущай они соображают… Раз на колесах, везли бы прямиком в лагеря! В пионерские, что ли? Бандюгов-то в пионерские? Пусть лес валят, как мы! О том и речь: головорезы, они людей валить станут… Хоть малы, говорят. Блоха тоже мала, да больно кусача! А может, их в лес, к волкам? И флажками огородить?

Эту последнюю реплику бросил, уж точно, охотник, кто еще про флажки разумеет. Но предложение всем понравилось. Голоса оживились, громко повторили: огородить их! Огородить!

Уже через час зазвенело железо о каменистую почву. Но, что они там делали, мы видеть не могли. Всю ночь не спали, вслушиваясь в этот звон, стук, голоса и крики за стеной. Под утро стихло. А где-то поближе к полудню Петька-недоносок с грохотом отодвинул дверь.

Глумливо ощеривая в проеме рыжие глаза, выкрикнул:

— Ну что, темнота, на ви-и-ход! — И еще более визгливо, до того ему было весело, добавил: — На волю-ю! У-лю-лю-лю!

Мы придвинулись вплотную к дверям. Увидели поле буровато-зеленое, его кусок за грязной насыпью, круг столбов с колючей проволокой. Это нам заместо флажков.

Повылезли. Хоть не сразу. Не то чтобы боялись. Срабатывала привычка притормаживать в неизвестной обстановке.

Потоптались у насыпи, привыкая к собственным ногам, пробуя на крепость чужую землю. Девочки собрались в одной стороне от вагончика, мальчики — в другой. Не спеша обследовали поляну. Тот же вагончик, но уже загончик. Зато… Зато сверху настоящее небо. И даже теплое пятнышко солнца через дымку облаков. Кто-то из ребят обнаружил в траве консервную банку, пнул ногой, и другой пнул, погнали через лужок со звоном, пасуя друг другу.

Не сразу заметили, что из-за ближайших домов за нами зорко наблюдают. Так охотники, наверное, высматривают дичь, разве что не целятся из двустволок. А может, и целятся, кто их, местных, знает. Тайга — закон, медведь — хозяин. Может, уже для нас жиганы приготовлены, с которыми на медведя ходят.

Но мы про себя сразу решили: пусть себе целятся, а нам плевать на них с высокой колокольни. Им, поди, и страшно, что обгородили, обнесли колючкой. А нам не страшно. Мы за долгую дорогу не такое видали.

Петька-придурок вертелся возле девочек, будто для порядка, а сам зыркал в оба глаза, выжидал, когда они одежду для просушки станут снимать, да на травке растелятся. Тогда на свету можно всех поподробнее рассмотреть.

Теть-Дуня и тут на страже: натаскала из вагона соломы, расположилась между вагоном и лужайкой так, чтобы к девкам в их закуток через нее шагать. Стражнику в спину фигу показала: вот тебе кукиш вместо конфекты… Бельма выпучил, думал, щас кино будет! Дали дураку ружье, ну так и охраняй, чтоб чужие не лезли.

И про поселковых так выразилась: антересно им, зверинец себе устроили.

Ворчит теть-Дуня, а сама с непривычки поеживается, тоже отвыкла от воли. Поселковые тихо, тихо, будто к клетке с тиграми, к проволоке приближаются. Сперва самые малые, эти ничего не боятся, хихикают, пальцем на нас указывают. За ними бабы придвинулись, лузгают семечки, смотрят. А за их спинами несколько мужиков молодых, самокрутками дымят, собственную ночную работу, небось, оценивают.

Или их поставили для остережения, если, к примеру, захотим через проволоку полезть?

Один, так прям как наш Петька, рожа плоская, глаз кривой, видать, подбитый, частушку в нашу сторону запустил:

Стукнем х… по забору,

Чтобы не было щелей,

Спите матери спокойно,

Е… ваших дочерей!

Заржали. Но лишь мужчины. Женщины продолжали молча смотреть.

Оценивали, похожи мы на бандюгов, как им тут расписывали, или не очень. Девочек особенно пристально разглядывали. Потом ушли, а вернулись с вареной картошкой в руках. Приблизились к колючке, нисколько не оберегаясь, бросили картофель девочкам. Но все без слов, молча. Одна, молоденькая, в белом платочке, руку под проволоку протянула с хлебом. Но тут уж наш придурок был начеку. Винтовку вскинул, даже затвором лязгнул: «Не с-сметь! — закричал. — Никаких контактов!».

Испуганные жалельщики так и отскочили от изгороди. Мы-то знали, не стрельнет в них охранник, а они не знали. Уж больно грозно придурок винтовку наставлял.

Одна теть-Дуня не испугалась, подошла к проволоке, чтобы с бабами по-свойски потолковать, а к Петьке спиной повернулась.

Он и ей на людях решил власть показать. Рявкнул еще громче:

— Ни с места! Кому говорят! Стрелять буду!

А теть-Дуня на это сухую задницу выставила, рукой показала:

— Поцелуй пробой и ходи домой!

Да еще негромко прибавила, уже для баб, что такие вот придурки за нас пропитание имеют, а ей-то остальных накормить надо!

Из-за проволоки тут же в адрес стражника выдали:

Не кричи, не кричи, не кричи, не гавкай,

Если рот у тя большой, заколи булавкой!

А теть-Дуня через проволоку уже контакт налаживает.

— Бабоньки! — кричит. — Вы ево не боись… Он дурной, но не страшной! А если что на прокорм дадите, я по всем ровно разделю!

И тут ей понесли.

Кто сам, а кто через малышню: картошку, свеклу, несколько сухарей… Даже яйца, вкрутую сваренные. Опять же махорку, крупно рубленную, завернули в лопушок, как особую ценность, передали бережно из рук в руки.

Петька-придурок понял, что без него вполне обходятся и махра мимо рыла уплыла, придвинулся поближе, прикидывает, что можно от такого нарушения для себя поиметь. А мы, пацанье, сообразили: встали у теть-Дуни за спиной и заслонили ее. Если захочет что отнять, ту же махру, так по рукам пустим, пусть уследит… Получит куку с макой!

Теть-Дуня принесенное в подол сложила, снесла на серединку лужайки, стала у всех на глазах делить. Яйца — их потом еще несли — девчонкам, махорку — себе, остальной продукт разложила на две кучки.

Потом кликнула Зою и Антона, то есть меня, велела дальше по душам разложить.

Мы с Зоей стали с двух концов продукт брать, и руки наши встретились. Не так, как приказано на танце: «Саша, ты помнишь наши встречи»… По-другому. Случайно. Я прикоснулся лишь, почувствовал, что руки у нее не ледяные вовсе. Руки-то теплые у нее. Даже горячие.

Я свои отдернул с непривычки. Посмотрел нечаянно и увидел, что и глаза у нее блестящие, ярко зеленые, еще зеленей травы вокруг нас. И никакой черной ненависти. Скорей удивление. Будто она тоже меня первый раз видит.

А еще я углядел — это невозможно было заметить — затаенную боль на донышке зрачка. Меня как по сердцу резануло. Отпрянул. А она поняла, что выдала себя, и демонстративно отвернулась. Не захотела дальше в себя пускать.

Я об этом долго думал. Там, на лужайке, и в вагоне, куда нас загнали на ночлег. В штабной вагон в эту ночь нас не повели. Отцы-командиры уехали на грузовике в район, чтобы получить дальнейшие указания, что с нами делать. Краем уха в последний раз мы с Шабаном уловили среди прочего пьяного бреда слова, что вышло будто бы указание сверху о мобилизации подростков после пятнадцати лет на какой-то трудовой фронт. А он тут, рядышком… И с немчиком, так называемым Ван-Ванычем, пора побыстрей расстаться. Запихнуть бы его в немецкие лагеря, коих на Урале понапихано повсюду, пусть со своими и балакает, там есть кому держать их фашистский язык под контролем! А у нас, кроме «хенде хох», никто ничего не шпрехает. Охранник командует: мол, приказываю по-вражески, не выражаться… Так он песни начинает петь. А что поет — неизвестно.

Я еще тогда ехидно подумал: шпрехаем, да фиг вам скажем. Мы даже стихи с Ван-Ванычем о розах шпрехаем, только не свиньям о розах читать! Розляйн, розляйн, розляйн рот… Как там дальше?.. В общем, дикая розочка в голом поле… Это ведь про Зою, это она — розочка посреди поля. Господи, как вдруг понятней стали эти слова!

И вот что еще пришло в голову: слава Богу, что сегодня не надо с ней под патефон танцевать. Лучше встретить на лужайке, где она — другая.

Мне почему-то жалко ее стало. В штабном вагоне ее не жалко, а тут вдруг проняло. Будто два разных человека: там — бесчувственная лягушка, а тут — Василиса, которая сбросила лягушачью кожу. Василиса с печалью на дне зрачков. Там, в штабном, я от нее бежал бы стремглав, а тут, наоборот, цельный день следующий ходил, высматривал, чтобы быть к ней поближе. А зачем — сам не знаю.

Издалека можно разглядеть, как она около Шурочки хлопочет. Тоже, наверное, счастлива, что не надо к своему Леше Белому идти, на коленях у него елозить, бормотуху насильно пить. В нашу сторону не посмотрит, мы ей неинтересны. Иногда с теть-Дуней о чем-то своем перемолвится — и опять к Шурочке. Шурочка для нее свет в окошке.

В прежние-то времена страничку из тетради вырвал бы и что-нибудь написал. Правда, не знаю что. А здесь ни бумажки, ни даже клочка газеты не найти. Даже у теть-Дуни, которая все в запасе имеет.

Впрочем, газету она нашла, клочок, и ловко цигарку себе сварганила.

А мы как увидели, собрались всем вагончиком посмотреть, как она дым из ноздрей пускать станет.

А теть-Дуня закурила, сидя посреди поляны, так вкусно у нее получалось, что кто-то из ребятни попросил: теть-Дунь, дай курнуть-то! Дай!

Она прищурясь, морщины у глаз собрались, с усмешкой закрутку отдала:

— Ну курни… Горлодер… До нутра забирает.

Первый проситель курнул неловко, не успел вдохнуть, как скорчился от кашля. Второй только крякнул, головой замотал. А потом пошло по очереди. Все курнули, кроме девочек. Кто затягивался с кашлем, а кто едва-едва самокрутку слюнявил. Но все равно делали вид, что нравится.

Последними теть-Дуня позвала меня и Зою. Мы сошлись, не глядя друг на друга. Хотя мне очень хотелось еще разочек в ее глаза заглянуть.

Зоя уверенно взяла самокрутку, сильно затянулась, а выпуская дым, откинула голову и закрыла глаза.

Теть-Дуня протянула бычок мне.

— Вот. Все мысли наши узнаешь… А?

Я принял искусанный чинарик, огонек уже припекал пальцы. С силой, зажав губами влажный кончик, втянул в себя едкий дым. До пальцев ног горячим сразу прошибло, горло и грудь обожгло. А потом вдруг ударило в башку, и лужок с ребятней, с теть-Дуней, с Зоей поплыл, закружился каруселью перед глазами.

Невольно ухватился я за руку Зои, чтобы не упасть. И обжегся. Как раскаленная, была рука.

10

Ночью ко мне под ухо подлез один из мальков: Костик. Вообще-то Костик далеко не малек, всего года на полтора моложе меня. Он тонкий, как глиста, через любую щель в заборе пролезал, когда в Таловке по огородам шарили. А руки у него ловчей, чем у девчонок: из любого дупла птичье яйцо извлечет.

Так вот, Костик ужом ко мне прополз, никто не услышал.

А мне почему-то в ту ночь сон удивительный приснился. Обычно-то снится, что мы куда-то едем. Проснешься — и не знаешь, во сне это происходит или наяву. А какая разница — едешь и едешь! А в этот раз приснилось, будто я с теть-Дуней чай из самовара пью и беседую при этом по-немецки. Дер тее ист гут, говорю ей. А она головой кивает, прихлебывая из блюдца: мол, гут, гут, Антон… Дер тее ист то-оль! А произношение у нее просто замечательное. А тут мне поперек сна шепотом:

— Проснись, слышь! Проснись, Антон…

Ах, как не вовремя этот голос! И чай не допил, и побеседовать по-немецки не удалось.

— Кто? Что? — спрашиваю. А сам теть-Дуню от себя не отпускаю: может, еще продолжим разговор.

А голос не дает к теть-Дуне вернуться. В вагон возвращает. Да еще требует: проснись да проснись. Я тебе, говорит, весть принес.

Тут я и в самом деле проснулся.

— Кто это? — спрашиваю.

А он снова:

— Кто, кто?.. Костик… А ты меня теть-Дуней щас назвал!

— Это во сне.

— А сейчас ты во сне говоришь, или проснулся? А то я пошел.

Пошел — значит, пополз.

— Проснулся, проснулся! — говорю недовольно. — Тебе что надо-то?

— Не мне, а тебе. Письмо тебе… Понял?

— Какое еще письмо? — Я со сна, и правда, ничего не понял. Да и как понять: ночь, темнота, хоть глаз выколи, а тут какое-то письмо.

Но Костик шебаршит около уха, даже щекотно стало. Втолковывает тихо: мол, это у него в голове письмо… А так как я отупело молчал, он повторил, что письмо, значит, в голове держит, а как надо будет, он на ухо мне прочтет.

— Наизусть, что ли? — спрашиваю, окончательно проснувшись.

— Наизусть. Я что хошь наизусть помню.

— Это как?

— Помню — и все. Откуда я знаю как?

— А что ты помнишь?

— Все.

Помолчав, он вдруг затараторил:

— «А я, между прочим, герой гражданской… Кино смотрели? Это про меня. Чапай, что ли? Не Чапай… Вот кто рядом с Чапаем-то был? Ну Петька. Он. Собственной персоной. Так это когда было-то… И не похожий совсем. Изменился. От времени. И от перенесенных многих ран. Сколько мне лет, а?..»

Это Костик голос Петьки-придурка изобразил.

— А вот еще, — сказал он. — «Давайте, песню про любовь скажу. Про любовь? Ага. Про любовь. Какую такую любовь? Какая у этих… У штабистов? Нет, я про настоящую любовь. А она раз-зе бывает? Спою, узнаешь. Из моей деревни песня-то — значит, про мою жизнь…» — Это уже голосом теть-Дуни. — А дальше песня идет, — сказал Костик. — Хошь, песню спою?

— Не надо, — решил я.

Вспомнилось, что Костик в Таловском интернате лучше других стихи заучивал. Нужно, скажем, что-то продекламировать к празднику, возьмет книжечку, заглянет разок — и строчит наизусть: «Люблю тебя, Петра творенье»… И так без остановки несколько страниц, про речку там, про остальное, как царь Петр на лошади за кем-то скакал. Но стихи — одно, а всякая вагонная говорильня — другое. Теперь вот письмо…

Я спросил:

— А кому ты письма… это… ну рассказываешь?

— Никому.

— Почему?

— Я скрытный. — И Костик добавил: — А письмо велели прям на ухо, чтобы никто не узнал.

Хотелось бы в этот момент поглядеть на Костино лицо: не сочиняет ли?

Но было черным-черно, один голос в ухо… Хочешь — верь, хочешь — не верь. Письмо — это не стишки какие-то, его не каждому доверишь.

— Ладно, — разрешил я. — Читай. Только без привирок.

— Да сука буду, слово в слово! — побожился он. И замолчал.

— Ну? Забыл, что ли? — спросил я сердито.

— Нет. Я настраиваюсь… — Он чуток подумал, потом каким-то не своим голосом начал: — Антоша…

Это был точно голос Зои. Правда, она меня так никогда не называла.

— Какой я тебе Антоша? — возмутился я.

— Не мне… Это тебе она написала… Антоша…

— Так и написала?

— Так и написала.

— Ну валяй дальше.

— Антоша… — повторил Костик голосом Зои. — Ты удивишься, что я так странно решилась тебе сказать, через Костика, но по-другому не получилось. Я о тебе думаю все время. Как ты вчера странно посмотрел, так я стала о тебе думать. Но мне показалось, что ты будто меня жалеешь. И напрасно. Меня жалеть не надо. Ты даже не знаешь, какая я сильная…

— Но я вовсе не так посмотрел, — прервал я Костика.

— Откуда мне знать, как ты посмотрел? — возразил Костик.

— Не так, — упрямо повторил я. — Ладно. Чеши дальше.

— Дальше она тебе пишет, — сказал своим голосом Костик, — что недавно узнала, что будут нас в связи с возрастом распределять по трудовым лагерям, и их тогда разлучат с Шурочкой, ее сестрой. А этого ни она, ни Шурочка не перенесут. Они всегда и везде были только вместе. Этим и спаслись. Да и вообще, оставляя ее в вагоне, она беспокоится за ее судьбу. А за свою она волнуется меньше. Хотя понимает, что всех нас и тебя, Антоша, куда-то отправят. Скорей всего на шахты, а может, лес валить. Так удалось мне услышать. Но это лучше, чем прозябать в вагоне. Вот только без Шурочки я не смогу быть, я умру без нее, правда. Прошу прощения, что разоткровенничалась, но, если бы ты на меня так странно не посмотрел, я бы не стала тебе писать. И Костика бы не просила. А если хочешь, можешь мне ответить. Костик все слова твои принесет. Он вообще хороший…

— Это ты хороший? — поинтересовался я.

— Я передал, как она сказала, — чуть обидевшись, отвечал Костик. — Теперь, кажись, все.

— Кажись… А ты… правда, отнесешь, что скажу?

— Отнесу, — натянуто произнес он.

— Не перепутаешь?

Костик замолчал. Наверное, рассердился на мои слова.

Но, пока мы спорили, я придумал, что скажу Зое. Я скажу: «Зоя»… Нет, я скажу не так. Я скажу: «Зоенька»… Она же не поймет, что я пускаю девчачьи слюни… В письмах надо говорить не так, как вслух. Вот в жизни я бы не смог ей сказать: «Зоенька». А через Костика могу. И это будет по правде. Ведь я знаю, я чувствую, что ей плохо…

— Зоенька, — произнес я вслух, прямо в ухо Костика, и сам удивился, как это необычно прозвучало.

Несмотря на худобу, уши у Костика огромные, как два лопуха. Может, оттого он такой памятливый, что у него не уши, а звукоуловители. Сейчас я его ушей не видел, но чувствовал, как они прям зашевелились, улавливая мои слова.

— Зоенька… — повторил я уверенней, прислушиваясь к собственному голосу. — Вот ты написала, что ты поняла, что я тебя жалею, и просишь прощения, что ты разоткровенничалась. Но я рад, что ты все рассказала, и вовсе не зря, потому что я и сам не раз думал, как они с нами теперь разделаются, и понял, что будет нам плохо. И о Шурочке я тоже думал, зная, какие волки — штабисты, что нет у них ничего человеческого.

— Как? — спросил я Костика.

— Не знаю, — сознался он. — Хочешь, повторю, чтобы ты не подумал, что я забуду?

— Ну повтори.

Костик прижался губами к моему уху и начал говорить моим голосом, непонятно, как у него получалось. Запинаясь, он произнес:

— Зо-ень-ка… — И потом опять: — Зо-ень-ка…

Уж слишком было по-настоящему. Я даже расстроился. Чуть не накричал на Костика, хотя понимал: он-то не виноват, что я, оказывается, заикаюсь, мычу, тяну слова, как кота за хвост. Я тут же стал выговаривать, что вовсе не два раза сказал «Зоенька», а всего один раз.

— Нет, ты сказал два раза, — возразил Костик. Но не обиделся.

Понимал, что это от смущения. Да и не каждый день такие доверчивые письма пишут.

— Это не ей… Это тебе я повторил, — настаивал я.

— Как ты повторил, так я и запомнил, — миролюбиво сказал Костик. Тут же продолжил: — Вот ты написала, что я тебя жалею, и просишь прощения, что…

— Хватит, — прервал я. Мой голос показался мне каким-то фальшивым. — Послушай… Может, о жалости вычеркнуть?

— Могу и вычеркнуть, — сказал деловито Костик. — Давай дальше. Она ведь ждет…

— А у меня получается? Или… нет?

— Тебе бы закончить надо… — посоветовал Костик.

— Ну в конце скажи так… Я ее вовсе не жалею, просто она мне показалась такой красивой… Нет, «красивой» не надо. Необыкновенной…

Нет, не то. Напиши так… Я увидел на донышке зрачков такое…

— Что такое «такое»? — переспросил Костик. — Сказать, что увидел «такое»?

— Ну необычное… — поправил я. — У нее такие травяные глаза…

— Так и передать? Про траву? — осведомился Костик.

— Ты что?! — чуть не взревел я. — Это я тебе так пишу… Да нет, тьфу, не пишу… Говорю…

— А мне не надо писать. Ты ей пиши, — резонно заметил Костик.

Я задумался. Пришлось сознаться, что я не знаю, что нужно еще написать, чтобы вышло складно… Я ведь никогда не писал таких писем.

— Тогда передам так, — решил Костик. — В травяных глазах ты увидел необычное…

— Нет, нет! — запротестовал я. — Про глаза не надо.

— Ну тогда напиши, как люди пишут… Они в конце пишут: «Жду ответа, как соловей лета!».

— А по-другому нельзя?

— По-другому тоже можно, — деловито предложил Костик. — Вот так: «Лети с приветом, вернись с ответом!».

— А как лучше?

— Про соловья красивше, — сказал он, подумав.

— Ну давай про соловья. А когда ты отнесешь письмо? — спросил я, вдруг оробев.

— Сейчас и отнесу.

Мне показалось, отвечал он излишне легкомысленно.

— Сейчас? Почему сейчас? — встревожился я.

— А когда?

— Не знаю… — Я и вправду чего-то испугался. — Может, она уже спит?

— Она ждет! — изрек он и уполз в темноту.

11

На другой день и на следующий Зоя не отвечала. Несколько раз я прошмыгивал мимо, стараясь попасться ей на глаза, зацепиться взглядом. А она преспокойненько посиживала рядышком с теть-Дуней, переговариваясь и щурясь на ласковое солнышко, и по сторонам не смотрела. А рядом, как всегда, ее Шурочка. Со стороны два золотых одуванчика на зеленом поле. Да и Костя вел себя странно: бродил в стороне, изображал полную несознанку. А когда я указал ему на его уши-лопухи: мол, чего они у тебя не фурычат? — он лишь помотал головой, вздергивая острые плечи, что означало: я-то что, это не я молчу, а кто молчит, ты и сам знаешь.

Между тем вернулись штабные. Из их разговоров можно было понять, что дела наши с прокормом — хуже некуда. Раз-другой доставили ведро жмыха и ведро гнилой картошки, да еще бидон обрата, белой жижицы, в которой и заварили жмых, и назвали это супом. Суп рататуй, по краям вода, в середине х… Два дня хлебали, но в животе не прибавлялось.

Кто-то пропел:

— Ешь вода, пей вода, срать не будешь никогда!

Теть-Дуня посоветовала подпитываться травкой. Она показала, какую надо рвать: листики и корешки от одуванчиков, стволики от конского щавеля, стебель лопуха, подорожник, что-то еще. Но много ли этого добра растет в нашем загоне?.. Все общипали и с жадностью глядели за колючку, где на воле зеленели лопухи и даже щавель.

Но тут нас с Шабаном погнали на ночь в штабной вагон. Шла очередная гульба. Пока девок лапали, нам дважды бросили со стола по куску хлеба. Надо было поймать этот кусок слету, по-собачьи, с пола поднимать не разрешалось.

Краем глаза углядел, как Зоя, сидящая на коленях у Леши Белого, сунула незаметно горбушку за пазуху. Для Шурочки, а может, и для других девочек. Раньше она продукт со стола не крала.

А потом загремел патефон, мне всучили мою партнершу. Валяй, топай, школяр! Делай, чтоб красивше было!

Веселья час и час разлуки

Хочу делить с тобой всегда,

Давай пожмем друг другу руки —

И в дальний путь на долгие года…

— Где же я ее видел? — Волосатик рассказывал дружкам новый анекдот. — Где же я ее видел? В кине? Не-е, не в кине… В метре?.. Не-е, не в метре… А-а! Вспомнил! На ме-не!

Заблеяли, развеселились, стали пить. Отвлеклись, чуток полегчало. Можно не изображать танцора, а просто механически двигать ногами, как делают Шабан с Валькой. Да и моя партнерша тоже. Что она есть, что ее нет. Один холод от нее.

Руки у Зои, как всегда, ледяные, а в глаза я старался не смотреть, боялся увидеть тот же лед. И еще хуже: адский огонек ненависти на донышке зрачка. Да уж точно, с такими руками других глаз быть и не могло. И вообще это была не та Зоя, которая посылала письмо через Костика и прикасалась ко мне теплыми пальцами там, на лужайке. Они были похожи, как манекен похож на живого человека.

Мы медленно кружились на крошечном пятачке вагона под пристальным взглядом штабистов. Но смотрел, кажется, Леша Белый, который, и набухавшись, не терял бдительности. Голубой глаз у него, второй он почему-то прикрывал ладонью, был насторожен и трезв, в то время как тело постепенно оседало под воздействием выпитого.

Синий заорал на мотив пластинки:

Андрей ходил к своей Наташе…

Андрей Наташу полюбил…

Но, как узнал, что будет он папа-шей,

Наш юноша не-мно-го загрустил…

— Ну и ч-о-о? — вопрошал Волосатик. — Наше дело — не рожать, всунул-вынул… и бежать!

Синий же продолжал петь. По песне выходило, что сынок подрос, а папаша явился тогда домой, чтобы за счет повзрослевшего сынка нахлебничать. Но сынок вытурил его за дверь со словами: наденьте, папа, скорее шляпу — и в дальний путь на долгие года…

Леша Белый, все так же прикрывая ладонью глаз, продолжал следить за Зоей: что-то в нашем танце ему не нравилось.

Насупившись, спросил негромко:

— Вы что, провинились, что ли?.. Не смотрите друг на друга…

Зоя вздрогнула и сжала мои руки. Я посмотрел на Зою и увидел в ее глазах испуг. Но, может, этот испуг происходил вовсе не от крика.

Мне всегда казалось, что Лешу Белого она не боялась. А тут вся задрожала. Или предчувствовала перемену?

А Леша Белый, довольный эффектом, откинулся и громко объявил, будто со сцены артист:

— Завтра вас, цуцики, покупать приедут! И… в дальний путь!.. Поняли, нет? Ну, скоро поймете!

Наутро, и правда, приехали «заказчики».

Нас построили у вагона, всех, кроме теть-Дуни. Несколько бородатых неулыбчивых мужичков прошли вдоль ряда, подробно каждого из нас разглядывая. Ощупывали руки, ноги, едва не заглядывали в зубы, которые, из-за отсутствия витаминов, у многих совсем не росли.

Один бородач, с кнутовищем в руках, больно тыкал острым концом под ребра, покрякивал, повторял разочарованно: «Мощи… Какие из них работнички?.. На их откорм больше уйдет, чем они наработают!».

Штабисты стояли тут же с непроницаемыми лицами. Но было понятно, что они рассчитывали на другую реакцию. Один Волосатик пьяно улыбался, когда нас вслух охаяли, заявил вызывающе:

— А ты, дядь, не хошь — не бери… У нас покупателей и без тебя хоть отбавляй! Еще просить будешь!

Бородач замедлил шаг и, указывая кнутовищем на Волосатика, буркнул что-то, но мы все расслышали:

— Я и тебя бы не взял… Раз-зе ты мужик? Мужики настоящие на фронте… А ты с детишками тут воюешь!

Волосатик вздрогнул как от удара, хотел что-то выкрикнуть, но Леша Белый его придержал рукой:

— Товарищ капитан! Никшни! Нам тут не один день еще стоять…

— А ты сам-то с кем воюешь?! — с опозданием бросил в спину зло Волосатик.

Но бородач не счел нужным отвечать. Еще раз прошелся вдоль нашего ряда и уехал. И остальные убрались, ничего не объясняя.

Впрочем, кое-кого из нас взяли на замету: меня, Шабана, кажется, еще двух мальков моложе. Они и на Зою кинули глаз: среди девочек она выделялась не только возрастом, но и своей статью. Но я уж знал наверняка, что Зою штабисты не отдадут ни за какие коврижки.

Ночью Костик, которого я уж и не ждал, принес письмо. Вдруг ткнулся холодным носом мне в ухо, когда я уже засыпал, и зашептал торопливо, я даже первых слов не успел запомнить.

— Ты чего? — ошалело вскинулся я. — Чего замолотил?

— Я же от Зои! От Зои!

— Ну от Зои, — смягчился я. — Она что, так и чешет со скоростью пулемета?

Костик, помолчав, поинтересовался сдержанно:

— Но я-то что… Должен, прям как она, говорить?

— Как она… Должен… — подтвердил я нахально.

Все это от неожиданности. Как не понять, что Костик на радостях, доставив мне весточку, торопился скорей ее выложить.

— Давай, давай! — подбодрил я.

Мне почему-то не приходило в голову, что он может послать меня подальше с моими претензиями и просто исчезнуть. Кого бы я тогда поучал? Но Костик, слава Богу, не был обидчив.

Он приблизился к моему уху еще ближе, так что стало горячо от его дыхания.

— Слушай, Антоша! — зашептал Костик, его губы щекотали мое ухо. — Ты очень хороший. Правда. Ты пожалел меня, а жалеть нас с Шурочкой не надо, это судьба. И Мешков, и Петька-придурок, и Леша-инвалид, и другие, которые нас унижают, они вовсе не люди, они зверье, нам их не перебороть. Я смирилась и терплю. Ради Шурочки, которую они не трогают, терплю. И буду терпеть, сколько хватит сил, а потом… Потом не знаю, что сделаю. А тебя за то, что ты нашел такие слова, я никогда не забуду. Я тебе тоже скажу свои слова. Ты сам поймешь, что они не для всех, а только для тебя. Ты только слушай, слушай! А еще вот что скажу. Когда в грязи вымажешься, кажется, что все такой тебя видят. А ты увидел меня совсем не такой… Спасибо тебе. Твоя.

