Алина Знаменская

Свидетельница

Глава 1

Я – свидетель. Когда я пришла к этому выводу, мне стало немного легче. Все же свидетель – это не виновник происшествия. Хотя если послушать моего мужа Игоря, получается, что я вроде как косвенно причастна к тому, что происходит с моими близкими людьми. Наше окружение включает и нас самих. А мы несем на себе печать своего окружения.

Мое окружение – это бабушка Кира, отец с матерью, тридцатипятилетняя разведенная тетя, пятнадцатилетний племянник Кирюша с психиатрическим диагнозом, подруга Ксюша со своей мамой, которых Игорь считает малахольными, оба Ксюшины мужа – бывший и нынешний, а также все друзья родительского дома, которых я не могу не причислить к своему окружению, поскольку росла с ними бок о бок и они влияли на меня и на мою жизнь. К моему окружению нельзя не отнести коллег-учителей и учеников. В прошлом учебном году это были сплошь умницы лицеисты, ухоженные и порой слишком избалованные; в этом учебном году – интернатские разболтанные дети – матерщинники, не понимающие нормальных слов… А я – свидетель. Клянусь, я вхожу в их жизни непроизвольно, порой – не прикладывая к этому никаких усилий, и становлюсь участником событий, в которых участвовать совсем не хотела! А муж утверждает, что я вляпываюсь в них по собственной инициативе. Одно я знаю точно – невзирая на то что мне пришлось пережить в этот непростой год, я не перестала любить свой маленький мир и, надеюсь, благодаря происшедшему с нами даже стала немного мудрее.

Началось все с того, что Игорь отказался ехать на юбилей Киры. Ей исполнялось 65, она по-прежнему преподавала в университете историю, имела ясную голову и могла бы командовать армией, но приходилось сужать руководящие способности до рамок семьи. Точнее, своего окружения, поскольку под широко распахнутое крыло чадолюбивой Киры попали и ее бывший ученик Рома Горин вместе с женой и дочкой, а также подруга дочери, для меня – тетя Таня, мамина подруга и одновременно мать моей подруги Ксюши. И еще… Впрочем, это не столь важно.

Итак, я ходила по квартире, пытаясь придумать аргументы. Игорь сидел ко мне спиной, уткнувшись носом в жидкокристаллический монитор компьютера, и делал вид, что не замечает моего волнения. Компьютер – вечное прибежище Игоря в наших семейных разногласиях. Наверное, поэтому я терпеть не могу компьютеры.

Наша двухкомнатная хрущевка давила на меня потолками и стенами. Разбежаться-то особо было некуда, и я ходила от шкафа до окна, заодно собирая разбросанные дочкой игрушки.

– Мы не можем испортить бабушке праздник! – воскликнула я, с мольбой уставившись в затылок Игоря. – Она ждет, она готовится… Все приедут, а семья внучки – нет. Как такое можно представить, Игорь?

Иногда мне кажется, что за компьютером он становится на время глухим. Но даже таким я не перестаю любить мужа. Его стриженый затылок, его бескровные уши, прижатые к голове, его плечи – острые и неровные, без покатостей. Плечи, пожалуй, лучше всего остального выражают характер моего мужа. Они подчеркивают его скрытое упрямство, которое выходит наружу всегда неожиданно. Так, что даже теряешься.

– Я же не настаиваю, чтобы ты не ехала. Забирай Иришку, поезжайте с Черновыми. А за меня извинись, скажи, что комиссия.

Черновы – это Ксюша и ее новый муж Вадик. Значит, все явятся на праздник семьями, а я – с Черновыми. Как сирота какая!

У меня даже слезы подступили к глазам. Я говорить не могла, а он решил, что я обдумываю вариант поездки с Черновыми.

Я знала, что в любом случае поеду. Я люблю Киру, люблю своих родителей, тетку, племянника, Ксюхину мать тетю Таню. И бизнесменов Гориных люблю, несмотря на то что они немножко снобы. Даже их избалованную дочку Нику люблю. Я выросла в большом шумном доме, и теперь мне его не хватает! Он входит для меня в понятие «семья». А для Игоря семья – это он, я и наша дочь Иришка. Все.

– Нет у тебя никакой комиссии! – наконец буркнула я. – Просто ты – сыч. Сидел бы в уголке со своим компьютером. А общаться с людьми ты не любишь.

– Светик, солнце мое! – Муж крутнулся на одноногом стульчике и остановился прямо напротив меня. На лице его блуждала улыбка, но сквозь эту улыбку так и сочилось упрямство, которое выражала спина. – Я наобщался с Кирой Георгиевной – во! – Он провел ребром ладони по горлу. – Досыта наобщался, пока мы жили в ее доме «большой дружной семьей». Теперь мне требуется период реабилитации.

Я растерялась. Как-то привыкла, что с Кирой все считаются, все уважают ее и слушаются. Конечно, она любит покомандовать. Мы с мамой и мамина сестра Лена напрочь лишены этой Кириной властности, ибо все забрала она одна. Это ведь не мое наблюдение, что у властной матери, как правило, дети – амебы.

Мне представляется, что на семью дается сундук качеств. Если один берет из этого сундука себе слишком много, то другим не достается.

Кто бы возражал! Можно представить, что было бы, перейми мы все трое качества Киры. Клубок лидеров. Террариум единомышленников. Одного командира вполне достаточно. Даже папа относится к этому снисходительно. На моей памяти не было ни одной ссоры папы с тещей. У нас вообще достаточно дружная семья, с вылазками на природу, с лыжными прогулками, с рыбалками и походами за грибами. Всем этим руководит бабушка Кира, а остальные весело участвуют.

Поступок Игоря – первый бунт на корабле. Я заранее почувствовала себя виноватой перед Кирой.

– Хочешь, я с Иришкой останусь? – Игорь прищурился и наклонил голову. – А ты поезжай одна. Развеешься, отдохнешь от нас…

Когда он так вот прищуривается и наклоняется, у меня внутри что-то обрывается и начинает таять как воск. Я совершенно не могу с ним спорить в такие моменты. Похоже, он это раскусил.

– Ты знаешь, Светлячок, как я устал от учителей… – Он осторожно подкатывал ко мне на своем компьютерном кресле. – Бабушка профессор, теща завуч…

– Жена учительница, – подсказала я.

Игорь подкатил к самым моим ногам и, прежде чем я успела отскочить за диван, уцепил меня за пояс бриджей.

– Жена учительница, – согласился он. – Учит и учит, учит и учит…

Я уже сидела у него на руках, и мы вместе крутились вокруг своей оси. Я дышала его запахом… Я так люблю его запах, что иногда потихоньку пользуюсь его туалетной водой. Он об этом даже не догадывается.

– Игорь, давай я не буду учительницей. Правда. Давай я уволюсь и буду сидеть дома с Иришкой.

– Опять двадцать пять!

Игорь попытался мотнуть головой, но я крепко держала его за уши.

– Игорь, я не могу больше работать в интернате, честное слово! Эти дети пьют мою кровь! У меня не остается сил на собственного ребенка!

– Тебе всегда нравилась твоя работа. – Игорь накрыл мои ладони своими и попытался убрать их с ушей. Я держалась крепко.

– Конечно! Я работала в лицее. Там такие дети!

– Дети как дети…

– Ничего подобного! В лицее совсем другие дети. Чистые, ухоженные, умненькие.

– Этих отмой, будут такие же.

Когда он так говорит, меня охватывает отчаяние. Меня не понимает собственный муж! Я одинока! Мне не к кому голову приклонить!

Да он просто не представляет, что я вынуждена терпеть в интернате.

Я поднялась и ушла на диван. В глазах моих стояли слезы. Игорь с улыбкой смотрел на меня. Даже не глядя в его сторону, я чувствовала нежность в его улыбке. Все-таки он тоже во мне что-то находит. Он говорит, что я похожа на Джулию Робертс. Я часто перед зеркалом пытаюсь отыскать сходство и пока нахожу его только в губах. У меня такой же большой и нескладный рот, как у нее. Если губы не накрашены, кажется, будто я только что плакала. Ксюшка же считает, что губы мои выглядят как у школьницы, которая весь вечер целовалась в подъезде. Не знаю, что уж в этом хорошего, но что-то порочное имеется точно. Поэтому я немного стесняюсь своих губ.

– Свет… – Игорь поднялся, потянулся и хрустнул суставами. – Ну нет здесь в поселке выбора. И это место с трудом нашли. Ты уж потерпи, котенок… На мою зарплату мы пока не проживем.

Я отвернулась и быстро промокнула слезы рукавом футболки – в дверях стояла Иришка с трубкой радиотелефона в руках.

– Кто звонит? – спросил Игорь.

Дочь хитро улыбнулась и склонила набок голову, точь-в-точь, как это делает отец. И протянула ему трубку. Игорь послушал и передал мне:

– Тебя. Ксюха.

По приглушенному голосу подруги я сразу поняла: случилось что-то из ряда вон выходящее. Мне даже показалось, что она зубами стучит, будто замерзла.

– Пожжжалуйста, Свет, приди ко мне прямо сейчас! – умоляла она. – Я тебя очень прошу!

Я беспомощно оглянулась на часы – половина одиннадцатого, Иришке давно пора спать.

– Ксюш, поздно уже, – ответила я больше для Игоря. – Что стряслось?

Я знала, что не смогу ей отказать. Не каждый день она говорит по телефону таким голосом.

– Если ты не придешь, – проклацала зубами Ксюша, – то завтра найдешь вместо меня холодный труп.

Я еще некоторое время молча слушала гудки. Игорь смотрел на меня. Я в недоумении пожала плечами:

– Я добегу до Черновых? Что-то у Ксюшки стряслось. Уложишь Иришку?

– А ну-ка спать! – скомандовал он и для пущей убедительности похлопал в ладоши вслед убегающей дочери. Ее как ветром сдуло. Наша дочь не любит укладываться.

Вот в чем нельзя упрекнуть мужа, так это в придирчивости или ревности. Надо – иди. Он и с ребенком останется, и докапываться не станет – куда, чего, зачем…

Одеваясь, я раздумывала, что могло стрястись у Ксюхи. Конечно, ей свойственно все немного преувеличивать. Она слишком эмоциональна и из всего городит огород. Кажется, она сама от своих эмоций устает.

Заглянув в комнату дочери, я увидела полный погром. Иришка сидела на полу среди беспорядочной кучи, состоявшей из ярких частей конструктора, мозаики и пластиковых карточек развивающей игры «Ожидание». Среди этого живописного хаоса моя четырехлетняя дочь чувствовала себя вполне комфортно. Она увлеченно выдирала из головы многострадальной пластмассовой куклы Тани последние волосы.

– Ира!

Дочь уставилась на меня жгуче-карими глазенками в обрамлении густых темных ресниц и жестом показала, чем она занимается. Расческу протянула и куклу.

– Тане волосики расчесываешь? – уточнила я и присела рядом с ней. – Скажи: «Та-ня!»

Дочка прижала куклу к груди и хитро улыбнулась.

– Скажи, малыш: «Та-ня».

Дочка мотнула головой и отвернулась.

– Ну, тогда скажи маме: «Пока».

Иришка, не взглянув в мою сторону, механически сделала ладошкой «пока».

Я намотала на шею шарф и закрыла за собой дверь.

«Ожидание». Надо же было так назвать развивающую игру для детей от трех до пяти. С намеком. Будто этот инженер-конструктор и впрямь знал, что испытывает мать, играя в нее со своим ребенком.

«Ожидание»… Точнее и не придумаешь. Игра нацелена на развитие мелкой моторики, точнее – пальцев. Потому что, как выяснили ученые, развитие пальцев напрямую связано с развитием речи. Когда ребенок в четыре года не говорит, вся надежда на пальцы. Вот и развиваем мы эти пальцы, вот и складываем эти бесконечные мозаики, пазлы, лото и конструкторы.

Специальный детский сад. Бесконечные упражнения, массаж, непрекращающиеся занятия и постоянно чувство вины. Что-то недодаешь своему ребенку, могла бы делать больше. Отдать все время, все силы, все возможности, все средства, только бы услышать от нее первое слово, произнесенное внятно и осмысленно. Любое слово.

У детей в моем классе самое расхожее выражение «на х…».

Вова Ширяев вставляет это словосочетание повсюду:

– Я, Светлан Николан, не выучил на х… эту долбаную таблицу умножения на х… Трудная на х… собака, на х…

Когда я впервые услышала Вову, то покраснела до корней волос. А те, в свою очередь, встали дыбом. Но что самое любопытное – слова Вовы произвели впечатление на меня одну. Ребята в классе как занимались своими делами, так и продолжали. А вот когда заметили, как я краснею, захихикали и загоготали. Мальчики просто на парты попадали. Я пол-урока их потом успокаивала. Когда после в учительской я обратилась по этому поводу к завучу, она только плечами пожала:

– Ну а что вы хотите, милая Светлана Николаевна? Это вам не частный лицей, а государственный интернат. Скажите еще спасибо, что наряду с брошенными, социально запущенными детками у нас учатся все же и домашние. Пусть небольшой процент, но…

– Спасибо.

Ожидание… Я ждала от своей дочки любого слова, пусть хоть матерного! Но время шло, а слова этого все не было… Иришка упорно молчала.

Наш поселок, примыкающий к большому областному городу, образовался когда-то вокруг завода. Теперь же разросся и разделился на два микрорайона. По одну сторону трассы, там, где живем мы, – Простоквашино – так неофициально зовется спальный массив безликих хрущевок, унылых и облезлых. По другую сторону – Поле Чудес – коттеджный элитный поселок, где живут Горины и Черновы. Обитатели Поля Чудес гордятся тем, что живут за городом, почти в лесном массиве. И они правы, поскольку сразу за одинаковыми кирпично-чугунными оградами поселка начинается хвойный лес с лосями и белками. Обитатели Простоквашки, живущие буквально через дорогу, стесняются называть свой район, поскольку он самый непрестижный в городе, добираться до центра приходится с двумя пересадками. И горе тому, кто живет в Простоквашке, а работает или учится в центре города.

Все относительно в этом мире, и жизнь переворачивается буквально с ног на голову, стоит перейти дорогу…

Я прошла мимо темной школы, пересекла стадион и оказалась на трассе. От будки гаишника открылся прекрасный вид на расцвеченный новогодней иллюминацией поселок. Кусты вокруг коттеджей, увитые специальной сеткой с лампочками, создавали атмосферу праздника. Коттеджи весело светились многочисленными окнами и звали, манили в свой уютный комфортный рай.

Каждый двухэтажный коттедж рассчитан на три семьи и выстроен как бы змейкой. Все семьи имеют отдельный вход, гараж и свои клумбы под окнами. Когда я прохожу мимо этих сказочных миров, то невольно заглядываю за ограду. Во дворе крайнего коттеджа почти всегда гуляет молодая мама или же няня с ребенком, а из окна на них смотрит породистая собака соседей. И эта картинка заставляет внутри у меня что-то сжиматься и замирать. Я завидую…

Ксюшкин дом, третий по улице, ничем не отличается от остальных. В коттедже, кроме Гориных и Черновых, живет еще одна семья, как раз посередине. И я всегда, приходя в гости к подруге, вижу в окошке мансарды аккуратненькую седую головку старушки. Такое ощущение, что она вечно сидит у окна, как у телевизора. И так приятно, что с молодыми вместе живет бабушка. Впрочем, в тот вечер, когда я подходила к двери Черновых, окно в мансарде было уже темным. Я вспомнила, который час.

Дверь оказалась открытой. Я вошла, предварительно стряхнув с себя снег на крыльце – в Ксюшкин рай не хотелось вносить даже снежинки из бренного мира.

– Э-эй, дома есть кто-нибудь?

Тишина. Я освободилась от дубленки и сапог и почему-то на цыпочках прошла в холл. Из просторного холла с камином почти насквозь просматривалась столовая с длинным столом, на котором в подсвечнике горели две свечи. На первом этаже в тот момент было только два источника света – камин и свечи. Я заподозрила неладное. Розыгрыш? Ксюха с Вадиком решили вытащить меня на ужин? А почему без Игоря? И к чему вся эта таинственность?

Я стояла и смотрела на сервированный стол, на котором, впрочем, было выставлено лишь два прибора.

– Ксю! – громко позвала я.

Нигде ни звука. Только в камине потрескивали березовые поленья.

Я собралась уже подняться на второй этаж, когда увидела торчащие из-за дивана ноги в ботинках.

Кажется, я взвизгнула и отпрыгнула к самому порогу. С минуту простояв в полном ступоре, все же приблизилась к дивану с другой стороны и осмелилась заглянуть за него. На полу между лестницей и большим кожаным диваном, как раз напротив камина, лежал человек. Он находился в самой неудобной позе – лицом вниз, ногами к лестнице. Руки его, странно вывернутые, были протянуты к огню. Судя по комплекции и форме головы – Вадик. Я заставила себя подойти ближе и наклониться. На лежащем был серый дорогой костюм со шлицами по бокам, как у президента. Рукава по самые локти почему-то были мокрыми. Огонь от камина не успел их просушить.

«Главное, ни за что не хвататься руками», – вспомнила я.

Первым моим движением было достать мобильник и позвонить Игорю, но я с ужасом обнаружила, что не взяла телефон. Домашний у Черновых находился наверху, в спальне. Необходимо было на что-то решиться: или сейчас же схватить свои вещи и убежать, или подняться наверх, что бы там меня ни ожидало.

«Если ты не придешь, то завтра найдешь вместо меня холодный труп». Кажется, один уже есть.

С трудом сдерживая подступившую вдруг тошноту, я перешагнула через ноги в ботинках и поднялась по лестнице.

Наверху горел свет, где-то журчала вода. Двери спален были нараспашку.

– Ксю…

Я по очереди заглянула в обе спальни – пусто. Чернова убили, а Ксюху похитили! После этой мысли сильно захотелось в туалет.

Это помещение у них в торце коридора, туда я и побежала.

– Тут я… – раздалось откуда-то снизу, едва я достигла цели.

Напротив туалета у Черновых находится громадный шкаф-купе с дверцами-зеркалами. Я осторожно отодвинула дверцу. Первое, что я увидела, это голые коленки. Моя подруга сидела в углу шкафа и, клацая зубами, смотрела на меня. Без косметики, с мокрыми волосами…

– Да что стряслось? Почему у тебя волосы мокрые? Вылезай!

– Где он?

– Вадик? Внизу… лежит. На вас напали?

– Кому мы нужны, чтобы на нас нападать? Это он на меня напал, сволочь.

К моей подруге постепенно возвращалось присутствие духа.

– Вадик? – переспросила я как попугай.

– А кто же еще? Он меня чуть не утопил.

– Где?

Я решила, что «чуть не утопил» – это образное выражение. Облил чем-нибудь. У Черновых это запросто – схватить вазу со стола, запустить ею в спутника жизни. Только знай уворачивайся. Скандал до небес, на другой день – любовь до гроба.

– В ванне, – угрюмо пояснила Ксюха. Трясущимися руками она достала из комода фен.

Я сушила подруге волосы и пыталась добиться от нее деталей. Подробностей. Ксюха же находилась в заторможенном состоянии. Из ее скупых замечаний сложилась следующая картина.

Ксюша приготовила для мужа романтический ужин при свечах и ждала его при всем параде. Она пыталась внести в их отношения ноту романтики, о которой читала в модных журналах. Вадик по какой-то причине к обещанному сроку не явился, а приехал поздно и на бровях. Он уже с кем-то где-то поужинал. Ксюша наверняка стала его этим попрекать, говорить, что она даже ванну ему приготовила и, как дура, три раза меняла воду с пеной.

Тут он и схватил ее, как котенка, и сунул в эту ванну, и окунул с головой, и, может быть, даже не один раз. Ему это ничего не стоило, поскольку Ксюша рядом с ним как Моська рядом со слоном.

– Я нахлебалась воды, понимаешь? Если бы у него мобильник в кармане не зазвонил, я бы на дно пошла!

– А что было потом? – осторожно спросила я.

– Потом? – Ксюша задумалась. – Он спустился вниз и что-то орал оттуда, снизу, а я спряталась. Я тебе из шкафа звонила.

Я молчала.

– Останешься у нас сегодня? – тихонько пискнула моя подруга. – Я его боюсь!

– Он уже ничем тебе не навредит, – задумчиво проговорила я. – По-моему, он того…

Ксюшка уставилась на меня чистыми глазами обиженного ребенка:

– Того?

– Ну, он… не производит впечатления живого…

Мы спускались вниз, боясь скрипнуть лестницей. Трудно было избавиться от ощущения, что, кроме нас и распростертого внизу Вадика, в квартире имеется кто-то еще. Не дойдя до низа, перегнулись через перила и уставились на лежащего. Бритый череп Чернова блестел, отражая блики огня. Рукава пиджака почти высохли. При мысли, что придется снова перешагивать через ноги в ботинках, меня начало подташнивать. Ксюшка, узрев обездвиженное тело благоверного, быстренько спустилась с лестницы, бесцеремонно пнула ближайшую ногу. В ответ на это действие распростертое у камина тело пошевелило руками. Кулаки отодвинулись от огня.

– Живехонек… – констатировала Ксюха.

Она прошла в столовую и откупорила красивую бутылку, приготовленную для романтического ужина.

– Надо выпить.

– Ксюш, мне домой пора. Хочешь, пойдем к нам. Переночуешь…

– Ты что! Если он меня утром дома не найдет, убьет сразу. И вам достанется.

– Что же делать?

– Давай съедим ужин, не пропадать же добру?

– Вредно наедаться на ночь, – ответила я извечной фразой моей бабушки Киры. – Кстати, вы на юбилей поедете?

– Что за вопрос? – удивилась Ксюша. – Я уже и подарок купила. Хочешь, покажу?

Меня всегда удивляла ее способность переходить из одного эмоционального состояния в совершенно противоположное.

– А Вадик не заупрямится?

– Он? – презрительно вскинула брови моя подруга. – Да он завтра в ногах валяться будет!

– Значит, такое уже бывало? – удивилась я.

Ксюшка только плечами пожала. Значит, это не впервой.

– Понимаешь, ты можешь проговориться своей маме, а она – моей, – оправдывалась она. – Поэтому я тебе не говорила.

– Я тебя хоть раз выдала? – обиделась я. – Хоть раз?

Короче, ушла я от подруги напрочь расстроенная. Само главное, не могла понять, что больше меня вывело из себя – скотское поведение Вадика, Ксюшкина скрытность или упрямство Игоря.

Я заранее знала, что скажет Игорь, когда я поведаю ему, что стряслось у Черновых. Он вообще не понимает, зачем я дружу с Ксюхой.

– Что у вас общего? – недоумевает он.

У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. В моем случае подруг не выбирают. Ксюха досталась мне «по наследству» от мамы.

Моя мама дружит с тетей Таней, мать тети Тани, в свою очередь, дружила с Кирой. Ну а мы росли вместе с Ксюхой, наши мамы обсуждали каждый наш шаг.

Ксюшка, конечно, немного легкомысленна. Благодаря своему легкому, увлекающемуся характеру она вляпалась в Вадика, как, впрочем, до Вадика вляпалась в Толика.

Но ведь у Ксюшки имеются и сильные стороны. Главное то, что она по-настоящему предана мне. Ей можно рассказать все и забыть об этом.

На юбилей я действительно поехала с Черновыми. Нужно обмолвиться, что Вадик вел себя аки ангел и, прежде чем отправиться за цветами для Киры, завез нас в магазин Гориных «Меха», где Ксюша выбрала себе шубку. Мне начало казаться, что вчерашнее происшествие у Черновых – всего лишь страшный сон.

Кира чрезвычайно любит семейные торжества. В такие дни и старый наш дом, построенный в 60-е годы прошлого столетия моим дедом-архитектором по собственному проекту, оживает, преображается. Дом стоит в центре города, в хорошем месте, недалеко от парка. Его прежде было видно со всех сторон, и он вызывал восхищение соединением простоты и изящества. Теперь же он зажат с трех сторон новыми высотными строениями, и если бы мог думать, то, вероятно, недоумевал бы, что произошло и почему к нему во двор почти перестало проникать солнце. И все же дом наш по-прежнему имеет преимущество в виде собственного дворика с живой елкой и качелями.

Я могла легко представить, что происходит за толстыми стенами нашего дома в любое время. Например, в то утро, когда мы с Черновыми ехали за цветами для именинницы, в доме уже стоял дым коромыслом. В духовке допекался пирог. Моя мама, как называет ее Кира – «Лидуся», вместе с мамой Ксюшки, тетей Таней, украшали салаты и накрывали на стол. Папа чистил во дворе выпавший за ночь снег, а Кира делала последние замечания и сдувала последние пылинки с мебели.

– Горины не звонили? – спросила она как бы между прочим.

– Куда они денутся, твои Горины, – отмахнулась мама, – приедут. Когда им звонить? У Ромы бизнес, у Эллы – фитнес, а у Ники – университет. Или, как они теперь говорят, – универ.

– Я бы сказала по-другому, – уточнила мамина подруга Таня. – У Ромы – любовница, у Эллы – любовник, а у Ники – ночные клубы.

– Лидуся, где ты брала семгу? – Кира повела носом и насторожилась.

– В супермаркете.

– Я так и знала! Я же говорила тебе, что рыбу надо брать только в «Океане». И только в четверг! Я, девочки, не интересуюсь личной жизнью старших Гориных, – без перехода заявила Кира и с недоверием пожевала кусочек семги. – Но меня тревожит Ника. У нее столько пропусков!

– Мам, тебя это волнует? – пожала плечами Лидуся. – Не бери в голову.

– Но ведь Роман платит такие деньги за ее обучение! А я вчера глянула в окно во время третьей пары, подъезжает крутая машина, иномарка, из нее выпархивает Никуша – и цок-цок в университет. Я посмотрела расписание – так и есть, пришла к концу занятий.

– Вам-то о чем переживать, Кира Георгиевна, – усмехнулась Таня. – Им нужен диплом, они его получат.

– Но ведь Рома сказал: присматривайте тут, Кира Георгиевна, за моей Никушей. Он потом с меня спросит. И вообще, я не согласна с тем, как они ее воспитывают. Зачем машину такой молоденькой подарили? Зачем так много позволяют?

– Поздно воспитывать, – подала голос Лидуся. – Воспитали уж и тебя не спросили.

– Как это не спросили? Спросили, – не уступала Кира. – Пока Ника маленькая была, сколько я с ней дополнительно занималась? Они тогда к моим советам прислушивались.

– Вот благодаря твоим стараниям она школу и закончила. Надеются, что и в институте проблем не будет, опять же благодаря тебе, – сказала Лидуся, поливая рыбу маслом. – А ты им сейчас настроение испортишь. В конце концов – кто они тебе? Ника – не внучка. Рома – не сын. Всего лишь ученик.

– Любимый ученик, – напомнила Таня.

– Учеников, как и детей, не делю на любимых и не любимых, – произнесла Кира. – Кто прибился под крыло, тех и пригрела.

– Это уж точно! – подхватила Таня. – Сама с детства под вашим крылом греюсь, теперь вот и Ксюха туда же.

– Что еще старухе надо? – притворно вздохнула Кира.

Конечно же, мама Лидуся и тетя Таня дружно возмутились – старуха? Какая уж тут старуха, если в курсе всех дел, если и маникюр, и причесочка, все честь по чести…

– И к счастью – голова ясная, – согласилась Кира. – В моем возрасте это важнее всего. Нынешних студентов в кулаке надо держать. Наглые и шустрые. Историю за предмет не считают.

– Ты бы на сегодняшних школьников посмотрела, мам, – вставила Лидуся. Мама работает завучем в том самом лицее, где совсем недавно работала и я. Она не знает своего счастья и только приблизительно представляет, что такое дети интерната…

Когда обсудили отсутствующих Гориных, с прогулки вернулись Лена с Кирюшей.

Лена – моя тетка, младшая мамина сестра. Ей 35 лет, и она одна воспитывает сына, инвалида Кирюшу. Они принесли первый Кирин букет – любимые ее гвоздики.

– Поздравляю тебя, бабуля… – стесняясь, как пятилетний ребенок, протяжно, чуть нараспев произнес Кирюша и протянул букет.

– Мамулечка, поздравляем тебя, – мягко и тоже чуть нараспев подхватила Лена.

Все мы немного похожи друг на друга – мама Лидуся, Лена и я. У нас в речи напрочь отсутствует резкость и категоричность Киры. Но есть у нас троих и явные отличия, но на них останавливаться не стану, пусть лучше будет как в детской игре «Найди пять отличий».

Кира принимала первые поздравления, обнимала пятнадцатилетнего верзилу-внука, который никогда не станет взрослым. Конечно же, у нее кольнуло где-то в глубине – растет, а взрослым не становится. Вечный ребенок. Считать-читать научился, и то ладно. Леночку жалко – кто возьмет с таким довеском? И от этого еще больше она начинала любить их обоих – Кирюшу и Лену.

– Твой новый мужчина нас сегодня посетит? – загадочным голосом спросила она свою младшую дочь.

– Ну, не знаю, – отмахнулась Лена. – Громко сказано, мам, – новый мужчина. Так, знакомый.

– А где ты с ним познакомилась? – прокричала из кухни Таня.

– В библиотеке, где еще, – пожала плечами Лена.

Она работает в библиотеке, поэтому все мужчины, которые за ней ухаживают, как правило, умные, бедные и порядочные. По мнению Киры – исключая бывшего мужа Лены, отца Кирюши. На взгляд моей бабушки, Слава обладал только вторым из трех перечисленных качеств. Что, впрочем, спорно.

Горины опередили нас – когда мы приехали, во дворе уже заняла все пространство их сияющая вишневая «мицубиси». Вадик отпустил водителя, и мы открыли калитку… О! Моя дочь увидела елку, увешанную игрушками, деда с лопатой, качели… Она подлетела к дереву и развела руки широко. Это означало – вставайте в хоровод. Нам с ней не нужен язык слов. Я отлично понимаю ее жесты, но делаю вид, что не понимаю. Она злится, но упорно не хочет говорить. У нее недоразвиты мышцы языка, но ведь мы их развиваем, развиваем…

В Иришкин хоровод встали мы с Ксюшкой, папа и Кирюша. Мы все пели, а Иришка шла открыв рот. Она выглядела довольной. И только после хоровода, качелей и снежков мы большой гурьбой ввалились в дом, где Ксюшку заставили демонстрировать новую шубу. Чернов сидел в кресле и снисходительно выслушивал охи и ахи.

– Дай-ка примерить, – попросила Таня, а Роман Горин с женой по очереди подошли и придирчиво проделали тест на качество.

– Где брали? – буркнул Рома.

– В «Снежинке», – невозмутимо соврал Вадик.

– Туфта, – вынес приговор Рома. Элла же ничего не говорила, но хитро щурилась и улыбалась.

– Кого вы слушаете?! Да у вас брали. В «Мехах»! – раскололась Ксюшка.

И все засмеялись над Ромой и ожидали, как он выпутается.

– Качество сразу видно, – улыбнулся он. – А вы шуток не понимаете…

– Вадик, у тебя новый водитель? – поинтересовалась Элла.

Вадик кивнул. Тема ему была не очень приятна. Когда еще мы ехали, я заметила, что Чернов злится на нового водителя и чувствует себя не в своей тарелке. После услужливого молчаливого кавказца Айка новый, Сережа, казался неотесанным и болтливым.

– Айк нас бросил, – вздохнула Ксюшка. – Собрался куда-то в Канаду насовсем.

– Незаменимых нет, – буркнул Вадик. Разговор ему явно был неприятен.

Кира пригласила гостей к столу, ибо не любила, когда внимание утекает не по адресу. Начались поздравления, Рома Чернов пожелал Кире вечно оставаться столь же бодрой и свежей.

– Я – черствая булка, – сказала на это именинница. – Черствая, но пока еще съедобная.

Все посмеялись, выпили, со всех сторон на Киру посыпались комплименты. А я ковыряла салат и думала об Игоре. Как он сейчас сидит перед своим компьютером и радуется, что не поехал с нами. И ему не надо пить водку и общаться с Гориными и Черновыми. С Ромой и Вадиком у Игоря действительно мало общего. Но ведь всегда можно найти общие темы даже со случайными знакомыми.

То, что я вспоминала мужа, не мешало мне краем глаза наблюдать за дочкой. Я привыкла всегда держать ее в поле зрения, это получалось само собой. Она сначала сидела рядом с Кирюшей, затем сползла под стол и вылезла рядом с именинницей. Кира о чем-то спорила с Ромой. Все уже выпили и стали разговорчивыми, в комнате стоял ровный гул. Иришка стояла рядом с бабушкой и во все глаза смотрела на нее. Причем не так, как это делает обычный четырехлетний ребенок, а так, как умеет смотреть только она – словно прожигая глазами. Ее глаза кричали: посмотри на меня!

Она хотела о чем-то спросить. Я замерла, как всегда со мной бывало в таких случаях. А вдруг?

Но Кира спорила о политике, и я знала, что она не заметит упорного взгляда внучки. Иринка потрогала бабушку за руку. Не так, как делают, когда просят послушать, а так, когда хотят полюбопытствовать, из чего состоит рука. Я пыталась проникнуть в логику дочери. Она хочет сравнить руки? Чем рука старого человека отличается от руки молодого?

Я злилась на Киру. По-настоящему злилась, ибо считала в тот момент, что ничего не может быть важнее для нее, чем вопросы внучки. Какая политика, какой Рома Горин, если рядом существо, которое развивается иначе, чем другие, требует твоего внимания именно сейчас?

Я подавляла, как могла, свои вопли и свои обиды, поскольку все же не лишена здравого смысла и понимаю, что мой мир вращается вокруг Иришки, а другие имеют право на свои оси вращения. Но – Кира, Кира…

– При коммунистах по крайней мере не было такого разгильдяйства в вузах, – категорично заявила моя бабушка и тряхнула головой. – И кстати, образование было бесплатным.

Кира имеет привычку, отстаивая свою точку зрения, поглаживать поверхность стола. Она словно втирает туда свое мнение. Думаю, что она так делает, читая лекции студентам. Сейчас ее рука именно так поглаживала скатерть.

Иришка вдруг резво наклонилась и… впилась зубами в Кирину руку пониже локтя.

Это оказалось неожиданным даже для меня, а я ведь зорко наблюдала за ней. А уж для бабушки…

Кира вскрикнула, схватилась за руку. Все, естественно, обернулись.

– Ах ты, негодница! – вскричала Кира. – Вот так поздравила бабулю!

Иришка оставалась на своем месте. А любопытный Кирюша уже заглянул за бабушкино плечо и громко объявил:

– Ира бабулю укусила.

Произошло некоторое движение: Лена подхватила озадаченную Иришку, стала кружить ее и отвлекать, Таня побежала за йодом, Черновы и Горины изо всех сил старались показать, что ничего не произошло.

А мне хотелось объяснить им всем происшедшее, напомнить, что пять минут назад Кира объявила себя черствой булкой. И девочка всего лишь решила проверить, так ли это на самом деле. Мне хотелось всем сказать: «Моя дочь абсолютно нормальная. Она только не говорит пока!»

Мне хотелось кричать, но я сидела как изваяние и не могла пошевелиться.

– Ты что так побледнела, Светланка? – спросил папа. От его участия во мне включились какие-то токи, я поднялась и ушла на кухню. Меня тут же догнала мама. Она держала в руках чистое вафельное полотенце.

– Свет, надо показать Иришку психиатру, – сказала она, открывая кран. – Ты замечаешь, у нее словно недостает душевности. Иногда такая внезапная жестокость…

Я стояла к маме спиной, она не могла видеть моего лица. Иначе она не стала бы выдвигать сейчас такие предложения.

– Моя дочь не нуждается в помощи психиатра, – тихо возразила я. – Присутствующие здесь взрослые в нем нуждаются больше, чем она.

Мама покачала головой, но спорить не стала. Она почувствовала мое напряжение.

Я не могла вернуться сейчас в гостиную. В этот миг я ненавидела их всех. Мне хотелось схватить Иришку и исчезнуть, но в кухню уже вплывала Элла Горина.

– Погадаем? – промурлыкала она.

Я совсем забыла, что идет святочная неделя и в нашем доме принято гадать. Вот и нашелся предлог хотя бы на время исчезнуть из гостиной.

Наверху, в комнате Киры, было почти светло от луны. Ксюха притащила блюдо с водой и пошла искать свечи.

– Не надо так переживать. – Элла обняла меня. – Если бы ты знала, сколько хлопот доставляла нам Ника! Помнишь, какая она была непоседа?

Конечно же, я помню, какой была в детстве Ника Горина. Когда они приезжали к нам, она подбивала меня гулять по крышам. Однажды я даже согласилась на ее авантюру. Я, кажется, уже училась в институте, а ей было лет девять-десять. Мы залезли на чердак новой девятиэтажки и оттуда выбрались на крышу. Жуть! Я до сих пор удивляюсь, как нас не сдуло оттуда ветром. Элла, пожалуй, не в курсе, как забавлялась Ника в подростковом возрасте. От меня у той секретов не было. Ника в красках описывала, как они с подружками забирались по пожарной лестнице на крышу местного Дома молодежи. После дискотек и субботних вечеринок там оставалось полно пустых бутылок. Так вот, девочки били эти бутылки. Стекло звенело, рассыпалось, образуя горы осколков. Крыша Дома молодежи становилась мечтой йогов. Нике доставляли удовольствие такие нестандартные развлечения.

Правда, я совсем не помню, какой была Ника, когда ей было четыре, как сейчас Иришке. В то время я, вероятно, слишком была занята своими собственными переживаниями.

– Девочки! Знакомый Лены явился, – заявила Ксюшка. – С цветами…

Пришлось спуститься. Знакомого звали Женей, и на вид ему было около сорока. Это был человек из толпы. На таких не задерживается взгляд. Но после первых же нескольких общих фраз, произнесенных Женей, стало ясно, что если бы Игорь не заупрямился и приехал с нами на юбилей, ему было бы с кем пообщаться. Он бы общался с Женей, ибо они – одного поля ягоды. Такие вещи обычно как-то сразу чувствуешь.

– Женечка мой! – повис на нем Кирюша и сразу заканючил: – Фейерверк будем делать?

Женя ответил, что фейерверк будет позже, когда основная часть юбилея закончится. Достал из кармана цветные календарики и разделил между детьми.

Настроение мое потихоньку выравнивалось. Таня подготовила поэтический монтаж, который мы должны были прочесть по бумажкам. Женя любезно согласился участвовать. У Тани и костюмы были готовы – мы нарядились в детсадовских детей, взяли в руки шарики и началось… Юбилей закрутился, одно перетекало в другое, и никому не было скучно. Танцевали, потом папа принес гитару, и Горин играл, а мама и Элла пели романсы.

Кирюша все канючил:

– Когда фейерверки, когда фейерверки?

И вдруг мы вспомнили про гадание и убежали наверх. Зажгли свечу. Вода в миске поблескивала таинственно.

– Кто первый? – шепотом спросила Ксюшка.

– Пусть Лена. Она не замужем.

– А твой Женя… женат? – поинтересовалась Элла. – Симпатичный мужчина.

– Конечно, женат, – вздохнула Лена. – Наверняка женат. Я, честно говоря, не успела поинтересоваться.

– А вы обратили внимание, как он с Кирюшей быстро нашел контакт?

– И с Иришкой.

– Дети чувствуют человека.

Лена зажмурилась и стала очень похожа на мою маму. Она обдумывала свой вопрос.

Лена растопила воск и вылила в воду. Он тут же рассыпался на мелкие капли.

– Ерундовина какая-то. На что похоже?

– Ну… яблоки, – предположила Ксюшка.

– Яблоко – символ греха, – вспомнила я.

– Точно. До чего же ты, Светланка, умная, – протянула Элла. – Тебя хоть в школе ценят?

– Ни слова о работе! – вскричала Лена. Она знала, что эта мозоль у меня болит.

– Загадала?

Все мои мысли, все мечты были связаны с Иришкой. Я и загадала – о ней.

Воск принял непонятную лохматую форму. Собака?

Пальцами я вытащила из воды то, что получилось, подняла к свету. Воск оставался теплым, податливым, готовым у меня в пальцах принять любую форму.

– Какая-то игрушка.

Дверь приоткрылась, полоска света разрезала комнату надвое.

– Что за тайное общество?

– Ника!

Вспыхнул свет, и в комнату ворвалась Ника Горина. Если сравнивать Нику с явлениями природы, то это – ураган. Торнадо. Не помню, видела ли я ее когда-нибудь с книжкой на диване или в кресле перед телевизором.

– Мамсик? И ты здесь? – Ника расхохоталась. – Все гадаешь на женихов! Жесть!

– Нос проколола! – ужаснулась Лена.

– А это там внизу твой новый дядечка? – подмигнула Лене. – Мент?

– Почему – мент? – не поняли мы.

– На нем написано, – отмахнулась Ника.

– Кажется, он охранником работает, – пожала плечами Лена.

– Значит, бывший мент.

Я всегда удивлялась ее способности с первого взгляда распознавать людей.

– Ты поздравила Киру Георгиевну? – поинтересовалась Элла. – Поедешь с нами?

Ника сначала кивнула, затем отрицательно покрутила головой. В порядке очередности вопросов.

– Время детское, мам. Мы в клуб, меня не ждите.

– Ты за рулем?

– Ну да…

Ника уже, пританцовывая, двигалась спиной к двери, на ходу раздавая нам воздушные поцелуи. Танцевали одновременно все ее части тела – длинные стройные ножки, гибкие изящные руки в браслетах с тонкими, унизанными кольцами пальчиками, милая головка с новым жгуче-черным цветом волос, узкие, почти мальчиковые, бедра и маленькая грудь.

«Танцуй, пока молодой…» – хотелось пропеть ей вслед, но она не нуждалась ни в нашем одобрении, ни в нашем осуждении. Она жила какой-то своей, недоступной и непонятной для нас жизнью.

– А ну-ка дыхни! – приказала Элла, на что Ника изящно изогнулась в нашу сторону и дунула на нас. Ее дыхание – смесь восточных благовоний и свежего ветра. От нее не пахло вином. Но я одна, пожалуй, поймала при этом ее взгляд. Это был взгляд взрослого человека, разговаривающего с детьми. Взгляд человека себе на уме.

Элла вышла вслед за дочерью. Ксюшка выключила свет.

– Теперь моя очередь.

Я решила спуститься и проверить Иришку. Иногда я начинала чувствовать, как она скучает без меня. На этот раз интуиция меня подвела – Иришка сидела рядом с Женей и разглядывала цветные картинки. Она даже не взглянула в мою сторону. В гостиной играли в «Золотого дурака».

– Светуль, включи самовар, – попросила мама.

На кухне Рома Горин разговаривал по телефону. Такой разговор Игорь называет «сюси-пуси».

– И я тоже, – приглушенно ворковал Рома. – Ну а я-то… Ну, не обещаю. Сейчас? Какая ты… Ну-ну. Ну попробую…

Я включила самовар, и тот с ходу начал свою песню.

Рома оглянулся и увидел меня. На его лице сохранялось все то же блаженно-пьяное выражение, с которым он разговаривал по телефону.

– Светик, – кивнул он, – не надумала бросить свою школу и устроиться ко мне в магазин? Я расширяться буду.

Я пожала плечами:

– Игорь говорит, нельзя работать у друзей: или дружить, или работать.

– И это правильно! – улыбнулся Рома. Глаза его были полны масла. Я не видела его любовницу, но Ксюшка говорит, что она ровесница Ники. – Но и нельзя жить так, как вы живете, – с мягкой улыбкой возразил он.

Я почему-то не ушла, когда он начал развивать эту тему. Вот Игорь умеет как-то сразу обрывать тех, кто учит жизни, а мне воспитание не позволяет.

– Пусть тогда муж зарабатывает, котенок. Толкай его. Я ему тысячу раз предлагал экспедитором ко мне. Чернов предлагал ему начальником охраны. Выбор за ним. Инженерами работают теперь только динозавры.

– Значит, мы – динозавры.

Рома снова посмотрел на меня маслеными глазами. Он наверняка обдумывал, как улизнуть отсюда, под каким предлогом.

– Светка, если надумаешь, обращайся без вопросов. Мои продавщицы зарабатывают как минимум в два раза больше, чем учителя.

– Какой я продавец? – пожала я плечами. – Я – училка.

– Да отличный получится продавец! Во-первых, у тебя язык подвешен, укалякаешь любого. Во-вторых, голос приятный. Ну и, что немаловажно, – внешние данные хорошие.

– Спасибо, Рома, я подумаю.

– Ну, думай, думай. Время терпит. Игорю привет.

Рома вернулся в гостиную, и я слышала, как он прощается, ссылаясь на срочные дела.

– От нашей семьи остается представитель в лице Эллочки.

Он обволакивал всех взглядом, полным любви. Я заметила – пьяный человек или всех любит, или всех ненавидит. Одно из двух. Без середины.

Когда Рома ушел, неприятный привкус разговора с ним догнал меня, и я начала злиться на своего мужа. Ну действительно, почему мы так живем? Мы одни из нашей большой компании ездим на старой машине, доставшейся нам от родителей Игоря. «Шестерка» считается белой, хотя после ремонта одна дверца серая – до покраски дело не дошло.

Мы одни живем в Простоквашке, в хрущобе, которая нам досталась от Игоревой бабушки. Всегда тянем от зарплаты до зарплаты. Сначала платили кредит за компьютер, затем – за мягкую мебель. А одежда? А обувь? А непредвиденные расходы? Я постоянно думаю о деньгах. А так хочется не думать о них совсем…

Я расставила чашки сервиза и принялась разливать чай.

Лена и Ксюшка спускались вниз, и обе щурились после темноты.

– А где Кирюша? – первым делом поинтересовалась моя тетка.

Все, кто находился в гостиной, уставились на нее.

– Мы думали, он с вами, – ответила мама, – наверху.

– Здрасьте! – всплеснула руками Лена. – А мы были уверены, что он с вами внизу!

– Кирю-юша! – протяжно прокричала Кира.

Папа отправился по комнатам искать племянника.

Элла вышла на кухню и стала кому-то звонить:

– Можешь приехать прямо сейчас, солнце мое… Это рядом с площадью. Да, выхожу…

Она была более сдержанна в разговоре, чем ее муж, но все же это были те же «сюси-пуси».

– Все, убегаю, – окинула она меня рассеянным взглядом. Вместо масла в ее глазах стоял сиреневый туман.

– А чай?

– Чай с пирогом? Боже упаси! Диета, диета…

Она проплыла в гостиную, расцеловалась с Кирой, просочилась меж гостей и растворилась в прихожей.

Как только закрылась дверь за Эллой, пронзительно затрезвонил раритетный телефон времен товарища Хрущева. Трубку взяла Таня. По ее эмоциональному лицу без труда читалось – произошло нечто невероятное. Положив трубку, она с минуту тупо смотрела на всех нас. Затем виновато произнесла:

– Звонили из травмпункта. Кирюша у них.

– Что он там делает? – спросила Кира.

– Он… кажется, его сильно избили на улице. Но переломов вроде бы нет…

– Кто? Когда? – крикнула Лена. Я даже не подозревала, что она способна так кричать. – Почему он оказался на улице?!

Она металась из гостиной в прихожую и обратно, срывая с вешалки чужую одежду, не в силах найти свою.

– Я поеду с тобой, – сказала я и вытащила из кучи обуви наши сапоги.

– Я с вами, – вызвался Женя. – Нужно заявить в милицию.

– Их нашли уже, – пискнула Таня, которая до сих пор прижимала раритетную трубку к своему животу. – Поймали.

– Кого?

– Тех двоих парней, что Кирюшу побили. Сказали, чтобы вы сначала в милицию заехали насчет заявления, а потом в травмпункт. Это по пути.

– Я с вами, – решила мама, но Кира ее остановила:

– Пусть с девочками едет Женя, а машину поведет Коля – он самый трезвый. И останется место для Кирюши.

У Киры такой тон, что ее невозможно ослушаться. Папа пошел за машиной.

Через минуту мы уже ехали темными улицами к отделению милиции. Лену трясло, я держала ее ледяные ладони в своих.

В дежурке отделения милиции мы увидели двух хорошо одетых парней не старше Кирюши. Только они были, что называется, нормальными. Мне почему-то бросился в глаза объемный вязаный шарф на одном из них. Больше никаких деталей я не запомнила, поскольку дальнейшее действие стало разворачиваться столь стремительно, что стало не до деталей. Лена ураганом пролетела мимо меня и с лету, ни слова не говоря, набросилась на хулиганов. От звона раздаваемых пощечин душный воздух в дежурке завибрировал.

– Ты че, тетя, оборзела? – сказал тот, что в шарфе. Но уже в следующую секунду он слетел со стула – Женя, который вошел в помещение следом за нами, вмазал ему по физиономии.

Второй парень поспешно закрылся руками, и в это время появился дежурный:

– Что тут за самосуд?

Но, увидев Женю, дежурный воскликнул:

– Какие люди! Евгений Викторыч! Какими судьбами?

– Да вот пришлось… – По его скулам гуляли желваки.

– Хулиганы достают?

– Отморозки! – тяжело дыша, проговорил Женя. – Вдвоем на одного! Больного!

Лицо у него побагровело. Я впервые видела, чтобы человек так реагировал на событие, не касающееся его лично. Тем более что Ника оказалась права и Женя действительно бывший мент. Мне казалось, что эта профессия накладывает на людей налет некоторого равнодушия, что ли? Привычки сталкиваться с преступлением. Поэтому реакция Жени меня так удивила.

– Вы об этом сильно пожалеете, – сказал тот, что в шарфе. Приятель помог ему подняться. Пострадавший держался за нос, всячески изображая серьезность своей травмы.

– Да у него кровь! – взвизгнул приятель и оглянулся на дежурного.

– Удивительно, – скривился Женя, – я всегда считал, что у таких отморозков нет ни сердца, ни крови.

– Пожалеете. Пожалеете, – приговаривал подросток, потирая свой нос.

– А ты там не умничай, – посоветовал дежурный. – С отцом будешь умничать, когда он за тобой приедет.

– За мной дядя приедет, – с какой-то особой интонацией ответил тот.

После заполнения необходимых бумаг мы уехали в травмпункт, где нас ждал Кирюша.

Он сидел на кушетке с видом обиженного ребенка. Надутый, сердитый и беспокойный. Лена подлетела к нему, стала трогать, осматривать и обнимать. Лицо у Кирюши было разбито, губа в крови.

Женя разговаривал с дежурной медсестрой.

– Переломов вроде бы нет, в основном ушибы мягких тканей, – сказала она. – А вот насчет сотрясения вам в больнице скажут. Надо понаблюдать.

– Не пойду в больницу, – заявил Кирюша.

Он говорит басом, но выражение лица при этом и повадки остаются совершенно детскими. На первый взгляд Кирюша ничем не отличается от сверстников – такой же долговязый, нескладный, как большинство подростков. Разве что слишком сутулится и прячет глаза от чужих. А интересы у него детские.

Он в тот вечер достал всех своим фейерверком, но взрослым было не до него. Мы обычно запускаем фейерверк ночью, часов в одиннадцать, когда разъезжаются гости. Но Кирюше стало скучно, и он решил купить хотя бы петарды в ближайшем киоске, чтобы устроить стрельбу во дворе нашего дома и напугать гостей. Но до ларька не дошел, его заметили те самые двое подростков. Они спросили закурить, Кирюша их послал, это он умеет. Ну, тут они его и отколошматили.

– Они меня ногами пинали, – вытягивая губы и шмыгая носом, доложил Кирюша. – Они злые придурки.

– Кирюша, надо в больницу, – в один голос воскликнули мы трое.

– Не поеду!

Мы по очереди уговаривали его, суля поход в аквапарк, злополучный фейерверк и много такого, что могло соблазнить его непростую натуру. Пришел папа и присоединился к нам.

Кирюша уперся.

Женя с папой вышли на крыльцо покурить.

– Мамашки, вы уж решайте, – встряла медсестра. – Чтобы к нам потом никаких претензий.

– А вы-то при чем? – огрызнулась Лена. Она выглядела взвинченной и усталой. Ей в таком состоянии лучше ничего не советовать, и я молчала.

– Как это – при чем? А если ему дома плохо станет? Вы потом меня и обвините.

– Сказал, не поеду в больницу! – повторил Кирюша и обиженно махнул рукой на медсестру, как это делают маленькие дети. – Домой хочу! К бабуле Кире!

– Домой! – решительно поднялась Лена.

– Так вы что же, в больницу не поедете? – уточнила медсестра.

– Не поедем, – ответила Лена.

– Ну, воля ваша.

Медсестра взяла выписку, которую только что заполняла, и разорвала на мелкие кусочки.

– Что вы сделали? – не поняла я.

– Я сняла с себя ответственность, – любезно ответила она. – Ваш ребенок – ваше право. Я вас предупредила.

Мы вышли на крыльцо, и первое, что предстало нашим глазам, – отъезжающая от крыльца милицейская машина. Папа стоял как изваяние, в застывшей руке дотлевала сигарета.

– А где Женя? – спросили мы.

– Ничего я не понял. – Папа пожал плечами. – Подъехала милиция, Женю попросили проехать с ними. Надели наручники, запихнули в машину и увезли.

– Так, все! – занервничала Лена. – Домой!

Напрасно она надеялась, что крыша нашего дома – теплого, старого и надежного – принесет долгожданный покой.

Едва мы переступили порог, мама сообщила:

– Звонил Женя из милиции. Его арестовали за то, что он парня побил. Он просит тебя, Лена, приехать к нему.

Лена опустилась в кресло. И остальные расселись в гостиной – кто где. Все молчали, а Кирюша ел салат.

– Свои же менты сдали! – поразился папа. – Видимо, эти отморозки оказались чьими-то сынками.

Иришка уже спала наверху, и мне ужасно хотелось подняться к ней и вытянуться рядом.

– Кирюша должен лечь в больницу, – наконец прозвучал голос Киры.

– Я не хочу! – с набитым ртом проговорил Кирюша. Но Кира только подняла ладонь, и он замолчал.

– Сейчас у нас нет никаких свидетельств о том, что он пострадал. А вот обидчик, похоже, времени не теряет. Сейчас он ляжет в больницу и окажется единственным пострадавшим.

– Не единственным, – напомнила я. – Еще – Женя.

– Ну да. Женя окажется крайним, – согласилась Кира.

Кирюша продолжал канючить, но уже не так уверенно.

– Дорогой, – обняла его Лена, – ну скажи, что ты хочешь, чтобы мы тебе подарили? В обмен на то, что ты ляжешь в больницу?

Кирюша задумался. Все замерли, ожидая.

– «Жиллетт» – лучше для мужчины нет, – наконец заявил он.

– Купим, – кивнула Кира. – Лидуся, собери его. Да напоите Лену чаем!

Остаток ночи ушел на то, чтобы устроить в больницу Кирюшу и обсудить случившееся. Надо было выручать Женю. Пришли к выводу, что самым внушительным и представительным из нашей компании является Рома Горин. С утра Кира принялась названивать ему.

Рома явился ближе к обеду и с порога заявил:

– Дело – швах.

Он уселся в кресле, мы все столпились вокруг него.

– Один из этих молокососов, тот, которого Женя справедливо поучил жизни, оказался родным племянником начальника ГИБДД.

– При чем здесь ГИБДД? – не поняла тетя Таня.

– ГИБДД, дорогая моя Татьяна Викторовна, при всем, – хмыкнул Рома. – Выше начальника ГИБДД не прыгнешь. Портить отношения с этим дядей даже мэр не станет.

– Влип Женя, – сказал папа. Впрочем, это уже все поняли.

– Прекрасно! – патетично воскликнула Кира. – Был этот сопляк преступником, стал пострадавшим. Зачем вообще Женя потащился с вами в милицию?

– Мам, ты же сама его отправила! – воскликнула моя мама, и была права.

– Что же теперь будет? – спросила я.

– Что будет? – Рома живо обернулся. – Женю будут держать до тех пор, пока Лена не заберет свое заявление.

– Обидчик моего внука должен быть наказан! – заявила Кира. Все посмотрели на Лену. Все-таки Женя считался ее новым мужчиной, и он всем понравился.

– Я буду добиваться справедливости, – заявила моя тетя.

– Молодец, – подытожила Кира.

Глава 2

Каждый понедельник я вхожу в интернат с замиранием сердца: что-то ждет меня после выходных?

Едва я попала в длинный коридор этажа начальных классов, от пестрой массы детей отделилась рыжая точка и устремилась в мою сторону.

Карина Грошева бежала, как умеет бежать только она, словно ей на старте свистком была дана команда «марш!», а на финише ждет заветный приз. При этом в затылок дышат сильные, тренированные соперники.

Призом являюсь я. Соперники Карины – весь мой 2-й «Б», который толпился у дверей класса, ожидая меня.

Девчонка – рыжая, маленькая, стремительная, как пуля, ударилась головой о мой живот. Я и охнуть не успела, как она обхватила меня цепкими ручками. Сжала, как прищепка.

– Светланочка Николаевна! – выдохнула она и прижалась к моему животу щекой и ухом.

– Здравствуй, Карина, – спокойно сказала я и провела легонько по ее волосам. – Как прошли выходные?

Пока мы шли по коридору, она крепко держала меня за талию и заглядывала в глаза. Ее взгляд умоляющий. Я бы даже сказала – он выражал муку. Она словно не слышала вопроса, но я знаю, что это не так.

– Вы такая красивая с-сегодня, – с умилением промолвила она. – У вас новый к-костюмчик…

Я поймала на себе хмурый и насмешливый взгляд Паши Скворцова. Хотелось бы отцепить от себя Карину, но это не так просто.

Девочка немного заикается. Когда начинает спешить или волнуется, это особенно заметно. Заикание сильно осложняет ей жизнь. Мальчишки обожают ее передразнивать.

Едва мы зашли в класс, Карина начала взахлеб отвечать на мой вопрос:

– Без вас было так с-скучно, Светлана Николаевна! В субботу была уборка, потом б-баня. На ужин давали п-п-печенье. Вечером смотрели с-с-сериал, а Кузьмичева из восьмого класса подралась с Г-г-гусевой. А вы уже знаете, что Гусева б-бе-беременна?

Я еще раз тщетно попыталась отцепить от себя Карину и ответить на приветствия остальных детей. Мальчики старались привлечь мое внимание потасовками между собой, новыми трюками и всякими глупостями. А девочки стремились до меня дотронуться, а если повезет – занять место Карины. Но это было нелегко. Грошева смотрела мне в глаза нежным, преданным взглядом, а сама потихоньку отодвигала конкуренток свободной рукой и даже ногой. Но дети теснили ее. Я же всегда стараюсь уделить внимание каждому – до того, как прозвенит звонок.

Я провела по стриженой голове Вовы Ширяева, другой рукой обняла Таню Репину, попутно задала вопросы:

– Катя, ты читала? Проверим сегодня. Коля, покажи руки. Молодец, сделал, что я просила. Что, Юлечка, ты мне хочешь показать?

Они все еще толпились возле меня, потихоньку толкаясь и щипая друг друга, когда Юля Зуйко, приходящая, домашняя девочка, достала из своего портфеля и торжественно понесла мне свое достижение – собственноручно связанный шарф.

– Сама связала? – изумленно ахнула я. Мне действительно в диковинку такое. Сама я ни вязать, ни шить не умею.

Интернатские девочки ревниво затихли. Карина все еще держала меня за талию.

– Бабушка только показала. Это легко. – Юлино личико дружелюбно и доверчиво. У нее карие глаза, что роднит ее для меня с моей Иришкой. Мне очень симпатична Юля. – Тут нетрудно. Лицевая, изнаночная, лицевая, изнаночная.

– Молодец! – похвалила я. – У меня никогда не хватало усидчивости самой связать что-нибудь.

– Я вам к Восьмому марта обязательно свяжу такой же! – заявила Юля, и я ничего не успела ответить.

– Врешь ты все! – крикнула Карина, и лицо ее стало красным, веснушки потемнели. – Это твоя б-б-бабушка вязала, а не ты!

– Нет, я! – попыталась защититься Юля. – Я показать могу!

Карина оторвалась от меня, схватила шарф и швырнула в Юлю.

– Бешеная! – возмущенно воскликнула Юля, поднимая шарф.

Образумить Грошеву мне не удалось, она уже не видела меня. Она вцепилась в Юлю как клещ. В глазах – ярость, даже ненависть.

Юля завизжала. Ширяев и Скворцов бросились к дерущимся, но они мне только мешали. Я прыгала вокруг детей и кудахтала, как клушка.

– Карина! – крикнула я. – Прекрати сейчас же!

– Мама! – отчаянно завопила Юля, закрывая расцарапанное лицо.

Мальчикам удалось схватить Карину и даже оттащить ее от жертвы, но и им досталось. Грошева вертелась волчком, при этом шустро орудовала кулаками и локтями. Она била куда попало. В такие минуты мне кажется, что маленькая Грошева обладает силой взрослого мужчины. Но это всего лишь поведение затравленного зверька. Она кусает, царапает и пинает одновременно.

– Девочки, зовите медсестру, – приказала я, и Таня Репина сорвалась с места. За ней устремилась Катя.

– Ширяев! Скворцов! – выкрикнула я. – Да отойдите же вы оба!

Ширяев разозлился и от этого начал браниться:

– Дура! Шалава! Шлюха! П…да!

Весь запас своего мата Вова охотно вывалил на Карину. Мой невнушительный голос утонул в криках 2-го «Б».

Красная, растрепанная, с перекошенным лицом, Карина вдруг бросила в лицо горько ревущей Юльки:

– Зови, зови свою мать! Не н-нужна ты ей! Твоя мать – б…ь!

Юлины глаза на миг распахнулись, и в следующее мгновение плач перешел в рыдания.

На пороге выросла школьная медсестра Зинаида Карповна – и вовремя. Грошева уже лежала на полу, задыхаясь от рыданий, и билась головой об пол, сучила ногами.

– Ну, ну, моя милая, – приговаривала Зинаида Карповна, решительно направляясь в сторону Карины. Истерика внезапно прекратилась. Грошева сдулась, как проколотый шарик. Зинаида Карповна легко подняла девочку и понесла на руках, прижимая к груди, как трехлетнего ребенка. Грошева на руках медсестры – обмякшая и бессильная, как тряпочная кукла.

Еще минут десять от урока ушло на то, чтобы успокоить рыдающую Юльку. Чистенькая, ухоженная, ласковая Юлька вздрагивала всем телом, икая от слез. От нее пахло мылом и корицей.

Я погладила ее по спине и пробормотала что-то утешительное. Мысли мои были о пропавшем уроке. Только бы на шум не явилась завуч. В интернате за глаза ее называли только по фамилии. Кондратьева – очень суровая женщина. Хотя я лично пока с ней не сталкивалась.

– Не слушай, Юля, что эта Грошева говорит про твою маму, – вклинилась Оля Ланочкина. – Она просто завидует, что у тебя бабуля есть. У самой-то Грошевой только мать, да и та к ней не приходит.

Кое-как мне удалось усадить перевозбужденный класс – девять мальчиков и восемь девочек, девятая – в медпункте. У нас – русский язык.

Я снова не укладывалась в план урока. Больше половины детей не усвоили материал предыдущей темы, и я, дав задание двоим, с остальными начала заново.

Двое – это Юля Зуйко и Саша Шадт. Оба они живут дома с бабушками. Эти дети приходящие, они обогреты и обласканы теплом своих бабушек. Иногда мне хочется сказать этим бабушкам: «Заберите отсюда детей! Отдайте их в нормальную школу! Пока не поздно!»

Но что я буду делать без этих детей и без этих бабушек?

К концу урока возвратилась Грошева – тихая, смирная. Она не смотрела на меня.

– Садись, Карина, – разрешила я.

На математике новое ЧП – Ширяев расковырял бородавку.

– У меня кровь, – показал он, и сидящая рядом Оля Ланочкина побледнела.

– От бородавки бывает заражение крови, – компетентно заявил Скворцов. – Бородавка – как родинка.

У Ширяева задрожала губа. Снова у нас медсестра.

– Да я у вас скоро пропишусь, второй «Б»! – шутит она.

Мне не до шуток. Я вымотана двумя уроками напрочь. Мне срочно необходимо человеческое участие.

После второго урока у меня окно, я отправилась искать Анжелу. Это наш школьный психолог, и еще она выполняет работу воспитателя. Мы близки по возрасту, и поэтому иногда чаевничаем вместе.

Увидев меня, Анжела включила электрический чайник и вытряхнула из сумки конфеты «Коровка».

Я взяла чашку – руки у меня тряслись.

– Не могу больше. Чувствую себя беспомощной с этими детьми. Они меня с ума сведут.

– Съешь конфетку, – улыбнулась Анжела. Слушая меня, она никогда не делает сочувствующего лица. Может быть, благодаря этому я выдерживаю здешнюю школьную жизнь.

– Ненавижу понедельники. В этот день мои дети неуправляемые. У них просто крышу сносит. Моя Грошева в этот день просто безумная.

– Понедельник – день тяжелый, – согласилась Анжела, наливая чаю.

– Может, дело в том, что они за выходные от дисциплины отвыкают?

– Мимо. – Анжела вынула пакетик с чаем и с видом факира закрутила нитку. – Сразу видно, что ты уроки ведешь, а по интернату дежуришь редко.

– Ну так раскрой мне секрет!

Анжелка любит обжигающе горячий чай, я же пью, когда он немного остынет.

– По выходным они ждут своих матерей. К некоторым ведь приходят, навещают. Остальные тоже ждут хоть кого-то. Чуда ждут. Это мучительно для интернатских – выходные. Кто-то уходит в гости к родственникам, но большинству некуда идти.

– Ну, это я могу понять – взрослые не приходят, взрослые виноваты… Но моя Грошева кидается на детей. Иногда мне кажется, что она кого-нибудь покалечит! Прошлый раз она швырнула Репину о подоконник, та подбородок до крови разбила!

– Ну, Карина – особый случай. А взрослых она готова обожать, правда?

– Да. – Я удивлена. – Ты знаешь почему?

– Ты просто, Свет, не очень еще изучила своих учеников. А мне пришлось. У меня на них досье. Твою Грошеву родила мать-малолетка. Бедолаге пятнадцати не было, когда залетела. Вот и представь – подружки на танцы бегут, по женихам, а у нее орущее чадо в подоле.

– А бабушка?

– Бабушка такая же непутевая, как мать. Ты, говорит, родила, сама и расхлебывай. И вот мать-малолетка одна, с орущим кульком, который раздражает. Весело?

– Ну и?

Анжелка подлила себе еще чаю и взяла конфету.

– Мать твоей Грошевой лупила свою дочь с пеленок. Повод был не нужен, Карина виновата уже в том, что родилась. Знаешь, как она ее воспитывала? Она швыряла ее об стенку, таскала за волосы, привязывала к кроватке. Девчонка готова была ползать перед ней на карачках, лишь бы заслужить одобрение, хоть один ласковый взгляд, хоть намек на улыбку. Но получала одни пинки. И это – от самого близкого и любимого человека. А чего ждать от остального мира?

Мой чай остыл, я забыла про него.

– Ненависть – это обычный язык общения, которому обучила мать. Теперь Карина борется за каждую каплю любви взрослого человека, зная, что дети заслуживают лишь ненависть.

Я слушала Анжелу, и меня слегка подташнивало.

– Откуда ты все это знаешь?

Я читала личные дела. Там лишь скупая строчка – мать лишена родительских прав. Там нет подробностей, это я знаю точно.

– Судья – моя знакомая. Она вела дело Грошевой. А иск подали соседи, которые все это наблюдали. Ты пей чай-то, остыл уже совсем.

В дверь заглянул Паша Скворцов.

– Ты почему не на физкультуре? – поинтересовалась я.

– У меня освобождение. Я к вам, мне нужно…

Скворцов покосился на Анжелу – при ней он говорить не станет. Психолог для детей что-то близкое слову «псих». Воспитатели пугают психологом.

Пришлось спуститься в свой класс.

– Что у тебя, Паша?

Скворцов достал из парты пакет и положил его передо мной. Вид у мальчика был хмурый и обиженный.

– Я это не надену.

– Что это?

В пакете лежали новые серые брюки с биркой. Я слышала, что в субботу интернатским выдавали одежду. Брюки как брюки.

– Мне таких не надо, – запыхтел Скворцов.

– Почему?

– Они велики. И вообще, такие никто не носит.

– Зато это бесплатно, – напомнила я. – Ты подходил к завхозу, чтобы обменять?

– Она сказала, что других нет.

– И ты принес мне…

Скворцов замолчал, я тоже. У меня внутри закипел протест. Анжела советует перед тем, как что-то сказать детям, в уме досчитать до десяти. Или выпить стакан воды. Я начала считать.

– Если бы я умела шить, Паша, я бы ушила их для тебя. Но я не умею.

Скворцов пожал плечами. Его мало волновали мои проблемы. Он требовал свое.

– Я такое не надену, – повторил он. – Всем дали нормальные, а мне какие-то уродские.

– Тогда отдай своей маме, и пусть она ушьет их для тебя. – Я понимаю, что использую запрещенный прием. Рядом со своими учениками я не чувствую себя взрослой и обижаюсь, как на равных. Ну в конце концов, почему он требует с меня, а не требует с матери? Это ее обязанность!

Возникла небольшая заминка, но Скворцов нашел оправдание:

– У нас нет швейной машинки.

– И что же ты предлагаешь? – недоумевала я.

– Я не знаю. Заберите. Мне не надо. – Он упрямо гнул свою линию.

– Мне – тоже! – возмутилась я.

Я знаю одно – с этими детьми нельзя раскисать. Нельзя показывать слабость, нельзя им потакать. Нужно тоже гнуть свою линию.

– Ты пойми, Паша, я – учительница. Я отвечаю за то, чтобы ты умел читать и писать. А также чтобы ты научился считать. Это тебе пригодится в жизни.

Мне хотелось сказать: «А одеждой должна заниматься твоя мама. Но твоя мама пьет. И я ее ни разу не видела. Она не была ни на одном родительском собрании. Она не хочет даже прийти и поинтересоваться, как учится ее сын-второклассник, что он ест и кто его товарищи…»

На слове «товарищи» я как раз дошла до десяти.

– А за одежду отвечает ваша воспитательница, – закончила я вслух.

Скворцов молча подошел к моему столу, стащил с него пакет со штанами и возвратился за парту. Он не смотрел на меня. Наверное, он меня в эту минуту ненавидел. Меня, а не свою непутевую мать.

– Ты читал дома?

Скворцов пожал плечами.

– Доставай книжку и читай вслух, – приказала я.

Я сидела, подперев голову кулаком, и слушала отрывок из «Детства Темы» в исполнении Скворцова. Читал он сносно.

Чувства мои менялись, как в калейдоскопе. Неплохой ведь мальчик… Неглупый, по-мужски упрямый. Наверняка рано начал ходить, говорить, все без проблем. Только его маме это все равно. Почему у таких бесшабашных мамаш рождаются умные, здоровые дети? Занимайся с ним, уделяй достаточно внимания, и он может быть отличником.

А между тем, как сказала черепаха Тортилла маленькому Буратино: «За твою жизнь я не дам и ломаного гроша…»

После четвертого урока – обед и самоподготовка. Мы делали домашнее задание. Ширяев вел себя по-хамски – вставал без спроса, выходил из класса, залезал под парту. Он жаждал моих замечаний, я не реагировала внешне, но нервы звенели от напряжения. День тянулся бесконечно, и я не верила, что он закончится.

После продленки я осталась проверять тетради и присматривать за дежурными. Дежурили Зуйко и Шадт. Я нарочно их ставлю вместе – оба домашние. С этими двумя я отдыхаю. Саша Шадт мыл доску, Юля Зуйко поливала цветы. В проверку тетрадей вклинился звонок Лены.

– Ты можешь себе такое представить? – возмущается она. – Их положили в одну палату!

– Кого?

– Кирюшу и этого Лешу Зимина, у которого дядя – начальник ГИБДД.

– Они что, издеваются? – Я даже подскочила.

Шадт и Зуйко бросили свои занятия и с интересом уставились на меня.

– Мы с Кирой уже ездили скандалить в больницу. Нас даже не пустили в отделение!

– Но чем они объясняют?

– Говорят, что в нейрохирургии всего две палаты и других мест нет.

Отчаяние моей тети вливалось в меня через телефон.

– Я с ума сойду, Свет, – пожаловалась она. – Что за дурдом?

«Я тоже», – захотелось сказать мне, но я воздержалась. Лене нужна поддержка.

– А с чем положили этого Лешу?

– Вроде как Женя его избил. Диагноз скрывают.

– Ты была у Жени? – вспомнила я.

– Нет. – Лена сделала паузу и продолжила: – К Жене я без тебя не поеду. Ты сможешь приехать сегодня?

Мне хотелось сразу ответить «нет». У меня заканчивался выматывающий рабочий день. Я была выжата как лимон. Я едва успею забрать Иришку из сада и забежать в магазин. У меня ужин не готов, а Игорь придет в семь… Я не в состоянии тащиться сейчас через весь город…

– Зачем я тебе? Вам лучше поговорить с глазу на глаз.

Я все еще надеялась увильнуть от неизбежного.

– Пусть там, в милиции, не воображают, что он мой любовник. Так ты приедешь?

– Постараюсь…

Лена моментально отключилась, и я соображала, как быть с Иришкой.

В дверь класса кто-то стал скрестись.

– Разрешите? – заглянула бабушка Юли.

Тамара Павловна – женщина скромная, но с достоинством. Из тех, кто носит шляпки и не сидит на лавочке у подъезда. Ее приход означает конец моего рабочего дня. Я всегда радуюсь ее приходу.

– Юля, Саша, собирайтесь, – разрешила я, и дети убежали в раздевалку.

Я должна рассказать о сегодняшнем инциденте с Кариной, но коротко. Время поджимает. В двух словах я обрисовала, что произошло.

Бабушка покачала головой.

– Что ж поделать? – вздохнула она. – Карина – несчастный ребенок. Ее пожалеть надо. Я Юленьку учу не обижаться на нее…

– Скажите, Тамара Павловна, – спросила я, чтобы поскорее увести от темы инцидента, – почему внучка живет с вами? У нее есть мать?

– Мать, конечно, есть, Светлана Николаевна. Но в таком случае говорят – лучше бы не было.

– Но это же ваша дочь, – напомнила я, одновременно пытаясь представить в подобной ситуации себя и маму. Или маму и Киру. Или Киру и Лену.

– Да, она моя дочь, но мы как чужие. Хуже, чем чужие. Ей не нужен ребенок, я не нужна. Ей нужны только мужчины.

– Юлина мать живет в нашем городе?

– Представьте себе, – воодушевилась бабушка. – Живет с мужиком нерусским. У них там содом и гоморра.

– Она к вам не приходит?

– Я отвадила. Как придет, так скандал. Денег с меня требует. Я не даю, начинает дочкой шантажировать. Не дай Бог вам пережить такое, что я переживаю, милая Светлана Николаевна.

– А давно Юля живет с вами?

– С трех лет. Моя дочь, как разошлась с Юлиным отцом, начала мужиков менять, как перчатки. Ребенок брошеный, неухоженный, каждую неделю новый папа. Это нормально?

Я покачала головой.

– Вот и я не могла смотреть на такое безобразие. Забрала девочку.

– Юля – молодец, – похвалила я, складывая тетради в стопку. – Она старательная, ответственная. Я только опасаюсь влияния, которое на нее может оказать окружение. Ведь детки-то у нас, сами понимаете…

– Прекрасно вас понимаю, – опередила меня Тамара Павловна. – Но все же для нас учиться в этой школе – выход. С материальной точки зрения. Здесь кормят бесплатно три раза в день, учебники бесплатные, другие льготы. Разве мне одной ее в хорошей-то школе выучить? Спасибо, в собесе подсказали Юленьку в эту школу отдать.

Шагая в детский сад, я старалась освободиться от мыслей о работе. Это было не так просто. Они шлейфом тащились за мной.

В детсадовской раздевалке толпились дети и родители. Только когда Иришка выглянула из группы и, увидев меня, расплылась в улыбке, я перестала думать о 2-м «Б».

Но в ритуал нашей встречи с Иришкой вклинился звонок Лены.

– Ты едешь? – напомнила она. – Я тебя жду! – В голосе моей тети угадывались слезы.

– Ты что, Лен? Не плачь!

– Да… А если этот Зимин там, в больнице, продолжает доставать Кирюшу? Я узнала, у них даже кровати рядом стоят!

Когда теперь я вспоминаю историю с Кирюшей, каждый раз приходит мысль о том, что где-то наверху событиями руководит Великий Режиссер. Мы ничего не знали о том, что происходило в палате номер двадцать четыре центральной городской больницы с той минуты, как туда привезли Кирюшу.

А происходило примерно следующее.

Кирюше в палате не понравилось. Скучно.

Он насчитал восемь кроватей, шесть из которых оказались заняты. Люди в палате обитали странные. Один мужчина сильно стонал – не мог ни сидеть, ни лежать. Только встав на колени на пол, он мог положить голову на кровать и в такой неудобной позе на какое-то время затихал. Кирюша попробовал обратиться к нему с вопросом, но мужчина закрыл глаза и на вопрос не ответил. Скучно…

У другого мужчины было забинтовано лицо, видны были только глаза. Увидев эту «мумию», Кирюша засмеялся, но его не поддержали.

Старик, что лежал ближе всех к двери, сказал:

– Ты не шуми, парень, все больные тут. Ляг.

Вошла медсестра, сделала укол тому, что стоял на карачках. Дед помог медсестре поднять мужчину, тот осторожно распрямился и вытянулся на своей койке.

– Ложись, – приказала медсестра Кирюше. – У тебя подозрение на сотрясение, тебе лежать надо.

Кирюша уже начал сожалеть о том, что поддался на уговоры родни и согласился остаться в этом неприятном месте. Никто из больных мужиков не изъявил желания сыграть с ним в дурака, сложить его пазлы или же пройтись погулять по больнице.

Кирюша загрустил. Он собрался позвонить домой и заявить, что передумал, когда открылась дверь, вошла медсестра и сказала:

– Встречайте еще одного битого.

Вошел мальчик лет шестнадцати, буркнул под нос «здрасьте», положил свой пакет на свободную койку.

– Смотрите тут у меня, братцы-кролики, чтобы тихо! – предупредила медсестра и вышла.

– Тебя тоже побили? – поинтересовался Кирюша и осторожно дотронулся до руки своего нового соседа.

Мальчик не отвечал, а только молча выкладывал в тумбочку мыло, щетку и разные мелочи.

– А как тебя зовут? – не отставал Кирюша, с первой минуты исполненный симпатии к мальчику, пострадавшему так же, как и он сам.

– Леша, – ответил тот уже более внятно. Он понял, что Кирюша его не узнал.

Ведь когда они с приятелем остановили его на улице, тоже особо-то не разглядели. Темно было.

Кирюша обидчика действительно не узнал. В его памяти остались не лица, а маски. Образы. Черные шапки и страшные улыбки.

У Леши же теперь был вид обычного мальчика. И на скуле у него имелась такая же ссадина, как у Кирюши, и ухо немного припухло.

– А меня – Кирилл. Будешь со мной в дурака играть?

– Раздавай, – согласился тот.

Они уселись на своих койках, а посередине поставили табуретку.

Медсестра заглянула и скрылась. Кирюша благополучно забыл, что несколько минут назад собирался звонить домой и жаловаться. В палате у него появился дружок.

Между тем мы с Леной явились на свидание в КПЗ. Женя выглядел плохо. На щеках проступила щетина, а в глазах пряталась тоска.

Мне стало неловко от того, что мы ничего не захватили из еды.

Лена повела себя так, будто это она сидела в КПЗ, а Женя пришел ее навестить.

– Что ты от меня хочешь? – первым делом спросила она. – Не надейся, заявление свое я не заберу. Обидчики должны быть наказаны.

– Ты права, – согласился Женя.

– Что они вам предъявляют? – спросила я.

– Зимин заявляет, что я повредил мальчишке носовую перегородку. Что при падении тот ударился головой, и теперь у него сотрясение мозга. Но вы же видели, я несильно его.

– Да легонько вообще, – охотно подтвердила я.

Моя Грошева сегодня гораздо жестче отколошматила Зуйко. И ничего, бабушка шума не поднимала.

– Чем это вам грозит? – спросила снова я, ибо Лена молчала.

– Сказал, что посадит, – вздохнул Женя. – И я ему верю.

– Зачем ты только поехал с нами! – подскочила Лена. В душе у нее происходила своя война. Я это чувствовала. У нее в душе болел Кирюша всеми своими болячками, и эта боль вытеснила все другие. – Тебя вообще не просили тащиться за нами. Только все напортил!

– Да не мог я иначе, пойми ты!

Женя вскочил и прошелся по тесной клетке комнаты свиданий.

– У меня сын такой же, как и у тебя, инвалид. Год назад его вот так же избили, как Кирюшу. Я год ходил по судам. Понимаешь? Год пытался этих ублюдков наказать цивилизованно! Ничего не вышло. Когда с твоим сыном это произошло, я не выдержал. Меня сорвало с катушек, свое вспомнилось. Понимаешь?

Мы с Леной, потрясенные, молчали. Но как оказалось, ход наших мыслей протекал совершенно различно.

– Так вот почему ты стал мне знаки внимания оказывать. Ты пожалел меня? – предположила Лена.

– Да при чем здесь это? – возразил Женя. – Просто я тебя уверяю – то, что я дал младшему Зимину по морде, будет его единственным наказанием в этом деле. И не сомневайся. До суда оно не дойдет.

– Ну уж нет! – вскочила Лена. – Я тебе не верю! Ты все врешь. И про сына своего, и про все. Так не бывает! И я доведу это дело до суда! И мне наплевать, что у него дядя – начальник ГИБДД! У меня нет машины и никогда не будет. И мне наплевать!

И Лена стала дергать на себя дверь, а Женя грустно смотрел на нее.

– Извините нас, – поднялась я.

Я ему почему-то поверила и про сына, и про суды. Меня занимало другое – а как же жена? Как после того, как такое случилось, он нашел именно такую же женщину, с таким же больным ребенком, прибился к ним? Ему что, своих проблем мало? Дома – жена с проблемами, в свободное время – любовница с теми же проблемами…

– Чем я могу вам помочь? – спросила я.

– Пожалуйста, попытайтесь узнать, какой диагноз поставили Зимину в больнице.

– Хорошо, я узнаю, – твердо пообещала я, хотя не представляла, как это можно сделать. Без чьей-либо помощи мне диагноза не узнать.

– Лена, да постой же! – Я догнала свою тетку. Она почти бежала от милиции до трамвайной остановки. – Я провожу тебя.

Дома у Киры снова держали совет.

– У Эллы подруга – любовница нейрохирурга, – вспомнила мама. – Можно попытаться через нее.

Стали звонить Гориным.

Я же позвонила Игорю и сразу уловила в его интонации недовольство.

– Игорек, приедешь за мной? – попросила я. – Так не хочется тащиться на автобусе.

Игорь ответил, что недавно забрал Иришку от соседки и они готовят ужин.

– Я отвезу, – вклинился папа, и я сыграла отбой. Чувство вины перед мужем и дочкой точило меня весь вечер.

– Я соскучилась, – прошептала я в трубку, откуда донеслось ворчливое: «Не подлизывайся».

– Ничего не выйдет, – объявила Кира после переговоров с Эллой. – Нейрохирург и дядя – лучшие друзья.

Папа присвистнул. Мы поняли, что Женя влип.

Когда я вернулась домой, Иришка уже спала, а Игорь сидел за своим монитором.

– Есть хочется, – громким шепотом возвестила я, но в ответ услышала лишь неопределенное «м-м-м».

Иногда я могу разреветься на ровном месте, без подготовки. Стоя в темной прихожей нашей квартиры, я некстати вспомнила, как в первые месяцы моей беременности Игорь носил меня по квартире на руках. Подхватит и носит, как куклу. Я хотела, чтобы именно сейчас, сию минуту у него возникла такая идея. Чтобы он помог мне освободиться от сапог и дубленки, разогрел ужин и кормил меня с ложечки.

Я опустилась на стульчик для переобувания и беззвучно заплакала. Жизнь казалась мне бесцветной и безвкусной. Люди – злыми и эгоистичными. А сама я – никому не нужной.

– Ты чего?

Голова моего мужа вынырнула из синей полутьмы комнаты. Стекла очков вопросительно поблескивали.

Я начала свое повествование с истерики Карины и закончила походом в КПЗ. Вывалила на мужа весь свой понедельник. Он сидел на полу, обняв мои колени. Я замирала от его красоты. В полумраке прихожей он казался особенно красивым – темные жесткие волосы, темные глаза, четкая тонкая рамка очков.

Он как будто выполнен в графике, тогда как я – размытая акварель.

– Нужно учиться отстраняться, – сказал Игорь. – Нельзя все пропускать через себя, это ненормально.

– Я сегодня видела дочь ровно пятнадцать минут, – вдруг поняла я.

– А меня?

Я запустила пальцы в его жесткие волосы.

– Игорь, давай я уволюсь, – затянула свою песню.

– Тогда мне придется искать другую работу, – подхватил муж. Каждый из нас знал, что скажет другой. – А мне моя работа нравится, она мне интересна. К тому же начальник скоро уходит на пенсию, и, возможно… Потерпи немножко?

– Что у нас на ужин?

– Жареная картошка.

Игорь умеет жарить картошку так, что она получается одна к одной. С аппетитной хрустящей корочкой.

– Горин зовет меня в свой магазин, – вспомнила я.

– Вот еще не хватало! Будешь там как в витрине, среди его шуб. Мужики начнут пялиться. Нет уж.

– Не хочешь, чтобы на меня смотрели? Боишься – уведут?

– Еще чего…

Он пристально посмотрел на меня, подхватил на руки и потащил в комнату. Он никогда не мог спокойно смотреть на мой заплаканный рот. Мы целовались в дверях, целовались на заваленном игрушками диване, мы так и не успели разобрать его – сползли на пол.

После разбирали постель в темноте, то и дело натыкаясь на игрушки. На постели все повторилось. Когда такое накатывало, происходило что-то странное. Игорь это называет «туши свет». Оба мокрые, скользкие, как рыбы, мы терзали друг друга с настойчивостью одержимых.

После того как Игорь уснул, захватив себе бо#льшую часть одеяла, я уже не думала о том, как плох этот мир. Я вплыла в сон, не думая ни о чем.

Глава 3

В среду мою дочь из сада забирала Ксюшка. Я опять не успевала с работы – случился затяжной педсовет.

После педсовета я скользила по накатанным дорожкам прямиком к Полю Чудес. Стоял легкий морозец. Думалось о том, что хорошо бы в воскресенье пойти с Игорем и Иришкой в лес. Взять лыжи, санки, семечек, чтобы кормить снегирей, кататься с горы до красных щек, а потом напиться чаю и, забравшись с ногами на диван, вместе посмотреть хороший фильм.

Подогревая себя мыслями о выходном, я пересекла шоссе и очутилась на территории поселка. Напротив коттеджа Гориных – Черновых стояла красная иномарка, на которую я поначалу внимания не обратила. Тут часто стояли машины гостей – не все помещались во дворе.

Но едва я открыла калитку, как услышала позади себя легкий хлопок автомобильной дверцы. Не успела подняться на крыльцо, как меня настигла чья-то цепкая рука и я оказалась развернута на 180 градусов.

– Не торопись!

Надо мной нависла взлохмаченная рыжеволосая дама в распахнутой полосатой шубе. Ее рука с алыми ногтями крепко держала меня за воротник.

– В чем дело? – ахнула я.

– Хочу, чтобы ты знала, дорогуша, – выдохнула она мне в лицо. – Твой муж любит только меня.

– Вас?

Я честно попыталась представить Игоря рядом с этой рыжей фурией. Во-первых, она была явно старше нас лет на десять. Во-вторых, это не тот формат. Если я – размытая акварель, то она – люминесцентная гуашь. Это ни в какие рамки не лезет. Я ни на секунду не допустила, что она может говорить правду. Честно говоря, я склонялась к тому, что передо мной сумасшедшая.

– У нас любовь, – кивнула она. – А ты можешь выматываться, откуда пришла. Тебе с ним жизни все равно не будет. Уяснила?

– Это почему же – не будет? – осторожно поинтересовалась я, мысленно вычисляя расстояние до дверного звонка. Далековато… Дама крепко держала меня и периодически встряхивала.

– Потому что он любит только меня! Давно! Потому что он сгорает от страсти в моих объятиях, а с тобой спит из жалости!

– Слушайте! Да отпустите вы мой воротник! – возмутилась я, пытаясь освободиться. – Какое вы имеете право…

– Он тебя на помойке подобрал, как паршивого котенка! – шипела рыжая, тесня меня к двери. – Отмыл, накормил, в дом свой пустил…

Я утвердилась в своем предположении. Назвать дом Киры помойкой, а нашу хрущевку – домом? Что-то не стыкуется.

– Потому что у него сердце золотое, – продолжала дама. – А пигалицы вроде тебя этим пользуются. Я тебя предупредила: убирайся по-хорошему!

– Откуда – убирайся? – осторожно уточнила я.

– Из этого дома! – рявкнула дама, тряхнув шевелюрой. – Собирай манатки и выметайся сама, или я тебе помогу!

Тут до меня стало доходить, в чем дело.

– Вы, наверное, меня за Ксюшу приняли? – предположила я. – Но это не я… Вернее – я не она. Я подруга!

– Ты мне лапшу не вешай, – не поверила рыжая. – Я тебе все сказала. Боишься? И правильно делаешь!

Прижатая вплотную к входной двери, я сумела изловчиться и нажать на звонок. Дама тряхнула меня в последний раз, отшвырнула от себя и посеменила к своей машине.

Дверь открыл Вадик. Я предстала перед ним – взъерошенная, злая, красная.

– Тебя какие собаки драли? – поприветствовал он меня.

– Где моя дочь?

– У Гориных вместе с Ксюхой. Ты че, от своры собак убегала? – повторил он.

– Нет, всего лишь от твоей любовницы.

– Чего?

– Меня твоя любовница сейчас чуть не придушила.

– Чего?!

Вадик сузил и без того узкие глазки и приблизил свое лицо к моему. Его гладкий лоб собрался в складочку.

– Чего, чего! – передразнила я. – Выскочила какая-то мымра из красной машины, налетела, стала орать. Она меня за Ксюшку приняла. Куда ваша охрана смотрит? Как ее вообще на территорию поселка пустили?

И тут я запнулась. Вадик, не отрываясь, смотрел на меня с непонятным выражением лица. Он смотрел на мой рот. Я захлопнула его и отступила к двери. В эту минуту я поняла, что влезла во что-то такое, во что лезть не должна была. Может, он сам этой драной кошке пропуск выписал. Может, она и дома у них бывает, пока Ксюха в своей школе танцев отплясывает. И еще я поняла, что оставаться с Вадиком наедине небезопасно.

– Я пойду… – негромко сказала я и потянулась к дверной ручке. Но он опередил меня. Его лапища упала на ручку и повернула ее.

– Еще что она тебе рассказала?

Он снова приблизил свою яйцеобразную голову. По моей спине пробежал холодок.

– Она требовала, чтобы я сама тебя бросила. Я пыталась сказать, что она обозналась, но думаю, она не поверила.

Вадик внезапно выбросил вперед обе свои здоровенные руки, и я оказалась в западне. Его ладони были крепко прижаты к стене, а посередине торчала моя многострадальная голова.

– Слушай сюда, Светик, – заговорил он так, как говорят гангстеры в кино. – Если ты Ксюхе хоть слово капнешь… то придушу тебя я сам. Поняла?

Белки его глаз были сплошь в красных прожилках. Мне стало обидно и противно. Из-за того, что он входил в нашу компанию, был частью моего окружения, я считала его своим. Одним из нас. А тут такое циничное и хладнокровное «придушу». Самое главное, тон сказанного не позволял сомневаться – он придушит и глазом не моргнет. В ванной утопит, с балкона выкинет…

– Да пошел ты, – разозлилась я.

Он все еще продолжал меня держать в своей западне. Тогда я присела и вынырнула из звена его нехилых конечностей. Толкнула дверь и оказалась на крыльце. Глотнула обжигающе-морозного воздуха, подняла голову… Из верхнего окна средней квартиры на меня смотрела бабушка – божий одуванчик. Смотрела и улыбалась. Я кивнула в ответ, и она тотчас закивала часто-часто, как старой знакомой.

У Гориных все были в сборе. Даже Ника. Ее присутствие выдавала трясущая верхний этаж музыка.

Иришка сидела на диване и играла бижутерией Эллы – доставала и наматывала на себя многочисленные бусы.

– Что стряслось? – спросила Элла. – На тебе лица нет.

Я не нашла ничего лучшего, как свалить все на Лену, на ее проблему с Кирюшей и его обидчиками.

– Елене нужно не дурить, слупить с них денег и забрать заявление, – сказал Рома. – Ничего она не добьется.

– Ленка упрямая, добьется, – возразила я.

Элла мягко дотронулась до моей руки.

– Ты понимаешь, какое там дело, – вкрадчиво начала она. – В семье Зиминых три брата. Один – начальник ГИБДД, другой – крутой бизнесмен, третий – сидит в тюрьме. Вот этот третий – отец Леши Зимина.

– Яблочко от яблоньки, – вклинилась Ксюша.

– Моя подруга, которая близко знакома с нейрохирургом, – при этом Элла покосилась на Рому, – говорит, что оба дяди сделают все, чтобы племянник не попал за решетку. Ибо им не удалось вытащить брата, его якобы жена за решетку упекла. Все сделают, понимаешь? Нейрохирург утверждает, что этому Леше Женя нанес какие-то сильные повреждения.

– Да врет он все, – отмахнулась я. – Они Женю шантажируют.

Ксюшка сидела в обнимку с моей дочерью и тянула из шкатулки нитку горинских бус.

Она даже не подозревала, какие тучи сгущались над ее головой. Сказать?

– Сейчас мы из тебя сделаем индианку, – пообещала моя подруга, поворачивая Иришку на свет. Моя дочь походила на новогоднюю елку. Ксюха украшала ее, высунув язык. Пусть узнает не от меня. Пусть сами разбираются. Не скажу.

Ника выглянула, повисла на перилах лестницы, помахала мне рукой. Иришка-елка ответила за меня – помахала сразу двумя лапками, унизанными браслетами.

– О! Женщина Востока! – поприветствовала ее Ника, куда-то нырнула, сменила музыку и вынырнула уже под тягучие восточные ритмы.

Ксюшка подскочила, хлопнула в ладоши и ритмично задвигала бедрами. На нее подобная музыка действовала магически. Она выписывала замысловатые движения руками, а Иришка пыталась повторить. Я приклеилась взглядом к этому зрелищу. Моя дочь повторяла движения и чувствовала ритм! Мне хотелось призвать всех – посмотрите! Я была на седьмом небе от гордости.

Ника спустилась на площадку между этажами и начала подтанцовывать. Элла схватила с кресла крепдешиновый платок и присоединилась к остальным.

Вскоре вся наша женская община выплясывала вокруг Иришки импровизированный восточный танец. Мы словно стремились выплеснуть то, что приходилось прятать в повседневной жизни. Мы танцевали каждый о своем.

Элла – о своем романе с известным в нашем городе композитором. О том, какой он талантливый, молодой и безумный. О том, что он посвящает ей свою музыку и говорит красивые слова. Дарит ей вторую молодость и остроту жизни.

Никин танец был о поиске чувственных удовольствий, о риске и об отсутствии иллюзий.

Ксюшка танцевала профессионально.

Но я смотрела на свою дочь. Я глаз с нее не сводила. Конечно, ее движения оставались неуклюжи и неуверенны, но я видела в них то, что хотела. В них заключалось мое ожидание.

Ксюшка вызвалась проводить нас до будки гаишника, но я поспешно отказалась. Боялась проговориться по дороге. Зачем усложнять жизнь подруге, и без того сложную?

Вернее, какую-то нелепую. Не оставалось сомнений, что со вторым мужем ей так же не повезло, как и с первым.

Ксюшка не обладает вызывающей красотой, но чем-то притягательным, безусловно, обладает. Она невысокая, подвижная, с живым эмоциональным лицом и пестрыми, в крапинку, глазами.

Все детство она занималась в ансамбле танцев и после школы поступила в колледж искусств, где продолжала танцевать. У них даже экзамены проводились в форме концертов, я всегда ходила. В Ксюшкиной группе на пятнадцать девочек приходилось пять мальчиков. Одним из них был Толик. Он, как и остальные четверо, выглядел несколько манерно, на мой взгляд. Но ведь это мир искусства… К тому же у него на верхней губе имелся небольшой, но заметный шрам, что, по мнению Ксюхи, придавало ему некий шарм и мужественность.

Отстояв полдня у станка на классике, хореографы истязали себя народным танцем и танцем модерн. В их классе никогда не стихал топот и всегда стоял запах конюшни. В раздевалке девчонки переодевались, не стесняясь парней. По моему, они вообще не различали друг друга по признаку пола. Заглянешь в раздевалку на перемене – лежат вповалку, ни живые ни мертвые, друг на друга не смотрят, дышат как рыбы на берегу. Напрыгаются полдня, а потом до вечера лекции. А по ночам Толик танцевал стриптиз. И однажды как-то Ксюха на этот стриптиз попала. И разглядела Толика. Она увидела, что он высок, строен и что он мужского пола. На народном танце в кадриль встала с ним в пару. Тут и он ее разглядел. У них как-то все закрутилось без предварительной подготовки, в общежитии колледжа, в комнате однокурсников. Они совсем не расставались, встречались по чужим комнатам, а после Ксюшка донимала меня подробностями этих встреч. Однажды повела меня на мужской стриптиз, где Толику аплодировали дамы. Им нравились его откровенные телодвижения. Они не нравились только Ксюшкиной маме.

Тетя Таня очень надеялась, что увлечение дочери пройдет, как болезнь ветрянка.

– Ну что это за мужик? – вопрошала она нас с мамой. – Порхает, как бабочка, волосы длиннее, чем у Ксюши.

– Зато у них общие интересы, – вступалась моя мама.

– Какие там интересы? Танцор – не муж! – рассуждала тетя Таня. – Выйти за такого – себя не уважать.

Она кожей чувствовала, что дело движется к этому.

Тетя Таня поручила всем своим подругам побольше узнать про Толика и его семью. Между тем Ксюшка залетела, и свадьбы было не миновать.

Молодые заявили, что свадьба будет студенческая, в кафе на набережной. Однокурсники проявили фантазию, нарядились в сценические костюмы, отплясывали так, что из соседних кафе сбежались зрители. Настоящая молодежная свадьба. Танцы народов мира воочию.

Ксюшка привела молодого мужа жить к маме. Толик по-прежнему учился и работал, у моей подруги потихоньку рос животик.

И тут подоспели сведения. Подруга тети Тани, медсестра из горбольницы, раскопала медицинскую карточку Толика. Оказалось, что родился он с заячьей губой. И года в четыре ему сделали операцию. Тетя Таня подняла тревогу. Призвала к ответу Толикову маму. Та призналась, что да, операция имела место. И теперь ничего не заметно. Мать Толика даже вроде бы и гордилась, что вовремя все сделала и теперь сын красавец.

– Подумаешь, дефект – заячья губа! Что об этом и говорить-то?

Но тетя Таня так не считала. Вместе с подругой-медсестрой они продолжали копать и нарыли, что в роду у Толиного папы был родственник с олигофренией. Тетя Таня подняла всех на уши. Вся наша семья бурно обсуждала эту проблему.

Только я плавала в розовом тумане любви – как раз мой роман с Игорем начал свое развитие.

Я и не предполагала, что у Ксюшки с Толиком все зайдет в тупик.

Тетя Таня пристально присматривалась к зятю. Она искала и, что интересно, находила признаки олигофрении. И раскрывала глаза беременной дочери.

Пока я наслаждалась счастьем умопомрачительной любви, моя подруга, ведомая любящей рукой своей мамы, твердой поступью шагала к разводу.

Дело осложнял Ксюшкин растущий живот. Но и он не стал камнем преткновения для тети Тани. От живота было решено избавиться.

Как Ксюха допустила саму мысль эту в свою голову? Срок был пять месяцев, УЗИ показывало девочку.

На моей свадьбе подруга не присутствовала. Тетя Таня всем говорила, что дочь положили на сохранение.

После свадьбы мы стали жить у Киры, куда и явилась с поздравлениями моя подруга Ксюха – бледная, несчастная и без живота. Вызвали искусственные роды в связи с медицинскими показаниями.

– Какими показаниями? – ахнула я. – Ты с ума сошла?!

– Наверное, – тяжело вздохнула моя подружка.

Я представляла себе Ксюшкиного ребенка, окровавленного, шевелящего крохотными ручками. Говорят, такие дети рождаются живыми, их потом просто оставляют умирать.

Ксюха собиралась назвать девочку Таней, в честь матери.

– Ты ничего не понимаешь, – защищалась она, затравленным взглядом взирая на меня из глубины старого кресла. – Ребенок мог получиться инвалидом! Она могла быть… как…

– Как Кирюша, – подсказала я.

Ксюха смотрела на меня с минуту не моргая. Ее и мои глаза одновременно наливались слезами.

– Они на меня насели все: мама, тетя Юля из больницы, гинеколог… Ты не слышала, что они мне говорили! Что моя дочь может родиться уродом, что в лучшем случае она будет умственно отсталой… Они водили меня в палату, где лежат такие дети… Я видела! Это ужасно, Свет…

Я молчала, не зная, что сказать.

– Ты теперь будешь презирать меня, да? – потерянно спросила моя подружка.

– Ну что ты, нет!

Я обнимала ее и чувствовала себя так, будто это у меня вызывали искусственные роды. Будто меня заставили развестись с Игорем из-за какого-то дефекта. Мы обе ревели.

Мне было жаль себя, жаль подругу и жаль убитого ребенка. Из всех троих я могла помочь только подруге. И я утешала ее, как могла.

– Ты меня понимаешь? – спрашивала она.

Я гладила ее по спине и соглашалась: понимаю. Я ничего не понимала.

Игорь узнал эту историю от меня. В тот период мы рассказывали друг другу все-все, любую мелочь. По крайней мере – я. Мне казалось, что я обязана переливать в него половину себя, чтобы было поровну.

Его реакция меня поразила. Он сказал, что мне не нужна такая подруга.

– Да она круглая дура! – возмущался он, меряя шагами нашу комнату, бывшую мою. – К тому же жестокая дура. Вместе с мамашей.

– Ну, тетю Таню-то ты совсем не знаешь, – вступилась я. – Тетя Таня медик, она на жизнь смотрит с позиции медицины.

– Светик! – Игорь подошел, взял мою голову в свои руки и заглянул мне в глаза несколько испуганно. – Ты ведь не такая? Ты – не такая?!

Теперь я понимаю – в тот момент он действительно испугался, что недостаточно хорошо узнал меня.

Когда любишь человека, всегда кажется, что ты его хорошо знаешь. А после оказывается, что неизученные пространства ты просто заполнил собой.

Тетя Таня очень опасалась, что Толик будет преследовать Ксюшку, доставать своей любовью. Что он так просто не отстанет. А вышло все иначе. Он, когда узнал, что стало с его ребенком, собрал свои вещи и уехал из города совсем. Даже проститься не пришел.

– Да он и не любил тебя никогда! – внушала тетя Таня дочери после отъезда зятя. А та после развода и больницы находилась в полной прострации. Она не верила, что все это действительно с ней происходит.

Но это было. И я – свидетель.

Когда мы с Иришкой забежали в тепло нашей квартиры, я с порога заявила:

– В воскресенье идем в лес!

– За подснежниками? – отозвался Игорь, не отрываясь от монитора.

– На санках кататься!

– М-м-м, – прозвучало в ответ.

Я методично строю планы. В моих сценариях много солнца и радости. В них – гармония и безмятежность. Но жизнь так же методично и последовательно вносит в них свои коррективы.

В пятницу я пришла на работу раньше обычного, чтобы успеть внести оценки за контрольную в журнал. Подойдя к дверям своего класса, я поняла, что там уже кто-то есть. Мальчишки. Я по голосам угадала, кто это, – Саша Шадт, Вова Ширяев и Дима Саенко.

Шадт снова принес из дома игрушки, и эта троица с увлечением разыгрывала сцены с пластмассовыми трансформерами-роботами. Шла битва, которая, конечно же, комментировалась неприличной бранью Ширяева. Да и Саенко не отставал. Все эмоции у них выражала непристойная ругань.

– Зачем вы все время ругаетесь? – наконец не выдержал Саша и отодвинулся на край парты. – Вам самим не надоело?

– Мы не ругаемся, – удивленно возразил Ширяев и сплюнул на чистый, пока еще не затоптанный пол.

– Ну, вы так разговариваете все время… с матом. Зачем?

– А чё такого-то? – пожал плечами Саенко.

– Да это же плохо для вас, – напрягался Саша, собирая воедино все свое красноречие.

Я слушала их разговор с возрастающим интересом.

– Ништяк, – возразил Саенко, расставляя трансформеры.

Шадт пересел за другую парту, оставив им игрушки. Но те двое, потолкавшись немного, начали дурачиться и кривляться. Они не умели играть без Шадта. Он был их направляющий.

– Да ладно, Санек, айда играть. У нас в интернате все так говорят, как мы.

И они были правы. Мне было интересно, как поведет себя Шадт. Он часто приносит в класс игрушки и сладости, делится со всеми. Меня всегда занимал вопрос – он таким образом хочет утвердиться среди них, или им движет что-то другое?

– Но вы же не всю жизнь будете жить в интернате! – горячо возразил Саша. – Вы же вырастете, будете работать где-нибудь. Жить среди обычных людей. Если вы не изменитесь, вас просто никто понимать не будет.

Мальчишки озадаченно молчали. Вероятно, Шадт навел их на размышления.

– Ну вы хотя бы послушайте, как вокруг люди говорят. Ну там… в магазине, в больнице…

– Мы чё, больные? – хохотнул Саенко, но Ширяев не поддержал его.

Сквозь щель в приоткрытой двери я видела, что он слушает Шадта открыв рот. На лице Ширяева отражался сложный мыслительный процесс.

– Ладно, айда играть, мы не будем материться. Да, Димыч?

Саенко кивнул.

Шадт вернулся к ним за парту, и игра продолжилась.

Я взялась за ручку двери, но увидела, что по коридору ко мне торопливо направляется завуч.

– Светлана Николаевна, вы не сдали сведения по прогульщикам!

– У меня один. Скворцов с прошлых выходных отсутствует.

– Так что же вы тянете?

– Надеюсь, что сегодня появится.

– Если не появится, придется навестить в выходные. В понедельник мне доложите, Светлана Николаевна.

Кондратьева развернулась и застучала каблучками. А по коридору мне навстречу уже неслась Карина Грошева. Я нырнула в класс.

Конечно же, Скворцов не пришел. Мои выходные летят псу под хвост!

В субботу я отправилась разыскивать Скворцова. С собой потащила Ксюшку – долг платежом красен. Не только мне сломя голову мчаться по ее первому зову. У меня имелась бумажка с адресом ученика, и это, конечно же, оказалось у черта на куличках. Улица Заовражная, 91. Одно название уже навевало тоску и безнадегу. Это где-то за пределами Простоквашино, за заводом, за переездом, в частном секторе. Пока доберешься, ноги переломаешь.

Я приготовилась к тому, что моя подруга начнет ныть еще до переезда, но ошиблась. Она не замечала трудностей пути – вчера ей позвонила Рыжая. Правда, Ксюша не знала, что она рыжая. Она называла ее «эта сумасшедшая».

– Ты бы только послушала, что она мне говорила! – вещала Ксюша. – Она мне угрожала!

– А ты что?

– Я послала ее.

– И правильно.

– Она сказала, что наведет на меня порчу!

– А ты и испугалась!

– Я же ее не знаю. Может, она способна на такое?

– Глупости.

– Как ты думаешь, Рома действительно с ней спит?

– Ну… может, раньше, до тебя?

– Я тоже так думаю.

– Ну и плюнь на нее.

Но моя подруга была под сильным впечатлением от разговора и всю дорогу возвращалась к этой теме.

Мы вышли туда, где за покосившимися заборами торчали ветхие, давно не крашенные «засыпухи» – дома, сколоченные из древесных плит, в прогал между которыми насыпаны опилки. Временное, «понарошковое» жилье, все равно что из бумаги.

Улица Заовражная колбасилась, как могла, – яма на яме, кочка на кочке. Мы ныряли в эти ямы, обходили и перепрыгивали кочки. Мы дошли до конца улицы, но так и не обнаружили дома с нужным номером.

Во дворе крайнего дома женщина развешивала белье. Белье выглядело серым, непростиранным, как и сам пейзаж.

– Вы кого ищете? – обратилась она к нам.

– А где дом девяносто один? – прокричала Ксюха.

Женщина пожала плечами.

– Скворцовы где живут? – присоединилась я.

– Скворцовы? Дядя Ваня, что ли? Да вон его домушка. Женщина показала на убогое строение, прилепившееся к оврагу, которое я поначалу приняла за баню. – Вон, видите дымок из трубы? Значит, дома. Да дядя Ваня-то всегда дома, ходит плохо, да и слепой почти. Вот Анька, дочь его, та как ясно солнце – то появится, то умотает куда. Давеча идет опухшая, с синяком, пальто без пуговиц… Срамота! А ведь училась как в школе-то! На Доске почета висела.

Ксюшка потянула меня за рукав. Мы пробрались по узкой, кое-как протоптанной в снегу тропинке к покосившемуся строению. Я осторожно постучала в окно. На мой стук выглянул старик, заросший бородой, будто мхом. Он таращился в окно и шамкал губами. Я поняла, что он нас не видит, и шагнула к двери. Ксюшка посеменила за мной.

Чтобы попасть в избушку, пришлось наклониться. В темных сенях пахло прелыми тряпками и мышами. Впереди имелась еще одна дверь, обитая клеенкой. Я толкнула ее.

То, что открылось нашему взору, даже с натяжкой нельзя было назвать жилым помещением: стены, оклеенные газетами, лампочка, сиротливо свисающая с закопченного потолка, единственная кровать с ворохом тряпья на ней. Сквозь щели в ветхом полу чернела пустота.

Старик, что выглядывал из окошка, ковырял кочергой в печке. Оттуда порциями вырывался черный угольный дым и хлопьями разлетался по комнате.

– Я тебя на улице подожду, – сказала Ксюшка и поспешно вышла наружу.

Скворцов сидел за занавеской, в закутке у печки, и чистил картошку.

– Здрасьте, – смутился он.

– Здравствуй, Паша. Ты болеешь?

Скворцов встал, вытащил из своего закутка табуретку и поставил передо мной:

– Садитесь, Светлан Николавн.

– Ты долго не ходил в школу, я подумала…

Дед закрыл дверцу печки и повернулся ко мне.

– А пенсию-то когда прибавите? – громко спросил он.

– Деда, это не к тебе. Ты иди. Это из школы.

Дед послушно ушел за печку. Ворчал оттуда, как домовой, но не высовывался.

– Так что же ты скажешь, Паша? Почему в школу не ходишь?

– Мамку искал, – насупился Скворцов. Взял кочергу и помешал уголь в печке. – Вот и не ходил.

– Нашел?

– Нашел.

– А могу я с ней познакомиться?

– Ее нет сейчас. Она ушла.

– А где ты маму нашел, Паша? – осторожно поинтересовалась я.

– Да там… у одних… Пьяная была.

– Сядь, – попросила я и сама опустилась на предложенную табуретку.

Мальчик уселся на койку. Сложил руки на коленях. Я смотрела на него во все глаза, понимая, что должна сейчас ему что-то сказать, в чем-то убедить. Слов не было, в душе рождалась паника. Мне хотелось схватить Скворцова в охапку и унести отсюда. Куда? Не знаю. В какой-то другой мир, где тепло, уютно. Где можно жить ребенку. Но я сидела на колченогой табуретке и смотрела на его руки, испачканные углем.

– Паша… Ты же понимаешь, тут тебе оставаться нельзя. Ты должен учиться. Спать на нормальной кровати, хорошо питаться. А вот когда выучишься, станешь работать, заберешь к себе маму.

– Она ждет ребенка.

– Что?

Скворцов вздохнул, пошевелился. Кровать под ним скрипнула.

– Я ей говорю: «Тебе теперь надо себя беречь. Курить нельзя, пить тоже. Это для маленького вредно».

– Правильно. – Я облизнула пересохшие губы и размотала шарф на шее. – Мама тебя слушает?

Скворцов кивнул:

– Слушает. Три дня дома была, никуда не ходила. Я сам за хлебом ходил и за водой. А сегодня утром недоглядел. Ушла. – Он снова тяжко вздохнул.

– Но ты не можешь вечно сидеть и караулить маму, – сказала я. – Она взрослая. Должна понимать…

– А если не понимает?

Паша смотрел мне в глаза и ждал ответа. Он ждал, чтобы я научила его, как жить. Я молчала.

– Она у меня хуже маленькой. Ей питаться нужно хорошо, а у нас денег нет. Я там, в интернате, сытый, а они тут… А ребенок?

Я глотнула воздуха, но его в комнате не было. На языке остался привкус земли и тряпья.

– Я все понимаю, – решительно заявила я. – Но все же пока ты учишься, у мамы есть надежда, что ты станешь ей опорой. Ты должен получить профессию, чтобы зарабатывать. Ты должен это сделать для своей мамы и для будущего братика.

– Или сестрички, – улыбнулся Скворцов.

Мне стало душно. Я поднялась.

– В понедельник жду тебя в школе. Договорились?

– Договорились.

Выйдя на воздух, я некоторое время стояла, привыкая к свету. Ксюшка пританцовывала у забора.

– Я не понимаю, как ты все это выдерживаешь! – набросилась она на меня. – Как ты можешь работать в таких условиях?

– А жить в таких условиях можно? – спросила я.

– Ужас! А где у него мать?

– Это не мать, это недоразумение, – отвечала я, яростно шагая прочь от дома Скворцовых. – Вот Паша Скворцов – мать.

– В каком смысле?

– Во всех.

Скворцов стал новой раной в моем сердце. Мне жутко захотелось увидеть всех мамаш моего класса. Всех до одной! Посмотреть им в глаза и сказать все, что я о них думаю.

– А ты устрой праздник мам, – предложила Ксюшка. – Пошли им всем пригласительные открытки. Я уговорю Чернова спонсировать вам чаепитие. Прибегут как миленькие, все бабы любят праздники.

Иногда моя подруга дает дельные советы. Не успела я как следует обдумать Ксюшкино предложение, мне позвонила Лена.

– Света, ты не забыла, что завтра мы встречаемся с Женей и Дядями?

– Завтра? – Я едва не села на одну из кочек. – Почему завтра? Ты вроде бы говорила, что…

– Если хочешь, я откажусь. Я согласилась только при условии, что ты пойдешь со мной. Ты меня поддержишь. Но я еще не дала согласия. Отказаться?

– Н-нет, – промычала я, – соглашайся. Я приеду.

– Зачем ты ввязываешься в это дело? – протянула Ксюшка, кутаясь в свою коротенькую шубку. Она немного ревнует меня к Лене. Считает, что я должна ввязываться только в дела Черновых.

– Я обещала Жене разузнать диагноз.

– Удалось?

– Ну да. Твоя мама постаралась.

– Это она может, – согласилась Ксюшка.

Диагноз Леши Зимина удалось узнать все через ту же медсестру, подругу тети Тани. У той свои люди были во всех отделениях больницы, включая приемный покой. В карточке стояли сотрясение мозга под вопросом и повреждение мягких тканей. Собственно, то же, что у Кирюши. А Жене втирали про повреждение носовой перегородки.

Настроение, и без того неважное, упало ниже нуля. Запланированный поход в лес испарялся из моих планов.

– Ксюшка, ну почему у меня никак не получается жить, как хочу?

– А у кого получается? – вздохнула она.

Встречу Лены с Дядями и Женей назначили на нейтральной территории. У Лены в библиотеке. Есть у нее там небольшой читальный зал. Она читателей выпроводила в фонд, а на двери повесила табличку «Тихо. Идет конференция».

Минута в минуту явились оба брата Зимина. Дядя-гаишник и Дядя-бизнесмен. Оба источали солидность и непробиваемость. Два танка.

Женя пришел на встречу не один, привел с собой сына. Мальчик был немного помельче Кирюши, но в выражении лица читалось сходство. Сразу всем стало понятно, что Женя не наврал про сына.

Когда мы расселись вокруг стола, я поняла, что мудро поступила моя тетка, назначив встречу именно здесь. Она чувствовала себя хозяйкой и держалась уверенно. Сыну Жени она принесла фломастеры и бумагу «Снежинка».

– Рисуй, Степа, – разрешил Женя, и подросток послушно вытянул из пачки листок, разгладил его, как это делают шестилетние дети, и начал рисовать.

Дядя-гаишник решил взять ситуацию под контроль. Он положил обе руки на стол, кашлянул и придал лицу соответствующее выражение. Выражение это говорило, что он здесь главный и это безоговорочно, а все остальные, разве что кроме брата, шелуха. И видит он эту шелуху насквозь.

– Давайте откровенно, – начал он, не глядя Лене в лицо, а лишь слегка повернув голову в ее сторону. – Чего вы хотите?

– Лично от вас я ничего не хочу, – пожала плечами моя тетка. Она стояла у библиотечной стойки, сложив руки на груди. Вся ее поза говорила о том, что хотя она и пришла на эту встречу, однако не собирается плясать под чью-то дудку.

Братья переглянулись.

– Ну что ж, – пожевав губами, продолжил Дядя-гаишник. – Вы должны понимать ситуацию не хуже меня. Если вы не заберете заявление, вашего друга посадят. Уж поверьте моему слову.

Дядя-бизнесмен шумно выдохнул при этом. Женя сидел молча.

– Вы уж мне поверьте, – в тон ответила Лена, – никакой он мне не друг, и я не просила его лезть с кулаками.

Дядя-бизнесмен крякнул и ослабил воротник рубашки. Начальник ГИБДД покоился, как кочка, без движения. Только ноздри его раздувались и подрагивали. Женя глаз не поднял. Он безропотно переносил Ленино отречение. В комнате стало тихо, лишь поскрипывал Степочкин фломастер. Братья, конечно же, не ожидали такого поворота.

– Что вы предлагаете? – Дядя-гаишник все еще пытался сохранить напористость в своем тоне, но у него это неважно получалось.

– Ничего, – ответила Лена. – Я хочу наказать обидчиков.

Женя сидел напротив меня и смотрел на свои руки. Наверное, он вспоминал, как год назад тоже хотел наказать обидчиков Степочки.

– Но… может, мы найдем компромисс? – осторожно вклинился бизнесмен. Он был похож на брата, но выглядел более холеным, ухоженным. Все-таки в начальнике ГИБДД легко прочитывалась чрезмерность. Много ест, много пьет.

– Не знаю, – уклончиво ответила Лена. – Я хотела бы разговаривать не с вами, а с мамой Алексея.

Начальник ГИБДД отодвинулся вместе со стулом, поднялся и направился к окну. Выглянул. Наверное, в душе у него рождался бурный монолог.

– С мамой мы не очень-то общаемся, – доверительно сообщил Дядя-бизнесмен. – Она нашего третьего брата посадила, понимаете?

– Да она и сына посадит, глазом не моргнет, – мрачно предрек Дядя-гаишник. – От нее всего можно ожидать. Вы сама мать. Ну представьте, что значит – парню в шестнадцать лет попасть в колонию! Жизнь псу под хвост!

– А представьте, как парню в шестнадцать лет, вот такому парню, – Лена почти подбежала к Степочке, взяла его за плечи, – как ему жить среди таких, как ваш Леша? Как остальным детям ходить по улицам, когда там полно таких Леш?

– У которых такие добрые дяди, – вставила свое слово я.

– Да! Всемогущий дядя всегда вытащит своего племянника, даже если тот сделает из инвалида калеку! – подхватила Лена. Ей не требовалась моя помощь. Я была свидетель, и только.

Женя тоже чувствовал себя не у дел. Одному Степочке было вполне комфортно. Он таскал из толстой пачки белые листы и мелкими цветными штрихами рисовал на них цветы.

Дяди переглянулись, поднялись и двинулись к выходу.

– Я устрою вам встречу с мамой, если вы на этом настаиваете, – угрюмо пообещал начальник ГИБДД.

Это прозвучало как «я устрою вам сладкую жизнь».

– Хорошо, – спокойно отозвалась Лена. – Буду ждать вашего звонка.

Дяди ушли, в зале повисла неловкость. Я хотела выйти, чтобы оставить Лену с Женей наедине, но она меня остановила. Я углубилась в журналы.

– Лен, ты прости меня, – заговорил Женя. – Из-за меня у тебя лишние проблемы.

– Это ты меня прости, Женя, – ответила Лена. – Это у тебя из-за нас проблемы.

Женя встал и подошел к Степочке.

– Ну, мы пойдем?

– Ага. Всего доброго, – кивнула Лена.

– И вам.

Женя взял куртки – свою и сына, и они вышли. Лена подошла к столу и села. Положила голову на руки. У нее было усталое лицо.

– Ты его совсем не любишь? – спросила я.

– Я сейчас, Свет, не способна на любовь. Я всех ненавижу.

– Но… разве тебе его не жалко?

– А меня кому-нибудь жалко? – Лена тяжело вздохнула. – Хоть кто-нибудь пришел бы и сказал: «Лена, не думай ни о чем. Я сам за тебя все решу».

– Отец Кирюши был таким.

– Слава? – удивилась Лена. – С чего ты взяла?

– Помню.

– Мама считала иначе.

– А ты?

– Что теперь об этом? Разбитую чашку не склеишь…

– Ты к Кирюше сегодня пойдешь?

– Была уже.

– Как он?

– Нормально. С Лешей этим не разлей вода. Ты же Кирюшу знаешь – обнимает этого Лешу, как родного. Смотреть тошно.

– А тот?

– Тот, как меня увидит, глаза прячет. Боится. Знаешь, я понять хочу, что он чувствует? Неужели только страх за себя и ничего больше? Неужели – ничего?

Глава 4

На встречу с Лешиной мамой Лена отправилась без меня. На этой встрече присутствовали лишь трое – Лена, мама Леши и Дядя. Дядя – начальник ГИБДД. Мама второго мальчика на встречу не явилась.

– Им все равно, что будет с их ребенком, – ответила хозяйка на вопрос Лены.

Мама Леши оказалась дамой ухоженной и значительной. И квартира у нее была ничего – с евроремонтом и мягкой мебелью. Но вид мама приняла скорбный, соответствующий ситуации. Кругом – за стеклом горки с посудой, на журнальном столике, на стене – висели и стояли Лешины детские портреты. Милое детское личико. Добрый, улыбчивый мальчик.

Лена заколебалась. Ей стало жаль и эту ухоженную, но, в сущности, несчастную женщину, воспитавшую бездушного сына. И этого мальчика с фотографий, не подозревающего, что его ждет.

Дядя утопал в своем кресле и исподлобья наблюдал за гостьей. Лена не успела опуститься на предложенный стул, как Дядя огорошил ее:

– Ваша сумма.

Лена опешила от его наглости, и в ней тотчас проснулось противостояние.

– Какая еще сумма? Мы с вами разве на базаре?

Она прошла через комнату и села подальше от Дяди, у окна.

Мама подошла к ней и села поблизости. Они сидели рядом – две мамы. А Дядя оказался далеко и, утопая в своем кресле, был внизу. Ломал композицию и выглядел смешным. По крайней мере Лене так казалось.

– Вы поймите нас правильно, – заговорила Лешина мама, не теряя своего скорбного вида. – Предлагая деньги в обмен на ваше заявление, мы хотим вам помочь… Поймите, вы болеете душой за своего сына, а я – за своего. Да, я убита его поступком, я раздавлена. Но что я могу? Сын без отца растет…

Тут Дядя подскочил как мячик:

– А кто виноват, что он без отца растет? Я говорил тебе в свое время, что этим кончится! Только ты меня не слушала. Отомстить ему хотела!

Зимин побагровел, глаза налились кровью – вся сдерживаемая злость просилась наружу.

– Теперь слюни и сопли льешь! Договаривайся вот теперь! – Он потряс ладонью в сторону Лены. – Вот, унижайся!

Сказал и выкатился в другую комнату.

– Отец Леши сейчас сидит, – сказала женщина и закурила. – Но я тут ни при чем, сам добился. Пьяный он идиот. Сыну двенадцать лет было, когда это случилось. Мальчик тогда был такой нежный, податливый… Как воск – что вылепишь, то и будет. А лепить-то некому. Я взвалила на себя фирму мужа, пропадала на работе. Это теперь они забегали, всполошились, братья мужа. А где они были все эти годы? Только деньги Лешке совали, вроде как помощь. А что для мальчика дармовые деньги? Вред один…

Если бы Зимина повела себя иначе, если бы в ее тоне засквозили наглость и превосходство, Лена бы развернулась и ушла. Но женщина вызывала сочувствие. Ее рука с сигаретой нервно дрожала.

– Вы подумайте, что с ним в колонии-то будет! Сломают его там! Елена Павловна, милая, пожалейте вы нас!

И мать Леши заплакала в голос, как на похоронах.

Лена с минуту сидела без движения. А потом заговорила:

– Я вам тоже могу слезную историю поведать про своего ребенка. Как мы все детство по больницам… Он умирает в реанимации, а я в больничном туалете закрылась, на колени бухнулась и просила Бога не забирать моего сыночка. И Кирюша выжил. Но уже не мог развиваться, как другие дети, отставал в развитии. Стал инвалидом. Но знаете, он никогда не ударит ребенка на улице. Он и котенка не ударит, не то что… Хотя он тоже рос без отца.

– Простите нас, – после паузы попросила Зимина. – Ради Бога, простите.

Лена почувствовала усталость и пустоту. Ничего не клокотало внутри.

Дядя осторожно вкатился в комнату.

– Хорошо. Я заберу заявление. Но честно говоря, сомневаюсь, что вашему сыну это пойдет на пользу.

– Он осознал, – поспешила уверить мама. – Он раскаивается! Они ведь там, в больнице, подружились с вашим мальчиком…

Мама Леши очень старалась. Она попыталась тронуть сердце гостьи тем фактом, что так сильно раздражал. «Они ведь там подружились…»

Лена поднялась. Тут вклинился Дядя:

– Адвокат предлагает передачу суммы произвести в его присутствии. Чтобы все официально.

– Да идите вы со своими деньгами! – не выдержала Лена.

Дядя закрыл рот.

– Не отказывайтесь, – попросила Зимина. – Вы на эти средства сможете купить путевку в санаторий. Полечите ребенка… Поймите, мы искренне сожалеем и хотим помочь…

Когда Лена в деталях передавала мне эту встречу, слова Лешиной мамы о воске больше всего поразили меня. Я решила привести их на своей встрече с мамашами, к которой уже начала готовиться. Я должна их всех увидеть. Каждую. И в среду на педсовете поделилась планами, и их одобрили. Анжела даже вызвалась помочь в организации.

После педсовета я, как обычно, сломя голову неслась в сторону Поля Чудес. Торопилась к Черновым за Иришкой. Лепил мокрый снег, под ногами хлюпала снежная каша, в голову лезли мысли о горячем супе и о горячей ванне. А предстояло еще тащиться с Иришкой из Поля Чудес в Простоквашку по этой слякоти.

Пока я месила слякоть, сапоги, конечно же, промокли. Войдя в прихожую, громко крикнула:

– Вот и я!

На мое приветствие никто не ответил. Конечно же, моя подруга и моя дочь решили затянуть меня в прятки. Они это любят. Но так не хотелось разуваться, шлепать в мокрых носках по черновским коврам, оставляя кругом мокрые следы, кричать «ку-ку» и заглядывать во все углы. Мне было не до игр, я в школе наигралась.

– Ириша! – прокричала я. – Мама пришла.

Ни звука в ответ. Не дождутся. Все равно не буду разуваться и снимать дубленку.

Я прошла в холл, недовольно прокричала в сторону второго этажа:

– Ксюш, мне некогда!

Вверху что-то грохнуло, и вслед за этим раздался истошный Ксюхин визг.

– Ира! – заорала я и рванула к лестнице. – Ира!

Я уже была на середине, когда передо мной возник Вадик – в расстегнутой рубахе, с закатанными по локоть рукавами. У него был вид мясника. Я невольно отпрянула и зацепилась за перила.

– А вот и Светочка… – нехорошим голосом проговорил он и протянул ко мне руки. – Подружка наша золотая…

Глаза у Вадика были как стеклянные. Я никогда прежде не видела у людей такого странного взгляда.