— Твоя? Так и сказано? — переспросил я.

— Так написано, — поправил Костик. — Твоя.

У меня дыхание перехватило от одного этого слова. Да все слова хорошие, мне никто в жизни таких слов не говорил. И когда Костик спросил деловито: «Будешь отвечать?» — я даже растерялся. Сказал: «Не знаю».

— А когда узнаешь?

— Не знаю, — повторил я расстроенно.

Мне не хотелось сейчас делиться сомнениями с Костиком. Ведь это письмо не ему, а мне. Но, в общем-то, он тоже причастен к письму. Его уши, его память, его голос… Какие бы самые-самые слова я мог узнать, если бы не Костик с его особым уменьем?

— А что она говорила про какие-то слова?

— Она же написала, — сказал Костик. — Ты их поймешь, когда она скажет.

— А вдруг не пойму?

— Поймешь, — повторил он. — Ты смекалистый.

— Да не в смекалке дело! — произнес я громче, чем нужно. — В душе… Ты знаешь, Костик, что такое душа?

— Знаю, — сказал он уверенно. — Поповские штучки. Так Кирялыч в интернате повторял.

— Дурак твой Кирялыч! Ты лучше у теть-Дуни спроси.

— Так она же верующая.

— И я верующий. Ну и что?

— С каких это пор? — удивился Костик. — Теть-Дуня научила?

Я промолчал. Надо бы ответить, что никто меня не учил. Это все Зоенька. Она появилась, и вдруг я понял, что Бог есть. Кто может из этой помойке святые слова произнести? Кто может Шурочку собой заслонить? Кто может других утешать, когда тебя саму ниже пола опустили?

— Послушай, Костик! — сказал я. — Я напишу. Завтра напишу. А ты иди и спи.

Костик уполз, а я еще долго лежал и думал о Зоеньке. Я тогда не мог знать, что она тоже в другом конце вагона не спит, тоже обо мне думает.

12

Наутро девочки заявили, что будут выступать для поселковых. Хотят показать концерт в благодарность за приношения. Мелюзга, которая день-деньской вертелась у вагончика, тут же разнесла необычную весть по округе, и к вечеру у колючки собрались жители поселка. Пришли все, кто мог придти. Как сказали бы в театре, свободных мест в зале не было.

Ближе всех, прямо на траве, утыкаясь носами в изгородь, восседала шумная ребятня. Мужички были, как обычно, под хмельком, густо дымили махрой за спинами своих жен, которые — нам это показалось чудным, — насколько сумели, все принарядились. Будто к ним взаправду приехал городской театр.

И не готовились мы, а получилось складно. Первыми выступили Зоя с Шурочкой. Негромко, но слаженно они спели две песни. Одну грустную, про тонкую рябину, которая не может перебраться к дубу. Не для меня ли Зоя придумала эту песню? Но была еще вторая, тоже про любовь, где добрый молодец находит свою отраду в высоком терему.

Зайду я к милой в терем и брошусь в ноги к ней…

Была бы только ночка да ночка потемней!

Была бы только тройка

Да тройка порезвей!

А концерт между тем продолжался.

Шабан, всем на удивление, сбацал, по его выражению, цыганочку, а Костик изобразил утро в деревне: петухи поют, коровы мычат, птицы пересвистываются — воробьи, скворчики, кукушка… А в конце соловьем засвистал, защелкал, да так заливисто, что все захлопали. О том, что Костик мастак по деревьям да по гнездам лазать, мы знали, а вот что умеет птичьи трели выводить, не знали. Да и многого, как оказалось, мы до сих пор не знали друг о друге.

Теть-Дуню попросили тоже спеть, у нее своих песен хоть отбавляй. Не меньше, чем у знаменитых там на радио Ольги Ковалевой или Лидии Руслановой. В поселке даже слух прошел, что в эшелоне сама Русланова в ссылку едет. И хоть слух не подтвердился, все хотели слышать, как поет наша теть-Дуня.

Сперва она отнекивалась, но потом сразу согласилась и запела «Долю», мы ее наизусть знали.

Ой, ты, доля, моя доля, доля горькая моя!

И зачем же, злая доля, до Сибири довела?

Не за пьянство, за буянство,

Не за ночной-дневной грабеж,

Стороны своей лишился

За крестьянский труд честной…

Женщины за проволокой громко завздыхали, даже нам было слыхать. Песня-то не только про нашу, но и про их жизнь. И теть-Дуня к концу, вот уж чего мы никогда не видели, даже слезу пустила, и слушатели стали тереть глаза.

А настроение выправилось с выступлением мальков. Собравшись кучкой, они выдали, проорав на весь поселок знаменитую блатную песенку «Гоп со смыком». Но, правда, слова были другие.

Гоп со смыком — это буду я,

Гитлер-Риббентроп — мои друзья,

Вместе грабим и воруем,

Вместе плачем и тоскуем,

Вместе ожидает нас петля…

Да! Да!

И хоть песенка народу пришлась по душе, особенно про Гитлера, которого ожидает петля, но в центре внимания оказалась теть-Дуня.

Женщины не хотели расходиться, и все допытывались у теть-Дуни, откуда она родом, куда подевалась родня, как ее занесло в этот вагончик и где научилась так складно петь.

— Так мы все из одного края, — ответила вместо нее одна из поселковых женщин. Вздохнув, она добавила, что они из того края, которого уже нет.

— И не будет, — подсказала другая, но с оглядкой. — Захотим, так возвращаться все равно некуда…

Перебивая друг друга, женщины поведали, как их загребли на так называемый «трудовой фронт». Тут они перешли на шепот, хотя кругом никого и не было. «Везли, — говорят, — как вас, в товарняках, выгрузили в лесу, приказали строить жилье да вкалывать. Кому на руднике, а кому лес валить… И всем, понятно, без права отлучки» И уж совсем тихохонько подробности про тех, кто, не дай Бог, сбежит и кого поймают… Того враз «тройкой» осудят за саботаж али за дезертирство и «садют по-настоящему». А могут еще дать и «вышку». Вот недавно в газетах прописали…

Тут какая-то из бабенок заметила, что сторонний человек приближается (это был Петька-придурок), и уж нарочито громко заговорили о концерте, который был здесь для них, как свет в окошке. И дальше, отчего поселок так прозывается. С работы приходят, а уже полночь, вот и придумали прозываться Полуночным. Люди дивятся: бараки, рудник, тайга, а имя-то особенное.

В ту же ночь, после концерта, услышали мы сквозь сон возле вагона голоса. Похоже, как раньше, только не было в голосах прежнего остервенения. Снова застучало, зазвенело о камень железо, лопаты и кайлы, а когда утром высыпали на привычный уже, истертый ногами пятачок, вдруг обнаружили, что никакой колючки вокруг нас нет. И столбов нет. Все сняли и унесли.

Концерт стал открытием не только для поселковых, но и для нас самих.

Удивили Костик и Шабан. Но слышней, чем песни теть-Дуни, прозвучали для меня голоса двух сестренок. Особенно вторая песенка, которая про «тройку». Не она ли была посланием, о котором предупреждала Зоя?

Терем ли, вагончик ли… Но уж точно темная ночка, когда можно, как в песне, ускакать куда-нибудь подальше. Эта песня, ее слова прострелили меня насквозь.

Весь день я бродил вблизи сестер, хотел найти подтверждение своей догадке. Но не было ни одного ответного взгляда, даже легкого внимания. Сестры сами по себе, а я сам по себе.

Когда повели нас с Шабаном вечером на очередной бал, вдруг услышал я из какого-то вагона пение. Я даже не сразу сообразил, что это наш немчик Ван-Ваныч рулады выдает. А пел он по-немецки не больше не меньше, как русскую народную песню про Стеньку Разина… Как там:

«Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…». Это сперва я так подумал, что «Из-за острова на стрежень», а потом разобрал: слова-то звучат другие. И вот какие:

Как дела идут, Антоша? Как живете без меня?

Я здесь заперт, но не плачу: кормят, поят, что еще…

Не только я, наш Петька-придурок тоже прислушался, хмыкнул довольно:

— Во-о! Немчура… А какие песенки-то поет!

— Про Стеньку Разина… — на всякий случай подхватил я.

— Я и говорю. Вражина, а знает, что петь!..

— Знает! Знает!

Ван-Ваныч между тем свой концерт продолжил, голос его звучал из вагона, как по радио. Только слова были для одного меня.

Но без вас я тут скучаю и не знаю, что нас ждет,

Может, лагерь, может, шахта, но скорей бы был конец…

— Баста! — сказал Петька-недоносок. — Радио закончилось! — И посмотрел на меня. Может, в моем лице уловил что-то, что внушило ему подозрение.

— Пусть поет, — попросил я. — Кому он мешает?

— Мне мешает! — И, задирая к вагону голову, прикрикнул на певца: — Пре-кра-ти-ить вражеский фашистский язык! Слышь, ты?!

Ван-Ваныч замолчал. Не сразу ответил:

— Вы сами фашист. А еще вы убийца.

Даже я онемел от таких неожиданных слов. Ван-Ваныч никогда и никому не дерзил. Значит, и его забрало.

Петька-придурок вытаращился в сторону окошка и, приподняв винтовку, пригрозил:

— Скажи еще слово! Сейчас пальну!

— Ну пали, пали! — сказал Ван-Ваныч, переходя на «ты». — Когда-нибудь и ты свое получишь!

— Я когда-нибудь, а ты скорей! Запомни! — заорал Петька-недоносок и постучал прикладом по вагону. Поймав мой недоуменный взгляд, рявкнул: — А ты чо ряззявился? Шагай! И знай тоже… Мы завтра этих фашистов всех к ногтю! Чтобы заткнули свою вражью пасть! Навсегда!

Ван-Ваныч не счел нужным повторяться. Он свое сказал. А наш страж, зло подтолкнув меня в спину, а потом молчавшего все время Шабана, велел двигаться дальше. На ходу пригрозил, с ненавистью глядя на нас:

— Я вам покажу убийцу! Только вякните!

Нас подняли среди ночи, Шабана и меня. В вагоне у штабистов мы долго щурились, привыкали. Стекло у фанаря под потолком было выбито, небось, зацепили по пьянке, от яркого света болели глаза.

Вальку терзали долго за перегородкой Синий и Волосатик, а Леша Белый был на этот раз не в духе, еще бледней, белей, видать, разболелись старые раны. Он даже Зою не посадил на колени, а велел стоять за его спиной и наливать сивуху.

Наверное, ничто сейчас бы не помешало ей хоть разок взглянуть в мою сторону. Но она, опустив глаза, покорно и даже старательно прислуживала майору. В голову пришла странная мысль: а может, это вовсе не она пишет мне эти письма? Может, их сочиняет для собственного удовольствия сам Костик?

Не знаю, до чего бы я еще додумался, но тут объявились те двое вместе с пьяной и расхристанной Валькой. Так, втроем, они и пошли танцевать, если такое можно назвать танцем. Топтались, ударяя коваными сапогами в пол, аж вагон гудел, и что-то даже пытались петь под пластинку. У них выходило:

Тра-та-та, тра-та-та,

Вышла кошка за кота…

Лешка Белый сидел, как всегда, опустив голову. Но в какой-то момент очнулся, уловил взглядом меня, потом Зою.

— А ты? Ты-то чего киснешь? — спросил в упор.

И, так как Зоя не отвечала, раздраженно продолжал:

— Ну и дура… Пока молода, наслаждайся… Я же тебя берегу… Берегу? Иль как?

Зоя, не подымая глаз, послушно приблизилась ко мне, протянула руки. Я медлил, боялся, что они будут холодней смерти. Вспомнилась сказанная ею фраза: здесь холодно, как на дне могилы. Смогу ли после ее писем вытерпеть ее же холод? Осторожно прикоснулся к ее рукам и обжегся. Сразу даже не понял, так ли горячо или мне показалось.

Шумные трататашники уступили нам середину вагона, бросившись к столу за выпивкой. А мы остались одни.

Сперва мы оба смотрели в пол, сомкнутых рук было для нас достаточно. Но я преодолел себя, чуть поднял глаза и увидел ее шею, подбородок, губы, нервно сжатые. Как в замедленном старом фильме, мы поплыли по волнам музыки, которая почему-то не оказалась на этот раз скрипучей, с механическими голосами. А может, мы ее и не слышали? Да, теперь я понимаю, мы слышали не ее, а самих себя. Вот в чем дело. Мы танцевали свой медленный танец под свою музыку. И вели при этом безмолвный разговор.

Я спросил ее:

— Ты моя отрада?

— Я твоя отрада, — отвечала она. — Твоя. Только твоя.

— Да, да. Я так и понял. И про терем, который похож на наш вагончик… Где нет хода никому…

— Но там есть другие слова! Разве ты не помнишь?

— Помню, помню… Никто не загородит дорогу молодцу…

— Никто не загородит, — подтвердила она. — Ни майор, ни придурок… ни столбы с проволокой!

— Была бы только ночка?

— Да! Да! Ночка! Ночка!

— А если станут стрелять?

— Я готова. С тобой я на все готова.

— Значит?

— Значит, дело за тобой.

— Но еще за тройкой?

— Какой… тройкой? — тревожно переспросила она.

Это было, и впрямь, неудачно. «Тройками» — это все знают — зовутся скорые суды.

— Ты ведь слышал? — спросила она. — Женщины рассказывали, как беглецов расстреливают…

— А мы-то в чем виноваты?

— Ох, не знаю, не знаю!

— Я знаю. Мы с тобой ни в чем не виноваты. Мы добежим до Москвы и там все расскажем…

— Добежим. Конечно, добежим…

И вдруг, как с неба, громоголосый окрик:

— Мол-ча-а-ть!

От неожиданности мы даже пригнулись, замерли, во мгновение превратившись в статуи.

Я осторожно оглянулся. Леша Белый, который стал белей белого, приподнялся с места и, оскалившись, вперился в нас, а его руки судорожно шарили по столу. Сейчас, сейчас запустит в бешенстве в нас стаканом или бутылкой… Но я не угадал. В руках откуда-то оказался у него пистолет. А может, он всегда тут на столе лежал, заставленный стаканами и снедью.

— Мол-ча-а-ть! — повторил он тише и опустился на стул.

Опомнился. И пистолет отложил. А мы продолжали стоять, не расцепляя рук: забыли от неожиданности, что мы еще сомкнуты друг с другом. Но и остальные в недоумении затихли, глядя на Лешу Белого и на нас с Зоей. Никто ничего не понял. Только мы поняли. Он уловил в наших лицах не произнесенное вслух, оборвав безмолвный разговор на самом главном слове «добежим». Это не могло не отразиться в наших глазах, губах, даже позах. Да весь танец был об этом. Как можно было нас не понять?

Я заглянул в глаза Зои, как в зеленую прорубь, и увидел в них страх за нас обоих.

— Танцевать-то не умеете! — сказал майор развязно, пьяно. Но глаза его были трезвы. Трезвы и опасны.

Он вдруг успокоился. Обводя взглядом помещение вагона, своих дружков, произнес, кривя бескровные губы:

— А бал-то закончен, господа офицеры!

13

Наутро нас с Шабаном вывели под молчаливые взгляды вагончика.

Поставили перед мужичком, тем самым, что тыкал нам под ребра кнутовищем да материл штабистов, сказали ему:

— Получай, чего просил. Зарегистрируешь в комендатуре… Будешь держать на запоре… Отвечаешь головой. Понял?

Все это огласил Волосатик. Был он без мундира, в шинели, накинутой на исподнее. Это нисколько его не смущало.

Он оглядел нас с ног до головы, будто впервые увидел. Даже похлопал Шабана по плечу. Вот, мол, каких молодцов отдаю. А мужичку, обернувшись, объявил:

— Можешь держать до осени. А повезет, до зимы. А как станут куда отправлять, мы сообщим, кому их сдать. Скорей всего не нам… В колонию…

Мужичок придирчиво нас осмотрел.

— Вроде не те? — усомнился. — Мелкоту подсовываете-то!

— Да те! Те! — отмахнулся Волосатик, зевая.

— А другие где?

— Какие еще? Других пока не народили, дядя!

Он так шутил.

Впрочем, вряд ли он забыл, как они тут схлестнулись в прошлый раз, и опасался нагрубить снова. Видать, получили от мужичка за нас приличную мзду.

Остальные, майор и капитан, выходить вообще не стали. Но я ухватил краем глаза, что кто-то из них, скорей всего Леша Белый, наблюдал процедуру передачи из окна штабного вагона. Бал-то, и правда, закончен…

Где-то рядом со штабным под запором сидит мой друг Ван-Ваныч и тоже наблюдает за куплей-продажей, страдая от невозможности чем-то нам помочь. Крикнуть бы на прощание, для поддержания духа, на нашем с ним языке… Да побоялся. Штабисты ему и это, кроме последней свары со стражем, впишут потом в дело.

— А девки? — продолжал нудить настырный мужичок. — Вы же обещали пару штук?

— Девок тоже нет. — Волосатику торговля уже надоела. — Бери, дядя, что дают, и катись… А то и энтих не получишь!

— Озолотил! — буркнул недовольно мужичок и велел нам грузиться на телегу, устланную соломой. Путь, мол, не короткий.

Про деревню не говорил, и за всю дорогу не промолвил двух слов. Даже не оглянулся. А напрасно. Запросто было сигануть в лес да побежать, о чем мы, конечно, с Шабаном сразу же подумали. Но прикинули: лес незнакомый, болота, зверье, а мы в рванье и без продуктов. Вот поживем на новом месте, куда нас продали, за бутылку, небось, или две, оглядимся, тогда и навострим лыжи. Хорошо, что везут в деревню, а не на шахту, оттуда-то уж точно не вырваться… Капкан.

Старый леший, Лешак, как мы окрестили мужичка, тоже понимал, что нам покудова от него не сбежать. Сидел, уставясь в задницу лошади, да подергивал на взгорках вожжи. На заднице сижу, в задницу гляжу… Невинная загадочка про таких, как он!

Глядя в спину вознице, Шабан толкнул меня в бок: запоминай дорогу! А чего запоминать, она тут всего одна. То каменистая, телега так дребезжит, что наши тощие зады на ней до костяшек пробивает, а то вся в рытвинах и канавах, заполненных водой. Тогда мы слезаем, чтобы облегчить лошади езду. Возница же хлещет кнутом, ему без разницы, едем мы или по своей воле топаем пешедралом. Оплаченный натурой живой товар до места он, уж точно, доставит.

Но если честно, я больше о Зоеньке тогда думал. О том, что вчера майор Леша Белый сделал точный ход, чтобы прервать нашу связь, которую он кишками почувствовал. А теперь и Зоя, и вагончик, проклятый людьми и Богом, как однажды нарекла его теть-Дуня, неведомо где, а я — тоже неведомо где. И мой надежный почтальон Костик уже не принесет Зоин голос и не унесет мой.

Может, Шабан прав, что дорогу обратно надо зарубить в памяти, чтобы скорей вернуться? Пусть в нашу вагонную тюрьму, но в которой рядом будет Зоя.

Была бы только ночка, да ночка потемней…

Еще почему-то вспомнился директор Мешков.

Да не почему-то, а все потому же. Если удастся бежать темной ночкой, я суку Мешкова, который придумал наш вагончик, из-под земли достану! Вот главная цель моей жизни!

Я даже могу представить, как это будет. Приеду, значит, в Москву и на вокзале спрошу, где тут у вас проживает товарищ сука Мешков? Нет, никакой он мне не товарищ, даже не гражданин, просто сука!

Спрошу так: а где живет большая сука Мешков? Если не скажут, а станут скрывать, обойду улицу за улицей, дом за домом, но его разыщу. Он откроет мне дверь, а я выстрелю ему в лицо. Нет, не так. Он тогда не почувствует, как мы его люто ненавидим. Я сперва скажу: «Слушай сюда, сука Мешков, мелкая падла, ханурик хреновый, микроба чумная… Ты Таловку помнишь? Ты помнишь, дрянь, как посадил нас в вагончик и пустил по России?!». А когда он вспомнит и затрясет своей ржавой ублюдочной мордой с белыми от страха глазами, я добавлю твердо: «Так вот, недоносок мерзопакостный, знай, меня прислали от имени вагончика, чтобы тебя, суку, наказать. Наш, вагонный, самый справедливый суд в мире приговорил тебя к смертной казни через расстрел!».

Я не скажу: «Уничтожить как вредное насекомое», — хотя это будет правдой. «Наказать казнью!» Вот!

Вообще-то я эту картину много раз передумывал, представлял. И каждый раз по-новому. С другими уничижительными прозваниями, другой казнью. Одно оставалось неизменным: казнь эта состоится.

Пока я в мечтах пребывал, мы выехали на взгорок, с которого открылся вид на просторное поле, на речку с мостом, на темные, вразброс, избы с огородами, среди которых выделялась полуразрушенная белая церковь без креста.

В первую ночь хозяин поселил нас на скотном дворе, где из-за летней духоты ночевали у него жена и дочь. Мы поперву их не увидали, только почувствовали, как они на нас зырят из темноты, шепчась между собой.

С рассветом рассмотрели: жена некрупная, чуть располневшая женщина неопределенного возраста: то ли тридцать ей, то ли пятьдесят.

Впрочем, мы в ту пору резонно считали, что после двадцати лет все перестарки. А вот дочь у них — подросток, нам ровня, беленькая, голенастая и, как выяснилось, смешливая. И хоть они свои, жена и дочь, а, судя по всему, такие же батраки, как мы… С утра до ночи при хозяйстве или на огороде.

В тот день их отослали на луг косить траву, а нас с Шабаном со двора не пустили. Лешак показал на сваленные в углу березовые стволы, на двуручную пилу, что висела в сенцах на стене, и велел напилить дров.

Временами возникал неожиданно, как черт из-под печки, у нас за спиной, наблюдал коротко, как работаем, и снова исчезал. В обед объявились женщины, и он приказал дать нам хлебово. Он так и сказал: «Дайте им хлебово», — и ткнул пальцем на ведро в углу избы.

— Так это же корм для поросят? — робко заметила жена.

— Конечно. Что им, готовить отдельно? — буркнул он. Но потом велел отрезать по ломтю хлеба. — Они вон кубометра не осилили… Чего задарма кормить-то?

После обеда до темноты, которая долго не наступала, опять пилили дрова, пока не возник Лешак и не пробормотал, глядя в землю: мол, хватит мучить пилу, ступайте пить чай да на покой. От чая мы отказались. Ни аппетита, ни сил, едва дотащились до места.

А место для спанья нам назначили на этот раз в старой бане, на задворках избы, за огородом. Дверь, чтобы мы не деранули, заперли снаружи на засов. Пахло сыростью, углем, мокрицами. Было душно. Но если честно, мы в тот день ни о чем не мечтали, только бы добраться до лежанки и завалиться спать.

Мы не знали, подслушивает ли нас старый Лешак, однако вели разговор с Шабаном негромко, с оглядкой на крошечное, в ладонь, окошко.

— Надо драпать, — сказал Шабан мрачно. — Он нас за скотину держит.

— Куда? — спросил я.

— А что? В вагончик не пустят?

— Нас же продали, — напомнил я. — Обратно вернут. А то еще и на шахту для острастки сбагрят… Думаешь, лучше?

— Как у Мешкова…

— Там хоть взаперти не держали!

— Да можно хоть в окошко… Если голова пролезет…

— Тише ты! Давай спать. Завтра решим.

На следующий день нам удалось перемолвиться с женщинами. Выяснилось: никакие они не жена и дочь, а так, дальняя родня. Седьмая вода на киселе. Батрачат за несколько мешков картошки да за прокорм во время найма. Про Лешака, звать его, оказывается, Глотыч — то ли имя, то ли кличка, — говорят торопливо, с оглядкой. Кержак, мол, бессемейный, молчун, людей не любит, не верит никому. В деревне его тоже сторонятся. Работал в энкеведешной охране, в Полуночном, оттуда вся его угрюмость. А теперь отстроился, завел хозяйство, крепкое, потому что сам работяга. Молоко, масло, картошку — гонит на рынок, деньги копит. А для кого копит, если одинок? Ну а чтобы сельсовет не цеплялся к его доходам, внес большую сумму на постройку танка «КВ» и получил личную благодарность от товарища Сталина. В районной газете его пропечатали как передовика сельского хозяйства.

В другой раз женщины расспросили и нас, кто мы, откуда, тоже на ходу, с оглядкой. Посоветовали уходить, но куда, сами не знают.

Кругом болота да заключенные. Но вот что жизни у Глотыча не будет, это уж точно. У него и скотина дохнет. Что ему чужая жизнь?

— Так он в баню на ночь запирает, — сказал Шабан.

— Значит, днем.

— И днем… Кажись, его нет… Оглянешься, а он уже за спиной… Точно, как лешак!

— Лешак и есть, — подтвердила женщина. — От лагеря привычка. Но это пока. Притвориться надо. Как пошлет на деляну, лес валить, тут уж не зевайте…

Мы с Шабаном и сами рассудили, что разумно переждать. Баба, а соображает не хуже, чем наш брат, беспризорный. Уж что-что, а притворяться мы научились. До поры стали приваживать собаку, у которой ни имени, ни клички, так и звать: Собака. У него и кошка без имени. Глотыч зовет ее так: Кошка, иди сюда. Зато корову зовут Денежкой. Ну понятно, Денежка: доход от нее большой.

А вот к лошади у него, как мы заметили, чувства особенные. Лошадь он холит, бережет. В дороге, как мы ехали, кнутом охаживал — так это он зол был на штабистов. А тут, на конюшне, даже взгляд у него мягчает, когда кормит или чистит. «Машка, Манечка», — зазывает.

— Так бы с человеком! — произнесла как-то в сердцах женщина.

Ни на какую деляну, конечно, он нас не отпускал. Не верил. И правильно делал. Однажды Шабан лишь нос за ворота высунул — схватил кнут и поднес к лицу: «Это видел? Еще застану, рассеку пополам!».

Стало очевидней: не батраки, а рабы, скотина последняя — вот кто мы такие для него.

Когда вернулись в баню, Шабан, злобно выругавшись, пообещал, прежде чем с Мешковым разделаться, с Глотычем свести счеты. На первый случай лошадь ему отравить.

— А лошадь-то причем? — спросил я.

— Он ее любит.

— Ну и что?

— Ладно, не учи! — рассердился Шабан. — Я ему избу подожгу! Интересно, где он держит деньги?

Я и сам бы с удовольствием поджег Глотычу избу, настолько он был противен. Но разве он придумал, что штабисты торгуют нашими душами?

Он делает то, что делал бы любой здравомыслящий хозяин: берет, что задарма достается. А денежки, если они есть, деревенские мужики, сам слыхал, держат в старых валенках. Лежат себе, полеживают валенки, заброшенные на печку, один засунут в другой, и никакой вор не догадается, что внутри главная заначка. Еще говорят, что валенки и в пожаре не сгорают.

— В валенках посмотри, — посоветовал я Шабану.

— Да смотрел уже.

— Ну еще где-нибудь.

— Да я везде смотрел, — сказал Шабан. — И под печкой, и на печке… Даже в помойном ведре!

— А на огороде?

— На огороде не смотрел… Он большой.

— Может, никаких денег и нет?

— Есть, — сказал Шабан. — Я чувствую… У таких жмотов всегда деньги есть. А с деньгами куда хошь бежать можно.

Я не стал перечить. Хотя деньги меня мало интересовали. В последнее время я все о Зоеньке думал. Может, она мне какие-то сигналы посылала? Может, случилось что? Ну, например, вагончик отправили, а мы тут навсегда остались. Майор-то будет только счастлив позабыть нас здесь. Скажет, бежали, и дело с концом. А тут указание о новом маршруте…

Какое указание, я не додумывал. Откуда мне знать, кто регулирует нашу судьбу?

14

План побега постепенно созревал. Точнее, мы созревали для того, чтобы его совершить. Единственное, от чего нас отговорили женщины, мать и дочь, — мы сперва не знали, как их зовут, — это поджог избы Глотыча. Они называли его между собой Заглотыш. А вот как они догадались о поджоге — не знаю. Может, это первое, что приходит в голову, когда злость переливает через край? В Таловской школе нам рассказывали про бунты на Руси, запомнилось, что Разин там, Пугачев, Болотников, другие еще палили усадьбы своих мучителей. Как выражаются, пускали «красного петуха».

Здорово, если представить, как мы стоим на опушке леса, на взгорке, а внизу, посреди черной деревни, то возникающей, как мираж, то исчезающей во тьме, в проблесках пламени распушил перья красный… Нет, не красный, золотой петух… Искры до неба! А вокруг мельтешат черные тени мужичков, и среди них Глотыч. Он всхлипывает от горя, крестится, молится, просит спасти его денежки, они под печкой, среди крынок и чугунков. А мужики кричат: «Печку, печку ломай, а то страховку не дадут!».

Я сам однажды слышал, что главное во время пожара — печку ломать, она в избе чуть ли не главный свидетель пожара, и она же, по оценке страховщиков, самая большая ценность. Впрочем, в этих диких местах, может быть, по-другому. Здесь, я заметил, даже икон в доме нет. Не люди, а нехристи да кулаки — вот кто они такие. Тогда и получайте, пусть все сгорит! Все!

Но женщины оказались суеверными. У них в углу, прямо на фанерке, неумелой рукой Богоматерь с младенцем нарисована. Они на нее крестятся и молитву бормочут. Еще они боятся, что здешние сразу подумают на них. А если и не подумают, в милицию все равно затягают на допросы, а то и посадят на всякий случай, они ведь безпачпортные.

Однажды, они говорят, сами видели, загорелась тут изба, и озверевшие мужики забили кольями какого-то ссыльного, кого подозревали в поджоге. В лесу догнали. Лес им тут как дом родной. И вас догонют…

Мы решили: Заглотыша не трогаем, пусть живет. А вот насчет тех людоедов, из штабного вагона, что нас распродают, тут и раздумывать нечего. Их непременно надо подпалить, заперши дверь, если, конечно, удастся до них добраться. Только ждут ли они? Не удрали ли вместе с нашим вагончиком куда-то подальше по железке?