– Где моя дочь? – как можно внятнее спросила я.

– Нету. – Вадик скривился и показал пустые руки. И вдобавок покрутил ими так противно.

Я не помню, как проскочила мимо него. Вероятно, просто оттолкнула. У меня было такое состояние, что я могла бы отодвинуть гору. Или превратиться в пчелу, чтобы оказаться на втором этаже. И я там оказалась.

Влетела в одну спальню – никого, в другую… Моя подруга сидела на огромной кровати, забившись в самый угол. Она смотрела на меня одним глазом, другой заплыл и почти полностью закрылся. На ногах и руках обозначились красные ровные полосы, будто ее били плеткой. Ксюшка тряслась и молча смотрела на меня.

– Где Ира? – Голоса моего хватило только на шепот.

– Я не успела в сад, – ответила Ксюшка, клацая зубами. – Он не пустил меня.

– Ты не забрала ее из сада? – переспросила я, пытаясь собрать мысли в кучу.

– Полюбовалась? – раздалось у меня за спиной. – Твоя работа.

– Что? – Я повернулась к Чернову. Глаза его, в красных прожилках, смотрели на меня сузившимися зрачками.

– Кто моей жене наврал про любовницу? Не ты? Развести нас хочешь? – Он попытался схватить меня за руку.

– Убери руки, ненормальный! – Я отпрыгнула. – Садист!

Я оказалась в коридоре, он вывалился вслед за мной. Поймал за руку и больно дернул на себя.

– Иди сюда!

Изловчившись, я треснула его сумкой по черепу. Это только еще больше его разозлило.

– Ах ты!

Чернов выдернул у меня из рук сумку и бросил на пол. Этого мгновения мне хватило, чтобы вырваться и оказаться на лестнице. «Телефон в кармане», – вспомнила я.

Тут Чернов прыгнул за мной, лестница заходила ходуном. Он напоминал мне разъяренного медведя. Видела подобное в кино. Я нырнула под перила, повисла и спрыгнула вниз. Поднимаясь, запуталась в собственном шарфе и поняла, что сплоховала – Чернов уже был внизу и перегородил мне путь к выходу.

– Я тебя просил молчать? Сучка!

Он качался из стороны в сторону, как неваляшка. Мне стало страшно.

– Я ничего не говорила, – зачем-то начала я оправдываться. – Твоя Рыжая сама Ксюшке позвонила.

– Не свисти, – посоветовал он, надвигаясь на меня.

Я метнулась в столовую. Уронив по пути стул, бросилась к кладовке. Толкнула дверь. Зачем я это делала? Не знаю. Во мне проснулся инстинкт самосохранения и заглушил здравый смысл. Оказавшись среди коробок и кастрюль, захлопнула дверь и двумя руками задвинула засов.

Я оказалась в западне. Кладовка не имела окон и запасного выхода. У меня оставалась одна надежда – телефон. Но, вытащив его на свет, поняла, что зря надеялась. В черновской кладовке напрочь отсутствовала сеть.

Между тем Чернов стоял под дверью.

– Ты провинилась, Светочка, – вещал он. – И должна быть наказана. Таких девочек, как ты и Ксюша, надо воспитывать. Плохо тебя муж воспитал.

– А тебе лечиться надо, – ответила я. – В стационаре и смирительной рубашке! Псих.

Он подергал дверь.

– Светик, открой по-хорошему.

– Не дождешься.

– Ты поиграться со мной решила?

Чернов дернул сильнее, и я поняла, что засов, держащийся на трех шурупах, – лишь видимость надежности. Чернов дергал дверь методично, словно раскачивал больной зуб.

Я проклинала Ксюшкино второе замужество. С самого начала можно было понять, что ничего хорошего из этого не получится. Одна тетя Таня была довольна – дочь выходит за богатого.

Познакомились они в ресторане, куда Ксюха закатилась с однокурсниками. Она тогда была в депрессии, от которой пыталась избавиться всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Студенты-хореографы отрывались по полной, они умеют веселиться. Ксюшка хорошо выпила и отправилась танцевать стриптиз у шеста. Вот тогда ее и заметил Вадик, который отмечал в ресторане встречу с друзьями – ветеранами второй чеченской войны.

К концу вечера компании танцоров и воинов-«чеченцев» слились в одну, как, впрочем, и линии жизни Вадика и Ксюхи.

…Вадик ударил в дверь с такой силой, что стало очевидно – она вот-вот слетит с петель.

«Хоть бы кто-нибудь пришел! – умоляла я белый потолок с матовым плафоном. – Хоть бы кто-нибудь!»

Мой немой вопль был услышан. Там, наверху, распорядились, чтобы пришел Горин. Я узнала его по голосу. Он говорит очень громко.

– Чего шумим? – проорал он из холла.

– Да вот… – отозвался Вадик, – попросил Светку вина принести из кладовки, а у нее дверь заклинило.

Вывернулся! Я со стуком отодвинула засов и распахнула дверь.

– Ну вот, открылась, – прокомментировал Горин. – Здорово, Светик! А где вино?

Не спросил, почему я в пальто, а сразу про вино!

– Ты больной, Вадик, – повернулась я к Чернову. – Больной на всю голову.

– А ты чего в пальто? – опомнился Горин.

Не взглянув на него, я прошагала к выходу. Но уже в дверях подумала про Ксюху. Все же не по-товарищески получается – уйти, оставив подругу в лапах этого изверга.

Я взлетела наверх. Моя подруга сидела в той же позе, в том же углу. Она перестала стучать зубами, но выглядела совершенно апатичной.

– Собирайся! – приказала я.

– Куда?

– Переночуешь у нас, а завтра уедешь к маме.

– Я боюсь, – прошептала Ксюха.

– Ты должна бояться оставаться здесь! Тебе надо ноги уносить, пока жива!

– Он нас не выпустит, – возразила Ксюха.

– Там Горин внизу, они водку пьют. При нем Вадик не вякнет.

Я раскрыла шкаф и вытащила сумку.

– Бесполезно это, – остановила меня подруга. – Он сказал, что, если я уйду, он маму убьет в первую очередь. А ему ведь ничего не стоит, убьет, я верю.

– А во вторую кого?

– Во вторую меня.

– И что ты собираешься делать?

– Я сама виновата, что про эту дуру стала спрашивать…

– Ах, ты еще и виновата! – Я чуть не задохнулась от возмущения.

– Свет, ты иди. Поздно уже. Игорь там, наверное, с ума сходит.

В подтверждение в кармане запиликал телефон.

– Ты где?! – прокричал мой муж. – Ты на часы смотрела? Битый час звоню, а ты недоступна!

– Я у Ксюши. Ты Иру забрал?

– Ах ты у Ксюши?!

Я представила себе его чувства. Я бы тоже разозлилась.

– Я тебе сейчас все… – Но я не успела ничего объяснить. Игорь отключился.

– Иди, не переживай за меня. Два раза за вечер с Вадиком такое не повторяется, – вздохнула Ксюха.

С тяжелым чувством я ушла из дома Черновых. Шагала по дороге, яростно вымешивая снежную кашу. С неба теперь вместо мокрого снега лил настоящий дождь. Пережитый страх из меня выходил слезами. У поворота на шоссейку ослепили фары «жигуленка».

– Садись!

Это был Игорь. Не выдержал, поехал встречать.

Я плюхнулась на сиденье – мокрая, зареванная, несчастная.

– Что случилось, Свет?

Сбивчиво, стараясь смягчить острые углы, я поведала о том, что произошло.

Замолчала, когда поняла – муж разворачивает машину.

– Игорь, не надо! Он дурак, он убьет тебя! Поехали домой!

– Ну уж нет…

Даже в темноте я без труда уловила то выражение в лице своего мужа, которое появлялось не часто, но означало одно – его не переубедишь. Он сделает то, что задумал.

– Игорь, я умоляю тебя, не связывайся с ним. Он больной! Он, наверное, контуженый.

Все было бесполезно.

Мы подъехали к коттеджу и увидели, что Горин с Черновым курят на крыльце. Вероятно, они уже выпили и собирались расходиться.

– Игорек! – весело приветствовал его Чернов.

Игорь молча подошел и заехал ему в скулу. От неожиданности Чернов вписался спиной в дверь.

– Ты чё, Игорек, оборзел? – возмутился пьяный Чернов.

У меня сложилось впечатление, что он ничего не понимает. Он уже напрочь забыл, что полчаса назад, гоняясь за мной по дому, загнал в кладовку и угрожал расправой. Его взгляд был полон искреннего недоумения.

– Э! Э! – Горин поспешил встать между ними. – Игорь, ты чего это?

Игорь разозлился, что случалось крайне редко. Но уж если случалось…

– Отойди, Рома, – попросил он. Очки его блестели от измороси, на скулах гуляли желваки.

Я выскочила из машины, подбежала и попыталась обнять мужа, остановить его. Чернов что-то бубнил с крыльца, нетрезво покачиваясь. Игорь рвался в бой, а ничего не понимающий Горин стоял посередине, как шлагбаум.

– Слушай, ты! – прокричал Игорь, пытаясь приблизиться к Чернову. Я мешала ему, как могла. – Если ты еще на шаг к моей жене приблизишься, сволочь…

– Да нужна она мне… – хмыкнул Чернов. – Кому она нужна-то… жена твоя…

– Ах ты…

Игорь дернулся, тем самым оттолкнув меня. Я не удержалась и упала. Тогда на Игоре повис Горин. Хотя был значительно здоровее моего мужа, он едва его удерживал.

– Я тебя убью, сволочь! – заорал Игорь не своим голосом.

Ему вообще не свойственно повышать голос, поэтому все происходящее выглядело противоестественно. Поведение моего мужа удивило всех.

– Если ты ее хоть пальцем… – рычал Игорь, вырываясь из рук Горина. – Я тебя убью, я обещаю!

– Убивалка не выросла, – хмыкнул Чернов, сплюнул окурок и скрылся в своей берлоге. Щелкнул замок входной двери.

– Игорь, Игорь, спокойно, – просил Горин, не выпуская Игоря из своих объятий. – Пойдем, дорогой. Чего ты разошелся?

Игорь выдернул свои руки из горинских, помог мне подняться. Мы молча вышли за калитку. Когда мы выехали за пределы Поля Чудес, муж объявил:

– Чтобы к Черновым больше ни ногой. Поняла?

Иногда в его голосе слышались интонации Киры. Даже отец никогда не позволял себе разговаривать со мной в приказном тоне. Только Кира, пожалуй, могла заявить: «…И чтобы ни ногой».

– Понятно, – вздохнула я. – Но Ксюшка…

– Твоя Ксюшка – дура. Сама виновата.

– Но мне ее жалко.

– Пожалей лучше собственного ребенка. Всех детей родители забрали, а нашу нянечка к себе домой повела. Ты подумала, каково это для ребенка, который и сказать-то не может…

– Игорь, но я не знала! Иру Ксюшка должна была забрать, мы договорились…

– Я не понимаю, как это ты у себя на работе не можешь сказать, что тебе нужно в детский сад?

– А ты? – Чувствовала, что поругаемся, но остановиться не могла. – Если бы ты нормально обеспечивал семью, я бы не работала, а сидела бы с ребенком. Тогда мне не нужно было бы постоянно просить Ксюшку!

– Ну, начинается… – проговорил Игорь, будто у него жена была скандалистка и только искала повод. Стало так обидно!

– Как ты не понимаешь, – дрожащим голосом продолжала я, – нашей дочери необходимо много заниматься. Если бы я сидела с ней дома, то мы бы успевали больше…

– Ну так сиди! – оборвал меня Игорь.

– Сам знаешь, что твоей зарплаты не хватит на все! – От обиды я чуть не плакала. – Специальные занятия для Иришки дорого стоят. Каждый месяц на логопеда и массажиста уходит почти вся моя зарплата и…

– Перестань.

– Но почему – перестань? Где выход, Игорь? Ну, я откажусь от Ксюшкиной помощи. Мои родители далеко, оба работают. Они не смогут забирать Иру. Что ты предлагаешь?

– Хорошо, я уволюсь с работы и пойду к Горину в шестерки, – язвительным тоном заявил мой муж.

Я нарочно не замечала его тона. В конце концов, почему я должна жертвовать, а он нет?

– Да, это хорошая идея. Увольняйся и иди к Горину, – спокойно поддержала я. – По крайней мере я хотя бы до школы побуду с Ирой дома.

– До школы? – переспросил он. – Ты думаешь, Ира сможет учиться в школе?

Машина остановилась во дворе нашего дома. Муж выключил зажигание.

– А ты думаешь – нет? – вопросом на вопрос ответила я.

Игорь не смотрел мне в лицо. А мне так хотелось увидеть его глаза в тот момент! Мое нутро вопило: нет, только не ты! Пусть весь мир не верит, только не ты! Ты должен верить! Она заговорит! Она пойдет в школу, станет учиться, как все дети!

Игорь молча вынул ключи и выбрался из машины. Он не смотрел на меня. Ком стоял у меня в горле. Мы вошли в квартиру, как уставшие друг от друга люди. В нашей комнате горел свет – соседка смотрела телевизор.

– Ирочку я накормила и уложила, – сказала она. – Сказку ей почитала.

– Не знаем, как вас благодарить, Мария Сергеевна, – ответил Игорь.

Мария Сергеевна возраста нашей Киры, уже давно не работает. Наша палочка-выручалочка. Но в тот вечер даже тепло в голосе, которое мой муж предназначил соседке и которого у него не хватило на жену, больно укололо меня.

Я долго стояла под душем, словно могла смыть с себя все неприятные впечатления сегодняшнего дня.

Игорь курил на кухне, не включая свет.

После душа я прошла к дочери. Игрушки были собраны в коробку, одежда аккуратно сложена на стульчике. Иришка спала, поджав под себя ручки и ножки, клубком.

Я потрогала пятки. Они, как всегда, были чуть холоднее, чем нужно. И это при том, что в комнате жара и ребенок укрыт пуховым одеялом.

«Слабое кровообращение», – сказала врач еще в роддоме. Оно до сих пор слабое.

Я легла рядом с дочкой и взяла в ладони ее ступни. Если бы можно было отдать ей все тепло, лишь бы оно восстановилось, это кровообращение!

Когда я ее рожала, то уже на столе заподозрила – что-то не так. Врач и сестры слишком суетились вокруг меня, бегали. Когда поняла, что все позади и вот сейчас я услышу крик моего ребенка, раздался странный приказ врача:

– Вынь ее из петли.

Кого? Из какой еще петли?

Они долго возились, а после унесли ребенка. Даже забыли сказать, кто у меня. Потом нянечка объяснила:

– Девочка. В пуповине запуталась, синяя вся. Да ты не переживай, отходили, выжила.

Вот как у нас было. Вероятно, там, в моем животе, она и росла в этой пуповине, как в петле, и что-то там сложилось не так. Недоразвились мышцы языка. Нарушилось кровообращение…

Игорь приоткрыл дверь. Полоска желтого света из коридора перечеркнула темноту наискосок. Я не пошевелилась.

Он аккуратно прикрыл дверь. Впервые за нашу семейную жизнь, ложась спать в одной квартире, мы засыпали врозь.

Утром он объявил, что сегодня же напишет заявление об уходе.

Мне стало жаль его. Вид у него был потерянный. Он ждал, чтобы я его остановила. Но я промолчала.

Игорь отвез нас в детсад и поехал на завод.

Днем в школе я ощущала себя натянутой струной. Мне удалось немного прийти в себя уже после уроков и самоподготовки, когда воспитательница увела интернатских, а я осталась с домашними.

Мы перешли в игровую. Дети занялись играми, а я отправилась в учительскую, чтобы оставить там классный журнал и тетради. Возвращаясь, заметила прилично одетую женщину, стоявшую перед расписанием начальных классов. Когда шла по коридору, заметила – женщина направилась за мной. Шла след в след, но не окликала меня.

Дверь игровой была нараспашку. Мальчишки играли в настольный футбол, Юля Зуйко сидела с куклой на диване.

Когда я вошла, девочка вдруг изменилась в лице. Я никогда прежде не видела такого выражения на этом милом личике. Даже когда на Юлю обрушивалась Карина.

– Зачем ты пришла?! – вскричала она. – Уходи! Уходи!

Я остолбенела.

– Юля, зачем ты так… Ну что ты… – раздалось у меня за спиной. – На маму…

– В чем дело? – поинтересовалась я.

– Пусть она уходит! – крикнула Юля, прижимая к себе куклу. – Я все бабушке скажу!

Девочка раскраснелась, забилась в угол дивана, будто на нее был наведен пистолет.

– Это твоя мама? – уточнила я.

– Пусть уходит! Пусть уходит! – только и повторяла перепуганная девочка.

– Подождите, – бросила я женщине и закрыла стеклянную дверь игровой.

Я обняла Юльку, и она доверчиво прижалась ко мне. Я чувствовала возле себя трепещущую маленькую птичку. Чуть надави, и сломаешь крылышки.

– Чего ты боишься? – прошептала я ей на ухо. – Ты же со мной. Если ты не захочешь, никто не заставит тебя делать что-то против твоей воли. Но ведь это твоя мама… Может, стоит ее выслушать?

Юля упрямо вертела головой.

– Ну хорошо. Ты играй, а я поговорю немного с твоей мамой. Ладно?

Я привела женщину в класс, который находился как раз напротив игровой. Сквозь стеклянную дверь мне хорошо были видны мои ученики.

Предстояло выслушать иной вариант уже знакомой истории.

– Вы понимаете… Это все моя мать, это она настраивает ребенка против меня! – горячо убеждала меня женщина. – Моя мать – очень тяжелый человек. С ней невозможно договориться.

– Кажется, Тамара Павловна с четырех лет воспитывает вашего ребенка, – напомнила я.

– Так получилось. С мужем у меня жизнь не сложилась, я вынуждена была с ребенком вернуться к маме. Это была моя ошибка. Если бы вы знали ее характер! С ней невозможно ужиться. Каждым куском хлеба попрекает! Но я все терпела ради Юленьки…

– Вы работали?

– Ну а как же? Работала. Но ей всегда мало! Мать постоянно придиралась ко мне, требовала, чтобы я больше зарабатывала. А где сейчас найдешь денежную работу? Да еще у нас в поселке…

– Многие ездят на работу в город…

– Я пробовала. Но мать настаивала, чтобы я искала обеспеченного мужа, с квартирой. Она вынудила меня снова выйти замуж, причем без любви. Я во второй брак, как в омут, нырнула только ради денег. Уступила напору матери. Вы представить себе не можете, что мне пришлось пережить… – Юлина мать заплакала, стала вытирать слезы рукавом.

Я поспешила достать платок.

– Могу себе представить, – неопределенно проговорила я. Ее слезы тронули меня. А что, если ее версия – более правдивая, чем версия Тамары Павловны? Кому верить?

– Я мучилась во втором браке, все терпела, чтобы избежать вечных упреков матери. А она не отдавала мне Юлю.

– Но теперь-то почему?

– Говорила, что девочке будет плохо с отчимом.

– Но может быть, в этом есть доля истины?

– Понимаете… – заговорила Юлина мать после небольшой паузы. – Она стала считать Юленьку своей собственностью. Моя мать не хочет быть одна, но и меня она не любит. Я не оправдала ее ожиданий. Так вот теперь решила сделать Юленьку своей дочерью… Как бы вместо меня.

Передо мной сидела вполне нормальная, хорошо одетая, аккуратно причесанная женщина. Наталья Зуйко никак не вязалась с образом, который преподнесла мне Юлина бабушка Тамара Павловна.

– Мало того, – плакала женщина, – она стала настраивать Юленьку против меня, говорить гадости. Она стала делать вид, что меня нет! Нет совсем!

Довольно долго мы говорили с мамой Юли. У меня зародилось и крепло сомнение. Что, если Тамара Павловна рассказывала мне не совсем правду, а немного лукавила в свою пользу? Как поступить мне?

– Я попробую поговорить с Юлей. Подождите здесь.

Юлька слушала меня, упрямо покусывая нижнюю губу. Пытаясь склонить ее к разговору с матерью, я искала нужные слова, и это было нелегко. И все же она пока еще оставалась мягкой и податливой, как кусочек воска в теплой руке. Она слушала меня не возражая.

– Хорошо, – наконец согласилась девочка, – я поговорю с ней… если вы хотите.

Они разговаривали в классе, пока мы с мальчиками наводили порядок в игровой. Затем за Шадтом пришла его бабушка и забрала Сашу и Юлю. Эти две бабушки забирали детей по очереди. Бабушка Шадта неодобрительно взглянула на маму Зуйко. Очень неодобрительно. Можно не сомневаться, завтра я буду иметь разговор с Тамарой Павловной…

Мы шли в сторону детского сада с Юлиной мамой вдвоем. Летел пушистый снег. Хотелось верить в хорошее.

– Я все понимаю, – сказала я. – У вас не сложились отношения с матерью, личная жизнь не задалась… Но одного я все же не могу понять – почему вы никогда не приходили? Вы ведь могли приходить в школу, чтобы видеться с дочкой. Юля такая умница, отличница, старательная, добрая… Любая мать мечтает о таком ребенке… Как можно было столько времени не видеть ее?

Наталья ответила не сразу. Она охотно кивала, соглашаясь со мной, и это немного раздражало.

– Вам трудно понять, – сразу перейдя на слезы, заговорила она. – У меня такие проблемы… От второго мужа пришлось уйти, живу у чужих людей. Иногда хлеба не на что купить. А как прийти к ребенку с пустыми руками? Я вот сейчас снова безработная…

– Какое у вас образование? – машинально спросила я и взглянула на часы. Снова я забираю свою дочь последней…

– Да никакого! – не без вызова ответила Наталья. – Я после школы поступать собиралась, да мать твердила – иди работай! Деньги, мол, зарабатывай на себя… Что мне оставалось? Светлана Николаевна, – Юлина мать замялась, – а нельзя мне кем-нибудь в ваш интернат?.. Хоть уборщицей? Мне бы лишь бы с Юленькой видеться!

– Я поговорю с директором, – пообещала я. – Зайдите в пятницу.

Иришка действительно осталась последней. Она занималась с логопедом в методическом кабинете. Одной рукой моя дочь держала женщину за ладонь, другой трогала многоярусные бусы у нее на груди.

Преподавательница соловьем разливалась перед моей дочерью, но та была поглощена бусами.

– Хитрюга, – охарактеризовала ребенка логопедша. – Хитрюга и лодырь. Все понимает, но говорить ленится. Но все же, Светлана Николаевна, не покривлю душой – прогресс имеется.

– Правда?

Я почувствовала, как меж лопаток резко сработал механизм моих крыльев. Они выросли, едва логопедша нажала на пульт управления. Я готова была воспарить, но методический кабинет не располагал к этому.

– Ну а как же?! – бодро продолжала она. – Шепотом мы говорим вовсю. По крайней мере слоги по картинкам. Но звук пока включать стесняемся…

Иришка раскрыла мою сумку и сунула туда носик. Сейчас достанет косметичку и углубится в ее содержимое.

– Но как быть со звуком? – огорчилась я. Крылья опустились и приготовились сложиться в исходную позицию.

– Дайте время, милая Светлана Николаевна, – вода камень точит. Мы еще запоем… – В ее тоне не было ни грамма сомнения. – Упражнения, гимнастика, ежедневные занятия. Нам с вами расслабляться нельзя.

– А мы и не расслабляемся, – весело ответила я. Достала из сумки деньги. – Здесь за месяц.

– Да, Светлана Николаевна, – добавила логопедша, пересчитывая купюры. – Хочу вас заранее предупредить, что со следующего месяца плата повышается.

– Намного? – испугалась я.

– На двадцать процентов, – виновато улыбнулась она.

– Ничего, – приговаривала я, одевая Иришку, – наш папа теперь будет работать у дяди Ромы. Нам не страшны повышения… Ничего… Это не главное. Главное, что прогресс имеется!

Почти всю дорогу до дома я, как молитву, повторяла слова логопеда «прогресс имеется».

– У нас прогресс! – заявила я с порога.

Игорь принял припорошенную снежком Иришку и начал разоблачать ее.

– А у нас – регресс, – вздохнул он.

– Ты о чем? – насупилась я.

Если он думает, что теперь при каждом удобном случае меня можно упрекать в его уходе с завода, то он ошибается. Это его личный выбор.

– Твой муж, инженер, теперь служит в магазине.

– И что?

Игорь пожал плечами:

– На той неделе Горин отправляет меня в Турцию.

– Тебя? Зачем? – не поверила я.

– За шубами.

– Одного?

– Почему же – одного? Со своим главным продавцом.

– По-моему, у него нет продавцов, – засомневалась я. – Одни продавщицы.

– Именно это я и хотел сказать.

Игорь поднял нашу дочь и усадил на компьютерный стол.

– Говори, что нашептала сегодня на занятиях, – предложил он и наклонил к ней ухо. Иришка стукнула отца по уху и резво скинула с полки два диска. Те со звоном разлетелись по полу.

– Ира! – в унисон заорали мы.

Дочка спрыгнула со стола и побежала в свою комнату.

– Куда наш щеночек побежал? – кинулась я следом. Включила свет. Иришкина пятка торчала из-под стола.

– Мама-собачка плачет, – заявила я, – потеряла своего щеночка. Гав! Гав…

– Папа-собачка сейчас волком завоет, – раздалось из прихожей.

Моя дочь показала нос.

– У-у-у, – услышали мы вой Игоря.

– Гав! Гав! – призывала я. Вдруг увидела, как Иришка повторяет губами: «Ав! Ав!»

– Папа-волк, не вой, – негромко попросила я. – Маленькая собачка зовет…

Игорь появился в дверях на четвереньках. На голове у него болталась шапка-ушанка.

– Гав! Гав! – поприветствовал он нас.

Ира ответила чуть слышно, но мы разобрали – это было отчетливое, ясное «ав-ав».

Мы с Игорем залаяли в два голоса, начали скакать по комнате вокруг своего щенка. Потом сцепились в клубок из трех тел и стали кататься по ковру. Мы так радовались в тот вечер… Мы не могли знать, какие события ожидают нас в ближайшем будущем…

Глава 5

В воскресенье из больницы забирали Кирюшу. Пока взрослые таскали в машину Кирюшины пакеты, он прощался со своим «дружочком», Лешей Зиминым.

– Лешечка! – стонал Кирюша, дергая того за руки и качая из стороны в сторону. – Мой лучший дружочек, Лешечка! Как же я тебя люблю!

Лена смотреть на это не могла. Мы ждали, когда Кирюша напрощается вдоволь. Уговаривать его бесполезно.

– Ты чего тут расшумелся? – ворчала санитарка. – Выписали, так ступай домой.

– Пошли, я тебя провожу, – вызвался Леша.

– Ты придешь ко мне в гости? – не унимался Кирюша. – Обязательно приходи! Мама, пусть Леша ко мне придет!

Мальчики спускались по лестнице, мы с Леной молча шли следом.

– А поехали с нами! – вдруг решил Кирюша внизу. – Мам, давай Лешечку заберем с собой! Он – мой любимый дружочек!

– Лешу врачи не отпустят, – встряла я.

Тут появился наш отец, и Кирюша потащил его знакомиться с Лешечкой.

Леша мялся под нашими взглядами. Чувствовалось, что он только и ждет, когда мы уйдем. Как только папе удалось отвлечь Кирюшу, Лена спросила:

– Леша, ты ничего не хочешь мне сказать?

– Простите меня, – быстро проговорил парень и заторопился.

Что он чувствовал? Кто его знает… Может, облегчение от того, что все наконец закончилось. А может, раздражение на того своего приятеля, что остался как бы и ни при чем, хотя куролесили вместе. А может быть, Кирюшина безграничная наивная любовь все же проделала малюсенькую дырочку в панцире его жестокого сердца?

– Лен, – попросила я в машине, – подбери мне самые лучшие цитаты о матери. Высказывания известных людей. И стихи подбери, ладно? Я готовлю праздник мам.

– Сделаю, – пообещала Лена. – Сделаю и уеду.

– Куда? – повернулся Кирюша.

– Поедем с тобой, сынок, к морю.

– В феврале? – спросили мы с отцом в один голос.

– Ну и что? – задумчиво ответила моя тетя. – Хочу солнца!

А на другой день мой муж улетал в Турцию за товаром для Горина. Мы с Ксюшкой и Иришкой поехали его провожать.

Все-таки впервые мой муж отправлялся в служебную командировку так далеко. Для нас это было событие.

Я увидела его сразу, как мы вошли в здание аэровокзала. Игорь стоял рядом с Гориным и девушкой-брюнеткой.

– О! Я эту фифу в «Мехах» видела! – воскликнула моя подруга, нимало не заботясь о том, что ее могла услышать эта самая «фифа».

– Ну да, это, наверное, продавец…

– Ничего себе! – присвистнула Ксюха. – Я на твоем месте хорошенько подумала бы – отпускать ли мужа с такой…

– Еще чего, – неуверенно возразила я, – пусть деньги зарабатывает.

– Тоже правильно…

Иришка, увидев отца, подбежала к нему, обняла за ноги.

– Это еще что за явление? – недовольно воззрился на нас Горин. – Что за проводы новобранца?

– Мы что, не можем мужа проводить? – встряла Ксюшка.

– Дамы! Это рядовая командировка! – кипятился Горин. – Я должен успеть проинструктировать нового сотрудника, а вы тут проводы устроили, как на войну!

– Не расстраивайся, Рома, – улыбнулась брюнетка, – я сама нового сотрудника проинструктирую.

Рома развел руками.

– Марина, – представилась девушка и присела на корточки перед Иришкой: – А тебя как зовут?

– Она не разговаривает, – извинилась я. Это был неприятный момент, который неизбежно возникал время от времени. Мне приходилось всем объяснять. Игорь подхватил дочь на руки, закружил, унес. Я почему-то представила, как он в самолете будет объяснять этой Марине, отчего наша дочь не разговаривает. А та, в свою очередь, сочувственно дотронется до его руки…

У меня слезы выступили на глаза.

– Ну вот! – ахнула Ксюха. – Прощание славянки!

– Да что ты, Свет? – испугался Игорь. – Я же через три дня прилечу!

Я кивала, а говорить не могла.

– Ну все, пора, пора, – заторопил Горин. – Кончайте свои нюни.

И они отправились на паспортный контроль. А мы стояли и смотрели, как они идут. На Игоре были куртка и джинсы. На Марине – тоже. И линии ее тела были четко прорисованы. Она была выполнена в графике, а не размыта, как акварель.

Они скрылись в накопителе, а мы с Ксюшкой и Гориным отправились по машинам.

– Не дрейфь, – сказал мне Горин. – Скоро заживете как люди. Я развернусь, сеть магазинов открою по области. Игорька зав филиалом поставлю, тебя в продавцы перетащу.

Мне почему-то захотелось побыстрее оторваться от него, укрыться в Ксюшкиной машине. Что-то царапало внутри.

Дома без Игоря было тихо и пусто. Я позвонила родителям. Трубку взяла Кира.

– Проводила? Ну и правильно. Мужчина должен зарабатывать. Может, вы у нас пока поживете?

– Нет, Кирочка, спасибо. Нам в сад и школу от вас далеко.

– «От вас», – ревниво заметила Кира. – Давно ли наш дом перестал для тебя быть своим?

– Не придирайся. Мне так вас всех не хватает…

– Так в чем же дело? Вас никто не выгонял, кажется. Убеди своего мужа, что жить у нас будет лучше для вас же! Но конечно, он тебя не послушает. Он себе на уме, с таким каши не сваришь…

Кира оседлала своего конька. Сейчас я выслушаю все нелестные отзывы о своем муже и почувствую себя еще более несчастной.

– Мама близко? Я хотела бы с ней поболтать.

– Лидуся! – донесся до меня отдалившийся Кирин зов.

Услышав голос мамы, я с облегчением вздохнула. Уж она не станет читать мне нотаций.

– Как дела в лицее? – первым делом спросила я. – Какие новости?

Мама с удовольствием высыпала на меня ворох школьных новостей – от интриг между учителями до мероприятий недели русского языка. Именно в этом порядке. Мои бывшие ученики в лицее теперь уже пятиклассники. Я спросила о них, но мама задала встречный вопрос:

– Ну а как твой теперешний класс?

– О! Они закаляют меня, как сталь… – призналась я. – После них мне уже ничего не страшно. Скоро начну ругаться матом и орать, как старшина в армии.

– Не опускайся, – одернула меня мама.

– Мам, они другого языка не понимают! За последнюю неделю я ни разу не успела выполнить план урока. Ни разу! Мы по программе отстаем.

– Не бери в голову, – посоветовала мама. – Береги нервы.

– У меня уже их нет, – буркнула я. – Грошева и Ширяев расшатали мне их до предела. Как только Игорь начнет прилично зарабатывать, я смогу уволиться и заниматься только Иришкой.

– Ты ведь не собираешься увольняться посреди учебного года?

Строгий и тревожный тон мамы развеселил меня.

– Мама, спустись с небес! Я не у тебя в школе работаю!

– Ну и что? – одернула меня она. – Ты подведешь коллектив. Кого они найдут посреди учебного года на твое место?

Я вздохнула. Вероятно, в нашей профессии имеется нечто, сильнее нас самих. Это нечто становится частью нас. Я и сама знала, что не брошу класс посреди четверти. Мама права. Никуда мне от моей работы не деться, по крайней мере в ближайшие месяцы.

Теперь, когда я переступала порог школы, первым делом видела Юлину мать. Она терла тряпкой подоконники первого этажа. Зуйко словно поджидала, когда я появлюсь. Проходя по коридору, я натыкалась на ее заискивающую улыбку. Похоже, она была просто счастлива, что директор по моей просьбе устроил ее на работу.

Юлина бабушка придерживалась другого мнения.

– Зря вы, Светлана Николаевна, связались с ней, – нашептывала мне Тамара Павловна. – Она еще себя покажет. А обвинять будут вас…

Мне становилось неспокойно. Я ловила себя на мысли, что уже не могу с прежним доверием относиться к Юлиной бабушке. Не получается. Наталья Зуйко выглядела совсем не такой, какой ее расписывала мать.

На работу не опаздывает, учителям во всем старается угодить. Ведет себя тише воды ниже травы. Кому верить?

Хотелось верить Юлиной матери, ведь я поручилась за нее.

Игорь вернулся из Турции совсем не таким хмурым, каким улетал. Встряска в виде перелета и беготня по меховым фабрикам пошли ему на пользу. По крайней мере он не жаловался и не ворчал, а ведь я была готова к этому.

– Что вы там видели, в Турции? – допытывалась я. – Красиво там?

– Светка! Ничего я не видел, можешь такое представить? С фабрики на фабрику курсировал, а там масса кронштейнов с шубами, и идешь сквозь них и выбираешь. Я, конечно, ничего в этом не понимаю, но Марина…

– Она выбирала?

– Ну да. Она соображает. Собаку съела в этом деле. Научила меня мех на качество тестировать. А как она там одного дельца завернула! Ты бы видела… Хотел нам брак подсунуть. Но Маринка деловая такая…

– Не зря ее Рома за товаром отправляет, – заметила я.

– Ну. На той неделе в Москву поедем.

– Опять? – вырвалось у меня. – А почему снова ты? Как же раньше они справлялись?

– Раньше Горин сам ездил. А меня он для того и позвал, чтобы вместо себя отправлять с продавцом.

– Но что ты понимаешь в женских шубах? К тому же ты новичок… – хваталась я за соломинку. Мне вдруг стало как-то тревожно. Я ведь не рассчитывала, что муж теперь вечно будет в командировках. Впрочем, я постаралась взять себя в руки и не опускаться до ворчания и придирок.

К тому же Игорь получил аванс и премию за поездку. Мы устроили пирушку! Закатились в «Баскин-Роббинс» втроем и пировали там. Я, как могла, расхваливала мужа – добытчика и кормильца. Мне казалось, что происходит тот самый поворот к финансовому благополучию, которое мне прочил астропрогноз в новом году. И конечно же, я позвонила своей тете, которая в это время отдыхала на юге, и поделилась новостями.

Она удивила меня приглушенной, медлительной речью. По первым двум фразам нетрудно было догадаться – у Лены роман!

– Света, ни о чем не спрашивай… – нараспев тянула она. – Так не бывает… Он посмотрел на меня, и я пропала…

– Какой он? – поинтересовалась я.

– У него глаза горят, понимаешь? Я дрожу под его взглядом!

– Он женат? – уточнила я.

– Ах, какая разница? – пропела Лена. – Он три раза был женат, и сейчас в его семье все непросто…

– Понимаю, – в тон ей пропела я.

Лене в любви не везло. Она совсем недолго побыла замужем за Кирюшкиным папой. Они со Славой поженились студентами. Сразу появился Кирюша, сразу стал болеть. Славе предлагалось пройти испытания болезнью ребенка, прессингом Киры, жизнью под общей крышей с семьей жены, безденежьем… И Слава не выдержал испытания. На каком-то этапе он просто собрал сумку и ушел. А Лена хотела любви. Каждый раз, когда кто-то из читателей-мужчин начинал таскать ей цветочки и делать недвусмысленные намеки, вспыхивала надежда, что это и будет тем чувством, которое окрасит ее осиротевшую с уходом Славы жизнь. Но новое чувство еще в зародыше успевало принести разочарование.

– У нас, кажется, началась белая полоса, – сказала я Лене. – У тебя и у меня.

– Может быть, – согласилась Лена.

Я прямо-таки почувствовала ее робкую улыбку. Когда моя тетя бывала влюблена, в ее глазах появлялось что-то особенное. А потом – исчезало.

– Пусть у тебя все сбудется, – пожелала я. В ответ услышала что-то туманное.

…Они познакомились в поезде. Он ехал в соседнем купе, но вначале она об этом не подозревала. В ближайшие соседи Лене попал очень представительный дядечка, на вид – ректор университета. Поскольку в поезд садились ночью, тут же улеглись и уснули, а проснувшись, Лена услышала интересный разговор.

– Ученые давно подсчитали, на сколько градусов и когда сместится ось земли, – компетентно заявил «ректор». – Льды двинутся на материки, реки выйдут из берегов. Это все уже было…

– Но ведь что-то можно предпринять, – возразил ему кто-то.

– Бесполезно. Человек не властен над стихией. Спасутся те, кому повезет. Каждые двенадцать тысяч лет происходит такое. Закономерность. Потоп неизбежен.

Лена высунула голову из-под простыни. Дверь купе была приоткрыта. Дядька разговаривал у окна с мужчиной лет сорока. Лена видела спину. Прямую такую спину, а также уверенный затылок. Впрочем, со спины мужчина ее не заинтересовал, просто тема показалась интересной. Дядечка-«ректор» утверждал, что доподлинно известна дата предстоящей катастрофы.

Лена выбралась из-под одеяла и включила ночник. Кирюша спал внизу. Она спустилась с верхней полки. Поправила на сыне одеяло.

– Мы вас разбудили? – обернулся собеседник соседа. Она увидела, что у него очень приятное лицо. «Немного концертная внешность», – решила она. Может, виной тому были седые волосы, лежащие волной.

– Нет, мне просто стало интересно, – призналась Лена. – А откуда у вас такие сведения?

Дядечка-«ректор» важно повел бровями, прошел в купе и уселся напротив Лены.

– Мальчика не разбудим?

– Его теперь пушкой не разбудишь, – улыбнулась Лена.

– Может, чаю? – предложил новый сосед.

За чаем разговор продолжился. Ближайший сосед оказался вовсе не ректором, а финансистом. Если верить его словам, осведомленность происходила из рода его деятельности.

– Приходится финансировать различные экологические симпозиумы, ну вот и…

Разговор погрузился в область загадочного, таинственного, что Лена очень любила. Новый сосед, мужчина концертной внешности, тему поддержал и с удовольствием рассказал об одном таинственном озере на своей родине, в Белоруссии.

– Над озером почти всегда стоит туман, – рассказывал он, глядя преимущественно на Лену. – Идешь вечером или рано утром, жутко так. Там постоянно люди пропадают, не говоря уже о животных. Так вот, был один случай…

Голос у мужчины оказался мягким, располагающим. Иногда тембр голоса способен сотворить чудеса.

Концертной внешности Лена не доверяла, но голосу, голосу… Они проговорили до утра. Финансист уснул и жутко храпел, а Лена и ее новый знакомый Александр стояли в коридоре у окна и не хотели расставаться. Как оказалось, они ехали в один санаторий. Что-то Лене подсказывало, что наклевывается роман…

Я нарочно опускаю слово «курортный», ибо курортных романов моя тетя не признает. Она ищет мужчину на всю жизнь. Мама Лидуся считает, что в этом ее ошибка.

Благодаря прочитанной в своей библиотеке беллетристике Лена имеет богатое воображение. Впрочем, в случае с Александром она сразу решила жестко контролировать себя. Трезво смотреть на происходящее, выискивать недостатки, не терять голову.

Она очень гордилась тем, что не влюбилась в Женю, который никак того не заслуживал.

В Александре она пока недостатков не видела. Его щеголеватая внешность могла бы сойти за недостаток, уделяй он ей чуть больше внимания. Александр же, похоже, совсем не придавал значения тому, как выглядит. Он вел себя очень естественно, в его глазах не было того масла, которое сразу выдает бабника.

«Мне просто интересно с ним разговаривать», – оправдывала себя Лена поначалу. Но когда приехали в санаторий, когда разместились, она поняла, что слишком много думает о нем. Ищет глазами в столовой, в холле, в бассейне… И, найдя, с тайной радостью обнаруживала, что и он искал ее глазами. И, найдя, радостно улыбался и делал знаки.

«Но бывает же иногда, – осторожно лелеяла надежду Лена. – Все-таки бывает иногда…»

В феврале на юге уже чувствовалась весна. Солнце щедро грело землю, кругом щеткой лезла молодая трава. На набережной зеленели кусты, мечтательно растопыривала лапы длинноиглая крымская сосна. Сверху хорошо было видно, что прозрачное море все расчерчено параллельными линиями скальной породы, от берега в глубину, как школьная тетрадь первоклассника. Наискосок.

«Са-ша», – звучало у Лены внутри на все лады. Это имя слышалось и в шуршании гальки под ногами, и в шелесте набегающей волны. Саша… Саша… Саша…

Они везде ходили втроем. В санатории их воспринимали как семью. В столовой они сидели за одним столом.

У Александра был теплый взгляд. Лена наблюдала. Она всегда обращала внимание на то, как мужчина смотрит на ее сына. Она тонко чувствовала все нюансы. Но во взгляде Саши она находила только тепло. Задумчивое, спокойное тепло.

После обеда они отправлялись кормить лебедей. На нижней набережной, вдоль песчаного пляжа, их гостила целая стая. Лебеди так осмелели, что иногда выходили из воды и, смешно переставляя розовые перепончатые лапы, шли к людям. Те кормили их хлебом.

Саша покупал батон и отдавал Кирюше. Люди не обижали птиц, иначе бы те улетели. Но говорят, лебеди жили здесь всю зиму.

– Я не подарок, – сказал он ей после первой близости, когда они лежали, обнявшись, у него в номере. – Ты должна об этом знать.

– Подарок… подарок… – повторяла Лена, глядя на тень его руки с сигаретой. – Подарок…

– Три раза был женат, никто со мной не ужился. У меня ужасный характер.

Лена улыбалась.

– А сейчас… Почему ты отдыхаешь один? Без жены…

– Ленок… У меня в семье все непросто. С женой мы – чужие люди. Чувства иссякли. Но – дети, сын и дочь. Живем из-за них.

Лена слушала и понимала его. Да, так бывает. Чужие люди живут из-за детей.

– Жили, – поправил он себя, придавливая окурок в пепельнице. – Дети тоже не всегда способны спасти брак.

– Ты решил разойтись?

– Я уехал сюда, чтобы все решить. Мы оба страдаем в этом браке, понимаешь? Я так устал… Думал, разойдусь, буду жить один, больше никогда не женюсь.

– Что-то изменилось?

Лена замерла. Зачем он ей все это говорит? Она привыкла считать, что мужчины очень экономны в словах, что они с трудом идут на всякие там признания, избегают возвышенных слов. А тут…

– Встретил тебя. Увидел в поезде, и все… Как выстрел в висок.

Лена не доверяла быстрым выводам. И про выстрел в висок она уже где-то слышала. Или читала. Но ведь он не поэт, он простой человек. Ему простительно говорить банальности. Любая фраза в его устах окрашивалась значительностью.

По вечерам гулять было холодно, и они оставались в санатории. Кирюша тащил их к соседям, играть в карты. И они играли до ночи с пожилой семейной парой. И Лена представляла, как они с Сашей состарятся и приедут в этот санаторий, будут гулять по набережной и вспоминать этот февраль во всех подробностях.

Ну и что ж, что он три раза был женат? Он импульсивен, горяч, привлекателен. Иногда такие мужчины в последнем браке становятся на редкость постоянными. Потому что устают от перемен.

Нет, нет, нет, она не будет думать о браке! Вечно она подстегивает события…

И все же представить невозможно, что это все вдруг кончится, что они не смогут видеться каждый день, обедать вместе и ужинать, играть в карты по вечерам…

Лена старательно выискивала недостатки и не находила их. Она с удивлением обнаружила, что это совершенно ее человек. Они начали общение с мистики и предчувствия вселенской катастрофы, а продолжили загадками психологии и педагогики.

В один из вечеров, когда речь зашла о книгах, Лена поняла, что Александр во многих вопросах ее превосходит. Он следит за книжными новинками, а в ее библиотеку они поступают редко.

С ним интересно было говорить на любую тему, что они и делали целыми днями. А время летело…

Глава 6

Время летело не только у них, на юге, но и у нас, на севере.

Мой муж вернулся из Москвы и вскоре снова улетел в Турцию. Он не заговаривал о своем заводе, но мне казалось, что жизнь наша стала напоминать поединок. Он словно ждал от меня упреков, чтобы упрекнуть в ответ. Коснись я хоть раз этой темы, можно представить, что бы началось… И я молчала.

Я не нарушала запрет на посещение Черновых, но с Ксюшкой все же виделась. У Гориных.

Вот там, у Гориных, и зашел разговор о магазине, в котором теперь работал мой муж.

– Рома так доволен Игорем, – обмолвилась Элла. – У него теперь высвободилось время для обустройства нового магазина.

– Кажется, не только Рома доволен, – вставила Ксюшка.

– Ты о чем? – спросила я.

– Марина, похоже, тоже на седьмом небе. Видела вчера ее в торговом центре. Порхает, как ласточка…

– Не выдумывай лишнего, – оборвала ее Элла. И я в зеркало увидела, как она повела бровями нарочно для Ксюхи.

Меня это молчаливое перемигивание, конечно, задело.

– Может, мне уйти? – обиделась я. – А вы тут посплетничаете?

– Шуток не понимаешь? – подпрыгнула Ксюха.

– А с чего это ты стала так шутить? – не поняла я. – Завидуешь нам?

– Ах, Боже ж ты мой! – подхватилась моя подруга. – Никто не покушается на вашу идиллию! Вы же у нас безупречная пара! Это только мы все вокруг черненькие, а вы у нас – беленькие.

– Да что с тобой? – удивилась я, чувствуя, что мы сейчас с Ксюхой поссоримся, как ссорились в детстве – из-за куклы или нового платья. У кого лучше. Мы, помнится, даже дрались. Расцарапали однажды друг другу щеки.

– Ты такая наивная, что мне заранее за тебя обидно! – вскочила Ксюха, хлопнула дверью и была такова. Я не знала, что сказать.

– Завидует, – пожала плечами Элла. – Видно же, как Игорь любит тебя. А ее брак с Черновым, увы, неудачен. И детей у них нет, а у вас ребенок…

Вероятно, я выглядела совершенно обескураженной, потому что Элла взяла меня за руки и заглянула в лицо.

– Ты из-за ее намеков расстроилась? – удивилась она. – Не бери в голову! Что за дела… Я вообще считаю, что ревность – это пережиток. Любой кризис отношений прекрасно лечится небольшим отступлением от правил.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду роман на стороне. Главное – не углубляться…

– Да нет у нас никакого кризиса! – возмутилась я. – К чему вообще вы эту тему подняли?

– Да это вы с Ксенией подняли, – пожала плечами Элла. – А я просто так, к слову.

Сверху распахнулась дверь, и на лестницу вывалилась целая компания студентов.

– Мамуль, меня рано не ждите! – крикнула Ника и подмигнула мне.

Компания выглядела вполне гламурно, но у меня возникло ощущение, что они отправляются на крышу бить бутылки. Или что-то вроде того.

Друзья Ники гоготали, спускаясь по лестнице, гоготали в холле и во дворе.

– Мамсик, деньжат подкинь!

Элла открыла кошелек, Ника вытянула оттуда несколько зеленых купюр.

– Не оскудеет рука дающего, – пропела Ника, чмокнула мать в щечку и упорхнула, сделав мне ручкой.

– Совершенно не знаю, чем живет моя дочь, – улыбнулась Элла. – И не заметили, когда она выросла.

В окно было видно, как вся ватага попрыгала в Никину шикарную машину.

– Когда мы с Игорем были студентами, ни у кого на курсе не было своей машины. А такой, как у Ники, не было даже у ректора.

– Это уж точно, – согласилась Элла. – Мы с Гориным жили в общаге, страшно вспомнить. Пусть хоть у них теперь будет красивая жизнь…

Когда Элла это сказала, я поняла, что «красивая жизнь» благополучно миновала меня. Осторожно обошла или даже – перешагнула.

Впрочем, жизнь моя катилась как-то независимо от моих умонастроений. Муж уезжал, приезжал. Ученики бесчинствовали на уроках, Кира и Лидуся учили меня жить, а Лена плавала в сиропе новой любви.

– Мы ходили встречать рассвет… – шептала она мне по мобильнику. Я пыталась представить рассвет на море в начале марта. – Он необыкновенный…

– Что такого необыкновенного в мартовском рассвете? – попыталась я уточнить.

Лена на меня обиделась:

– При чем здесь рассвет? Я о Саше. Он необыкновенный. У него глаза горят, когда он на меня смотрит.

– Счастливая, – согласилась я. – А у меня на днях праздник мам. Пожелай мне удачи.

Я все сделала, как задумала. Написала плакаты, развесила на стенде сочинения детей о своих мамах. Послала приглашение каждой. Анжела помогла мне накрыть столы к чаю.

И вот дождалась. Я увидела наконец маму Ширяева и маму Скворцова. Мама Ширяева села позади других. Прятала глаза и старалась казаться незаметной. Мама Скворцова, наоборот, села вперед, гордо выставила свой животик со Скворцовым-младшим внутри.

Мама Юли села подальше от Юлиной бабушки.

Конечно, здесь не было многих. Мама Грошевой не пришла. А я очень хотела ее увидеть. И все же половину мам я выудила!

Они сидели передо мной – разные. Неопрятные и, напротив, ухоженные. С руками в цыпках, как у их детей, и, наоборот – с тщательным маникюром. Разнообразие мам моего класса говорило мне о неоднозначности проблемы. Я поздравила их с женским днем, зачитала цитаты из произведений классиков.

Они молча слушали. Затем стала рассказывать о каждом ученике. Я говорила только хорошее, и хорошего набралось много. Я говорила о том, как я люблю их детей, и это было правдой. А может, любовь к ним пришла ко мне в эту самую минуту? Так или иначе, я поняла, что действительно люблю Грошеву, Ширяева, Скворцова…

На глазах у некоторых родительниц показались слезы.

– А они любят своих мам, – сказала я. – Каждый из них нуждается в маминой заботе, ведь они всего лишь второклассники!

Я посмотрела каждой в глаза:

– Но как же вы, мамы, можете не приходить к вашим мальчикам и девочкам месяцами? Забывать о них? Ведь они вас так ждут!

Мамашки плакали. Даже те, которые не заслужили моих упреков и были вполне образцовыми, тоже лили слезы. И я плакала – от обиды за своих учеников. Мне даже в голову тогда не пришло, что они тоже могут жалеть меня в ответ. В Простоквашке, как в деревне, все про всех знают. Эти мамаши наверняка знали, что вот, у учительницы больной ребенок. Возможно, они плакали не о себе и своих детях, а обо мне и моем ребенке…

Когда родительницы ушли, я осталась одна в классе, не испытывая ни малейшего желания подниматься наверх, где были накрыты столы для чаепития. Но в класс заглянула Анжела, затормошила меня и заставила подняться. Все-таки наш психолог – удивительный человек. Она умудряется всем помочь, знать обо всех учениках и даже преподавателях и при этом для всех оставаться сплошной тайной. Никто у нас в коллективе ничего не знает о ее муже, никто не был у нее дома. Закрытость Анжелы вызывала много толков и пересудов. Многие считали ее высокомерной, но я точно знала, что это не так.

– Это наш праздник, – заявила она. – Нечего киснуть.

Наверху, в актовом зале, стояли столы буквой П. Народу было много – собрались не только учителя, но и воспитатели, нянечки, технички.

Наши пятеро мужчин начали концерт. Директор сказал поздравительное слово, физрук сплясал «Яблочко», а трудовик с военруком исполнили романс.

Завхоз принес охапку тюльпанов – маленьких, тщедушных. Каждой женщине досталось по три. Такие эти цветы были нежные и беззащитные, что захотелось немедленно их поставить в теплую воду.

Мы с Анжелой отправились искать посуду под цветы, а когда вернулись, столы уже сдвинули и начались танцы.

– Глянь, что твоя протеже творит, – подозвала меня библиотекарь Танечка. – Вон она, на директоре повисла. Стыдобища!

И я увидела Наталью Зуйко. Пьяная вдрызг, с красным лицом, Наталья двигалась грудью на нашего директора, а тот, как мог, уворачивался.

– Напилась, – прокомментировала Анжела.

Наш интеллигентный директор был в замешательстве. Он нырнул за столы, но Наталья не растерялась – тут же переключилась на физрука. Повисла на нем, испачкала помадой рубашку. Жена физрука, учительница химии, угрюмо наблюдала эту сцену от радиорубки.

Выглядела Наталья ужасно – прическа поднялась дыбом, жакет перекосился, юбка залита вином. Химичка взяла микрофон и объявила караоке. Наталья полезла на сцену.

Я перехватила кривую усмешечку Кондратьевой. Завуч присутствовала при том моем разговоре с директором, когда я просила за Зуйко.

– Такого в нашей школе еще не видели, – процедила она. – Где вы только, Светлана Николаевна, ее откопали?

Я стояла, красная как вареный рак, и наблюдала, что творит на сцене Зуйко. Ей мало было орать в микрофон, попутно она пыталась устроить стриптиз и уже стащила с себя жакет. Под ним оказалась несвежая блузка с желтыми подмышками.

– Ваша родительница? – подлетела ко мне химичка. – Так уймите ее! Позорище!

Мы с Анжелой побежали на сцену. Но унять Зуйко оказалось не так просто. Она в упор не видела меня, прорываясь с микрофоном к самому краю сцены. Наконец химичка сообразила и отключила магнитофон. Наталья этого не заметила.

– Частушки! – объявила она, лихо мотнула челкой и заорала в зал:

Я, бывало, всем давала по четыре разика,

А теперь мое давало стало шире тазика…

Когда физрук унес ее со сцены, мне хотелось провалиться сквозь пол. Ко мне подошла завуч, она едва сдерживала эмоции.

– Ну, спасибо, Светлана Николаевна! – с едким сарказмом в голосе произнесла она. – Ну вы подобрали нам кадр… Веселые праздники нам обеспечены… Главное, от нее теперь не просто будет избавиться.

Я вышла в коридор. Зуйко рыдала на плече у физрука. До меня донеслось ее надрывное:

– Ты понимаешь душу простой женщины… Потому что ты – пе-да-гог…

Я хотела сразу же уйти, но оказалось, что мы с Анжелой дежурные по посуде. И пока мы убирали со столов, я узнала много интересного о своей подопечной.

Зуйко показала себя во всей красе. Оказалось, что за сценой ее вырвало, она успела разбить банку с тюльпанами и все же раздеться до белья в нижнем холле.

Все сочувственно взирали на меня, будто Зуйко была моей родственницей.

– Плюнь и разотри, – посоветовала Анжелка. – Еще не хватало из-за такой ерунды париться. Своих проблем хватает.

И она, как всегда, оказалась права.

Едва я переступила порог своей квартиры, затрезвонил телефон.

– Я возьму! – опередил меня Игорь.

Я отдала Иришке тюльпаны и, раздеваясь, совершенно не прислушивалась к разговору, пока не поймала странные нотки в голосе мужа.

– И что? – тихо спросил он. – Насмерть?

– Что случилось? – испугалась я.

Но Игорь только рассеянно скользнул по мне взглядом и махнул рукой. Молчи, мол.

– Мы сейчас приедем, – пообещал он и повернулся ко мне: – Чернова убили.

– Вадика? – глупо переспросила я.

– Одевайся. Я за соседкой.

– Как – убили? Кто убил? – как попугай, повторяла я. Еще можно представить, что Вадик кого-нибудь замочил, но чтобы наоборот?

Когда мы подъехали к Полю Чудес, там уже стояло несколько машин, среди которых были милицейская и «скорая».

В дом нас не пустили, и мы сразу пошли к Гориным, где в гостиной уже сидели Кира и Ксюшкина мать, тетя Таня. Сильно пахло сердечными каплями.

– Это все из-за денег! – твердила тетя Таня. – Конкуренты позавидовали его процветанию. У Вадима полно завистников. Такой молодой – и такой богатый! Я всегда Ксюше говорила: поставьте дома охрану, поставьте охрану! А они как эти…

– Успокойся, Таня, – наставляла Кира, – выпей воды.

– Как все случилось-то? – недоумевала я. – Расскажите кто-нибудь!

– Кошмар какой-то, – вздохнула Элла. – Ксюшка приехала со своих танцев, а там труп! Звонит нам. Зубы стучат, голос чужой.

Рома Горин сидел в столовой перед бутылкой водки.

– Я прибежал, он еще теплый был! – подал он голос, не поворачивая головы. – Ковер весь кровью пропитан. Рядом с Вадиком нож кухонный валяется. Ксюха в полном ауте. Ну, я ментам позвонил и в «Скорую».

– Почему меня не пускают к дочери? – подскочила тетя Таня. – Я мать, в конце концов! Какое они имеют право держать ее там, взаперти?

– Показания снимают, – предположил Игорь.

– Какие показания? – вскинулась тетя Таня. – Она же ничего не видела!

– Таня, уймись! – увещевала Кира. – Ксюша – жена. Она знала Вадика лучше, чем другие. Такой порядок.

– Успокойтесь, Татьяна Викторовна, – сказал Рома Горин. – С нас со всех показания снимать будут. Выпить хотите?

Тетя Таня как-то обиженно взглянула на него, помолчала, словно раздумывая, и… залилась слезами.

Мы все виновато молчали. Больше никто из нашей большой компании по Вадику не заплакал. Наверное, мы были в шоке.

Когда в квартире Черновых закончила работать милиция, стояла уже глубокая ночь.

Мы по очереди просочились в холл, осторожно проходя по периметру вокруг предполагаемого ковра, хотя ни ковра, ни тела в квартире уже не было. Ксюшка, опухшая от слез, сидела, как в норе, в одном из глубоких кресел. Я подошла, обняла ее за плечи. Моя подруга вздрогнула, как от удара.

Тетя Таня только теперь увидела следы крови на полу посреди гостиной и в голос запричитала.

– Вымыть можно? – неуверенно поинтересовалась Элла.

Все посмотрели друг на друга. Никто не знал.

– Наверное, можно, – предположил Игорь. – Тело увезли, ковер свернули, значит, можно.

Принесли воду, Элла принялась замывать пол. Увидев эти ее действия, Ксюха подскочила, скукожилась, полетела на кухню.

– Кухонным ножом, как в бытовой драке, – глядя вслед убегающей Ксюшке, произнес Горин.

– Ограбление? – предположил Игорь.

– Да вроде на первый взгляд ничего не взяли.

– Я сейчас посмотрю, – живо отозвалась тетя Таня. – Ксюша могла и не заметить пропажи вещей.

Я нашла подругу в кухне, над раковиной.

– Понимаешь, это я виновата! – расширив от ужаса глаза, объявила она. – Я ему такого конца пожелала!

– Не говори глупостей.

– Да, да, я! Мы ругались в субботу, он ударил меня, и я крикнула… Я крикнула: «Чтоб ты сдох!»

– Перестань! Любая бы на твоем месте…

Ксюха зарыдала. Прибежали тетя Таня и Кира.

– Светочка, вы поезжайте домой, – распорядилась Кира. – Мы с Таней останемся здесь ночевать. А завтра приезжай, как сможешь, решим насчет похорон.

Кира, как всегда, была уверена, что будет все так, как она скажет. Но вышло все иначе.

Похоронами занималась фирма Вадика, а нас всех поджидал следователь. Сидел в столовой и приглашал для беседы. Как-то незаметно для меня самой следователь выудил даже тот факт, что я в последнее время не ходила к Черновым домой.

– Ведь вы, Светлана Николаевна, близкая подруга Ксении Черновой?

– Да, мы дружим с детства.

– Даже так… Отчего же муж запретил вам ходить в дом лучшей подруги?

– Чернов нагрубил мне. Мы повздорили…

– Он оскорбил вас?

– Можно и так сказать.

– А из-за чего произошел конфликт?

– Я уже не помню, – попыталась я выкрутиться. Хотелось бы знать, как охарактеризовала своего мужа Ксюха. Может, она им ангела с крылышками нарисовала.

– И все же попытайтесь вспомнить, – не отставал он. – Это важно.

– Чернов побил жену. Я вступилась за нее.

– Вот как? Это произошло впервые?

– Кажется, нет. Какое это имеет значение? Ксения в тот вечер должна была забрать мою дочь из сада. Я пришла за дочкой, а у них скандал.

Следователь выудил из меня все подробности того злополучного вечера. Даже как я сидела в кладовке.

– Вы думаете, что это я убила Вадика? – вдруг осенило меня.

– Нет, не думаю, – усмехнулся следователь. – Удар был мужской. Вы с вашей комплекцией вряд ли смогли бы… Да и ростом убийца был повыше. Вроде вашего мужа.

– Ну и шуточки у вас, – растерялась я.

– Итак, вечером в день убийства вы находились…

– На банкете у себя в школе. Мои коллеги подтвердят. Я никуда не отлучалась.

– Отлично. А ваш муж?

– Игорь ждал меня дома.

– Дома… – эхом повторил следователь. – А вот ваши соседи показали, что супруг ваш появился в квартире за полчаса до вашего прихода.

– Ну… вы у него спросите, – растерялась я.

– Спросим.

Стремительность оперативников меня ошеломила. Они уже успели зачем-то опросить наших соседей. Почему опрашивали наших соседей, если убили-то Вадика?!

Я вышла в холл, где, как тени, бродили мои близкие. Прибежала Ника Горина, подмигнула мне.

– Скукота, – протянула она, когда мы с ней вышли в прихожую. – Все делают кислые мины, хотя никто его не любил.

– Ты маму ищешь? Она наверху, у Ксюши.

– Да ладно, проехали. Маме любовник звонил, соскучился. Она телефон свой дома оставила.

– Ника, – покачала я головой.

– А что? Я называю вещи своими именами. У мамы – любовник, у папы – любовница… Я – за город, на шашлыки. Ты здесь останешься?

– Нет, я домой, – моментально решила я. – Подбросишь?

– Не вопрос. Выходи во двор.

Я застегнулась и вышла в сырой мартовский воздух. Остро захотелось увидеть Игоря и Иришку. Убедиться, что с ними все в порядке.

Ника выводила машину из гаража. За калиткой у самого двора маячил какой-то парень, на вид – студент. Судя по всему, он торчал здесь не меньше часа, успел замерзнуть. Подпрыгивал, бедолага, как на морозе.

– Молодой человек! – крикнула я. – Вы к кому?

Поняв, что я обращаюсь к нему, парень смутился ужасно и махнул рукой – не обращайте, мол, внимания. Ника вывела машину, я уселась, и мы выехали за ворота. Вот здесь этот парень и проявился. Он постучал в стекло со стороны водителя. Ника немного опустила стекло.

В образовавшуюся щель протиснулся букет нежных фиалок.

– Ника, с праздником тебя.

– О! Солодовников, ты вечно как снег на голову, – проворчала она. – Похоже, ты дежуришь у моего дома?

– Да… я тут… случайно.

– Ну ладно, спасибо, но я спешу.

Ника подняла стекло. Цветы упали ей на колени, и она досадливо отбросила их на бардачок.