Скоро выяснилось: не удрали. На третью ночь объявился Костик и все рассказал. Уж как он нас нашел, не представляю. Может, поселковые из Полуночного помогли. По-птичьи, ночью, просвистел, как тогда на концерте, и я сразу догадался: прилетел наш письмоносец! Тьи-тьи, фью, фью… щелк, щелк, щелк… Соловей новоявленный. Как он из вагончика-то улизнул, да ночью, по лесу-то, где кругом зверье?! Может и впрямь, как птичка, по воздуху?

Шабан спал, а я, прильнув к тяжелой банной двери, пахнущей сырой гнилью, спросил негромко: «Костик? Ты?» А он опять свое: «Тьи-тьи, щелк, щелк!». А потом под самым ухом пискнул: «А кто еще? Лети с приветом, вернись с ответом!».

— Как нашел-то?

— Подумаешь, — сказал он. — Я везучий!

— Ну не тяни, говори, — попросил я. — Эшелон на месте?

— А куда он денется? Стоит. И лошади довольны. Штабные от безделья упились, их поселковые чуть не измудохали по пьянке: они к чужим бабам полезли… Обошлось, — протянул он с сожалением. — У штабистов еще и оружие… Пальнули вверх, те и побежали!

— Так что ты мне сказки плетешь? — разозлился я. — Зоя, Зоя как?

— Она тебе ответ прислала, — сказал Костик прямо в щель двери.

— Ответ? — удивился я. — Разве я писал?

— Писал, — подтвердил странно Костик. — То есть я писал… Но за тебя.

Тут мы оба замолчали. Я — потому, что онемел от неожиданного нахальства, а Костик ждал, рассержусь ли я, и как сильно рассержусь за такое своеволие.

— Ну и что же ты от меня наплел? — спросил я железным тоном, стукнув кулаком по двери, которая нас разделяла. Сверху на голову посыпалась труха.

— Что… — затянул он жалобно и шмыгнул носом. — Что я не знаю, что ты напишешь?

— Выкладывай! — приказал я. — Только не ври… Все выкладывай… Что ты… Нет, что я… Хотя я-то при чем… В общем, что мы ей написали? Ну?

— А ругаться не будешь?

— Буду, — пообещал я.

— Ну ладно. Может, хорошо, что вас заперли, — сообразил вдруг Костик. — Ты еще драться захочешь. Я от тебя только о хорошем написал.

— Что хорошего-то?

— Ну я, то есть ты, написал ей, что ты думаешь все время о ней, и когда через лес ехал, тоже о ней думал, и когда в чужом дому горбишь, тоже…

— И все?

— Нет, — сказал, вздохнув, Костик. — Ты еще написал, что боишься, как бы загончик не отправили и ты ее больше не увидишь… Но даже если отправят, все равно, где бы ни был, ты его найдешь…

Я уловил новое название для нашего вагончика, пока он стоит: «загончик». Но не это главное. Я бы сегодня, сейчас, добровольно побежал в наш «загончик», если бы отпустили.

— Теперь все? — спросил я, смягчаясь.

— Нет, — отвечал он. — Чтобы дольше было, я ей из прошлых писем еще сказал… Какая она хорошая, и как ты страдаешь, и как думаешь о том, как вместе, чтобы уйти…

— Бежать? Как ты узнал?

— Конечно, бежать, — подтвердил Костик. И добавил со вздохом: — Кто же не хочет бежать? Я бы и сам побежал, но…

— Что «но»?

— Я не ты… Я так не умею!

За баней в кустах что-то зашуршало. Мы оба, по ту и другую стороны двери, замерли, прислушиваясь. Подумалось: не Глотыч ли подслушивает? Он мужик дошлый, по ночам, как мы заметили, часто не спит, а бродит по двору, следит, чтоб не сперли чего. А мы у него хоть под замком, но тоже часть его добра: деньги-то уплачены. А Шабан, тот вообще считает, что хозяин оттого не спит, что каждую ночь монеты перепрятывает.

Костик под дверями для маскировки снова просвистел свое: «Фью-фью…»

— Свистунам сегодня выходной, — оборвал я. — Ты куда пропал?

— Я не пропал, — шепотом произнес он. — Тут в траве собака шмыгает…

— Собаку-то мы прикормили, — сказал нетерпеливо я. — Ты письмо давай! — И приник ухом к двери, чтобы не пропустить ни одного слова.

Костя помолчал, собираясь с мыслями. Но, возможно, еще озирался, не веря, что он в безопасности. Была летняя ночь, как мы могли наблюдать в щели, звездная, однако черная, без месяца и без огней.

Деревня спала. Лишь где-то на окраине взбрехивала собака. А я еще раз с удивлением прикинул, как это Костик, если подумать, совершил невозможное: из сотни домов разыскал дом Глотыча, а потом его баню…

Ему бы разведчиком на войне с таким нюхом!

— И долго будем молчать? — спросил я, напрягаясь.

— Да не молчу я, — прошептал он. — Слушаю. В избе что-то… Или кажется… Не пойму…

— Тогда скорей говори!

— Ладно, слушай, — сказал он. — Значит, она так пишет: «Дорогой Тоша! Милый мой, хороший… Спасибо за твои такие удивительные слова, за все, что ты мне написал. Я тоже боюсь, что, может, больше не увидимся, потому что эшелон могут отправить, когда захотят… Хоть завтра. А пока мы стоим тут — значит, мы рядом и у нас есть надежда. И хоть я пропела тебе про „тройку“ и увидела, что ты сразу понял, но бежать не могу, потому что не могу бросить Шурочку, без которой мне жизни, как теперь и без тебя, нет. Я ее не брошу, чтобы ты знал, никогда. Я ей и сестра и мать. А без меня она пропадет. Вот такая моя судьба, что я разрываюсь на части… И без тебя не могу, и без нее тоже. До свидания, мой любимый, пиши. Я верю, что мы встретимся, как бы ни повернулась судьба. Твоя Зоя».

В этот раз я не перебивал Костика. Слушал, прислонясь к косяку двери, у щели, и вдруг, сам не знаю почему, заплакал.

Я давно не плакал. Последний раз — когда маму хоронили. Но я был тогда, как чурка деревянная, как замороженный… Даже слез не было. И когда обмывали тело, а пьяненькие дядьки поднимали его на грузовичок, который тихо, без музыки довез нас до поселкового кладбища.

Но это было так давно, не знаю, когда. Был осенний день, шел дождь, а яма на кладбище была глубокой, красной от глины, которая прилипала к ботинкам и осыпалась под ногами. Незнакомые тетки сморкались в платки и велели мне бросить на мамку землю. И тут я ничего еще не испытал, только остались в памяти глухой звук земли, упавшей на крышку гроба, да торопливый звон лопат. А вот переломилось во мне, лишь когда вернулся домой и почувствовал острую боль в поддыхе. Вдруг осознал: один. Никому не нужен. Мне стало страшно, и я заплакал. Я спрятался в чулане, чтобы меня не увидели, среди каких-то бутылок и тряпья, там и просидел, пока шла в доме поминальная гульба.

Сейчас было по-другому. Я плакал от отчаяния, что меня снова, как в детстве, отделили от родного человека, и я его потерял. Потеряв один раз, уже знаешь, как страшно терять. Немца Ван-Ваныча жалко, он как дружок был. И теть-Дуню жалко, и ребят… Но без них я бы еще выжил, если что-то мне осталось. А без Зоеньки, я уже знал: не выживу.

Костя стоял за дверью, я слышал его дыхание. Но и он, наверное, догадался, почему я молчу, и не спешил говорить.

Я первый подал голос. Я спросил:

— Ты еще здесь?

Он отвечал, что здесь.

— Тогда вот… Передай, что мы не можем расстаться, что бы ни случилось… Что мы обязательно будем вместе. И если я отсюда сбегу, я вернусь в вагончик, другого пути у меня нет. А если она в это время будет у штабистов, я и туда приду, я никого сейчас не боюсь. Как решит Шабан, не знаю. Он хочет уйти в бега… А я только к ней!

— Все? — спросил Костик коротко.

— Не знаю, — сознался я. — Ты вот что… Остальные слова ты и сам знаешь… Без меня. Не буду их говорить. Но скажи, что она самый близкий мне человек на свете. Ближе не было и не будет. Теперь все.

Костик молчал. Я вдруг испугался, что он не дослушал и ушел. Я приник к проему и услыхал, как он дышит.

— Тебе не пора?

— Давно пора. Если не успею, к утру хватятся…

— Но ты не пропадай, — сказал я.

Ох, напрасно я подхлестывал его, гнал в черную ночь, через лес и зверье. Да что зверье, когда бандюги кругом, а любая оголодавшая собака страшней волка! Неизвестно, как он дойдет. Надо бы вернуть, остеречь… Но уже издалека раздался его прощальный посвист: «Фью, фью… Щелк, щелк, щелк…»

15

Хозяин через бороду, не глядя в глаза, — странная привычка смотреть вкось, мимо человека, — пробурчал, выпуская нас из бани, что ночью брехала собака, а значит, чужак бродил вокруг хозяйства, и теперь он будет караулить с берданкой.

Мы с Шабаном не отвечали, опустив головы. Мне виделись сапоги, густо смазанные вонючим дегтем, полосатые штаны, заправленные в голенища, ширинка не застегнута, из нее торчат белые солдатские кальсоны.

Кальсоны, видать, он носит и летом. Но никакого ответа от нас, кажись, не требовалось. Сам себе он ответил, что война, бандюги кругом, надо беречься. «Ну и берегись!» — надо бы ему ответить. Ему есть что беречь, пусть у него голова и болит.

Частная собственность, как нас учили по книгам, — яд, который разлагает человека, мешает ему быть свободным. Ну трудяга Глотыч, никто не спорит. И по ночам не спит, собственность свою стережет, боязно ее потерять-то. Шабан прав, высчитав, что где-нибудь у него золотые николаевки заханырины! Это мы — шантрапа голоногая. У нас от ничего и отнять нечего. А что у нас есть, так это наша жизнь, которая не жизнь, как выражаются поселковые, а жестянка. Так она и вправду, никому не нужна. Даже странно, что нас еще берегут и мы кому-то полезны: дровец там напилить, сено поворошить, картошку окучить…

Тихо-мирно нас переключили на полевые работы. Стало больше воли, больше пищи. А бежать, как ни подзуживал Шабан, мы пока не спешили.

У меня все равно путь один — обратно в вагончик. Но там не лучше. И голод, и издевательства штабных, и Петька-придурок с ружьем. А эшелон, видать, надолго загнали в тупик, если не забросили совсем.

Кому он нужен?! Если и захотят избавиться, чтобы за него не отвечать, Костик успеет до нас добежать, семь верст — не расстояние для его ног.

На сене досталось работать с женщинами, мамой и дочкой, обе, оказывается, Кати. Маленькая Катя и большая Катя. Обе послушные, незлобивые, приметливые. Углядели, что на мне и Шабане одежда упрела, взяли постирать на речке. И, пока мы отсиживались голяком в кустах, подсушили, а кое-где заплаточек поставили.

О себе говорят неохотно. В коллективизацию оказались обе в городе Тагиле, старшая работала в столовой, жили в общаге. А с войной эвакуированных прибавилось, их потеснили. Да и норму карточную урезали, иждивенческую, это четыреста пятьдесят граммов хлеба на день, едва выдали. Чтобы выжить, подались в деревню: близ огородов всегда сытней. А уж ютиться они давно привыкли по разным углам.

Здесь, хоть в овине, но с мирной скотиной, все спокойней, чем в общаге с алкоголиками. Там уж в прямом смысле скоты, обворовали, хоть нечего брать, дочку пытались изнасиловать. А Глотыч, надо отдать должное, не пристает. И никаких вообще позывов по женской части не испытывает.

Про наш вагончик обе Кати расспрашивали подробно. Не могли взять в толк, как из детей в одночасье смогли сотворить разбойников, особенно из девочек. «Так ведь прокурор прописал», — объясняли мы, как слышали от теть-Дуни. Женщины кивали: прокурор — это власть. Как пропишет, так и будет. А еще «тройки» у них. «Вон у нас, в деревне…» — сказала большая Катя, а малая Катя тут же перебила: «Нечего, мам, вспоминать… Что было, быльем поросло!».

Тут и мать опомнилась и не стала рассказывать, что натворили власти в их деревне. А дочка при этом странно на меня посмотрела. Я часто ее взгляд ловил…

Однажды, когда остались вдвоем, я спросил о школе, в каком она училась классе. Катя лишь усмехнулась: «Два класса, один коридор!». И тут увела разговор в сторону, предложив научить молитвам.

— «Богородицу» знаете? — спросила она.

— А что это?

— Божье слово, — произнесла тихо и почему-то оглянулась. — Для спасения всех, кого любишь.

— А кого ты любишь?

— Мамку. — Тут она сильно смутилась и добавила: — Есть еще… А вы?

— Меня на «вы» никто не называл, кроме Ван-Ваныча. — Я тоже смутился.

Я согласился выучить молитву, чтобы за спасение молиться… А взамен, сказал, могу ее стихам научить, которые на немецком языке. И прочел:

«Розляйн, розляйн, розляйн рот, розляйн ауф дер хайдн…» В общем, чтобы понятней, это про дикую розу…

— Чего ж не понять? — воскликнула Катя. — Она здесь в лесу растет, ее дарят на память… И красиво!

— Тебе дарили? — спросил почему-то я.

— Нет, — отвечала, потупившись. И тут же перевела разговор на стихи, которые тоже похожи на молитву. — Хоть и не по-нашему, да здесь тоже немцев много… Говорят, они жили на Волге, а здесь их за колючкой держат…

Выпалила и опять оглянулась. А когда мы с поля возвращались, принесла колючий крошечный цветок шиповника и вручила, глядя себе под ноги:

— Получайте вашу розляйн! — И убежала. Загорелые ноги лишь мелькнули.

Спали мы теперь в овине, на сене. По ночам я подолгу вертелся, все прислушивался, не засвищет ли Костик. Но Костик не появлялся. Зато однажды застал Катю маленькую, склонившуюся у самого фонаря. Я удивился, заглянул через плечо и обомлел: она штопала мою рубашку.

Услышав шум, вздрогнула, но не обернулась, а замерла, как зверек, застигнутый опасностью. Конечно, она догадалась, кто мог стоять за ее спиной. Но сидела, как мышка, затаив дыхание, пока я тихохонько не вернулся к себе на сеновал. Наутро я сделал вид, что ничего не видел, и она промолчала. Однако и эта тайна, после дареного цветка, странно объединила нас, заставила по-другому взглянуть друг на друга.

Да, был и еще один случай, на полевых работах. Мы четверо, я, Шабан и обе Кати, отдыхали под стожком сена. Я отошел к берегу ополоснуться и вдруг увидел Катю маленькую. Уверенная, что рядом никого нет, она быстренько за кустом обнажилась и, осторожно ступая по стерне, чтобы не уколоться, пошла к речке. Приблизилась к кромке берега и долго не решалась войти, глядя с опаской на воду и прижимая руки к груди. Несколько раз касалась ступней воды и отдергивала в страхе. Потом, замерши на секунду, выдохнула звучно: «У-ух!» — и бросилась в глубину.

Конечно, я знал, что подглядываю. Но, если честно, не мог оторваться. Таращился, стыдно сказать, как дикарь, завидевший чудо, даже забыл, зачем сюда пришел. Опомнился не сразу и с оглядкой, тихо-тихо отступил назад в кусты, вернулся к стожку. Но включиться в разговор Шабана с большой Катей не смог, так разволновался. Прилег с закрытыми глазами, будто отдыхаю, но видел только ее, тоненькую тростиночку, колеблемую летним ветерком на фоне сверкающей речки.

Однако представлялась мне при этом не она, а Зоя. Но и она тоже. И эта раздвоенность долго мучила, смущала меня. Я даже Зое не посмел об этом рассказать.

В середине ночи нас поднял хозяин. Ходил, ходил с берданкой своей, потом спустил с цепи собаку, которая, Собака и, подсвечивая «Летучей мышью», велел нам спуститься вниз. Дело, мол, есть.

Мы с Шабаном переглянулись, решив, что тащат нас на расправу. Может, за морковку, что сорвали, или за огурец. А огурцы у него на высоких грядах, сложенных с полуметровым слоем навоза, так и перли из земли, таких ни у кого из соседей не было. Вот мы и решили, что подсчитал Глотыч убыток и хочет нас снова в баню запереть.

Но не было при нем кнута, да и взгляда, как обычно, не прятал, а смотрел на нас испытующе, даже не смотрел, а осматривал, проводя глазами от ног до головы, будто впервые видел. Изучал, старый лешак.

А мы с Шабаном стояли перед ним, как бурсаки перед классным надзирателем. На Шабане, на волосах и на одежде, висели клочки соломы. Но и я, наверное, выглядел не лучше.

— Пьете? — спросил Глотыч в упор.

— Воду, — ответили мы дружно.

— А брагу? Самогон? Пробовали?

Шабан сказал, что пробовал, не понравилось. А я промолчал.

— Значит, тово… курите… — решил он сразу. — Махра вон, в мешочке… Там и газетка на закрутку…

Мы еще раз переглянулись с Шабаном. Не заболел ли Глотыч, что так расщедрился? Или это нам снится?..

— Козью ножку-то умеете крутить? — между тем поинтересовался он. — Куряки! Только дым через нос пущать! — Тут он достал клочок старой, пожелтелой от времени газеты, разорвал на перегибе на две части, ловко свернул две «козьи ножки»: острый мундштучок и набитый табаком конус, тупой стороной вверх. Даже красиво. И губы не печет, и нос греет.

Себе тоже свернул, закурил от лучины. Печку он топил на ночь даже летом. И похлебку он себе сам готовил в чугунке, Катям не доверял. Никому и ничего не доверял.

— Ну что вытаращились? — спросил, глубоко затягиваясь. Цигарка от сильной затяжки полыхнула огоньком. — Садись, что ли?

Когда прокурор говорит «садись», неудобно стоять. Это мы не вслух, а про себя. И, так как мы продолжали молча торчать перед его глазами, пояснил через дым, что охота ему с нами за жизнь потолковать. А в ногах правды нет.

Мы продолжали тупо молчать. Уверен, что мысли у нас с Шабаном были в этот момент одинаковые. О чем нам с Глотычем толковать-то, да еще по ночам, если он хозяин, а мы батраки? Приказать — пожалуйста. Такое обращение мы признаем. Привыкли. Или, скажем, выслушать угрозы, как он умеет, — что кнутом засечет. Ну а говорильню по ночам разводить, оттого что ему не спится… Пустой номер.

Кажется, и до него дошло, что толковать с ним мы не расположены. Но мужик упертый во всем, он и тут стоял на своем.

— А что, — спросил странно, — впервой так наемно работать?

— Почему впервой? — возразил Шабан. — Мы в Таловке на полях тоже вкалывали. У Мешкова.

— Слыхал. Прохиндей ваш дилехтор. — Он пыхнул дымом. — Из партейных, небось? Меня они трижды сгоняли с земли, ваши партейцы.

— Почему наши? — взъелся Шабан. Я видел, что он начинает заводиться от ночного, непонятного для нас разговора.

— Ну ихие, — миролюбиво поправился Глотыч. — В гражданскую они разоряли, шарили по амбарам, не давали дыхнуть… Белые, красные, желтые, зеленые… Цвета разные, а манеры одинаковые… Разбойные. У всех одно: как от чужого пирога откусить. И разговор один: «К стенке! К стенке!».

Он помолчал.

— Потом нас как бы землицей одарили, хоть и не лучшей. Не успел праздник справить, забрали обратно. А я уж сорняк вывел, унавозил, на себе перегной возил, урожай сам-сто получил. Рассчитывал хлебушком поторговать, чтобы одеть-обуть семью — у меня пять ртов было, — как нагрянули алкоголики из комитета бедноты, все деревенские придурки, а с ними комиссар с револьвером. Прям как ваш дилехтор! Давай, мол, выгребай, чего спрятал, а то силой возьмем! Два действия арифметики у их от образования: отнять да разделить.

Выгребли продовольствие подчистую. Но не успокоились. Стали остаток искать, нашли… Тут уж Сибирью запахло…

Он пригасил остаток самокрутки, стал вертеть новую. Мы вдруг заметили, что руки у него подрагивают. Никак разволновался?

Раскуривал долго, ничего не произнося.

— Семья?.. Да нет теперь никого, — сказал. — Про это не хочу.

И снова молча курил. Привстал, зачем-то выглянул наружу и снова сел.

— В охрану устроился… С другой фамилией: Глотов. Прошлое заштриховал, его не сыскать. И свидетелей нет. По бумагам я чист. А то, что вам говорю, это не от откровенности, я давно перестал людям верить… Скорей по необходимости… — Он ухмыльнулся. — Посля поймете.

Так как мы продолжали молчать, он добавил:

— В деревне, знаю, меня не любят. Лучше их живу. Но шапку ломят при встрече… И доносить опасаются… У меня в районе своя рука есть.

Спросил, упираясь в нас глазами:

— Курить еще будете?

Мы дружно ответили: «Нет».

— Значит, не надо, — решил. — А что вы не разбойники, я и без бумаг понял. Ваши кровопивцы мне противны, едва их стерпел. Не лучше тех комиссаров с револьверами… Которые хлебушек у моих детишек отнимали…

Тут он замолчал, ткнул самокруткой в дощатый пол и стал ссыпать остаток махры в свой кисет, на котором было вышито по белому красным: «ММ».

Вот он кто, на самом-то деле: «ММ»! Михаил Михайлович? Матвей Матвеич? Митрий Митриевич?

Он поймал наш взгляд, усмехнулся.

— То-то и оно! Наглотался ихого дерьма, вот и Глотов! Хозяйства — во, полный край, могу не только ваш вагон, эшелон купить. Да и предлагал им: отдайте, говорю мне детишек с лошадьми, шибко заплачу… А ваши дармоеды ни в какую. Им жить охота… Да они с вас всегда навар снимут! На ящик водки заработают.

Так неожиданно мы узнали с Шабаном, на сколько нас штабисты оценили.

Мы как бы и не смотрели друг на друга, но система опознавательных знаков работала как надо. Мы по-прежнему решили отмалчиваться. Уж очень все казалось нереальным: многоречивый Глотыч, придуманные им истории… Вот табачок-то был настоящий! И брань в адрес наших мучителей тоже.

О комиссарах мы не разобрали. Однако, когда он сравнил их с Мешковым, стало ясней: такие же суки.

Но вот что нас с Шабаном удивило… Нет, не удивило, поразило. Даже оглушило. То, что произошло дальше. Мы сперва не поверили услышанному.

Глотыч сказал так: — Хотите у меня остаться? — И после паузы: — Ну?

Первый наш безмолвный вопрос: «Что-о???»

Второй, тоже безмолвный: «Как это?»

Третий, четвертый…

Или он охренел, или мы с Шабаном спятили! Какая дурь не шибанет в башку среди ночи?! Все это, видать, отразилось на наших недоуменных рыльцах. И он предполагал такую реакцию. Но повторил на выдохе, даже с хрипотцой:

— Остаться, говорю… Насовсем. В этой избе?

Теперь мы поняли, что не ослышались. Однако все равно было не разобрать, что он на самом деле задумал.

— Насовсем?

— Насовсем.

— Это как? — поинтересовался Шабан. Он первым догадался, что это означает.

— Жить будете… Работать.

— Работать? На вас?

— Зачем? На себя!

Было произнесено с досадой. Обиделся, значит.

Глотыч новую «козью ножку» свернул, закурил и к окошку подошел. Чего уж он там все время выглядывал, непонятно. Ночь на дворе — черней черного. Как сажа в трубе, из которой мы еще в Таловке чернила делали.

Стоя спиной, он спросил вдруг:

— А чего к вам этот… Ну посыльной-то ваш приходил?

— Какой… посыльной?

— Да какой-какой… Не видать в темноте, какой… Семь верст до небес, и все пехом. А в две стороны — уже четырнадцать! Пусть не хоронится энтот соловей, скажи… Накормлю за такой красивый свист!

Мы с Шабаном переглянулись. Ловит? На пушку берет? Иль, взаправду, слышал?

Глотыч шумно вздохнул, стал молча чадить цигаркой. Все-то он, лешак, знал… Заметил, походя, не глядя на нас:

— Вы если бежать надумали, то бегите… Не держу. В бане, что ли, все время держать?! Но подкормитесь для начала. На огороде уже поспевает. А вот при доме останетесь… — Он пристально поглядел мне и Шабану в глаза. — Все ваше будет. — Повел рукой, зацепив цигаркой за что-то, искры посыпались от нее. — А работать, что ж… Работать везде надо. У меня али не у меня. Так у меня, скажу, лучшей… Я хоть оценю… А у комиссаров, у тех отработал — и в перегной… Я их систему давно понял. Сперва, как они в книжках пишут: город-сад… Город-сад… А в том саду сплошь кресты растут!

Глотыч снова заглянул мне и Шабану в лицо, чтобы убедиться, что дошло. Махнул рукой:

— А тепереча топайте на сеновал! С утра делов много.

16

Костик объявился следующей ночью. Сперва разливался соловьем у дверей бани, пока не сообразил, что нас там нет. Потом запел у ворот: во двор заходить побоялся.

Глотыч первым и услышал, разбудил нас с Шабаном:

— Соловей прилетел, принимайте!

Шабан помотал головой и уснул. А я вышел во двор, снял щеколду, но Костю не обнаружил. Завернул за угол, а он тут как тут. Кусок коряжки светящейся держит, чтобы его лучше найти.

— Привет, — шепчет. — Вас что, с Шабаном прям в дом пустили?

— Пустили, — говорю. А сам стараюсь поближе его лицо разглядеть. Уж очень не понравилось, что он разговор с дома начал.

— Небось, кормежка нашлась?

— Да не тяни ты! — Я чуть не закричал. — Кормежка… Кормежка! Ты говори, что случилось… Вагончик на месте?

— Вагончик на месте.

— С Зоей?

— Нет. Не с Зоей.

— С кем тогда?

— С Шурочкой.

— Говори! Говори!

— Давай присядем, — предложил вдруг он.

Мы присели прямо на траву у стены дома. По тому, как он себя вел, я уже догадывался, что он скажет. Я не торопил его. Чем дольше не знать, тем лучше.

— Вот как бывает, — произнес он негромко и вздохнул. — Померла, значит, наша Шурочка.

— Померла? Сама?

— Померла, — повторил Костик.

Далее из не очень связного рассказа дружка удалось выяснить, что у штабистов с Зоей вышел конфликт: не пошла она к ним на ночь, не захотела. Они тут же силой забрали Шурочку. А утром та вернулась в вагончик, кто видел, говорят, была не в себе. Никого не узнавала и сестру не узнавала, которая прождала ее всю ночь. А в следующую ночь выждала, когда Зоя заснет, и удавилась.

Мы с Костиком больше ни о чем не говорили. Тут не говорить, тут надо гранату хватать и к черту всех разнести. Ох, как я пожалел, что не заметил тогда наган у майора на столе!..

Когда опомнился, спросил:

— Зойка там?

— Нет, — ответил Костик и вздохнул. — Она здесь. Разве можно там оставлять?

— Так что же ты!.. — Я крикнул, и сам испугался своего крика. Но, правда, сколько сидим, а она оказывается здесь, рядом…

— Где, где она?

— В кустах, — сказал Костик. — И не кричи, деревню разбудишь. Сейчас приведу.

Костик шмыгнул в темноту, а я остался ждать. Стоял оглушенный как колуном по башке. И мысли рассыпались: Зоя, Шурочка, штабные крысы, от которых вся напасть. Слово «напасть» отчего-то застряло в мозгу и вызывало судорогу в животе…

17

Я вернулся во двор, но тут же выскочил за ворота, решив сам их искать. Прошел черной улицей, но ничего не увидел. Темные тени домов, заборы, деревья и ни одного огонька. Вдруг испугался, что Костик с Зоей уже пришли, что они уже во дворе, а меня нет, и повернул назад, споткнулся и больно ударился о камень коленкой. Хромая, дошел до двора, но он был пуст.

Только теперь я заметил, что стало светать. Потерев саднящую коленку и обругав дурацкий камень, бросился снова на улицу и тут увидел.

Сперва ее. Костик стоял сбоку и старался нам не мешать. Кажется, он даже отвернулся.

Так она и запомнилась посреди улицы в светлом платьице и беленькой косыночке. В редеющей мгле я смог различить ее лицо, глаза. Но это были не глаза, провалы, несущие в себе еще большую черноту, чем та, что нас окружала.

— Зоенька, моя…

Не помню сейчас, произнес ли я это вслух. Но она услыхала. Она сделала неуверенный шаг вперед, а я шагнул к ней. Тогда она вытянула вперед руки, как это делают слепые, прикоснулась ко мне холодными пальцами, стала меня ощупывать: щеки, лоб, шею. Она не верила, что я — это я. Странный скулящий звук, вовсе не женский, даже не человеческий, коснулся меня и пронзил насквозь.

Господи! Господи! Да что же за напасть такая, если для нее нет слов, один звериный крик?! Она уткнулась лицом в мое плечо, и оно сразу онемело от тупой боли.

— Зоенька, моя, — повторял я. — Зоенька, моя! — Кажется, вслух. Она намертво вцепилась в мою одежду, словно боялась, что я исчезну. Я ладонями коснулся ее спины и через тонкую ткань почувствовал, как ее лихорадит…

Мы даже не обсуждали, надо или не надо бежать. Мы знали: к утру Петька-придурок обнаружит, что ее нет, и понесется в панике докладывать в штабной вагон. А там рассуждать не любят, поднимут тревогу, пришлют конвой и арестуют. Еще и изметелят по дороге за то, что пришлось тащиться пехом за семь верст.

А тревогу-то поднимут не только потому, что потеряли человеко-единицу… Для них это — тьфу! Перетасуют список, наврут, смухлюют и такой красивый марафет, такой дебет-кредит наведут в бумагах — ни один проверяющий инспектор не подкопается. Но все дело в Зойке: главный свидетель их преступлений сбежал.

Мы-то не собирались никому ничего рассказывать. Знали: пустое. Мы спасали сами себя. Однако я твердо решил: если удастся дойти до их притона-штабнухи, гранатой взорву! Пусть там охрана, оружие… Подожгу, взорву! Камнями забросаю! А вот потом — в бега. Если бы Глотыч дал мне свою берданку! Не даст…

Мой рассказ он выслушал, стоя на крыльце и упершись глазами в пол. Пробормотал:

— Это мы проходили.

Ушел в дом и вынес два ватника, мешочек с махрой и сало, завернутое в тряпицу.

— Бегите, — буркнул в бороду. — Они сюды прискачут.

Мы продолжали стоять посреди двора. Это ведь только сказать: бегите. А куда бежать-то? Кругом лес, сквозь него дорога на полустанок, другой дороги мы не знаем. Может, ее вообще нет.

Уже объявились две Кати, стояли в одинаковых позах, рассматривая нас с Зоей.

— Присядьте-ка на дорогу, — сказал Глотыч. — Они тотчас не прибегут, потому как ленивые. А мы должны крепко подумать.

Мы присели на ступеньках. Только Кати остались стоять. Младшая на меня не смотрела, только на Зою.

— Совет мой такой, — начал Глотыч. — В лес не ходите, заблудитесь. Там болото, зверье… Да бандюгов много. Вы к железке ступайте, узкоколейка у нас для лагерных… Топайте по ней, пока до Юргомыша не дойдете. Наш районный центр. В него не заходите, там вас стеречь будут. Милиция, комиссары с поезда… Людоеды ваши… Эти не помилуют, застрелят. У них такое право есть: беглецов стрелять. Чтобы, значит, следов не оставалось.

Он помолчал, разглядывая Зою. Мы все на нее сейчас смотрели. Беглец-то она, о ней и речь. Мелькнула шальная мысль: обстричь бы ее под мальчика, обрядить, сажей зачумазить… Да уж больно глазаста да фигуриста… Не проскочит.

— Вам надо в лесу, за Юргомышем, на товарняк попасть, они там скорость набирают. Охрана не увидит, если в темноте. Да она пьяная, трезвых я не видел. А как отъедете и станут документ требовать, говорите: беженцы, отстали, в Курган едете… Имена перемените… А дальше, — Глотыч махнул рукой, — хошь на восток, хошь на запад… Россия большая, на какой-нибудь край да вынесет!

— А ты, Шабан, не побежишь разве? — спросил Костик. Среди общей паники мы о нем не вспомнили. Наш дружок сидел у нас за спиной да помалкивал. Будто все, что тут говорилось, лично его не касается.

— Не знаю, — отвечал он, не глядя на нас.

— Как не знаешь? — удивился я. — Ты же первым… Ты же хотел драпать?

— Не знаю, — повторил он и посмотрел на Глотыча.

Тот раньше нас сообразил. Кивнул одобрительно.

— Чего ж не понимать? Остается ваш Шабан.

— Совсем? — поразился я.

— Как захочет. Может и насовсем, — изрек многозначительно Глотыч. — Я его так запрячу, что ни один комиссар не разыщет… Скажу вот, с вами, мол, убег… Ищи ветра в поле!

Глотыч свернул свою знаменитую «козью ножку». Засмолил, глубоко затянулся, будто заново оглядел весь двор.

— Мне что надо-то? — сквозь дым сказал. — Чтобы мое рукомесло не потерялось, иначе мужик в России вымрет. Комиссары сеять не умеют, пахать тоже… От них сплошь вырождение работника идет. Вот ваш Шабан и потянет ниточку дальше… На Катьке поженю, детишки пойдут… Хозяйствовать на этом, значит, дворе станут.

— Ну вот еще! — сказала, засмущавшись, Катя и почему-то посмотрела на меня.

— Ну как захотите. А то бы я детишек понянчил.

Глотыч дошел до ворот, крепких, тесовых, выглянул наружу, в обе стороны головой покрутил. Не оборачиваясь, махнул рукой:

— Бегите за угол и на огороды… И — с Богом!

Шабан, а за ним Костик попрощались со мной за руку, как взрослые.

Шабан прятал глаза и в лицо не смотрел, хотя никакой обиды у меня не было. Я так и сказал: мол, ты, Шабан, для себя решил, устроил свою жизнь. И чего тебе бегать, если Глотыч на полное обеспечение берет? Тут ты будешь не на дядю из штабного вагона, а на себя пахать!

— Не обижайтесь, — сказал Шабан. — Я, правда, хочу попробовать. А Глотыч — мужик что надо! Он вытащит меня из вагончика.

Костика я похвалил, что он Зою привел. Просил передать теть-Дуне прощальный привет, ну и остальным тоже. А штабным передавать ничего не надо, я их все равно гранатой взорву.

— Если бы достать! Гранату! — мечтательно протянул Костик.

— Ты в это дело не лезь, — посоветовал я. — Ты лучше на артиста учись. Не все умеют соловьем петь, понял? Костик не ответил.

— Если Ван-Ваныча увидишь, передай, что у нас аллес зер гут. Понял?

— Понял, — сказал Костик. — Он у них под стражей сидит.

Как мы ни отговаривали, обе Кати довели нас до опушки леса. В белых платочках, похожие на сестер, сдержанно молчаливые, прям как на фронт провожали.

Старшая посмотрела Зое в глаза, погладила, как маленькую, по голове.

— Берегите, — сказала, — друг друга. И перекрестила.

И уже когда мы двинулись на разгорающийся впереди восход, нас догнала бегом маленькая Катя. Окликнула меня, приблизилась, заглядывая снизу в лицо.

— Вот, забыла. — Сняла с себя крестик на шнурочке и надела мне на шею. Чмокнула в щеку и побежала прочь.

Мы уже прилично отшагали, когда вдали засвистал соловей: «Тью-тью-тью». Я и сегодня этот прощальный свист среди многих других узнал бы. Мы даже остановились, чтобы последний раз услышать прощальную песню Костика.

Часть вторая. ДИКАЯ РОЗА В ПОЛЕ

Мальчик розу увидал,

Розу в чистом поле,

К ней он близко подбежал,

Аромат ее впивал,

Любовался вволю.

Гете

18

На зимник мы наткнулись случайно. На пути к Юргомышу, на узкоколейке — это случилось к полудню, — заслышали мы перестук колес, издали по рельсам, быстро свернули в кусты и притаились. Увидели дрезину с кабинкой желтого цвета и платформу, везущую шпалы.

Дрезина встала ровно напротив нас, высадила трех рабочих, которые, громко покрикивая, матюгаясь, стали сбрасывать шпалы на насыпь.

Нетрудно было сообразить, что они останутся тут работать. Прячась за кустами, мы углубились в лес и километрах в двух-трех от линии, за крошечным болотцем, обнаружили зимник.

Сложенный из необструганного кругляка, с окошечком не более ладони, как в бане у Глотыча, с чуть покосившейся трубой, он был неожиданной находкой на нашем пути. Но я помнил, что надо остерегаться: в зимнике могли быть люди. Я велел Зое сидеть за кустом, а сам подкрался и заглянул в оконце. Увидел край стола, за ним угол задымленной печки, людей не было. Шагнул к двери и вдруг из-под прогнившего крыльца серым комком метнулся заяц, напугав нас, запрыгал зигзагом между деревьями, высоко вскидывая задние ноги. Зоя даже вскрикнула от страха, да и я не сразу пришел в себя, уж слишком неожиданно он выскочил.

Показав жестом, чтобы Зоя молчала, я тихо прокрался к двери. Подергал дверь на себя, и она, скребнув по косому крылечку, открылась. Жилище было уж точно необитаемо. Потом-то я сообразил, что заяц не стал бы прятаться в обитаемом зимовье.

Я всунул голову, но ничего не увидел. В лицо из полумрака пахнуло сыростью. Пригнув голову, я вошел, выставив вперед руки, чтобы не ушибиться. Не сразу смог разглядеть небольшой стол под оконцем, скамейку у стены, крошечную печурку посередке, а за ней лежанку, устланную прелой соломой. Глаза стали привыкать, и я смог различить на столе и на полу бумажные гильзы от патронов, рваный сапог на полу, бутылки и пустые консервные банки на припечке. Была даже кочерга из гнутой арматуры, а в углу — жестяной, в черной копоти, чайник: следы давнего обитания охотников. Еще мы нашли полкоробка спичек, в туеске — крупную, как битое стекло, соль. А у потолка, в привязанном к балке мешочке, оказалась окаменевшая мука, спрятанная от мышей. Но это потом, потом…

А в тот, первый день бегства, попав в брошенный зимник, мы, ничего не трогая, кинули один ватник на солому, другим укрылись и уснули. Точней, провалились в тяжкий и долгий сон, похожий на обморок. Силы наши были на исходе. Я обнял Зою для тепла со спины и больше ничего не помнил. Ни леса, ни преследователей, ни зверей. Только в последний момент, перед погружением в сон, вдруг привиделся заяц, который подкатился серым комком под ноги и не давал бежать. Я спотыкался, злился на него, отгонял руками, кричал: «Кыш! Кыш!».

Очнулся, заслышав, как в соломе шебаршат мыши, которые добрались до нашего, даренного Глотычем сала и даже успели его, вместе с тряпкой, с одного края обгрызть. Я швырнул в них рваным сапогом, а сало положил в печку и закрыл железной заслонкой: сюда не прогрызутся.

Осторожно выглянул наружу. Сумерки — то ли раннее утро, то ли конец дня. Но было тихо. Очень тихо. Успокоившись, я прильнул к теплой Зоиной спине и снова уснул. Только потом мы узнали, что проспали целых двое суток.

Не случайно я все время рассказываю о себе. Зои в моем повествовании как бы нет. С того мгновения, как появилась передо мной на темной улице деревни, в белом платочке, замершая, неживая, вплоть до этого зимника, ни одного словца не прозвучало от нее. Кроме испуганного вскрика при появлении зайца. Все, что делала, она делала беззвучно, как под гипнозом. Однажды мне показалось, что она и ходит с закрытыми глазами. Заглянул в лицо: нет, глаза открыты. Открыты, но пусты. Я даже испугался: не бывает у живого человека таких стеклянных, ничего не отражающих глаз.

Ночью от страха, что она вдруг умрет, несколько раз вскакивал и ощупывал ее голову, пока она однажды не произнесла сонно, но вполне осознанно:

— Да жива я, Господи! Спи…

Глубоко вздохнув, добавила, эти слова я запомнил навсегда.

— Во мне нет любви, — вот что в ту ночь сказала. Потом повторила: — Во мне нет любви… Я вся заполнена черным ядом… Ничего не могу с собой поделать… Даже плакать не могу.

Пока Зоя спала, я еще раз изучил окрестности. До опушки, откуда мы наблюдали дрезину, не так уж далеко. Но между нами болотце, которое напрямик не одолеешь, а значит, никто из случайных рабочих сюда не забредет. Да и ни к чему им шастать по лесу. Рядом с болотцем, обходя вокруг по морошке и высоким, до пояса, зарослям голубики, сплошь синим от ягод, обнаружил вытекающий из них ручеек с крошечным омутком, можно при случае и окунуться.

Я зачерпнул в жестяной чайник холодной, аж пальцы свело, воды, попытался разжечь печь, но ничего у меня не получилось, лишь напустил в помещение дыму. Вблизи зимовья разжег костерок, потом вбил в землю две рогатульки и на перекладину из стволика березки повесил чайник.

Завозившись, не сразу расслышал скрип дверцы за спиной. Зоя возникла на крылечке, как видение из сна, в своем светленьком платьице, едва колыхаемом ветром, с золотом откинутых в сторону волос. Глядя на нее, я даже руку обжег о пламя и не сразу почувствовал боль.

Такой навсегда ее запомнил: солнце отсвечивало в золотых прядях, в лице, во всем облике сквозили легкость, безмятежность ребенка, открывшего поутру окружающий мир.

Мелькнула, не скрою, диковатая мысль: здорова ли девочка, не тронулась ли разумом от пережитого? Уж слишком резка перемена. Да еще эта, застывшая, как мне сперва показалось, полуулыбка младенца… Но, слава Богу, я ошибался. В это утро Зоя навсегда отринула недавнее прошлое, как дурной сон, и больше к нему не возвращалась.

То, что я увидел: Зоя, стоящая на кривом, темном от дождей крылечке, с удивлением, приставив ладонь к глазам, взирающая на мир, — было началом другой, неведомой мне Зои. Плавно, будто в замедленном кино, она ступила босыми ногами на траву, направляясь прямиком по едва заметной тропке к ручью, угадав, где он находится.

На заросшем осокой бережке она скинула одежду, все на моих глазах. Войдя в омуток, присела на корточки, и, зачерпывая в пригоршни хрустальную воду, стала плескать себе на лицо, на плечи, на грудь. Я видел четко ее грудь, два крошечных кулачка. И снова обжегся, не заметив, что касаюсь раскаленного чайника. Она же плескалась, не глядя вокруг и не замечая меня.

Вышла из воды, наклонив вперед голову и отжимая двумя руками тяжелые, потемневшие от влаги волосы, падающие на лицо. Не спеша оделась. Гребешком расчесала голову и повязала ее на манер чалмы белой маечкой. И опять проделала это медленно, с видимым удовольствием. Она до краев была заполнена этим утром, солнцем, золотыми зайчиками, бегущими по траве, самой собой.

— Ну а где же чай? Я так хочу чая!

Спросила с непосредственностью девочки, которая знает, что имеет право на маленький каприз. Будто каждый день мы с ней только и делаем, что вместе пьем по утрам чай. А мы и увиделись-то, глаза в глаза, можно сказать, первый раз. Все предшествующее: в деревне, даже здесь, в избушке, — было вовсе не встречей. Про штабной вагон я уж не говорю. Его в памяти моей не существовало. Я его мысленно взорвал гранатой вместе со всеми обитателями…

До мелочей помню это утро. То, что было у нас с Зоей до этого, было лишь поиском друг друга. И слишком крошечным, почти мгновенным, оказалось наше совместное бытие, чтобы что-то, любую детальку, пустячок, даже словцо из него забыть.

— Ну а где же чай? — вот что она спросила. — Я так хочу чая!

Помню открытый взгляд, чуть капризную повелительную интонацию, с которой это было сказано.

— Присаживайтесь, мадам, — ответил я, вдруг, оробев. — Стол готов.

Она помотала головой, не согласившись со мной. Конечно, она была женщиной, а значит, куда практичней, приметливей меня. Тут же на поляне нарвала зверобоя, насыпала в чайник желтых звездчатых цветов; принесла две консервные банки, которые валялись в зимовье, ошпарила их и налила кипятку. Под каждую банку подложила лопушок.

— Чай «Белая роза».

Она присела, скрестив по-восточному ноги, на траву, обмакнула в чай корочку задубевшего хлеба и с наслаждением обсосала ее.

— Вот так и будем жить! — произнесла с вызовом и почти весело, разглядывая меня. — Первобытно-общинный строй… Мужчины охотились на мамонтов, а женщины шили из шкур зверей одежду и занимались домашним хозяйством.

И многозначительно добавила:

— А вообще-то это была эпоха матриархата.

Для пущей безопасности мы еще раз обследовали подходы к узкоколейке, чтобы убедиться, что движение на ней редкое. Утром маленький паровозик «Кукушка» отвозит рабочих на лесозаготовки, а может, еще куда, вечером возвращается. Днем промелькивают порой путевые обходчики. Других путей, даже тропок, ведущих в районный центр, под названием Юргомыш, о котором рассказывал Глотыч, судя по всему, нет.

На наш зимник никто не покушался, да и некому было. Обойдя прилегающий к узкоколейке лес — дальше не рисковали удаляться, — обнаружили еще две охотничьи избушки, пригодные для проживания. В каждой что-нибудь находили для себя полезное: мешочек сушеных ягод, связку грибов, алюминиевую кружку, ложку, соль, сухари и даже коптилку, сотворенную из чернильницы с тряпичным фитильком и чуточкой керосина на дне.

В кармане одного из ватников, подаренных Глотычем, мы неожиданно наткнулись на деньги, не очень большие. То ли хозяин сунул нам на дорожку, а может, отложил для расходов, да позабыл.

Было решено: двое-трое суток с оглядкой живем, пока нас ищут на дорогах, потом начинаем пробираться к главной железке, Транссибирской магистрали, которая проходит через Юргомыш. Там мы сможем подсесть на какой-нибудь товарнячок. Лучше бы, конечно, попасть на «санитарный», где раненые солдатики, медсестры, очкастые врачи, но в них никакой свирепости нет.

Однажды наш вагончик месяца три был прицеплен к такому поезду с красными крестами по бокам, чтобы фрицы не разбомбили. Но они все равно бомбили. Раненых, почти как нас, гоняли по всяким путям, то с фронта, то на фронт. На передовой торопливо, под вой снарядов, загружали человечиной. Под брезентом на носилках не разобрать, что там от кого осталось, мы только слышали крики боли, иногда мат или женские всхлипы.

Выгружали раненых обычно в стационарных госпиталях, далеко на востоке. И опять стоны, вскрики, мелькание белых халатов. На изгибах пути, когда носило нас по дорогам, можно было в вагонные щели разглядеть весь эшелон, меченный крестами, а в окошках — головы молоденьких стриженых солдатиков, одетых в белые нательные рубашки.

О нас, о том, что мы рядом, все видим и слышим, они, конечно, не догадывались. У них была своя жизнь, свои просветы после встречи со смертью, и этого им хватало на весь путь. А те, которые не доезжали, выносились из вагонов потихоньку, ночью, чтобы никто не видел. Ни население, ни раненные бойцы. Могильщики не походили на санитаров, чаще состояли из инвалидных команд, при форме, но без погон. А на перегонах у них играла гармошка, слышался женский смех. Мы тогда затихали, прилепившись к щелям. Счастливая возможность пожить чужой, ужасно красивой жизнью.

Многоопытная теть-Дуня поясняла:

— Танго «Брызги шампанского»… У нас тоже в клубе играли…

Но, хоть и колесили по дорогам России тысячи таких санитарных поездов, попасть на них было бы невероятной везухой, о которой можно только мечтать. Разве, сидя в засаде, в кустах, у насыпи, их дождешься! Надежней было попасть в «Пятьсот-веселый», как их прозывали, с вагонами двадцатых годов, изъездившими свой срок на местных маршрутах еще до войны и снова привлеченными для дела.

В таком поезде можно и на межвагонной сцепке прилепиться, и на ступеньках перегон-другой проехать, пока не сгонят. Но лучше всего ехать на крыше, рядом с мешочниками, с беженцами, что везут и скарб, и детишек, беспризорную шантрапу, и прочую человеческую мелочевку, которая, если разобраться, и есть Россия.

На крыше спят, едят, занимаются любовью, выпивают, играют в карты, выясняют отношения при помощи кулаков. Скорость невелика, от столба до столба, а мочиться да и посрать, коли приспичит, можно прямо с крыши, никто не осудит.

Ну понятно, что дорогой могут прицепиться военные патрули, проводники, урки, блатяги всех мастей… Тут всего понамешано, на то и война. Но в итоге все друг другу нужны, кучей-то легче и отпор давать, доказывать, упрашивать, помогать, потому и выживают.

Поезд — ковчег, тут всякой твари по паре, и всем надо спастись.

19

Первый день, как встали, мы провели в устройстве жилья. Чуть не сказал — гнезда. Перетрясли, просушили солому, починили лежак, промыли стол, лавку, а потом и пол, соскребли тонну грязи, и постепенно в избушке возник жилой дух. Приятно запахло сырым деревом. На следующий день удалось растопить и печку, я не догадывался, что надо открыть дымоход.

Когда сгустились сумерки и от деревьев и болотца повеяло холодком, заперли дверь изнутри на деревянную задвижку и вдруг осознали, что мы одни в своем доме. В доме, где можно говорить, никого не опасаясь. И не с чужого, пусть Костина, голоса, а сами по себе.

Говорить и слышать друг друга.

Пока колготились да оглядывались по сторонам, не было ощущения близости, а было ощущение близкой опасности. И хоть оно не исчезло, но отодвинулось. Призрачное пространство избушки, густой вокруг лес и мертвая, объявшая весь мир тишина внушали на этот вечер надежду, что здесь мы так запрятаны, что нас и правда не найдут. К крошечному окошку прилипла черная мгла, а мы, вдруг опомнившись, отложили дела, уселись на лавку и молча сидели, не решаясь идти спать.

Я зажег коптилку, синий едва мерцающий фитилек. Его свет раздвинул пространство и достиг темных стен, мы стали видеть друг друга. Лицо Зои, затушеванное сумраком, как, наверное, и мое, едва просматривалось сквозь колеблющиеся тени.

Как писалось в старых книжках: образ? Женский лик? Красивей этого лика я ничего в жизни не видал. Вдруг пришли сторонние, вроде бы не к месту мысли, что, вот, за стенами зимовья обезумевший мир, смерть, война, погоня, менты, кержацкие избы… А тут ничего, кроме этой женщины. Но в том-то и дело, что ни война, ни менты, ни лес — никто не в силах что-то изменить в мироздании, если еще существует женщина. Все уйдет, минет, канет в лету, а образ женщины, ее светящийся лик будут вечно. Как на древней иконе, где сквозь черноту досок проглядывает вечно молодой лик Богоматери.

Не знаю, сколько мы пребывали в молчании. Да мы и не молчали. Каждый из нас про себя повторял то, что прежде доносил через Костика.

Но первой подала голос Зоя. Она спросила:

— У тебя были… женщины?

— Нет, — сказал я.

— Я так и думала.

— Почему?

— Не знаю. — Я видел только ее губы. — У меня тоже мужчин… никого…

Я не спросил, хотя должен был, наверное, что-то спросить. Не хотелось ни вопросов, ни ответов. Они сейчас ничего не значили.

— Я правду говорю. То, что ты знаешь…

— Не знаю, — перебил я.

— Но то, что ты знаешь…

— Я ничего не знаю!

— …Не со мной. Правда. Я не только про душу, про тело. Оно не чувствовало… Не принимало…

Я не стал отвечать. Произошла долгая, мучительная пауза. Зоя протянула руку и прикоснулась к моей руке. Я даже вздрогнул, так было горячо.

— Верь мне, — произнесли ее губы.

Я смотрел на ее губы. Мне захотелось ее поцеловать. Так сильно поцеловать, чтобы она задохнулась и больше бы не произносила никаких слов. От них было больно.

— Не было! Не было! — повторяла громким шепотом, приблизив ко мне лицо. — Ты ведь веришь мне? Ни-че-го не было!

Я ее поцеловал. Не дал ей договорить. Поцелуй означал, что мы оба знаем: мы друг у друга единственные. А когда освободил ее губы, я первым сказал:

— Я тебя люблю.

— Да. И я тебя. Навсегда.

— Что бы не случилось…

— Не случится, — подхватила она, не дав мне договорить. — Мы будем вместе сегодня, завтра… Всю жизнь! — И, взяв за руки, потянула меня к нашему лежаку. — Пойдем… Пойдем…

Она стала задувать фитилек. И, когда к нему приблизилась, вытягивая губы, всего-то мгновенье свет пал на нее особым образом, снизу, я вновь уловил, поразился ее необыкновенности. А потом, в черноте зимовья, чуть помедлил, не поддаваясь ее усилиям, чтобы еще раз услышать: «Пойдем, пойдем, любимый!».

О Господи! Это мне?

Она привела меня к лежанке, которую мы так добросовестно готовили. Уложила. Обняла. И замерла… И все…

Все. Я правду говорю. Ничего в ту ночь у нас не было.

Мы ощущали друг друга, мы слышали дыхание, мы чувствовали тепло, жар, который охватывал нас обоих. Никогда в жизни я не был так головокружительно счастлив, как в ту безгрешную ночь…

Мы догадывались, что зимник был для нас самым безопасным местом в мире. Когда поведет нас узкоколейка навстречу роковому случаю, Зоя выскажет странную догадку.

— Ты не подумал, что случай все время водит нас по рельсам? Только сбежали, отклонились, сразу опасность… Может, это судьба?

— Судьба — двигаться по рельсам?

— Нет, нет! — отмахнулась она. — Я имела в виду предназначенность дорог…

— Кто их нам назначил?

— Я же говорю: судьба. И главное — невозможность свернуть.

— Уже свернули!

— Ты говоришь о зимнике? Но зимник — тот же вагончик… Только без колес…

Смутный, путаный разговор, он почему-то врезался мне в память. Но он случится через несколько дней. А в ту ночь мы, и правда, не хотели думать о будущем. Ни даже о сегодня. Лишь — о сейчас.

Впрочем, нет. О будущем мы говорили.

— Давай рассказывать о своей жизни, — предложила Зоя.

— О какой? Какая будет?

— Какая будет, я и так знаю, — произнесла она самоуверенно.

— А какая будет?

— Она будет вдвоем.

— Но какая? Какая?

— Значит, так, — сказала Зоя. — В две тысячи четвертом году мы поздравим друг друга с золотой… Ох, не знаю, какой… Но все равно… Поздравим со свадьбой.

— У нас — свадьба?

— Свадьба будет, — пообещала Зоя. — Мы поздравим друг друга, я видела, как это делают: вальс и шампанское…

— И цветы?

— И цветы.

— Я подарю тебе дикую розу… Розляйн, розляйн, розляйн рот…

— Да, и стихи тоже, — согласилась она. — Если ты не сможешь найти цветов, ты мне подаришь стихи… о дикой розе…

— Это стихи о тебе, — поправил я. — Ты — дикая роза.

— Ты же их не забудешь? А потом я поцелую тебя вот так, — и она поцеловала коротко, но сильно меня в губы. — И мы пойдем дальше…

— По рельсам?

Но Зоя шутку не приняла.

— Не будет никаких рельсов. Это будет другая дорога… Скажем, лунная. А о прошлом, только без вагончика, можно повспоминать. Вот я хочу знать, где ты был до вагончика. Таловка не в счет. — И тут же предупредила: — Только не то, что мы о себе напридумали. Ладно?

— Все придумывают, — возразил я. — Разве ты не придумываешь?

— Придумываю, — сразу призналась Зоя. — Еще как придумываю! Для них. Не для тебя. — Поколебавшись, добавила: — Но про тебя я чуточку знаю.

— Знаешь? Про меня?

— Знаю, — повторила Зоя. — Однажды Мешков заставил девочек переписывать наши дела, мы еще не догадывались, зачем ему нужно.

— У нас были дела? У каждого? — поразился я.

— У каждого. И у тебя. Отец — командир Красной Армии, служил на границе, в начале войны пропал без вести… Так ведь?

Я не стал отвечать. Я знал, что не так. Но только покачал головой.

— Ну вот. Мешков тоже знал, — вздохнув, сказала Зоя. — И велел дописать: «Расстрелян как враг народа».

— И ты дописала?

— Конечно.

— И про себя?

— Нет. Про меня другие дописали.

— А что они дописали?

Зоя молчала.

— Если не хочешь, не говори, — предложил я.

— Нет, почему же… Я отца, и правда, не помню. Он умер, когда мама была беременной. Он был инженер по строительству железных дорог…

Бабушка рассказывала, что его вызывали на допросы, это когда готовили какой-то процесс инженеров… Он не выдержал… А потом маму выслали без права переписки и бабушку забрали, а меня сдали в детдом…

— А это — правда?

— Не знаю. Думаю, что он отравился.

— А Мешков откуда узнал?

— Он инструктором в райкоме работал, многих знал. А не знал, так догадывался. При случае и сам доносил. — Зоя говорила медленно, с видимой неохотой. Мне показалось, что она устала от такого разговора.

И еще одно как пронзило: Зоино предчувствие, что рельсы — это судьба. Не ее ли отец проложил дороги, по которым гоняют наш вагончик?..

— Ну вот, — прервал я молчание. — А хотела вспоминать!

— Так ведь я не об этом, — печально произнесла Зоя. — Это ведь их интересует, кто куда делся и почему. А я хочу, чтобы ты был только ты. Ведь была же у тебя своя жизнь?

— Наверное, была, — неуверенно отвечал я.

— И у меня была. А теперь она у нас вместе. Бабушка мне рассказала, что, когда мне было шесть лет, я сочинила стихи: «Я люблю тебя, а ты меня, и получается — луна!» И объясняла я так, что влюбленные — это две половинки луны, а когда они обнимаются, то, похоже, будто из двух месяцев получается одна луна…

20

Утром постучались в окошечко. Не сильно. Зоя от страха закрылась ватником с головой, даже дышать перестала. Но, кажется, и я чуть перетрусил. Уж слишком неожиданно. Мы не то что позабыли об опасности, мы старались о ней не помнить. Расслабились, поверили самим себе, что в этом лесу можем быть одни. А вот уж не одни. Но кто это? Железнодорожники? Охотники? Или эти… охотники за нами?

Постучались вторично, более настойчиво. Понятно, что там, снаружи, не просто догадывались, там знали, что здесь кто-то есть. И они, кто бы ни был, не оставят нас в покое. А нам придется открывать.

Наверное, я произнес это вслух, а Зоя пискнула из-под ватника, что открывать не надо.

— Не надо! Не надо! Не надо!

— А как быть? — спросил я. — Взломают дверь…

— Пусть ломают. Я не хочу… Там этот… Там майор из поезда… Я его боюсь!

Майор бы не стучал, подумалось. Да и штабисты… Они вышибли бы и дверь и стекло!

Мы прислушивались. Наступила долгая тишина. Может, те, за дверью, — возникла надежда, — постояли и ушли? Может, правда, какие-нибудь путевые обходчики, рабочие, которым, в общем, от нас ничего не надо?