– Придурок, – хмыкнула она. – Достал уже.

– Это твой поклонник?

– Да типа того. Одноклассник. Надоел хуже горькой редьки.

– А по-моему, приятно должно быть, когда такие цветы и внимание…

– Да ты посмотри на него! – Ника уставилась на меня. – Где я, а где – он?

– Где – он? – пожала я плечами. – Там же, где и я, насколько я понимаю.

– Да ну нет… я не в этом смысле. Но согласись, если парень решил приударить за девушкой моего круга, то хотя бы попытался соответствовать… А уж если не соответствуешь, не лезь. Ты моих друзей видела?

– Видела.

– Так вот. Если они узнают, что за мной Солодовников таскается, засмеют. Это будет жесть… – Ника насмешливо покосилась на цветочки.

– А у тебя парень есть? – не отставала я.

Ника кивнула.

– А он тебе цветы дарит?

– Дарит, не парься. Все как у всех. В нашей тусовке парни не жмоты и знают, когда и что подарить. Мой Глеб мне телефон подарил, кольцо с бриллиантом, путевку на Кипр. Дальше перечислять?

– Приехали, – сообщила я.

Глава 7

Дома меня ждал сюрприз. Игорь хитро улыбался, помогая мне снимать дубленку, а Иришка сразу уцепила меня за руку и потащила в комнату. В вазе на столе стояли мои любимые кремовые розы.

– С праздником! – провозгласил Игорь.

Иришка запрыгала и захлопала в ладоши.

– Какие красивые! – восхитилась я.

– Это еще не все.

Очки моего мужа загадочно поблескивали стеклышками. Он повернул меня к шкафу и распахнул дверцы. Там висела шуба. Я сразу увидела ее и остолбенела. Не знаю, что это был за мех, но он вызывающе искрился.

– Вот… – сказал Игорь. – Примерь.

– Ты с ума сошел… – пробормотала я, не сводя глаз с шубы. – Да она же дорогущая!

– Примерь, может, не подойдет еще.

Я осторожно влилась в шубу и повернулась к зеркалу. Оттуда на меня взирала чужая гламурная дива, не я.

– По-моему, шикарно. А? – Игорь взглянул на Иришку. Та стояла с открытым ртом и недоверчиво смотрела на отражение в зеркале. Она тоже не узнавала меня.

– Игорь, это дорого, – наконец пришла я в себя.

– Горин в рассрочку дал на полгода, – улыбался Игорь. – По закупочной цене. Ты мне скажи – тебе нравится?

– Ага…

– Ну, тогда пошли праздновать твой женский день.

Иришка потащила нас на кухню, распахнула холодильник. Там были торт и шампанское.

Мы стали пить шампанское и закусывать тортом, а про следователя и его дурацкие вопросы я решила не говорить сегодня и вообще не вспоминать о неприятном.

Я оберегала наш праздник. Уложив дочку, мы зажгли свечи. Сначала мы танцевали под французский шансон, а потом… Такие ночи обычно запоминаются. Я знала, что запомню. Сложу эту ночь в копилку нашего счастья. Мы засыпали и просыпались и снова искали друг друга. И казалось, что не спали совсем, и уснули только, когда наступило утро и у соседей за стеной прозвенел допотопный будильник, от которого просыпается обычно весь дом. Но у нас был выходной, и мы не отреагировали на будильник.

Но нам позвонили в дверь, и мы стали препираться, кому открывать. Игорь выполз из кровати, и пока он впрыгивал в спортивные штаны, я лениво раздумывала, кого это принесло. Только когда увидела в приоткрытую дверь милицейскую форму, вскочила и натянула халат.

– Игорь Петрович Еремин?

– Да.

Я выглянула в коридор и поздоровалась.

– Вы подозреваетесь в убийстве Чернова Вадима Геннадьевича.

– Да вы что, ребята?! – возмутилась я.

– Горину позвони, – сказал Игорь, вмиг побледневший и сникший.

– Да вы шутите… – все еще не верила я.

– Делать нам больше нечего, – буркнул тот, что стоял ближе ко мне. – У нас и постановление имеется. Вот, ознакомьтесь.

Он протянул мне бумажку. Но я ничего в ней не увидела – буквы прыгали как блохи. Поняла, что все всерьез.

Игорь одевался, а милиционеры обыскивали нашу квартиру. Я металась, как курица, между мужем и стражами порядка и бормотала что-то невнятное.

Наконец Игорь поймал меня за руку, остановил. Он что-то говорил мне про адвоката, про Горина, но я не могла вникнуть – бледность мужа, его страх заставили меня задрожать. Кончилось тем, что я вцепилась в него, повисла на нем и запричитала, как по покойнику. Он сам отодрал меня от себя и ушел с милицией.

Какое-то время я стояла столбом, а потом кинулась к телефону и стала звонить всем подряд и орать в трубку о своей беде. Я орала и визжала, пока не увидела в проеме дверей Иришку, ее испуганные глаза. Тогда я заткнулась. Схватила дочь в охапку и вызвала такси.

Мы приехали в Поле Чудес, прямиком к Гориным. Отдав дочь на попечение Ники, я вцепилась в Рому и стала умолять, чтобы он немедленно что-то сделал.

– Слушай, а откуда на ноже взялись отпечатки Игорька? – как бы между прочим рассуждал Горин.

– Игорь никого не убивал! – повторяла я очевидное, размазывая слезы по щекам. – Он просто не способен кого-то убить, неужели это не ясно?

– Светочка, успокойся, – бегала вокруг нас Элла. – Никто не сомневается в Игоре. Да отпустят его.

– Я сейчас же займусь поисками адвоката, – уверял меня Рома. Разомкнул мои пальцы и отправился наверх.

– Нужно что-то делать, – повторяла я. – Нужно что-то делать.

– Сейчас надо позвонить твоим родителям, пусть заберут Иришку, – мягко напомнила Элла. – Похороны – не место для ребенка.

– Да, да… – кивала я, не в состоянии собрать мысли в кучу. – Я должна встретиться со следователем. Я должна знать, на каком основании… Вообще на чем они строят свое обвинение.

– Ясно на чем, – раздалось сверху. Это Ника повисла на перилах. – Бабушка-соседка доложила, что Игорь дрался с Вадиком и грозил убить.

Я посмотрела на Эллу, та виновато кивнула.

– Да. И Рому об этом инциденте следователь очень подробно расспрашивал.

– И это все? Этого достаточно, чтобы человека арестовать?!

– Значит, было что-то еще, – предположила Элла. – Думаю, они тебя пригласят.

– Я не могу ждать! – возразила я. – Мне необходимо увидеть следователя.

– В двенадцать вынос тела, – напомнила Элла.

– Да плевать я хотела на это тело! – не выдержала я. – Вадика не вернешь. А Игорь в беде, и, похоже, всем на это наплевать!

Только добежав до двери, я вспомнила про дочь.

– Элла, извини. Ты не позвонишь моим родителям насчет Иришки?

– Что за вопрос? Конечно.

Не буду описывать, как я прорывалась к следователю. Он принял меня вежливо, если не сказать – тепло. У него было весьма сочувственное выражение лица. Но мне хотелось вцепиться в него ногтями.

– Неужели показания выжившей из ума пенсионерки могут послужить основанием к задержанию? Инцидент между моим мужем и Черновым произошел так давно, что о нем все уже забыли. Полагаете, что Игорь все это время вынашивал план мести? Это же смешно! У него было дел полно! Он работу сменил, постоянно в командировках…

– Успокойтесь, дорогая Светлана Николаевна, – мягко уговаривал меня следователь. – Я готов выслушать все, что вы расскажете о вашем муже. Это ценная информация. Однако должен огорчить вас: Игорь Петрович путается в показаниях. Он так и не дал внятного ответа на вопрос, как и где провел вечер седьмого марта.

– Да на работе, где же еще! – возмутилась я. – Вы спросите у сотрудников.

– Мы спросили. Рабочий день в магазине закончился в шесть. Празднование женского дня произошло накануне, сотрудники магазина гуляли в ресторане. А седьмого марта мирно разошлись по домам сразу после работы.

– Он продукты покупал! – осенило меня. – У нас в этот день торт был, шампанское.

– Торт и шампанское ваш муж купил днем, на первом этаже торгового центра. Продавцы подтвердили. Они его запомнили, поскольку вашего мужа в магазине знают.

– Но сам Игорь что говорит? – растерялась я.

– Разное. Был у сослуживца по прежней работе. Когда выяснилось, что сослуживец в этот день был в командировке, показания изменил. – Следователь помолчал. – Игорь Петрович что-то скрывает от следствия. Это яснее ясного.

– Да, Игорь немного рассеян, – согласилась я. – Мог закрутиться, забыть…

– Можно забыть, что делал вечером месяц назад, но пару дней…

– Да поймите вы, – горячилась я, – Игорь – инженер. Он компьютерщик, гвоздя забить не может. А Вадик в Чечне служил, он накачанный, в спортзал ходил. Ну как, по-вашему, Игорь мог справиться с Вадиком? Вы сами-то в это верите?

– Э… не скажите, Светлана Николаевна. А как на охоте матерого кабана заваливают? Тут не мышцы нужны, а точный расчет. Вот Игорь Петрович все и рассчитал точненько так… Подпоил Чернова, то-се… Пырнуть его ножом было не так уж трудно.

– Нет! Нет! Нет! – Я схватилась за голову. – Вы просто дело хотите закрыть поскорее! Схватили первого попавшегося. Да если хотите знать, у Чернова полно было недоброжелателей! У него любовница совершенно дурная, она в порыве ревности убить могла! А друзья-«чеченцы»? Они же ненормальные все!

Следователь покачивал головой в такт моим словам. Циничное снисхождение сквозило во всем его облике.

– Любовница Чернова, Лариса Вольская, с шести до одиннадцати тридцати вечера находилась в ресторане «Парус» в кругу своих коллег. Она никуда не выходила и домой уехала на такси, не одна. Согласитесь, железное алиби. Друзей-«чеченцев» мы тоже разрабатываем. Но однако, все складывается не в пользу вашего мужа.

Я молчала.

– Знаете, так бывает, – продолжал следователь. – Раздражает человек до того, что убить хочется. И бывает, что малейший повод…

– Бывает. Но это не про Игоря, – отрезала я. – Он лучше в сторону отойдет. Он абсолютно неконфликтный.

– Ой-е-ей! – воскликнул следователь и покачал головой. – Какое несоответствие. А вот соседи Черновых показали как раз обратное! Можно не верить бабушке, кстати, очень наблюдательной, но Горину Роману как не поверить? Ведь как раз он разнимал вашего мужа и Чернова однажды вечером? Кажется, недели две-три назад? Горин утверждает, что узнал Игоря Петровича с неожиданной стороны.

Я опустила голову. Это я виновата. Стала камнем преткновения в этой истории.

– На кухонном ноже Черновых, которым убит хозяин, обнаружены отпечатки вашего мужа.

– Да мы тысячу раз ужинали у Черновых! – вскричала я. – Мы дружили семьями!

– Мы ведем бесполезный разговор, – вздохнул следователь. – У меня много дел.

Я уставилась на него, не зная, что сказать. Я не верила ему. Мне хотелось крикнуть в его довольную физиономию, что он шьет дело невиновному, чтобы выгородить настоящего убийцу. Что это низко, подло, гадко…

Но в голове стучало: что делать? К кому бежать? Кто поможет?

Когда вышла на крыльцо, поняла, что не знаю, куда идти. Села в автобус и поняла, что еду на кладбище.

Процессия была уже там. Гроб с телом Вадика стоял у ямы, народ со скорбными лицами слушал речь о покойном. Конечно, здесь было много знакомых, но я никого не узнавала. Все эти люди слились для меня в единую черную массу без лиц. Я проходила сквозь эту массу, не реагируя на обращенные ко мне слова. Наконец увидела Горина.

– Свет, только не здесь, – предугадав мой порыв, остановил меня он. – Сейчас закопаем, сядем в машину и поговорим.

– Да, да, конечно.

Я, как чумная, смотрела на собравшихся. Будто пришла на спектакль самодеятельности, где играли плохо и слова читали по бумажке.

Мысли мои носились по кругу, а сердце стучало где-то в горле. Я очнулась, только когда на свежую могилу упала любовница Вадика Лариса Вольская и громко и надрывно зарыдала.

Горин вышел из толпы и сразу увидел меня.

– Садись в машину.

– Вы обещали найти адвоката, – напомнила я. – Где он?

– Свет, я вообще-то похоронами занимался все это время, – напомнил Горин. – Ты так говоришь, точно я на диване лежу, в потолок плюю.

– Простите, но я не могу ждать! Я должна что-то делать! – едва сдерживалась я. – Игорю нужно помочь!

– А ты думаешь, я этого не понимаю? – обозлился Горин. – Адвокат, между прочим, – дорогое удовольствие! Но я обещал его оплатить, и я это сделаю. Или ты в этом сомневаешься?

От черной массы отделилась Элла и направилась к нам.

– Мы все отдадим, – поспешила уверить я. – Игорь шубу брал в рассрочку, так я верну.

– Да перестань, Свет, ты с этой шубой… Носи на здоровье.

– Нет, я верну, – поспешно отказалась я. – Она не подошла мне, и вообще… Я принесу вечером.

– Не возьму я! – обиделся Горин. – Что ты мелочишься, Светка, как будто мы чужие. Сказал, помогу, значит, помогу. Не последний кусок доедаем.

Элла села в машину, и мы поехали.

– Бедная Ксения, – запричитала Элла, – на ней лица нет. А эта вульгарная девица устроила такой цирк…

Ни я, ни Горин не поддержали этих причитаний. Ехали молча до самого дома.

Адвокат появился в конце недели. Причем нашел он меня в школе, что было совсем уж ни к чему. Еще не хватало, чтобы об этой истории узнали на работе. Мы сели в его машину. В салоне хорошо пахло, я это с облегчением отметила. Терпеть не могу, когда в машине накурено. Я попросила заехать в детский сад. Адвокат сразу начал задавать вопросы.

– Светлана Николаевна, у вас не возникало ощущения, что… вы не всегда понимаете своего мужа?

Я подумала.

– По-моему, это естественно. Он мужчина, я женщина. Какое уж тут понимание?

– Ну да, ну да. Но вот в последнее время вы не замечали за мужем каких-нибудь странностей?

Я уставилась на адвоката. Это был крупный, с одышкой, мужчина. Его лысина упруго поблескивала. На вид – умный и опытный адвокат. Но вопросы его меня сразу стали раздражать. Я догадалась, что он изначально взял неправильное направление. Он уверен, что Чернова действительно убил Игорь!

– Вы считаете моего мужа странным? – спросила я. – Да он в ситуацию попал странную! Вам не кажется?

– Понимаете, дорогая Светлана Николаевна, какое дело… Чтобы правильно построить защиту, адвокат должен знать о своем подзащитном всю правду. Все как есть. А мне показалось, Игорь Петрович что-то не договаривает. Он не хочет рассказать мне правду.

– Но почему вы так решили? – насторожилась я.

– Да уж поверьте, я старый вояка и за версту чую, когда человек виляет. Игорь Петрович или не доверяет мне, или он в чем-то виноват.

Мне стало неуютно. Мы стояли напротив детсада. Прямо перед нами светились окна второго этажа. Я видела крупную фигуру логопеда и кукольную – Иришки. Обе они размахивали руками, как две глухонемые.

– Мой муж не мог убить человека, – сказала я. – И вы должны это доказать.

Адвокат вздохнул.

– Что я и пытаюсь сделать, – продолжал он. – Для этого я хотел бы узнать телефоны всех знакомых вашего мужа. Игорь Петрович сказал, что они в синем блокноте в его рабочем пиджаке.

– Да, да… Заедем домой, я отдам вам блокнот.

– Самое плохое, что нет алиби. Никто из тех, с кем я побеседовал, не мог сказать, где был ваш муж вечером седьмого марта. А сам Игорь Петрович, кроме «гулял по городу», ничего существенного не придумал. И мне это не нравится.

* * *

Знакомство с адвокатом ничего не изменило. Я поняла, что должна сама распутать этот клубок и во что бы то ни стало выяснить, где именно был Игорь в тот злополучный вечер. Для этого мне нужны были деньги.

Я упаковала шубу и отправилась в магазин «Меха». У меня не было пока никакого плана, но я чувствовала, что должна избавиться от этой шубы, как от обузы. Никогда не думала, что такое возможно, – что захочу избавиться от дорогой шубы, которая у меня появилась впервые в жизни.

В магазине было пусто, несмотря на субботний день: зима подходила к своему завершению, никто не рвался за шубами.

Я вообще не сразу нашла продавцов. Только когда увидела носок чьей-то туфли из-за ширмы, поняла, что продавцы пьют чай и сплетничают.

Мне всегда неудобно отрывать людей во время чаепития. Я села со своей шубой на диванчик и стала дожидаться, когда кто-нибудь освободится и подойдет к стойке.

– Я, когда своему передачки туда носила, кого только не повидала там, девочки… – услышала я. – И воров в законе, и шпану всякую, и настоящих убийц. Вот, думаю, блин, общество…

– Конечно, – сказал кто-то. – Если бы ты в консерваторию на свидания ходила, а то в тюрьму! И долго он сидел?

– Год в тюрьме, потом на зоне три. Туда тоже ездила… Всего повидала.

Чья-то туфелька покачивалась в такт разговору. Звякала ложечка в чашке.

Я вдруг испугалась, что разговор сейчас коснется моего мужа. Я прямо-таки ощутила это. Но, как приклеенная, продолжала сидеть на диване, прижимая к себе сумку и шубу.

– Он у меня по глупости попал.

– «По глупости»! Можно подумать, теперь он у тебя умнее стал.

– Нет, ну мой-то дурак, я согласна. Но Игорь-то! Умный вроде мужик… Образованный. Хлебнет теперь.

Звук разбитой чашки заставил меня вскочить. Одновременно со мной кто-то вскочил за ширмой. Сумка моя упала с колен и звякнула замками. Из-за ширмы как-то боком выскочила Марина. У нее была мокрая юбка. «Чай пролила», – подумала я. Поздоровались на автомате.

– Света? – Марина несколько секунд смотрела на меня, затем шмыгнула за ширму, и вместо нее выглянули две головы. Этих продавщиц я не знала.

– Я вот шубу принесла, – залепетала я. – Не подошла.

– Да мы все понимаем, – выползая из-за ширмы, заверила меня рыжая, кудрявая, полная продавщица. – Вы супруга Игоря? Мы все понимаем.

– Вы ложьте шубку-то на прилавок, – любезно предложила другая. – Ложьте. Мы все оформим, не волнуйтесь.

Марина вышла из-за ширмы, прижимая к юбке полотенце.

– Где у нас веник? – спросила она.

– Да уберем мы, не суетись, – успокоила ее рыжая. – Ты вот отсчитай даме деньги. Это ведь твоя продажа. Оформи.

– Сейчас, подождите минутку, – не глядя на меня, проговорила Марина. А тогда, в аэропорту, она показалась мне такой уверенной. «Жалеет меня», – решила я.

Марина отнесла полотенце, вернулась за стойку, нашла тетрадь с продажами. Долго что-то в ней искала.

Продавщицы вымели осколки и вернулись к нам.

– Как там Игорь? – участливо спросила полная рыжая. – Что слышно?

В ее тоне просквозило какое-то деланное участие, захотелось скорее уйти.

– Я уверена, что муж скоро будет дома, – как можно тверже сказала я.

Марина сосредоточенно отсчитывала деньги.

– Да и мы в этом уверены, – согласилась продавщица. – Мы и следователю так сказали. Игорь весь день веселый был, шутил. И чтобы он после этого на мокрое дело пошел? Да кто поверит?

– Вот деньги. Пересчитайте.

Марина сунула мне пачку и юркнула за ширму. Оттуда она выскочила с чашками, пронеслась мимо нас.

– Чё ты носишься? – удивилась кудрявая продавщица. – Рома сегодня не появится, успеем посуду-то убрать.

Я сунула деньги в сумку и вышла из магазина. Брела мимо прозрачных витрин с высокомерными неприступными манекенами, мимо многочисленных ленивых покупателей. Хотелось скорее уйти отсюда, чтобы хотя бы не видеть равнодушных и самодовольных лиц. Я так разогналась, что с разбега вписалась кому-то в грудь.

– Вот так встреча!

Это был Женя. И не один, со Степочкой.

– У вас что-то случилось? – догадался Женя по моему лицу. А может, ему милицейское чутье подсказало.

От его вопроса я не сдержалась – стала шмыгать носом.

– Не плачь, – громко сказал Степочка. На его голос оглянулось сразу несколько человек.

– Давайте-ка зайдем куда-нибудь, – предложил Женя.

Мы зашли в пиццерию и заняли столик у окна.

– Тебя обидели? – снова громко спросил Степочка.

Я покачала головой.

– Света, не молчите. Я могу вам чем-то помочь? – участливо наклонился ко мне Женя. У него был добрый взгляд. Редко у мужчин бывает такой незатейливый, участливый взгляд.

Меня осенило:

– Можете! – Я кивнула. – Вы же в милиции работали, наверняка знаете, что и как!

Я стала сбивчиво рассказывать, как все было. Скакала с пятого на десятое, уносилась мыслями в прошлое, боясь упустить что-то важное, вязла в деталях и снова возвращалась в тот злополучный вечер накануне Восьмого марта. Женя молча курил. Степочка ел пиццу и запивал колой. Я решила, что само небо послало мне Женю, я ведь уже совсем забыла о нем. А вдруг?

– Ничего не могу обещать, – наконец заговорил он. Увидев всплеск разочарования на моем лице, поспешил продолжить: – Кроме того, что я, конечно же, займусь этим. Ведь вы помогли мне.

– Да что там… помогла… – вздохнула я. – Это была пустячная помощь. А взамен я прошу у вас ни много ни мало – расследовать убийство.

– Папа, ты будешь расследовать убийство? – громко спросил Степочка, не переставая жевать. Женя приложил палец к губам. – А чё? – снова громко спросил мальчик.

Глава 8

Женя приезжал ко мне несколько раз в течение следующей недели. Задавал разные вопросы. Он носился по городу как собака. Когда он только успевал работать и что говорил своей жене?

Впрочем, тогда мне было все равно. Время застыло для меня, я не помню, как жила это время до суда.

А однажды позвонил адвокат и сказал, что назначен суд.

– Как – суд? – не поверила я. – Уже суд? И что же теперь будет?

– Да не волнуйтесь. Будем защищаться, – бодро пообещал адвокат. – Постараемся скостить срок до минимума.

– Какой срок?! – заорала я не своим голосом. – Игорь не убивал!

Адвокат что-то пробормотал и отключился.

Я позвонила Жене.

– Я не сижу на месте! – начал оправдываться он. – Но не все так быстро делается! Света, я постараюсь найти до суда новые факты и свидетелей. А ты постарайся взять себя в руки.

– Что значит взять в руки? – возмутилась я. – Я должна сидеть и спокойно ждать, когда моего мужа осудят?

На свидании с мужем я сначала даже не могла говорить, а только плакала. Он сидел напротив меня, за стеклом, такой потерянный, убитый. Он был какой-то незнакомый. И тоже был готов заплакать, я это чувствовала.

– Послушай, Светка, – сказал он. – Я люблю тебя. Тебя одну. Ты мне веришь?

Я кивнула торопливо, не в силах остановить новый поток слез. Это были слова прощания. Мне стало ясно, что Игорь не верит в оправдательный приговор. Он готов ко всему.

Ужас накрыл меня, я перестала соображать.

– Свет, помнишь, еще до свадьбы, мы с тобой говорили об измене? О возможной измене и все такое…

– Ну… – в недоумении протянула я. Раньше меня не напрягала привычка мужа рассуждать на разные отвлеченные темы. Но в тот момент не хотелось отвлекаться на ерунду. На какие-то разговоры глупые из прошлого. Но спорить с Игорем я не стала, понимала, как ему плохо.

– Мы тогда договорились, что если случится измена, то чтобы вторая половинка об этом никогда не узнала.

– Помню, – насторожилась я. – Но зачем ты мне сейчас об этом говоришь?

– Не знаю. Я тут, в тюрьме, много думал о нас с тобой. Знаешь, если бы ты мне изменила… нечаянно… Ну, я бы тебя простил. Честно.

– Да ты что такое говоришь?! – испугалась я. – Ты заболел? Как ты себя чувствуешь, Игорь?

Я всматривалась в такие знакомые черты и искала перемены, которых в первые минуты не заметила. Может, его били? Обижали сокамерники? Бедный! Что ему приходится переживать там, в душной камере, где полно всякого сброда! Ему там наговорили…

– Я не собираюсь тебе изменять! – крикнула я в телефон. – У меня и в мыслях не было! Даже и не думай об этом!

Лицо моего мужа болезненно исказилось. Вспомнился вопрос адвоката: не возникало ли у меня ощущения, что я не понимаю мужа? Вот! Адвокату тоже Игорь показался странным.

Но больше всего меня угнетало собственное бессилие. Беспомощность перед этим стеклом, перед чиновничьей системой, перед надвигающимся судом. А он неумолимо надвигался.

Я не могла находиться дома одна с ребенком. Я то тащилась к Гориным, то уезжала к родителям, то вытаскивала на улицу заторможенную Ксюшку. Но все это мало помогало. У Гориных я чувствовала себя лишней, у Ксюхи хватало своих переживаний, и она не была способна сочувствовать. А дома у родителей меня раздражала чрезмерная предупредительность. Я подозревала некое скрытое злорадство в голосе Киры, ведь они с Игорем всегда не ладили. Лена, моя верная слушательница и советчица, все еще была на юге…

Среди близких людей я чувствовала себя одиноко, как на необитаемом острове. И еще я злилась, что они по-прежнему смотрят телевизор, готовят обеды и говорят о пустяках.

Когда в четверг, накануне суда, ко мне приехал Женя, я обрадовалась ему как долгожданному гостю.

– Что-нибудь удалось? – встретила я его вопросом.

– Кое-что, – уклончиво ответил он. – Как у вас дела? Как настроение?

Женя вытащил из кармана шоколадку и протянул Иришке. Та вдруг уцепила его за руку и повисла на нем. Обычно она этот фокус проделывала с Игорем.

– Проходите, – пригласила я. Поставила чайник.

Женя возился с Иришкой.

– Скажи: Же-ня, – попросил он. – Ну скажи: дя-дя…

Иришка, как обычно, отчаянно крутила головой.

– Не скажет, она вредина.

– У вас, наверное, завтра уроки? – спросил Женя.

– Я отпросилась. Не томите, Женя. Завтра суд. Что нас ждет?

– Может быть, вам лучше не ходить? – неожиданно предложил он. – Нет, я просто уверен, что вам туда ходить не стоит.

– Как это? – удивилась я. – Игорь будет искать меня глазами, а меня нет. Я вас что-то не понимаю.

– Это такая нервотрепка, вы себе не представляете. Да и… Я думаю, Игорь тоже не хотел бы, чтобы вы были в зале суда. Будь я на его месте…

– Игорь? – не поверила я. – Но меня могут пригласить как свидетеля. Что будет, если я не явлюсь? Да это бред какой-то! Я вас не понимаю, Женя. – Я была обескуражена. Вдруг меня осенило: – Да вы просто не хотите, чтобы я увидела, что вы ничем не смогли ему помочь! И адвокат, и вы, бывший опер! Два сапога пара! Нет уж, я пойду на суд. И буду рядом! И буду поддерживать своего мужа. И ни о чем не хочу больше слышать!

Женя вздохнул:

– Как хотите.

– Но вы не сказали мне самого главного! – вспомнила я. – Вы нашли что-нибудь?

– Не переживайте, Света. Я думаю, очень скоро ваш муж будет дома.

И Женя ушел.

Я еще некоторое время стояла столбом в коридоре и обдумывала его слова.

Назавтра был суд. Это событие осталось в моей памяти, словно подернутое дымкой. Кто-то выступал, что-то говорили. Я видела только Игоря.

Как дикого зверя, моего мужа посадили в клетку. Чудовищность его положения ранила меня. Мое сердце сжималось, когда я встречалась с ним глазами. Когда он отказался давать показания, я просто выпала из окружающего.

Очнулась, пожалуй, только тогда, когда прокурор стал допрашивать Горина.

– Значит, вы стояли на крыльце и мирно курили, когда вышедший из машины Игорь Петрович Еремин набросился на Чернова с кулаками?

– Я ничего не понял в тот момент, – развел руками Горин. – Игорь всегда такой уравновешенный…

– И когда вы разняли дерущихся, Игорь Петрович угрожал Чернову?

– Ну, не то чтобы угрожал… Он пару раз крикнул. Мол, убью… Ну, знаете, как это бывает.

Судье не понравилось, как говорит Горин, и она сделала замечание:

– Свидетель, суд не интересует, как это обычно бывает, суд интересует, как это было в тот момент, которому вы – свидетель.

– Ну да, – вздохнул Рома. – Игорь прокричал два раза: «Я тебя убью, сволочь!»

– Так, – кивнул прокурор.

– Но я этому значения не придаю, – повторил Горин. – Мало ли что в запале можно пообещать…

– У меня больше нет вопросов к свидетелю, ваша честь, – развел руками прокурор.

Сразу после Горина вызвали бабушку-соседку, которая в точности повторила рассказанное Гориным, только с присущими ее возрасту возгласами и отступлениями.

У меня горело все внутри. Я так волновалась, что заболел живот. Но когда меня вызвали, я не смогла связать двух слов – из головы сразу все вылетело.

Только подсказки адвоката как-то помогли выкарабкаться. Хотя вопросы были, как мне казалось, не по существу, я все же цеплялась за них, как за соломинку. Адвокат зачем-то заставил меня рассказать о жестокости Чернова, о том, как тот едва не утопил Ксюшку в ванной.

– Какие чувства вы испытали, Светлана Николаевна, когда увидели вашу подругу, мокрую, в шкафу?

– Какие? – Я опешила. – Испугалась…

– А вы рассказали своему мужу о том, что произошло в тот вечер?

– Не помню, – сказала я, потому что не понимала, куда клонит адвокат. Должен доказывать невиновность моего мужа, а сам подводит к тому, что мы все были настроены против Чернова. И у Игоря были причины того укокошить!

– Любовница Чернова, приняв вас за Ксению, угрожала вам?

– Ну да…

– Вы испугались?

– Ну конечно. Представьте себе, выскакивает из машины незнакомая женщина и начинает вас душить.

– Могу себе представить, – согласился адвокат. – Светлана Николаевна, расскажите нам о вашей последней стычке с Черновым.

– Ну… я пришла к ним в гости и нашла свою подругу избитой, в спальне…

Я стала рассказывать, но без особого энтузиазма. Не понимала, каким образом все это могло помочь Игорю. Закончив, вернулась на место, не удовлетворенная своими ответами.

Адвокат вышел к трибуне и приготовился говорить. В это время в зале произошло движение. Дверь приоткрылась, и в проеме мелькнуло лицо Жени. Секретарь суда подошла к двери, ей что-то сказали. Секретарь вернулась и о чем-то пошепталась с судьей. А потом объявила, что в деле появились новые обстоятельства и даже новый свидетель. По залу пробежал ропот. Все обернулись на дверь, которая распахнулась и впустила Марину. Оказывается, появился не свидетель, а свидетельница.

Она прошла к трибуне, не глядя ни на кого. В зале воцарилась неестественная тишина.

Марина клялась говорить только правду, а я смотрела на Игоря. Но он не смотрел на меня. Игорь сидел, опустив голову.

И я поняла: он знает, что сейчас скажет Марина.

Она смотрела поверх голов. Ее верхняя губа чуть вздрагивала. У нее была удачная прическа, которая подчеркивала ее графичность, – челка расходилась длинными темными линиями, переходя в штрихи возле ушей.

– Игорь Еремин не мог никого убить седьмого марта вечером… – Она сделала паузу, словно собираясь с духом для того, чтобы продолжить: – Потому что весь вечер, с шести до девяти часов, он был у меня.

Марина сделала передышку, и в зале отчетливо раздался вскрик моей мамы. У Игоря дернулась щека, у него это бывает. Но этого, кроме меня, никто не заметил. На какой-то момент мне показалось, что я оглохла. Может, так оно и было.

– Кто это может подтвердить? – спросила судья, с интересом разглядывая Марину. – Вашего гостя кто-нибудь видел?

– Да. Мои соседи, – невозмутимо ответила та. – У нас общий тамбур, и они видели, как мы с Игорем пришли. Потом еще соседка приходила за миксером. И еще часов в восемь выбило пробки, и мы и соседи… мы все встретились в тамбуре, потому что пробки там. И еще когда Игорь уходил, уже около девяти часов, сосед курил на площадке. Машина Игоря все это время стояла под окнами. Ее тоже все видели. Она одна такая среди иномарок. Соседка с первого этажа наверняка видела, она всегда у окна торчит.

– Обвиняемый, это правда? – обратилась к Игорю судья.

Тот едва заметно кивнул.

– Игорь Петрович, почему же вы упорно скрывали от следствия эти обстоятельства?

Игорь промолчал. В зале поднялся ропот. Я почувствовала свое лицо как застывшую маску. У меня возникло непреодолимое желание бежать из зала суда.

«Сидеть!» – приказала я себе.

Молоток судьи заставил меня вздрогнуть.

– Объявляется перерыв.

Я продиралась к выходу. Мама что-то говорила, хватала меня за руку, но, только выскочив на крыльцо, я обернулась к ней и попросила:

– Мамочка, пожалуйста, не говори мне ничего сейчас. Я хочу побыть одна.

Вскочив в автобус, уткнулась лбом в стекло.

Как поточнее объяснить, что я чувствовала в те минуты? Мне хотелось спрятаться. Больше всего я боялась увидеть хоть одно знакомое лицо. Произносить какие-то слова, улыбаться было бы для меня сейчас пыткой. Ноги не держали меня. Но автобус был битком набит, и приходилось стоять. Напротив меня сидели две бабушки возраста Киры. И вот одна из них встает и уступает мне место. Вероятно, на моем лице была написана такая мука, что старушка пожалела меня. Я села. И сразу потекли слезы. Обе бабушки с состраданием смотрели на меня.

– У вас что-то болит? – тихо спросила та, что сидела рядом.

– Живот, – кивнула я.

Она стала копаться в сумке и вытащила но-шпу. Мне ничего не оставалось, как положить таблетку в рот. Теперь горечь стала осязаемой. Но-шпа ощутимо демонстрировала то, что было у меня на душе. Там царил вязкий вкус хины. И не за что было зацепиться, чтобы вытащить себя из этой всеохватной горечи.

В голову лезли воспоминания нашей совместной с Игорем жизни. Наш медовый месяц в Болгарии, наша поездка с друзьями на Грушинский фестиваль, мое возвращение из роддома. Теперь абсолютно все это имело противно-горький вкус хины. Зачем все так было, если теперь так обыденно брошено под ноги новой страсти?

Игорь, который еще недавно носил меня на руках, спит с другой женщиной. А может, у него и раньше были женщины? Только я, как последняя дура, даже не подозревала об этом! Да, я смотрю на мир сквозь розовые очки, Ксюшка мне не раз об этом говорила.

Я стала вспоминать и, конечно же, вспомнила тот разговор в присутствии Эллы и намеки. Они видели! Они все знали и пытались мне глаза открыть. Слепая дура!

– Остановка «Заводская», – объявила кондуктор.

Я едва успела выпрыгнуть.

Неслась домой пулей, избегая встреч со знакомыми.

Дома было пусто и тихо. Иришку забрал мой папа еще в обед. Мне никуда не нужно было идти. Но моим ногам зачем-то нужно было ходить. Они требовали, чтобы я ходила по квартире, и я покорно нарезала круги. Компьютер – мой враг и соперник; диван – наше супружеское ложе, шкаф с одеждой. Правую сторону в нем занимают пиджаки Игоря, левую – мои платья и костюмы.

Внутри меня, на уровне груди, горело огнем. Голова стала тяжелой, будто туда налили свинца. Вот здесь, в шкафу, еще недавно висела шуба – подарок Игоря. Это он хотел загладить свою вину. Хорошо, что я вернула ее. Интересно, когда это у них все закрутилось? В Турции? Или в Москве?

В голову лезли подробности. Я не хотела этого видеть, но видела. Марину видела без одежды. И Игоря представляла. Его близорукие глаза рядом с ее лицом. Он целует ее…

Меня бил озноб. Я метнулась на кухню. Там в холодильнике у нас стоял пузырек с медицинским спиртом, мы растирали им Иришку при температуре. Я вылила половину в стакан и на глаз разбавила водой. Сколько-то я сумела влить в себя. Постояла, задрав голову, чтобы не вылилось. И пошла в комнату дочери. Опустилась на ковер среди игрушек и какое-то время лежала, глядя в потолок. Свинец из головы потихоньку растекался по всему телу. Мне хотелось плакать, но отчего-то я не могла выдавить из себя ни слезинки. Мои слезы замерзли во мне, как в морозильнике.

Наверное, я так долго пролежала. Серый день за окном перетек в сумерки. Дверной звонок заставил открыть глаза.

«Не пойду», – решила я.

Звонок повторился. Вторая попытка оказалась настырнее первой. А третья заставила меня пошевелиться.

Пришлось выползти в коридор и открыть дверь. На пороге стоял Женя. Он был без шапки. На его взъерошенных волосах искрился снег.

– Господин Эркюль Пуаро! – воскликнула я. – Собственной персоной!

Женя молча смотрел на меня. Я отошла в сторону, пропуская его.

– С чем пожаловали? Открылись новые обстоятельства дела?

– Чаем угостишь? – спросил Женя.

– Конечно! – кивнула я и широким жестом пригласила гостя на кухню. – Будьте как дома. Вы – наш спаситель, Женя. С вашей помощью я узнала о своем муже много нового!

Я шла на кухню, Женя следовал за мной.

– А что уж такого особенного ты узнала о своем муже? – сердито прервал меня Женя. – Выяснилось, что он – не убийца. Только и всего!

– Только и всего! – подхватила я. – Это я и без вас знала! И всем об этом говорила! Я не знала другого – а именно, что мой муж бегает к любовнице у меня под носом! Он всего лишь предал меня!

Женя увидел на столе пузырек со спиртом. Понюхал. Залпом выпил и зажевал черствой коркой.

– «Предал»… – поморщился он, усаживаясь на табуретку. – Слово-то какое…

Теперь мы сидели напротив друг друга в тесной кухне и угрюмо смотрели в стол.

– А ты сама-то, – поднял он голову, – сама-то ни разу не хотела… чужого мужика? Ну вот просто… вот – вдруг?

Я удивленно уставилась на него. На лбу у Жени прорисовалась горькая складка. Наверное, у Игоря когда-нибудь тоже образуется такая.

Добросовестно подумав, я честно ответила:

– Я Игоря любила. Не думала о других!

– Ну, это понятно – любила… И уж сразу – любила! В прошедшем времени! Как будто можно за один день разлюбить. Так и говори: люблю!

– Я его ненавижу! – яростно возразила я. – И его, и ее!

– Да ее-то за что? – устало вздохнул Женя.

Я вдруг увидела, что он устал. Поняла, скольких усилий ему стоило найти факты, послужившие моему мужу бесспорным алиби. И все же у меня не было сочувствия к Жене. Я ненавидела всех мужчин заодно.

– Она – несчастная женщина, – продолжал он. – Муж – наркоман. Много лет она с ним мучилась, в конце концов разошлись. Теперь вот крутится эта Марина, как белка в колесе, тащит на себе ребенка и больную маму. На личную жизнь времени нет. А ведь она молодая, как и ты… Тоже, наверное, любви хочется, ну… не знаю, как там у вас…

– Ах, я должна ей посочувствовать? – изумилась я.

Значит, он и Марину пожалел, этот Женя, как пожалел Лену. Он такой жалостливый по жизни, всех понимает.

Я немедленно влепила ему в лицо все свои соображения на его счет. Женя молча слушал мою речь.

– Ты еще слишком молода, – вздохнул он. – Жизни не знаешь. Не била она тебя. Нельзя мужика казнить за то, что он налево сходил. Ты его постарайся понять. Он устроен иначе, чем ты.

– Мужская солидарность, – усмехнулась я. – Ты зачем пришел? Игоря выгораживать? Адвокат хренов! Ты думаешь, Лену пожалел, ей легче от твоей жалости стало? Или, может, ты кому счастья принес, Робин Гуд? Жене своей счастья принес?

Мне хотелось побольнее его ужалить, хотя в глубине души я понимала, что он-то ни при чем.

– Почему я должна расплачиваться за чью-то неудавшуюся жизнь? – пробормотала я, протискиваясь между Женей и холодильником. Оказавшись в прихожей, остановилась. – Уходи! – крикнула погромче.

Женя не пошевелился.

Тогда я пнула его ботинки. Они стояли рядом с тапочками Игоря, и когда упали, то накрыли собой эти тапочки. Почему-то картина поверженной обуви включила во мне механизм слез. Я вспомнила, как и где покупала мужу эти самые тапочки, какая была погода в тот день, и даже запах попкорна в универмаге всплыл и повис где-то рядом.

Прижавшись спиной к вешалке с одеждой, я смотрела на тапочки и беззвучно ревела.

Женя не удивился, увидев, что я реву. Надел ботинки и попытался отодвинуть меня от вешалки. Но я оказала сопротивление. Спирт сделал меня неадекватной. Я после догадалась, что он всего лишь хотел снять с вешалки свою куртку, но тогда мне хотелось сделать что-нибудь назло. Тогда Женя убрал с моего лица волосы и пальцем вытер слезы. Я хотела сказать, чтобы убирался и все такое, но уже в следующую минуту он целовал меня. Женя трогал губами мои ресницы, брови, щеки. Я стояла в полном оцепенении, напрасно ожидая от себя каких-нибудь действий. Меня будто выключили. Когда губы Жени соединились с моими, мои ладони в ответ непроизвольно легли на его спину. Обнимал он и целовал совсем не так, как это делал Игорь. Но было приятно.

«Остановись, – вяло одернула я себя, но тут же подумала: – Зачем?» Женины руки горели у меня на спине. Они чуть сдвинулись, и в ответ я прильнула к нему всем телом.

Женя вдруг отстранился, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Вот так.

Взял свою куртку и ушел. А я осталась в своей прихожей в дурацком заторможенном состоянии, не зная – злиться мне или заливаться краской стыда. Пока я раздумывала, в дверь позвонили. Я была уверена, что вернулся Женя. Но это был папа.

– Света, собирайся, поживете с Ирой у нас, – сказал он, проходя мимо меня в детскую. – Давай сумку, я тебе помогу.

Иногда очень полезно иметь рядом кого-то, кто распорядится твоей жизнью. Папа сложил в сумку Ирины вещи, а заодно и мои. Я оделась, вышла в прихожую и стала безучастно смотреть, как папа ходит по квартире, проверяя электроприборы. Мы все выключили и закрыли квартиру на ключ.

Возникло ощущение, что здесь недавно кто-то умер. Так, наверное, и было – умерло мое счастье.

Глава 9

– Да ты совсем голову потеряла! – в десятый раз повторила Кира, нервно поглаживая льняную скатерть стола. – Он три раза был женат! В каждом браке – дети. Это не мужчина! Это шаляй-валяй! Одумайся, пока не поздно!

Лена сидела перед Кирой как подсудимая.

– Мам, Лена уже большая, – попыталась вступиться Лидуся. – Сама разберется в своей личной жизни.

– «Сама разберется»! – передразнила Кира. – Я и смотрю, как она разбирается! Один лучше другого! Ну этот же – донжуан! Неужели не видно?

Напрасно я беспокоилась за Лену. Лена, похоже, не слышала Киру. Взгляд моей тетушки был туманен. Мне же, напротив, каждое Кирино слово вонзалось в мозг.

– Вот Светланка все защищала своего благоверного, а что вышло? Как я говорила, так и вышло. А тоже ведь не слушала меня. А я сразу сказала, что он – хлыщ еще тот.

Я поднялась, чтобы уйти наверх.

– Мама, уймись, – попросила Лидуся. – Собрание окончено.

– А что я такого сказала? – не поняла Кира. – В собственном доме уж и сказать ничего нельзя. Если мать не скажет, то кто скажет-то? Чужим вы не нужны.

В доме родителей, видимо, сговорились ни на минуту не оставлять меня одну. Как только я вошла в свою комнату, вслед за мной просочилась Лена и с порога начала:

– Тебе необходимо развеяться. Скоро ведь каникулы, поезжай с Иришкой в санаторий.

– Меня никто не отпустит, – угрюмо отмахнулась я. – На каникулах я в интернате дежурю.

– Неужели есть дети, которых и на каникулы не забирают? – удивилась Лена.

– Большинство.

– Ну, а если ты, не дай Бог, заболеешь?

– Кому-то придется работать без выходных.

– Да… Ну и порядочки у вас. А я после отдыха никак к работе не привыкну. У меня читатели, а я все набираю ему эсэмэски… Или же перебираю книжки и откладываю то, что ему потом дам почитать. Ну, или гороскоп для него выписываю… Прямо ненормальная.

Все занятия моей тети казались мне пустячными, но я знала, что говорить об этом нельзя.

– А как и где вы собираетесь встречаться в городе? – спросила я, чтобы не молчать. – У тебя нельзя, у него нельзя.

– Он сказал, что обязательно что-нибудь придумает. А уж если он сказал, то это так и будет. Он собирается в ближайшее время заняться разводом.

– Вот и мне придется, вероятно, в ближайшее время заняться разводом, – с усмешкой сказала я.

– Ты что, с ума сошла? – голосом Киры спросила Лена. – И думать об этом не смей. У вас ребенок. Посмотри на меня! Что хорошего я видела без мужа?

Я отвернулась к стене.

– Светочка, прошу тебя! Не слушай Киру, не слушай Лидусю! – вскричала Лена испуганным голосом. – Слушай только себя!

– Лен, – прервала я теткину тираду, – а у тебя с Женей… было?

– При чем здесь Женя? – не поняла Лена. – Я уж и думать о нем забыла…

– Да это я так… Это ведь он выяснил, что у Игоря с Мариной роман.

– Роман? Что ты называешь романом? Ну, переспали пару раз… Какой это роман? Сколько они знакомы-то?

– Сколько? Столько же, сколько и ты со своим Александром.

– Ну, сравнила! Мы виделись каждый день…

– И они – почти каждый день.

– Но Игорь – женат! – горячо возразила Лена. – И Марина это знает.

– И твой новый – женат! И ты это прекрасно знаешь! Тебя это смущает?

– Да… Но Саша плохо с женой живет! Он ее не любит! Из-за детей только…

– А Игорь со мной – хорошо? Мы только и делали последнее время, что ругались. Наверное, он так своей Марине и говорил. Мол, не жизнь, а каторга…

Лена помолчала. Она прошлась по моей комнате, постояла возле меня, села в ногах.

– Ты сейчас бередишь свои раны, – сказала тетя. – Но это пройдет. Ты сама знаешь, что Игорь тебя любит.

– Лен, поговорим о чем-нибудь другом, – попросила я.

Но сменить тему мы не успели. В комнату заглянула Ксюха:

– Можно, я с вами посижу?

– Конечно, – сказали мы в унисон.

Ксюха села на стул, и воцарилось молчание. Мне тяжело было говорить, да и не хотелось. А Лена была счастлива, и ее тяготило общение с несчастными.

– Пока вы тут болтаете, я блинчиков испеку, – подскочила она.

Мы остались вдвоем.

– Свет, поживите с Ирой у меня, – вдруг попросила Ксюха. – Пожалуйста!

Я села на кровати, внимательно взглянула на свою подружку. Ксюха была похожа на брошенную собаку.

– А твоя мама?

– Маме от меня на работу далеко, а у нее я не могу. Там все время этот Валерий Иванович… Он всегда разговаривает со мной таким бодреньким голосом. Прямо тошнит… Я не могу с ними, и одна тоже не могу. Понимаешь?

– Не думаю, что мои будут в восторге от твоей идеи.

– Но вам же удобнее будет у меня. Тебе в школу близко, Ире в сад. Я ее забирать буду. Ну пожалуйста, Свет…

– Я подумаю.

На самом деле я не могла ни о чем думать. Я была рада, что за меня подумали, что я кому-то нужна.

Мы перекочевали в Поле Чудес. Ксюшка по крайней мере не задавала вопросов и не давала советов.

Она все еще находилась в некоторой прострации и, похоже, не совсем ориентировалась в происходящем вокруг. Дома она оставаться боялась, и поэтому таскалась со мной даже на работу.

В интернате подавленную, бессловесную Ксюху моментально облюбовала Карина Грошева. Едва мы появлялись, Карина вцеплялась в мою подругу и не отпускала до самого отбоя.

– Тетя Ксеничка, – пела Карина, заглядывая гостье в лицо, – вы такая хорошенькая, такая красивенькая…

– Спасибо, Кариночка, – удивлялась Ксюха. Под потоком вылитой на нее лести моя подруга начинала оттаивать.

– Какие у вас ногти красивые, какой цвет волос…

Ксюха осторожно гладила рыжие вихры Карины.

– А мне твой цвет нравится. Издалека видно.

– Так давайте поменяемся? – ловко маневрировала Грошева. Наконец она вырулила на главный вопрос: – Тетя Ксюша, а у вас дети есть?

– Нет, – вздохнула молодая вдова и вновь погладила девочку по вихрам.

Грошева замерла, сглотнула и выдохнула не голосом даже, а всем нутром:

– Бедненькая вы моя! – И заграбастала Ксюху обеими своими цепкими ручками.

В пятницу Ксюха помогала мне мыть учеников моего класса. Она притащила в интернат кучу разноцветных мочалок, шампунь «без слез», разноцветные фигурные куски мыла для детей в виде рыбок, слоников и улиток.

– С ума сошла, – прокомментировала я. – Ты хочешь, чтобы они это использовали как мыло?

Я оказалась права. Дети, увидев всю эту красоту, набросились на подарки. Рыбок и слоников попрятали по карманам, а из-за мочалок едва не устроили потасовку.

Остановила всех, как ни странно, все та же Карина.

– Положите мочалки на место! – железным тоном приказала она. – Команды разобрать не было!

Когда мочалки нехотя вернули, Карина объявила:

– Тетя Ксюша сама раздаст. Правда же, тетя Ксюша?

Ксюшка раздала мочалки, и мы повели детей мыться.

Работа меня выручала. Она выматывала меня так, что я уже не могла ни о чем думать. Но моя работа, похоже, выручала и Ксюшку. Мы вдвоем с такой тщательностью оттерли учащихся 2-го «Б», что когда я увидела их, перемытых, на лавке в предбаннике, – с розовыми ушами и чистыми розовыми ручками, только искренне воскликнула:

– А ну-ка, полюбуйтесь на себя в зеркало!

Они не узнавали себя. Очень внимательно разглядывали свои розовые физиономии и хотя и толкались, по обыкновению, и хихикали, но удивления скрыть не смогли.

– Их редко моют? – спросила подруга.

– Почему же? – пожала я плечами. – Обычно их загоняют в баню, дают кусок мыла на троих. Никто не возьмет на себя подвиг двадцать гавриков драить мочалкой. А самих их никто не научил. Постоят под душем, и назад.

Ксюшка только головой покачала.

В интернате ее удивляло многое из того, к чему я уже привыкла.

Отправив мальчишек на ужин, я заглянула в спальню девочек и увидела следующую картину: девочки сидели перед Ксюшкой с вытянутыми руками. Она выдавливала крем каждой на тыльную сторону ладони и слегка размазывала. Карина обнимала мою подругу со спины.

Я могла бы прочитать своей подруге целую лекцию на тему «Как не надо вести себя с интернатскими детьми», но не стала. Зачем?

Ксюшка сама сейчас была одиноким ребенком. И кому больше нужна вся эта канитель: ей или детям 2-го «Б»?

После дежурства мы пошли в детский сад.

Территория сада была хорошо освещена, и мы издалека увидели две фигуры, маячившие на крыльце. Мужчина и ребенок. Игорь и Иришка. У меня внутри все сжалось и подступило к горлу.

– Выпустили, – прокомментировала Ксюшка.

Игорь подошел, буркнул:

– Привет.

Ксюшка подхватила на руки мою дочь и унесла ее прочь, за территорию сада.

Они шли впереди, а мы с Игорем – сзади.

– Ну как вы? – спросил он.

– Нормально. Мы у Ксюши живем.

– Я так и понял.

– А ты как?

– Да вот, отпустили…

– Хорошо.

Разговор застрял. Мы дошли до дороги, отделявшей Простоквашку от Поля Чудес. Ксюша и Иришка топтались на обочине.

– Свет, знаешь… я, конечно, очень виноват, – быстро заговорил Игорь. Мимо неслись машины, рассыпая порции грязи на серые обочины. – Ну, пожалуйста, Свет, возвращайтесь домой!

В этот момент светофор мигнул зеленым.

Машины нехотя остановились.

– Извини, – сказала я, схватила за руку дочь, и мы побежали через дорогу. Едва мы миновали переход, машины с алчностью оголодавших зверей сорвались с места. Я оглянулась. Игорь стоял на другой стороне дороги и смотрел нам вслед сквозь агрессивный поток машин. Очки его бликовали в свете фар.

В конце марта всегда бывает особенно противно вечерами на улице. Темно, сыро и слякотно. Примерно так же было в тот вечер у меня на душе.

Подойдя к калитке, моя дочь обернулась и, не увидев рядом отца, вопросительно уставилась на меня.

Я попыталась сделать вид, что не поняла ее вопроса. Но этот номер не прошел. Она дернула меня за рукав и показала в сторону дороги.

– Папе нужно на работу, – начала я свое вранье. – Он сегодня улетает в Турцию.

Иришка задумчиво посмотрела в небо. Там, в зыбкой вышине, среди мокрых звезд двигалась светящаяся точка. Спутник, наверное.

– Ты его простишь? – спросила Ксюха, когда мы, уложив Иришку, пялились в телевизор.

– Он меня предал, – отозвалась я. – Предательство не прощают.

– Нужно вникнуть в обстоятельства дела, – не согласилась она. – Измена измене рознь.

– В нашем случае измена – это предательство. У нас любовь, клятва верности и… Ты что, не понимаешь, что ли?

– Понимаю, – серьезно возразила подруга. – Чернов мне тоже изменял.

Я чуть не охнула вслух. Сравнивать Чернова с Игорем? Сравнивать наши отношения с отношениями Вадика и Ксюхи?

Я хотела обидеться и уйти спать.

– Ты тоже можешь изменить ему, – как ни в чем не бывало продолжила подруга. – Тогда тебе легче будет простить.

– А если он любит ее? – подпрыгнула я.

– Тогда сложнее, – согласилась Ксюха. – Но и ты можешь в кого-нибудь влюбиться…

– Ксюш, – поразилась я, – какая же ты все-таки…

– Простая, как три рубля?

– Ну вроде того. Это все равно, как если я тебе сейчас стану говорить: мол, ну, давай, поскорее ищи себе третьего мужа.

– А что? – вздохнула Ксюха. – Мама мне так уже сказала…

Я промолчала. Такое явление, как Ксюхина мама, всегда ставило меня в тупик. Тете Тане неведомо чувство такта.

Когда я уже засыпала, позвонила Лена.

– Мне так одиноко, – протянула она в трубку. – Я уже две недели не вижу Сашу.

– Ну так назначь свидание.

– У него несчастье. Жену парализовало, представляешь?

Я охнула и включила ночник.

– Сколько ей лет? – ужаснулась я. – Как это случилось?

– Не представляю, – подхватила Лена. – Мне неудобно об этом спрашивать. Он сказал, что она лежит в больнице, а ему приходится за ней ухаживать. Дежурить около нее день и ночь.

– У нее, наверное, случился инсульт, – предположила я.

– А вдруг это из-за развода? – подхватила Лена. – Он объявил, что разводится, а у нее все и случилось. От переживаний.

– Ну, только не накручивай, – предупредила я. – Он до тебя с ней разводиться собирался, насколько я помню.

– Да, но ведь не развелся до сих пор. А тут, может, заявление подал.

– Ну, теперь ты будешь гадать…

Я старалась говорить тихо, чтобы не потревожить сон Иришки. Мне хотелось рассказать Лене, что приходил Игорь и просил нас вернуться. Поведать о том, как мне больно от того, что он сделал. И я теперь не представляю, как с этим жить…

Но я понимала, что тетя сейчас не может говорить ни о чем другом. Она ждала от меня поддержки, а я не знала, чем поддержать ее в такой непростой ситуации.

– Я бы хотела помочь ему, но чем? – продолжала Лена. – Может, принести ему в больницу еды?

– Не вздумай, – не сдержалась я. – Кто так делает? Жене тут же доложат. И его в неудобное положение поставишь.

– Да, ты права. Но что же делать?

– Ждать.

– Как будто это так просто, – живо возразила Лена. – Я ведь представляю, как он там мучается с парализованной больной. Как ему тяжело. Там и поспать-то негде. На раскладушке спит, в женской палате.

Лена еще долго говорила о страданиях своего возлюбленного и ни разу не вспомнила в разговоре ни о Кирюше, ни об Иришке. Не спросила меня об Игоре.

Время, когда моя тетя бывала влюблена, мне всегда хотелось вычеркнуть из наших отношений. В такие периоды я чувствовала себя брошенной. Мне хотелось упрекнуть тетю в эгоизме, напомнить, как совсем недавно тот, кто занимал все ее мысли, успешно забыт или же, наоборот, успешно забыл ее. Мужчины приходят и уходят, как прилив и отлив на море, а близкие люди-то остаются! Это я, а не она должна была звонить среди ночи и плакать в трубку о муках своей ревности, о своей треснувшей жизни. Она старше меня, сильнее и опытнее, и она нужна мне без этих ее соплей!

– Как ты думаешь, если я позвоню ему в больницу, это будет удобно? – спросила Лена.

– Думаю, что нет, – честно сказала я. – А что он говорит по этому поводу?

– Он говорит, что сейчас не время и что он сам будет звонить.

– Ну вот видишь?

Мы еще некоторое время поговорили о ее Саше, и она отключилась. А я представляла Игоря одного в нашей квартире, в которой будто кто-то умер. Представляла, как он ходит, как пытается сидеть за компьютером, как, измаявшись в одиночестве, звонит Марине. Жалуется, что мы его бросили… И они долго говорят. Потом, возможно, он садится в машину, греет двигатель и после едет в центр по ночному городу. Марина, кажется, живет где-то в центре.

От пущенного в голову подозрения я почувствовала себя так плохо, что поняла: не усну.

Я поднялась, по привычке потрогала Иришкины пятки, подоткнула ей одеяло.

Внутри меня стучал незнакомый доселе ритм. Я не могла лежать.

«Мне плохо, мне плохо…» – стучало внутри меня. Там разливалась знакомая горечь, только теперь еще и кипела, булькала, клокотала, требуя от меня каких-либо действий.

Я вышла в коридор. В зеркале шкафа-купе, того самого, в котором я нашла свою подругу мокрой и перепуганной, – так вот, в том зеркале я увидела свою физиономию и испугалась. У меня было совершенно несчастное, с безуминкой, выражение лица.

«Выпить?» – спросила я себя. Вся выпивка у Ксюшки находилась на первом этаже, в столовой. Я не могла туда спуститься, потому что банально боялась. Совсем недавно там лежал окровавленный труп Вадика.

Я подошла к лестнице, заглянула вниз и окончательно решила не спускаться. И тут я увидела телефон. Подойдя, набрала свой домашний номер. Сердцу стало тесно, как в колючем жестком свитере. Дышать тоже стало тяжелее, вдобавок вспотела голова, пока я слушала длинные гудки. И рука, сжимавшая трубку, тоже вспотела.

– Да, – услышала я немного испуганный голос мужа. – Да, говорите, я слушаю.

Игорь заволновался, я услышала:

– Свет, это ты?

Я положила трубку. Сердце мое больно сжималось и прыгало в груди, как мячик. В висках стучало.

– Свет! – позвала из своей спальни Ксюшка. – Ты не спишь?

– Сплю, – буркнула я и ушла в спальню. Я знала, что Ксюшка хочет попроситься к нам с Иришкой, что ей неуютно одной. Но мне хотелось поплакать, а делать это я люблю в одиночестве.

Боясь разбудить дочь, я старалась реветь тихо. Но оттого что приходилось сдерживаться, получалось это плохо. Вконец измученная своими слезами, я уснула.

А утром, конечно же, мы чуть не проспали в сад. Торопливо одевали Иришку в четыре руки: я – колготки и носки, Ксюшка – майку и кофту. Кубарем все трое скатились вниз и вывалились на крыльцо. У распахнутой двери Гориных стояла машина Ромы.

– Сейчас попросим, чтобы он нас подвез, – обрадовалась я.

– Я сама вас подвезу, – обиделась Ксюха. Хотя мы обе знали, что она копуша. Пока машину выведет из гаража, пока все замки закроет…

Но Рома нас даже не заметил. Ни вам «Привет, девчонки», ни «Как дела, красотки?». Он вылетел из распахнутых дверей как снаряд, пиджак нараспашку, без галстука, шарф сбился куда-то набок. Прыгнул в машину. Зло и нервно стал сдавать назад.

Я никогда его таким не видела.

– Привет соседям! – громко крикнула Ксюха, отпирая ворота гаража.

Но Горин, бледный и сосредоточенный, похоже, даже не заметил ее приветствия. Его внушительная машина проскользила мимо нас, резко развернулась за воротами и помчалась в сторону шоссе.

На крыльцо выбежала домработница Гориных – заплаканная и какая-то очумелая. В руках она держала трубку радиотелефона. Мы, не сговариваясь, подбежали к ней.

– Что случилось?

Она рассеянно перевела взгляд с нас на трубку телефона. Прижала ее к щеке и сказала кому-то:

– Он только что уехал в больницу. – И только потом перевела рассеянный взгляд на нашу троицу. – Горе-то какое, девочки!

– Да что произошло? – нетерпеливо спросили мы.

– Ника… Ника наша разбилась!

Глава 10

Ника Горина любила лихачить. Сколько я ее помню, она вечно на чем-то каталась, куда-то лазила, искала острых ощущений. В каникулы она летала со своими друзьями в Австралию – ловить волну. Даже представить жутко, как такая тонкая-звонкая девушка умудряется удерживать равновесие на огромной хищной волне. А недавно Ника проговорилась, что они с друзьями нашли новое приключение – решили исследовать подземные пустоты нашего города. Просто так, ради прикола. Они спускались в тоннели коммуникаций, проходили с фонарями целые километры, натыкались на колонии бомжей. А один раз еле ноги унесли от разъяренного уголовника.

Ника вечно ходила по краю. Зачем? Трудно понять. Ей будто в этой жизни не хватает перцу. И она сыплет, сыплет его во все блюда подряд.

За руль отцовской машины Ника села лет в пятнадцать. Рома на свою голову научил ее водить, о чем впоследствии сильно пожалел. Дочь стала брать ключи без спросу и кататься с друзьями без прав. Несколько раз Роме приходилось улаживать дело в ГИБДД, возвращать блудную дочь, выкупать «арестованную» машину. Управы на Нику не было. Когда Рома, кипя от ярости, начинал выговаривать дочери за ее безбашенность, она «ласково» отвечала:

– Папочка, воспитывай, пожалуйста, свою Юлечку.

Она могла сказать «Катеньку». Или еще как-то. Это в зависимости от того, как звали очередную пассию отца. Все они были очень юными, и дороги их, так или иначе, пересекались с дорогами его дочки. Считалось, что Элла о них не догадывается. Поэтому Рома, зажевав свой гнев и в сердцах хлопнув дверью, обычно покидал комнату дочери, не добившись результата воспитательной беседы.

Некоторое время Ника могла изображать из себя паиньку, но все знали, что это ненадолго.

Она не собиралась жить, «как все».

В тот злополучный день Ника возвращалась с очередной тусовки. Что там произошло, никто толком не мог объяснить.

К тому времени, когда домработница Гориных сообщила нам о беде, было известно только одно: Ника ехала ночью одна в машине и на выезде из центра на кольцевую не справилась с управлением. Лепил последний сырой снег, было сыро и скользко…

Узнав о случившемся, мы с Ксюшкой принялись названивать своим мамам.

Тетя Таня сразу связалась с подругой из горбольницы, та побежала в нейрохирургию…

Вечером, после работы, мы все собрались у Киры в доме, чтобы решить, кто из нас поедет в больницу.

– Я так и знала! – то и дело вскрикивала Кира и с силой, не по-стариковски, сокрушалась: – Зачем девчонке машину подарили? Что за необходимость? Теперь вот жизнь на волоске.

– Позвоночник в нескольких местах, голова, все… – кивала тетя Таня. – Если выживет, то это будет чудо.

– Там нейрохирург – светило, – вспомнила мама. – Он, говорят, чудеса творит.

– Это тот самый? У которого любовница – подруга Эллочки? – вспомнила Кира. – Кругом свои люди…

– А что толку-то? – буркнул папа. – В таком деле блат роли не играет.

– Еще как играет! – возразила тетя Таня. – Сейчас денег дадут врачу, он будет биться за пациента. Не дадут – не будет из кожи лезть.

Мама пыталась набрать на мобильном кого-нибудь из Гориных. Не получалось.

– Ехать надо, – решила Кира. – Пусть едут Ксюша и Лена.

– А я? – встрепенулась я. – Мы с Никой почти подруги!

– Нике сейчас все равно, – отрезала Кира. – Ксюша будет за рулем, а Лена умеет разговаривать с Эллой.

Кира, как всегда, была права и все учла. Как только Лена с Ксюшей уехали, Кира и мама обратили внимание на меня.

– Ты плохо выглядишь, – сказала Кира. – Нельзя так убиваться. Плюнь на него. Он недостоин твоих слез.

– Мама! – ахнула Лидуся и покачала головой.

– Я говорю то, что думаю. Пусть катится к своей продавщице. Тоже мне – сокровище.

– Ты его видела? – не слушая Киру, мама грустно посмотрела на меня.

– Видела. Игорь сейчас дома. Его отпустили.

– Просил прощения?

– Мама!

– Я к тому, Светик, что нужно помириться. Нужно вернуться домой.

– Мам, я пока поживу у Ксюшки.

– А я думаю, вам с Иришкой надо возвращаться сюда, к нам, – подхватила Кира. – Увольняйся ты из своего интерната, в лицее тебя с руками оторвут. А к Иришке логопед домой походит. Сложимся на преподавателя, если уж отец не в состоянии обеспечить.

– Мама! – снова вскричала моя мама.

Папа ушел на кухню.

Я вдруг подумала, что не знаю, какой мой папа на самом деле. Он ведь всегда держится в тени Киры. Если папа высказывает свое мнение, то только потихоньку, между делом, без пафоса. Ради спокойствия в доме он жертвует собой, своим «я», добровольно уступая пальму первенства теще. А та даже не замечает этой жертвы.

Я ужаснулась. Неужели без жертвы невозможно? Мир так устроен, что кто-то должен пожертвовать собой, чтобы остальным было хорошо? А я ведь вижу, что папа не согласен с Кирой, во многом не согласен. А если бы было так, что он спорил с ней? Показывал бы вечно свое неодобрение, как, например, Игорь? Была бы война и всеобщее напряжение.

Но ведь Кира-то этой жертвы даже не осознает!

– Лидуся, не одергивай меня, я взрослый человек! – возмутилась Кира. – Я считаю, что Светланка должна показать характер. В такой ситуации нельзя выглядеть размазней.

– А ребенок? – напомнила мама.

– Вот пусть он и подумает о ребенке! Вот пусть подумает!

Они разговаривали так, будто меня в комнате не было. Странно, но меня совсем не трогала их перепалка и бесцеремонность. Случившееся с Никой перевесило мою беду, сместило точку зрения.

Я жива. У меня целы руки-ноги, и ребенок мой в безопасности. А Ника – молодая, красивая, успешная лежит сейчас в операционной, и операция будет длиться много часов, потому что девушку предстоит собрать по кусочкам.

– У меня дежурство в интернате, – объявила я. – Пора ехать.

Я стояла на остановке и думала обо всех сразу. О Нике, об Игоре, о Вадике, о его любовнице, о Ксюшке и о Марине. Мешанина мыслей не позволяла замечать окружающее.

– Вас подвезти?

Не сразу поняла, что обращаются ко мне. Женя щурился от яркого солнца и улыбался. Машина его была заляпана грязью до самого верха.

– Я еду в Простоквашино, – буркнула я.

– Понял. Садитесь.

Я села. Хотя первой мыслью было послать его куда подальше. Но потом пришла вторая мысль – он-то в чем виноват?

Какое-то время ехали молча. Потом Женя спросил:

– Вы сейчас живете у подруги?

Меня этот вопрос прямо-таки подбросил.

– А кто вас просил следить за мной? По-моему, вы заигрались, господин частный сыщик!

– Ради Бога, извините, – спокойно продолжал он. – Я просто заезжал к вам домой, мне нужно было кое-что спросить у вас. Но ваш муж сказал, что вы сейчас живете у подруги.

– А позвонить нельзя было? – взвилась я. – Зачем нужно было ехать домой?

– Ну не сердитесь, Свет. Я часто делаю глупости…

– Я заметила. Спрашивайте, что хотели, – нахохлилась я.

– Мне показалось, мы перешли на ты.

– Не помню такого! – отрезала я. Женин тон раздражал меня. Хотелось поставить его на место, вернуть отношения в чисто деловое русло. Зачем я позволила себя подвезти? Добралась бы на автобусе. – Хорошо, – небрежно бросила я. – На ты так на ты. Высади меня у того супермаркета.

– Есть, – не моргнув глазом ответил Женя. – Я не могу вести машину и задавать свои вопросы. Это очень серьезно.

Он огляделся. Мы находились в спальном микрорайоне. Почти на краю города.

Свернув с главной дороги, мы оказались в каком-то дворе. Несколько минут петляли по дворам, прежде чем втиснуться в узкий прогал между гаражом и трансформаторной будкой.

– Что за дела? – не поняла я. – Учти, у меня дежурство в интернате и я опаздываю. Бегом свои вопросы.

Женя выключил движок и поставил машину на тормоз.

– Бегом? – переспросил он.

Я мельком отметила в душе, что все, касающееся убийства Чернова, то, о чем он, как я думала, хочет спросить, для меня отодвинулось и теперь не важно! Другие события заслонили нелепую смерть Вадика. Авария Ники, например. А по большому счету для меня важно лишь то, что мой муж Игорь спит с продавщицей из «Мехов». Что он целует ее и что-то ласковое шепчет при этом на ухо. Что…

Женя перегнулся через меня, что-то положил в бардачок. Повернулся. Его лицо оказалось прямо перед моим. Я вдруг поняла, что все совсем не так, как я думаю. Он приблизил свое лицо и поцеловал меня. Несильно. Просто потрогал своими губами мои губы. Я подумала, что бы такое ему сказать. На ум пришло только банальное: «Я мужу пожалуюсь».

Пока я думала, он обнял меня правой рукой и поцеловал сильно. Я выпустила сумку и освободившейся рукой обхватила его голову.

Мы сидели и целовались долго, пока я не вспомнила про дежурство.

– Хватит, – сказала я.

Женя вздохнул, отстранился. Несколько секунд посидел с закрытыми глазами.

– У тебя были ко мне вопросы, – напомнила я.

– Вообще-то вопросы у меня не к тебе, а к твоей подруге.

– Что ты еще хочешь узнать? – удивилась я. – Разве она тебя об этом просила?

– Я ведь опер, – извинился Женя. – Пусть бывший. Но не могу дело бросить на середине. Интересно узнать, что там произошло на самом деле.

– Поехали, я опаздываю.

– Я приеду к вам в Поле Чудес?

– Нет.

– Но я не к тебе. К Ксении.

Я пожала плечами.

Женя что-то еще говорил, но я его почти не слышала. Была сосредоточена на своих ощущениях. Я впервые целовалась с посторонним мужчиной. И меня это волновало.

Весь вечер этот факт крутился в голове. Все свои дела я делала механически, а когда позвонила Ксюшка и стала напрашиваться ко мне на работу, я отвечала рассеянно. Она все же пришла, и это оказалось кстати, поскольку дети разбуянились. Пока я утихомиривала мальчишек, Ксюшка сидела у девочек.

Потом мы пили чай и говорили о Нике. Там дела были совсем плохи. Операция была тяжелой, Ника едва не умерла на операционном столе.

– Хирург сказал Гориным, что он «собрать – соберет», но больше ни за что поручиться не может.

– То есть…

– То есть ходить она не будет, двигаться тоже. Там все нервы перебиты, понимаешь? – расширив глаза, сообщила Ксюха. – Живого места на ней нет.

– А Элла как?

– Элла одно твердит: только спасите, только чтобы жива была. Элла на привидение похожа. Рома – тоже.

Мы помолчали.

– Знаешь, Светка, я вот думаю: почему это с нами всеми так вдруг произошло? Как снежный ком, одно за другим?

Я пожала плечами. Ксюшка права: наши беды как стихия – завязались, и не остановить.

– Оно как с горы покатилось, остановиться не может, – продолжала рассуждать моя подружка. – За что нас всех так?

Я задумалась. Как-то не приходило в голову все наши беды связать воедино. А ведь так и получается – как случилось тогда с Кирюшей на юбилее, так и понеслось.

И если это действительно – звенья одной цепи, то как остановить поток негативных событий?

Ведь должен быть какой-то противовес?

– Нет, – вспомнила я. – Не все так плохо! У Лены нашей любовь.

– Да, – вздохнула Ксюшка. – Она мне рассказывала. Как в сказке…

Я сразу вспомнила Женю. Его поцелуи. Мне хотелось не думать о них. Просто стереть из памяти, будто не было ничего.

Ксюшка устроила себе ночлег на диване. Когда я уже решила, что она уснула, вдруг услышала:

– А Карину отпустят ко мне в гости на выходные?

– Зачем? – опешила я.

– Ни за чем. Просто хочу пригласить к себе в гости твою ученицу. Так отпустят или нет?

– Под расписку отпустят. Но извини, Ксюш, ты бы хоть у меня спросила. Почему именно Карину?

– Она мне понравилась. Ты сама говорила, что ее никто на выходные не забирает.

– Ксюшка, так нельзя. Ты не знаешь этого ребенка, а я знаю. Она – та еще штучка.

– А в чем проблемы? – вяло поинтересовалась моя подруга.

– Во-первых, Карина не любит детей, а мы живем у тебя с Иришкой. Во-вторых, она очень назойливая, я от нее в школе устаю. В-третьих, она привяжется к тебе, а ты от нее быстро устанешь. Сейчас ей некого ждать, а тогда она станет ждать…

– Извини, Свет, ты привыкла все усложнять. Я спать хочу. К тому же я ее уже пригласила. Смирись.

– Что?!

Я уставилась на свою подругу, а та уже ровно сопела. У Ксюхи моей удивительная способность засыпать мгновенно. Она не склонна к долгим ночным разговорам и не страдает от бессонницы.

Зато я уснуть не могла. Я снова думала о нас всех – о Ксюшке и ее дочке, убитой за несколько месяцев до рождения, о разбитой в кашу Нике Гориной, о Марине, ее муже-наркомане и об их сыне-первокласснике, о себе и Игоре. О себе и Жене, о Жене и Степочке…

Мне было о чем подумать в ту ночь.

А утром у ворот интерната нас поджидал Игорь. Он сиротливо топтался у ворот, и Ксюшка, увидев его, открыто проявила радость. Крикнула:

– О! Игорек!

Подбежала, поцеловала в щеку, повисла на нем. Раньше, при Вадике, она себе такого не позволяла. Ксюшка начала освобождаться от страха перед Вадиком, это хороший знак. Я же подошла и молча остановилась рядом.

Игорь был гладко выбрит. На скуле возле шеи краснел полоской порез. Он частенько получал такую травму, когда брился и при этом нервничал. Я едва удержалась от желания провести пальцем по его царапине.

– Привет, – сказал он и вопросительно взглянул на меня.

– Привет.

– Дежурила?

– Ну да.

– А я вот… ушел из магазина.

– Да? – Голос мой был ровным. – Куда же теперь?

– Володя Грачев приглашает к себе. Ты же помнишь, он кондиционерами занимается.

– Помню.

– Соглашаться?

Я пожала плечами.

– А как Иришка? – спросил он.

– Все нормально, – бодро ответила я. – Она сегодня у моих. Папа обещал отвезти ее в сад.

Мы топтались у ворот и говорили ни о чем. К интернату по тропинке стекались воспитатели, дневная смена. Мы стояли у них на дороге.

– Ну, пока, – сказала я.

– Пока, – глухо отозвался Игорь.

Я повернулась и пошла догонять подругу. Не знаю, почему я так себя вела. Прислушалась к себе: больно? Больно. Хотя уже не так, как в день суда. Не так остро и пронзительно. Но тупая боль тоже мешает. Я не представляла, как буду жить с Игорем в нашей квартире и делать вид, что ничего не произошло.

После дежурства я целый день спала. Проснулась, когда услышала голоса. Говорили внизу, в гостиной. Голосов было два – мужской и женский.

Игорь! – подумала я. Мне так остро вдруг захотелось, чтобы он поднялся сюда, наверх, и разбудил меня. Забрался бы ко мне, сонной, под одеяло, сгреб в охапку, прижался прохладной щекой, царапая меня отросшей за день щетиной. И все стало бы не важно…

Но наверх никто не поднялся. Голоса стихли, стукнула входная дверь. Я накинула Ксюшкин халат и выскользнула в коридор. Перегнулась через перила и увидела Женю. Он сидел на диване с фотоальбомом.

– А где Ксюша? – спросила я.

– Ушла в детский сад за твоей дочкой. – Женя отложил альбом. – Спускайся. Мне скучно тут одному.

Я долго подбирала фразу, способную поставить его на место. Типа «Я гостей не приглашала». Или «Некогда мне тут разговоры разговаривать».

Но достойной фразы не подобрала и стала спускаться. Прямо в халате. Вообще-то Ксюшкин халат выглядит шикарнее моего выходного костюма.

– Опять наш сыщик что-то вынюхивает. – Я кивнула на фотоальбом.

– Да так… ерунда. Но альбом любопытный.

– Дембельский альбом? – удивилась я. – По-моему, они все похожи друг на друга, как прописи первоклашек.

– Не скажи… – туманно уклонился Женя.

Я машинально раскрыла альбом. Цветные безвкусные армейские комиксы. Солдатский юмор. Между комиксами любительские фото.

– Вот интересный снимок, – подвинулся ко мне Женя. – Узнаешь?

Я добросовестно рассматривала фотку. Вадима, конечно, узнать не составило труда. У него в ту пору было не такое сытое лицо, но все же пошире и покруглее, чем у других. И глаза наглые.

– Танк, солдаты, – пробормотала я. – В каждом альбоме имеются подобные.

– Это не танк, а бэтээр, – поправил Женя.

– Ну и что? – возразила я. – Обычный снимок. У Игоря в альбоме почти такие же. Только Игорь служил не в Чечне.

– А по фото можно определить, что Вадим служил в Чечне? – Женя спрашивал меня как на экзамене.

– Ну да. Горы вдалеке. Вот девушка-чеченка рядом с Вадиком.

– Да… девушка, – эхом повторил Женя. – Глаза у нее такие…

– Диковатые, – подсказала я.

– Диковатые, – задумчиво согласился Женя. – А у Вадика сохранилась дружба с сослуживцами?

– У Ксюши спроси, – буркнула я, закрывая альбом. – Насколько я знаю, сохранилась.

– А с Гориным Вадим дружил? – ни с того ни с сего поинтересовался Женя.

– Конечно, – подтвердила я. – Ты же сам видел на юбилее Киры, они в одной компании и соседи.

– А ты знала, что Вадик у Горина любовницу увел?

– Что? – удивилась я. – Какую?

Я сразу представила рыжую фурию из иномарки. Но фантазия моя не сопоставляла Ларису Вольскую с Ромой Гориным.

– Катю. У Романа Горина была связь со студенткой Катей. Она предпочла Чернова, улетела с ним отдыхать в Эмираты.

– На Новый год! – вспомнила я. – Ксюха собиралась с мужем в Эмираты на Новый год, но заболела гриппом, и Вадик полетел один.

– Не один, – поправил Женя, – с Катей.

– А Рома? – глупее вопроса было не придумать.

Женя усмехнулся:

– А Рома, должно быть, затаил обиду. Но виду не показал.

– Да ну тебя! – вскочила я. – Ты хочешь сказать, что это Рома убил Вадика из-за какой-то Кати?

– Не из-за какой-то Кати, а из-за девятнадцатилетней длинноногой красавицы, которую он баловал, как родную дочку! Ты не знаешь, на что способен мужик, ослепленный страстью и ревностью.

– Никогда не поверю! – усмехнулась я. – Своими ушами слышала, как на юбилее Киры Рома сюсюкал по телефону с какой-то Юлечкой и плавился от страсти. Забыл он твою Катю уже в феврале.

– Да пойми ты, он мог простить Кате, но не простить Вадику. Соперничество.

Я быстро обогнула диван, прошлась вокруг ковра.

– Слушай, зачем тебе это нужно? – Я посмотрела на него в упор. – Я просила тебя доказать невиновность Игоря. И все. Все! Не надо никого обвинять, искать убийцу. Не надо!

– Почему? – тихо спросил Женя.

– Потому! У Гориных несчастье с дочерью, им сейчас только тебя с твоими подозрениями не хватало! Оставь это дело, я тебя прошу.

– Да? – Женя подошел и взял меня за руки. – Но ведь убийцу не нашли. Игоря выпустили пока, но это ни о чем не говорит. В твоих интересах, чтобы убийца был найден и сидел в тюрьме.

– Я не хочу знать, кто и за что убил Чернова! – У меня стучали зубы.

– Э, да у тебя руки ледяные… – сказал Женя и наклонился, чтобы согреть мои пальцы губами.

Прежде чем я поняла его намерение, вошел Игорь. Вернее, я не слышала, как он вошел. Может, чуть раньше. Я заметила, что он стоит в проеме дверей – необычно бледный и во все глаза смотрит на нас. Женя дул на мои пальцы. Он не видел Игоря. Я попыталась выдернуть ладони, но Женя не отпускал. И только когда услышал шаги Игоря, повернул голову. Женя ничего не успел сказать – Игорь ударил его наотмашь. Женя отлетел к лестнице и ударился спиной. Едва он успел подняться, Игорь снова набросился на него.

– Игорь! – заорала я. – Прекрати сейчас же!

Я не боялась за Женю – он был крепче, и работа в милиции закалила его. Я боялась за Игоря. Снова из-за меня он ввязался в драку. Женя не спешил ударить в ответ, тогда как разъяренный Игорь готов был наброситься снова.

Но открылась дверь, и на пороге выросли Ксюшка и Иришка.

Игорь хватанул ртом воздух. Неловко забалансировал руками, развернулся и, ни на кого не взглянув, рванул к выходу. Я вылетела на крыльцо за ним следом. Наша машина отъезжала от ворот. Выбежав за калитку, я смогла лишь проводить глазами заляпанный грязью «жигуленок», который, миновав Поле Чудес, выехал на шоссе и понесся к городу.

Глава 11

Март долизывал последние объедки забытого зимой снега. Солнце выглядывало уже почти ежедневно. Но в тот день, когда моя тетка Лена летела на первое после вынужденной паузы свидание, оно вылило на город довольно щедрую порцию весенних лучей.

Было еще прохладно, но Лена надела весеннее пальто. Светлое и короткое, до колен, оно делало ее моложе.

Своего возлюбленного она увидела издали. Он топтался на расчищенном от снега пятачке асфальта возле памятника героям революции. Она бы его узнала, даже если бы вокруг оказалось столпотворение и светопреставление.

Его начинающая седеть шикарная шевелюра проявилась на фоне прозрачной графики голых веток, и парк преобразился. Словно дирижер дал знак оркестру, и заиграли увертюру.

Лена просияла улыбкой и помахала перчатками. Он неторопливо шагал навстречу по блестящему мокрому асфальту.

Она подбежала и остановилась в шаге от него, давая ему возможность определить тональность их свидания. Он улыбнулся, наклонился к ней и поцеловал в щеку. Это был вполне дружеский поцелуй, и если бы кто со стороны и увидел, ни в чем не смог бы обвинить.

Лена внимательно вгляделась в его лицо. Мгновенно отметила новое выражение и моментально построила в уме все, что могло повлиять на такое выражение.

«Как он устал!» – внутренне ахнула она, но тут же решила, что будет его поддерживать, давать ему позитивный настрой и не станет делать акцент на своих собственных переживаниях.

– Как ты? – спросила она первым делом, едва они отошли от памятника и углубились в парк с мокрыми черными деревьями. В парке было безлюдно, лишь несколько собачников выгуливали своих питомцев.

– Тяжело, Ленок, чего скрывать? – вздохнул он. – Ты когда-нибудь видела молодую женщину, полностью парализованную?

Лена поежилась. Такого пока ей видеть не довелось.

– У наших друзей дочка разбилась на машине. Девочке двадцать лет. Теперь, говорят, она ходить не сможет. Такое горе…

– Вот так бывает, – согласился Саша, поглаживая руку Лены в перчатке. – Это жизнь, Ленок. А знаешь, я даже нахожу в своем положении какие-то плюсы.

Лена внимательно слушала. Вернее, не только слушала – она впитывала ощущения. Ладонью – шероховатость драпа его пальто, носом – его неповторимый запах, ушами – касания тембра его бархатистого голоса. И только после до нее докатывался весь неутешительный смысл его слов.

– Я стал нужен в семье. За больной женой ухаживать – это как искупление, понимаешь? Я виноват перед ней, и теперь у меня появилась возможность искупить вину.

Лена обдумывала то, что он говорил. Она представляла, как он просиживает дни у постели обездвиженной жены, а потом бежит домой, чтобы приготовить ужин детям. А ведь еще магазины, стирка, оплата счетов, тысяча разных бытовых мелочей.

– Я хочу тебе помогать, – перебила его Лена. – Я могла бы ходить в магазин за продуктами, доставать лекарства…

Он вздохнул:

– Нет, Лен. Это мой крест, и я должен сам его нести. У тебя своих забот хватает.

– О чем ты говоришь?! У меня мама рядом, сестра. Помощников полно. А ты – практически один, наедине с бедой.

– Я это заслужил, – возразил он. – Всегда старался сорвать у жизни цветы удовольствия, вот она меня и жахнула.

– Ты слишком жесток к себе. Это несправедливо.

– Не нам судить, – ответил он и достал сигареты. – Так сложилось.

Он курил, а Лена стояла, обняв его, прижавшись щекой к жесткому драпу его пальто. Она была несчастна и счастлива одновременно. Ей казалось, что они плывут сквозь гомон птиц и голые ветви деревьев. На самом деле это плыли облака.

– Я тебя люблю, – сказала Лена.

Саша курил и молчал.

– Лен, что я могу тебе дать? – спросил он, выбросив окурок. – Развестись я теперь не могу. Это может продолжаться до бесконечности.

– Ну и что? – возразила Лена, не отпуская его, поглаживая пуговицу его пальто. – Я все равно хочу быть рядом. Я согласна оставаться твоей любовницей, согласна быть кем угодно. Я все понимаю и ничего от тебя не требую.

– Ты так меня любишь? – удивился он.

Лена подняла к нему свое лицо. В глазах дрожали слезы.

Он поцеловал ее, и у нее на губах остался вкус дыма и горечь его сигареты.

Они прошли до конца аллеи, тесно прижавшись друг к другу. А у выхода поцеловались, после чего он прыгнул в проходящий трамвай и уехал. А Лена осталась одна. Она не знала, куда себя деть. Ей хотелось идти за ним. Стать невидимой и быть рядом везде, где бы он ни находился.

Однако это было невозможно, равно как и невозможно было оставаться в весеннем парке, где озабоченные грачи деловито строили гнезда и счастливые влюбленные назначали свидания. Сразу же счастливая женщина в ней уступила место несчастной. И она вспомнила про нас с Ксюшкой. Села на автобус и приехала в Поле Чудес.

А у нас в гостях была Карина Грошева. Кстати, я, чувствуя ответственность перед подругой, как могла, подготовила свою ученицу к походу в гости.

Карина с большим вниманием выслушала беседу на тему «Как вести себя в гостях», не перебивая и не задавая глупых вопросов. Я предупредила, что хозяин дома и муж моей подруги недавно умер и в доме траур. И, невзирая на все предпринятые меры, я находила затею Ксюхи никчемной.

Итак, Карина попала в Поле Чудес подобно юному Буратино. Она ходила по двухэтажной квартире с опаской новичка, не скрывая почтительного любопытства.

Впрочем, напрасно я беспокоилась, что девочка начнет совать свой носик в ящики комода, шкафов и во все углы. Карина оказалась поразительно равнодушной к вещам и обстановке. Она рассматривала вещи и обстановку исключительно относительно нового объекта своего обожания – Ксюши.

Девочка следовала за моей подругой по пятам, заглядывала ей в глаза и ловила каждое слово.

– А это ваша кровать, тетя Ксеничка? Ваш пуфик? Вы на нем сидите?

Карина осторожно садилась на круглый прикроватный пуфик, замирала и некоторое время оставалась неподвижной. Пока не замечала на комоде баночки с кремом, флаконы и тюбики.

– А этим вы мажетесь, тетя Ксюша? Это ваши духи? Можно подушиться?

Ксюшка мазала гостью кремом и брызгала духами. Напрасно я беспокоилась за Иришку. Прознав, что Иришка в жизни Ксении – явление временное, Карина позволяла той следовать за собой хвостиком. Так они и шествовали по квартире – Ксюшка, Карина, Иришка.

Когда пришла Лена, мы вчетвером пускали мыльные пузыри в гостиной возле камина.

– А я вот… пришла в гости. Можно?

– А вас, тетенька, как зовут? – поинтересовалась Карина. – А у вас дети есть?

Узнав, что у Лены большой сынок Кирюша, девочка потеряла к гостье интерес.

– У вас выпить найдется? – шепнула Лена.

Мы оставили детей в гостиной, а сами переместились в столовую, где Ксюшка выставила на стол бутылку с ликером цвета какао.

– Что за гадость? – понюхала Лена. – А водка есть?

– Кажется, где-то был коньяк, – вспомнила хозяйка.

Выпив коньяку, Лена раскраснелась и поведала нам о своем горе.

– Хотя бы честно, – сказала я. – Он хочет, чтобы ты не тешила себя напрасными надеждами.

– Но мне необходимы эти надежды! – воскликнула Лена. – Я этими надеждами живу! Я дышу от эсэмэски до эсэмэски!

– А ты поставь себя на место этой несчастной женщины – его жены, – настаивала я. – Она вообще беспомощна.

– Я готова поменяться с ней местами! – запальчиво воскликнула моя тетя. – Он ведь просиживает возле нее дни и ночи! Держит за руку, кормит с ложечки!

– А в какой больнице она лежит? – спросила Ксюшка.

– Кажется, в клинической, – чуть не плача, ответила Лена. – Помощи он от меня не хочет принять. Но я же должна что-то делать, как он не понимает?!

– Я попытаюсь узнать через маму, чем можно помочь, – пообещала Ксюха.

Посреди разговора в кухню вошла Карина, подбежала к Ксюшке и порывисто ее обняла. Обвила руками, как лиана. Я строго взглянула на свою ученицу. Ксюшка погладила девочку по голове, пощекотала за ухом, как котенка:

– Рыжик мой, Рыжик…

Когда Лена ушла, мы стали кормить детей.

– Нужно поехать в больницу к Гориным, – напомнила моя подруга. – Элла там днюет и ночует, ей нужна поддержка.

– Ксюш, а ты знала, что у Ромы была пассия, Никина ровесница…

– Да они все у него Никины ровесницы.

– Катя, – вспомнила я.

– Конечно, помню.

– А как бы мне ее найти?

– Зачем? – удивилась Ксюшка.

– Пока не могу сказать. Надо.

– Не вопрос. Через «В контакте» в Интернете найдем.

Я не без удивления наблюдала за своей подружкой. Она словно очнулась от длительного сна. Вновь стала способна на какую-то деятельность.

И деятельность эту, как могла, пыталась направить в нужное русло маленькая Карина Грошева. Ксюшка стала забирать девочку на выходные и с энтузиазмом таскать по магазинам, в цирк и кукольный театр. По понедельникам Грошева возвращалась в класс с пакетом подарков. Теперь она не караулила меня в коридоре. Я заставала ее в окружении детей – Грошева демонстрировала подарки и величественно раздавала сладости.

Наблюдала я за всем этим с большим недоверием, но молчала. Своих проблем хватало. Наш разрыв с Игорем продолжался, выхода я не видела. Перешагнуть через свою обиду и ревность не могла.

В тот период я могла обсуждать это только с мамой – Лидусей. Она виделась мне единственным трезвомыслящим человеком из всего моего окружения.

И, наезжая к родителям в выходные, я вываливала перед ней свои сомнения, наблюдения и горечь. Мама все это разгребала. Раскладывала по полочкам.

Ее наивный взгляд на вещи несколько примирял меня с жизнью. Она говорила примерно следующее:

– С Игорем вы помиритесь, обида твоя пройдет, Иришка заговорит, и все будет хорошо…

Она убаюкивала меня своими речами.

Но где-то глубоко внутри меня комариком пищал голосок: «А если не помиримся? А если не пройдет? А если не заговорит?»

Жизнь казалась казусом, недоразумением, нудной обязанностью…

И еще я вдруг обнаружила, что слишком часто думаю о Жене. О его бесцеремонных губах и жестком подбородке. Как это все во мне умещалось? Страдала от измены мужа и думала о другом мужчине…

Мы с мамой лежали в спальне, где по обе стороны большой немецкой кровати красного дерева стояло по тумбочке. С моей стороны была папина тумбочка с будильником и рамочкой с фото. Там, на этом фото, смешно таращимся в объектив мы втроем – я, Игорь и Иришка. Ей там всего два года. Глаза большущие. А мы с Игорем какие-то совсем другие, чем сейчас.

– А вот Леночке нужно своего Сашу забыть, – отвлекла меня мама. – Самой все это завязать, перетерпеть.

– Ты ей об этом говорила?

– Да. Только она никого не слышит. На что-то надеется, дурочка.

– Она не дурочка, – возразила я. – Все понимает, но трудно завязать. У нее от него зависимость…

– Нужно совладать с собой. Она взрослая женщина.

– А что там у Гориных?

– Ника пришла в сознание, – вздохнула мама. – И теперь все время плачет.

– Плачет, – эхом повторила я.

– Она совершенно обездвижена, бедняжка. Ни один пальчик не шевелится. Позвоночник-то из осколков собрали.

Я попыталась представить Нику в тюрьме своего тела. Представлялась почему-то гипсовая мумия в бинтах. Одни глаза.

– К ней пускают? – спросила я.

– Пускают, – кивнула мама. – Кира вчера ездила.

– Нужно съездить завтра, – сказала я. Слова, произнесенные вслух, испугали меня. Завтра. Я поняла, что боюсь идти к Нике.

А когда все же собралась и приехала, в больнице уже толпились Горины, тетя Таня с Ксюшкой, две девушки, которых я прежде встречала у Гориных. Пока мы ожидали в коридоре, а после в порядке очереди втекали в палату и вытекали из нее, в голову вползли ассоциации с мавзолеем. Каждый входил, стоял несколько минут у кровати и уходил.

Ксюшка выбежала вся в слезах. Девушки-студентки покинули палату с такими лицами, что я окончательно струсила.

Ника лежала посреди просторной светлой палаты, накрытая до подбородка белой простыней. Когда я подошла, ресницы ее дрогнули. Она открыла глаза.

– Привет, Никуша, – сказала я и погладила ее ладонь.

Она едва скользнула взглядом по моему лицу и уставилась куда-то в стену над моей головой.

– Тебе больно? – спросила я, чувствуя, что слезы выступают на глаза.

Ника не смотрела на меня. Губы дрогнули, сложились в привычную усмешку. Она упорно не желала смотреть мне в глаза.

– Снег уже совсем растаял, – сказала я. – Иришка возле вашего дома кораблики пускает.

– «Травка зеленеет, солнышко блестит», – вдруг продекламировала Ника.

Я запнулась. Не ожидала, что она так хорошо разговаривает. Где-то слышала или читала, что после таких сложных операций речь может долго восстанавливаться.

Но это была совершенно Никина обычная речь, все оттенки ее ироничной интонации.

– Тебе, может, чего-нибудь принести? – растерялась я.

– Яду, – сказала Ника. – Или пистолет. Впрочем, с пистолетом мне не справиться, а вы все трусы.

– Зачем ты так? – еще больше растерялась я и машинально отступила на шаг.

– Оставьте все меня в покое, – четко произнесла Ника, глядя в стену поверх моей головы.

– Ты поправляйся, – отступая к двери, пожелала я. – Выздоравливай.

Оказавшись в коридоре, я почувствовала себя так гадко, что готова была пулей вылететь из больницы и пешком прошагать до Простоквашино по слякотному весеннему городу. Но на лестнице меня остановил Рома. Выглядел он как обычно, только глаза его были не маслеными, а сухо и зло блестели.

– Дело есть, – буркнул Рома и потащил меня вниз, в вестибюль, где толклись больные с костылями и здоровые с передачами. – Передай своему Пинкертону, – не глядя на меня, тихо заговорил Рома, – чтобы он у меня под ногами не болтался. Раздавлю.

– Какому Пинкертону? – спросила я, хотя сразу поняла, что речь идет о Жене.

– Сыщику твоему. Пусть не лезет не в свое дело. Для меня карьеру ему испортить – раз плюнуть, только руки пачкать неохота. У меня сейчас без него забот хватает.

Я смотрела на круглое, гладко выбритое лицо Ромы Горина и быстро соображала. Так, значит, Женя не успокоился и разрабатывает свою новую версию. А Рома нервничает. С какой стати? Если не виноват, чего дергаться? Хотя… кому приятно быть подозреваемым в убийстве?

Рома дотронулся пальцем до рукава моего пальто, будто собираясь что-то сказать, но передумал. Вместо этого стал подниматься по лестнице, через несколько ступенек остановился, обернулся.

– А с мужем помирись, – сказал он. – А то уведут.

Усмехнулся и зашагал вверх. Уколол.

Я вышла из больницы в полной прострации. Солнце ослепило меня, и неожиданные чувства затопили с головой. Какой-то мощный протест, яростная щемящая тоска, острая жажда движения выгнали меня за ворота больницы и погнали по мокрым тротуарам куда глаза глядят.

Это были очень неоднозначные, ни на что не похожие минуты. Во мне стучала боль и обида за Нику. Ее беда не умещалась в моем сознании. И вместе с тем я предательски ощущала себя живой и молодой. Чувствовала свои ноги сильными, а руки – подвижными. У меня не было даже насморка и живот не болел. И как-то в голове все сместилось. Захотелось немедленно поделиться всеми этими мыслями с Игорем, захотелось взять его за руки, найти шрам на коже между большим и указательным, зацепиться пальцами, как раньше при наших незначительных прежних ссорах. «Мирись, мирись и больше не дерись…»

Но кривая усмешечка Ромы не давала покоя. Я остановилась у лавочки, достала блокнот, отыскала телефон девушки Кати, который все-таки нашла мне Ксюшка.

– Я Светлана, знакомая Ромы Горина, – сказала я. – Мне хотелось бы с вами встретиться.

Катя не выразила удивления или недовольства.

– Вы сейчас где? – деловито поинтересовалась она.

Я огляделась и назвала координаты.

– Ждите, я приеду. Как я вас узнаю?

– Я в светлом пальто и черных сапогах, – сказала я и мгновенно отметила, что ничем не выделяюсь из толпы.

– Разберемся, – усмехнулась Катя.

Уже через пятнадцать минут к скамейке подкатила красная аккуратная иномарочка, из которой выглянуло ангельское личико с холодными не ангельскими глазами.

– Вы – Светлана? Садитесь в машину.

Я села не без опаски. Мы поехали.

– Вы новая любовь Ромы? – насмешливо спросила Катя, искоса смерив меня взглядом.

Я открыла рот, но мне не дали высказаться.

– Хотите узнать, на сколько его можно раскрутить?

– А на сколько его можно раскрутить? – подхватила я.

– Рома жмот. Самое большее, он купит вам турецкую шубу на день рождения, а Восьмого марта сводит в ресторан. Да и то не факт.

– Давай на ты? – предложила я.

– Давай.

– Но тем не менее ты с ним встречалась довольно долго? – осторожно поинтересовалась я. – Любила, наверное?

Девушка послала мне самый презрительный взгляд, на который была способна. Хмыкнула и ничего не ответила.

Мы приехали в кафе, где в этот час было почти безлюдно.

Едва разместились за столиком в углу, Катя объявила:

– Только давай без этих слюней и соплей про любовь. Не знаю, чего хочешь от Ромы ты, но я лично встречаюсь с такими мужчинами с чисто конкретной целью. И они это знают.

– А где ты их находишь? – полюбопытствовала я.

Катя вытряхнула белую длинную сигарету, красиво закурила.

– Есть такие места, где собираются мужчины определенного круга, но это долгая история. – Катя послала мне сочувственный взгляд: – Тебе туда не попасть.

– Почему?

– Дресс-код.

Я вздохнула.

– Мужчина, который был до Ромы, снимал мне дорогую квартиру-студию в центре города и оплачивал обучение в универе. Когда мы расстались…

– А почему вы расстались? – встряла я.

– Жена у него придурочная. Звонила мне, угрожала. Его затрахала своей ревностью. Он с инсультом в больницу попал, вот и расстались. Но он был добрый дядечка, обучение мне его фирма так и оплачивает. Рома мне поначалу горы золотые обещал. Квартиру-студию обещал для меня выкупить, на курорты возить и так далее…

– И что?

– Поначалу был паинькой. Машину мне купил такую же, как у дочки, шубу. Вообще баловал.

– А потом?

– Потом борзеть начал. Попрошу что-нибудь, а он одно твердит: «Я новый магазин открываю». Потерпи, мол. А то, что я на него свои лучшие годы трачу, это типа не важно.

– И ты терпела?

– До определенного предела. Мы должны были лететь с его друзьями в Эмираты. Я жду в аэропорту, как дура, его нет. Уже посадку объявили, Ромы нет. Звоню, он недоступен. Ну, думаю, приедет в последний момент. Может, едет уже. А он вдруг звонит и говорит: ты, мол, лети, развлекись, а у меня форс-мажорные обстоятельства.

– А ты?

– Я разозлилась, говорю: «Рома, не приедешь сейчас, больше меня не увидишь!»

– Правильно, – поддакнула я. – Приехал?

Катя отрицательно покрутила головой.

– Улетела я в Эмираты без Ромы, злая… Ну, думаю, я тебе сделаю…

– А что ты могла сделать?

– Ну, было много способов его позлить. В Эмираты мы собирались кучей, в нашей компании был такой Вадик. Типчик тот еще, но ко мне клинья подбивал даже при Роме. Ну, я Роме назло закрутила в Эмиратах с Вадиком. Думаю, пусть Рома с ума сходит от ревности.

– Он узнал?

– Еще бы! Друзья-то на что? Доложили… Возвращаюсь из Эмиратов, Рома не появляется и не звонит. Вообще как будто меня нет.

– А ты что?

– Я позвонила ему, типа поговорить надо. А он знаешь мне что сказал?

Я сделала большие глаза.

– Не представляю.

– Говорит, все вопросы теперь решай с Вадиком.

Я покачала головой.

Катя помолчала, потягивая кофе. В пепельнице возле нее лежали два аккуратных длинных окурка. Наш столик плавал в дыму, как корабль в тумане.

– А Вадик? Ты с ним осталась?

– С Вадиком? – расхохоталась Катя. – Я что, с дуба рухнула? Сразу видно, что ты не знаешь Вадика! Он же чокнутый. И Рома прекрасно знал, что я с Вадиком не останусь! Вадик – контуженный на всю голову…

Катя отставила чашку с кофе, уставилась мне в глаза. Зрачки ее вытянулись, как у кошки.

– Знаешь, я подозреваю, что Рома нарочно это все подстроил.

– Что? – не поняла я.

– Путешествие это, Вадика. Все! Мне теперь уже кажется, что они даже договорились, что Вадик со мной переспит, чтобы Рома чистеньким остался и как бы ни при чем. Он понял, что я ему слишком дорого обхожусь и такую девушку, как я, ему не потянуть.

Она победно откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня новым взглядом. Снова смерила меня от и до.

– Вот такую, как ты, в самый раз. Сколько тебе лет? Двадцать пять? Двадцать семь?

Я сделала вид, что обиделась. Неуверенно пожала плечами.

– Нет, это я не с целью обидеть говорю, а просто как факт. У тебя, сразу видно, притязаний поменьше. Со мной надо уровень держать.

– У Ромы дочка на машине разбилась, – зачем-то сказала я.

– Дочку жалко, – поднимаясь, сказала Катя. – А Рому – нет. Удачи!

Высадив меня у той же лавочки, Катя отчалила. Ее машина растворилась в уличном потоке.

Я стояла теперь как оплеванная или как будто меня окатил грязью проехавший мимо автобус. В голове со скрипом работали мысли.

Конечно, Рома не убивал Вадика из-за Кати. Глупости. Он от нее едва избавился. Такая Катя любого Рому с потрохами сожрет и не подавится.

Я шла и думала и незаметно для себя оказалась на площади перед универмагом. На стоянке пестрели машины, у входа толпился народ.

Я сразу увидела Марину. Она выделялась из всех своей графичностью. На ней были короткая красная курточка и высокие черные сапоги. Она садилась в машину. А с другой стороны в машину садился… Игорь.

Игоря я увидела со спины. Куртка, кепка… Я не могла видеть лицо, но в этом и не было необходимости.

Чтобы вдруг вспыхнула ревность, мне было достаточно видеть его спину. Уснувшая и успокоившаяся было ревность вскинула голову, обожгла меня изнутри жуткой смесью горечи и хмеля. Бросилась в голову.

Я вытащила из сумочки сотовый. Набрала номер телефона мужа. Недоступен. Сейчас он доступен только для Марины.

Противно и мощно завыло внутри, а вокруг все заплясало каруселью. «Стоп. Ты не уверена, что это он», – попыталась утихомирить я сама себя. «У тебя остались сомнения? – усмехнулась другая часть моего существа. – Ну и дура же ты!»

В руках молчал телефон. Я машинально стала листать номера. Вот и номер Жени. Я чувствовала – он не будет недоступен. Стоит только нажать на зеленую клавишу…

– Света? Ты где? Стой там, где стоишь. Я еду!

Голос Жени, неожиданно хриплый, прозвучал так близко, будто он где-то рядом стоял и дожидался моего звонка.

Мне стало настолько плохо, что я прислонилась к фонарному столбу. Все вокруг неожиданно изменилось. Солнце успело спрятаться. Народ растворился в недрах универмага, весна дунула холодом, ноги промокли.

Женя подъехал к самым моим ногам, невзирая на знак «Проезд запрещен».

– Замерзла? Садись в машину.

– Я разговаривала с Катей, – с ходу заявила я.

– Да? – Он внимательно на меня посмотрел. – Ну и что?

– А то. У Ромы не было причин убивать Вадика.

– Знаю, – кивнул Женя, глядя на дорогу. Как только дверца за мной захлопнулась, машина поползла назад и выехала на проезжую часть. – Ты мне поэтому позвонила?

«Авторадио» подкидывало сюжеты. «Мы, как птицы, садимся на разные ветки…»

– Я сейчас видела Игоря с Мариной, – сказала я, смотря прямо перед собой.

– Понятно, – хрипло отозвался Женя. – Забудь. Плюнь на них.

– Куда мы едем?

– Какая разница?..

«Действительно, – подумала я. – Могу я плюнуть на всех? Могу я раз в жизни отпустить все тормоза, поплыть по течению, не думая ни о чем?»

Мы выехали за город. Наша машина мчалась, пытаясь взлететь. «Авторадио» подтверждало – все правильно, так и надо. И мы так живем. Садимся на разные ветки. Все так живут. Так и надо.

На душе у меня было больно и отчаянно.

Мы приехали в какой-то ресторанчик у трассы. Во дворе, тесно прижавшись друг к другу, дремали машины. В накуренной утробе полуподвального бара стоял полумрак. Играла музыка.

Женя заказал мне какой-то коктейль, себе – кофе. Здесь было довольно людно. Посетители сидели за столиками парами, компаниями. Никто ни на кого не обращал внимания. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то флиртовал.

Я выпила коктейль залпом. Не разобрав вкуса.

– Еще? – спросил мой спутник.

– Мне здесь не нравится, – призналась я.

Женя молча встал, взял меня за руку, мы вынырнули из клубов дыма и вплыли в боковой коридорчик. Он вел меня за руку по узкому полутемному коридору, как по тоннелю, – дальше и дальше. По стенам тускло светили редкие желтые бра. Почти у каждого бра Женя останавливался и впивался губами в мой рот. Мы целовались до боли в губах и шли куда-то дальше. Он тащил меня за руку по бесконечному коридору, а после вел по крутой винтовой лестнице куда-то наверх. На лестнице мы тоже останавливались. Мой рот впитывал вкус кофе и сигарет. Голова кружилась от бесконечных зигзагов лестницы.

Я казалась себе совершенно трезвой, а мой спутник, напротив, выглядел пьяным. У него были пьяные глаза, грубоватые руки и решимость во всем облике. И мне это нравилось.

На втором этаже Женя толкнул плечом ближайшую дверь и потянул меня за собой. Я не успела ничего рассмотреть. Там, где мы оказались, окна были плотно зашторены. Кровать занимала почти все помещение. Я оказалась прижатой к двери спиной. Женины руки появились сразу везде. Я закрыла глаза. Мне казалось, что я стою все там же, у фонарного столба на площади перед универмагом. И все, что со мной происходит, происходит на виду у всех. С меня стягивают водолазку, юбку. Чужой мужчина трогает мое тело. Я для него – неосвоенный механизм. Не зная, на какие кнопки стоит нажать, нажимает на все подряд.

Мой испуг, вдруг проснувшийся, только воодушевляет его. Мои руки, стремящиеся помешать, ничему не мешают. Женя гудит как пчелиный улей. Как рельсы, по которым промчался грузовой состав.

В Жениных глазах – тучи перед грозой. Я безвольно подчиняюсь, ничего не успевая ощутить. Только краем сознания отмечаю: все не так, как должно быть. Все не так, как с Игорем. Женя не знает меня и не стремится узнать, ему нужно лишь мое тело.

Неожиданно я обнаруживаю, что у Жени абсолютно голая грудь. Ни волоска. Она гладкая, как попа младенца. Никогда не думала, что у мужчин так бывает. У моего мужа растительность покрывает руки, грудь, ноги и даже отдельными волосками встречается на ягодицах.

В этот миг до меня доходит, что я жду одного – чтобы все поскорее закончилось.

«А чего ты хотела?» – спрашиваю я себя, когда Женя наконец перестает дергаться и затихает, уткнувшись носом мне в шею. «Ну, отомстить», – неуверенно отвечает некая часть меня. «Отомстила?» – ехидно спрашиваю я.

К тоске и ревности прибавляется брезгливое чувство стыда. Не смыть, не повернуть назад, не стать прежней…

На душе еще хуже, чем было. В кармане пальто поет телефон. Мелодия звонка моего мужа…

Глава 12

Ксюшкин шок от смерти Вадика продлился примерно месяц. В начале апреля она в каком-то магазине столкнулась с нашей одноклассницей Нелькой Огурцовой. Слово за слово, решили встретиться, посидеть.

Нелька в нашем классе была самая разбитная. За то время, которое отделяет нас от школы, успела сходить замуж, родить дочку, развестись и теперь, по ее словам, наслаждалась законной свободой и была в активном поиске своего счастья. Нелька легко убедила молодую вдову присоединиться к ней в поисках.

Счастье Нелька искала по ночам. Начинались поиски с ресторана «Разгуляй», куда она закатывала обычно с кем-нибудь из подруг. Нагулявшись в «Разгуляе», компания перемещалась в какой-нибудь ночной клуб типа «Фаворита» или «Капитана». Разбредались к утру, а вечером все возобновлялось. И так по кругу.

– А дочку ты куда? – поинтересовалась Ксюшка.

– Дочку бывшему мужу подбрасываю. Свекрови. Пусть общаются, – поделилась Нелька. – Иногда сестра моя сидит. Реже – родители. Тебе хорошо, детей не завела. Гуляй, пока молодая.

И Ксюха загуляла. Домой она возвращалась под утро, бросалась на кровать и спала до работы. После работы она, бывало, и домой не успевала заскочить – уже мчалась в свой «Разгуляй».

На мои увещевания подруга только вяло отмахивалась.

– Как ты скучно живешь! – сказала она с ухмылкой, крася глаз перед увеличивающим зеркалом в ванной. – Школа, дом, школа… А жизнь-то кипит. Ты ее и не видела.

– Какая жизнь, Ксюша? – возразила я, вспоминая ресторан на трассе, дым и народ в клубах этого дыма.

– Ночная! – живо отозвалась подруга. – Ночная, Светочка! Хочешь, давай со мной погуляем.

– У меня Иришка.

– Ну и что? Иришку отведи Игорю. Он отец как-никак, на выходные берет, возьмет и на ночь.

– Ну уж нет.

– Училка! – беззлобно подколола меня Ксюшка и подмигнула ненакрашенным глазом.

Ксюшка гуляла, мы с Иришкой осваивали новые развивающие игры, Игорь жил один в нашей квартире и работал у Грачева заместителем. Он изменился. Это были почти неуловимые изменения, но я не могла их не уловить. Стильная стрижка. Другие очки – в более тонкой оправе. В этих очках он словно отодвигался от собеседника метра на два. Они давали дистанцию. И эта дистанция бесила меня. Иногда мне хотелось броситься к нему на шею, а иногда – залепить пощечину. Но я не делала ни того ни другого. Пропасть росла.

В школе мой класс со скрипом двигался к завершению учебного года. Скворцов безбожно пропускал уроки, Ширяев перестал выполнять домашние задания, а Грошева вдруг съехала по всем предметам, грозя остаться на второй год.

В понедельник я пришла в школу с твердым намерением устроить второклассникам хорошую взбучку.

В коридоре меня поймала Карина. Нет, она не бросилась ко мне навстречу, как это бывало обычно. Стояла и ждала, когда я, окруженная девочками, подойду к двери класса. Уже у дверей она затеяла возню, наступила на ногу Юле Зуйко, толкнула Таню Репину. Пришлось взять ее за руку и одну завести в класс.

– Карина, вымой, пожалуйста, доску.

– Я не дежурная, – насупилась она.

– Ну и что? Я тебя прошу помочь мне.

Карина нехотя поплелась к доске. Я раскладывала тетради стопками.

– Светлана Николаевна, а тетя Ксения… з-з-заболела?

Я застыла со своими тетрадями.

Соврать? Сказать, мол, да, заболела? И потому не пригласила тебя на выходные? Но что врать после следующих выходных? Уехала в Америку? Улетела на Марс?

– Нет, не заболела, – ровным голосом ответила я.

Карина смотрела на меня, ждала продолжения.

– К тете Ксении гости приехали. Из деревни.

Ляпнула и тут же спохватилась. Сейчас начнет допрашивать – что за гости, какого возраста, есть ли у них дети…

Карина открыла рот, но словно запнулась о какую-то свою мысль. Закрыла и начала вяло водить тряпкой по доске.

Я не представляла, что сказать Карине, но точно знала, что скажу своей подруге Ксюхе, как только ее увижу. Эта мысль озадачила меня. Мы живем в одной квартире, но практически не видимся последнее время. Наши траектории не пересекаются.

Вечером в детсаду меня ждал сюрприз – Иришку забрал Игорь. Я позвонила ему на сотовый, телефон не отвечал. Отправилась за дочерью.

В окнах нашего дома, почти во всех, горел свет. Я нашла окна нашей квартиры на первом этаже. Они светились теплым рыжим светом. Я могла бы открыть дверь своим ключом, но не стала. Позвонила.

Иришка висела у Игоря на шее, как обезьянка на ветке. На щеках моего мужа выступила щетина. Ему это очень шло. Мне показалось, что он похудел.

– Позвонить можно было? – вместо приветствия буркнула я.

Игорь молча посторонился, впуская меня. Иришка обхватила отца, как коала.

– Ира, поцелуй маму, – попросила я. Но моя дочь мотнула головой. Я ожидала этого, знала, что она так отреагирует, – это был ее протест против вынужденной разлуки с отцом.

Игорь изобразил гудок и – «чух-чух-чух» – повез дочь в комнату. Я сняла пальто.

– Вообще-то я с работы и есть хочу, – заявила я.

– А мы есть хотим? – Игорь заглянул в холодильник. – Пельмени, сосиски, пакет молока.

Я молча поставила на газ воду под пельмени.

– Молочка хотим? – спросил Игорь у дочери. Та отрицательно покрутила головой. – Сосисок?

Та на секунду задумалась и снова решительно крутнула головой. И убежала к своим игрушкам. Мы остались вдвоем.

Я поймала себя на мысли, что избегаю смотреть Игорю в глаза. Сложила посуду в раковину и принялась мыть.

Игорь подошел сзади и положил голову мне на плечо. Я застыла – в одной руке губка с моющим средством, в другой – тарелка.

– Свет, возвращайтесь домой. Мне без вас плохо.

Комок в горле мешал мне говорить. Я продолжала с настойчивостью тереть уже отмытую тарелку.

Игорь отклеился от моего плеча и встал рядом. Руки в карманах. Рукав майки до локтя, и видно всю руку до часов – в темных прямых волосках…

– Свет, я не умею оправдываться, – сказал Игорь. – Поверь, это как-то случайно получилось. Но – что было, то было. Люблю я только тебя.

Я сразу вспомнила, как они садились в машину возле универмага. Хотела сказать, но отчего-то не смогла. Что-то мешало.

Внешне я держалась очень спокойно. Просто не переставала удивляться своему самообладанию.

Прежде, когда я только узнала об измене Игоря, мне хотелось излить на него всю свою горечь, все свое отчаяние. Теперь я чувствовала вдобавок свою собственную вину и брезгливость к самой себе. Как он сможет обнимать меня после того, как ко мне прикасался другой мужчина? Мысль об этом вызывала головокружение.

– Свет, не молчи. – Игорь отнял у меня губку и тарелку. Вытер мои руки полотенцем. – Скажи что-нибудь.

Теснота кухни сделала напряжение невыносимым.

– Я изменила тебе.

– Что?

Мой муж стоял в шаге от меня с полотенцем в руках и смотрел на меня как на больную. Он думал, что я вру. Но видимо, что-то в моем лице присутствовало такое, что заставило поверить.

Он отошел, повесил полотенце на батарею. Не поворачиваясь спросил:

– С этим ментом?

Я кивнула.

Он не видел моего кивка, но почувствовал его, не переспросил. Вышел из кухни. Некоторое время из нашей комнаты не доносилось ни звука.

Я попыталась представить, что он там делает: сидит за компьютером? Стоит у окна? Или лежит на диване и тупо смотрит в потолок?

Но я не угадала. Игорь собирал вещи. Он вышел в коридор с большой спортивной сумкой.

– Ребенку лучше жить у себя дома, – сказал он, не глядя на меня.

Я не вышла из кухни. Мне оставалось слушать, как он прощается с дочерью, как хлопает дверью, как в пустом подъезде гулко звучат его шаги.

Что я могла предпринять? Бежать за ним? Умолять остаться? Просить прощения? Ни один из этих вариантов не подходил. Увы, я хорошо знала своего мужа.

Моя жизнь катилась под откос, а я даже не пыталась пошевелить пальцем, чтобы ее спасти.

«Что мы делаем? – с недоумением спрашивала я себя. – Что мы делаем?»

Но внутри меня уже образовалась невидимая плотная корка, не выпускающая наружу бурные порывы истерики.

Я весь вечер, как обычно, занималась с Иришкой. Мы складывали яркие цветные пазлы, запускали железную дорогу и раскладывали на ковре цветную фасоль. Мое упорство не уменьшалось от неурядиц. Иришка будет как все. Она пойдет в школу, у нее будут друзья и подруги.

Жизнь от Иришки не должна утаить ни одной краски. Эти пункты я не уставала внушать себе ежедневно, что бы в моей жизни ни происходило. Мы победим.

Но как только дочь уснула и я согрела ее ледяные пятки, стало понятно, что сил не осталось, отчаяние и тоска уже близки.

В моей сумке запиликал телефон. Лена.

– Свет, он меня бросил, – услышала я надтреснутый от долгих слез голос моей тетки.

– Когда? – спросила я. Умнее вопроса не придумала.

– Он все выдумал. Все-все. И про жену, и про больницу. Он зачем-то это все насочинял.

– Так, давай по порядку, – спохватилась я. – Я ничего не понимаю. У Саши нет жены?

– Есть жена! Еще как есть!

– Ее не парализовало… – догадалась я.

– Нет, – тихо и виновато продолжала Лена. – Она вообще в больнице не лежала. Здоровее здорового. Свет, неужели я такая дура? На мне написано, что я дура?!

– Подожди, – перебила я. – Ты-то при чем? Ты, что ли, это все насочиняла?

– Зачем он со мной так? – недоумевала Лена. – За что? Неужели нельзя было просто сказать, что все кончено?

– Ты с ним разговаривала?

– Он отключил телефон. Наверное, сменил сим-карту. Адреса у меня нет. Понимаешь, он все врал! Он с самого начала знал, что бросит меня. Для него это была обычная интрижка, курортный роман.

– Он же разводиться собирался, – вспомнила я.

– Это все слова. Врал, наверное, – обреченно ответила Лена. – Тетя Таня оказалась знакома с его женой. Та в полном здравии, владелица кафе, цветущая женщина. Недавно вернулась из Италии. Отдохнувшая приехала, довольная. Пока он был в санатории, она отдыхала в Италии. Понимаешь? А теперь она дома.

– А дети? Про детей тоже врал?

– Дети есть. Но они взрослые. Им не надо кашу варить. У него все хорошо в семье, понимаешь? Все замечательно.

– Может, не так уж все замечательно, – возразила я. – Откуда мы можем знать?

Я это говорила лишь для того, чтобы как-то вытащить Лену из состояния шока, в котором она находилась. Интуитивно я чувствовала, что правильнее теперь защищать Сашу, найти ему какие-то, пусть призрачные, оправдания. Чтобы Лена сама расставила все точки. И еще – чтобы она выговорилась.

Хотя меня так и подмывало назвать этого Сашу последним мерзавцем и сволочью.

– Я ведь ходила к гадалке. Она мне сразу сказала, что он все врет. Что жена его в добром здравии, а на уме у него женщины. И сердце его никому не принадлежит. Холодное сердце. Что он по жизни ловелас. Но я не поверила. Я ходила, Свет, к больнице, караулила его. Потом, конечно, узнала, что такая там не лежала никогда.

– Понятно…

– А потом искала его. Ходила к нему на работу…

– И что?

– Оказалось, что он там давно не работает.

– Вот хлыщ! – вырвалось у меня.

– Свет, ведь он даже не позвонил, не объяснился! – сокрушалась Лена. – Почему? Почему это происходит со мной? Может, со мной что-то не так?

Лена старше меня, но порой задает мне вопросы, как младшая сестра старшей. Мне тоже хочется задать кому-нибудь такие вопросы. Но – кому?!

Что-то с нами со всеми не так. Как-то мы не так живем. Не так, как надо. Не так, как хочется. Теперь Лена будет долго и мучительно переживать эту оплеуху.

– А от нас Игорь ушел, – сказала я.

– Куда ушел? – не поняла Лена. – Вы у Черновых?

– Нет, мы с Ирой дома. А Игорь ушел.

Лена помолчала. Ей нужно было время, чтобы перестроиться со своей волны на мою.

– Свет, ты только не плачь…

Это была ее вечная просьба. Я эту просьбу помню, сколько помню себя. Будто слезы могут что-то нарушить, сделать хуже. А ведь слезы приносят облегчение.

После разговора с Леной я включила ночник, разобрала диван. В комнате пахло Игорем. Раньше я этого не замечала. Вероятно, когда мы делили эту комнату на двоих, запахи находились в равновесии. Теперь мужской перевешивал. Подушка пахла Игорем. Я легла под одеяло и долго не могла согреться. Обычно я грела свои холодные ноги о горячие Игоря. Прижимала ступни к его икрам и быстро согревалась.

Теперь же его половина кровати казалась до обидного пустой и холодной. Я притащила из детской Иришкиного медведя и положила его на пустующую половину. Затем порылась в шкафу и нашла старый свитер мужа. Натянув свитер на медведя, вернулась под одеяло.

Уснула, не выключая ночник, спиной ощущая медведя. Запах свитера Игоря услужливо обманывал меня.

Спустя пару дней Кира забила тревогу.

– Светочка, приезжайте с Ксюшей. Надо что-то с Леной решать.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Ты в курсе, что этот мерзавец ее обманул? Как я, кстати, и предполагала?

– В курсе, – подтвердила я.

Накануне я узнала, что мой муж живет у своего школьного приятеля – Никиты Рощина. Все мои мысли и чувства работали в этом направлении, а Кира разворачивала меня на 180 градусов.

– У Лены хандра, – решительно продолжала Кира. – Мы должны как-то ей помочь.

– Хорошо, я позвоню Ксюше. Мы что-нибудь придумаем…

– Таня уже ей позвонила. Собираемся в пятницу, после пяти. Лена будет на конференции.

Кира все наши семейные дела решала по-деловому, в рабочем порядке. Совещание в пятницу, в пять. И точка. На повестке дня – Лену бросил любовник.

В пятницу после работы мы, весь наш клан, а точнее – женская его часть, собрались в гостиной старого уютного дома. Папа сразу увел детей в гараж, и Кира начала собрание.

– Я собираюсь встретиться с этим мерзавцем и сказать ему все в лицо! – заявила Кира, вызвав этим законную паузу, которая была короткой и емкой.

– Думаю, что это ни к чему не приведет, – осторожно возразила мама.

– Думаю, что приведет! – подхватила тетя Таня. – Приведет к тому, что Кира Георгиевна заработает себе сердечный приступ, а Лена – нервный срыв. А этот негодяй вешал и будет вешать женщинам лапшу на уши.

– Это не может так продолжаться, – заявила Кира. – Она не ест и не спит. На тень стала похожа!

– Мамочка, Лена должна пережить эту ситуацию сама, – возразила мама Лидуся.

– Она Кирюшу забросила, – не отступала Кира. – Ее ничего не интересует.

– Кирюша уже большой, – попыталась высказаться Ксюха.

– Кирюша вечно будет маленьким! – горячо возразила Кира.

– У меня предложение! – бодрым голосом возвестила мама. – Нужно куда-то сводить детей. Мы давно все вместе не устраивали детям развлечений.

– В аквапарк? – предложила тетя Таня.

Предложение поддержали. Действительно, Кирюша всегда был для Лены главным пунктом в жизни. Пусть он поможет ей и теперь. С Лены перешли на Нику. Но если в случае с Леной высказывались хоть какие-то предложения, трагедия Ники завела нас всех в тупик. Никто не знал, чем можно помочь. Никто не высказал ни одного предложения.

Мы сидели и переливали из пустого в порожнее, пока не пришла Лена.

С ее приходом все стали притворно предупредительны, наперебой загомонили насчет аквапарка, а Лена слушала вполуха и отвечала невпопад.

Она была со своим Сашей как с больным зубом. Вернее, зуб удалили, а нарыв остался. У каждого из нас имелся свой больной зуб, который мешал жить в полную силу. Дышать полной грудью. Смотреть во все глаза.

Лена услышать-то нас услышала, но не прониклась. Ей было все равно – в аквапарк вести детей или в какое-то другое место. Зато у тети Тани хватило бы энтузиазма на десятерых. Она явно не исчерпала себя как мать и не попробовала на вкус роль бабушки. Ей хотелось быть впереди и с флагом. А мне хотелось, чтобы моя дочь заговорила. Я подумала: а вдруг аквапарк каким-то образом на это повлияет?

Эта мысль примирила меня с необходимостью в выходной вставать рано утром и лазать по водным горкам, когда можно поваляться с книжкой на диване, погрузиться в чужую жизнь и отвлечься от своей.

Но Анжела говорит, что психологически на желание заговорить может повлиять что угодно. Любое событие. Желание разговаривать может спровоцировать любая яркая эмоция. Итак, вперед, за яркими эмоциями!

Неделю спустя, в пятницу, после продленки и внеочередного педсовета, я шла мимо спального корпуса интерната. Думала о том, что сегодня, когда я приду домой, там будет Игорь. Он должен был забрать Иришку из садика и отвести домой. И о том, что, возможно, Игорь устал уже от того, что с нами происходит. Наверное, он хочет домой. Сколько он может жить у Никиты Рощина? Может, именно сегодня он решит остаться? Мы обнимемся и простим друг друга, будто ничего не было.