Негромко и как-то приятно, по-домашнему, скреблись мыши за печкой. Потрескивала деревянная лежанка под нами. Не шевелясь и приподняв головы, мы старались уловить каждый чужой звук за окошком. И вдруг прозвучало из-за двери, но показалось — под самым ухом:

— Братцы мои, ну открывайте, что ли! Я ничегошеньки вам не сделаю… Вот, клянусь!

Зоя ладошкой закрыла мне рот, показывая, что надо молчать.

Но я уже понимал, что отмолчаться не удастся. Они разозлятся и вышибут дверь. Да враги бы с нами не чикались, не называли братцами…

Отклоняясь от руки Зои, я крикнул в сторону двери:

— А ты кто?

— Охотник, — такой был ответ.

— А зачем тебе открывать?

— Хочу поговорить.

— С кем? — спросил я, вылезая из-за печки, приближаясь к дверям.

Зоя поднялась вслед за мной, я почувствовал, как она прижимается к моей спине.

— С вами, с вами, — сказали добродушно за дверью. — Между прочим, я один, а про вас я знаю. — И после некоторого молчания: — От Глотыча я. Понятно?

Я повернулся к Зое, чтобы спросить, но она сама, прильнув к моему уху, зашептала, от ее губ стало горячо:

— Все равно не открывай… Кто бы ни был… Прошу!

— Мы вас боимся, — сказал я прямо в дверь. Зоя прижималась ко мне еще сильней, я чувствовал кожей, как она дрожит. — Если вы охотник, как говорите, идите в другое зимовье.

За дверью кашлянули. С минуту помолчали.

— В общем-то, как хотите… Но я, и правда, пришел вам помочь.

— А зачем нам помогать? — подала вдруг голос Зоя.

Я не ожидал, что она себя выдаст. Одно дело — мужик в зимовье, другое — женщина. Это было неосмотрительно, даже опасно. Но Зою, как говорят, понесло. Она злобно вопрошала, обращаясь к дверям:

— Мы просили о помощи?

За дверью снова кашлянули.

— Барышня, извините… Но вас ищут!

— Ну и что? Пусть ищут! — отвечала Зоя с вызовом. Однако при этом она прижималась ко мне. Слово «барышня» ее не смягчило. А я опять подумал, что бандюги да энкаведешники так не разговаривают и слово «барышня» уж точно не употребляют. Тут что-то не так.

Голос за дверью добавил:

— Глотыч просил вам помочь — вот и все. Не хотите как хотите. — И после паузы: — Я тут еще посижу на крылечке. А вы подумайте. Вам жить-то…

Мы с Зоей присели на лавку под оконцем и стали думать. За оконцем, хоть и малость просветлело, ничего, кроме буро-зеленой хвои елок, не видать. Но стало различимым Зоино лицо, оно было белей печки.

Я тихо спросил:

— Может, откроем?

Зоя промолчала, что могло означать и согласие.

— Он же к нам пришел от Глотыча, — продолжал я убеждать. Не только ее, но и самого себя. — И потом… Мне кажется, он неопасный… Да?

Зоя смотрела на дверь. Я подумал, что сейчас я верил ей больше, чем себе.

— Тогда что? Тогда открываем?

Зоя поцеловала меня в губы, решив на всякий случай проститься. Не до конца, значит, верила, что беды не будет. Но шагнула к дверям и решительно отодвинула засов.

— Входите! — крикнула и снова села, глядя не мигая на дверь.

И я повторил вслед за ней с такой же интонацией:

— Мы открыты! Открыты!

Чужие ноги застучали по нашему крыльцу, наискось со скрипом отворилась убогая дверца, и на пороге встал, чуть пригибаясь, человек с бородой.

Нет, бороду мы разглядели потом. Сперва увидели темную согнутую фигуру в проеме дверцы и почему-то сапоги. Потом стали видны борода и зимняя ушанка… Это летом-то! Лицо в сумраке зимовья показалось нам старообразным. Уже потом, на улице, смогли разглядеть, что гость никак не стар, скорей даже молод. Голубые на выкате глаза и чуть подмороженные, с краснотой щеки, частью скрытые той же бородой. А когда, войдя в помещение, мужик снял шапку, обнаружилась густая, чуть курчавая шевелюра.

Мы продолжали сидеть. Наверное, нам казалось, что так безопаснее.

Потом-то я понял, что опасность является вовсе не так, а куда прозаичней… Но страшней.

А человек, сразу загромоздив собой пространство избушки, продолжал стоять, молча вглядываясь в нас сверху вниз. Медленно опустился на пол и расположился напротив нас, опершись спиной о печку. Мне даже почудилось, что печка чуть подвинулась назад.

— Вот, — заключил удовлетворенно, — вы и есть.

— Кто мы? — спросила Зоя, не вызывающе, но излишне резко. Я понял, что она еще трусит. И бородач это понял.

Спокойно произнес:

— Вы — это вы… Такими вас и представлял.

И снова нас разглядывал. Впрочем, недолго.

— Вас ищут, братцы. Пока ищут в деревне. Но шарили уже вдоль путей… И сюда доберутся… Завтра… Но могут и сегодня…

Он обвел глазами наше жилище, видимо, оценив про себя порядок, который мы тут навели.

— Здесь оно, конечно… крыша, все такое… Но вам тикать надо!

— А вы… Как вы нас нашли? — поинтересовалась Зоя, смягчив тон.

Он ухмыльнулся: вопрос был детский.

— Про вас уже объявление дали… Сбежали опасные преступники, за поимку награда там, прочее. Смекнул, где этих опасных преступников искать… Нашел…

— Вы, правда, охотник? — спросил я, чтобы переменить тему. О преступниках при Зое говорить не хотелось. Чего зазря трепать нервы? Она и так в ужасе, что придется возвращаться в вагончик.

Бородач оживился.

— Охотник… Но особенный. Я за камешками охочусь. Меня тут каждая собака знает.

Я вдруг вспомнил, как однажды одна из Кать рассказывала про какого-то местного старателя: в одиночку по горам бродит, самоцветы ищет, а зовут его Васька-серьга… Катя, что помоложе, определила: чудик. А старшая не согласилась и поправила на свой лад: чудотворный — вот он какой!

Я ничего тогда из этого разговора не разобрал, но история запомнилась. Я спросил:

— Васька-серьга?

Он усмехнулся, неторопливо наклонил вправо голову, стала видна огромная серебряная серьга кольцом в левом ухе.

— И так зовут, и по-другому… Васька-хитник — во как!

— Хищник?

— Ну да. По здешнему-то — хитник.

— А вы, правда… хищник? — спросила Зоя.

Гость как бы мельком, однако зацепился взглядом за Зою, покачал головой.

— В одиночку побродишь — озвереешь, это правда. Но среди зверья-то безопасней, барышня, чем среди этих… человекоподобных… Какие вас ищут!

Он еще раз окинул взором жилье и предложил пойти на волю. Тут хоть и не дует, но на воле просторней… Да и видней.

Я тогда не понял, что он хотел видеть. Однако мы вышли. Погода была сумеречная, но теплая, как перед дождем. Мы вскипятили на костре чай с брусничными листьями, а гость достал из брезентовой дорожной сумки хлеб, яйца, огурцы, а из обрывка вафельного полотенца извлек кусок оленины. Острым самодельным ножом с деревянной резной ручкой ловко накромсал ломтями розовое мясо. Тут мы еще заметили, что пальцы рук у него сплошь украшены серебряными перстнями, массивными, видать, ручной ковки. Но вместо указательного пальца на его левой руке был обрубок. У самострельщиков, которые хотят избежать фронта, это обычно бывает на правой. Ну а вдруг он левша?

Гость поймал наш взгляд, буркнул сквозь бороду, что в тайге всяко бывает, не только пальцы, голову люди теряют. Пошевелил обрубком и добавил, что тут — особый случай, но рассказывать долго, лучше закусить. А вообще-то бродит по горам и долам с до войны, сам из староверов, еще говорят — «кержаков», то есть не пьет, не курит, а камешки, минералы, видит сквозь землю, где, значит, что лежит.

— Как это? — удивилась Зоя. — Насквозь?

— Люди так думают… А по правде, я их не вижу, чувствую.

Зоя, уплетавшая за обе щеки сочные куски мяса, даже перестала жевать, так захватил ее разговор о чудесах.

— Чувствуете? Носом?

Гость громко захохотал, откидывая кудлатую голову. Шапка лежала рядом на траве.

— Да нет… Скорей кожей. Но объяснить не могу. Сам не понимаю. Чувствую — и все. Ты вот чувствуешь человека, какой он? Вот меня, к примеру?

— Кажется, чувствую, — отвечала Зоя серьезно. — Но причем тут камни?

— Так они живые, — сказал гость. И посмотрел странно в лицо Зое, а потом мне. Я вдруг подумал, что он не первым нам об этом говорит, а заглядывает в глаза, потому что привык, что ему не верят. Впрочем, я тоже не поверил. А Зоя поверила. У нее глаза разгорелись от таких фантазий. И он это почувствовал. Обращаясь только к ней, гость стал описывать, какой жизнью камни живут, впитывая добро или зло, как общаются с человеком, и как влияют на его судьбу.

— На чью? На мою тоже? — спросила Зоя, но поправилась: — Нашу?

— На любую.

— Ну и что вы нашли? — поинтересовалась Зоя уж слишком, как мне показалось, кокетливо. — Бриллианты, топазы, рубины?

Я впервые с неприязнью подумал о женском таком любопытстве. Мясом любят угощаться — ладно. Даже сырым. Но что готовы поверить всяким сказкам от захожих бородачей — это уж слишком.

Однако гостю такое внимание льстило. Он отвечал серьезно, что кое-что на днях нашел… При этом раз-другой обернулся, пристально вглядываясь в заросли: померещилось, что ли? Успокоившись, поправил Зою, что бриллиантов в земле не бывает, они алмазами зовутся. А у него в Москве, на Сельхозвыставке — в кино, небось, видели: «Свинарка и пастух»?.. Вот там перед самой войной у него коллекцию камней выставляли, а заодно и его для экзотики вместе с серьгой демонстрировали. Потом, как война началась, все павильоны позакрывали, ему же велели ехать домой. А коллекция… Теперь уж неизвестно, куда она подевалась…

— Жалко, — сказала Зоя. — Небось, дорогая?

— Да не в цене дело, барышня. Она красивая, — сказал гость. — Но, если честно, мне добра не жалко. Хоть камешки, правда, были покраше, чем в ином музее. Если, скажем, для пользы человеку попали, то ладно. Пусть владеет. А я еще лучше соберу. Вот тут неподалеку ходил, уголек нашел… Пришли геологи, подтвердили, шахту открыли в Полуночном… И марганцевую руду нашел… Ее, значит, немцы сейчас разрабатывают.

— Военнопленные, что ли?

Гость опять вперился в заросли, что-то не давало ему спокойно сидеть. Повернулся к нам, переспросил:

— Что? Какие пленные? Немцы-то? Нет, свои… Которых с Волги привезли… Как будущих врагов народа.

Мне показалось, что слово «будущих» он произнес чуть насмешничая. Манера такая странная, губ не видно, а по глазам, светло-голубым, на выкате, сразу и не поймешь, шутит или нет.

— Это их, что ли, на «кукушке» возят? — поинтересовался я.

— И их. И других. Тут кругом лагеря…

— А беглецы есть? — спросила Зоя, чуть напрягаясь.

— Бегут… Как же! — отвечал гость и снова оглянулся на лес. — А за ними, вот как за вами, охотятся…

— И — стреляют? Ну за премию? За буханку?

Гость не ответил.

— Но они же не волки, чтобы растерзать? — продолжала настаивать Зоя.

— Как раз волки, — подтвердил гость. Но поправился: — Шакалы.

— А вам самому не страшно? Одному? — поинтересовался я. Спросил, чтобы смягчить разговор да и Зою охладить.

Гость кивнул в сторону крыльца, где стоял — мы только теперь заметили — карабин, прислоненный к стенке.

— Мой единственный дружок… Из надежных. Я с ним не расстаюсь. Однажды рысь… Вот тут, за болотцем… Прям с ветки… на меня…

— Рысь? — недоверчиво спросила Зоя. — А мы ходим, не знаем.

— Да вы тут вообще, — усмехнулся гость, — как на курорте! — И опять стал глядеть на лес. Может, что-то чувствовал? Может, слышал этих самых шакалов?

Стало понятней, что он не просто предупреждал об опасности. Он знал: она недалеко. Поднялся, вытер лезвие о траву и спрятал нож, а остатки трапезы, даже мясо, оставил нам.

— Спасибо за угощение, — сказал озабоченно. — Как говорят у нас в деревне: и чай попил, и чаюху поел.

— Так что нам, бежать? — Я попытался заглянуть ему в лицо. — Сейчас? Да?

— А когда еще? — буркнул он и посмотрел на Зою. — Чем скорей, тем лучше.

— А завтра? — Зоя спросила так, будто от него что-то зависело.

— Решайте сами. — Он пожал плечами. — У нас, кержаков, лишнее слово — что патрон впустую истратить.

Начал собираться, но вспомнил: не все сказал.

— Если пойдете, по рельсам — ни-ни… Сбоку, по тропе, однако с оглядкой… А посередке, до Юргомыша, деревня будет, Зыряновка. Спросите тетю Оню. Тетка моя. У нее на сеновале перекантуетесь, если что…

Он натянул потертый тулупчик, нахлобучил ушанку, повесил за спину сумку и сразу постарел: сторож с автобазы. Мы молча смотрели, как он собирается. Забрал карабин, а на бок повесил неведомо откуда взявшуюся кожаную планшетку с блестящими замками и пластиковым окошечком.

Мы вытаращились на эту диковинную планшетку в четыре глаза. Странно было увидеть ее у таежного охотника. Такие обычно носят летчики да особисты… А может, в планшетке у него лежит предписание НКВД о нашей поимке? А все эти сказки про камешки лишь для отвода глаз?!

Зоя придвинулась поближе и руку протянула, но тут же отдернула. Вызывающе спросила:

— А вы можете мне ответить? Можете?

— Да.

— Отчего о нас печетесь? Может, вы задание получили?

Гость воспринял вопрос спокойно, ничем не выразил обиду. Присел на корточки, как тогда в избе, чтобы лучше нас видеть. Окинул Зою острым глазом, будто лезвием полоснул.

— Я про рысь-то упомянул, но не успел досказать… Она сзади подкараулила да на голову с дерева… Скальп на глаза содрала… А когда я рукой стал шарить, еще и в руку вцепилась… Хорошо, в левую…

Выстрелил вслепую, ранил… Вот до этого зимовья дополз, кровью истекал… Думал, конец… Скальп суровой ниткой сам себе пришивал…

Потом неделю провалялся без памяти, пока меня не нашли… Глотыч нашел! И на фронт не взяли: голова повреждена… — Он помолчал, глядя в землю. — А для чего, барышня, я это говорю? Чтобы вникла: бороться за жизнь надо до конца… Как я — один… Иль как вы — двое. Но бывает, без чужой помощи не выдюжишь…

Он поднялся, сделал шаг, другой, но опять вернулся. Наклонясь к Зое совсем близко, тихо произнес:

— Я должок отдаю. Понятно?

— Понятно, — сказала Зоя. — Я просто дура.

Он ушел, не оглядываясь. Карабин держал в руке наперевес.

21

Только слепой бы не заметил, что наш странный гость Васька-серьга обращался чаще не ко мне, а к Зое, своим феноменальным чутьем почуяв, что она среди нас двоих первая. Говоря привычным языком, она паровозик, а я лишь вагончик.

До появления бородача мне и в голову не приходило высчитывать, кто у нас кто. Более того, я был уверен, что мы во всем с Зоей ровня: и в беде, и в нашем коротком счастье. А значит, вместе решаем, какой дорогой и куда будем двигать. И вдруг стало очевидным, что Зоя в нашей двойке рулевой, который определяет маршрут. Не только в тайге, но и в судьбе. Не случайно теть-Дуня как-то произнесла, указывая на Зою: мол, женский ум быстрей многих мужских дум.

Вот и сейчас не я, Зоя настояла на том, чтобы не покидать обжитую нами хибару.

— Знаю, здесь опасно, — говорила она, заглядывая мне в глаза, приближая лицо, — я чувствовал пряный запах ее волос. — Они нас, и правда, не пожалеют. Не случайно их назвали шакалами… У них одни инстинкты… Я это поняла, когда была там… в штабнухе…

Я молчал. Хотя настороженный взгляд, который наш гость при каждом шорохе обращал к лесу, не выходил у меня из головы. Если охотник не испугался рыси, но каждое мгновенье остерегается встречи с шакалами, значит опасность ближе, чем мы себе представляем.

Зоя провела ладонью по моим волосам, погладила, как маленького ребенка.

— Я хочу, чтобы ты знал: я тоже боюсь. Но я еще знаю, что эта ночь у нас на двоих — последняя. Другой может не быть, правда! Мы должны остаться… Только ночь… Одна ночь!

Я помотал головой. Не то чтобы не поверил ей, но усомнился в ее предчувствии. Инстинкт любви сильней инстинкта страха — вот что я тогда подумал. Она рискует ради любви, может, она права?

— Ты согласен? — ласковым шепотом спрашивала она. — Ты ведь согласен? Да?

Я понимал, что соглашусь. Но тогда не поверил ей. И напрасно. Любящим надо верить, они провидцы. А то, что говорят, будто любовь слепа, это о другом. О мелочах быта, сплетнях да косых взглядах.

Грешен, я тогда не расслышал, не проник в смысл ее слов о том, что она, как Васька-чудодей, слышит голос судьбы, которая предрекает нам последнюю ночь. Что еще нам этот голос предрекает, она не сказала. Сейчас уверен: она знала про нас все наперед.

Но, если на чистоту, оставлять избушку мне тоже не хотелось. Ждать до обещанной золотой свадьбы долго. Однако один день и одну ночь из назначенных пятидесяти лет мы можем себе позволить побыть тут, послав подальше людоедов, шакалов, охранников, штабных крыс… Чур-чура! Их нет! Нет! Нет!

Последние слова я произнес вслух. Зоя тут же возразила:

— Они есть. Они, правда, рядом. Но мы с ними разделаемся! Вот увидишь! А сейчас разожги посильней костер. Времени не так много. А у нас все-таки свадьба.

— Вдвоем?

— Вдвоем. — И добавила почему-то шепотом, хотя нас никто не мог услышать: — Дойдем до Зыряновки… Если там церковь, мы попросим обвенчать. Ты согласен?

Я подумал сразу, что никакой там церкви не будет, а если была, то все порушено, как в Таловке, где мы работали на Мешкова. Крест скинули наземь, попа арестовали. Так старухи рассказывали. А в церкви соорудили склад, где мы перебирали мороженую картошку, отгороженную посреди алтаря старыми иконами.

Но я не стал расстраивать Зою. Я сказал, что согласен.

— Тогда готовься.

— Как?

— Не знаю. Подумай о жизни. Вот как.

Капризно передернула плечами и величаво удалилась в избушку. Я смотрел вслед, на загорелые стройные ноги, узкую девичью спину.

Вдруг подумалось, что с появлением своего дома, которым стала избушка, пусть на сутки, на несколько часов, в нас самих что-то изменилось. Особенно это ощущалось в поведении Зои. Она почувствовала себя женщиной, хозяйкой, могущей заботиться, вести хозяйство, даже повелевать. У нее голос, манера поведения стали иными. И мне, вот какая странность, это нравилось.

Я натаскал сушняка для костра, потом пробрался к узкоколейке и, прячась за кустами, понаблюдал за обстановкой. Убедившись, что нам ничто не угрожает, стал отползать назад и вдруг наткнулся на женщину, в белом платочке, с берестяным коробом для ягод. Несколько мгновений, вытаращившись, она смотрела на меня, будто увидала лешего, уронила наземь короб, рассыпав синие ягоды, и бросилась наутек. Только кусты затрещали.

Но и я растерялся. С опозданием сообразил, что о нас, как рассказывал бородач, расписано и наговорено по району такого, что мудрено не испугаться, так застращали население. Кто ж после этого не деранет, встретив в тайге опасного преступника!

Однако Зое об этой встрече я рассказывать не стал. Зачем портить праздник?

Горел костер, рыжее пламя колебало ветки на ближайшем дереве. Зоя сидела ко мне спиной, но, когда повернулась, я ахнул: на голове был венок из голубых цветов, шею украшало ожерелье из ягод поспевающей рябины, на запястьях рук травяные браслеты. Да и вся дорожка от крыльца до костра была выстлана ромашкой.

— Ты пришел? — спросила странно, не взглянув на меня. — Тогда встань вот сюда…

Я торопливо отряхнулся от травы, приставшей в кустах, и послушно встал рядом, ощутив странную робость. Впервые подумалось, что все у нас происходит по-настоящему.

— Дети мои! — произнесла Зоя высоким голосом, обращаясь в пустоту перед собой. — Дети мои! Повелел Бог без благословения родителей, которых здесь нет, но которые были бы счастливы все это видеть, сочетаться законным браком преступным беглецам, Антону и Зое…

Согласен ли ты, Антон, взять в жены девицу Зою?

— Согласен, — сказал я и не узнал своего голоса.

— Согласна ли ты, девица Зоя, выйти замуж за юношу Антона? — спросила Зоя, и сама себе ответила: — Согласна.

Зоя взяла с импровизированного стола туесок, в котором была вода из ручья и, отпив глоток, подала мне. Размашисто швырнула туесок под ноги и, наступив, сказала:

— Пусть так под нашими ногами будут потоптаны те, которые станут сеять между нами раздор, а не любовь!

— И все шакалы! Все шакалы! — вскричал, не сдержавшись, я.

Зоя никак не отреагировала на мой выпад. Она вдруг опустилась на колени и стала снимать с меня обувку. Я попытался протестовать: ботинки из брезента были рваными, а носков вообще не было. Но Зоя резко одернула: «Молчи, Антон… Так надо!».

Аккуратно сняла ботинки, влажными руками отерла мои ноги, я только сейчас углядел, что они все в занозах и ссадинах, низко наклоняя голову, поцеловала одну ногу, потом другую.

До сих пор помню чувство, которое испытал: я обмер от ее поцелуев… Голова закружилась… Чуть не упал… Разве я мог представить, чтобы Зоя, такая гордая, независимая, мне — ноги!

Но это не все. Мою босую ногу она положила на свою голову, так что я почувствовал кожей ступни через густоту ее волос горячее прикосновение… И замерла. Потом поднялась, отстранено сказала:

— Ну вот. Все. — И, чтобы не было вопросов, добавила: — Так делали в старину в знак вечного послушания перед мужем.

Она сняла свой венок. Осторожно, чтобы не порвать, надела на меня и подтолкнула к избушке.

— Теперь иди. Я скоро буду.

— Лучше постерегу. — Я указал в сторону дороги.

— Постереги, — согласилась она. — А я должна побыть одна.

Все это время меня не оставляла мысль о женщине, которая от меня убежала. Я вернулся через болотце к железной дороге и, как ожидал, берестяного туеска с рассыпанными ягодами на месте не оказалось.

Значит, сюда приходили. Одна бы она не рискнула вернуться, ясно. Тут побывали другие люди. А среди них, возможно, и охотники по нашу душу.

Пока раздумывал, проехала дрезина, однако без рабочих, сперва в одну, потом в другую сторону. На платформе стояли двое военных, один с биноклем. Меня они видеть не могли, но я все равно прижался к траве. Вот тебе и туесок с ягодами! Дрезина, не останавливаясь, укатила за изгиб леса, а я показал ей вслед фигу и стал отползать назад. Возвращался и прикидывал, как об этом поведать Зое, чтобы не напугать.

Однако все вылетело из памяти, когда я приблизился к избушке.

Зоя стояла у самого костра, скинув туда свои зеленые украшения. Волосы, золотые, тяжелые, завязала узлом. Я увидал, как она обошла вокруг огня, протягивая к нему руки, раз, другой, третий, ее лик и вся внешность больше и больше менялись. Она стала похожа на ведунью, какими их представляют в сказках. В какой-то момент мне даже показалось, что она прошла сквозь огонь… Но это, и правда, от суеверного страха. Никогда не видел, как происходит колдовство. У меня даже озноб пошел по спине и кончики пальцев рук онемели. Я сел на траву, не сводя с нее глаз.

Она же встала у самых деревьев, повернувшись к ним лицом, и стала произносить слова нараспев, поднимая голову. Сперва я думал, что это молитва. Не все слова тогда разобрал, но вот что запомнил — это было заклятье, заговор.

«Хожу я, раба Зоя, с мужем Антошей кругом острова, по крутым оврагам, буеракам, смотрю чрез все леса: дуб, березу, осину, липу, клен, ель, жимолость, орешину. По всем сучьям и ветвям, по всем листьям и цветам, чтобы было в нашей дуброве поживу, подобру и поздорову, а в нашу бы зелену дуброву не заходил ни зверь, ни гад, ни лих человек, ни ведьма, ни леший, ни домовой, ни водяной, ни вихрь… Никакой штабной шакал… А были бы мы большие, а было бы все у нас во послушании. А были бы мы с Антошей целы и невредимы…»

Закончив, она долго стояла неподвижно, вглядываясь в пространство. Проверяла, дошло ли это куда нужно, услышано ли и как сбудутся, как сойдутся ее слова…

22

Объяснилась она потом, когда сели поужинать.

Это был заговор островника на зеленую дубраву, бабушка заставила наизусть учить. Наставляла: «Будет опасно, Зойка, — не ленись, проговори, защитит! Я-то помочь уж не смогу…»

— Островник, знаешь, кто? — спросила Зоя с усмешкой. — Разбойник в лесу… Как мы с тобой!

— А бородач? — поинтересовался я, не сумев скрыть неприязни. Зоя чутко уловила отношение, сдержанно отвечала, что он, конечно, лесной человек, может, даже хитник. Но не злодей.

— Колдун?

— Нет, он не колдун, — успокоила Зоя. — Я специально иголку в порог воткнула, хотела проверить. Колдун не перешагнул бы, а этот перешагнул!

— От зверей — ладно, — настаивал я. — Даже от ведьм. Но от тех, кто нас ищет, твой заговор, думаешь, спасет?

— Конечно, спасет!

Она так верила в свое заклятье, что я решил: ничего про женщину и этих, с биноклем, рассказывать не буду. Зоя так хотела сохранить на несколько часов наше первое и последнее любовное гнездо, что все нечистые силы и правда должны были отступить.

Эта ночь могла оказаться безопасной, если бы мы не проспали. Ловцы явились даже не на рассвете, позднее, и мы, разбуженные громкими голосами, лаем собак, сразу поняли, что попали в западню. Выскочили бы, как задумывалось, на зорьке, были бы сейчас далеко.

Не спрашивая Зою, я на всякий случай отодвинул засов. Все равно вышибут. Это не Васька-чудодей, который скребся мышью в окошко. Долбанут прикладом, а то и лимонкой подорвут по злобе, оттого что пришлось таскаться да по болоту искать.

Зоя вцепилась в мою правую руку. Мы встали спиной к печке, лицом к выходу, чтобы не казаться слишком беззащитными, когда они ворвутся. А может, они сразу начнут стрелять?

— Волоченко! Ты где? Шагай-ка сюда! — раздался властный, явно командирский голос. — Вишь, свежее кострище… Следует проверить зимовье. Оружие применять, но в крайнем случае. Действуй!

— Кострище недавнее, — отозвался невидимый Волоченко. Судя по голосу, он был немолод. — Пепел-то ветром не раздуло… Вчерась, кажись, были…

— Вот-вот. Я по кустам пошарю. Они не могли далеко уйти. А ты глянь в зимовье…

— Да щас, щас, — пробормотал Волоченко. — Они ж не придурки, чтобы тут дожидаться… Отночевали да ушли.

Волоченко не торопился. Сопел, кряхтел, стоя под самым окошком. По специфичному журчанью мы догадались, что он помочился. Мы теперь его сами подгоняли мысленно: ну давай, Волоченко… Заглядывай! Уж очень мучительно ждать.

Зоя еще сильней сжала мою руку, ее ноготки впились через рубаху в кожу. Но боли я в тот момент не почувствовал.

— Ну что, Волоченко? — Командирский голос раздался со стороны ручья. — Видать, и этот, помоложе, не слишком поспешал, присел передохнуть в прохладе у омутка, а работу переваливал на подчиненного. — Чего там, в зимовье?

— Щас, как есть, осмотрю, доложу, — нехотя отвечал Волоченко.

Можно было предположить, что привлекли его из какой-нибудь инвалидной команды, где обычно добирают здоровье бывшие фронтовики. А у них в ходу приговорка: не спеши выполнять команду, будет другая: «отставить». Да и понятно: где они наберут молодых, чтобы обшаривать район, когда все отмобилизованы на войну?

Дверца между тем наполовину приоткрылась и в проем просунулась голова. Ни фуражки, ни пилотки на ней не было. Да и лица в полутьме было не разобрать. Но вот глаза — как сейчас вижу, — ярко-ярко-голубые. С минуту человек озирал наше жилище, пока его взгляд не наткнулся на нас. Не мигая, он смотрел так, будто узрел чудо-юдо. Даже брови встали стойком. А мы перед ним, как на допросе, во весь рост — бери, Волоченко, голыми руками! И тоже во все глаза смотрели на него…

Не знаю, сколько длилась эта непонятная игра в гляделки. Мне показалось — вечность. Зоя же после утверждала, что это было мгновение. «Он как-то дико посмотрел, — говорила Зоя, — и сразу пропал. Будто чего испугался. Но вот когда он таращился, я сама чуть не закричала: чего, гад, уставился-то, гляделки выпучил? Бери винтовку… Стреляй! Стреляй!»

Ну а вот что произошло дальше. Лупоглазый Волоченко исчез, но всунулся опять. Не поверил, что ли, себе, решил, что померещилось. А потом дверь — мы даже вздрогнули от неожиданности — с грохотом захлопнулась.

— Ну что там, Волоченко? — крикнул командир от ручья. — Чего нашел?

— Нашел… Кучу говна…

— Вот засранцы, твою мать! — выругался командир. — Голос прозвучал уже под самым окошком. — Леса им не хватает, сральню устроили из жилья… А если охотнику остановиться?

— То охотники, а то бандюги… — согласился Волоченко.

— Столько из-за них мороки! Я только с охраны у немчуры девять человек снял… Да милиция из района… Да общественники… И все зазря!

— Вот и я говорю, — снова согласился напарник. — Лучше бы возвернуться, товарищ лейтенант. Пущай у энтих, из эшелона, голова болит!

— А тебе известно, что приказ не обсуждается?

— Так я что? — долдонил свое Волоченко. — Просто мне непонятно, отчего столько паники? Может, вражеские лазутчики? Али, того хужей, убивцы…

— Начальству видней, — отвечал молодой. — Недавно вот, помнишь, ссыльных ловили? Немчуру? Думаешь, они зазря саботировали работу да сбежали? А они заговор готовили! Их, как предателей родины, квалифицировали по статье 58-6 и 58–14 и всех расстреляли… Может, и эти сообщники? Откуда нам знать?.. Ты в зимовье-то хорошо пошарил? Вещички там… За печкой посмотрел?

— И за печкой… — отвечал Волоченко. — Они, видать, вчерась сбежали. И привет от них… Хотите понюхать? Ну загляньте!

— Шутки отставить! — приказал молодой. — Это последнее зимовье. На плане других нет. Теперь сосредотачиваем поиск у дороги… Им деваться некуда!

— Раз надо, двигаем к дороге, — громко повторил приказ Волоченко.

Мне показалось, он не случайно так громко отрапортовал. Стало слышно, как удаляются голоса.

Господи, ужель пронесло?

Зоя, не в силах стоять, опустилась прямо на пол и прислонилась к моим ногам. А я продолжал торчать посреди зимовья. Не верилось, что этих уже не будет. Да и нервы… Как натянутая струнка. Вот-вот оборвутся.

Только стихло, мы панически хватились бежать.

Насколько мы поняли из разговора, у них не одна такая группа прочесывает лес, могут нагрянуть и другие. И не в каждой попадутся такие чудики, как лупоглазый Волоченко, пожелавший не увидеть беглецов. Ну а если бы молодой командир не был так ленив и захотел бы лично заглянуть в зимовье? Он ведь у дверей стоял!

Об этом не хотелось думать.

Мы потом прикидывали так и эдак: к чему было неведомому Волоченко нас скрыть? Пожалел или какой другой резон, скажем, не хотелось лишней возни, торопился домой? А может, он сам из пострадавших, как Глотыч, и цену знает их россказням про всяких там шпионов и диверсантов?

Но Зоя твердила свое.

— Это мой заговор, — повторяла она. — Он нас не увидел. Ему ангел глаза ладошкой прикрыл! Ты заметил, он потом еще раз заглянул? Как он вытаращился: видит и не видит… А ведь глаза в глаза! А я все шептала молитву: «Обереги!.. Обереги!».

Но свечу за этого Волоченко, подумалось, если уцелеем, — поставим. Неизвестно, как с глазами, но сердечко-то у него, подозреваю, зрячее.

Мы спешно покинули зимовье, бросив впопыхах и остаток продуктов, и даже щедро даренные ватники. Бежали в глубь леса, там нас, и правда, не обнаружил бы ни один леший. Ни тропы, ни просвета. Такая чащоба могла быть спасением для зверя, но не для человека. Мы даже разговаривать друг с другом стали шепотом, хотя знали, что здесь хоть криком кричи, ни до кого не докричишься. В таких дебрях и впрямь сгинуть недолго. Или топь поглотит, или зверь заест. Вон как Ваську-серьгу! А уж он-то тут свой да при оружии.

К тому же небо заволокло тучами, зачастил дождь. По солнцу я бы угадал, куда идти. Как там учили на уроках географии: мох на деревьях растет с северной стороны, зато с южной — больше веток. Но здесь, оказалось, вообще ничего не растет. Лишь умершие на корню деревца голыми палками торчали из болотной трясины, навевая мысли о конце света. Мох облапил их со всех сторон: ни севера, ни юга… Их острия указывали путь лишь на небо.

Даже Зоя, всегда уверенная в себе, после часа таких плутаний опустилась на мокрую землю и заявила, что дальше не пойдет.

— Надо идти, — сказал я, вытирая рукавом лицо. — Иначе пропадем.

— Куда? Куда идти?

— Не знаю. Если знаешь, скажи!

Это случилось первый и последний раз, когда я накричал на Зою. Прости. Прости. Если честно, злился-то я на себя. Злился, что растерялся, запаниковал. И тут прозвучал гудок «кукушки». И раздался он вовсе не с той стороны, куда мы направлялись.

Кукушка, кукушка, сколько лет нам жить?!

Нет. Я спросил бы иначе: сколько лет нам с Зоенькой жить?

Но от этой кукушкечки нам хватило одного гудочка, чтобы поверить в скорое спасение. Промокнув до нитки, сквозь бурелом, колючий ельник, чавкающую под ногами травяную жижу мы выбрались к проклятой узкоколейке, еще раз не разумом, кожей прочувствовав: это единственный для нас путь на свободу. Другой дороги — ни для беглецов, ни для их преследователей — здесь нет.

23

В кустах, в десятке метров от насыпи, дожидались мы темноты. Но вдруг позади, в лесу, залаяли собаки. Это нас и выручило. Ловцы, прочесывая заросли, выскочили бы из-за спины и захватили нас врасплох.

Но собачий лай приближался, а мы все не решались, прижатые к насыпи, выходить. Уж точно, где-нибудь вдоль дороги, дальше, или ближе, или совсем рядом, сидят их стрелки, выжидают, когда свирепые овчарки, натренированные на поиске дезертиров, выгонят из леса двуногую дичь. Вот уж устроили охоту!

Рядом, за кустами, снова забрехали псы, казалось, никуда от них не спастись, когда вновь прогудела «кукушка» и выскочил из-за поворота паровозик с тремя открытыми платформами, на платформах скученно сидели люди.

— Бежим! — крикнула Зоя.

Я промедлил, и она с силой рванула меня за руку. Мы перемахнули ровик, заполненный водой, взбежали мигом на крутую насыпь. Тут же к нам протянулись руки: «Давай, робя, хватай! Крепче держись!».

Втаскивая наверх, говорили не без издевки: «Щас, посадим! У нас тут все сидящие! Гы! Гы! Гы!».

Люди, скучившиеся на деревянной платформе, чуточку раздвинулись, и мы оказались в самой середке, сомкнутые влажными телами. Стало чуть теплее. Но все равно нас обоих еще знобило от пережитого гона.

Я оглянулся. Лесная опушка с невидимой погоней скрылась за поворотом. Нас, кажется, не засекли. Иначе бы пульнули вверх из ракетницы…

Кругом на платформе женщины в робах да кое-где старики. Молодых мужчин не видать. На нас посматривали, но без особого интереса. Здесь всяких видывали: вольных, наемных, ссыльных, мобилизованных на трудовой фронт… А может, приняли за местных, что заплутали в лесу. Но по сложившейся у зеков привычке, никто ни о чем не спрашивал. Мы тоже помалкивали.

Я взял Зоины холодные ладошки, сунул себе под рубаху, чтобы согреть.

— У тебя сердечко так стучит! — произнесла она почти беззвучно, губы у нее были синие. А как ему не стучать? Спаслись. А если нет? Если успели просигналить и нас на путях ждут?

Состав между тем выскочил на открытое пространство. Показалась промзона, обнесенная колючей проволокой, за ней зона жилая: десяток длинных бараков, прозванных, как мы потом узнали, лежачими небоскребами.

Поезд встал. Народ молча расходился по сторонам. Мы двинулись в одну, потом другую сторону, но в растерянности остановились: идти-то было некуда. Хотя и оставаться, торчать на виду, было еще опасней.

Потом-то мы сообразили, что, спасаясь от преследователей, мы оказались в их логове. Из огня да в полымя! Одна надежда, что никакой ищейке не придет в голову искать беглецов там, где каждый человек под присмотром.

Пока оглядывались да переминались, не заметили, как за спиной возникла женщина. Темноволосая, смуглая, в руках клюшка.

— Так вы ко мне? — спросила уверенно. — Тогда в блок номер шесть! — И более решительно: — За мной! Марш, следом! — И поскакала по вихляющей тропке в глубь строений, хоть и с клюшкой, но так быстро, что мы едва за ней поспевали.

Первая мысль: нас с кем-то спутали. Вторая: если и не спутали, то на людях не стали брать, а повели куда надо. И третья… Нет, мы и не могли мечтать, что нам в этот день вторично повезет.

Зоя на ходу успела шепнуть:

— А если сдаст?

— Зачем же ждать? — спросил я так же тихо, глядя в спину женщине и замедляя шаг.

— Не знаю… У меня нет сил.

Зоя первой решилась шагнуть в блок. Я пошел следом, но все время казалось, что мы, как в том глухом лесу, глубже и глубже увязаем в болоте: собаки, поезд, лагерь, женщина, блок… Не окажемся ли сразу в комендатуре?

Хроменькая привела нас в помещение, наполовину врытое для тепла в землю. Скользнула между нар в три этажа, с кем-то на ходу поздоровалась. Но по нашему поводу — мы все время были начеку: ушки на макушке — никаких слов не было произнесено.

— Располагайтесь, — предложила будто старым знакомым. — Это мой угол.

Мы продолжали стоять. Надо было что-то объяснить, спросить. Женщина внимательно посмотрела на Зою, глаза у нее были черные с маслянистым отливом.

— Деточка, — произнесла ласково, — успокойся. Я не кусаюсь. Сними мокрую одежду, пусть подсохнет… И молодой человек… Тут вы найдете сухую робу. Небось, голодные? Есть затируха с луком. Переодевайтесь. А я сейчас…

Женщина подхватила пустой котелок и исчезла.

Зоя с оглядкой произнесла:

— Влипли. Но все равно. Давай я тебе помогу… Ты, и вправду, можешь заболеть.

Одежда была ветхой, но чистой. Пока переодевались, хромоножка успела сбегать на раздачу, принесла в котелке затируху, жидкую, буроватого цвета кашицу из муки и дикого лука. Пояснила, что котловка у них никудышная. А хлебная норма пятьсот грамм. Бывает, конечно, и выше, шестьсот, семьсот… Но у них говорят: убивает не маленькая, а большая пайка… За нее норму нужно дать! А кому это под силу?

Кашицу мы мгновенно проглотили. Благотворительница есть отказалась, сказала, что вечером пьет только чай, заваренный листьями брусники. Калорийно и спасает от цинги. Сегодня в лесу, пока трудилась, листиков и даже ягод нащипала!

— Пилите лес? — спросила Зоя недоверчиво.

— Моя прежняя профессия — детский врач, — сказала женщина. — А здесь мы работаем на лесоповале… С шести до шести… Двенадцать часов, как говорят, отдай!

Она ни секунды не стояла на месте. Развесила, как смогла, нашу одежду, сама переоделась и снова исчезла: побежала мыть котелок. Ее клюшку, глухо стучащую об пол, было слышно издалека.

— Так не сдаст? — спросил я Зою. Наверное, я был назойлив в своих подозрениях, она даже рассердилась.

— Откуда мне знать?

— Думаешь, она не догадывается, кто мы?

— Может, и догадывается… И что?

Мы говорили слишком громко, женщины с ближайших нар повернулись в нашу сторону. Нас с интересом разглядывали. Сперва на расстоянии, а некоторые, приблизившись, в упор. Кто-то для виду поинтересовался: где Надя, она не сказала, куда ушла?

Если и не Надя — теперь мы хоть знали, как ее зовут — так кто-то, подумалось, другой, из любопытствующих, побежит и донесет.

Вернулась наша Надя, с котелком, в котором опять что-то дымилось. На ходу повторила, что на лесоповале разные работы: трелевка, лесосплав, шпалопиление… Она, как инвалид, работает учетчиком… А ее муж трудился на шахте, сейчас заболел, лежит в другой части блока… Она хочет его навестить.

— А мы? — спросила, встревожась, Зоя.

— Вы пойдете со мной, — решила Надя. — Чтобы поменьше глаз… Меня, деточка, бояться не надо. Это было сказано вскользь, но достаточно выразительно.

Она понеслась, прихрамывая между нар, мы поспешили за нею. Мужская часть блока — те же трехэтажные нары. Кое-где с подстилкой из соломы, а где-то голые доски. Но мужчин было мало, видать, на смене.

Муж Нади лежал на нижнем ярусе. Мы сразу увидали, что он небрит, но на худом, с провалами щек, лице огромные, выразительные глаза. Еще мы заметили, что он длинный, ноги в шерстяных носках, не умещались на нарах и торчали в проходе.

— Он немец, — пояснила Надя. — Небось, заметили, тут сидят немцы?

Находясь в женской половине блока, я улавливал среди голосов немецкую речь. Говорили о нормах, о кормежке, а еще о каком-то постановлении НКВД по поводу политбанды, что расстреляли за саботаж и отказ от работы.

— Ну да, — тут же с оглядкой сказала Надя. — Двадцать четыре человека. Из нашего блока троих…

— Пленных? Фрицев? — спросила Зоя не очень тактично и смутилась.

— Ну что вы! — возразила Надя, не обидевшись. — Здесь сидят советские немцы. Кто с Волги, кто из других мест. Мой муж, как и я, — с Северного Кавказа…

— Так вы немка?

— Нет. Жена немца. Сама я башкирка. Мое настоящее имя — Надия. Но все называют Надя, я привыкла. А вот он, — указала на мужа, — Герман. Он, между прочем, винодел! — Это слово Надя произнесла со значением и при этом погладила мужа по голове. Пояснила, что он работал главным технологом на винном заводе. — Абрау — слышали? Ну неважно. Герман — создатель знаменитых в стране шампанских вин! Вы пробовали шампанское? Настоящее шампанское? — спросила Надя, обращаясь к Зое.

— Пробовала… кажется, — ответила Зоя.

— О! Тогда вы понимаете, что это значит! Настоящее шампанское приносит людям радость… Герман, ведь правда же? — обратилась она к мужу. — Твое шампанское, которое ты назвал «Надежда», было лучшим на довоенной выставке в Париже.

Муж едва кивнул. За время нашего присутствия он не произнес ни слова. Но все отражалось в его глазах. При разговоре о шампанском они ожили, в них затеплился свет.

— Он все понимает, — прошептала мне на ухо Зоя.

Надя догадалась, кивнула.

— У него был инсульт. Поражение речи… Уже год… И вот я с ним… До работы, после работы. Мне в этот блок разрешили приходить. Мы очень часто вслух вспоминаем, как он создавал вино. Это же как поэзия. Или нет… Как музыка! Создавать напиток, который делает людей счастливее… Сказано же: вино — это солнце в крови!

От ближних нар к нам придвинулись двое мужчин: седой, суховатый на вид старик и другой, помоложе, чернявый. Наклоняясь к Наде, стали выспрашивать, немцы ли мы, откуда прибыли, где поселили. Я уже заметил: ссыльные, как и зеки, не спрашивают у новичков подробности, а лишь статью и бывшее место проживания.

— Они из района! — излишне резко произнесла Надя. И, уже обращаясь к мужу, добавила: — Герман, это гости… Им приятно тебя видеть. Они даже знают твое шампанское. Тебе нравятся гости?

Герман перевел взгляд на Зою и кивнул.

— Вот и ладушки. Теперь гости подождут, а я тебя покормлю и побрею. Ты зарастаешь быстрей тайги!

Называя пришедших немцев по именам: Вальтер и Ханс, — наша спутница попросила их, раз уж здесь, побыть с гостями. То есть с нами. Но не особенно надоедать с вопросами. Гости устали с дороги.

Вальтер, тот, что помоложе, поживей, оказался бывшим кадровым военным, специалистом по танковым двигателям. Сейчас, конечно, разжалован, работает механиком на шахте. Ханс, высокий, немногословный, строгий на вид, — ботаник. До ссылки работал в ботаническом саду в Карлмарксштадте, что на Волге, выращивал цветы. Казалось бы, здесь не до цветов, но его профессию востребовали, хоть и специфично: он руководит так называемым цветочным цехом.

— Что же вы выращиваете? — с удивлением вопрошала Зоя. — Хризантемы? Розы?

— Ну какие там розы! — отмахнулся старик. — Делаем бумажные цветы… Для венков. Их знаете сколько нужно?

— Сколько?

Мужчины переглянулись и не ответили. Им, наверное, странным показалось объяснять аборигену, как вымирают ссыльные.

— Но роза у нас есть! — воскликнул более импульсивный Вальтер. С оглядкой на друга он поведал историю, как тот раздобыл черенок розы, непонятно где, и посадил при въезде в зону. — Единственная роза на всю округу! Вот поедете в другой раз на «кукушке», не прозевайте. Да вам там, на платформе, любой покажет… Поезд проходит, а все головы в одну сторону: как наша розочка, подросла ли? Как бутончик первый, проклюнулся? Как второй?

— Розляйн, розляйн, розляйн рот, — произнесла Зоя и посмотрела на меня. — Антон наизусть эти стихи знает.

— Вы понимаете по-немецки? — оживился Вальтер.

— Немного, — отвечал я.

— Но вы же не немец?

— Нет.

— Кто же вас научил?

— Один человек. Из эшелона.

— Один хороший человек из эшелона, — поправила Зоя.

— А разве он не сказал вам, майн херц, что это не просто стихи… Это — песня!

— Я знаю только слова, — сказал я.

Вальтер повторил:

— Это очень красивая песня… — И уже своему другу: — Они должны знать эту песню, Ханс, правда же? Может, споем?

— Спойте! Спойте! — попросила Зоя. — Я хочу услышать песню о розе!

Немцы еще раз переглянулись. Вальтер помолчал, глядя под ноги. Негромко завел:

Мальчик розу увидал,

Розу в чистом роле,

К ней он близко подбежал,

Аромат ее впивал,

Любовался вволю.

Ханц, глядя на друга, подхватил:

Роза, роза, алый цвет,

Роза в чистом поле!

— Однажды на платформе запели, — прервавшись, сказал Ханс. — Даже не мы, женщины пели. А тут из промзоны услышали, стали подпевать… Ну эти… военнопленные… Из Сталинграда…

— Они тут? С вами?

— Конечно, нет! — вразнобой, но очень горячо запротестовали собеседники. — Мы советские немцы, а они… фашистские… Они враги…

— Они другие? — спросила Зоя.

— Конечно, они другие, — сказал, поджимая сухие губы, Ханс.

— Какие? Но они же люди, как вы? — настаивала Зоя. Ее так зацепил этот разговор, что она раскраснелась. Может она, как и я, вспомнила про Ван-Ваныча. Его ведь тоже обзывали фашистом. А настоящие-то фашисты как раз в штабном вагоне шиковали.

— Если по правде, — признался Вальтер, — им здесь потяжелей, чем нам. Столько помороженных… И мрут… Мрут…

— Бумажные цветы и для них?

— И для них.

— А кладбище где?

Вальтер подтвердил, что кладбище у тех немцев есть, но как бы свое. А вообще тут четыре рабочих района, а как человек уходит, говорят: «Он в пятый район переселился».

— А песню… Вот о дикой розе, — спросила Зоя, — они что, не так поют, как вы?

— Песни они как надо поют! — сказал, смягчаясь, Ханс. — Зер гут! Они даже «Катюшу» играют на губных гармошках… А мы им в ответ «Линду»…

— Ну тогда еще про розу… Пожалуйста! — попросила Зоя.

Вальтер согласился. Сосредотачиваясь, стал вспоминать слова. Ханс ему подсказал: «Роза, я сломлю тебя…».

— Да, да, — подхватил Вальтер. — Послушайте, мальчик хочет сломать розу, а она… Нет, лучше мы, правда, споем.

Он завел чуть громче прежнего:

Роза, я сломлю тебя,

Роза в чистом поле!

Мальчик, уколю тебя,

Чтобы помнил ты меня!

Не стерплю я боли…

— Роза обещает его уколоть, но мальчик не побоялся и сорвал розу… — стал пояснять нетерпеливый Вальтер, но мы тут же попросили: «Дальше, дальше!» И даже сами вместе Хансом стали подпевать:

Роза, роза, алый цвет,

Роза в чистом поле!

За песней не заметили, как объявилась за нашей спиной женщина. Рыжеватая, плотная, в сапогах и гимнастерке. Что-то было в ней от комиссарши времен гражданской войны, какими их показывают в кино. У нее и голос был почти мужской, прокуренный, с хрипотцой.

— Кончайте базарить! — произнесла властно. — Скоро на проверку. — И, глядя на нас: — Посторонние? Из какого отряда?

Понятно, появилась она не случайно. Мужчины, потупясь, виновато помалкивали. Мы тоже. Возникла напряженная пауза. Но тут на помощь пришла Надя.

— Жанночка, — зачастила она елейным голоском. — Это же медики, из района… Ну помнишь, я говорила, что приедут осматривать Германа?

— В такой одежде? — спросила Жанна с недоверием.

— Моя, моя одежда! — подтвердила Надя. — В дороге промокли. Дождь шел. Я им выдала из своего… Да ты, Жанночка, не беспокойся, мы закончили, уходим… А с тобой мы завтра сочтемся! Лады?

— У коменданта бы отметились, что ли, — сказала рыжая Жанна чуть миролюбивей. — Завтра спросят, что я скажу?

— Да кто будет спрашивать? — чуть наигранно произнесла Надя. Глаза ее, черные, с маслянистым отблеском были сама невинность.

Уходя, Жанна напоследок нас оглядела. Сфотографировала взглядом. Особенно пристально рассматривала Зою, пытаясь что-то вспомнить.

— Мы в районе не встречались? — спросила, морща лоб.

— Не помню, — отвечала, смутившись, Зоя.

— Я вас точно видела, — настаивала Жанна. — Но где?

— Не помню, — повторила Зоя. Врать она не умела.

Жанна чуть помедлила.

— Гуляйте подальше, — посоветовала. — Я вас не видела. И учтите, это всех касается: порядок превыше всего!

Мне показалось, что сказано было не столько нам, сколько невидимым слухачам.

Широко вышагивая — у таких женщин и шаг как на параде, — она двинулась вдоль нар, а мы быстренько распрощались и следом за Надей убрались на женскую половину блока. И хоть за шумным многоязычием сотен людей никто не смог бы нас услышать, но Надя поднесла палец к губам и показала рукой на дальний закуток.

С оглядкой сказала:

— Осведомительная сеть… Куда деваться. Доложили…

— Заложили? — поправила Зоя.

— Ну да. Надо вам уходить. От греха подальше.

— Куда?

Вопрос мой прозвучал по-дурацки. Да ясно куда: в лес, в тайгу, к черту на кулички… В конце концов в наш проклятый вагончик: там-то уж точно ждут, не дождутся… Нет, нет! Эту мысль я отринул как наваждение. Лучше уж к зверям, в тайгу!

Надя же вопросу не удивилась.

— Ладушки. Будем думать, — сказала. И тут же вспомнила: — У нас вечером «кукушка» возит шахтеров в ночную смену…

— А возьмут?

Надо бы спросить иначе: а выпустят ли? Из зоны?

— Это моя забота, — сказала Надя. — Побудьте здесь, только тихо. Совсем тихо.

Она полезла в тумбочку и достала крошечную цветную книжечку, сунула Зое в руку.

— Для общего развития… Мы с Германом составляли для выставки… Сберегла!

Громко стуча клюшкой, Надя понеслась по блоку на выход, а мы с Зоей присели у нар прямо на пол. Так нас меньше видно. Надин пассаж мы поняли так: не волнуйтесь, ничего пока страшного не произошло. А для успокоения, пока я бегаю, посмотрите картинки. Отвлекает.

— Будем развиваться? — спросил я, стараясь говорить спокойно. — Так какая там выставка?

— А та самая, где пьют настоящее шампанское.

Зоя указала на обложку, где красивая заграничная дама, явно не ссыльная, в окружении двух красивых мужчин поднимает бокал с лучезарным напитком. Ниже надпись: «Golden moments».

— Но это же Надя? — воскликнул я, не сдержавшись.

— Я тоже ее узнала, — сказала тихо Зоя. — Но тогда она была другой… Правда?

— Почему?

— Потому что без клюшки… С бокалом. И вообще… Тоша, переведи мне, — попросила Зоя. — Что там написано про «Золотые моменты»?

Я с опаской оглянулся. Но блок жил своей предотбойной жизнью, до нас никому не было дела. Мы сидели в сухом, теплом помещении, и никто не гнался за нами с собаками. Подумалось: может, это и есть «золотой момент»?

— Ладно. Слушай, — сказал я. — Zu Hause feirhmit Familie, Freunden… — Что означает: праздник дома с семьей и друзьями. Задайте вашему празднику определенный тон, выберите свой любимый цвет, например, красный…

— Я люблю красный цвет, — задумчиво произнесла Зоя. И осмотрела на себе одежду.

— Попросите гостей одеться в красное, — продолжал я. — Украсьте дом цветами.

— Знаю! — громким шепотом произнесла Зоя. — Розами, да?

— Угостите друзей бокалом золотого шампанского и пикантной закуской…

— Затирухой, — добавила Зоя, погрустнев. Она заглянула в книжечку. — А есть что-нибудь другое?

— Ну вот, праздник в саду, — прочел я. — Спланируйте погоду, позаботьтесь о зонтиках, которые защитят от солнца и от комаров и мошек…

— Да я не о мошках! — с досадой перебила Зоя.

— О чем?

— Не знаю…

Я перелистнул страницу.

— Хотите праздник на лошадях? Или представление на домашней сцене с танцами? Тогда обсудите с поваром меню и оденьте официантов в костюмы в соответствии со стилем праздника…

— Нет, нет! — перебила опять Зоя. — Мне нужно совсем другое.

Конечно, капризничала она не из-за книжки, просто задерживалась наша Надя. А мимо, будто невзначай, раз-другой уже мелькнули какие-то лица. Даже показалось, что кто-то дышит мне прямо в затылок. Я оглянулся, но никого не увидел. И все-таки я чувствовал… Нет, мы чувствовали, что нас тут стерегут.

— Вот! — воскликнул я намеренно весело. — Нашел! Romantishe Feste zu Zweit!

— Это для нас?

— Это для нас. Романтический вечер для двоих… Подходит?

— Господи, разве это возможно?

— А вот слушай. Вы должны решить, какая атмосфера будет для вас наиболее романтичной: неяркий свет, небольшое скопление людей или полное уединение…

— Только не скопление, — сказала Зоя и снова оглянулась.

— Удивляйте спутника (спутницу) неожиданными идеями. Например, принесите закуску к шампанскому в виде посуды в форме розы…

— Хватит, — сказала Зоя. — Не могу.

— Что ты не можешь?

— Не могу… Не хочу… — прошептала она, отворачиваясь. И вдруг — приникая к моему уху: — Тош, ну скажи… По правде… Так было? Было, да? Посуда в виде розы?

— Не знаю, — сознался я. — Ведь это не для нас же.

— А для кого? — Зоя заглянула в мою книжечку и пискнула жалобно: — хочу Гольдс моментс.

Появившаяся за нашей спиной Надя энергично поправила:

— Гольден, деточка. — Partytipps… und Gewinnspiel-info zum Mitnehmen… Ладно… Пора двигаться, скоро загрузка. Главное — прошмыгнуть, чтобы поменьше глаз…

— Нас тут рассматривали, — доложил я.

— А как же! Бдительность у нас в почете!

— Вам-то не влетит? — спросила Зоя. Мы торопливо переодевались в чуть подсохшее, но еще влажное тряпье.

— Выкручусь! — отмахнулась с улыбкой Надя. Но и она озиралась по сторонам. — Я ведь обещала Жанночке рассчитаться… Завтра приплюсую ее бригаде сучкорубов лишнюю норму! За все надо платить. Я и за Германа плачу… Иначе бы он года не протянул.

— Но какая-то надежда есть?

— Ах, да какая там надежда? — отвечала спокойно Надя. — Его дни сочтены. И каждая продленная минута — это и есть «гольден моментс».

— А как же шампанское? — произнесла Зоя. И вдруг созналась, что она никогда не пробовала настоящее шампанское.

— Я так и поняла, — констатировала Надя. — Приятно же помечтать. А я вот на днях письмецо из освобожденного Новороссийска получила… Завод разрушен, виноградники погибли… Ах, да что жалеть! Доживем до праздников, будет и шампанское…

— Не ваше? — спросила странным голосом Зоя.

И чего ей далось это шампанское? Но сразу же подумалось, что досадовал я напрасно. Кто же захочет расстаться с мечтой о жизни, где красивая молодая и, видимо, счастливая женщина в кругу веселой компании поднимает бокал с золотым напитком!

— Значит не «Надежда»? — повторила жалобно Зоя.

— Другое будет, — отвечала с неохотой Надя. — Переоделись? Тогда пора.

И быстро, постукивая клюшкой, пошла вперед, протискиваясь между нарами. Мы едва за ней поспевали. Выскочили наружу и сразу окунулись в прохладные сумерки. В отдалении, где загружалась «кукушка», горели на деревянных мачтах прожекторы, доносились окрики охраны, голоса и мат. В ночную смену на шахту ехали в основном мужчины.

Надя приблизилась к последней из платформ, возле которой топтался кривоногий солдатик с автоматом. Указывая на нас с Зоей, торопливо стала пояснять, что мы вольнонаемные и нас надо ссадить в Зыряновке, на повороте, где поезд сбавляет ход.

Она сунула ему в руку пачку махорки и ласково добавила:

— Ты уж, Кеша, постарайся. Им сегодня надо попасть домой.