Пахло весной. Сумерки обнимали Простоквашку, одинаковые дома-коробки бросали на землю плоские тени. Солнце уходило за здание завода.

В спальном корпусе интерната горел свет. Было видно хаотичное движение теней за занавесками спален. А на втором этаже в среднем окне штор не было. Это было окно коридора. На подоконнике, прижав нос и щеки к стеклу, сидела рыжая девочка и всматривалась в сумерки двора. Это была Карина Грошева.

Я попыталась представить себя лишенной родных, бесправной, маленькой – в вечном ожидании. Этого мне не позволили другие воспоминания, которые моментально влезли и выстроились, – наш уютный дом, который в детстве был намного больше, чем сейчас. Воспоминания таили в себе звук пианино и были пропитаны вездесущим вниманием Киры и дедушки: «Света, ты полила цветы? Света, ты помыла руки? Тебе налить чаю?»

Тогда на место Грошевой я мысленно поместила Иришку, и это сработало. Меня окатило кипятком сострадания и вины. Я не была знакома с матерью Карины, и потому вся моя злость обратилась на Ксюху. Поиграла и бросила!

Я уходила прочь от интерната и затылком чувствовала на себе взгляд Карины.

Дома меня ждала лишь записка. «Мы скоро будем. Ушли в гости».

Это оказалось неожиданно для меня. Это нечестно. Мои ожидания рушились.

Я стала звонить Ксюхе.

– Между прочим, тебя Карина ждет, – сказала я, когда услышала полусонный лепет своей подруги.

– Какая Карина? Почему? – не поняла Ксюха.

– Ты еще спрашиваешь?! – поразилась я. – Потому что сегодня пятница!

– Я не обещала, что приду сегодня.

– Она вообще-то живой человек, – напомнила я. – Не игрушка. Я предупреждала тебя, что так не делают. Сначала поманила ребенка, затем – оттолкнула. Она на себя стала не похожа!

– Вечно ты преувеличиваешь, – насупилась Ксюха. – Я сейчас не могу с тобой спорить. Я не одна.

Когда Ксюха говорит, что не одна, это может означать только одно – у нее мужчина. Кого-то закадрила в своем «Разгуляе».

Я положила трубку и поплелась на кухню. Вообще-то я могла бы разогреть утреннюю манную кашу. Мне бы хватило. Но если Игорь захочет остаться на ужин? Нужно приготовить что-нибудь вкусное и эстетичное.

Я обжаривала на сковороде куски куриного филе, когда вернулись Иринка с Игорем.

– Руки мыть и ужинать! – позвала я.

Мне даже на миг показалось, что все как прежде. Пока Игорь умывал дочь, до меня доносились его бормотание и смех Иришки.

За ужином он с уговорами и сказками кормил нашу дочь, и в общем-то удачно. На тарелке остались лишь листья салата и ложка картофельного пюре.

– Мы завтра идем в аквапарк, – сказала я, как только Иришка, не желая доедать, вывернулась, сползла со стула и залезла под стол. – Может, составишь нам компанию?

– Мы – это кто? – уточнил Игорь. Он говорил со мной не то чтобы холодно, скорее – подчеркнуто вежливо.

– Мы – это Лена с Кирюшей, папа с мамой, Ксюша, тетя Таня, – терпеливо перечислила я.

– Понял. Нет, скорее всего я не смогу. Буду занят.

Я прикусила губу. «А чего ты ожидала?» – спросила себя. Сама виновата.

– Мне нужно взять кое-какие вещи, – сказал муж, прежде чем зайти в нашу общую с ним комнату. Как будто, чтобы зайти туда, ему необходима веская причина.

Я слушала, как он там ходит, выдвигает и задвигает ящики стола.

– Свет, – вдруг позвал он.

Я буквально метнулась на зов. Застыла в дверях.

– Что это? – Он показал на медведя, наряженного в его свитер.

– Снять?

Игорь пожал плечами. Я заметила, что он старается не смотреть мне в глаза. Я же, напротив, старалась поймать его взгляд.

– Свитер, конечно, не новый, – угрюмо проговорил мой муж, – но не такой уж и старый, чтобы наряжать в него игрушки.

Я подошла к медведю и обняла его. Игорь продолжал что-то искать и не смотрел в мою сторону. Он еще раз напоследок оглядел комнату, лишь рассеянно задев взглядом нас с медведем.

– Я с ним сплю, – запоздало пояснила я, прижимая игрушку к своему животу.

Игорь замер, а затем медленно повернулся ко мне. До меня докатился искаженный смысл моих слов. Игорь побледнел как от пощечины.

Я инстинктивно выдвинула вперед себя медведя, словно хотела сказать: «С ним. А ты что подумал?»

Игорь все еще стоял, он хотел и не мог что-то сказать. Я ждала.

Вот он сделал пару шагов в сторону прихожей и снова остановился.

– Спи с кем хочешь, – услышала я. Он как будто ударил меня словами. Они ужалили и отрезвили меня.

Эти слова могли и разозлить, заставить нападать, накричать всяких гадостей. В конце концов, с кого все началось?

Но слова эти выбили почву из-под ног. Сидя на диване в обнимку с плюшевым медведем, я могла лишь молча смотреть, как от меня уходит любимый человек. Почему-то в этот момент я вспомнила о Карине Грошевой. Как она сидит на окне и смотрит во двор. С надеждой и отчаянием одновременно.

Я подняла себя, встряхнула, умыла и повела заниматься с дочерью. Я весь вечер гудела, рычала и изображала трактор. А потом завела будильник, чтобы не проспать в аквапарк.

Утром меня разбудил не будильник, а звонок в дверь, и я вскочила, уверенная, что это Игорь. Мог он передумать? Ночь не спать и передумать?

Но это был не Игорь. Это приехали мои мама и папа.

– Собирайтесь, мы за вами.

У выезда из Простоквашки я неожиданно для себя попросила:

– Пап, сверни в интернат.

– Это же возвращаться надо, – удивилась мама.

– Вернемся, если надо, – миролюбиво согласился папа. Он в нашей семье миротворец. Я с благодарностью улыбнулась ему в зеркальце.

В интернате заканчивался завтрак. Я вывела Карину в коридор и приказала:

– Одевайся. Пойдешь со мной.

Глаза ее сверкнули фонарями.

– В пальто? – уточнила она.

– В пальто.

Не успела я написать расписку, как Карина предстала передо мной в пальто с чужого плеча и в растоптанных зимних сапогах. Весенние еще не выдали.

По этажу дежурила Анжела. Принимая у меня расписку, дернула бровью:

– Тебе это надо?

Я не знала, надо ли это мне. Это надо было Карине, и Анжела, как психолог, это знала.

– У тебя она не одна, – напомнила Анжела. – Таких еще с десяток наберется. Одну выделять нельзя.

– Знаю.

Я так взглянула на коллегу, что она отступила. Я не могла в тот день выслушивать нравоучения. Сама знала, что делаю глупость, но иначе поступить не могла.

– Понятно, – кивнула Анжела.

Мне мог бы воспрепятствовать директор, но его по выходным в интернате не бывало.

Итак, мы с Кариной торопливо пересекли интернатский двор и сели в машину. Иришка узнала девочку, заулыбалась. Протянула к ней обе руки.

– Привет, Иришка, – вежливо поздоровалась Карина, улыбнувшись при этом как надо. Как улыбаются малышам. Затем вежливо поздоровалась со взрослыми.

Карина, когда хотела этого, могла правильно себя вести. Знала, какого поведения от нее ждут. Она умела выглядеть паинькой, но это не значит, что она ею была. Нет, Грошева сама по себе была другой. Уж мне ли не знать… Но это был, пожалуй, единственный ребенок в моем классе, который успешно перенимал нормы поведения, как обезьянка, не со слов воспитателя, а выхватывая из окружающей жизни, по выбору. Это мне подходит, а это – кушайте сами. А это прибережем для нужного случая.

Она схватывала на лету то, что могло понравиться взрослым. Умела быть любой – от хорошей до отвратительной. И, зная это, я зачем-то тащила ее в свою семью. До кучи.

Среди новых взрослых эта девочка моментально определила – кто есть кто. Распознала в маме – учительницу, в Кире – главу клана, в папе – доброго дяденьку, в Тане – медсестру. С каждым говорила на его языке.

Ксюха явилась на семейное мероприятие не одна.

– С мальчиком, – предупредила тетя Таня.

Так оно и оказалось – тот, кого притащила моя подруга в аквапарк, и был мальчиком. По определению Киры – юношей. Ему, на мой взгляд, едва стукнуло восемнадцать. У него были нежные щеки с матовым румянцем, длинные темные волосы, спадающие на плечи, и ослепительно красивые глаза. В прямом смысле. От созерцания хотелось зажмуриться.

– Это Миша, – представила Ксюха, счастливо жмурясь и смотря на всех сквозь туман своего счастья. – Прошу любить и жаловать.

Пьяный блеск ее трезвых глаз говорил об одном – Ксюха горло перегрызет каждому, кто косо посмотрит на объект ее страсти. Это была ее законная добыча. Приз. Подарок жизни.

Миша весело и без стеснения раскланялся. Он был очень артистичен. Дела не портил даже школьный рюкзак, свешивающийся с одного плеча.

Кирюша тут же проявил желание заглянуть к новому человеку в рюкзак. Миша моментально сориентировался, достал и вручил тому плейер.

– Школьник, что ли? – сама себя тихо спросила мама.

– Студент, – прошипела в сторону тетя Таня.

Кира беспокойно молчала, переводя взгляд с одного из нас на другого. Она вынашивала для Миши какой-нибудь едкий вопросик. Появление юноши оказалось для нее полной неожиданностью. Кирина фантазия не могла зайти так далеко. Для нее бедная Ксюша все еще пребывала в трауре.

Я же уныло констатировала, что за своими проблемами что-то важное упустила в жизни своей подруги. Вот, появился мальчик. Похоже, небезрезультатно они с Огурцовой прошлись по «разгуляям».

И тут я наткнулась взглядом на лицо Карины. Ее взгляд, обращенный на Мишу, был настороженным, почти враждебным. И зачем я притащила ее сюда? Зачем? Тоже мне, добрая фея!

Я ругала себя на чем свет стоит, но все еще надеялась, что дело поправимо. В конце концов, нам предстояло полдня активных развлечений.

Ксюшка лучилась новым счастьем. Удивительно, как людей преображает любовь! Человек вроде бы тот же, но – другой!

– О! Каринка! – удивилась моя подруга, только теперь заметив Грошеву. – И ты здесь?

Карина мгновенно убрала с лица прежнее выражение. Сорвалась с места и полетела обнимать Ксюху.

– Тетя Ксеничка! – заверещала она, обтираясь об нее, как кошка. – Как я соскучилась!

Та лишь рассеянно провела по рыжим вихрам. Лицо моей подруги было обращено к Мише.

– А когда мы пойдем к вам в гости? – допытывалась Карина.

Но Ксюха, похоже, ее не слышала.

– А это Карина, – обратила она лучистый взгляд на своего бойфренда. – Любимая ученица моей подруги Светочки. Светочка – современный Макаренко, работает с трудными детьми. Надеюсь, вы подружитесь.

– Я, по-твоему, трудный ребенок? – с улыбкой поинтересовался Миша у своей спутницы.

– Да-а… – пропела Ксюха и соединила наши руки. Мою и Мишину. Рука у него была тонкая и теплая.

– Тетя Ксеничка, а когда… – продолжила было Грошева, но я строго остановила ее:

– Мы обсудим это потом, Карина.

В аквапарке было ярко и шумно. Мы с Иришкой сразу ушли в угол, предназначенный для малышей. Позвали с собой Карину. Но не тут-то было – она упорно рвалась пойти вместе со взрослыми.

– Мы с папой присмотрим за ней, – пообещала моя мама. Я передала ее, что называется, с рук на руки. И хотя я могла быть спокойна за ученицу, ибо нет надежнее рук, чем руки моих родителей, все же то и дело обращала свой взгляд туда, где резвилась вся компания.

Кирюша, похоже, в Мише увидел нового товарища для игр и не отходил от него. Лена тоже выглядела веселой. А папа с мамой вовсю развлекали Карину.

Мы же с дочерью путешествовали по горкам. С визгом плюхались в воду, играли в медуз и дельфинов. Иришка радовалась воде, а я радовалась ее радости. Хотя при этом у меня не переставал болеть мой больной зуб. Не в прямом смысле, конечно.

Рядом было полно близких людей, а я чувствовала себя сиротой. Меня бросил муж. И это было очень больно…

Я не собиралась своей болью отравлять радость дочери. Мы собирались залезть в большой прозрачный шар, плавающий по воде, когда к нам подошла Карина.

Она уселась на краю бассейна и свесила ноги в воду.

– А долго мы тут еще будем? – уныло поинтересовалась она.

– Тебе не нравится в аквапарке? – удивилась я.

– Нравится, – с той же интонацией изрекла Карина. – Но когда мы поедем домой к тете Ксении?

Я подплыла к Карине и уселась рядом с ней на цветной яркий кафель.

– Мы не поедем сегодня домой к тете Ксении, – строго сказала я. – Мы поедем в другой дом.

– К вам? – оживилась она.

– Нет. К моим родителям.

– А когда мы туда поедем?

– Когда все устанут от аквапарка.

– А я уже устала.

– Как ты могла устать за один час?

Мне вспомнился Скворцов со своими штанами. Я предполагала, что Карина обалдеет от счастья, попав в аквапарк, а она «устала»!

На помощь спешила моя мама:

– Кариночка, пойдем скорее! Николай Иванович боится один с синей горки скатываться!

– А вы с ним вместе скатитесь, – вежливо предложила Карина.

– Что ты, деточка?! – замахала руками Лидуся. – Куда мне! У меня от одного вида этой горки голова кружится.

– Зачем же вы сюда пришли? – не унималась Карина.

– За компанию… – нашлась мама.

Карина повздыхала, но затем все же позволила себя увести.

«И зачем я заставила отца вернуться в интернат? – недоумевала я. – Зачем притащила сюда ученицу? В понедельник весь класс будет знать, что Карина удостоилась аквапарка. За что? За примерное поведение? За „отличную“ учебу? Дура. Дура, а не учительница».

Я ругала себя и натирала полотенцем свое бессловесное дитя. Свое любимое, болезненно любимое дитя. И злилась сама на себя. Кругом виновата…

* * *

Через неделю Нику Горину привезли домой. Возле нее теперь круглосуточно дежурила сиделка, а в доме все ходили на цыпочках.

Сразу же завалилась шумная компания однокурсников. Ника не захотела их видеть. Друзья потоптались в гостиной, отказались от чая и ушли.

Мы пришли с Ксюшкой и Иришкой, захватив с собой цветы. Решили, что не придумано пока лучшего способа создать весеннее настроение. Но едва переступили порог Никиной комнаты, поняли, что ошиблись. Кругом в ней – на столе, на подоконнике, на полу – стояли вазы с цветами. Ассоциация возникла единственная и потому банальная.

– Еще делегация! – вместо приветствия встретила нас Ника.

Голова ее по-прежнему была в бинтах, а тело скрыто под покрывалом.

– Привет, Никуша! – в унисон выложили мы с Ксюхой.

– Лучше бы венок притащили с ленточкой! – Голос Ники вобрал в себя все, чего недоставало телу. Это не был голос человека, лишенного сил. В нем очень явно проступали все чувства.

– Что ты говоришь, Никуша?! – заклохтала Ксюшка. – Венки покойникам приносят, а ты у нас живее всех живых! Выглядишь прекрасно…

Я незаметно дернула подругу за рукав. Иногда ее заносило не туда.

– Ха-ха-ха! – перебила ее Ника.

Это был смех ожившей мумии. Мороз по коже. Мумия лежала среди цветов и хохотала.

Мы стояли столбами и созерцали эту противоестественную картину. Особенно нелепо выглядели лилии в розовой обертке, которые держала моя подруга. Цветы покупал Миша, и я заочно злилась на него – выбрал именно те, что источают сногсшибательно противный запах, не соответствующий их белизне и вычурности.

Смех Ники усилился, грозя перерасти в истерику. Стук позади нас заставил вздрогнуть.

Мы оглянулись. Это была Иришка, которую я на время упустила из виду. Пятясь к двери, она уронила вазу с розами.

Рассыпанные розы лежали в луже, а колготки моей дочери стремительно намокали.

Ника перестала хохотать.

– Иришка, иди ко мне, – позвала она. Но та ткнулась спиной в дверь, толкнула ее и выкатилась в коридор.

– Сейчас я ее приведу! – Ксюха обрадовалась возможности выскользнуть прочь.

– Уходите все! – Голос Ники звучал жестко. Как брошенная на жестяной лист горсть гвоздей. – Оставьте меня одну!

Я кинулась собирать рассыпанные розы. В комнату вбежала сиделка.

– Лиза! Вынеси из комнаты все цветы! – звенящим голосом приказала Ника. – И никого ко мне не пускай! Здесь не мавзолей!

– Никуша, извини нас… – забормотала я, не зная, куда деться.

Ника лежала с закрытыми глазами и тяжело дышала. Сиделка собирала цветы. Я вышла. Это выглядело как бегство. Потоптавшись у двери, спустилась вниз, где у камина сохли колготки моей дочери. Ксюха с Иришкой сидели на диване. Элла поила их чаем.

Хозяйка дома, как всегда, выглядела безупречно – держала лицо. Представляю, чего ей это стоило.

– Никого не хочет видеть. – Она кивнула мне. – Ума не приложу, как быть.

– Нельзя отталкивать молодежь, – вставила Ксюха. – Пусть студенты ходят. У нее это пройдет. Она захочет общаться…

– Никуша зла на весь мир, – вздохнула Элла. – Знаете, что она нам с отцом заявила?

Мы молча уставились на нее.

– Сказала: «Лучше бы вы дали мне умереть!» – Элла достала платок и промокнула слезы. – Мы с ног сбились, собрали лучших нейрохирургов… Мы сутками от палаты не отходили! А она говорит: «Не нужна мне такая жизнь, возьмите ее себе». Что делать, что делать?

Мы не знали, что делать. И что лучше – умереть, если не можешь активно жить, или перебороть себя и научиться жить вот так, как предстоит Нике?

В моем кармане запел телефон. Женя. Я сбросила. Женя звонил снова и снова. Я вышла в столовую, чтобы сказать ему пару слов.

– Не звони мне больше, – не здороваясь, попросила я. – Никогда.

– Нам срочно нужно встретиться, – сказал он. – Это касается твоей подруги.

– Какой подруги? – начала я злиться. – Ксении?

– Ей грозят большие неприятности, – продолжал Женя. – Но если тебе все равно…

– Мне не все равно! – рявкнула я в трубку. – Но разбирайся с ней сам. И оставь меня в покое!

Я хотела сразу поставить в известность подругу, но она ворковала по телефону со своим «птенчиком».

– Мишутка, – с придыханием шептала она в трубку, – ты покушал?

И закрывала глаза, слушая ответ…

Глава 13

Миша оказался студентом музыкального колледжа. Он лабал в ресторане, когда Ксюха оттягивалась там с Огурцовой. Их обеих тронули Мишина красота и его нежный девичий румянец. Но у Огурцовой шансов не было – крупновата в размерах и не умеет танцевать. Ксюшка же – миниатюрная, пластичная – всегда добивалась того, кого хотела.

Миша играл, а она танцевала. К ней приставали восточные парни, а она смотрела на юного музыканта и всех посылала подальше.

Из «Разгуляя» они ушли вместе и отправились прямиком в Поле Чудес.

Через неделю Ксюха подъехала к общаге музыкального колледжа на своем «пежо», чтобы забрать Мишу с вещами.

Поглазеть, как нищий музыкант отправляется в логово богатой любовницы, высыпала вся общага, включая вахтершу. Кто высунулся по пояс в окно, кто выполз на крыльцо. Все смотрели на Ксюху с почтительным любопытством и завистью. Кто-то завидовал Ксюхе, кто-то Мише. Лично я уверена, что Мише подфартило больше.

Мою подругу общагино любопытство не раздражало, она его просто не заметила. В поле ее зрения сейчас помещался лишь Миша со своим аккордеоном.

– Сынок, сыграй на прощание, – попросила вахтерша.

И общага завыла, засвистела, заплакала, поддерживая идею.

Миша уселся на услужливо подставленную табуретку и, потряхивая головой, виртуозно исполнил «Полет шмеля».

Мишу провожали аплодисментами.

Ксюха взяла его под свою опеку – кормила с ложечки, сопровождала на концерты, возила в колледж и домой. А вечером сидела рядом с ним в филармонии и слушала скрипичный концерт.

Тетя Таня рыпнулась было вклиниться в сиреневый туман дочкиного романа, но получила такой отпор, что быстро завяла и сникла. Пришлось довольствоваться возможностью обсуждать наглость «этого бродяжки» с моей мамой и бабушкой. Нужно отдать должное моей маме – она Мишу защищала. Мама любила музыкантов и несколько лет, помнится, заставляла меня учиться в музыкалке.

– По крайней мере этот юноша скрасит ее одиночество, – сделала вывод Кира.

С этим трудно было не согласиться. Ксюха порхала как мотылек и, кажется, напрочь забыла, что недавно так много пережила.

Она еще не подозревала, какие тучи сгустились у нее над головой. О них намекал Женя, но я не захотела с ним встречаться. А к Ксюхе он не поехал.

И вдруг мою подругу вызвал к себе следователь. Тот самый, который вел дело Вадика.

После беседы со следователем подруга прямиком прилетела ко мне на продленку. Я не люблю, когда ко мне на работу приходят и начинают отвлекать. Ксюха это знает лучше других, потому что все свои жалобы на этот счет я обычно вываливаю ей. А тут сама приехала, прямо по дороге из колледжа. Забрала из колледжа Мишу и не удержалась – свернула к интернату.

Я видела в окно, как Миша под зонтиком прогуливается вокруг машины.

Ксюха была бледна, глаза ее сухо сверкали.

– Выйди на минутку, – попросила она.

Я хотела возразить, но Карина опередила меня – подпрыгнула, повисла на моей подруге и задала ей сто вопросов, ни на один из которых не получила ответа.

– Карина, перепиши упражнение, – попросила я и вышла в коридор.

Мы встали у подоконника, напротив стеклянных дверей игровой. Детям за зиму надоели все игры и игрушки этой комнаты. Они хотели на улицу, но там шел дождь. Мальчишки рассматривали комиксы и дурачились. Девочки стащили с моего стола журнал мод и теперь листали его. Только Грошева не сводила с нас жадных глаз.

– Нет, ты прикинь, – начала Ксюха, пытаясь унять дрожь в голосе. – Он теперь намекает, что это я могла убить мужа. Чтобы стать наследницей.

Ксюха нервно теребила свой яркий шарфик, весь в пластиковых блестках. Дурацкий аксессуар. Я бы никогда такой не надела. Но Ксюха есть Ксюха.

– Нет, прикинь – я и Вадик.

– Слон и Моська, – подтвердила я. – Следователь – дурак. Или на него сильно давят.

– Вот именно! – прошипела Ксюха, отчаянно теребя блестки. Вероятно, всю дорогу от колледжа и до интерната ей приходилось держать лицо, щебетать со своим мальчиком, имитируя полную безмятежность. Теперь эмоции выбивались из нее, как пар из кастрюли.

– Почему вдруг? – удивилась я, начиная соображать, о чем хотел предупредить Женя. – Почему раньше ты была вне подозрения?

– Следователь сказал, что я не была вне подозрения! Он всегда подозревал меня!

– А Женя подозревал Горина, – зачем-то сказала я. Мне хотелось как-то утешить подругу или отвлечь.

– В это еще можно поверить! – подхватила Ксюха. – Они оба – психи. И силами равны.

– Я все равно не понимаю, – рассуждала я. – Как они это себе представляют?

– Как-как! – психовала Ксюха. – Вадик будто бы напился, стал набрасываться на меня, а я его будто бы ножиком-то и завалила.

– Но ты же на танцах была?

– Я ехала с танцев. Была в дороге. Следователь считает, что могла как-то домчаться. Оставить машину в чужом дворе… Понимаешь, полная туфта и чушь собачья. Но мне страшно! Он так говорит, понимаешь, Свет, что мне страшно! Я и сама начинаю верить, что могла человека убить… Понимаешь?

– Нет! – жестко сказала я.

Прямо напротив нас находилось лицо Карины Грошевой. Она стояла, прижав лоб к стеклянной двери игровой. На ее лице отражалось Ксюхино страдание. Грошева готова была заплакать. Но Ксюха Карину не видела.

– Могла! – перейдя на шепот, утверждала моя подруга. – Как убила свою девочку…

Ксюха вытащила из сумки сигареты. Я забрала у нее пачку и вернула в сумку.

– Твою девочку убили врачи, – поправила я.

– Я! – возразила Ксюха. – Она была беззащитная, маленькая, ни о чем не подозревала… А я отдала ее на растерзание. Она… знаешь, она мне снилась столько раз!

– Ксюш, перестань, – попросила я и взяла ее за руку, – дети смотрят…

– Она, бедняжка, так и не поняла ничего… А сейчас была бы старше твоей Иришки… Знаешь, я теперь поняла – когда Вадик бил меня и… ну, когда он чуть меня не утопил, помнишь? Это мне было за нее!

– Да ну тебя! – охнула я.

– Да, за нее! Вот только он лучше меня, он меня не убил до конца, а я…

Я закрыла своей рукой Ксюхин рот. Я не могла это слушать.

И тут Карина распахнула дверь, выскочила из игровой, подлетела к Ксюхе, обхватила ее и заревела в голос.

– Те-о-тя К-ксе-е-н-ничка! – зарыдала она. – Будьте моей мамой! Я вас буду любить! Я все-все делать буду!

Обитатели продленки, бросив свои дела, вытаращились на нас.

Ксюха ошалело уставилась на меня. А я смотрела в конец коридора, где вырос стройный юношеский силуэт.

– Миша! – шепнула я подруге и стала потихоньку оттаскивать от нее Карину. Но это было непросто. У той начиналась истерика, а это значит, силы девочки утроились. Она крепко держала «объект» и упрямо прижималась головой к Ксюшкиному животу.

Ксюха высвободила одну руку и вытянула из сумки пачку одноразовых платков. В пару секунд она справилась с собой, промокнула слезы, вернула лицу то милое беспомощное выражение, которое подобало моменту.

– Ну что такое, Ксю? – спросил Миша, кивком поздоровавшись со мной.

– Небольшая заминка, – улыбнулась я. – Ксюшу обожают второклассники.

Миша вежливо скривился в улыбке.

– Кушать хочется, – псевдовиновато признался он.

– Сейчас мамочка накормит своего птенчика, – заворковала Ксюшка, не сводя глаз с возлюбленного.

Карина подняла на нее заплаканные глаза. Она хотела увидеть, к кому обращены эти нежные сюсюканья. Убедившись, что не к ней, отлепилась и отошла на шаг. Я тут же обняла ее и дала возможность спрятать у меня на животе заплаканное лицо.

– Посмотри, Мишенька, какая хорошая маленькая девочка, – продолжала ворковать моя подруга. – Она просится ко мне в дочки…

Кокетство так и перло из моей подруги. Ни следа только что пережитых эмоций.

– Скажи девочке, что у тебя уже есть сыночек, – промурлыкал Миша, мило улыбнувшись Ксюхе, а заодно и мне. – И он умирает с голоду!

– Мой милый одаренный сыночек! – подхватила Ксюха. – А он машинку на сигнализацию поставил?

– Поставил…

Они уже уплывали по коридору, продолжая нежно ворковать, а Карина все прятала лицо.

Провожая детей в спальный корпус, я вела Карину за руку. Я совершенно не знала, что можно сказать в утешение. В ее глазах, когда она на меня их поднимала, был вопрос, на который я не могла ответить.

В полном смятении я вернулась в класс.

Телефон отчаянно выводил мелодию. Ксюха.

Моя подруга говорила шепотом, но очень настойчивым шепотом:

– Свет, позвони, пожалуйста, Жене! Попроси его…

– Я не буду ни о чем просить Женю! – отрезала я.

– Свет, ты с ума сошла? Ты хочешь бросить меня в беде? Он Игорю помог, пусть поможет и мне! Я заплачу ему! Я хорошо заплачу! Только чтобы Миша ничего не знал!

– Ну и задачки ты мне задаешь, – съязвила я, но подруга уже отключилась.

Я позвонила Жене, и он тут же примчался. Как будто стоял за углом нашей школы. Может, так оно и было.

– Ты в курсе, что твоя подруга Ксюша этой зимой ходила в «качалку»? – с ходу поинтересовался он.

– А это запрещено?

Я старалась смотреть мимо Жени. Его руки перебирали авторучки на моем столе.

– Так ты знала или нет?

– Нет.

– А почему она тебе не сказала? Помнится, ты уверяла, что вы подруги не разлей вода.

– Какой криминал в том, что она занималась своей фигурой?

– Криминал в том, что она это скрывала. Я на этот факт напал одновременно со следователем.

– Но следователь ей об этом даже не заикнулся! – Я не совсем понимала Женю. Мне казалось, он нарочно придает лишнюю значимость пустяковым фактам, чтобы привлечь к себе внимание.

– Он же не дурак. На следующем допросе выложит. Следователь заставляет ее нервничать, чтобы она ненароком себя выдала.

– Не думает же он, что Ксюха действительно могла завалить Вадика?

– Сама – нет. Но человечка из той же «качалки» могла нанять.

– О-о… – только и смогла вымолвить я и ошарашено замолчала.

В голову поползли сомнения. Выходит, я многого не знаю о своей подруге. Всю зиму она жила какой-то двойной жизнью, а я – ни сном ни духом! Опасность, вдруг нависшая над подругой, повеяла на меня холодом.

– Глупости! – вскочила я. Возмущение заставляло меня двигаться. – Подумаешь – ходила в спортзал! Да в наши дни каждая девушка должна быть сильной! Я, например, очень жалею, что у меня…

– Что ты злишься? – Женя с улыбкой наблюдал за мной. – Я что, по собственной инициативе в это дело ввязался? Твой муж не убивал – это доказано. Значит, под подозрением все остальные. Дело-то не закрыто!

– Она – моя подруга. – Я подошла и нависла над учительским столом. Я смотрела Жене в глаза, мне сейчас было все равно. – Даже если она трижды убила Вадика! Даже если она наняла для этого бригаду киллеров! Я не хочу, чтобы она попала в тюрьму! Я ее все равно люблю!

– А я тебя люблю, – тихо сказал Женя. И поймал мою руку.

Я опешила и почему-то начала краснеть пятнами. Я, может, и краснела-то больше от своей гневной речи, чем от Жениных слов. Но, краснея, я слышала шаги по коридору. Иришкины – дробью, и Игоря – размеренные и твердые.

Я выдернула руку и приложила обе ладони к щекам. Но это было бесполезно. Иришкин нос уже прижимался к стеклу игровой со стороны коридора. Она корчила рожицы. Рядом вырос Игорь. Женя вздохнул и опустил голову.

Игорь держал в руках букет хризантем и все еще улыбался по инерции, вероятно, шел сюда в хорошем настроении. Купил цветы. Белые хризантемы очень шли к его темному пальто. Едва скользнув взглядом по игровой, Игорь стал меняться в лице. Прежде чем я успела шагнуть навстречу, он положил букет на подоконник и быстро пошел к выходу.

– Игорь, подожди!

Я кинулась за ним. Он шагал не оглядываясь.

– Ну зачем ты так?

Я догнала его у выхода, вцепилась в рукав:

– Давай поговорим.

– Тебе есть с кем разговаривать. – Он дернул рукой, стряхивая меня, как насекомое. – Не буду тебе мешать. Если не возражаешь, давай разведемся.

– Я возражаю! – крикнула и наткнулась на его взгляд. – Игорь! Прости меня! – с ужасом и настойчивостью одновременно попросила я. – Ты говорил… Вспомни, ты говорил, что смог бы простить меня!

Я уже ревела.

Кто-то из учителей остановился и уставился на нас, не дойдя до учительской.

– Я ошибался, – сухо сказал мой муж. – Я не смогу жить с тобой после того, что ты сделала.

– Я?! – закричала я ему в спину. – Это ты все сделал! Ты!

Игорь посмотрел на меня. У него дрожал нерв на щеке. Он что-то хотел сказать, но передумал. Уже в следующую секунду он покинул школу.

Когда я вернулась в игровую, Женя складывал с моей дочерью цветную мозаику.

– Извини, – поднялся Женя, – я не хотел…

– Ты здесь ни при чем, – убито изрекла я. – Это я сама виновата. Ну что ж… нам пора домой.

– Вас подвезти?

Вместо меня ответила Иришка. Она схватила Женю за руку и потащила к выходу.

– Куда? – спросил он.

Девочка с хитрым видом продолжала его тащить.

– Куда? – упирался Женя.

Иришка начала злиться и вдруг отчетливо, громко произнесла:

– Туда!

– Куда? – спросили одновременно я и Женя.

– Туда! – повторила Иришка.

– Туда, – многозначительно разулыбался Женя. – Туда, где машина, туда, где дорога, туда, где дома…

Я не могла слова вымолвить от переполнявших меня эмоций. Она сама сказала, без просьб и понуканий! Мне не показалось, это слышали мы двое!

– Такое событие надо отметить. – Женя повернулся ко мне: – Приглашаю вас в кафе.

– Пойдем в кафе? – Я подхватила дочь и затормошила. Мне хотелось немедленно услышать от нее что-нибудь еще, хоть слово! Но эта хитрюга молчала как партизан.

Я вытащила ее в коридор и закружила.

– Туда! Ту-у-да… – пела я на разные лады, пока Женя вез нас сквозь весенние сумерки. Туда, где тепло. Туда, где огни. Туда, где музыка.

В кафе оказалось уютно, имелся аквариум с рыбками. К нему-то и устремилась моя дочь, проявив равнодушие к сладким шикарным десертам.

Я села так, чтобы не выпускать ее из поля зрения. Я смотрела за дочерью, а Женя смотрел на меня. Мы пили кофе.

– Свет, знаешь что? Бросай своего Игоря и выходи за меня замуж, – вдруг сказал Женя.

Я посмотрела на него. Лучше бы то, что он сказал, окрасилось бы тоном шутки. Меньше всего сейчас мне хотелось объясняться и задумываться.

Но у Жени было серьезное усталое лицо и грустные глаза.

– У тебя есть жена, – напомнила я.

– Это только так называется. Мы живем в одном дворе, но в разных подъездах. Мои с тещей живут, а я один. Сын ко мне ходит. Я его не брошу – это однозначно. А с женой все с самого начала было не так.

– Все еще наладится, – зачем-то сказала я.

– Ничего не наладится. Какое – наладится… Любви-то нет. Я любил совсем другую девчонку, когда в армию уходил. Ждать обещала, все такое… Ну а вернулся, у нее уже и муж, и ребенок. Ну, я с горя загулял с ее подругой Надькой. Назло. А когда опомнился – Надька моя уже беременная. Деваться некуда, женился. Потом Степка родился. С ним проблем полно, тут уж не до любви. Терпел. Когда скандалы достали, ушел в родительскую квартиру. Так и живем…

Я слушала Женю, и мне кажется, я его понимала. Говорят, что мужчины и женщины – разные существа и понять друг друга не могут. Нет, я понимала. Все хотят любви. Человек не может без любви, как не может без пищи и тепла. Можно, конечно, привыкнуть жить в холоде. Но это трудно и неудобно. Говорят, и без пищи проживешь. Какая-то женщина вообще перешла на песок. Ест один песок – и ничего. Ее даже по телевизору показывали. Но ведь это не нормально. Так и без любви: можно, но – не нормально.

Иногда вместо любви может сойти и сочувствие. Сострадание. Жалость. Страсть. Но только иногда. Ненадолго. А так – нужна любовь. И это неправда, что мужчины не ищут любви. Ищут. Голый секс не заменит любви.

– Жень, я хочу быть с тобой честной.

– Я понял. – Он кивнул. – Только, пожалуйста, не говори, что я такой хороший, что у меня все еще будет…

– Я совсем другое хотела сказать. Я Игоря люблю. Мне плохо без него…

Женя крутил в руках чашечку с кофе и грустно улыбался.

– Это я понимаю. Вопрос в том – любит ли он тебя?

Моя дочь насытилась созерцанием сомиков и золотых рыбок. Подбежала к нам и повисла у меня на шее.

– Нам пора, – извинилась я.

Женя довез нас до дома, и, когда мы уже выпрыгнули на площадку перед подъездом, он, как ни в чем не бывало, напомнил:

– Ты все-таки поинтересуйся у Ксении, почему она держала в тайне от всех свои занятия в «качалке». Это так, на всякий случай.

Я пообещала. Но думать о Ксюхе я сегодня уже не могла. Слова Жени взбудоражили меня. «Вопрос в том – любит ли он тебя…» Вопрос в том…

Я думала об Игоре и о том, что он сказал про развод. Это слово впервые прозвучало между нами. Игорь впустил его в нашу жизнь. Или я?

Раньше это слово даже не задевало меня. Потому что это не про нас. Развод может случиться с кем угодно, но только не с нами! Я должна немедленно убедиться в этом.

Телефон Игоря молчал. Я попыталась представить, что он делает сейчас там, в квартире Никиты Рощина. Сидит перед компьютером? Смотрит телевизор?

А может, он носится в машине по ночному городу, чтобы унять ту же боль в душе, что сейчас терзает меня?

Я вспомнила день нашего знакомства. Когда мы ссоримся, мне всегда вспоминается этот день.

Я помню его так ясно и подробно, точно это было вчера. Например, совершенно четко могу описать погоду – это была золотая осень. Теплый день. Я ехала в университет и думала о предстоящем семинаре, о том, как бы отмазаться от должности старосты, которую я мужественно несла третий семестр…

На какой-то остановке… Нет, точно знаю на какой – это была остановка «Поликлиника». На этой остановке в автобус всегда набивалась толпа. Я решила пройти на заднюю площадку, но не тут-то было. Меня остановил встречный поток. Сзади тоже подпирали, и путь был отрезан. Меня прибило к молодому человеку, который изловчился и одной рукой уцепился за поручень. Хоть какая-то точка опоры. Я оказалась прижатой к груди молодого человека так плотно, что практически трогала носом его шею. Он же лицом зарылся в мои волосы, и это было волнующе и смешно.

Он начал шутить. Спрашивал, не мешает ли мне его портфель, и просил не стесняться, держаться покрепче.

Позже я где-то читала статью о химии любви. Там было написано, что все дело в каких-то ферментах и обонянии. Запах сам делает свое дело. Он даже в носу остается и напоминает потом об «объекте», требует снова и снова видеть этот «объект».

Так вот, жизнь так тесно прижала нас друг к другу в миг знакомства, что не оставила выбора. И запах, и шершавость его пиджака, и тембр голоса – все разом впечаталось в мозг и завладело мной на сто процентов.

Игорь позже не раз говорил мне, что у него голова кружилась от запаха моих волос и он едва удержался, чтобы не полезть с поцелуями прямо в автобусе.

Надо ли говорить, что из автобуса мы выскочили вместе и больше не расставались? Вернее, расставались, конечно, но очень неохотно и по необходимости.

Долгое время мы могли находиться именно в той мизансцене, в которой нас застигла судьба, – тесно прижавшись друг к другу.

В универ в автобусе мы ехали в обнимку, даже если в салоне было пусто и имелись свободные места.

Много позже мы наконец смогли отклеиться друг от друга и стали как-то участвовать в окружающей жизни. Стали ходить в кино, на вечеринки. И все же больше мы любили бывать вдвоем.

И теперь, вдруг оставшись одна, я не могла представить свою дальнейшую жизнь без него.

Необходимо было срочно найти выход из создавшегося лабиринта.

На другой день я на большой перемене сидела в кабинете Анжелы и ждала от нее помощи.

– По-моему, сейчас любая школьница знает, что признаваться в измене нельзя даже под пытками, – справедливо изрекла она.

– Дело сделано, – вздохнула я. – Посоветуй что-нибудь.

– Во-первых, не распускайся, – велела она. – Во-вторых, ты можешь сказать, что нарочно наврала. Наговорила на себя.

– Он не поверит.

– Поверит – не поверит, а задумается.

– Но как я ему это скажу? По телефону? Нужно же встретиться, повод какой-то нужен.

– Повод найдется всегда, – перебила меня Анжела. – Ты должна привлечь внимание. Поработать над внешностью. Что это за хвостик? Завтра же сходи сделай прическу, макияж поярче.

– Когда мне?! – вздохнула я. – Школа, продленка, детсад, занятия с дочерью…

– Ну, знаешь! – Анжела развела руками. – Хочешь вернуть мужа? Извернись.

В общем-то Анжела не сказала ничего нового. Я эти советы могла бы почерпнуть из любого дамского журнала. И все же она дала толчок, который, вероятно, был мне просто необходим. На следующее утро, собирая дочь в детсад, я проговаривала вслух свой план. Я как бы уговаривала сама себя. Воодушевлялась.

– Ну вот, мамочка пойдет на работу, а Ирочка в садик. Вечером за Ирой придет тетя Ксюша и возьмет погулять.

Иришка вскинула на меня удивленные глаза.

– Маме нужно в парикмахерскую, – объяснила я. – Мама сделает красивую прическу. И мы вечером пойдем с папой в ресторан… – На этом мой монолог иссяк.

Мы вышли из дома. День обещал быть солнечным и теплым. В ветвях у детсада гомонили птицы. На лужайке перед детсадовским крыльцом зеленела первая трава и пробивались желтые пятна мать-и-мачехи.

– Куда Ира пойдет? – спросила я дочь, замирая от желания услышать незамысловатое «туда».

Но моя дочь разгадала хитрость и в ответ лишь махнула рукой в сторону крыльца. И побежала к воспитательнице, окруженной детьми.

В парикмахерскую я записалась на пять часов. И целый день меня не покидало волнение. Я мысленно выстраивала предстоящий разговор с мужем: что я ему скажу, что он мне.

Я даже ширяевскую брань мимо ушей пропускала. На продленке я усадила на первые парты своих отстающих. Открыла журнал.

– Карина, если так будет продолжаться, ты останешься на второй год, – горестно вздохнула я, созерцая оценки.

– Ну и что? – услышала в ответ. – Вам-то какая разница?

– Хоть бы и осталась! – шепнул кто-то из девочек.

Сзади кто-то хихикнул и плюнул из трубочки. Мятая мокрая бумажная пулька застряла в рыжих волосах.

Карина вскочила и в долю секунды оказалась рядом с партой Скворцова. Схватила его за грудки и начала раскачивать и трясти.

– Пошла ты… – Скворцов оказался не готов к такому натиску. А может, находился в хорошем настроении. – Это не я…

Но услужливая Таня Репина, сидящая за одной партой со Скворцовым, вытащила из-под его дневника злосчастную трубочку и показала Карине.

Секунда – и Грошева вцепилась ногтями в лицо благодушно настроенного Скворцова.

– Прекратить! – тщетно потребовала я.

Началась потасовка. Когда на крики 2-го «Б» прибежали завуч и медсестра, в моем классе была куча-мала, посреди которой верещала я, растрепанная, красная – никакая.

Потом Анжела отпаивала меня валерьянкой и утешала тем, что учебный год подходит к концу, что осталось совсем немного потерпеть, а там – лето… И что вообще мне сейчас нужно думать о своей семье в первую очередь, а проблемы школы оставить в школе.

И вот мой рабочий день прожит. Я сижу в крутящемся кресле перед зеркалом. Сто лет здесь не была!

Салон в салатово-рыжих тонах. Все здесь напоминает: скоро лето! На стене высоко – телевизор. Идет сериал.

Я ловлю себя на мысли, что не отказалась бы с недельку полежать на диване перед телевизором, посмотреть какой-нибудь иностранный бесконечный сериал, переживая чужие страсти. Не свои. И чтобы никуда не бежать, ни на кого не кричать, ничего плохого не ждать…

Девушка-мастер расчесала мои волосы. Она что-то говорила о том, что после зимы волосы нуждаются в поддержке. Что-то о бальзамах и масках… Мне было хорошо и приятно, и я ее почти не слушала. Она возилась с моими волосами, а я закрыла глаза и окунулась в предстоящую встречу с Игорем. Я пустила свой сценарий по тому руслу, которое мне больше нравилось. В нем мы легко перескакивали неприятный разговор и находили понимание друг у друга в объятиях. Прежде так и случалось. Наши размолвки всегда легко преодолевались силой притяжения…

Мастер закручивала прядь электрощипцами, и та превращалась в локон. Половина моей головы уже была в локонах.

Звонок мобильного прервал процедуру. Звонила воспитательница из детского сада. У меня сердце оборвалось, когда я услышала ее голос. Он дрожал и срывался.

– Светлана Николаевна, Ирочка не с вами?

– Со мной? – растерялась я. – Почему она должна быть со мной? Кто за ней приходил?

– Никто… – пробормотала воспитательница. – Пока никто. Вы только не волнуйтесь, Светлана Николаевна, миленькая! Но мы были на прогулке и…

– Что с Ирой? – завопила я, уже догадываясь, что она скажет. – Где моя дочь?!

Я металась по салону, а девушка-мастер бегала за мной со щипцами.

– Мы гуляли во дворе, Ира всегда была возле меня… А когда мы возвращались, то ее уже не было. Я подумала: может, она к вам в школу отправилась?

– В милицию сообщили?

– Я сначала к вам, – заикаясь, ныла воспитательница. – А может, ваш муж в курсе? Я слышала, вы развелись? Может, девочка к отцу пошла?

– Я не знаю… – холодея от предчувствий, сказала я. – Сообщите в милицию и ждите меня!

Пулей вылетев из парикмахерской, стала звонить Игорю.

– Ира с тобой? – спросила я, чувствуя, что ноги не хотят меня держать.

– Почему она должна быть со мной? – моими же словами ответил муж. – Что случилось?

– Ира пропала… – Я заревела, прислонившись спиной к березе. – Воспитательница позвонила…

– Ты где? Жди, я сейчас приеду.

Я обзвонила всех поочередно – нашу соседку, Ксюху, Лену, маму… Даже Гориным позвонила и сторожу интерната. Все напрасно.

Иру никто не видел. Мой ребенок пропал!

Когда приехал Игорь, я металась перед крыльцом парикмахерской, как раненая тигрица.

– Почему ты не забрала ее? – задал мне муж законный вопрос.

– Ее должна была забрать Ксюшка!

– Что ты здесь делаешь? Что у тебя с головой?

Я не видела, что у меня с головой. Что я могла ответить? Что записалась в парикмахерскую, как дура, чтобы ему понравиться?

– Мать шлындает по салонам красоты, а дочь забирает Ксюша! Да твоей Ксюше собаку нельзя доверить, не то что ребенка!

– Хватит болтать! – разозлилась я. – Сделай что-нибудь! Найди ее!

– Поехали.

Мы сели в машину.

У детсада Игорь остановил.

– Ты иди в сад, а я проеду по ближайшим дворам. Звони.

У сада стояла машина моей подруги. Ксюшка разговаривала с воспитательницей, а Миша сидел в салоне.

– Так, – увидев меня, решительно заявила Ксюха. – Мы сейчас домой, посмотрим, вдруг Иришка к нам отправилась. Дорогу-то она хорошо знает.

Ксюшкина идея меня обнадежила. На самом деле Иришка могла ждать, ждать, да и решить прийти в Поле Чудес самостоятельно. Играет теперь во дворе, спокойно ожидая Ксюшу.

– Мы тут с ума сходим, а она, может быть, у нас.

Они уехали.

В пустом детском саду остались убитая горем воспитательница и бледная как полотно заведующая.

– Никогда у нас такого не было, – повторяла заведующая. – Никогда…

Воспитательница плакала и пересказывала весь режим дня.

Приехала милиция. Милиционер, неповоротливый, толстый, был спокоен как танк. Мне хотелось накричать на него, как только что я кричала на мужа. Но он остановил меня жестом:

– По порядочку, мамаша. Сначала спросим воспитательницу.

Милиционер спрашивал так, будто не ребенок пропал, а курица.

Он беседовал неторопливо и обстоятельно. А между тем вечерело, сгущались сумерки. Я живо представляла все ужасы, которые могли случиться с моей дочерью.

– Вы не нервничайте, мамаша. Приметы ребенка у нас есть. Сейчас сообщим во все отделения. Участковый уже пошел по дворам… Сейчас дежурная группа подъедет. Прочешем все ближайшие магазины… Может, заходила, спрашивала мороженое там, жвачку…

– Да вы поймите – девочка не говорит. Она не пойдет одна в магазин…

– Глухонемая, что ли? – не понял милиционер.

– Нет, Ирочка слышит, но не говорит, – торопливо пояснила воспитательница. – Она такой… особенный ребенок.

Меня трясло. Хотелось бежать куда-то и орать. У меня болело сразу все, будто через меня пропускали электрический ток.

Милиционер внимательно посмотрел сначала на меня, затем на воспитательницу. Кивнул:

– Существенная деталь. Вы, мамаша, вспомните все, что было утром.

– Утром все было как обычно, – торопливо вспоминала я. – Мы собирались. Я предупредила Иру, что за ней сегодня придет Ксюша.

– Кто это?

– Моя подруга. Она не успела приехать.

– Так. Адрес и координаты.

И в это время зазвонил телефон.

– Вот как раз моя подруга звонит, – обрадовалась я. С замиранием сердца я нажала кнопку.

– Свет, ее здесь нет…

– А у Гориных? Зайди к Гориным! – заорала я.

– Была уже. У Гориных Ира не появлялась.

Я опустилась на стул. Воспитательница несла мне воду в стакане.

Медлительность милиционера убивала. Он осмотрел детский сад, двор, территорию вокруг двора.

– Кто-нибудь подходил к саду? – спросил он воспитательницу. – Во время прогулки вы никого подозрительного не заметили?

– Нет, что вы?! Я бы сразу… Мы ведь телевизор смотрим, знаем, что творится…

– Может, кто-то подходил посторонний во время прогулки?

– Да нет, ну что вы?! – испугалась воспитательница, будто он ее в чем-то обвинял. А заведующая ходила за ним по пятам и повторяла:

– У нас никогда дети не пропадали… Это первый раз.

– Все когда-то бывает первый раз, – изрек милиционер и заявил: – Значит, так. Вы, мамаша, сейчас отправляйтесь домой и ждите.

– Да вы что?! – возмутилась я. – Я не смогу сидеть и ждать!

– А если ребенок нагуляется и придет домой, а там нет никого?

Его слова меня почему-то обнадежили.

Я помчалась домой. Вбежала в подъезд, стала звонить всем соседям. Их непонимающие лица отнимали у меня надежду капля за каплей. Я поднялась на пятый этаж и снова спустилась вниз.

Пустота нашей квартиры оглушила меня. Я снова стала обзванивать родных. Приехали родители и Лена.

Я металась по квартире, скулила и скребла стены. Сама себе напоминала кошку, у которой отняли котят.

Когда вошел Игорь и я убедилась, что он один, ноги отказались держать меня, и я опустилась на пол в прихожей.

– Дворы ближайшие объехал. Нет. Дай фонарик.

– Зачем фонарик?

– Нужно пройти по подвалам.

Лена охнула. Мама убежала на кухню. Она не хотела, чтобы я видела ее слезы.

Я не смогла подняться. Фонарик принесла Лена.

– Игорь, я с тобой, – сказал папа, и они ушли.

– Я тоже должна что-то делать, – заявила я.

– Пойдем вместе, – поддержала меня Лена. – Нужно обойти все места, где вы любили гулять.

– Лена, а если ее увезли? – холодея от ужаса, спросила я. – Посадили в машину и увезли?

– Детский сад как на ладони, – возразила Лена. – Кто-нибудь бы увидел.

– Но машина могла стоять во дворе, среди домов.

Мы стали обходить ближайшие к саду дома – квартиру за квартирой, пока мне не позвонили из милиции.

– Светлана Николаевна, вам нужно приехать в отделение на освидетельствование.

– Что? – не поняла я.

– Тут привезли нескольких женщин с детьми. Приметы схожие.

– Да, да, я еду.

Я позвонила Ксюхе, и она приехала на своем «пежо», повезла нас в милицию. Я ничего не соображала, плохо помню последующие события. Там были какие-то перепуганные женщины, каждая – с ребенком. Одна все время твердила, что хозяин ее убьет, что она няня, вышла с ребенком погулять и зашла по своим делам в магазин, где ее и повязали.

Я ничего не воспринимала из того, что говорил мне милиционер и все эти женщины. Я понимала одно – моей дочери здесь нет.

Потом уже Лена объяснила мне, что милиция так старалась, что задержала всех подозрительных женщин с детьми. Потом их благополучно отпустили.

Я без конца звонила Игорю, а мне без конца звонили мама и Кира. На город неумолимо надвигалась ночь.

Глава 14

– Куда? – спросила Ксюха.

Я не знала, куда ехать, что делать. Мне казалось, что меня вообще больше нет.

– Я должна увидеть Игоря, – решила я. – Если они с папой все еще в подвалах, я пойду с ними.

– Тогда надо заехать домой, – предложила Лена. – Переодеться и сменить обувь.

Дома я не успела ответить на вопросы мамы, как запел телефон в моем кармане. Звонила воспитательница.

– Не нашли? – был первый ее вопрос. Выслушав мой немногословный ответ, воспитательница продолжала: – Я вспомнила, Светлана Николаевна.

– Что вы вспомнили? – встрепенулась я.

– Ну, помните, милиционер спрашивал, не подходил ли кто к территории из посторонних… Я сказала, что нет, а теперь вспомнила.

– Ну! – похолодела я.

– Девочка приходила, бывшая наша воспитанница. Она, конечно, не посторонняя, мы своим выпускникам разрешаем заходить в сад, я поэтому и значения не придала. А теперь вот весь вечер думаю…

– Кто? – Я почти наверняка знала, что она ответит.

– Рыженькая такая девочка… Людмилы Викторовны бывшая воспитанница. Она еще заикается немного…

– Конечно же! – Я фурией пронеслась мимо мамы и Лены. – Это она! Это Карина! Лена, верни Ксюху. Мы едем в интернат.

– Светланка, какой интернат? – удивилась мама. – Ночь на дворе.

– Это Карина! – сверкнув глазами, объяснила я. – Ученица моя, ты ее должна помнить по аквапарку.

– Ласковая такая девочка, – вспомнила мама. – И что?

– Это она приходила днем в детский сад. Эта ласковая девочка, мам, ненавидит детей. Понимаешь? Она могла натворить что угодно!

– Света, возьми себя в руки! Ты обвиняешь ребенка голословно…

Я наконец скинула шпильки и стянула с себя узкое платье, предназначенное для похода в ресторан. Натягивая джинсы, я объясняла ошарашенным Лене и маме:

– Это не голословно. Я сегодня обидела Карину. Она двоек нахватала в последней четверти. Я стала ее стыдить, а дети… Ну что я объясняю?! Я лучше знаю своих детей. Она могла придумать мне такую месть.

– Мне кажется, ты ошибаешься, Светочка. Карина – несчастный, покинутый ребенок, обиженный судьбой. Ей не хватает тепла, участия…

– Я ей задам тепла… – пообещала я, зашнуровывая кроссовки.

– Я поеду с тобой, – решительно заявила мама. – Ты сейчас не способна здраво мыслить. Наломаешь дров…

– Света, не кипятись, – попыталась успокоить меня Лена. – Даже если Карина и увела Иришку из детского сада, самое большее, что она могла сделать, это привести девочку в интернат.

– Да? – закричала я, едва сдерживая подступающую истерику. – Ты не знаешь Карину! Иногда мне кажется, что у нее не осталось души! Ты понимаешь меня?

– Света, не говори так! – взмолилась мама. – Пожалуйста, поедем уже!

Интернат был почти полностью погружен во тьму, светилось по одному окну на каждом этаже. Сторож не спал. Выслушав мой сбивчивый рассказ, он кивнул и пропустил нашу компанию без лишних разговоров. Ни слова не говоря, мы гуськом, в затылок друг другу, пробрались на третий этаж. Дежурная воспитательница спала, и мы беспрепятственно подошли к спальне девочек. Я знаю наизусть, кто где спит. Весь путь – от каморки сторожа до спальни младших девочек – меня подогревала одна мысль: вот я подойду к койке Грошевой, откину одеяло и вместо одной девочки увижу двух. И все. И больше ничего не надо. Я даже ругать Карину не стану, я все годовые контрольные за нее сама решу и оценки ей поставлю липовые, чтобы перевести в третий класс!

Пусть только Иришка окажется здесь!

Но когда я подошла ближе, ноги отказались меня слушаться. Я столбом встала в проходе между рядами. Мои намерения осуществила Ксюха – подошла и осторожно убрала одеяло. Карина спала, свернувшись клубком, обнимая пушистого зайца – Ксюхин подарок. Большой палец правой руки Карина, как маленькая, держала во рту.

Моей дочери рядом с ней не было. Я прошла вдоль рядов, заглянула под кровати и в шкафы. С каждым шагом теряя надежду, вернулась к койке Грошевой.

Ксюха поправила одеяло, и в этот миг Карина открыла глаза.

– Тетя Ксеня! – изумленно прошептала она и в следующий миг уже сидела на кровати. – Вы за мной? Я сейчас оденусь!

Ксюха открыла было рот, но я отодвинула ее и кивнула:

– Да, мы за тобой. Постарайся никого не разбудить.

Я вытолкала подругу в коридор, где, изнемогая от неведения, топтались Лена и мама.

– Зачем мы ее забираем? Куда? – возмутилась Ксюха. – Мише это не понравится и вообще…

– Так надо, – ледяным тоном остановила я ее нытье. – Не здесь же ее допрашивать!

– А где? – недоуменно вопросила Ксюха.

– У тебя! Она любит твой дом, она там расслабится…

– Но Миша…

– Заткнись, – попросила я.

Вышла Карина – с портфелем и зайцем. Будто собиралась навсегда покинуть интернат. Увидев мою маму, подошла и прильнула к ней, будто они были знакомы сто лет. Мама машинально пригладила ее рыжие вихры и забрала из рук девочки портфель.

– Спускаемся, – скомандовала я.

В машине Карина уселась между мной и мамой, глаза ее светились чистой детской радостью. Если бы я достаточно хорошо не знала этого ребенка, я бы решила, что встретила ангела. Но я была начеку.

– Карина, а где Ира? – как ни в чем не бывало спросила я.

– Какая Ира? – Карина взглянула на меня невинными глазами.

– Моя. Ты ведь сегодня… то есть уже вчера… видела ее?

– Да. Видела в детском саду.

– А зачем ты пошла в детский сад, детка? – вклинилась моя мама. – Ты ведь уже большая девочка, в школе учишься.

Карина вздохнула:

– Я туда иногда хожу, чтобы повидаться с Людмилой Викторовной и с нянечками. Они все такие добренькие.

– В интернате нянечки не такие добрые? – участливо продолжала мама.

– В интернате злые. Только ругаются и кричат. В садике не такие… И Людмила Викторовна такая добрая, всегда меня ждет.

– А когда ты вчера в детский сад приходила, ты с Ирой разговаривала? – ласково продолжала мама.

– Иришка ведь не умеет разговаривать, – вежливо напомнила Карина.

– Ну, может, ты играла с ней… Погулять с собой пригласила…

– Я не люблю гулять с маленькими, – призналась Карина. – Да их и не выпускают за ограду.

– Но ведь можно и не послушаться иногда? – подала голос Лена.

– Зачем? – не поняла Карина. – Маленькие должны гулять только со взрослыми. На улице кругом машины… Ребенок может не заметить, побежать и… попасть под машину. Такие случаи бывают.

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. Стала дергать ручку, пытаясь опустить стекло. Ксюха заметила мои потуги и опустила стекло с моей стороны.

– А после детского сада ты куда пошла? – поинтересовалась мама.

– Как – куда? В интернат, на ужин.

– А чем вас кормили?

– Гречневой кашей. Ненавижу ее!

– Приехали, – объявила Ксюха.

Карина сразу же потеряла интерес к моей маме. Она услужливо кинулась к двери гаража – помогать Ксюшке ставить машину.

– Ни на грош ей не верю, – прошептала я на молчаливый кивок моей мамы. – Она врет и не краснеет! Это ты размякла, мамочка, поскольку дела не имела с такими детками, как моя Грошева!

– Ты нервничаешь, поэтому несправедлива, – негромко возразила мама. – Сердце мое чует, что она здесь ни при чем!

Пока Ксюшка поила Карину чаем, я мерила шагами гостиную, лихорадочно простраивая ходы. Нужно так поставить вопросы, чтобы Грошева проговорилась. Запутать ее.

Однако уже за чаем «подозреваемая» начала клевать носом, а когда я придумала первый вопрос, она заявила:

– Я спать хочу. Тетя Ксеня, я наверх пойду?

Но я прыгнула на лестницу и преградила ей путь.

– Там Миша спит, – сообщила я. – А ты ложись на диване.

– Ну ладно. – Карина поплелась к дивану, где сидела моя мама.

Девочка улеглась, а мы расселись вокруг.

– Карина, вчера, когда ты приходила в детский сад, ты подходила к Иришке, – начала я, едва сдерживая дрожь в голосе. – Что ты ей говорила, вспомни…

– Да ниче не говорила… Поздоровалась.

– А вот воспитательница сказала, что ты долго стояла возле Иры.

– Она врет.

– Как это? – не поняла моя мама.

– А так. Воспитательница Иры костюм мерила. Им в сад шмотки принесли, и все воспитательницы примерять ходили… А дети гуляли во дворе одни.

Я была потрясена. Наша воспитательница ни словом не обмолвилась про костюмы. Кому верить?

– А кто товар приносил? – осторожно поинтересовалась моя мама.

Карина зевнула и завернулась в плед.

– Тетенька одна. Она все время к ним ходит. Она и нашим воспитателям приносит одежду, и они всегда меряют…

– А ты что делала, пока воспитательница Ирины костюмы мерила? – в лоб спросила я.

– Я сидела возле Людмилы Викторовны. Она толстая, ей никогда подходящего костюма не приносят…

– Карина, пойми, Ира пропала из детского сада. Нам очень важно знать все, что ты заметила! – не выдержала Ксюшка.

– Пропала? – хлопая глазами, спросила Грошева. – Но может, она к кому-нибудь из ребят ушла? В гости…

Мы с минуту молчали. А затем я услышала, как Карина ровно засопела. Уснула.

– Я не могу так больше, – заскулила я. – Хоть бы что-нибудь! Хоть какую-нибудь зацепку…

– Лично я поддерживаю Свету, – заявила Ксюха. – Сегодняшним детям, – она кивнула на Карину, – тем более таким неблагополучным, доверять нельзя. Мы с Мишкой недавно фильм посмотрели. Так там мальчик в рекламе снимался. Там, в рекламе, у него были хорошие родители, красивый дом. Короче – образцово-показательная семья. А в жизни – мать-алкоголичка, отчим и все такое. Так этот мальчик что придумал…

– Не хочу это слушать! – Я вскочила.

То, на что намекала моя подруга, было ужасно. Я видела этот фильм. Мальчик нашел своих рекламных родителей и решил их соединить. Сначала он сподвигнул рекламного отца усыновить его. Затем хладнокровно убил мужа своей псевдомамы и ужасным способом избавился от невесты псевдопапы. А затем свел их, намереваясь создать семью, безупречную, как в рекламе. Меня сутки тошнило после этого фильма.

– Сейчас в кино словно нарочно создают образы ужасных детей, каких-то монстров просто, – согласилась мама. – Так нельзя, ведь мысль материальна. Если мы ждем таких, они такие и появятся…

– А чего от них ждать? – Я кивнула на Карину. – Если ее с первых дней жизни мать пинала и била головой о стену?

– Ее?! – ужаснулась мама. Она поправила на Карине одеяло, погладила по волосам, вздохнула: – Бедный ребенок…

– Она так же будет пинать своего ребенка, – вздохнула Лена.

– А что уж говорить о чужом, – сделала за всех за нас вывод Ксюха.

– Ну, допустим, пока взрослые мерили костюмы, девочки вышли за ограду и покинули детский сад, – принялась рассуждать мама. – А дальше? Что такая кнопка могла сделать с Иришкой?