Кеша подарок принял, быстро запрятал в карман. Посмотрел в нашу сторону, небрежно кивнул:

— Будь спок… Доставим в целостности и сохранности!

— Вот и договорились. За мной не завянет.

Надя посмотрела в сторону платформ, чтобы убедиться, что посадка не окончилась, взяла Зою за плечи и отвела в сторону. Мне, обернувшись, бросила:

— На минуточку… Дамские секреты!

Минуточек оказалось куда больше, пока я торчал у платформы на глазах кривоногого Кеши. Чем-то напоминал он мне Петьку-недоноска: ходил, чуть раскорячившись, взад-вперед с неприступным видом, покрикивая на рабочих, на тех, кто медлил на посадке и задерживал очередь.

Вдруг показалось, что лагерь ссыльных — тот же вагончик. Ну побольше размером, а так — никакой разницы. И порядки, и охрана. Все одинаково.

Женщины, наконец, вернулись, и Надя по-особенному, я сразу заметил, оценивающе посмотрела на меня. Одобрительно кивнула.

— Антон, значит? Ну что ж, храни, Антон, береги свою дикую розу… Она того стоит. — И помолчав: — Прощайте. Бог даст, встретимся на свободе.

— С шампанским! — воскликнули мы с Зоей одновременно.

— Конечно, — сказала Надя. — Шампанское пьют свободные люди.

Повернулась и зашагала в сторону бараков, широко размахивая клюшкой.

Глядя вслед, подумал, что все это не более чем мечта, а на самом деле никакой встречи не будет. И праздника с шампанским, которое зовется ее именем.

После войны, не сразу, конечно, я попытался найти их следы — и на Урале, и в Абрау. Мне удалось лишь выяснить, что Герман умер в том же сорок четвертом году. В лагере. А Надя вскоре после его смерти покончила с собой.

24

Так, наверное, не бывает, чтобы все время везло. А нам везло. Сперва необъяснимый Волоченко, потом Надя да и «кукушка», подоспевшая в последний момент. Однако, если взглянуть иначе, отвлекаясь от пережитого страха, мы все равно были обречены. Только мы этого тогда не понимали. Везение везением, но раньше или позже западня должна была захлопнуться, потому что все дорожки прямиком вели в эту западню.

Не это ли просек незлобивый Волоченко, решив про себя: пусть бегут, если смогут. А не смогут, будут там, где им положено. Раньше ли, позже, но будут. И сердобольная Надя, подхватившая нас, находчивая, по-бабьи проницательная, тоже не могла не догадываться, что всюду, куда бы мы ни направились, терпеливо и уверенно нас караулят наши ловцы. И мы сами придем туда, куда им надо.

Казалось бы, ну что нам стоило миновать пресловутую Зыряновку, вместе с названной теткой, которую предложил Васька-серьга, и посчитать, что нам в который раз повезло? А ведь не миновали — и попались. Ну а миновали, что тогда? И тогда бы, тогда тоже, на нашем, проложенном для нас свыше маршруте, причем любом, ждал бы нас все тот же, назначенный судьбой вагончик.

Говорю уверенно, потому что знаю наперед, что с нами будет. Знал бы тогда, бросился бы в тайгу, в любое зимовье, чтобы продлить на часы, на минуты нашу свободу. И Зоенька не знала, верила, как и я, в чудо. Одна удача, и еще одна, и мы, глядишь, прорвемся на волю. Господи! Господи! Если бы до конца жизни сохранить эту веру!

Сидя в конце последней платформы, спиной по ходу поезда, и видя лишь стриженый затылок нашего охранника, я наклонился к Зое и спросил, о чем они так долго секретничали с Надей.

— А ты не догадываешься? — спросила она. — Надя все о нас знает.

— Откуда?

— Ты лучше спроси, как остальные не догадались, когда кругом наши физии распечатаны… А еще Надя, знаешь, что сказала? Сказала: вас ненавидят, потому что у вас любовь. Слово в слово, как бородач. Может, правда? — Со вздохом добавила: — Хоть бы этот Кеша не ссадил нас в тайге. С него какой спрос? Все равно никто не узнает.

Но Кеша честно отрабатывал дареное курево. Он прикрыл нас брезентом, и посадил так, чтобы не торчали на виду.

С поезда на узкоколейке тайга в сумраке вечера не показалась нам страшной. Но розового куста, выращенного Хансом, как ни смотрели в промзоне, мы не увидели. Потом пошли проплешины, перелески, поля.

Промелькнула и наша опушка. Для остальных, кто каждый день ездит на смену, просто лес за насыпью, а для нас с Зоей родное местечко…

Болотце с ручьем, омуток, зимовье. Мысленно с ним распрощались. Ни погони, ни собак не видать. Небось, шарят вдоль путей к Юргомышу. А мы все тут, вокруг да около, бродим.

Пришла на ум шальная мысль: а не сойти ли нам снова здесь и продолжить житье-бытье в родном зимовье? Ведь утверждают фронтовики — в одну воронку снаряд дважды не попадает… Но это все теории. А на самом деле, пока не найдут, будут шарить вдоль дороги. И второй… и который раз. У них сейчас охотничий раж: что медведя завалить, что беглеца. Это на фронте их нет, там рисковать под пулями надо. А тут… Воевать в тылу с бабами и ребятишками — они герои!

Я крепко сжал Зоину руку. Она ответила слабым пожатием.

— Жалко, — шепнула на ухо.

Я повторил:

— Жалко.

Мы оба знали, о чем мы жалели.

Зыряновка открылась из-за деревьев многими огнями. Мы уж как-то отвыкли, что в мире существует столько электричества. Прожекторы на мачтах не в счет. У них и свет другой, лагерно-холодный. Он не светит, а бьет по глазам. А тут, при виде светящихся окошек, повеяло жилым теплом.

Поезд сбросил скорость, и молчаливый Кеша, закинув автомат на спину, двумя руками поддержал меня и Зою, пока мы спрыгивали наземь. Махнул рукой, но не в знак прощания, а скорей по привычке.

Прямо от насыпи начиналась деревенская улица. Пахнуло дымком, донеслась откуда-то песня, высокие бабьи голоса сквозь смех и перебор гармошки. И это напомнило какую-то иную, нами забытую, тыловую жизнь. На звук гармошки мы и пошли. Да нам все равно было куда идти.

А улица, как в каждой деревне, тут была одна. Песня приблизилась, можно было разобрать слова.

В тех лесах дремучих

Разбойнички живут,

В своих руках могучих

Носилочки несут.

Носилки не простые,

Из ружей сложены,

На них лежал сраженный

Сам Чуркин молодой!

Кровь лилась из раны

По белому лицу,

По белому лицу,

По черным по бровям…

Я ни прежде, ни потом не слыхал этой песни. Но запомнилась она из-за своего необычного текста про разбойников. А еще потому, что в тот вечер все воспринималось по-особенному. Песня тоже. Хотя нам-то, понятно, было не до песен.

— Нужно спросить тетю Олю, — напомнил я.

— Нет, — возразила Зоя. — Нам надо спросить тетю Оню.

— Такого имени нет.

— Но я сама слышала… Бородач так и сказал: спросите тетю Оню. Я даже удивилась… Зря не переспросила.

— Зря. — И я повторил упрямо: — Такого имени нет. Я сейчас зайду в избу и спрошу… А ты побудь здесь.

— Спроси тетю Оню, — произнесла вслед Зоя.

Я не помню ее интонации, но думаю, что она была просительной. Только я Зою не послушался. Я был уверен, совершенно уверен, что знаю точно, кого надо спрашивать.

Изо всех сил пытаюсь остановить это мгновение у чужого крыльца. Поздней памятью переиначиваю наш разговор, правлю себя:

— Нужно спросить тетю Олю, — говорю я.

— Нет, — возражает Зоя. — Нам надо спросить тетю Оню.

— Такого имени нет.

— Но я сама слышала… Бородач так и сказал: спросите тетю Оню. Я даже удивилась… Зря не переспросила.

— Зря, — говорю я. Но при этом соглашаюсь. — Ладно, — говорю. — Зайду в избу и спрошу тетю Оню. Непонятное какое-то имя… Но я спрошу.

Иногда наш спор укорачиваю еще.

— Нужно спросить тетю Олю, — предлагаю я.

— Надо спросить тетю Оню, — поправляет Зоя.

— Ладно. Спрошу. А ты побудь здесь.

Но сделал я так, как сделал. И одна буковка в тот вечер решила нашу судьбу. Сейчас-то понимаю, что был бы другой вечер, другие обстоятельства, которые привели нас к такому же результату. Понимаю. И все-таки…

Добираясь в воспоминаниях до этого вечера, я веду этот короткий спор. И спорю снова. С собой. С Зоей. Со своей дурацкой памятью, которая не хочет ничего менять. И оттого становится больней.

Я постучался в двери, но за шумным весельем меня не услышали. Потянул дверь на себя и сразу же окунулся в атмосферу бурного, даже буйного деревенского праздника. За просторным столом, накрытым небогатой снедью: картошка, огурцы, лук и, конечно, неизменная бутыль мутноватого самогона, — кучно теснились женщины.

Девочка-подросток, как мне увиделось от порога, лихо растягивала меха гармошки. Ядовито синий махорочный дым клубами восходил к потолку. И хоть все враз повернули головы в мою сторону — как же, мужик объявился! — но петь не перестали, и только ближайшие к двери закричали: «Паря! Ходи к нам! Заждались!».

Из-за стола поднялась моложавая бабешка — да тут все были молодые — в цветастом платочке и белой нарядной блузе, судя по всему, хозяйка дома.

— Тебе, милой, кого?

— Мы ищем тетку Олю!

— Кого? Кого?

— Олю! — крикнул я сильней, пытаясь переорать женский хор.

— Ах, Ольгу? Она вон сидит! — И тут же закричала через весь стол: — О-оль… Слышь? К тебе!

— К тебе! К тебе! — подхватили остальные. А кто-то добавил: — Ох, Ох! К Ольге так мужики и липнут! Сладкая баба!

— А у нас Илья седня, — добавила хозяйка. — Престольный…

— Престольный! Престольный! — опять подхватили бабы.

— Щас… Только допою, — отвечала неведомая Ольга. Через дым разглядеть ее не удавалось. — Допою вот про любовь…

И, высоко поднимая голос, завела:

В одном прекрасном месте, на берегу реки,

Стоял красивый домик, в нем жили рыбаки,

Один любил крестьянку, второй любил княжну,

А третий — молодую охотника жену…

Я расслышал, что пели по-разному: одни: «любил княжну», а другие по-современному: «любил партейную»… Стол дружно подхватил, стаканчики звякнули.

Охотник в лес собрался за белками идти,

С цыганкой повстречался, умела ворожить,

Раскинула все карты, боялась говорить!

Охотник сел на лошадь и к дому поскакал…

И, подъезжая к дому, он видит у крыльца:

Жена его в объятьях целует рыбака.

Охотник снял винтовку и стрельнул в рыбака…

Пели ладно, с чувством, с переживанием. Как же: роковая любовь. Девка-гармонистка, жилистая, худая, оторвалась на миг от инструмента, залпом, не закусывая, осушила стакан и понеслась наяривать дальше. Увлеклись песней, а про меня забыли. Я тихохонько шмыгнул за дверь.

Зоя по-прежнему сидела на крыльце.

— Нашел?

— Нашел.

— Выйдет?

— Когда напоется…

— Напьется? — переиначила Зоя. Несмотря на усталость, она могла шутить.

— Там и пьют и льют, — подтвердил я, представив вновь картину, как из граненых стаканов, глиняных кружек потребляли бабы мутную, с едким угарным духом, сивуху, проливая мимо рта на одежду, на пол.

— Может, уйдем? — сказала Зоя. — Не нравится мне тут.

— У людей праздник, — возразил я. — Престольный…

— И песня не нравится: «стрельнул, стрельнул»… — Зоя отвернулась и закрыла глаза.

Наконец появилась Ольга. Насколько я смог ее разглядеть, не старая, грудастая, пухленькое лицо, светлые глаза. Прямо из кино «Свинарка и пастух», там они тоже во весь экран голосят.

Завидев Зою, театрально развела руками:

— Вас тут цельный коллектив!

С минуту рассматривала Зою, видать, не ожидала, что у нее соперница. Бабы-то, было слышно, провожали ее шутками, но постанывали от зависти: мужик как есть натуральный, во дворе ждет. Опять, мол, повезло. Как на постой, сплошь мужчинный пол… То военный, как намедни, то ашо кто!

Про военного, который был намедни, мы тогда пропустили мимо ушей. Как говорят, лопухнулись. И — зря.

— Ну и чево? — спросила Ольга громко, не отводя от Зои глаз.

— Да мы вот от Василия, — сказал я.

— С ночевкой, что ли? Ну так идем. Я через дом живу.

Пьяная Ольга про Василия почему-то не спросила. И тут мы не насторожились. А это был сигнал. Домик у нее оказался неказистым, без двора и без ограды. Под потолком голая лампочка, обсиженная мухами, стол из струганых досок, лавка у печки, железная кровать. В красном углу икона Николы Чудотворца, украшенная бумажными цветами. Ситцевые занавески на окнах.

Хозяйка с порога ткнула рукой в кровать:

— Ложь бабу — и пошли! — Хохотнув, добавила: — Взад обратно! — При этом схватила меня крепко под локоть и потащила к дверям. Я, как мог, пытался отбиться.

— Нет, нет! Я устал!

— С ней, что ли, остаешься? — напрямик спросила хозяйка, указав на Зою.

— С ней.

— А почему с ней?

— Она жена.

— Во как! Отхватила целую горбушку! Могла бы и поделиться!

Стоя посреди избы и разглядывая нас, пораздумывала минуту-другую, махнула рукой.

— Пойду за измену с бабами допевать! — И тут же речитативом завела:

Ох, женка, моя женка, изменница моя,

Мене ты изменила, любовника нашла!

Он тут же стрельнул женку и повернул коня,

Не выдержало сердце: пришлось убить себя!

На последнем слове с силой хлопнула за собой дверью, так что Зоя вздрогнула. Прислушалась, выглянула за дверь. Увидав в сенцах, на лавке, деревянную бадейку с ковшом, набрала в горсть воды, ополоснулась.

Недоверчиво оглядела чужую постель с лоскутным засаленным одеялом, не раздеваясь, прилегла.

Не открывая глаз, протянула:

— Какое тут все чужое… Даже я себе чужая… И эта тетка… Как она смотрела…

— Как все.

— Нет. Не как все. У нее дурной глаз…

— Тебе показалось…

Я присел на край кровати. Зоя пошарила, нашла мою руку, положила себе на грудь. В полусне произнесла протяжно:

— Тоша… Хочу шампанского! У нас же с тобой романтический вечер. Для двоих. Как там, у Нади: неяркий свет, полное уединение… В избе… Вы, то есть ты, удивляйте спутницу неожиданными идеями… Можете принести ей закуску к шампанскому в посуде в форме розы…

Не отпуская моей руки, как делают дети, пугающиеся темноты или страшных снов, она на полуслове уснула. А я продолжал сидеть, не отнимая руку.

Помню этот последний вечер до мелочей. Последние мелочи нашей совместной жизни. История наша завершается. Все, что будет дальше, чужое. Как эта выхолощенная изба с запахами прелой соломы, постель с лоскутным засаленным одеялом, ситцевые занавески… Иконка с пыльными цветами. Незнакомая дурная Ольга…

Потом-то выяснилось: тетка не зря нас долго рассматривала. Пьяная, но что надо сообразила. Выскочив за дверь, ни на какие песни не пошла, а резво побежала в контору, где был телефон, связь с милицией и районом.

25

Сквозь дрему, еще не открывая глаз, я услышал странный свистящий звук, будто кто-то усиленно втягивал в себя воздух. Приподняв голову, увидел за столом при тусклом свете лампочки мужчину, хлебавшего звучно из миски.

Как в неприятном сне, возник знакомый профиль Петьки-придурка. При полной военной форме, в грязно-зеленом бушлате, подпоясанном ремнем. Он даже форменную армейскую фуражку за столом не снял. Но он никогда ее не снимал, чтобы казаться значительней. Только боевая винтовка, с которой он не расставался, на этот раз была отставлена в угол.

Петька сразу засек мой вопрошающий взгляд из-за спинки кровати. Но от хлебова не отрывался, лишь самодовольно ухмыльнулся, блеснули стальные зубы. Доскреб миску до дна, старательно облизал деревянную ложку.

— Ну вот… И мы тут! — произнес так, будто мы с вечера только и делали, что вели душевные беседы. — Кричат: «Сбегли, сбегли!». У меня-то не сбежишь! Так? — Развернулся в мою сторону, уставился не мигая. Ждал, что я что-то отвечу.

Я же, пришибленный нежданной встречей, немо таращился на визитера из-за спинки кровати. Все представлялось, как продолжение дурного сна.

Только сейчас я заметил, что зрачки у Петьки не просто рыжие, но со звериным огоньком изнутри. Неподвижные и зловещие. Как в зоологическом музее стеклянные глаза у рыси. Как там описывал наш лесной друг… Прыжок со спины… И стальными когтями скальп на глаза!

А он привстал, чтобы лучше нас увидеть. Заглянул Зое в лицо, проверяя, вправду ли она спит. Вернулся к столу, удовлетворенный осмотром, налил из кринки в жестяную кружку молока, отхлебнул.

Оборачиваясь к нам, повторил почти добродушно:

— «Сбегли, сбегли»… Их по кустам ищут, район на ноги поставили… У немчуры, грят, скрываются… Под шконками даже шарили… Ван-Ваныча привезли, хоть был под замком. Фашист со своим вражьим отродьем завсегда общий язык найдут, не то что энти охломоны из района. Ну и шиш! Нашли? — И сам себе с удовольствием ответил: — А ни шиша не нашли! Клизму им в задницу! За такую службу!

Оглянулся, чтобы убедиться, что я его слышу.

— А вот Петька-то умней оказался! — Это он о себе так. — Живет себе на деревне, на полном, как вишь, довольствии. И удовольствии. Капканчики расставил. И — ждет. Солдат спит, а служба идет. Поел, значит, поспал… Ж-ж-ждет. Снова поел-поспал… Нет. Тут меня разбудили. Потому что — р-раз! — Он звучно прицокнул языком. — По-па-ались! Вставай, грят, Петр, пора ваших беглецов брать!

Высказался Петька-недоносок. И отвернулся к окну. Выпустил весь набор слов. Да и то правда. Никогда не видел я его таким красноречивым.

Осторожно, чтобы не потревожить Зою, я приподнялся на кровати, но вдруг понял: она давно не спит. Затаилась, чтобы не видеть противную рожу придурка, как она потом созналась. Не видеть и не слышать. Лучше бы, говорит, умерла в тот вечер, чем пережить все, что произошло.

— Мне на двор… выйти, — глядя на Петькину спину, попросил я. И, так как он продолжал молчать, добавил: — По надобности…

— Ну и ступай, — подал голос мой страж. — Только со мной пойдешь. Но сразу предупреждаю: без фокусов. Буду стрелять!

Он взял из угла винтовку и сопроводил меня за дом.

Когда проходили по двору, я как бы невзначай поинтересовался:

— А дальше-то нас куда?

— Дальше… Доставай свой шланг, поливай огород! — Придурок был в хорошем настроении. Но уже другим тоном, не терпящим возражений, добавил: — Велено ждать. До утра.

Я уже не стал выспрашивать, кого мы будем ждать. Сопровождение ли, охрану какую или этих… Из вагончика. Да и вообще в темноте нельзя было разобрать, который час на дворе… Вечер, а может, заполночь. Но потому, что слышалось еще пение баб из соседней избы, хоть не так энергично, я решил, что время не позднее.

И Зоя к нашему возвращению поднялась. Не произнося ни слова, направилась к выходу. Думаю, она это сделала намеренно. Назло Придурку. Тот бросился наперерез.

— Стой! — крикнул. — Без меня ни шагу!

— А если мне нужно? — спросила Зоя, не оборачиваясь. Она стояла уже у дверей.

— Я сказал: со мной!

— Будешь помогать? — спросила с издевкой.

— Не твое дело! — отрезал зло придурок. — Сторожить буду.

— Ну сторожи, сторожи.

Как потом рассказала Зоя, стоял страж недалеко, но смотрел как бы в сторону. А возвращаясь, кликнул хозяйку, которая, оказывается, пряталась в сенцах.

— Дай им похлебки, — приказал. — А мне стопаря. Только не из железной кружки. Я из стакана люблю. Но чтобы до краев!

— Опосля молока-то? — удивилась хозяйка. На нас она старалась не смотреть.

— У мене с водярой что хошь совмещается! — похвалился Придурок.

Мы поели. Все опять молча. Сели на деревянную лавку у стены. Стали ждать. На Петьку-придурка старались не смотреть. А он, повернувшись спиной, праздновал, надо так понимать, свою победу. Требовал от послушной хозяйки по новой и, прежде чем опрокинуть, косил в нашу сторону.

К стопарю ему подали миску кислой капусты. Он брал ее двумя пальцами и, задирая голову, посылал в рот. Иногда запивал рассолом через край. Казалось, сивуха его не прошибает. Но когда вместо очередного стакана он потребовал подать бутыль — нечего, мол, по капле-то цедить! — мы поняли, что он основательно надрался. И не обязательно его рыло видеть, спина, которая маячила перед глазами, стала грузно оседать.

Хозяйка, видать, сбегала к соседям, притащила полную бутыль самогона, заткнутую бумажной пробкой. На нас, сколько раз промелькивала перед глазами, не взглянула не разу, будто нас нет. А как бутыль встала на столе, Придурок, не оборачиваясь, приказал ей убираться вон.

— Ты вот что! — крикнул вдогонку. — Как за этими придут, позови. А до них не появляйся… Вали отсюда, не мозоль людям глаза!

Раскупорил бутыль, вынимая затычку стальными зубами, нацедил до краев стакан и медленно, стараясь не оступиться, направился к нам. Видимо, праздник, который Придурок сам себе придумал, не приносил радости без нашего участия.

С минуту он рассматривал нас исподлобья и вдруг сунул стакан мне прямо в лицо, я едва отклонился.

— Со свиданьицем, цуцик! В вагончике тебя заждались! Скоро у майора потанцуешь! — И уже Зое: — А ты че физию воротишь? Здря! Седня вместе веселиться будем! Я тут на днях с бабами ох как распелся! Хошь, щас спою?

Опрокинул в себя стакан, не закусывая, и запел, замычал, зарычал песню. Именно зарычал, проборматывая взахлеб слова. Я их запомнил. В них тоже было что-то утробное. Первобытное, что ли.

Что ты смотришь на меня в упор,

Я твоих не испугаюсь глаз, за-ра-за,

Лучше кончим этот разговор,

Он у нас с тобой не первый раз!

Ну что ж, иди, иди, жалеть не ста-ну,

Я таких, как ты, мильон до-ста-ну…

И после паузы, протяжно, чуть подвывая, завершил песню так:

Ты же ра-но или по-здно,

Все равно придешь ко мне! Са-ма!

Я видел, как Зою передернуло от такого звериного исполнения. Было ясно, что он напился до дуриков.

— Ну что, девица? — спросил, обращаясь к Зое. — Не ндравится? Щас пондравится! Мы вот что сделаем… Посторонних… Энтих… — Кивок в мою сторону. — Отправим к вдове… На сеновал! Хе-хе! Она на передок слабовата, бедолага, изждалась мужичка-то! Хоть какого, хоть плюгавенького. — И, прихохатывая, закончил: — А ему утешительная премия — полстакана!

— Он никуда не уйдет! — сказала Зоя, вцепляясь в мою руку. — Он мой муж!

— Му-уж? Объелся груш! — передразнил Петька, оскалившись. Сверкнули стальные зубы. — Раз поимел, стало быть, муж? Так давеча в штабнухе тебя столько поимели! Они что? Они все мужья?

Зоя, не произнося ни слова, еще сильней вцепилась в мою руку. Но она не только держалась за меня, она меня держала, чтобы не сорвался.

— Дык я тоже хочу стать мужем. Раз-зе не имею права? Все имеют, а я не имею?

Он стоял перед нами, раскачиваясь взад-вперед. Но его стеклянные, со звериным огоньком изнутри, глаза рыси были совершенно трезвы. Я прямо физически ощутил: стоит мне сделать к нему шажок, как он оборотнем прыгнет сверху и стальными когтями сдвинет мне скальп на лоб… Комнату вдруг застлало красным туманом. Я перестал ощущать себя.

Было мгновение, когда я мог бы броситься на него, но пьян-пьян, он чутко уловил мое движение. Скакнул в угол и уже примеривался, поднося винтовку к плечу и разворачивая стволом прямо на меня.

— Мне энтот свидетель ни к чему! — объявил, причем очень спокойно. — Имею право ликвидировать. При попытке к бегству. А ты ведь хотел бежать? Ну так беги! Беги давай! Ну! — И клацкнул затвором.

Если бы он закричал, как всегда, если бы не было двух бутылок самогона, можно было бы поверить, что берет на испуг. Не станет же он палить в чужой избе, поостережется. Хоть он и трезвый не очень остерегался, когда догонял Скворца. Но там-то он стрелял в поле, издалека и в спину!

Сейчас же стеклянные глаза расширились, ноздри, как на охоте, раздувались, и уж палец, отчего-то сразу побелевший — я от него глаз не мог отвести, — жмет, жмет на курок! И уже приказывает:

— К двери! К двери, говорю!

Это значит, чтобы пуля — в спину.

Реакция Зои была быстрей, чем моя. Она вдруг бросилась перед ним на колени, запричитала. От пронзительного женского крика стало в груди больно.

— Не надо! Не надо! — закричала. — Петя! Он тебе не помеха!

Придурок, наверное, тоже не ожидал такой реакции.

— А к чему мне с ним канитель-то? Ни выспаться, ни гульнуть! А стрельну, мне еще и премию дадут, что врага-беглеца не упустил! Мало в эшелоне наизгилялись: «Придурок! Придурок!». Ну скажи еще раз: кто я? Кто? — И затрясся от ненависти. К нам или не к нам, сейчас он не различал. И снова я увидел стальное дуло в лицо и белый палец на курке.

Уж сколько мы, ребятня, нагляделись за войну всякого: и бомбочки-зажигалки, и те чугунные чушки, что могли снести полквартала, но отчего-то не взорвались… И лимонки, которые бросали в костер, перед тем как разбежаться, и самопалы… Но никогда я не представлял, как зябко под желудком становится, слабеют в коленках ноги, когда в твое лицо упирается дуло… Черный зрачок смерти. Тело немеет под этим стальным оком. Перестаешь себя ощущать…

Как издалека, донесся голос Зои.

— Умоляю! — пронзительно закричала она. — Пе-тя! Петенька!

Имя, произнесенное так необычно, прошибло его. Словно опомнившись, переспросил:

— Ка-ак?

— Пе-тень-ка! Что скажешь, все исполню!

И ни капельки фальши в голосе.

Господи, да что же она так унизилась, что поползла к нему и погладила его сапоги! Я не мог, не хотел этого ничего видеть.

Сверкнул в глаза прыжок рыси-оборотня, и кровавая каша застлала все вокруг. Скорей ощутил, чем увидел Зою. Она взяла меня за виски и близко, близко прошептала:

— Антон… — И еще тише: — Тошенька, милый… Уйди…

Туман рассеялся, и я увидел ее глаза. В них было то, чего не было в ее голосе. Черный ужас. Она точно знала, что рядом ходит смерть, и хотела отодвинуть ее любым способом. Любым. Даже таким, как этот.

С силой — и откуда в ней, хрупкой, оказалось столько силы? — взяла меня за плечи и вытолкала наружу. Я услышал, как за спиной хлопнула дверь.

Зоя спросила, глядя перед собой:

— Что я должна делать?

Петька-недоносок, не выпуская из рук оружия, сказал, что сперва они будут вместе пить.

— Пить не буду, — отвечала Зоя.

— Значит, пить буду я. У нас ведь праздник?

— Да.

— Семейный, так?

— Так.

— Я муж? — спросил он в упор.

— Ты муж, — отвечала кротко Зоя, глядя прямо перед собой.

Эту маску, это состояние полной нечувствительности, она выпестовала в себе еще там, в штабнухе. Она уходила в него в случае опасности, как куколка шелковицы в свой кокон.

Она стала раздеваться. Движения были механические. Скинула кофту, юбку, распустила волосы и, подойдя к постели, медленно легла на спину. Петька-придурок при этом стоял посреди избы в той же странной позе, с оружием в руках, молча наблюдал.

Вдруг спросил:

— А с майором ты как ложилась?

— Не помню, — отвечала Зоя.

— А с этим? Ну? — И указал на дверь.

— Не помню, — повторила она.

— Хочу знать. Как муж! — настаивал он.

Зоя впервые повернула к нему лицо.

— Но я же здесь, Петя! Что тебе еще нужно?

Как ни странно, он среагировал на слово «Петя» послушно. Отставил винтовку и стал торопливо раздеваться, бормоча какие-то слова про мужей, которых он всех перетерпел, всех запомнил, сволочей таких!

Перед тем как впрыгнуть в постель, именно впрыгнуть, он протянул с особо жалостливой, почти детской, интонацией:

— Знаешь… Знаешь, как мужику погано, когда водишь девок на случку? Я чуть с ума не сходил, как представлял, как энто делают… А я слухаю, ходя у окошечка, представляю в картинах, и штаны — вот стыд какой! — становятся мокрыми от чужого праздника-то… Обратно отвожу, а иду раскорякой от своих, от мокрых штанов. Чуть не плачу! Потому как я тоже при этом живой…

Можно спросить, что же я делал, стоя за дверью. Сам себя спрашиваю. Не нахожу ответа. Не знаю. Не помню. Был, как выражаются, не в себе.

Сейчас-то понимаю, что должен был ослушаться, не уходить. Лучше пуля, чем пережитый мой… Нет, наш позор. Может, Зоя хотела, чтобы я, воспользовавшись неожиданной свободой, купленной таким позором, бежал?