– Да что угодно, мам! – От волнения я подскочила. – Заманить на чердак и закрыть там! Ира ведь будет молчать! В лес увести! Посадить на какой-нибудь автобус и отправить подальше! У детей, мам, фантазия безгранична!

– Это у тебя фантазия безгранична, – одернула мама. – Лена, налей нам всем валерьянки.

– Игорь приехал, – сказала Ксюха, взглянув в окно. – И Кира с ними…

– Скоро утро, – заметила Лена.

Я выбежала в прихожую, но по лицу своего мужа поняла – ничего. Я заплакала, уткнувшись ему в плечо. Плечо вздрагивало в ответ. Игорь тоже плакал. Он один мог сейчас в полной мере почувствовать то же, что и я. Он и чувствовал то же.

– Если с ней что-то случится, я жить не буду, – сказала я.

– Не говори так, – сказал Игорь мне в волосы. – Мы найдем ее. С ней все в порядке.

– Ты телевизор не смотришь, Игорь! – простонала я.

– Ну-ну-ну, – промолвил он, раскачивая меня из стороны в сторону. – Все будет хорошо… Мы обязательно найдем ее…

От него пахло подвалом и безысходностью.

– Горин приехал, – бесцветно объявила Ксюха. Она все еще стояла у окна.

– Со свидания возвращается, мартовский кот, – прокомментировала Лена. – А дома дочь, прикованная к постели! Жена с ума сходит!

– Ничего она не сходит, – возразила Ксюха. – Элла со своим композитором позавчера в филармонии была, после концерта на фуршет остались…

– Вот жизнь! – воскликнула Лена. – Ника в таком состоянии, а они…

– Леночка, прошу тебя… – вмешалась Кира. – Не осуждай взрослых людей.

Она все еще считала нас с Леной глупыми детьми.

По крыльцу простучали бодрые шаги, распахнулась дверь, в прихожую с улицы заглянул Рома Горин – свежий, румяный, ароматный. Распространял Рома легкий запах алкоголя и более густой – дорогого парфюма.

– Не нашли? – понял он по нашим лицам. Решительно вошел в гостиную и окинул собравшихся бодрым взглядом. Рома пребывал в хорошем расположении духа, желал шутить и смеяться, а обстановка вынуждала его быть серьезным. Мне хотелось, чтобы он скорее ушел. Все равно ведь не поможет ничем!

Мы с Игорем остались в прихожей и оттуда слушали, как все наши вполголоса пересказывают Горину подробности ночных поисков. Рома слушал.

«Строит из себя следователя!» – злилась я. Собственное бездействие и бессилие убивало меня.

– Я в детстве, бывало, тоже из детского сада убегал, – вспомнил Рома. – Жили с родителями в частном доме. Приду к дому, перелезу через забор, играю во дворе или в сарае до прихода родителей. У меня там и запасы имелись в железной банке. Сухари, конфеты… А один раз…

– Рома, пойми, если Иришка ушла из детского сада сама, то она могла прийти только сюда, ко мне, – перебила его Ксюха. – Светланка предупредила ее, что за ней я приеду! Но ни у нас, ни у вас она так и не появилась!

– А к нашим соседям заходили? – между прочим спросил Рома.

– Они в Испанию на зиму улетели, – напомнила Ксюха. – Ты разве не знал?

– Молодые улетели. А бабуся-то осталась. Божий одуванчик. Она целый день на своем посту, у окошка. Муха не пролетит…

Мы с Игорем не сговариваясь вышли на крыльцо. Ночь развеялась, на город ложилось серое сырое утро. Мало на что надеясь, мы поднялись на соседнее крыльцо и нажали на кнопку звонка. В просторной квартире раздались мелодичные трели. Очень долго ответом была тишина, и вот наконец откуда-то издалека крикнули «иду-иду» и мы услышали шарканье тапочек.

Щелканье замков под монотонное бормотание. И вот перед нами закутанная в шаль сонная соседка – божий одуванчик.

– Что стряслось? – оценив выражение наших лиц, поинтересовалась она.

– У нас девочка пропала, – в один голос сказали мы. – Может быть, вы что-нибудь видели?

– Проходите, а то холодно. – Бабушка углубилась в прихожую. – Разувайтесь, а то натопчете. У нас тут кругом ковры натуральные. Ступить страшно.

У меня создалось впечатление, что бабуля не совсем нас поняла. Бывают такие бабушки, которым поговорить не с кем, и они рады заполучить собеседника хоть ненадолго любой ценой.

– Вы понимаете, мы только спросить вас хотели, – ступая следом за старушкой, объяснила я. – Наша девочка могла прийти к Черновым и не застать их дома, а вы всегда у окошка…

Игорь молчал. Кажется, у него с того самого случая осталось негативное отношение к этой бабушке.

– Я ведь целый день одна, – поведала мне божий одуванчик. – Спускаться туда-сюда по лестнице трудно, вот и сижу в своей светелке, гляжу на свет божий. Вот теперь пока заберусь… – И бабуля стала подниматься по лестнице наверх. – Мои-то все обычно на работе. А теперь вот в Испанию улетели, у них там недвижимость… А мы с Васькой одни.

Наверху на перилах возлежал Васька – толстый, вальяжный черно-белый кот с блестящей гладкой шерстью.

– Слезь, негодник, упадешь! – пригрозила ему бабушка. – Перила-то натерты до скрипа. А ты разлегся.

Кот в ответ лениво дернул хвостом и будто назло свесил с перил лапу.

– А куда мы идем? – едва сдерживая себя, поинтересовалась я.

– По-моему, она немного глуховата, – проворчал Игорь мне в затылок.

Наконец мы оказались наверху, бабуля отдышалась и, взглянув на моего мужа, язвительно сказала:

– Слышу я для своих лет прекрасно, молодой человек. И зрительная память меня не подводит. Это ведь вы зимой дрались с покойным соседом моим? Я вас запомнила. Интеллигентный на вид человек… И что вас связывало с этим крутолобым? Царство ему небесное… Сам-то покойный был, откровенно говоря, на букву «г», а вот водитель прежний у него работал – умница.

– Это нерусский-то? – вспомнила я.

– Да, черненький. Такой уж услужливый. Сколько раз меня в поликлинику подвозил. А то и творогу с рынка привезет, не откажет. Все «бабушка, бабушка, говори, чего надо…» А новый – тот как сыч. Пройдет и не поздоровается.

– Мы чего сюда пришли? – угрюмо поинтересовался Игорь. – В воспоминания ударяться?

Кажется, неприязнь их с божьим одуванчиком была взаимной, потому что бабуля дернула головой и пожала плечиком:

– Не знаю, молодой человек. По-моему, это вы ребенка потеряли, а не я.

– Да что мы здесь… – завелся Игорь. Я вцепилась ему в рукав.

– Тихо! – строго приказала бабуля и заглянула в одну из спален. Обернулась и поманила нас пальцем.

Мы послушно подвинулись, вытянули шеи… и обомлели. На кровати, среди множества подушек и подушечек, в обнимку с куклой спокойно спала наша дочь. По ее безмятежному личику можно было догадаться, что снятся ей самые приятные сны.

– Ваша? – поинтересовалась божий одуванчик.

Мы как по команде метнулись в спальню и остановились по обе стороны кровати. У нас не было слов. Я почувствовала себя так, будто меня выключили, – опустилась на пол и положила свою голову рядом с Иришкиной ладошкой.

В отличие от меня Игорь безмолвствовал недолго. Он вышел в коридор, и до меня донесся его приглушенный, полный возмущения голос:

– Но почему вы молчали?! Не сказали никому, что ребенок у вас? Вы представляете, что было с нами? Мы подняли на ноги всю милицию города… всех знакомых! Мы чуть с ума не сошли!

– А кому я должна была сообщить? – недоуменно спросила старушка. – Я ведь не знаю, чей это ребенок. Смотрю, сидит на нашем крылечке, как сиротка какая. Ну, я спустилась и позвала. Я одна-одинешенька, вот мне Бог и послал гостью. Такая милая крошка…

– Вам не пришло в голову, что у нее есть родители? – возмутился Игорь.

– У хороших родителей маленький ребенок один по улицам не шатается! – отрезала бабуля. – К тому же я знаю, что ни у Черновых, ни у Гориных маленьких детей нет.

– Но мы сто раз приходили к вашим соседям с дочкой! Вы говорите, что у вас память зрительная…

– О-о, дорогой вы мой! Дети, закутанные зимой, сверху-то, из моего окошка, все кажутся одинаковыми. Я даже не знала – девочка у вас или мальчик. А сейчас весна, и девочка, которая пришла ко мне на крылечко, была похожа на ангела…

Игорь махнул рукой и вернулся в спальню.

– Заверни ее. – Он сунул мне свою куртку.

– Да пусть бы спала, – с сожалением вздохнула хозяйка. – Зачем малышку тревожить…

Я обняла бабулю и совершенно искренне поблагодарила:

– Спасибо вам огромное. Вы не представляете просто, как мы вам благодарны.

– Ну что вы?! Как я могла ребенка одного на улице оставить? У нас тут новый дворник какой-то подозрительный. Встанет у калитки и все смотрит, смотрит во двор… А вдруг – маньяк?

– Вы все правильно сделали.

– Вот вы – приятная женщина, – зашептала мне на ухо старушка, когда мы вслед за Игорем спускались вниз. – А муж у вас, извините, – тиран. Бегите от него, пока не поздно!

«Тиран» нес на руках нашу «блудную дочь» так бережно, что она не почувствовала перемещения из спальни божьего одуванчика, благополучно плавая в своих снах.

– Куклу, куклу-то возьмите! – засуетилась старушка, протягивая мне на прощание ту самую куклу в старинном наряде, которая, вероятно, стояла прежде в качестве украшения в гостиной или столовой этого дома. – Она ей уж больно понравилась. Заходите в гости, не забывайте!

Не буду описывать, что стало твориться в доме Ксюши, когда мы вошли. Я отчаянно жестами попросила тишины. Игорь понес Иришку в спальню. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся. Горин стал разливать коньяк – теперь он чувствовал себя героем дня.

Когда я поднялась наверх, Игорь с дочкой лежали на большой кровати поверх покрывала. Они спали, держась за руки. Я легла рядом с другой стороны и закрыла глаза.

Потом я часто думала об этом происшествии и пришла к выводу, что, имей я холодную голову, могла бы легко построить весь Иришкин путь от детского сада до коттеджа Гориных – Черновых и дальше. Эмоции помешали.

В тот злополучный день было довольно солнечно и тепло. После сна детей вывели во двор, где пробуждающаяся природа веселила и звала куда-то. Иришка стояла у прутьев забора и смотрела, как мимо идут разные незнакомые люди. А вот Карину она узнала и разулыбалась, когда та приблизилась.

– Стоишь? Ну стой, стой, жди свою маму. А я сегодня иду к тете Ксюше. Мы будем с ней печь торт и разучивать танец живота!

Сказала и как ни в чем не бывало двинулась вдоль тротуара в сторону Поля Чудес.

Карина часто придумывала то, чего нет. Этим она заполняла пустоты в жизни. Про торт и танец живота я неоднократно слышала в классе, Грошева заливала эти байки доверчивым одноклассницам. Ну, Иришка и смекнула, что тоже может поучаствовать в празднике, если не станет дожидаться, когда за ней придут, а явится в коттедж самостоятельно. Ведь дорогу-то она знает хорошо!

Девочка воспользовалась суматохой с костюмами, протиснулась сквозь прутья и без труда оказалась за территорией детсада. По тротуару шла женщина с коляской. Иришка пристроилась позади и так дотопала до самой дороги. Оказавшись в числе других пешеходов напротив светофора, стала послушно ждать «зеленого человечка». Это мы с ней разучивали. Вот человечек засветился зеленым и под громкое чириканье побежал. Побежала и Иришка.

Дальше оказалось совсем просто. Девочка без труда отыскала нужный коттедж. Но вот незадача – дверь оказалась закрытой. Какое-то время Иришка играла во дворе, дожидаясь Ксюху. Она поглядывала в сторону горинской квартиры, но постучаться туда так и не решилась – прошлое наше посещение слишком ее напугало. Замурованное в бинты существо она никак не могла сопоставить с живой и общительной Никой. Теперь она боялась квартиры Гориных.

Бабушка из мансарды все это наблюдала. А когда начало темнеть, старушка пригласила девочку к себе. Если бы моя дочь разговаривала, как другие, то все прояснилось бы сразу. Но увы… Божий одуванчик так обрадовалась компании, что решила оставить все вопросы до утра…

Я лежала рядом со своим семейством, но волнение от пережитого мешало мне уснуть. И хоть я ночь не спала, все же спустилась вниз, накинула куртку и вышла во двор. Наши все сидели в столовой, пили чай и обсуждали происшествие. А я не хотела об этом говорить.

Дворник в оранжевом жилете подметал и без того вылизанный асфальт. Равномерно ширкала метла. Прохладная изморось заползала за воротник, трогала лицо.

– У вас не найдется закурить? – неожиданно для себя спросила я у дворника.

– Я не курю. – Он улыбнулся, и я его узнала.

– Вы Солодовников! – вспомнила я. – Одноклассник Ники. Правильно?

Он кивнул.

– И что же, ты теперь здесь работаешь?

Он снова кивнул.

– Из-за Ники… – догадалась я. Солодовников смущенно улыбался. – А она знает?

Он покрутил головой. Нет, не знает.

– Пойдем, я тебя проведу к ней.

– Что вы?! Я не так одет… – Он развел руками.

– Глупости!

– Да и потом – рано ведь еще. Все спят…

Но я вдруг воодушевилась. Думаю, это сказывались последствия стресса.

– Оставь ты в покое метлу! – приказала я и буквально потащила парня мимо внушительных безмолвных машин, завела его в прихожую, где он немедленно стал стаскивать ботинки.

– Это не обязательно, – остановила я его. – Вытри, и все.

Гостиная была пуста, в столовой тоже никого не было видно. Я потащила парня наверх, но на площадке перед дверью Ники мы остановились. Весь верхний коридор был завален вещами. Можно было подумать, что люди готовятся к ремонту или переезжают. Но, приглядевшись, я поняла, что это не просто случайные старые вещи. Это предметы прошлого Ники. Ролики, шлемы, наколенники, доски для серфинга, коньки. Поверх внушительной горы свидетельств экстремального прошлого лежала гитара. Хорошая новая гитара с мягкими нейлоновыми струнами.

Солодовников опустился на ступеньку рядом с этой горой.

– Я боюсь, – просто сказал он.

Я села рядом с ним. Мой запал начал испаряться. Я вдруг увидела ситуацию со стороны: утро, все спят, а мы завалились без спроса в чужой дом… К больному человеку.

– Я тоже, честно говоря, не знаю, как с ней разговаривать, – призналась я. – Но ведь как-то надо?

Солодовников кивнул.

– Кто здесь? – услышали мы из комнаты Ники.

Я поднялась и сделала знак Солодовникову оставаться на месте. Толкнув дверь, заглянула внутрь:

– Привет! Ты думала – воры? А это всего лишь мы… У вас дверь открыта. А где все?

Комната, очищенная от прибамбасов, теперь напоминала больничную палату.

– Все – это кто? Ты имеешь в виду родителей? Разве ты не в курсе, что они очень занятые люди? У папы новая молодая пассия. На нее требуется много сил и времени. Мама повезла своего гения в аэропорт. Он летит в Вену на фестиваль. Нет, я, конечно, все понимаю, только зачем тогда делать вид, что…

– А Лиза? – перебила я.

– С Лизой мы поругались, и она ушла, – почти весело возвестила Ника. – Так что ты пришла не вовремя. Дома никого, ведь я не считаюсь.

– А у нас такое!.. – не реагируя на эти колкости, продолжала я. – Ты не представляешь, какой переполох тут был. Ира наша дел наделала…

И я в красках стала расписывать вчерашнее происшествие. Теперь оно выглядело как забавное приключение. Ника не перебивала меня, и я увлеклась. Как только дошла до бабушки-одуванчика, Ника спросила:

– Кто там?

– Где? – не поняла я.

Из коридора доносились гитарные переборы.

– А это сюрприз, – сказала я и попятилась к двери, успев уловить напряженный интерес во взгляде Ники.

Я застала Солодовникова на той же ступеньке. Он пощипывал струны гитары. Я кивнула ему и посторонилась.

Он появился в проеме дверей комнаты Ники с гитарой в обнимку.

– А, это ты… – Она даже не попыталась скрыть своего разочарования. – Ну и чего приперся? Не надоело тебе?

– Не-а.

Солодовников уселся на полу и стал наигрывать что-то на гитаре. Я стояла не шевелясь и слушала их разговор.

– А тебя не учили, Солодовников, что являться в гости без приглашения невежливо?

– Нет, не учили, – не растерялся он. – Я вообще плохо воспитан.

– Я всегда это замечала, – уже менее язвительно произнесла Ника.

Я потихоньку стала спускаться с лестницы.

В квартире Ксюши продолжался завтрак. Мама с Леной пекли блины. Кира и папа слушали разглагольствования подвыпившего Ромы.

– Ксюша пошла спать, – пояснила мама. – Может, и ты ляжешь?

– Сейчас уже Иришка проснется, – сказала я, взглянув на часы. И в это время у Ромы зазвонил телефон.

– Ни фига себе! – слушая звонившего, повторял он. – Ни фига себе! Да она уже нашлась! Дай мне кого-нибудь из ментов! Нет? Ну ни фига себе…

Рома пребывал все в том же благодушном настроении, в котором и заявился в дом. Неприятный звонок не смог испортить это настроение.

– Позови Игорька, – махнул он мне. – Скорее!

– Да что случилось?

– Бегом беги, давай его сюда!

Но Игорь уже спускался по лестнице.

– С кем я говорю? Лейтенант Пилипчук? Это Горин, предприниматель! Вы что людей там без разбора хватаете? Ребенка-то уже нашли! – посмеиваясь, сказал он в трубку. – Кто пьян? Я – пьян? Я трезвее трезвого…

– Иришка спит? – спросила я у мужа. Он кивнул, внимательно слушая чушь, которую нес Рома.

Горин оглядел нас всех и, продолжая улыбаться, покачал головой.

– Ну и дела! – хохотнул он. – Маринку, продавщицу мою, менты загребли, прикиньте!

– За что? – поинтересовалась Кира, переводя взгляд с меня на Игоря.

– По подозрению в похищении вашего ребенка! – опять хохотнул он. – Кто-то из вас, товарищи, напел ментам про все эти сложные отношения, ну, я не знаю… Она ночью возвращалась из гостей, ее и повязали. Ну анекдот! Страна дураков! Мент со мной разговаривать не захотел.

– Рома, ты должен поехать и выручить человека, – сказала Кира очевидное.

– Я выпил, мне за руль нельзя. Игорек, поезжай. Ты отец, тебе-то сразу поверят.

– Господи! – всплеснула мама руками. – Мы в милицию-то забыли позвонить на радостях! Они ведь до сих пор ищут!

Я молчала. Ждала, что Игорь скажет. Мне ужасно не хотелось, чтобы он ехал туда.

– Я считаю, что Игорю ехать совсем не обязательно, – озвучила мои мысли Кира. – Можно просто позвонить.

– Позвонить! – эхом повторил Игорь. – Да вы что?! Вы представляете, каково это – попасть туда? Ночью, ни с того ни с сего! Да это вообще… Конечно, я немедленно еду!

Ни на кого не глядя, мой муж пролетел в прихожую. Хлопнула дверь.

– И ты поезжай с ним, – сказала мама.

Но я только головой покачала, комок в горле мешал говорить. Я побежала наверх, к Иришке. Мы снова остались только вдвоем.

Глава 15

Вечером Игорь приехал к нам в Простоквашку, чтобы забрать свой новый костюм. Он так и заявил прямо с порога: «Я за костюмом». Иришка повисла на нем, по своему обыкновению, и потащила к себе в комнату. Я достала из шкафа костюм, сложила его в пакет. Решила, что ни о чем не буду Игоря спрашивать.

– Ты раньше никогда не завивалась в парикмахерской, – заметил муж. – С чего это вдруг?

– Ты тоже прежде носил другую прическу, – не уступила я. – Ты вообще изменился.

– Ничего удивительного, – бросил Игорь. – Жизнь не дает расслабляться.

– Долго ты еще собираешься жить у друзей? – все же спросила я.

– Пока не знаю. Завтра улетаю в командировку. Когда вернусь, решу с жильем.

– Улетаешь? Куда?

– В Англию.

– Надолго?

– На месяц-полтора.

Я испуганно смотрела на него. Мне однажды показалось, что между нами треснула земля, теперь же трещина эта росла с каждой минутой. Скоро ее уже нельзя будет перепрыгнуть.

– А как же мы?

– Я вот тут принес денег…

– При чем тут деньги?

– Я тебя прошу, Свет: по возможности не перепоручай нашу дочь кому попало. Ксюше там, Мише, тете Тане…

– Ты нарочно так говоришь? Чтобы сделать мне еще больнее?

– Нет. Просто в то время, когда ты пытаешься устроить свою личную жизнь, помни, что ты не одна. Есть еще ребенок.

Я смотрела на него во все глаза. Он выглядел усталым и был серьезен. Он и не пытался шутить.

– Игорь, мне иногда кажется, что я тебя совсем не знаю, – проговорила я, пытаясь сдержать слезы.

– Мне тоже, – сказал он. Поднялся и направился к выходу.

Я догнала его в прихожей.

– Неужели ты так вот и уйдешь? – не верилось мне. – Улетишь на месяц…

Игорь замер, словно раздумывая. Я смотрела ему в спину. Перед тем как шагнуть за порог, он повернулся и сказал:

– Надеюсь, за этот месяц все прояснится.

И ушел. Я не поняла его настроения. Лишь почувствовала, в который раз за последнее время, что под ногами не крепкое основание бетонных перекрытий, а зыбкий песок. А нужно было ходить по этому песку и вести за собой ребенка. Нужно было жить, работать, улыбаться, быть хорошей матерью и дочерью. Просто быть нужной близким. Невзирая на боль, которая подтачивает изнутри.

Жизнь продолжалась, все шло своим чередом. Приближался день рождения Лены, который она категорически отказалась отмечать. Вдобавок ко всему моя тетя лишилась работы – закрыли всю их библиотеку. Помещение выкупил кто-то крутой, чтобы организовать там ночной клуб. Весь коллектив библиотеки вмиг оказался на улице.

Конечно же, все наши приехали поздравить Лену с днем рождения, растормошить и показать, что жизнь прекрасна. Я и Ксюшка накупили шариков, Элла привезла торт и французское шампанское. Мы решили устроить для Лены девичник и не позвали Горина и Мишу, хотя Ксюшка против этого немного трепыхалась. Но слово Киры – закон. Папа и Кирюшу с Ирой в цирк увел, чтобы не мешать нашим посиделкам. Но как мы ни старались, веселья не получилось. Выпитый коньяк пробудил не смех, а слезы. Лена вдруг всхлипнула и заревела навзрыд. Все наши пожелания любви и успехов потонули в ее громких рыданиях. Каждый попытался что-то сказать, но эти попытки только усиливали поток слез.

Наконец Кира не выдержала.

– Лена, как тебе не стыдно? – строго произнесла она. – Ты жива, здорова, красива, молода!

– Я – молода?! – возмутилась та. – Мам, лучше уж ты ничего не говори! Кому я нужна? Я не нужна никому…

Киру не смутил выпад дочери.

– Всегда помни о тех, кому хуже, чем тебе! Вспомни, что приходится переносить Нике!

Кира не постеснялась Эллы. Или не захотела с ней посчитаться. Все же Лена ей была важнее, и она думала сейчас только о ней.

Но эффект получился не тот, на который рассчитывала моя бабушка. Теперь к Лене присоединилась всегда сдержанная Элла.

– Я не знаю, что с ней делать! – срывающимся голосом призналась она. – Никого не хочет видеть, ни с кем разговаривать не хочет. Всех друзей от дома отвадила.

– У нее ведь парень был, – вспомнила Ксюха. – Его тоже видеть не хочет?

– Парень испарился. Не появился ни разу после аварии.

– Все мужики – сволочи! – заявила Лена совсем уж банальное.

Она еще шмыгала носом, но уже перестала рыдать. Теперь у Эллы были глаза на мокром месте, а заодно и у моей мамы.

– Господи, ну чем девочке помочь? – риторически вопросила она. Никто не знал ответа на этот вопрос.

– Ну почему это произошло с ней? – еле слышно промолвила Элла. – Почему именно с моей дочерью? Ей всего двадцать лет!

Теперь уже и у Киры глаза были на мокром месте, и тетя Таня плакала вместе с ними.

А я думала, что каждый из нас хотел бы узнать: «Почему это случилось со мной?»

Почему, например, с моей дочерью вышло так, что она не говорит, как другие? Почему, вчера еще совершенно уверенная в любви своего мужа, я вдруг осталась одна?

Лена наверняка думала о своих горестях и тоже задавала себе этот вопрос: почему?

У Ксюхи – тоже одно за другим. Теперь вот это следствие.

Мы сидели унылые, как на похоронах, и вдруг Лена сквозь слезы, с какой-то даже обидой, относящейся непонятно к кому, заявила:

– Была бы жива баба Зина, она бы молилась за нас!

И все замолчали. А что сказать? Я, конечно, хорошо помнила тихую, как мышь, маленькую бабу Зину. Мне она казалась человеком незначительным и отсталым. Она жила в деревне, и в домушке ее кругом – и в передней избе, и в задней – висели полочки с иконами и всегда горели лампадки. Когда нас с Леной оставляли у бабы Зины на лето, она кормила нас преимущественно молоком.

Молоко было основой основ, добавлялось во все блюда – от чая до супа. Баба Зина никогда не делала замечаний, не ругала нас и была всем довольна. Вечерами, когда мы с Леной укладывались спать, бабушка Зина долго молилась перед иконами – на коленях, с поклонами. Иногда проснешься среди ночи, а она все еще стоит на коленках. Все шепчет что-то, перечисляет имена, кладет поклоны. Однажды я спросила, молится ли она обо мне. Ответ получила утвердительный. Баба Зина сказала, что в молитвах ее я числюсь под именем Фотиния и иду сразу за рабой Божией Еленой.

– Действительно, – после паузы подала голос мама, – пока бабушка Зина жива была, все как-то у нас шло гладко.

– Время другое было, – возразила тетя Таня.

– Да при чем здесь время? – возмутилась Лена. – Мы какие-то неприкаянные. Богом забытые!

– Ну, мы-то с Романом грешники, – горько усмехнулась Элла. – Нам Бог не поможет.

– Нужно молиться и просить, как баба Зина, – твердила Лена.

– Кто же это теперь так сумеет? – недоверчиво пожала плечами тетя Таня. – Это надо уметь. Мы все неучи в этом, безбожники.

Кира, до сих пор молчавшая, вдруг вклинилась в разговор.

– Ну, хотите, я попробую… – не слишком уверенно предложила она.

– Ты о чем, мам? – спросила мама Лидуся.

– Я могла бы за всех вас молиться.

– Ты в церкви-то никогда не была, мам.

– Почему же – никогда? Бывала. И если Леночка считает, что нужно, что ж, я готова…

Так наши посиделки развернулись и потекли в другой, совершенно неожиданной, тональности.

– Бабушка Зина – ваша мама, Кира Георгиевна? – поинтересовалась Ксюшка.

– Не мама она мне. Тетка. Но по сути, заменила мать. Я ее и любила больше, чем свою мать. Так получилось.

И Кира стала рассказывать историю, которая хранилась у нас в семье как легенда. Что называется, передавалась из уст в уста. Правда, рассказывалась она нечасто, так как имела две стороны, как любая медаль.

Когда в детстве я впервые услышала от Киры эту историю, она так поразила меня, что явственно возникла в моем воображении – со всеми красками, запахами, звуками. Запомнилась, как виденный не раз полнометражный фильм. И от кого бы потом, позже, я ни слышала ее, измененную, дополненную, всегда мысленно видела свои, давно созданные картинки.

Раннее утро. Рассвет. Болото. Бегущие от немцев жители деревни Луковнино. Среди них Зина и ее старшая сестра Клава с детьми.

У Клавы было четверо детей. Последняя дочь, Кира, родилась перед самой войной. Мужа Клавы призвали в первые же дни. Немцы наступали стремительно, но слухи об их зверствах летели впереди них.

И вот, заслышав шум приближающихся машин и рев мотоциклов, луковнинцы кинулись в лес. Сестры схватили припасенные узелки, полусонных детей вытолкали в сени. Грудная малышка зашлась криком.

– Хлеба возьми, – приказала Клава сестре, вытаскивая из зыбки орущего младенца. Кирин рот заткнули хлебной соской.

Выскочили на улицу, а там уже все соседи – молча и торопливо тянутся через огороды к лесу.

Шли не оглядываясь, не разговаривая, не останавливаясь. Кончились огороды, началось свекольное поле. Клава подгоняла детей. Руки оттягивал младенец. Зина тянула за руку шестилетнюю племянницу Ниночку. В другой руке тащила узел с одеждой. Девятилетний Володя вел младшего брата Ванечку. За плечами у Володи был пристроен сидор с провизией. Никто не хныкал, не разговаривал. Страх подгонял.

Но это ведь только говорится так – убегали. Такой компанией можно разве что быстро уходить, не убегать. Лес еще лишь начался, а они уже устали. Пробирались через бурелом, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Взрослые устали прежде детей. Мальки вскоре вырвались вперед, бежали, догоняя соседей, а сестры стояли, прижавшись спинами к деревьям. Далеко позади, там, где осталась их деревня, застрочили автоматные очереди.

Ребенок закряхтел, зашевелился, захныкал.

– Все руки оттянула! – простонала Клава. – Сил никаких! Оставить надо было тебя…

– Что ты говоришь-то, Клава? – испугалась Зина. – Кому оставить? Глянь-ко!

В стороне деревни небо полыхало огнем.

– Ох, Зинка, пропадем мы! – запричитала Клава. – Куда с таким выводком? Ой пропадем…

– Ничего, Клавонька, как-нибудь… Даст Бог, обойдется…

– Как-нибудь! – зло передразнила Клава сестру, а после рукой махнула. Чего с той взять? Дурочка. Будто и не понимает, что стряслось. Куда бежать? Кто ждет их, кому они нужны? Да, пожалуй, с такой скоростью отстанут от односельчан! Сгинут в болотах. – Пошли, – угрюмо бросила она. – Нечего выжидать.

Кончился лес. Впереди простиралось болото. Сюда по осени луковнинцы ходили за клюквой.

Дети, уставшие от ходьбы, вопросительно смотрели на мать. Зина опустилась на кочку – от беспрерывного движения нестерпимо кололо в боку.

– Я догоню, вы ступайте, – виновато улыбнулась она.

Уже совсем рассвело, но над болотом все еще плавал туман. Он поглощал ступавших в его владения моментально. Люди исчезали в нем, а Зина сидела на кочке и смотрела им вслед. Наконец она заставила себя подняться, взвалила на себя узел с одеждой и пошла. По болоту приходилось передвигаться почти ползком. Чуть замешкаешься, и не жди пощады – утянет, засосет. Туман постепенно отступал, расходился рваными клочьями. Зина увидела впереди спину соседки, вдовы Сорочихи. Поняла, что направление держит правильно.

Рассеялся туман. Исчезла Сорочиха – ушла вперед. Зина поняла, что здорово отстала от своих. А болото как назло все не кончалось.

Но вот наконец твердая почва под ногами. Зина выбралась на поляну и опустилась в траву обессиленная. Закрыла глаза. Как хотелось уснуть! Не шевелить ни рукой, ни ногой. Она, пожалуй, и задремала ненадолго. Привиделась родительская изба, свет керосиновой лампы в закутке за печкой, потрескиванье березовых поленьев в топке и тонкий писк племяшки. Зина во сне толкнула люльку, стала покачивать туда-сюда и приговаривать привычное: «Ай-люли-люли, люли…»

Но девчонка не хотела угомониться, все пищала и пищала. Вот уж и мать слезла с печи, достала младенца из люльки, протянула Зине: что ж, мол, ты сидишь, возьми на руки…

Тут Зина поняла, что видит мать-покойницу и что это сон. Что не дома она! Далеко за болотом и лесом осталась деревня, что там уже хозяйничают фашисты. А они-то всей деревней удирают, как воры какие…

Зина открыла глаза и села. Но сон будто не совсем оборвался. Какая-то его часть все еще жила… Писк младенца не прекратился с ее пробуждением, а, наоборот, усилился.

– Клава? – позвала Зина, но сестра не отозвалась.

Тогда девушка вскочила и пошла на звук. Он исходил со стороны кустов, слева. Приблизившись, Зина заглянула за ветки и ахнула. На травке под кустом волчьей ягоды лежала ее племяшка и, красная от натуги, заходилась в плаче.

– Боже святый! – ахнула Зина.

Она сразу все поняла. И не посмела осудить сестру даже мысленно. Нет, она понимала. Сестра выбилась из сил, отчаялась. Трое деток, мал мала меньше, да еще грудной младенец. Без дома, без мужа, она обречена на тяготы скиталицы. Они все обречены… Зина хоть и не умела складно выражать свои мысли, однако думала примерно так, когда руки ее перепеленывали малышку, а голос выводил привычное «люли-люли».

Зина жалела сестру, но все же ни секунды не колебалась – бросила узел с одеждой и подобрала младенца.

Влетело ей потом за этот узел. Там было все самое необходимое, без чего не обойтись.

– Подобрала? – угрюмо буркнула Клава, когда сестра догнала своих и, валясь с ног от усталости, молча опустилась на траву.

– Покорми ее, – попросила Зина.

Клава вынула грудь и сунула орущей дочке. Та зажмурилась, зачмокала.

– Вот и нянчайся с ней, коли ты такая умная!

– Ладно, – согласилась Зина.

Сама знала, что никакая она не умная. Клава нарочно ее поддразнивает. Она, Зина, и семилетку-то не окончила, мать сказала, что нечего зря время проводить, по хозяйству дел полно. И Зина без сожаления оставила учебу, которая давалась с трудом. Ей легче было в колхозе на уборочной снопы вязать, чем с задачками по математике мучиться.

А вот Клава отлично училась, техникум окончила.

Про Зину мать говорила: «Бог умом обидел». Но Зина знала – не только умом, но и красотой ей с Клавуней не сравниться. Но у нее даже и в мыслях не было завидовать. Она умела жить чужими радостями, как своими.

Это Клава так ругается, от горя. От мужа вестей нет, впереди – неизвестность. Тяжело с малыми детками.

А грудная Кира с того дня так и перешла к Зине. Та малышку только покормить сестре давала, а носила сама, боялась, что Клава опять бросит где-нибудь.

Так у них и повелось. Кира подросла и ходила за простоватой Зиной как за матерью, любила ее и считала своей собственностью. А настоящую мать побаивалась и дичилась.

А позже, когда Клава вышла замуж во второй раз и уехала в Ленинград, Кира наотрез отказалась ехать со всеми, осталась с Зиной. Потом уже, после школы, поехала поступать к матери в Ленинград. Но жить стала в общежитии.

Я эту историю не уставала слушать, может быть, потому, что рассказывалась она в нашем доме крайне редко. И всякий раз всплывали новые подробности.

– Так она верующая была, эта Зина? – уточнила Элла. – Это ведь не одобрялось в то время…

Кира кивнула:

– Сама над собой посмеивалась. В школе стих зададут выучить, она двух строк запомнить не может. А молитвы все знала наизусть и псалмы длиннющие. Так память была устроена чудно.

– А почему же она тебя не научила? – спросила мама.

– Ну! Я комсомолка была, активистка. Какое там!

Мы сидели кто где. Кира – в кресле, Лена, поджав ноги, на ковре, тетя Таня с мамой и Эллой на диване. В камине плясал огонь, и все это у меня вызывало ассоциацию с потерпевшими кораблекрушение, заброшенными на необитаемый остров путешественниками. Мы еще были все вместе и горел огонь, но все же большинство из нас были загнаны жизнью в тупик, из которого не виделось выхода.

Мы не знали, что принесет нам завтрашний день, и боялись нарушить день сегодняшний. Сидели у нашего общего костра и пытались согреться.

Пожалуй, только Ксюха втихомолку считала себя счастливее других, потому что у нее был Миша. Однако наступивший назавтра понедельник разубедил ее в этом.

Она позвонила мне поздно вечером. По первым нотам подругиного приветствия я поняла, что у нее в очередной раз что-то стряслось. Беспорядочные восклицания вперемежку с всхлипами мало что проясняли.

– Ксю, давай по порядку, – попросила я.

– Этот козел наглый…

– Ты сейчас о ком?

– О следователе, о ком же еще?! Взял с меня подписку о невыезде!

– Тебя опять вызывали к следователю?

– Он не вызывал, он сам приехал, козел! Прикинь! Мы с Мишкой сидим такие… ужинаем. Вдруг звонок. Я открываю, на пороге этот стоит, козел… Проходит, как к себе домой! Мишу увидел и давай: «А вы кем приходитесь? А давно ли знакомы? А позвольте ваши документики?» И начал, сволочь, под кожу лезть…

– Ксюш, успокойся. И что Миша?

– Что – Миша? – патетически воскликнула моя подруга. – Ты еще спрашиваешь? Как только этот козел отчалил, Миша вещи собрал и такси вызвал!

– Уехал? – не поверила я.

– Уехал, – выдохнула Ксюха, и я поняла, что она сейчас зарыдает.

– Куда?

– В общежитие.

– Вот козел! – вырвалось у меня.

– Не смей так говорить о Мише! – заверещала Ксюха. – Он просто очень ранимый! Он терпеть не может связываться с милицией, у него скоро поездка в Прагу, они с ансамблем едут… Он всегда говорил, что… – Тут Ксюха запнулась и зарыдала.

– Ксюш, приезжай к нам, – предложила я. – У меня Иришка спит, я к тебе прийти не смогу. А тебе сейчас одной никак нельзя. Приезжай.

Ксюха приехала через полчаса. И не одна – с бутылкой мартини и с Женей. Я просто позеленела, когда увидела Женю у нее за спиной. Он смотрел на меня и виновато улыбался.

Я разозлилась на обоих. Какого черта он притащился ко мне домой, ведь знает, что у меня и без того с мужем неприятности?! А она? Уверена, что делает мне приятное, притащив сюда Женю. Ксюшка даже не утруждается хоть немного понять меня! Она только сама ждет понимания и сочувствия!

– Женя – настоящий друг! – с порога заговорила Ксюха. – Как только я позвонила ему и поведала о своей беде, он сразу примчался! Не стал выламываться, как некоторые.

– Проходите, – буркнула я. Не удержалась и бросила на Женю испепеляющий взгляд.

Он виновато развел руками.

– Я немного выпила, – призналась Ксюха, хотя и без ее признания было заметно. – За руль сесть не рискнула. А Женя на машине… Он такой лапочка, что согласился отвезти меня к тебе.

– Проходите в комнату. И тихо – ребенок спит.

Ксюха отправилась на кухню за рюмками, что-то задела там, раздался звон разбитой посуды.

Когда я пришла на подмогу, моя подруга сидела на корточках, дула на порезанный палец, с которого капала кровь.

– Он струсил… – смотря завороженно на свой палец, вещала Ксюха. – Сразу поверил этому следователю…

– Кто?

– Миша… Он поверил, что я могла убить Вадика!

– Ксюш, вставай, я тебе сейчас пластырь дам.

– Он даже слушать меня не стал! Сказал, что не желает участвовать в криминальных разборках!

– А чего ты ждала? Он музыкант, нежное создание. Не реви ты о своем Мише, вернется он, никуда не денется.

– А если не вернется?

– Ты лучше скажи мне, почему я ничего не знаю о «качалке»? Ты действительно ходила туда?

– Ну ходила. Ну и что? Думала, подкачаю фигуру, потом похвастаюсь.

– Подкачала?

– Не успела. Ой, Светка, как же я без Мишеньки теперь? – запричитала моя подруга. – Он же такой цыпленочек, такой лапочка…

Наконец мне удалось увести ее из кухни и усадить на диван.

– Женечка, спаси меня! – заливаясь слезами, взмолилась Ксюха. – Этот следователь хочет меня за решетку упечь! Он пугает меня! Я боюсь!

– Ничего он тебе не сделает, – спокойно возразил Женя.

Мы обе уставились на него.

– Следователь хочет с тебя деньжат слупить, вот и запугивает. Он знает, что ты не убивала.

– Ты нашел убийцу?! – хором заорали мы.

Женя пожал плечами. Неторопливо положил на журнальный столик тяжелый пакет, с которым пришел.

– Что это? – спросила я.

Женя аккуратно вытащил из пакета черновский дембельский фотоальбом.

– Узнаешь? – подмигнул он Ксюхе.

– Ты его у меня месяц назад забрал посмотреть, – кивнула Ксюха. – Посмотрел?

– Посмотрел.

Женя открыл альбом и придвинул его к нам.

Знакомый снимок – БТР, девушка-чеченка, солдаты. Вадик выделяется из общей массы своим сытым лицом.

– Свет, кажется, ты тогда обратила внимание, что взгляд у девушки диковатый?

– Ну… – припоминала я. – И что?

– Я тут с ребятами, сослуживцами Чернова, перетер это дело. Они мне про эту девушку много интересного рассказали.

– У Вадика с ней что-то было? – догадалась Ксюха.

Женя усмехнулся. Ничего не ответил. Вообще меня немного раздражала его манера. Он вовсю старался выглядеть загадочным, словно набивал себе цену.

– Когда одно село зачистили… ну, освободили от бандитов, Вадик эту девушку поймал, изнасиловал. Она одна в полуразрушенном доме жила. Ну, он ее с собой забрал.

– Куда? – спросила Ксюшка.

– Она у него в бэтээре как наложница жила. Они ее с собой кругом возили.

– Как это? – Я невольно отодвинула от себя альбом.

– Так это, – с нажимом ответил Женя. – Возили, пользовались. А после, как надоела, отпустили.

– Выкинули, – поправила Ксюха.

– Можно и так сказать, – согласился Женя.

Я молчала. Во мне вибрировало чувство, которому больше других подходило слово «омерзение». Непонятным образом в зону вибрации этого моего чувства попадал не только покойный Чернов с сослуживцами, но и Женя с его циничным повествованием. Омерзение растекалось по комнате волнами.

– Свет, что с тобой? – заметил Женя. – Тебе плохо?

– Какая мерзость, – наконец выговорила я. – Гадость…

– Это война, – пожал плечами Женя. – Обычная война.

Я почувствовала тошноту.

– Гадость, гадость, – как заведенная, повторяла я, чувствуя приступы удушья.

– Ты бледная какая-то, – заметила Ксюха.

Женя отбросил альбом, сел передо мной на корточки, взял за руки.

– Э-э… да у тебя руки ледяные. Может, чаю?

– Жень, отстань, пожалуйста! – раздраженно отмахнулась я. – Все в порядке.

– Свет, ты слишком чувствительна, – угрюмо промолвила Ксюха с дивана. – Так тебя надолго не хватит.

– Вот именно, – подтвердил Женя. – Жизнь – это грязь.

– Нет! – Я вскочила. – Это вы делаете жизнь грязью!

– Вы – это кто? – уточнил Женя.

– Такие, как Вадик, как ты!

– Ну, спасибо… – Женя поднялся. – Мне всегда казалось, что я-то как раз пытаюсь эту грязь разгрести, – сказал он.

– Нет, нет, Женечка, не слушай ее! – заверещала Ксюха. – Она не в себе! Светка, выпей валерьянки!

Ксюха в момент протрезвела, вскочила. Обхватила Женю обеими руками, а ногой делала мне знаки. Посылала меня на кухню.

– Свет, чайку поставь! – крикнула вслед, когда я выходила из комнаты.

Ксюха призвала на помощь все свое красноречие. До меня доносились обрывки ее пламенных фраз. Я включила чайник и открыла форточку. В этот момент мне стало отчетливо понятно, почему я дружу с ней. Мы разные, но дополняем друг друга. В Ксюхе есть то, чего во мне недостает. У нас ритмы не совпадают, именно поэтому она включается, когда я отключаюсь. Примерно так.

Когда я вернулась с чашками на подносе, Женя и Ксюха мирно болтали, будто ничего не произошло.

Дождавшись, когда я разолью чай, Женя продолжал:

– Так вот… У этой девушки имелся брат. Во время первой чеченской он был подростком. Но на то они и подростки, чтобы подрастать. Мальчик поклялся за сестру отомстить. Благо она рассказала ему, кто главный обидчик.

Ксюшка подсела поближе и взяла альбом.

– Юноша подрос и отправился по следам обидчика. За долгие годы он выносил свою месть, как художник вынашивает сюжет картины. Он приблизился к объекту так близко, что видел его каждый день. Но Вадим Чернов не бывал один, с ним всегда находился водитель или кто-то из окружения. А наш мститель не хотел случайных жертв. Ему был нужен только Чернов.

– Я его знаю? – Ксюшка вся вытянулась вперед, глаза распахнула.

Я на нее рукой махнула. Молчи, мол.

– Тогда он решает войти в доверие к Чернову, стать его правой рукой…

– И устраивается к Вадику водителем, – подсказала я.

– Айк! – заорала Ксюха.

– Не ори, – цыкнула я. – Ребенка перепугаешь.

– Неужели Айк? Он был такой…

– Преданный, – подсказала я.

– Вот именно! И такой…

– Добросовестный, услужливый, – кивал Женя. – Он всех обаял. Он знал расписание всех жильцов вашего дома. Уволился задолго до происшествия, а потом явился в гости. Чернов был рад, предложил выпить.

– Но убийство произошло вечером! – напомнила я. – Бабушка-одуванчик сидела на посту, мимо нее он бы не прошел незамеченным…

– А он днем пришел, когда у бабушки сончас, а все остальные соседи на работе, – усмехнулся Женя. – Думаю, для него не было проблемой изготовить вторые ключи, пока он служил у Чернова; привычки же соседей он выучил наизусть.

– Вот это да, – глубоко вздохнула Ксюха. Она залезла в плед, как в нору, углубилась в думы.

– Да, – согласилась я. – Он мог спрятаться в кладовке, когда услышал шум мотора машины Вадика, а когда тот поднялся наверх, успешно появился из укрытия и прикинулся, будто только что пришел.

– Думаю, так оно и было.

– Но ему нужно было еще незаметно уйти! – вспомнила я. – Его бы кто-нибудь обязательно увидел.

– Вспомните, – вздохнул Женя. – Предпраздничный день. Все заняты хлопотами, поздравлениями. Я беседовал с вашей знаменитой бабушкой, она в тот вечер смотрела концерт по телику. А еще ей дети подарили сотовый телефон, и она неделю убила на его освоение. Бабуля пропустила свою вахту у окна. И ваш Айк не случайно выбрал Восьмое марта. Он все просчитал.

– Но как он ушел? – спохватилась Ксюха.

– Да? – подхватила я.

– Он горец, – снисходительно напомнил Женя. – Незаметно уйти для него – дело техники.

Мы помолчали. То, что рассказал Женя, свалилось как снег на голову.

– А следователь знает? – наконец подала голос Ксюха.

Женя кивнул.

– Так какого… он мне голову морочил?

– Ты теперь богатая наследница, – напомнил Женя. – А денег все хотят. Даже следователи.

– Я не поняла, – встряла я. – Этого горца поймали, что ли?

– Айк сейчас где-то за границей, в бегах. Не исключено, что вступил в боевики где-нибудь на востоке. Ищи-свищи.

– Но ведь тогда это только версия! – воскликнула я. – Красивое предположение! Преступник не пойман… Где доказательства?

– Доказательств я вам, дамы, предоставить не могу. Они у следователя.

– Какие? – хором выдохнули мы с Ксюхой.

– Айк прислал письмо на адрес фирмы, в котором написал, за что и как убил Чернова. Они это письмо на прошлой неделе получили.

– Не может быть!

– Может, не может, но это так. Он ведь вынашивал свою месть очень давно. И не хотел, чтобы из-за него пострадал кто-то невиновный.

– Так, значит, ты узнал всю эту историю из письма, – не скрывая разочарования, протянула я. – А мы-то думали – сам докопался.

– Это следователь узнал из письма, – обиделся Женя. – А я-то как раз сам докопался.

– Света, не обижай Женю! – подскочила Ксюха. – Решено! Я открываю детективное агентство и назначаю Женю главным детективом! Согласишься?

– Я рассмотрю ваше предложение, – пробурчал Женя, поднимаясь. – Поздно уже, пойду…

Я проводила гостя до дверей. Ксюха тактично осталась в комнате. Она мнила себя ужасно хитрой и догадливой, считая, что между мной и Женей что-то может быть, кроме того, что уже было.

– Я позвоню? – спросил Женя, перед тем как уйти. Я покачала головой. – Свет, ты не думай, я не буду надоедать. – Женя дотронулся пальцем до моего носа. – Но если я тебе понадоблюсь… вдруг – позови. – Обрисовал пальцем контур моего подбородка, открыл дверь и ушел.

Некоторое время спустя я все еще стояла, прислонившись спиной к двери и глядя в зеркало.

– Ну и что? – спросила я у своего отражения. – Что дальше?

Глава 16

После этих событий все как с ума посходили. Каждый по-своему.

Моя подруга Ксюха с таким рвением вдруг занялась делами покойного мужа, что говорила теперь только на темы бизнеса, акций и инвестиций. Конечно, ее речи о бизнесе прерывались бурными монологами о Мише, но легче от этого не становилось. Подруга зациклилась на том, что, став крутой бизнесменкой, она обязательно добьется возвращения блудного Миши.

Временами она говорила:

– Ничего, он еще поймет, что потерял… Он еще приползет.

А временами делала вид, что совсем не думает о бывшем возлюбленном, и строила из себя деловую женщину.

– Ты понимаешь, мне хочется открыть что-то свое. Но я пока еще не решила, что именно. Массажный салон? Школу танцев? Ресторан?

Я только плечами пожимала – какой из меня советчик?

– Нет, ты мне посоветуй, – приставала она. – Я обязательно хочу открыть что-то новое. Возьму к себе на работу вас с Леной.

– Я разве ищу работу?

– Тебе и не надо ничего искать, – остановила меня подруга. – Работа сама тебя найдет. Из интерната надо бежать, пока детки всю твою кровь не выпили. И потом, на что ты собираешься жить, если Игорь… Ну, если он не вернется к тебе?

Ксюха была прямая и несентиментальная, когда дело касалось других. Но я привыкла. К тому же я тоже об этом думала. В какой-то момент почувствовала, что от меня теперь мало что зависит. Я не владею ситуацией, мне не у кого просить помощи, не на что надеяться. Игорь был далеко и только изредка присылал мне сухие эсэмэски.

Ксюха была права – пора мне подумать о будущем без него.

Кончался учебный год, и за лето предстояло решить – вернусь я в школу или уйду в Ксюхин зарождающийся бизнес. Обе перспективы меня мало радовали.

К концу последней четверти я так устала, что думала – не дождусь каникул. А мне еще грозила работа в летнем лагере!

* * *

Второй после подруги меня удивила моя мама. В очередной выходной, когда мы с дочерью заявились в родовое гнездо, мамино настроение мне показалось каким-то странным. Она выглядела притихшей, задумчивой и в то же время напряженной.

Мы стояли с ней на застекленной террасе и наблюдали, как Иришка трогает ладошками молодую траву в палисаднике. Рядом работал мой отец – расчищал граблями землю под елкой от прошлогоднего мусора. Иринка подолгу могла так играть – трогать траву, гладить цветы мать-и-мачехи, дуть на одуванчик. Рядом Кирюша, высунув от усердия язык, красил забор. Эта работа считалась его привилегией – он никому ее не доверял.

– Светочка, мне надо с тобой посоветоваться, – начала мама, совсем как Ксюха. Я невольно насторожилась. – Ты знаешь, мы с папой тут как-то думали… Ты у нас одна дочка. Выросла уже, стала самостоятельная. А мы… В общем, мы хотим взять на воспитание девочку.

– Что? – Я не поверила своим ушам. Мне показалось заявление мамы блажью. Детским лепетом, капризом ничего не смыслящего ребенка. Что значит – взять девочку на воспитание? А как же – Иришка?! Или она уже не считается? А Кирюша? Неужели он не нуждается больше в их любви? Нет, им мало своих, нужно еще чужую девочку!

Я так разволновалась, что не могла говорить, только смотрела во все глаза за окно, на папу и свою дочку, сидящую у его ног. Обида душила меня.

– Ты пойми меня правильно, дочка. Прошлый раз, когда мы с тобой поехали в интернат и я увидела, как они все спят в огромной убогой спальне…

Я повернулась и взглянула на маму. Она очень волновалась, пытаясь объяснить мне то, что уже стало для нее естественным.

– У большинства из них живы родители, – угрюмо напомнила я, – и прекрасно себя чувствуют! И живут в свое удовольствие!

– Да, да, я знаю, – мягко перебила меня мама, – это наша беда, это отличие нашего времени – дети-сироты при живых родителях.

То, что мама пыталась все обобщить и подвести под единый знаменатель, меня еще больше раздражало. Она плохо представляла, чего на самом деле хотела!

– Вы хотите взять ребенка из Дома малютки? – уточнила я.

– Нет. Мы решили взять девочку из твоего интерната.

О! Они уже все решили, все детали продумали. Меня только ставят перед фактом! А туда же – «посоветоваться».

– Если ты действительно ждешь моего совета, мам, он будет такой: оставьте эту затею. Влезть в ситуацию легко, а вот выбраться из нее – гораздо труднее.

– Ты сейчас говоришь совсем как Кира, – усмехнулась мама. – Но представь себе, даже Кира одобрила нашу с папой «затею».

– Кира одобрила? – не поверила я.

– Да, – кивнула мама.

Я не знала, что сказать. Вот уж от Киры никак нельзя было ожидать чего-то подобного.

– А я думала, ты нас поддержишь, – робко улыбнулась мама, дотрагиваясь до моей руки. – Ты всегда с такой болью рассказывала о своих учениках, что мне казалось…

– Мам, но это другое! – возразила я. – Это работа.

– Да, неравнодушный учитель очень много значит в жизни человека. Когда ты привезла Карину в аквапарк, я поняла, что моя дочь – именно такой неравнодушный учитель. Я горжусь тобой и хочу как-то тоже… поучаствовать.

Я с трудом это слушала. Мамин пафос был неприменим ко мне. И вовсе я не какой-то особенный учитель, и успехов у меня в воспитании моих трудных подопечных куда меньше, чем хотелось бы. И люблю я их не в равной степени, а иногда мне кажется, что некоторых просто ненавижу! Мудрости у меня совсем не хватает. Я – совсем не то, что думают обо мне родители, увы…

Размышляя подобным образом, я почти не слышала того, что говорила мама. Только конец фразы долетел до моих ушей и застрял в мозгу:

– Вот мы и решили взять к нам Карину.

– Кого? – тихо переспросила я.

– Карину Грошеву, – повторила мама. – Твою ученицу…

Я ушла в комнату и опустилась на диван.

Рой противоречивых мыслей и чувств овладел мной. В чем-то я понимала родителей. Я ведь сама привела Грошеву в наш дом, сама искренне жалела ее, когда Ксюха так запросто, наигравшись, оттолкнула девочку. Но, хорошо зная Карину, могла в полной мере представить, что именно ожидает моих родителей. Да что там – родителей, нас всех!

– Ты видишь в этом что-то противоестественное? – грустно спросила мама, придя вслед за мной в комнату. Конечно, она ожидала другой реакции. Я не оправдала ожиданий.

– Это так странно, мам, – устало отбивалась я. – Ну разве ты в школе не утомилась от детей? Я, например, честно говоря, к концу учебного года видеть никого не могу.

– Это другое, – с готовностью возразила мама. – В школе я – завуч. И устаю не от детей, а от учителей больше. И еще – я ведь не вечно буду работать. Пора и о пенсии подумать. Возьму опекунство над девочкой, буду ее воспитателем.

– Неужели папа согласился, что в доме будет чужой ребенок?

– Карина нам всем очень понравилась, – подтвердила мама.

Да уж. Кто бы сомневался… Как вы потом запоете, когда она покажет себя?! Надолго ли вас хватит?

Я поймала себя на том, что в моей душе медленно и горячо растекается яд ревности. Да, да! Я ведь единственный ребенок у своих родителей. Выросла в лучах их любви и неотступного внимания. Теперь хотела, чтобы те же любовь и внимание достались моему ребенку, и только ему! Я вынуждена была признаться, что неожиданное заявление родителей заставило меня ревновать.

– Значит, Кирюши с Иришкой вам мало, – не без яда в голосе уточнила я. – Они уже не нуждаются в вашей любви и заботе… Ну что ж, ничего, мы как-нибудь сами справимся…

Не сумела сдержать обиду. Мне так и хотелось противоречить, хотя лучшая моя часть понимала, что я не права.

– Светланка, ну зачем ты так? – Мама села рядом. – Мы все любим вас с Иришкой, Кирюшу… Но неужели в нашем большом доме не найдется немного тепла еще одному человечку? Подумай.

И она вышла из комнаты.

Завернувшись в плед, пахнущий моей бабушкой Кирой, я слушала шуршание маятника старых дедушкиных часов. Вспоминая дедушку, я мысленно видела его у этих часов. Он, помнится, никому не доверял их заводить. И я любила смотреть, как он тянет цепочки с гирьками на концах, как пальцем задает ход маятнику. И маятник начинал шуршать, пропуская через себя время. Вот жил дед, был таким крепким, умным, талантливым. По его проектам построена масса зданий в нашем городе. Он умер, а дома остались. Выходит, его часть осталась… В его жизни был смысл. А наша жизнь, моя, например? Вот я живу, куда-то бегу, с ума схожу от проблем. И конца-края не видно этому бегу. В чем смысл? Зачем это все? И почему смысл жизни одного человека виден всем, даже посторонним, а смысл другого так глубоко скрыт?

Не правильнее ли было в самом начале жизни приоткрыть человеку его жизненную программу, чтобы уж он не метался? А то загадки жизни иногда просто выводят из себя. Вот моя мама, кажется, во всем состоялась. В школе – уважаемый человек, первое лицо после директора. Есть муж, дочь, внучка. Все как надо, как только можно мечтать. И вдруг решает взвалить на себя чужой крест. Значит, чего-то ей в жизни недостает… А может, родив меня, потом она не решилась завести других детей по каким-то причинам? И теперь в ее жизненной программе остались пустоты, которые она и пытается заполнить?

Или это что-то другое?

Взять Киру. Кажется, жизнь свою она прожила правильно, без зигзагов. Никогда ни в чем не сомневалась, всегда знала, как поступить. И все у нее должно быть в жизни объяснимо, если взглянуть со стороны. Но вот в потомстве у нее появляются сразу два больных ребенка… Два необычных ребенка – Кирюша и Иришка.

Да, в тот момент, закутанная Кириным пледом, я подумала именно так. Впервые призналась себе, что моя дочь – больной ребенок, и восприняла эту мысль без паники.

И впервые я подумала о наших детях не как о наших с Леной, а как о потомстве Киры. Как о знаке с Небес. Но о чем тогда это двойное предупреждение? О чем?

Я даже села и тряхнула головой посильнее. Нужно было срочно поделиться с кем-то мыслями. На кухне мама готовила обед.

– А где Кира? – поинтересовалась я.

– В церкви, – ответ прозвучал так буднично, словно Кира всегда по воскресеньям отправлялась в церковь.

Кира! В церкви! Обалдеть. Да у нее весь кабинет забит книгами по научному атеизму и философии марксизма.

– Мир движется к катастрофе, – изрекла я и стащила из миски горсть нашинкованной капусты.

Вопросы распирали меня, и я решила, что только Анжела способна разложить по полочкам темный хаос моей души.

Я вышла в прихожую и схватила плащ.

Нет, я не забыла о ее странности. Ну, о том, что Анжела никого не приглашает к себе домой в выходные. Эта ее категоричность казалась причудой, которая в сравнении с мучившими меня вопросами выглядела незначительной. Она – психолог, мне срочно понадобилась ее помощь, и если я сейчас не получу внятного ответа на мои сомнения, то просто взорвусь!

Набрала номер телефона коллеги, но ответа так и не дождалась. Если Анжела не берет сотовый, то скорее всего она дома и просто не слышит звонка.

Я решила отправиться к ней пешком – проветрить мозги. Погода стояла самая что ни на есть майская. Улица пестрела от детских курток и цветных колясок. Весной все время кажется, что детей вдруг стало втрое больше, чем зимой.

Анжела жила в новой красивой девятиэтажке возле зеленого сквера. Этот дом считался очень престижным. Самый центр города, а место тихое.

Здесь обосновались разные шишки города – бизнесмены, судья, заместитель мэра, прокурор, ректор университета и прочие. И Анжела. Она никогда не распространялась, кто ее муж, но мне приходилось слышать, что вроде как он бизнесмен, но не такой крутой, как его отец. Фамилия Анжелиного свекра была у нас в городе, что называется, на слуху.

Надо отдать должное Анжеле, она никогда не кичилась подобным родством, вела себя скромно.

Я шла и думала о жизни. Только оказавшись перед домофоном, поняла, что мне могут и не обрадоваться.

Однако отступать было поздно.

– Анжел, это я, Света, – сообщила я в домофон.

– Какая Света? – после небольшой заминки поинтересовались у меня.

– Светлана Николаевна.

Снова пауза. Мне стало так неудобно, что захотелось развернуться и убежать. Надо же было поставить себя в такое дурацкое положение.

– Чего ты хотела, Свет?

Я опешила. По домофону объяснять, чего я хотела? Можно ведь догадаться, что если уж к тебе человек пришел домой, нарушив запрет, значит, ему очень надо.

– Свет, ты извини, мне сейчас некогда… Давай завтра поговорим?

В этот момент кто-то вежливо постучал мне по плечу:

– Девушка, вы не закончили?

Я отошла от двери. Стояла на крыльце, что называется, пыльным мешком стукнутая. Пока в моем кармане не запел телефон. Звонила Анжела. Первым порывом было – не отзываться. Но звонки не прекращались, и я решила все же послушать, что она скажет.

– Свет, ты еще не ушла? Ты не подумай… Короче, поднимись на минутку, если не ушла.

В первую секунду я точно была уверена, что подниматься не стану. Но что-то в голосе коллеги насторожило, и я все же решила перешагнуть через обиду.

Открыла Анжела, пропустила меня в просторную прихожую. Я сразу оценила размеры и удобство этого жилья. В коридоре можно в мяч играть, а кухня вполне заменит столовую. Конечно, это не Ксюхины хоромы, но тоже вполне ничего.

– У тебя уютно, – заметила я.

– Свет, что-то случилось? – поинтересовалась Анжела, не приглашая меня пройти дальше. Я все еще ждала, что она объяснит мне свое странное поведение. Ну хоть как-то оправдается. Я подумала, может, у нее гости? Но похоже, она была в квартире одна.

– Мои родители решили взять опекунство над Кариной Грошевой, – сообщила я.

– А-а… – протянула Анжела.

Мне показалось, что она не услышала меня. Вдруг до меня дошло – она нервничает.

– Свет, давай, ты завтра ко мне на большой перемене придешь, и мы все обсудим, – не глядя на меня, быстро заговорила Анжела. – Мне сейчас и в самом деле некогда. Ты только не обижайся.

Я только открыла рот, чтобы ответить, как в дверь позвонили и Анжела метнулась открывать.

Дверь распахнулась, Анжелу буквально втолкнул в квартиру мужчина лет пятидесяти пяти. Может, чуть старше. Мужчина был хорошо и дорого одет, но его лицо с подрагивающими скулами говорило о большой, едва сдерживаемой буре.

– Слушай, ты… – не обратив на меня никакого внимания, прошипел он в лицо Анжеле. – Если еще раз заговоришь с моим сыном о деньгах, ты его больше вообще не увидишь! Поняла?

– Сергей Петрович, успокойтесь, – попробовала обороняться Анжела.

Но мужчина был разъярен.

– Денег захотела? – задыхаясь, продолжал он. – Скажи спасибо, что в квартире тебе остаться позволили! Начнешь рыпаться – в однокомнатную хрущобу пойдешь!

– Я ничего не говорила! – оправдывалась Анжела. – Это Коля, Петин друг… вы его знаете. Это он с Петей в прошлую субботу разговаривал…

– Я все сказал, – выравнивая дыхание, подвел черту Сергей Петрович. – Наш сын признан недееспособным. Я – его опекун. А ты кто? Ты – мать его ребенка. Вот и занимайся своим делом. А в мои дела не лезь.