Но я правда оставался все это время за дверью. А дверь-то они, как оказалось, случайно или нет, не заперли изнутри. Да и зачем, право, если все так добровольно? Она ему любовь, а он мне — жизнь. Только зачем мне жизнь, если он украл главное, что у меня в этой жизни было?

А дальше было так. Рванул дверь на себя и оказался посреди избы, а у меня в руках винтовка. Где она была до этого мгновенья и как у меня оказалась — не знаю. Не могу вспомнить. Мы, конечно, с военруком в школе проходили обращение с винтовкой и всякие там части, как гребень-стебель-рукоятка в затворе и все остальное, знали назубок. Кто же из подростков не захочет подержать в руках оружие! Но сейчас первый, самый сильный позыв был у меня не стрелять, нет, бить! И чем больней, тем лучше. Бить, как злейшего врага, который поднял на нашу любовь руку.

В этот самый момент он как раз поднял голову. В глазах, обычно стеклянных, со звериным огоньком внутри зрачка, я увидел лишь тупое удивление: откуда я вообще мог взяться, если я не должен тут быть?

Он даже не пытался защищаться. А я, завидев звериную пасть оборотня, который сейчас прыгнет мне на загривок, ударил что есть силы по этим рысьим глазам прикладом… А может, железкой ствола. И — бил, бил, бил. Чем я бил, сколько раз — не могу вспомнить…

Я плыл по теплой воде, наполненной клюквенной краснотой. А где-то в глубине воды, за гадкими извивающимися водорослями, моя Зоя. Золотые волосы полощутся по течению, она протягивает ко мне руки и, не размыкая губ, просит: «Тоша! Спаси! Спаси!». Я к ней, все ближе, ближе… И очнулся. Вдруг увидел ее, обнаженную, стоящую в конце кровати. Прижав ладони к щекам, она смотрит себе под ноги. С ужасом и отвращением.

А у ног ее находится что-то мясисто-красное, там, где бывает у человека лицо. Еще я увидел свисающую мертвую руку, с наколкой ниже локтя: «Не забуду…», а дальше зеленые буквы татуировки густо замазаны кровью. Винтовку я заметил после, она валялась посреди избы. Никто больше к ней не прикоснулся.

— Ты… его… — произнесла Зоя странным голосом. Я его не узнал. — Ты… его…

Не досказав последнего слова, она осторожно шагнула с кровати, стала одеваться. Руки у нее дрожали. Она одевалась и все время оглядывалась на свисающую мертвую руку, которая как бы продолжала нам угрожать: «Не забуду…» Прошла к столу, схватила стакан с недопитой самогонкой и разом опрокинула в себя. Налила остаток из бутылки и протянула мне:

— Пей, Антон! Теперь пей!

Я помотал головой. Никак не мог отвести глаз от кровавого пятна, которое все больше растекалось по постели. Красная лужица копилась рядом, на полу.

— Да пей же, говорят! — закричала Зоя, голос у нее сорвался. Допила сама и отбросила стакан. Он со звоном покатился по полу, но почему-то не разбился.

Косясь в сторону кровати, она приблизилась ко мне и стала оглаживать мое лицо, волосы, щеки, шею.

— Тоша, милый, родной! Все, все кончилось! Теперь не страшно… Правда?

Заглядывала в глаза, продолжая меня гладить. Потом увела меня в другой конец избы, откуда не была видна кровать, и повернула лицом к стене. Мы сели на пол и прислонились друг к другу. И замерли.

А утречком, с первым светом, в окошко постучались. Мы ждали, что они постучат. И все-таки вздрогнули.

— Пришли, — одними губами, без звука, произнесла Зоя.

26

Приоткрылась дверь, и встал на пороге Ван-Ваныч, в своей дурацкой шляпе, долговязый, несуразный, но сияющий от радости, что увидел нас.

— Майн херц! — воскликнул. — Нашел! Нашел!

Мы с Зоей переглянулись, но встали так, чтобы он от дверей не смог увидеть кровать. Того, что на ней.

— Вас отпустили? — первое, что мне пришло на ум выпалить.

— Как бы не так! — хихикнул он в усики. — Приставили на всякий пожарный случай рядового по имени Сеня. Славный мальчуган, такой счастливый, больше меня свободе обрадовался! Сейчас он очень веселый… Слов «нетрезв» или «пьян» Ван-Ваныч из деликатности не употребил.

После сигнала из немецкой колонии, туда срочно отправили Ван-Ваныча, который, понятно, для ссыльной немчуры — свой в доску. Ему-то они все и выложат. Но ничего ему, конечно, не выложили. Так он объявил начальству.

На той же «кукушке» утренним рейсом, как было велено, они приехали в Зыряновку и с ходу попали на бабий праздник, который за ночь вовсе не исчерпал себя. Милый мальчик Сеня зашел и пропал. С какой красоткой и на каком сеновале его теперь искать, Ван-Ванычу неизвестно. Хотя получается, что не Сеня его, а он теперь должен доставить рядового Сеню по назначению. То есть обратно в эшелон.

— А нас-то как отыскали? — спросила Зоя.

Он опять хихикнул.

— Майн херц! Да о вас и спрашивать не пришлось, бабы наперебой все рассказали! — с детской улыбкой вещал наш друг.

— И наша хозяйка, которая Оля, там была?

— Как же, как же! Певунья! И все о любви!

— А еще об измене? — подсказала Зоя и посмотрела на меня.

Что-то в нас, в нашем настроении было такое, что Ван-Ваныч замолк, вглядываясь нам в лица.

— Что-то случилось?

Зоя спохватилась, попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса.

— Мы хотели бы… На два слова, — сказала она. — Не здесь, на улице.

Ван-Ваныч согласился. Мы вышли на крыльцо. Не могу понять, отчего мы с Зоей ждали ареста в доме, когда можно было давно его покинуть? Не бежать, нет, а просто уйти, чтобы не быть рядом с телом, которое мы не стали даже накрывать.

— Насколько мне известно, зондер-команда перекрыла все пути, — сказал Ван-Ваныч. — Вы не решили… Как бы сказать?.. Чтобы мирно сдаться?

— Решили, — отвечал я. — А насчет зондер-команды… Один из них — здесь!

— В доме?

— В доме.

— Кто?

— Петька-недоносок.

— Но он же послан вас искать! — воскликнул Ван Ваныч.

— Уже нашел! — недобро произнесла Зоя, бросив на меня мимолетный взгляд.

— Он здесь, да? Но я его не видел!

— Лучше не видеть, — сказала Зоя и опять посмотрела на меня. — Он… Как вам сказать… — Она запнулась, подыскивая слова. — В общем, он… Не живой.

В тусклом свете начинающегося дня было видно, как менялось выражение на лице Ван-Ваныча: недоумение, желание что-то понять, даже воспринять как шутку, а потом гримаса недоверия и испуга. Нам показалось, что он прослезился от напряжения. Глаза его повлажнели.

— Я могу посмотреть? — попросил он жалобно. Видно было, что он не до конца верит. Не нам. Себе.

Мы одновременно с Зоей кивнули. Проводили его взглядом. Вернулся он почти сразу и присел с нами на завалинку. Он не стал спрашивать, как это случилось, но лицо его было невероятно бледным. Сорвал лопух, стал вытирать торопливо руки.

— Там винтовка валялась, — пояснил, — в крови. Вот выпачкался.

Отбросил лопух и присел.

— Кто-нибудь видел? — спросил, понижая голос и глядя под ноги.

— Никто.

— Ага. Но скоро придут. — Это он уже сам себе. — Начнутся допросы… Вы хоть придумали, что будете говорить?

— Скажем, как было! — воскликнул я.

— А как было?

— Ну как… Он хотел… Он пытался…

— С Зоей?

— Да.

— Не поверят. Ничему не поверят, — отмахнулся Ван-Ваныч. — Скажут, что боец вас застукал, словил, а вы напали на него, когда уснул, и, чтобы скрыть следы, убили красноармейца! Защитника родины! За это знаете, майн херц, что полагается?

Я сказал, что не знаю. Я, и правда, не знал. А Зоя спросила: «Что?». В ее голосе я услышал тревогу. Даже страх.

Ван-Ваныч не ответил. Он не назвал ни срока, ни статью. Но я запомнил, как он вдруг засуетился. Он-то понимал, что вот-вот нагрянут те, кто нас не пощадит. Конечно, станут бить. Но потом будут допрашивать, как говорят, с пристрастием. И тогда говорить о помощи будет поздно…

Вспоминаю то раннее, едва забелевшее утро. Лаяли собаки, квохтали куры. Прозвучал и тут же аукнулся из-за леска голос «кукушки», которая возвращалась в колонию из ночной смены. Но я сейчас о нашем немецком друге, о том, что он говорил. И делал. Я сейчас лишь до конца оценил, насколько Иоган был решительным человеком. Несмотря на его манеру негромко, даже робко разговаривать.

— Антоша, — обратился он ко мне, — мне надо с вами поговорить. По-мужски. Зоя разрешит?

Зоя разрешила. Мы отошли за угол, на задворки, туда, где начинался огород и где у беспутной певуньи Ольги все заросло сорняками.

В другой бы раз Ван-Ваныч, всплескивая руками, посетовал на такую нерадивость, а возможно, сам прополол бы грядку. Он до спазмов в желудке переживал любую бесхозность на земле. Но сейчас он ничего этого не заметил. Лишь бегло оглянулся и сразу приступил к разговору. А разговор был о том, что мне за убийство красноармейца угрожает «вышка». То же что расстрел. И у него нет никаких сомнений, что меня не пощадят. Поэтому… Он сделал паузу и снова оглянулся. Боялся, что не успеет договорить. Поэтому он предлагает взять вину на себя.

— А вас пощадят? — спросил я прямо.

Так же прямо, глядя мне в глаза, он отвечал:

— Нет, Антон. Меня тоже не пощадят.

— Так в чем же дело? — Кажется, я говорил грубовато. Но ведь и его предложение было не из самых приличных.

Ван-Ваныч постарался не заметить моего тона.

— Разница лишь в том, что это, — он выделил слово «это», — произойдет не с тобой, а со мной.

Я сразу же отверг его предложение. Я сказал, что не согласен. И вообще не понимаю, о чем он говорит.

— О твоем спасении, майн херц!.. Ну подумай сам! — продолжал он торопливо. — Ты не можешь отрицать, что я прожил свое. Впереди у меня ничего нет: ни семьи, ни детей, ни дома. А у тебя все впереди… Подумай, Антон!

— Уже подумал! — сказал я резко. — Виноват и буду отвечать.

— Да, я так и предполагал, — произнес он после короткого молчания.

Он, кажется, не обиделся, только лицо его и дурацкие усики нервно подергивались. — Я знал, что ты такой, что ты откажешься… Но разреши поговорить с Зоей?

Я с облегчением завершил наш разговор. На него, если честно, ушли все мои силы. Я сел на завалинку, наблюдая издалека, как он разговаривает с Зоей. Частью до меня доносились слова, все те же, про семью, про дом, которого у него нет. И нет возможности вернуться на родину, да и кто его пустит! А впереди в лучшем случае вагончик, но скорей всего колония для ссыльных немцев… Это не жизнь, правда?

Зоя помалкивала, глядя себе под ноги. Иногда бросала в мою сторону недоуменные взгляды. Этот разговор тяготил ее.

— Я прошу вас убедить Антона! Ради вашего будущего, и вас, и ваших детей… Ну?

— А у нас есть будущее? — спросила Зоя.

— Думаю, да.

Зоя не стала отвечать так категорично, как я. Кажется, Ван-Ваныч своим напором, своими доводами поколебал ее.

Сейчас я знаю, что мой первый позыв был самым верным. Нельзя было соглашаться на уговоры. Но мы и не согласились. Мы не сказали ни «да», ни «нет». И это все решило. Ван-Ваныч знал, как убедить женщину. Я не слышал его последних слов, они были произнесены негромко. Оказывается, он спросил ее: «Вы же любите Антона? Вы же хотите, чтобы Антон был живой?».

— Хочу, — отвечала покорно Зоя.

— Ну так спасайте его! Я протягиваю вам руку!

27

Следствие оказалось недолгим. Проходило оно в районном центре, где из-за отсутствия тюрьмы меня держали под стражей в том же здании, где находилась прокуратура. Потом перевели в областной центр, в Курган. Я ничего не скрывал. Рассказал подробно, как Петька-недоносок, его фамилия, оказывается, Сидоров, домогался моей жены и при этом угрожал мне винтовкой. Описал и все остальные подробности той страшной ночи.

Следователь, моложавый, но с пролысиной, в пенсне, был похож скорей на научного работника или на учителя, если бы не военный мундир, который ему, как говорят, личил. Звали его Евгений Иванович. Разговаривал он вежливо и все, что я рассказывал, до слова записывал на каких-то листках.

— Так Зоя — ваша жена? — спрашивал он в который раз.

— Моя жена, — отвечал честно я.

— Вы с ней сами так решили?

— Да. Хотя мы не расписаны.

— Ну кто же вас распишет? — не без легкого удивления говорил он. — Вы же утверждаете, что вам шестнадцать лет?

— Шестнадцать. И два месяца.

— А чем это можно подтвердить?

Я молчал.

— Ну может, какие-то справки, — подсказывал он. — Метрики?

— У меня на руках ничего нет. Если только у этих?

— У кого «у этих»? — спрашивал он. — Вы имеете в виду штабистов из эшелона?

— Да.

— Филькина грамота — вот что у них есть! — отмахивался он. — Но хочу вас предупредить. С восемнадцати лет вы проходите совсем по другой статье. А предположим, вы намеренно скрываете, занижаете свой возраст?

— Я не скрываю.

— Ладно. Но если вы такой честный, объясните, почему ваши показания противоречат показаниям гражданина Иогана Фишера, он же Иван Иванович Рыбаков? Гражданин Фишер-Рыбаков, например, утверждает, что это он убил красноармейца Сидорова?

— Это он сказал?

— Да. Он сознался. И не просто сознался. Он подробно описал и показал в ходе следственного эксперимента, с выездом на место происшествия, как он наносил удары пострадавшему Сидорову, а его свидетельство, кстати, подтверждает ваша, как вы ее называете, жена. Желаете, я могу вам зачитать показания гражданина Фишера-Рыбакова?

— Нет, — сказал я.

— Ваше право. Тогда перескажу своими словами. Гражданин Фишер-Рыбаков признался чистосердечно, что он давно замышлял убийство военнослужащего Сидорова, которого он, по его словам, всегда ненавидел. — Евгений Иванович оторвался от бумаг и спросил, глядя на меня сквозь угрожающе поблескивающие стекла: — А ведь были у него конфликты с военнослужащим Сидоровым, там, в эшелоне?

— Не помню, — отвечал я. — Может, и были.

— А ваша так называемая жена точно помнит, что были такие конфликты. Военнослужащий Сидоров, например, принимал участие в поимке бежавшего из-под охраны преступника Скворцова, и обвиняемый Фишер-Рыбаков из вагона через окно оскорбительно выражался в его адрес. Даже угрожал. Не так ли?

— Не помню, — повторил я.

— А как гражданин Фишер-Рыбаков наносил смертельные удары военнослужащему Сидорову, тоже не помните? А на винтовке, между прочем, найдены отпечатки его пальцев…

Я промолчал.

— Не хотите говорить?

— Нет. То есть да. Не хочу.

Евгений Иванович закрыл папку с бумагами и стал протирать стекла пенсне белым платочком. Глаза у него без пенсне были светло-голубые и совсем не милицейские.

— Послушайте, Антон! — произнес он почти дружески, перегибаясь через стол в мою сторону. — Вам, кроме побега, вменяется и соучастие в особо тяжком преступлении, то есть его сокрытии. Но, может, вы, и правда, о нем не знали?

— Как же я мог ничего не знать? — сказал я. — Когда я убил.

— А вот подследственный гражданин Фишер-Рыбаков, — тут Евгений Иванович снова приоткрыл сероватую папку, — утверждает, что ни вас, ни вашей, как вы называете, жены в избе в момент убийства вообще не было. Как это понимать? Или это неправда?

— Неправда.

Евгений Иваныч, будто ничего не слыша, монотонно продолжал:

— А труп военнослужащего Сидорова, как выясняется, вы увидели после происшедшего и были, как говорят, не в себе. И даже… Вот-вот! — Следователь поводил пальцем по строчке. — В приступе возбуждения вы хотели мертвому Сидорову чем-то помочь… Позвать людей на помощь. То же самое хотела сделать ваша так называемая жена…

— Почему так называемая? — взорвался я. — Она жена! Жена! Жена!

— Ну, конечно, жена. Только успокойтесь.

Евгений Иванович сразу же согласился и оглянулся на дверь помещения, где происходил разговор. Комната была убогая, канцелярский стол, за которым сидел следователь, в пятнах чернил, старенький стул, на котором восседал сам следователь и железный, ввинченный в пол табурет для меня. Стены, местами облупившиеся, крашены в зеленый ядовитый цвет. Окошко с решеткой, грязно-рыжее, оно едва пропускало свет.

Я шарил глазами по стенам, а в лицо следователя, почему-то меня выгораживающего, да еще так примитивно, я старался не смотреть.

— Так и запишем, — заключил он между тем. — Увидев труп Сидорова, вы были не в себе и плохо помните, что было дальше. Вы подтверждаете, что хотели позвать людей на помощь…

Я не стал спорить со следователем. Не сказал, как надо бы сказать: «Не так все было, Евгений Иванович. А все, что вы сейчас сказали, не похоже на правду». Но я промолчал. Меня увели.

В камере, где сидели еще четверо подследственных: один домушник, один щипач и двое так называемых спекулянтов — они перепродавали галоши, — мне очень наглядно разъяснили систему следования: «Прав не тот, кто прав, а у кого больше прав. Все равно напишут то, что им нужно. А не подпишешь — сделаешь себе же хужей!».

На следующий день Евгений Иванович пододвинул ко мне листок со своими записями, и я не читая подписал.

Даже мне, ничего не смыслящему в следовательских делах, было очевидно, что при желании любой судья мог бы увидеть массу противоречий в деле. Например, время, когда все произошло, и появление, куда позже совершенного убийства, в доме Ван-Ваныча. И пьяные бабы, при всей их загульности, могли бы подтвердить, что немец, как и сопровождающий его Сеня, от которого и вправду прок был невелик, — он ничего о той ночи вспомнить из-за потери памяти не смог, — сперва побывали в их доме. Но женщины, как выяснилось, говорили разное, цены их показаниям не было никакой. Тоже и наша певунья Ольга. Она якобы сама видела с сеновала Петьку-недоноска, выходившего на двор помочиться, а рядом с ним, по ее словам, был незнакомый ей мужчина, который, как ей кажется, был похож на Ван-Ваныча.

Все сходилось на том, что повесить убийство на меня с Зоей смысла нет, как и нет видимых причин. Приставание пострадавшего Сидорова к Зое всерьез даже не обсуждалось. А вот образ немца, возможно, тайного агента, внедрившегося в нашу советскую жизнь, срабатывал на сто процентов. Скрытый враг, притворявшийся все это время лояльным гражданином и даже сменивший имя и фамилию, на самом деле ненавидел наш строй и особенно тех, кто этот строй защищал, то есть советских красноармейцев.

Подготавливая свое злодейство, он выжидал удобного случая, который, по нерасторопности штабного начальства из эшелона, ему представился в селе Зыряновка. Конечно, чтобы развязать себе руки, он подпоил сопровождающего его бойца, а потом застращал и двух свидетелей, то есть нас с Зоей.

Ну и все дальнейшее в том же роде, расписанное в самых что ни на есть жестоких, потрясающе натуральных, кровавых подробностях.

Это же, как мне потом рассказали, было распечатано в здешней областной и районной газете, а потом пересказано по радио. Статья называлась так: «Враг не дремлет». Она заканчивалась призывом к бдительности, требовала устрожения режима ссыльных вообще, а для немцев, которые, как выяснилось, поддерживали контакты с бандой, той самой, которой руководил главный преступник Фишер-Рыбаков, — особенно. Банда, это понятно, тоже были мы.

Никакой встречи с врагом народа, опасным для любых контактов, как я ни просил, мне не позволили. А вот с Зоей благодушный следователь Евгений Иванович свидание до суда разрешил. Понятно, встреча происходила в его присутствии и под охраной в той же комнате, где меня допрашивали.

Узнав о предстоящей встрече, я так разволновался, что сперва не смог даже стоять, и мне разрешили присесть. Зоя, которую привели, тоже нервничала, но она и здесь оказалась сильней меня. Она долго глядела на меня, потом перевела взгляд на следователя и спросила:

— Вам надо все слышать? Да?

— Мне положено здесь находиться, — чуть ли не оправдываясь, произнес он.

— Ну и находитесь, — сказала она. — Можете пока посмотреть в окошко.

— Вы теряете отпущенное время, — напомнил он.

Зоя вдруг испуганно оглянулась на него, и я понял, что вся ее дерзость происходит от страха. Не за себя, а за меня. Она торопливо заговорила, будто продолжала долгий мысленный разговор:

— Понимаешь, — сказала, — они обещали тебе не наматывать большой срок.

— А тебе?

— Меня не допрашивали… Почти. Ну один раз. Я все рассказывала, как надо, и мне объяснили, что меня должны освободить. Я прохожу как свидетель.

Я обратил внимание, что она не сказала, что говорила им правду, а именно так: «Рассказывала как надо».

— А куда тебя освободят? — спросил я. — В вагончик?

Она кивнула. Но тут же, спохватившись, поправилась:

— Не знаю. Я туда не хочу.

Она не хотела напоследок меня огорчать. Я посмотрел на следователя, который рылся в своих бумагах и как бы нас не слушал. Но, конечно, он слушал и, уж точно, все запоминал. Однако какое это теперь имело значение, после того как мы все подписали?

— Ты меня не забудешь? — спросил я.

Не мог же я в присутствии постороннего спросить: а ты меня по-прежнему любишь?

Зоя отвечала так, как было возможно при постороннем.

— Я тебя никогда не забуду.

— Правда?

— Правда.

— И я.

Так закончилась наша встреча. О Ван-Ваныче вслух не было произнесено ни словечка. Хотя мы не могли не думать о нем. Через несколько дней мне принесут его прощальное письмо. Я думаю, это смог устроить следователь Евгений Иванович, пытаясь как бы в такой форме загладить перед Ван-Ванычем свою вину.

На школьном листе в клеточку аккуратным почерком было написано:

«Дорогие мои! Хочу, чтобы вы до конца поняли, и ты, Антон, и ты, Зоя, что решение мое, какой бы исход ни имело, необходимо не только вам, но и лично мне. Мне, мне нужно, чтобы я исполнил хоть что-то стоящее в этой жизни! Каюсь, приехав в вашу страну созидать будущую счастливую жизнь для человечества, я крайне заблуждался. Теперь я осознал, что счастье можно приносить лично, и лишь тем, кого любишь.

Если я смогу помочь только вам двоим, я буду считать свою жизнь исполненной. А может, и продленной. Ваш Иван Рыбаков.

P.S. Если у вас будет сын, назовите, пожалуйста, Иваном».

Фишера-Рыбакова судили, как я узнал потом, военным трибуналом, который в народе именуется «тройкой». Он был приговорен к высшей мере наказания: расстрелу. Приговор приведен в исполнение 26 августа 1944 года.

Эпилог

За побег из-под стражи, за соучастие в преступлении, за его сокрытие коллегией военного суда я был осужден на четырнадцать лет с содержанием в колонии строгого режима. В пятьдесят третьем, в год смерти Сталина, я попал под амнистию, мне скостили три года, и в пятьдесят пятом я оказался на свободе. И хоть въезд в столицу нашей родины в пределах ста километров был мне заказан, я нашел возможность приехать из Торжка, где проживал, и через справочное бюро разыскать человека по фамилии Мешков.

Вообще-то Мешковых в столице, как оказалось, проживало немало, но я вычислил по году рождения того Мешкова, который был нужен. А может, мне просто повезло.

В какой-то день я пришел по адресу, выданному мне горсправкой, — стоило это семьдесят четыре копейки, — поднялся на третий этаж блочной башни, расположенной на краю Москвы, в Черемушках, в 44-м квартале. Лифт в доме, как ни странно, работал и даже не был загажен. Дверь квартиры номер одиннадцать — вот, подумалось, совпадение, ровно столько я отсидел! — была оббита коричневым дерматином, кое-где порванным. Из дыр торчала стекловата. Вместо глазка тоже дырка. Но звонок работал.

Из-за двери не сразу раздался глухой стариковский голос: «Вам кого?».

Я ответил, что мне нужно Мешкова. С минуту там возились с замками, и передо мной открылись прихожая, плохо освещенная, и сам хозяин, которого я с ходу подробно не разглядел. Но запомнил, что был он в полуспущенных пижамных штанах, цветной майке, тапочках на босу ногу.

Он сразу же, принимая меня за жековского рабочего, стал жаловаться, что давно вызывал слесаря, и сколько заявлений вообще надо писать заслуженному персональному пенсионеру, каковым он является… Краны текут, водоспуск в туалете засорился, а последние два дня вода вообще не поступает, так что приходится пользоваться горшком.

Я не перебивал, слушал, упершись глазами в небритое одутловатое лицо в красных склеротических пятнах, пытаясь разглядеть черты некогда властного, даже могущественного человека, при имени которого дети иной раз могли описаться. Не мы, а младшая группа.

Я смотрел и ничего от прежнего Мешкова не находил. Передо мной стоял немощный старик, ничтожество, насекомое, которое можно было сейчас раздавить, лишь шевельнув пальцем. Тем более без свидетелей. Да и я за одиннадцать лет отсидки кое-чему научился в колониях, мог справиться и с кем-нибудь покрепче.

Но не случилась ли ошибка, не принимаю ли я в ослеплении одного человека за другого, ни в чем не повинного? И, лишь приглядевшись, хоть свету было маловато, по обесцвеченным глазам угадал: он… Точно, он! Язва! И хоть продолжали одолевать сомнения по поводу расправы, для которой я, рискуя новым сроком, сюда прибыл, но злая память диктовала свое: эта уродина, кусок тухлятины и есть всесильный в прошлом Мешков, который поломал мою, Зоину и многие другие жизни… А теперь ты готов простить?

— Послушай, мешков… — начал я свою обвинительную речь. Все слова были продуманы заранее. — Послушай, мешков, — я его обозначил для себя вот так, с маленькой буквы. Но голос мой осекся. В горле встал комок, мешавший говорить. Я помолчал, стараясь совладать с собой. Глубоко вздохнул и повторил: — Послушай, мешков! Таловку помнишь? Та-лов-ку, говорю?

По его растерянности, по тому, как в его белых, слезящихся глазах появилось осмысленное выражение, даже оживление, я понял, что он понимает, о чем его спрашивают.

— Да, да. Было. Был… — зачастил он. — Был. В смысле, руководил. Как же! А ты кто, собес?

— Нет, я не собес, — сказал я. — Я бес. Я — оттуда.

— Откуда, говоришь? — переспросил он, подаваясь вперед, чтобы меня рассмотреть.

— От-ту-да! — повторил я уже на нерве. — Из прошлого твоего, мешков. Из вагончика…

— Вагона? Какого вагона? — спросил он чуть встревоженно. — Но я не служил на железной дороге. Я служил совсем по другой части…

И тут он завел свою нудь по поводу текущих кранов, маленькой пенсии и всяких других вокруг неполадок, которые никак не хочет исправлять нынешняя власть, хотя он человек заслуженный, это все знают. Вот раньше-то порядка было больше…

А я глядел на него и даже плюнуть в его заслуженную рожу расхотелось. Я увидел, что он все равно ничего не поймет.

Я повернулся и ушел. Знал, что те, кто остался навсегда в том вагончике, меня не оправдают. Хоть бы морду ему намылил, что ли, если уж раздумал убивать… Так сказали бы они. Или в унитаз его вонючий или горшок тот головой окунул… Чтобы его осенило!

Ну а я повернулся и ушел. Уехал. Господи, подумалось, если бы, если все бывшие палачи на искончании своего века стали бы так убоги, какой смысл в твоем суде?!

А в 2004 году, в августе, как у нас намечалось с Зоей, я справил юбилей нашей свадьбы. Я открыл бутылку шампанского из Абрау, под названием «Надежда», и произнес короткий тост. Я сказал: «Зоя, я тебя люблю».

По-прежнему живу в Торжке, городок выбран мной не случайно. Здесь проживал Ван-Ваныч, мой спаситель. И хоть домик на окраине, где он жил, разыскать не удалось — его скорей всего прибрали к рукам, — я поселился на окраинной улице, неподалеку от Осташковского шоссе, устроился работать в здешнюю оранжерею.

Выращиваю на продажу цветы, но особенно люблю розы. Это совсем не те розы, что везут с юга, которые благоухают, но не пахнут… И похожи на ярко расцвеченные бумажные цветы. Мои розы совсем другие. Они вырастают из стихов… Розляйн, розляйн, розляйн рот… Их любят покупать влюбленные и утверждают, что они долго не вянут.

А вот семьи у меня нет. И хоть некоторые из моих друзей считают, что я немного рехнутый, — это их выражение, — я по-прежнему все эти годы пишу во все организации, какие только можно придумать, по поводу затерявшегося среди российских дорог вагончика.

Я даже разыскал очевидцев, которые его видели в пятидесятые годы: якобы он стоял на станции Тулун, под Иркутском, и из него слышались многие голоса. Есть косвенные подтверждения, что его замечали в семидесятые на станции Обзь, неподалеку от Воркуты. А потом в восьмидесятые и девяностые… Мне пишут из разных мест: видели! Да я и сам знаю, что он существует. А может, он стоит там, где я его оставил, на приколе у поселка Полуночного, и ждет, ждет меня…

Content

Анатолий Приставкин
Вагончик мой дальний

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая. ДИКАЯ РОЗА В ПОЛЕ

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Эпилог