Я уже догадалась, что это и есть знаменитый свекор.

Большими шагами он переместился на кухню.

– Если ты не понимаешь, что Петю нельзя волновать, то у него, слава Богу, есть мы с матерью, и уж будь спокойна, мы об этом позаботимся. Где Даша? Гуляет?

Зажурчала вода, свекор звякнул стаканом. Анжела стояла как провинившаяся школьница, опустив голову.

– На танцах, – сквозь зубы пробормотала она.

Я хотела потихоньку уйти, но на площадке раздались голоса, дверь приоткрылась, и вошли еще трое – хорошо одетая ухоженная дама средних лет, молодой высокий мужчина, которого держала за руку девочка лет девяти. Девочку я уже видела раньше и знала, что это Даша, дочка Анжелы. Она иногда брала с собой дочку на дежурства в интернат.

Мужа я видела впервые, но сразу заметила в нем что-то странное. Его лицо не выражало никаких эмоций. Совсем никаких, даже притворных.

– Здравствуйте, – сладко заворковала дама, окинув меня приторным взглядом. – Анжелочка, у тебя гости?

– Это с работы, – буркнула Анжела, принимая из рук мужа зонт. – По делу пришли.

– Я как раз собиралась… – подала я голос.

Анжела не дала мне договорить:

– Пройди, пожалуйста, в гостиную, Свет.

Я ретировалась в гостиную. Но и оттуда мне было прекрасно видно действо, развернувшееся в прихожей.

– А как дела у моей внученьки? – просюсюкала дама. – Как занятия? Когда концерт?

– Спасибо, хорошо. Концерт в следующую пятницу.

– Ты не устаешь на танцах, детка? Нет? Вот умница! Посмотри-ка, что бабушка с дедушкой тебе привезли…

Девочке протянули огромный пакет, в который та даже не заглянула.

– Спасибо…

– Ну, веди папочку в свою комнату, почитай ему книжку…

Девочка послушно взяла за руку безучастного мужчину и увела.

В прихожей все еще раздавалось воркование свекрови Анжелы, изредка прерываемое баском свекра. Наконец гости благополучно удалились.

Я сидела в гостиной и ругала себя на чем свет стоит. Вечно я во что-нибудь влипну!

В квартире было тихо. Может, про меня благополучно забыли? Все же уйти по-английски – невежливо. Нужно попрощаться с Анжелой. Я отправилась на поиски.

Анжела стояла на кухне у открытого окна и курила. Она выглядела такой усталой и подавленной, что сомнения не оставалось – я влезла в то, что тщательно скрывалось от посторонних глаз.

– Анжел, я пойду?

– Подожди, я тебя провожу.

Мы вышли на улицу, и Анжела предложила немного посидеть в сквере. Сели на свободную лавочку и стали смотреть, как на площадке за прозрачной сеткой подростки катаются на скейтах. Я чувствовала: надо что-то сказать, но что?

– Извини, что так получилось, – нарушила молчание Анжела.

– Это ты меня извини. Я пришла не вовремя. Я, наверное, тебя страшно задерживаю…

– Нет, подожди. Я сейчас тебе все расскажу. Мне нужно с кем-то поделиться. Больше не могу тащить этот груз в одиночку.

И Анжела рассказала мне свою историю – с самого начала, с тех времен, когда они познакомились с Петей. Правильнее сказать, это получилась уже не история Анжелы и даже не история любви, а история Пети.

Он с детства рос мальчиком послушным и умненьким. Папа занимался бизнесом, а мама – сыновьями. Их в семье было двое – Петя и его брат Сережа. Петя, как старший, был надеждой и опорой родителей. Поступил, как отцу хотелось, в финансово-экономический военный институт. Учился блестяще, окончил с красным дипломом.

Пока учился, на девушек не смотрел. Мать его даже беспокоилась по этому поводу, приводила домой дочек своих подруг – знакомиться. Но однажды Петя заявил:

– Мам, расслабься. Девушку себе я найду сам.

И нашел Анжелу. Он – косая сажень в плечах, а она – хрупкая, как Дюймовочка, миниатюрная. Мать так и не поняла, что он в ней нашел. Ну, выбрал так выбрал. После военного института в армии Петя не задержался, уволился вскоре – нужно было вытаскивать отцовскую фирму, которая стояла на пороге банкротства. Помочь отцу у Пети получилось, они стали партнерами, дело пошло.

Родилась дочка, молодым помогли купить квартиру, а родители выстроили себе дом за городом.

Петя тоже хотел дом. Хотелось жить рядом с родителями за городом, чтобы белки прыгали по участку. Анжела с Петей накупили каталогов, журналов, выбрали проект.

Отец выкупил соседний участок. Начали строить. Все средства молодые вкладывали в будущий дом.

Бизнес у отца и сына процветал, они пропадали на работе. Младший брат Пети, Сережа, к родным не примкнул. Все искал себя. Пожил в Чехии, загрустил, перебрался в Германию, работал там по контракту, не понравилось, поехал в Швейцарию и там задержался. Родители его метаний не одобряли, ворчали. Отец мечтал объединить сыновей в одну компанию и назвать свою фирму «Дюльдин и сыновья». Анжелин свекор был тщеславен. Но говорят, тщеславие – это двигатель больших людей. А он, бесспорно, человек большой. В то время свекор уже владел (совместно с сыном) сетью магазинов, ресторанами, строил гостиницу, что-то еще…

Бизнес отнимал все время у Петра, но она терпела. Знала, что муж живет на пределе – он не любил работать вполсилы, чем бы ни занимался.

Анжела сидела с дочкой, на работу не торопилась, училась заочно в институте. По выходным ездили на свой участок, смотрели, как идет строительство, планировали дизайн ландшафта. И все у них было в шоколаде.

Пока вдруг не случилась с Петей беда. Что послужило причиной, так до конца никто и не понял. Только вдруг, в один миг, активного финансиста Петра Сергеевича Дюльдина словно подменили. Он перестал реагировать на окружающий мир.

Это случилось весной, когда на дачах близ новенького, только что отстроенного двухэтажного особняка зацвели вишни и в воздухе стоял одуряющий медовый дух. Намаявшись в заграницах, вернулся домой Сережа, да не один. Привез с собой девушку – модель, подзабывшую русский язык и говорившую с нарочитым заметным акцентом.

Все собрались у родителей на даче, жарили шашлыки, пили вино. Всем было весело. Девушка-модель картаво восхищалась природой, домами, весной. Посидели и разошлись. А неделю спустя свекор заявил, что свежепостроенный дом, предназначавшийся старшему сыну, он отдает Сереже, поскольку тот вернулся на родину и собрался жениться. А Пете они построят новый, но – позже. Свекор сказал – как отрезал. Спорить с ним бесполезно. Анжела, конечно, возмущалась, но ее монологи слушал только муж на кухне их трехкомнатной квартиры. Она не молчала – сказала все, что думает, о Сереже, о Сергее Петровиче, о свекрови и о девочке-модели, которая за три года работы в Швейцарии умудрилась забыть русский язык, карьеры не сделала и вот теперь явилась на все готовое.

Говорила и говорила, пока не поняла, что муж-то ее как бы и не слышит. Или не слушает. Сидит и смотрит в одну точку. Тогда Анжела позвала его спать. Он послушно поднялся и пошел в спальню, разделся и лег. Как солдатик.

Анжела испугалась, но виду не подала. Она уже училась на психолога и знала, что от переутомления или нервного потрясения человек может впадать в апатию или даже в ступор. Лечится это покоем и сном.

И она решила дать мужу выспаться и даже утром не будить на работу. А речь о загородном доме пока вообще не заводить.

В ту ночь Анжела долго не могла заснуть. Все вспоминала последние дни. Может, у мужа на работе неприятности? Вспоминала его телефонные разговоры, обрывки невзначай брошенных фраз… Складывала это все в голове, перетасовывала, но пасьянс не выстраивался. Она никогда не старалась вникать в дела бизнеса мужа и свекра. «Утро вечера мудренее», – вспомнила Анжела, выпила успокоительное и уснула.

Утром поднялась тихонько и собралась на цыпочках выйти на кухню, чтобы приготовить завтрак. И увидела, что Петя не спит. Лежит и смотрит в потолок.

– Петь, ты спал? – заволновалась Анжела, подозревая, что муж всю ночь так и пролежал с открытыми глазами.

– Спал, – ответил он странным голосом. Как под гипнозом.

Анжела внимательно посмотрела на мужа:

– Тогда одевайся и идем завтракать.

Обычно первым делом после пробуждения Петя тянулся за телефоном, смотрел неотвеченные вызовы, делал несколько звонков. С телефоном он шел в ванную. Потом – на кухню.

В тот день он не вспомнил про телефон, а только сел на кровати, надел носки и остался так сидеть, пока за ним не вернулась Анжела. Увидев мужа, неподвижно сидящего в носках на разобранной постели, она запаниковала. Стала звонить свекру. Тот, конечно, приехал, но сделать ничего не смог. Ничего не смогли сделать и врачи, по которым всю весну, а потом и все лето таскали Петра Сергеевича. Его показывали разным светилам, возили в Москву. Но доктора разводили руками и говорили, что медицина здесь бессильна. Скорее всего Петр таким теперь и останется.

Верить в это никто не хотел, но время шло, а в поведении мужа Анжелы ничего не менялось. Теперь он жил у родителей, а жене и дочке его привозили по выходным. Свекор привозил Петю на машине в субботу, приводил в квартиру и оставлял на сутки. В воскресенье вечером они вместе с супругой приезжали, заваливали внучку подарками, забирали безучастного, бессловесного Петю и уезжали.

Свекор и прежде не очень-то считался со снохой, а теперь уж и подавно ни во что ее не ставил. Родители мужа именно ее обвинили в случившемся. Они считали, что она скрывает, что произошло между ней и Петей в тот злополучный вечер.

Еще в самом начале болезни сына свекор подготовил и сделал так, что Петя подписал все документы фирмы, из которых следовало, что его часть бизнеса переходит к отцу. Трехкомнатная квартира, где теперь жили Анжела с Дашей, была тоже оформлена на имя свекра.

Анжела осталась ни с чем. Раз в месяц родители мужа привозили ей «помощь» на ребенка – три тысячи рублей. Она осталась без денег, без мужа, без работы и без поддержки.

Правда, один раз за нее вступился друг семьи, однокурсник Пети, – Николай.

Друг мужа был военным, тоже финансистом, кое в чем разбирался. Узнав о том, что произошло, несказанно возмутился. И на кухне, упорно глядя на безучастного, отсутствующего Петю, долго втолковывал бедолаге о том, как подло и безжалостно поступили родители с его семьей.

Петя ничего не сказал. Казалось, Коле не удалось пробить броню его стойкого аутизма.

Но выходит, Коля все же проковырял маленькую дырочку в этой броне, поскольку свекор на другой же день позвонил Анжеле и долго кричал в трубку примерно те же слова, что я услышала нечаянно, став невольной свидетельницей воскресного свидания родственников. Получается, что Петя передал содержание разговора с другом и потребовал у родителей объяснений.

– Понимаешь, мне иногда кажется, что он не безнадежен, – горячо проговорила Анжела, доставая новую сигарету. – Ведь понимает же он! Понимает, только не чувствует. Словно загородился от всего мира.

– А как же ты? Как ты с этим всем живешь?

Я была поражена. Ведь на работе мы все привыкли видеть успешную, уверенную в себе Анжелу-психолога, которая всех выслушивала, старалась разобраться в проблеме, проводила с нами разные тренинги и тесты. Учила позитиву! А сама несла такой груз…

Анжела помолчала, покуривая. Потом призналась:

– Поначалу трудно приходилось. На работу без стажа никуда не брали. Устраивалась, куда возьмут, без разбора. Ребенок внимания требует, а я на трех работах. В торговом центре полы мыла и несколько дней в неделю няней подрабатывала. Потом вот в интернате место освободилось, спасибо – взяли.

– А я не могла понять, зачем тебе, жене бизнесмена, подрабатывать дежурным воспитателем по сменам? Да еще ребенка таскать с собой…

Анжела на мое замечание лишь усмехнулась невесело:

– Дашке это на пользу. Она у меня – человек. Однажды на Новый год свекор со свекровью притащили ей мешок игрушек. Ну, не знаю, зачем так много. Наверное, хотели внучку уверить в своей любви. А она, когда они ушли, грустно так говорит мне: «Зачем, мам, мне столько игрушек? Давай их девочкам в интернат отнесем, им ведь никто не подарит». Представляешь?

– Отнесли?

– Да. В следующее мое дежурство собрали мы этот мешок и отвезли в интернат. Она сама всех первоклашек одарила.

– Все понимает…

– Да, она у меня рано повзрослела. Иногда так скажет, совсем как большая. Ну вот, ты теперь все про нас знаешь, – грустно улыбнулась Анжела. – А ведь у тебя какое-то дело ко мне? Ты чего хотела-то, Свет?

– Я к тебе завтра на большой перемене приду, – пообещала я.

Глава 17

После разговора с Анжелой я долго размышляла о нас обо всех. Странно устроена жизнь. Вот мы все объединены в коллективы, в семьи, в пары, но, по сути, человек все равно безнадежно одинок.

Человек всегда одинок и гол перед этой жизнью, какие бы ярлыки он на себя ни вешал. Жизнь играет с нами, посмеиваясь над неуклюжими попытками уцепиться за других людей, возвести вокруг себя материальную крепость, надуть гелием воздушные шарики наших амбиций. Но дунет ветер посильнее – и разрушены ненадежные крепости, улетели легкие шарики, а люди, что рядом с тобой, – всего лишь люди, не волшебники…

Похоже, не я одна в ту весну философствовала и искала выход.

Его искали все, но, как всегда, активнее других проявляла себя Кира. Моя бабушка решила во что бы то ни стало вернуть в нашу семью Божью милость.

Первый поход в церковь стал для нее настоящим испытанием. Она тщательно просмотрела свой гардероб и остановилась на орехового цвета костюме, в котором обычно ходила на заседания кафедры в университете, когда ей предстояло выступать с докладом. Кира долго перебирала шарфики и платки. Поскольку ей приходилось носить их не на голове, а только на шее, она так и не сумела приспособиться и найти нужный вариант. Остановилась на шляпке с небольшими полями, и когда вышла в гостиную и предстала пред очами домашних, мой папа заметил:

– Кира Георгиевна, вы сегодня похожи на английскую королеву. У вас, случайно, не свидание с президентом?

– Бери выше, дорогой зять, – невозмутимо ответила Кира. – У меня свидание с Господом Богом.

Взяла сумочку и вышла из дома. Но как бы ни хорохорилась внешне, внутренне Кира чувствовала себя весьма неуютно. Как в том случае, когда предстоит идти в дом к людям, о которых ты когда-то за глаза очень плохо отзывался.

Было время, Кира даже читала в своем университете курс научного атеизма. А теперь вот идет в церковь. Не комедия ли это?

Такие мысли крутились у моей бабушки всю дорогу. Она даже порывалась повернуть вспять, когда увидела голубые купола с золотыми звездами, плывущие в молодой зелени деревьев. Ей стало отчего-то стыдно и неловко.

Она действительно повернула назад, но в это время на ее пути, на перекрестке, для пешеходов загорелся красный, хлынул безудержный поток машин. Кира остановилась и сразу вспомнила, как твердо она пообещала своей младшей дочери Лене занять пустующую вахту покойной молитвенницы Зины. В эту же секунду позади нее раздался призывный звук колокола. Ему вторил другой, более звонкий. И вот уже звон соединился в мелодию. Что-то в душе Киры вздрогнуло и радостно отозвалось на эти звуки. Она поторопилась к храму.

У ворот кучами сидели цветастые цыганки с чумазыми детьми. И дети, и женщины бесцеремонно тянули руки к спешащим на службу прихожанам. Кира прижала сумочку к животу и торопливо прошла мимо, забыв перекреститься.

У входа, на паперти, сидели и стояли уже другого сорта нищие: старушка очень жалкого вида, с трясущейся рукой; парень без ног – в камуфляже и тельняшке; пьяница с красным и опухшим лицом, тщетно притворяющийся непьющим инвалидом. Кира подумала и подала безногому парню монетку в пять рублей. Старушка жалкого вида при этом смотрела на безногого с явным недовольством. Вероятно, ему подавали больше, чем ей. Кира решила подать и ей, чтобы было справедливо, но мелочи в кармане не оказалось. А старушка тем временем жадно наблюдала, как Кира роется в карманах. Когда стало ясно, что карман пуст и надеяться не на что, старушка плюнула в сторону Киры и отвернулась.

Эта сцена напрочь сбила Киру с нужного настроя. Она вошла в притвор с суетными чувствами в душе.

Люди толклись у прилавка с иконками и свечками. Кира тоже встала в очередь, как все.

Сбоку на стене рядами стояли нарядные иконы разных размеров – от совсем маленьких до больших. Кира рассматривала их и думала, что, к стыду своему, не знает почти никого и ничего из того, что там изображено. Ну разве что Богоматерь с младенцем да Спаситель. А все остальные? Кто это такие? Какая история стоит за каждым из них?

Когда подошла ее очередь, она взяла несколько свечей и отошла. У небольшого столика люди писали записки, кто-то становился в длинную очередь слева, кто-то ставил свечи на подсвечники. У ближайшей иконы копошилась сухонькая старушка в платочке – все что-то протирала, переставляла, зачем-то потушила все горящие свечи.

Кира растерялась и заробела. Она не знала, что делать и куда идти. Кланяться, как все, со скорбным лицом казалось лицедейством. Она встала так, чтобы никому не мешать, и начала наблюдать.

Служба уже шла. Священник в красивом желтом облачении что-то читал хорошо поставленным зычным голосом. Ему вторил хор. Кира заслушалась.

Ее толкнули – к иконам пробиралась полная солидная женщина, судя по одежде и манерам – большая начальница. Поступь ее была уверенна, и Кира сразу решила следовать за ней.

Бабуля у подсвечника что-то сказала женщине про свечи, но та сделала вид, что не слышит. Зажгла от лампадки и расставила сразу несколько свечей. Приняв смиренный вид, дама подняла глаза к иконе и со слезной интонацией попросила:

– Николай Чудотворец, исцели меня…

Она собиралась еще что-то прибавить, но в это время бабуля в платочке дотронулась до ее руки и сказала:

– Сестра, это не Николай.

– Как – не Николай? А кто же это? – недовольным голосом спросила «начальница». Ее явно раздражала настырная бабуля.

– Это святой и праведный Сергий Радонежский…

– Да? А так похож…

– А Никола Угодник вон в том приделе. Только свечи покудова зажигать не надо. Увидишь, когда можно.

Женщина, не привыкшая к тому, чтобы ей указывали, отошла с недовольным видом. Ворча себе под нос, стала пробираться в указанном направлении. Кира почувствовала, что краснеет. Ей было стыдно, будто это она допустила такую оплошность. А ведь, по сути, так и есть. Разве она, профессор, знает лики православных святых, к которым собирается обратиться за помощью? Увы…

Решила подождать момента, когда можно будет зажечь свечи и подойти к иконам.

И в самом деле, как и предупреждала бабулька, что-то случилось впереди у алтаря, Кира не успела понять – что именно, но в храме произошло движение, и сразу стало светлее, кругом на подсвечниках зажгли погашенные ранее свечи, как-то сильнее и веселее запел хор.

Кира поставила свечу и перекрестилась.

– Неправильно крестишься, – шепнула дотошная бабуля. – Гляди, как надо.

Бабуля показала, как надо сложить пальцы, и затем широко перекрестилась – от середины лба к животу и от правого плеча к левому. Во весь размах.

Кира подавила в себе желание огрызнуться на непрошеного советчика. Кивнула и поспешила отойти. Она примкнула к очереди, которая струилась вдоль стены.

Узнав, кто последний, Кира пристроилась и попыталась путем наблюдения выяснить – зачем, собственно, стоит народ. Оказалось – на исповедь. Позади нее встали две женщины. Кира невольно прислушалась к их разговору.

– А вы готовились? – спрашивала одна другую. – Надо было специальные молитвы читать, поститься три дня. А сегодня с утра не есть и не пить.

Женщина ответила, что не готовилась, вздохнула и отошла.

Кира примерила на себя непременные условия исповеди и поняла, что готова только наполовину. Молитв специальных она не читала.

Моя бабушка сильно засомневалась и уже хотела отойти ни с чем, но подошла очередь. И священник, перекрестив очередника, кивнул Кире.

Она растерялась. Всегда уверенная в себе женщина-профессор почувствовала себя провинившейся ученицей. Так и подмывало сказать: «Извините, я не выучила».

– Слушаю вас, – нарушил молчание священник.

– Я впервые на исповеди, – краснея, призналась Кира. – К Богу прихожу поздно…

– Лучше поздно, чем никогда, – улыбнулся священник.

– Ничего не знаю и не понимаю, – ободренная, продолжала она.

Батюшка кивнул.

– Это пройдет, – уверил он. – Дорогу осилит идущий. Зайдите после службы в нашу библиотеку и возьмите Закон Божий. Почитайте.

И оттого, что он заговорил с ней не в назидательном тоне, а с пониманием и любовью, Кира почувствовала ком в горле и замолчала.

– В чем же вы хотите покаяться? – участливо спросил он.

– В атеизме, – эхом ответила Кира.

– Бог милостив, простит вас, – сказал священник. – Вот в другой раз подготовьтесь хорошенько и исповедуете и остальные грехи. А сегодня для вас особенный день, и я допускаю вас до причастия.

Кира вдруг почувствовала, что вот сейчас, сию минуту, действительно происходит что-то особенное. Она поцеловала крест и Евангелие и отошла, внимательно слушая внутри себя зарождающуюся мелодию праздника – тихую и ясную. В волнении Кира присоединилась к народу, ожидавшему причастия. Впереди стояли матери с маленькими детьми, затем все верующие вразнобой. Лица у всех ожидающих были сдержанно-радостные. Когда подошла очередь Киры, она сделала, как все впереди стоящие, – сложила руки на груди и громко назвала свое имя. После причастия все та же бабуля в платочке поймала ее за руку и подвела к столу, где стояли стаканчики с теплой сладкой водой и лежала нарезанная на кусочки просфора. Киру все поздравляли, и ощущение праздника стремительно заполняло ее существо.

«А ведь я хотела уйти», – вспомнила она. Прошло раздражение на бабулю-советчицу, прошел и стыд. Что-то изменилось, что-то случилось за последний час в ее жизни важное. Она не могла объяснить даже себе, что именно, но чувство внутреннего ликования не уходило.

Она вышла на крыльцо и огляделась. В выходящих из храма людях моя бабушка искала то же ликование, которое ощущала сама. На многих лицах она читала это состояние. И радовалась за них.

Кира, улыбаясь, возвращалась домой с толстенной книгой в обнимку.

Она была в тот день самой счастливой из нас.

Я себе казалась мухой, залетевшей в комнату и бьющейся в стекло в поисках выхода. Я не знала, что ждет меня, мою семью, которая еще полгода назад казалась крепкой и нерушимой, как бывший Советский Союз. А теперь Игорь был так далеко, что легко было представить, что он совсем не вернется. К тому же его звонки были деловыми и краткими, эсэмэски редкими и сухими. Они ранили меня.

А однажды мне позвонила Марина.

Она сказала, что хочет поговорить, и назначила встречу в кафе. Я была озадачена, сбита с толку и так разволновалась, что все стало валиться из рук.

Марина была сама любезность – встречу назначила в Простоквашке, чтобы мне не нужно было на перекладных тащиться в город.

– Хочешь, я пойду с тобой? – предложила Ксюха.

– Ну уж нет. Ты лучше с Иришкой побудь.

Конечно, мне бы не помешала поддержка, но после того, что Ксюха устроила в аэропорту, провожая Мишу в Прагу, я не рискнула с ней связаться. Она закатила такую сцену – Голливуд отдыхает. Весь аэропорт наблюдал, как моя подруга лупцует юного гения по щекам и пинает его футляр с аккордеоном. Футляр спасла преподавательница, упав на него грудью, Мишу защитили фанатки-однокурсницы. А однокурсники Миши – скрипач и саксофонист – приняли сторону дамы и прикрывали отход своей группы тем, что обнимали безутешную Ксюху и утирали ей слезы. Они, похоже, дико завидовали недотепе Мише и, если бы не Прага, немедленно предложили бы себя в «сыночки».

Мне не хотелось сцен. Поэтому я пришла в кафе одна, в назначенное время. Заняла столик у окна и имела удовольствие созерцать, как моя соперница паркуется, как покидает машину и легко взлетает по ступенькам кафе.

«Брошу школу, – решила я, – устроюсь в Ксюхину фирму, куплю себе такую же машину и…»

Что будет дальше, придумать не довелось – Марина уселась напротив меня, поздоровалась кивком и подозвала официанта. Она заказала то же, что и я, – кофе и стакан воды.

Я молча ждала, что она скажет. Марина закурила, собираясь с мыслями.

– Света, давай не будем ходить вокруг да около.

– Давай, – согласилась я.

– Я скажу прямо.

– Говори.

– Так получилось, что мы любим одного мужчину. И это факт.

– Вот как? – усмехнулась я. – А может, факт в том, что ты просто пытаешься присвоить то, что тебе не принадлежит?

– Но он и тебе не принадлежит! Игорь – свободный человек и…

– Называй вещи своими именами. Он уже был глубоко женат, когда ты его узнала. Или такую мелочь не обязательно брать в расчет?

– Теперь это не имеет значения.

– Имеет! – быстро возразила я, с удивлением слушая свой жесткий тон. – Это имеет большое значение. У нас ребенок!

– У меня тоже ребенок, и ему нужен отец.

– Классно! – воскликнула я. – Кому еще что нужно? Обращайтесь ко мне, я сегодня добрая…

– Добрая и несчастная, – подтвердила Марина. – Игорь жалеет тебя, поэтому и тянет с решением. Поэтому и не сказал до сих пор тебе правду.

– Какую правду?

– О наших отношениях. Мы встречались все это время. И до суда, и после. Мы жить друг без друга не можем, поняла?

Сказанное Мариной придавило меня. Стало трудно дышать. Можно предполагать, можно догадываться, но когда тебе лепят правду вот так…

Мне хотелось плеснуть ей в лицо водой.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я.

– Отпусти его. Пожалей. Развяжи ему руки.

– Не дождешься, – упрямо заявила я. Мне необходимо было ей противоречить. От боли хотелось причинить боль другому.

– Он не любит тебя.

– Пусть скажет об этом сам.

– Теперь я вижу, что разговаривать с тобой бесполезно, – заметила она, поднимаясь из-за столика. – Учти, я буду бороться.

– Я тоже, – немедленно ответила я.

Марина аккуратно придвинула стул к столику и направилась к выходу – высокая, тонкая, гибкая.

Как я собиралась с ней бороться? Это ведь только заявить легко.

У меня перед глазами стояла Иришка. В тот день весной, когда у дома Черновых – Гориных она оглянулась и не увидела Игоря. У меня ее глаза так и стояли в памяти – удивленные, обиженные. Ради нее я готова была на все, чтобы вернуть Игоря. Я ругала себя за прошлые свои обиды и дурацкое поведение, за свои эмоции и порывы.

Но Игорь теперь был далеко. Что я могла?

Я могла только ждать. И делать то, что должна.

А дел было полно, особенно на работе. Заканчивался учебный год. Мне предстояло вывезти свой класс на природу, а это всегда очень хлопотно. Нужно найти сопровождающих, подготовить игры и организовать питание. И одновременно с этим – готовить ведомости, списки детей в школьный лагерь, проводить репетиции утренника и делать многое, многое другое.

Обычно самая большая сложность состояла в том, чтобы найти сопровождающих. Но здесь все решилось само собой – пойти с нами в поход изъявили желание мои родители. Это снимало сразу массу проблем.

В поход мы решили отправиться в Липовый овраг, туда, где обычно устраивались наши семейные пикники. И вот на школьном автобусе мы выехали за ворота интерната. Кроме моих родителей и Иришки, с нами отправились Анжела с дочкой Дашей, бабушка Юли Зуйко и моя подруга Ксюша – наш спонсор. Она не только согласилась обеспечить питание, но и вызвалась поехать с нами.

– Ну все, господа учителя! – возвестила Ксюха, едва автобус покинул шумный городской проспект и выехал за город. – Кончились ваши мучения! Завтра, насколько я понимаю, уроков не будет?

– Уроков-то не будет, – согласилась Анжела. – Но мучения не кончились, увы…

– Как – не кончились?

– Месяц – пришкольный лагерь, месяц – трудовой в агрохозяйстве…

– И тебя бросят на школьный лагерь? – повернулась ко мне подруга. – Или на трудовой?

Я пожала плечами.

– Ты на себя давно в зеркало смотрела? Тебе срочно необходимо в отпуск! И спать, спать, спать…

– Твоими бы устами…

– Анжела, ну скажи, что я права! – упорствовала Ксюха. – Ей нельзя ни дня оставаться в интернате. Я предлагаю идти ко мне администратором, а она еще что-то раздумывает.

– Ты сама еще не решила, что будешь делать с фирмой, – вяло отбивалась я.

– Уже решила. Пока оставлю все как есть, только поменяю администратора и менеджера по персоналу. Администратором поставлю тебя, а менеджером Лену. Она согласилась.

– Давай поговорим об этом после, – попросила я, заметив, что бабушка Юли Зуйко прислушивается к нашему разговору.

– Учти, решать придется в ближайшие дни, – невозмутимо бросила моя подруга. – Завтра я выхожу первый день на работу и намерена сразу там навести свои порядки.

В овраге, который, как на ладони, раскинулся перед остановившимся автобусом, вовсю цвели липы. Стоял медовый дух, гудели насекомые. Пестрая компания второклассников горохом высыпала наружу и огласила окрестности визгом и криками. Дети стали носиться по траве, как выпущенные на волю щенки. Только Карина крутилась у взрослых под ногами, стараясь уцепиться за мою подругу или за меня.

Мама, моя палочка-выручалочка, быстро увела ее готовить бутерброды. Папа организовал мальчишек в поход за хворостом, а мы с Анжелой стали расчищать площадку для подвижных игр. Издали я наблюдала, как идут дела у мамы и Карины. Кажется, они поладили. По крайней мере болтали весьма оживленно, даже смеялись чему-то.

Анжелу позвала Даша, и та убежала. Как только я осталась одна, ко мне подошла Юлина бабушка.

По выражению лица Тамары Павловны я сразу догадалась, что она чем-то озабочена.

– Светлана Николаевна, вы меня извините, – осторожно начала она, уводя меня под руку подальше от чужих ушей. – Я в автобусе случайно услышала ваш разговор с этой предпринимательницей…

– Это Ксения, моя подруга, – пояснила я.

– Ну да, я так и поняла, – кивнула Тамара Павловна. – Не скрою, я очень огорчена услышанным. Неужели это правда?

– Что именно?

– То, что вы хотите уйти из школы? Нет, я, конечно, понимаю, что зарплата учителя несоразмерна с трудом, но…

– Тамара Павловна, я…

– Я вас очень понимаю, миленькая вы моя! – горячо продолжала она. – Деньги в наше время значат очень много. Но… как бы поточнее выразиться? Много, но не все. Вы согласны? Есть такое понятие – призвание. Слово-то какое! Призвание… Человек при-зван. Вы меня понимаете?

Я кивнула. Тамара Павловна, собственно, и не нуждалась в том, чтобы я что-нибудь говорила. Она сама хотела высказаться. И я молчала.

– Дети у вас непростые, никто не спорит. Но вы нашли к ним подход. Они к вам привязались, разве я не права? Вы поймите меня как родительницу. Наши дети проучились первый класс, и у них сменилась учительница. Но мы о ней не жалеем, ушла и ушла. Но вы… Если и вы теперь уйдете, им снова привыкать к новой! А дети сложные, каждый с характером, их матери бросили, а теперь еще и учительница…

– Ну зачем вы так? – растерялась я. – Я еще ничего не решила.

– Не уходите, Светлана Николаевна! – взмолилась Зуйко. – Поработайте хотя бы еще год! Вы ведь сама мать, поймите меня…

– Ну я же объясняю вам, Тамара Павловна, я ничего еще не решила, – оправдывалась я, чувствуя, что снова на меня давят с двух сторон и я не принадлежу сама себе. – Пойдемте. Кажется, нас зовут.

Нас действительно звали играть в «вышибалу». Когда дети вдоволь наигрались в мяч, набегались по склону под липами, налазались по деревьям, всех позвали к «столу», который накрыли прямо на траве, на поляне.

Вот уж когда мне пришлось краснеть за моих подопечных! Дети совсем не умели есть. Особенно мальчишки. Хватали куски обеими руками, чавкали и громко болтали с набитыми ртами.

Тамара Павловна потихоньку делала внушение сидящему близ нее Ширяеву. Тот только посмеивался, набивая в рот сразу колбасу, банан и яйца. Все это он обильно запивал газировкой.

– Ребята, а почему с нами Скворцов не поехал? – спросила я. – Он не заболел?

– Не-а, – не прожевав, ответил Ширяев. – У него дедушка умер.

– Когда? – чуть не ахнула я.

– Вчера вечером в интернат позвонили, сказали, и он ушел.

– Завтра похороны, – подсчитала Тамара Павловна.

– Светлана Николаевна, а можно, мы на похороны пойдем? – оживился Ширяев. – На поминках пироги бывают…

– Можно, – на автомате ответила я. У меня перед глазами стояли покосившийся домик с печкой, вопиющая нищета этого убогого жилища, вечно пьяная мать Паши, которая вот-вот должна произвести на свет еще одного ребенка.

– Какие вам поминки? – возмутилась Ксюшка. – Вы вести себя не умеете! Светлана Николаевна должна будет еще там за вами бегать и усмирять?

– Мы не будем баловаться, – пообещал Ширяев. – Светлана Николаевна уже разрешила. А первое слово дороже второго! И вы не встревайте.

– Что это ты тут раскомандовался? – возмутилась моя подруга, вытирая рот Ширяеву салфеткой. Он весь был перепачкан яичным желтком.

– А вы тоже тут не командуйте, – невозмутимо ответил тот. И хотя и получил за это подзатыльник от Карины, только упрямо тряхнул головой и, сощурив глаза, уставился на мою подругу: – Вы – не учительница.

– Вова! – одернула я.

– Похоже, ваша учительница совсем вас разбаловала. А вы ее не жалеете, – не унималась моя подруга. – Вот возьму и заберу ее у вас!

– Как это? – заморгал Ширяев.

– Очень просто! – развеселилась Ксюха. – Я, к твоему сведению, хозяйка одной процветающей фирмы. Мне нужен администратор. Так что Светлану Николаевну я у вас забираю. Она мне очень подходит.

– Но нам она тоже подходит! – вступился Саша Шадт.

– Тогда зачем же вы ее изводите?

– Это все интернатские! – вскочила Юля Зуйко. – Они вечно бесятся…

– Сама ты!.. – мигом отреагировала Карина.

– Светлана Николаевна, вы правда от нас уходите? – затянула Таня Репина.

Теперь все смотрели на меня – и Анжела, и мама с папой, и Тамара Павловна, и весь 2-й «Б».

Ксюха невозмутимо грызла яблоко. Я была убита ее бестактностью. Что сказать? Да, я ухожу? И испортить всем такой замечательный день? Сказать «нет» и тем самым взять на себя обязательства, которые, возможно, не смогу потом выполнить?

– Это все интернатские, они вечно как эти, – захныкала Юля Зуйко. – Один Ширяев чего стоит!

– А чё сразу – Ширяев? Я нормально себя веду. Вот Грошева…

– Светлана Николаевна, не уходите от нас! – вдруг сорвалась с места Карина и бросилась ко мне. Она едва не сбила меня с ног. Глядя на нее, повскакивали остальные. Мигом второклашки облепили меня и превратились в один большой ревущий ком. Они все ныли, что-то кричали сквозь слезы, тянули меня в разные стороны. Моя футболка стала влажной от их слез. Я не могла ничего поделать, только ревела вместе с ними. А глядя на меня, у ног моих родителей заливалась слезами моя дочь.

Анжела попыталась вмешаться и как-то повлиять на эту ревущую стихию, но безуспешно.

– Не бросайте нас! Мы будем слушаться! – вопили мои неуемные, невоспитанные дети.

– Ксения! – всполошилась моя мама. – Объясни же им, что ты пошутила.

– А я не шутила, – пожала плечами Ксюха. – Если она останется, они выпьют из нее последнюю кровь. Разве вы не видите?

– Тихо! – собравшись с духом, крикнула я.

Дети замолчали, но продолжали потихоньку шмыгать носами.

– Разве я сказала, что ухожу?

Головы второклашек одновременно вскинулись. Две дюжины глаз уставились на меня вопрошающе.

– Я буду думать, – сурово пообещала я. – А сейчас покажите мне, как вы умеете беречь природу.

Когда дети потянулись собирать мусор на поляне, я послала своей подруге самый испепеляющий взгляд, на который была способна. В ответ она показала мне язык.

Подруга испортила нам поход, но не испытывала по этому поводу ни малейшего неудобства!

* * *

На следующий день мы с Ширяевым и Шадтом отправились на похороны дедушки Скворцова.

У двора знакомой покосившейся избушки толпился народ. Наверное, это громко сказано – толпился. Здесь была кучка соседок, да в сторонке курили три мужика.

Гроб стоял на табуретках во дворе. Возле покойника в головах сидел Паша Скворцов – сосредоточенный и бледный. Хозяйка с большим выпирающим животом сидела на крыльце, широко расставив ноги. Она пьяно мотала головой и что-то беспрерывно бормотала.

Я подошла к Скворцову, погладила его по голове.

Он удивленно взглянул на меня.

– Мы с ребятами пришли… проводить твоего дедушку.

Заметив своих друзей, Скворцов кивнул им и снова опустил голову. Я догадалась – ему стыдно за мать, за то, что вся правда о ней обнажилась так откровенно. Он совсем не рад, что мы пришли.

Я огляделась. Женщина в темной косынке – не то родственница, не то активная соседка – раздавала всем носовые платки. Я подошла.

– Может быть, надо помочь чем-то? Я – Пашина учительница.

– Очень хорошо. Венок понесете. А мальчики пускай возьмут вон те цветы, в ведре. Вставайте вон к женщинам. Сейчас машины подойдут.

И в самом деле, из переулка, поднимая пыль, показался грузовик, за ним – небольшой, видавший виды автобус.

Я подошла к женщинам, взяла венок и невольно стала свидетельницей их разговора.

– Ушел дядя Ваня, царствие ему небесное. Теперь ведь пропадут без него! – сокрушалась одна.

– На его пенсию, почитай, и жили. А теперь что? На детские пособия? Пропадут…

– Дров она не запасет на зиму – не на что. А дальше – понятно что.

– И куда рожают? – привычно вздохнула одна из женщин. – Нищету плодят…

– Нормальные бабы лечатся, родить не могут. А эти как кошки…

Подошла активистка, та, что раздавала платки.

– Перестаньте, женщины, – оборвала она. – Не время сейчас и не место. Есть специальные организации. Пусть они этой семьей и занимаются. А наше дело – человека в последний путь проводить.

– Организации, – вздохнула одна из женщин. – Это собес, что ли? Видали мы их помощь.

– Ну, тогда вы помогите, – усмехнулась активистка. – Все мы хороши языками-то молоть. А как до дела доходит, и нет нас.

– Какое дело-то? – не сдавалась соседка. – Немощным помочь – это дело. А таким, как эта Анька? Да она здоровее здорового! На ней пахать можно, а она пьет да гуляет!

– Деток жалко, – вздохнула пенсионерка.

В это время гроб установили в кузове грузовика. Туда же забрались мужчины.

Скворцов подошел к матери.

– Иди в дом, – попросил он. – Тебе не надо ехать. Иди…

Женщина мотала головой и кому-то грозила кулаком.

Скворцов забрался в машину, кузов закрыли. Тогда мать Скворцова поднялась, оглядела двор, будто пытаясь получше вникнуть в происходящее, и наткнулась взглядом на осуждающие лица соседок.

– Чё уставились? – заорала она. – У меня горе! А они уставились!

Женщины молча потянулись к автобусу. Тогда мать Скворцова плюнула им вслед, грязно выругалась и ушла в дом.

После похорон я вернулась в школу и прямиком направилась к завучу Кондратьевой. Увидев меня, та раскрыла объятия, будто мы не виделись сто лет и она ужасно соскучилась. Это было очень странно. Я смешалась.

– Светлана Николаевна, миленькая, как хорошо, что вы догадались зайти ко мне. А я вас искала.

– Мы с ребятами были на похоронах.

– Да, да, я слышала. Очень печально. Но что поделаешь, это жизнь – одни рождаются, другие умирают.

– Я как раз хотела поговорить с вами насчет Паши Скворцова, – сказала я. – Мальчик теперь в непростой ситуации. Нельзя ли его как-нибудь устроить на лето?

– Конечно, устроим. Сейчас пригласим нашего профорга и прозондируем почву.

Я не переставала удивляться. Честно говоря, я ожидала отповеди. Например, такой:

– Светлана Николаевна! Да у нас девяносто процентов учащихся в таком положении, как ваш Скворцов! А вы требуете ему привилегий.

Я приготовилась к борьбе и запаслась аргументами, а они не понадобились.

Вошла профорг Наташа.

– Наташенька, внесите в список отдыхающих Скворцова Павла на июль – август.

– Санаторий?

– Нет, лучше оздоровительный лагерь, – вмешалась я.

– Ну вот и решили, – расплылась в улыбке Кондратьева, когда Наташа ушла. – Июнь ваш Скворцов пробудет со всеми в пришкольном, а на остальные месяцы поедет в оздоровительный. Там питание отменное, лес, речка…

Я с возрастающим изумлением прислушивалась к тону голоса своей начальницы. Та просто бисером сыпала. А после ухода профорга так и совсем перешла на вкрадчивый и нежный лепет:

– Светлана Николаевна, я тут краем уха слышала, что вы у нас увольняться собрались?

– Кто вам сказал? – опешила я. Первой под мои подозрения попала Анжела. Вот уж не ожидала от нее!

– Да уж сказали… Сорока на хвосте принесла. Так это правда?

Я пожала плечами.

– Вы устали? – Она сделала сочувствующее лицо.

– Очень, – призналась я. – У меня свой ребенок… с проблемами. С ним заниматься нужно много. А после моего класса я прихожу домой как выжатый лимон.

– Прекрасно вас понимаю и сочувствую вам! – подхватила Кондратьева. – К интернату привыкнуть надо, а вы у нас первый год. Вам трудно. Но я наблюдала за вами. И мне очень нравится, как вы работаете.

– Спасибо.

– Дети вас любят, родители. Сегодня вот с утра две ваши бабушки примчались чуть ли не в слезах.

– Зуйко и Шадт? – догадалась я.

– Они.

Значит, не Анжела. Немного легче.

– Бросились в ноги, – щедро расписывала Кондратьева. – «Оставьте нам нашу учительницу, и все тут!»

– Понятно, – вздохнула я. – Не скрою, я думала об этом. У меня такая ситуация в семье непростая… А подруга хорошую работу предлагает.

– Знаете что? – Завуч сочувственно дотронулась до моего плеча. – Давайте мы с вами поступим следующим образом. У нас тут организовалась горящая путевка на море. Очень хорошая путевка, на базу отдыха. Мы с нашим директором сразу решили, что вам она сейчас нужнее, чем остальным. Вот вы с дочкой отдохнете, подлечитесь… А когда вернетесь, тогда и поговорим. По рукам?

Это предложение было полной неожиданностью. Не работа в интернате, в летнем лагере, а поездка на море…

Месяц без готовки и домашних забот?

Предложение показалось очень заманчивым. Завуч победно наблюдала за моим поведением.

– Путевочка горящая, – напомнила она. – Решать надо сразу.

Море, солнце, крабы, корабли… И все это – без Игоря?

От внезапно нахлынувшего чувства тяжелой потери слезы подступили к глазам.

Кондратьева расценила мои слезы по-своему.

– Ну, Светочка, я зову Наташу? Пусть оформляет путевку?

Я смогла только лишь кивнуть.

– Не надо слез, дорогая вы наша! Нужно радоваться! Ведь улыбка – это флаг корабля!

Глава 18

На сборы оставалось меньше недели. Мы с Иришкой бегали по кабинетам поликлиники, заполняя санаторно-курортную карту. А моя мама в это время посещала другие кабинеты, собирая справки, чтобы забрать Карину на лето из интерната. Сама Грошева уже освоилась в нашем доме и с первого дня стала называть моих родителей «мама Лидуся» и «папа Коля».

Лена ради новой работы поступила на курсы бухгалтеров, а Ксюха пропадала в своем офисе, и мы не виделись.

Среди предотъездной билетно-чемоданной суеты я вдруг подумала о Нике. О том, как она лежит в своей белой обезличенной комнате и смотрит в окно. Там, за окном, то появляется, то уходит солнце. Луна показывается то бодрым кругляшом, то ощипанным ломтиком. А в жизни Ники ничего не меняется. У нас всех кадры мелькают быстро-быстро, а у нее только эта заставка в окне. И я, зная об этом, не навещала ее целую вечность!

Накануне отъезда мы с Иришкой отправились к Гориным. В Поле Чудес и лето не такое, как у нас в Простоквашино. Здесь оно гораздо смелее отстаивало свои права.

Лес вдали за коттеджами зеленел особенно ярко, у кого-то на участке жужжала газонокосилка, распространяя в воздухе острый дух свежесрезанной травы. Вдоль заборов алели тюльпаны, сиренево мерцали строгие ирисы. А короткие голубые ели, растущие вдоль тротуаров, источали клейкий молодой аромат.

Оказавшись во дворе Гориных – Черновых, мы с дочерью разделились. Я направилась к квартире Гориных, а она выбрала крыльцо посередине.

– Иришка, нам не туда.

Моя девочка упрямо топнула ножкой и попробовала дотянуться до звонка.

– Да нет же, Ира. К твоей знакомой бабушке мы зайдем в другой раз.

Но бабушка-одуванчик уже заметила нас и, распахнув окно мансарды, махала рукой.

– Я сейчас спущусь! – крикнула она в открытое окно.

– Я вас давно жду, – сообщила бабуля, открыв дверь. – Проходите, гости дорогие.

– Можно, Иришка у вас немного побудет, пока я к Гориным зайду? – нашлась я. Мне не хотелось терять время. – Я должна Нику навестить.

– Конечно, конечно. А Никуша с утра на балконе. Вы дом обойдите и увидите.

Наверное, старушка прочла удивление на моем лице, потому и сочла нужным объяснить:

– Там этот молодой человек. Дворник. Он каждый день к ним ходит. Думаю, это он уговорил девочку подышать свежим воздухом.

– Солодовников?

– Уж не знаю, как там его фамилия, но определенно могу сказать, что это очень хороший человек. И работает хорошо. Теперь у нас кругом чистота. Он нам и газоны стрижет.

Совершенно заинтригованная, я обошла крыло Гориных и вышла на их участок.

По газону ходил Солодовников с газонокосилкой, которая и жужжала, жадно срезая траву.

Наверху, на балконе, возлежала Ника в шляпе от солнца и темных очках.

Эти двое, казалось, не смотрели друг на друга: один – погруженный в работу, другая – наслаждаясь созерцанием.

Я предпочла не нарушать это насыщенное молчание и вернулась на крыльцо. Мне открыла Элла. Выглядела она, как всегда, безупречно. Будто только что из салона. Возможно, так оно и было.

Однако в глазах, в выражении лица проступало что-то новое. Это было сразу заметно. Или, может, я прежде была вообще невнимательна к другим и многого не замечала?

– Вот пришла навестить вас перед отъездом.

– Куда-то уезжаешь?

Я объяснила про путевку, а сама с удивлением продолжала отмечать в Элле неоспоримые перемены. Казалось, она была сосредоточена на некой мысли. Была как-то особенно собранна. Будто это она уезжала, а не я.

– Как дела у Ники?

Элла внимательно посмотрела на меня, словно взвешивая про себя слова, которые собиралась сказать.

– Ника стала чувствовать руки, шевелить пальцами.

– Это же здорово! – искренне обрадовалась я. – Значит, возможно…

– Все! – остановила меня Элла. – Больше ничего не говори.

– Молчу! А Солодовников? Она его не прогоняет?

– В том-то все и дело. Сначала прогоняла, злилась. А потом… Потом он как-то не появлялся целую неделю. Мы с Романом решили – все, не выдержал парень.

– Ну… а Ника? Хоть заметила его отсутствие?

– Она спросила что-то вроде: «Куда пропал этот придурок?» А он пришел и в дом не идет. Взял шланг, поливает газон. А ей видно, что брызги. А кто это, не знает – бывает ведь, и Роман во дворе возится.

– А потом?

– Потом перед балконом появились шарики. Целая гроздь шаров. И вот они напротив окон Ники висят. А он их за нитки внизу держит. И она улыбнулась. Я сама видела – впервые улыбнулась за все это время.

– Какой он терпеливый.

– Да он просто нереальный, этот Солодовников, – согласилась Элла. – Таких вообще больше нет! Когда он приходит, мы все оживаем. Роман, конечно, в своем репертуаре – рвется решить все его проблемы. Стал звать к себе на работу, зарплату посулил, как у заместителя своего.

– А Солодовников?

– Улыбается. Мне, говорит, нравится у вас дворником работать. Только попросил разрешения библиотекой нашей пользоваться. Возьмет книжку, сядет в кресло, которое возле дверей Ники стоит, в коридорчике, и сидит, шелестит страницами.

– А она?

– Она молчит, молчит, а потом и спросит: «Эй, Солодовников, это ты или мыши?» Ну он что-нибудь ответит. Обменяются колкостями. А иногда заглянешь к ней в комнату – Солодовников сидит на полу, вслух ей читает.

Мы помолчали.

– Ты знаешь, – нарушила молчание Элла, – я каждый день молюсь – только бы ему это не надоело! Ведь она невозможная бывает. Лиза уволилась, домработница жалуется.

На столике рядом со мной запиликал телефон хозяйки. Засветился экран, проявил известного в нашем городе музыканта. В нашей семье его называли не иначе, как Эллочкин композитор. С экрана музыкант обаятельно улыбался.

Хозяйка скользнула взглядом по мобильнику и продолжила разговор, будто ничего не видела и не слышала.

Я показала глазами на трубку.

Элла едва заметно нахмурилась, взяла мобильник. И… отключила сигнал. Затем поднялась, сходила за сигаретами и пепельницей, вернулась. Мой разговор с ней на этом мог бы и прерваться, пора было подняться к Нике. Но в это время сверху, из дверей Никиной комнаты, выглянул Солодовников, весело поздоровался со мной, что-то взял из коридора и снова нырнул в комнату.

Я слегка обалдела. Как же он очутился в доме?

И сама себе ответила – через балкон.

– Не нужно им сейчас мешать, – попросила Элла. – Подожди минут десять. Он перенесет ее с балкона в комнату.

На столе беззвучно заплясал телефон. Засветился экран, снова заулыбалось симпатичное лицо композитора. Элла неторопливо отключила телефон. Аппарат пиликнул заключительную мелодию. Экран погас.

Я наблюдала за всем этим, не смея спрашивать.

– Я рассталась с Феликсом, – ответила Элла на мой молчаливый вопрос.

– Разлюбила?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, люблю. Кажется, еще больше люблю, чем всегда.

– Тогда – он?

– И он, думаю, любит по-прежнему и не хочет смириться с моим решением.

Я чувствовала, что Элле необходимо выговориться. И хотя обычно она не посвящала меня в свою личную жизнь, я поняла, что сейчас услышу от нее нечто важное. То, что она пока еще никому не говорила.

– Помнишь, ты как-то изложила мне свою теорию о «сундуке качеств»? Ну, что на семью дан сундук качеств и каждый берет оттуда по желанию. Если кто-то возьмет много, другим меньше достанется.

– Ну… я иногда люблю порассуждать, – согласилась я. То, что Элла запомнила и даже приняла к сведению мое философствование, мне польстило.

– Я много думала на эту тему и поняла, что в этом что-то есть. Твое наблюдение можно проверить на практике и расширить.

– Ну уж, – скромно буркнула я.

– Подожди. Это не только с качествами характера так. Это со всем так. Если один берет слишком много, то кому-то не достанется совсем. Нет, ты согласись, это действует как закон!

– Бедные и богатые? – спросила я.

– Ну хоть и это. Если один человек слишком богат и раздувает свое богатство без конца и края, то где-то будет обязательно слишком бедный. Но это всем известно, и я не об этом. Богатые должны делиться – это ясно. Я о любви.

– Что-то я не совсем понимаю.

– Ну как же?! Вот взять хотя бы нас, нашу семью. Мы с Романом как с ума сошли. Мы оба хотим многого! Нам нужна любовь! И чтобы она была такая… Чтобы крышу сносило, понимаешь? Наша, домашняя, уже не греет. И мы запускаем, запускаем руку в этот сундук, будто он бездонный. Не думаем, что если мы все выгребем, Нике-то не достанется! Совсем. Понимаешь?

Я немного ошалело смотрела на Эллу. Она всегда казалась мне поверхностной, что ли… Сейчас она говорила с горячим убеждением и верой. С глубиной. У меня мороз пробегал по спине. Неужели человеку необходима большая беда, чтобы с него начала опадать налипшая за годы жизни шелуха бытия и на свет начал проступать он сам – такой, какой есть на самом деле?

– Кто-то должен остановиться, – продолжала Элла.

– И ты решила, что это будешь ты.

Элла кивнула и взяла новую сигарету.

– Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива. Нет, не так. Чтобы ее теперешнее существование стало жизнью, окрасилось хоть какой-то радостью!

– Я понимаю, – поспешила уверить я. Мне передавалась ее боль.

– Ради этого я решила отказаться от Феликса.

– Ты сильная.

Элла усмехнулась, посмотрела на меня. Глаза ее сухо блестели.

– Нет, я слабая. Мне очень тяжело. Когда Кира Георгиевна принесла мне Евангелие, я читала и было такое чувство – не передать. Потом поехала в храм, и там ко мне пришло это решение. И все казалось просто – я пообещала Богородице отказаться от собственных утех ради счастья дочери. Там слезы лились, и было все так ясно… А теперь мне тяжело.

– Хочешь, я поговорю с композитором? – зачем-то предложила я.

Элла быстро помотала головой:

– Нет, этого не надо. Ты будешь свидетельницей… Ты будешь свидетельницей того, что я дала обет. Тогда мне будет немного легче.

– Хорошо, – шепотом ответила я.

Мы поднялись на второй этаж и постучали в комнату Ники. Солодовников сидел на полу и разбирал старый системный блок. При этом он напевал себе под нос какую-то дурацкую песенку. Ника улыбалась.

В этот день мы с Иришкой остались ночевать у родителей. Допоздна сидели за столом в гостиной. Потом в доме долго шумели дети, не желая укладываться. Уложив Иришку, я вышла из комнаты, чтобы немного поболтать с Леной. Проходя мимо комнаты Киры, услышала монотонное бормотание. Не удержалась, заглянула в щель.

Кира стояла у своего письменного стола и… молилась. Впрочем, то, что она именно молится, а не повторяет текст лекции или доклада, я поняла не сразу. Только когда заметила, что с книжной полки над ее столом куда-то делись все книги. Теперь там стояло несколько икон и мерцала лампадка.

Вид молящейся бабушки оказался для меня столь необычным, что я даже покраснела, будто застала ее за чем-то неприличным. Отступив в коридор, я остановилась, чтобы скрипом половиц не привлечь ее внимание.

– Спаси, Господи, и помилуй богохранимую страну нашу, власти и воинство ее, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте…

Кира молилась о властях! О тех, кого совсем недавно критиковала в самых едких выражениях!

Я не могла сделать ни шагу. Мне почему-то просто необходимо было услышать, о чем еще станет просить Бога моя интеллигентная властная прародительница.

– …иереи и дьяконы и весь причет церковный, яже поставил еси пасти словесно твое стадо, и молитвами их помилуй и спаси мя, грешную.

Пауза. Кряхтя и вздыхая, моя бабушка опустилась на колени. Теперь я видела лишь немного сутулую тень на противоположной стене.

– Спаси, Господи, и помилуй братию и сестры, и сродники мои по плоти, и вся ближняя рода моего и други, и даруй им мирная твоя и премирная благая.

Тень поклонилась до пола и вновь выпрямилась.

– Спаси и помилуй рабу Божию Лидию и мужа ее Николая. Рабу Божию Елену и сына ее Кирилла. А также, Господи, спаси и помилуй внучку мою Светочку, в крещении Фотинию, и мужа ее Игоря, и дочь их Ирину… Даруй им терпение и любовь.

Я опустилась на корточки и обхватила руками колени. Мне не хотелось уходить. Показалось на миг, что я маленькая и мы с Леной в деревне и что это бабушка Зина молится в своем углу.

– Даруй нам терпение и любовь, – тихо повторила я за Кирой.

– Еще, Господи, прошу тебя, не забудь о рабе Божией Татиане и дочери ее Ксении. Прости им прегрешения их и даруй полезное ко спасению.

После каждой просьбы Кира делала поклон. Дотронувшись лбом до пола, она распрямляла спину и продолжала просить:

– Не оставь, Господи, и друзей наших, Гориных. Раба Божия Романа, супругу его, в крещении Елену, и дочь их Веронику, в крещении Веру.

За Гориных Кира сделала несколько поклонов.

А я и не знала, что Ника крещена как Вера. А ведь я тоже могу помолиться за Нику. Потому что больше ничего не могу для нее сделать. А может, больше и не надо? Может, это и есть самое нужное – просить Бога не за себя, а за другого?

Господи, услышь мою бабушку!

Пусть всем станет немного лучше. Пусть в нашей сумрачной жизни засияет свет! И пусть жизнь наша, испорченная нашими же поступками, ошибками, амбициями, наполнится чем-то значимым!

– Еще, Господи, прошу тебя о девочке Карине. Даруй нам всем мудрость и терпение, а ей – здравие и прилежание.

Кира сделала несколько поклонов за Грошеву.

– Спаси, Господи, и помилуй старцы и юныя, нищие и сироты, и вдовицы, и сущие в болезнях и печалях, бедах же и скорбех, обстояниих и пленениих…

Незаметно для себя я втянулась в Кирину молитву, сидя на полу, шептала:

– Господи, помоги еще Анжеле и дочери ее Дарье. И не забудь о муже и отце их, рабе Божием Петре. А еще, Господи, помоги ученикам моим. Особенно Павлу.

Я не случайно вспомнила о Скворцове. Он оставался занозой в душе, несделанным делом. Когда я пришла в школу с заявлением об отпуске, Скворцов вместе с другими гонял мяч.

– Здрасьте, Светлан Николавн! – Он подбежал ко мне. – А у меня братан родился.

– Уже? – воскликнула я. – Поздравляю… – Я представила новорожденного в ветхой убогой хибаре и внутренне содрогнулась. – Паша, я договорилась насчет тебя. Тебе на две смены в лагерь путевку дадут. Ты обязательно поезжай.

– Не-а, – отмахнулся Скворцов. – Я, Светлан Николавн, не могу поехать.

– Паша, это очень хороший лагерь! Кормят пять раз в день! – рассыпалась я. – Туда просто так путевки не достать! Отказываться нельзя.

– Я не поеду, – повторил Скворцов и сплюнул в сторону. – Ну сами подумайте. Кто мамке с малым поможет? Воды натаскать, то се… За огородом надо смотреть. Мы с дедулей огород засадили. Его теперь все лето полоть и поливать надо. Нет, Светлан Николавн. Я дома останусь. В школьный лагерь похожу, а туда – нет, не поеду.

Вот так мы с ним поговорили. Главное, я понимала, что Скворцов прав и что заставить его я не могу. Чувство собственной беспомощности просто убивало меня!

И потому сейчас, сидя в коридоре родительского дома, я поручала Скворцова Богу, поскольку больше нам надеяться было не на кого.

Кира закончила свою длинную молитву о живых и приступила к молитве об усопших.

Я тихонько спустилась на кухню.

Мирно и негромко шумел холодильник, шуршали ходики, из крана капала вода.

Эти родные звуки всегда умели вернуть меня мне самой. Только здесь, в этом старом доме, я ощущала себя по-настоящему защищенной.

Включила самовар и достала из буфета мед и печенье.

В кармане молчал мобильник. Теперь я всюду таскала его с собой, боялась пропустить звонок Игоря. Я чувствовала, что он позвонит. А может быть, просто хотела этого?

Самовар забулькал, и одновременно с этим заскрипела лестница – Кира спускалась на кухню, чтобы положить на ночь в чашку свои зубные протезы.

– Бабуль, давай чайку?

Я была готова услышать что-то привычное вроде «вредно на ночь пить много жидкости».

Но она согласилась. Последнее время Кира только и делала, что удивляла меня.

Я налила нам чаю и уселась напротив бабушки, опустила к столу абажур, чтобы он захватывал в свой круг только стол с самоваром и нас двоих.

– Рада отпуску? – спросила она.

Я кивнула. Подбросила встречный вопрос:

– А тебя опять включили в комиссию по госэкзаменам?

Кира тоже кивнула. А затем несколько лукаво взглянула на меня:

– После летней сессии я увольняюсь.

– Как? – опешила я. – Совсем?

– Совсем.

– Не верю! Ты разыгрываешь меня, бабуля! Ты без своего универа себя не представляешь. Всю жизнь только что не ночевала там. Ты не сможешь дома сидеть!

– Смогу, – хладнокровно повторила Кира, поглядывая на меня с непонятным выражением.

– Плохо себя чувствуешь? – испугалась я.

– Чувствую себя не хуже и не лучше, чем любая бабка в мои годы.

– Кира! – Я покачала головой. – Чем же ты собираешься заниматься?

От неожиданности я забыла про чай. Кира, напротив, зачерпнула ложечку меда и теперь тщательно ее размешивала, наблюдая, как он там растворяется.

– Буду сидеть с твоей дочерью.

– Кира…

– Научишь меня всем вашим играм. Дашь пособия. Неужели я не справлюсь?

– Кира! Как же я тебя люблю…

Я обняла свою бабушку и почувствовала, какая она хрупкая и… другая.

Другая, чем та, которую я обнимала в детстве. Кира стареет! До сих пор это не приходило в голову.

– Не подлизывайся, – со смехом отмахнулась она. – Пей чай, а то остынет.

Я послушно вернулась на место.

– Как же твоя кафедра тебя отпустит? – не отставала я. – Кто теперь будет читать такие захватывающие лекции по истории?

– Перестань. Найдутся. Да и не могу я теперь читать историю, как прежде. Смотреть стала на нее по-другому. – Заметив мое удивление, пояснила: – Ведь что такое, Светочка, история народов? Это трагедия. Мир испорчен, а мы все грешны. И каяться не хотим. Поэтому наша история и крутится по спирали. А мы упрямо наступаем на те же грабли. Это всего лишь бег по кругу не делающих выводы народов.

– Ну вот… – огорчилась я.

– Зло лежит в нас самих. В сердцах наших.

– Как же быть?

– Для начала я намерена заняться собой. Своей собственной душой. Вычистить ее хорошенько, выкинуть весь хлам. А то получается – всю жизнь учила других, а сама оставалась невеждой.

– Какая же ты невежда, Кирочка? Ты профессор!

– У меня нет элементарного духовного образования, Светочка, хотя бы в объеме воскресной школы! Человек без этих знаний слеп. Вот я прожила шестьдесят пять лет и не замечала, что во всем, абсолютно во всем, присутствует премудрая рука Творца. Как в жизни мира, так и в судьбе отдельного человека.

– А я замечала, – призналась я. – Я называю это присутствие «Великий Режиссер».

– Как ни назови, суть одна. Ты молода, Светочка, и у тебя имеются все шансы строить жизнь с учетом Его сценария. А я теперь вот снова ученица-первоклассница.

– Ты самая способная и прилежная ученица, бабуля!

– Дорогу осилит идущий, – загадочно улыбнулась Кира.

И вот мы с Иришкой – путешественники. Мы едем в купе в компании двух мужчин. Один – круглолицый и веселый – оказался моряком. Другой был немного похож на артиста Пуговкина из старых советских фильмов. Но только грустного. По крайней мере мне показалось, что он напряжен или чем-то озабочен. На вид им обоим было немного за сорок. Я их сразу окрестила про себя оптимистом и пессимистом.

Моряк представился Сергеем, а «Пуговкин» – Максимом Петровичем. Мы познакомились, и через полчаса моя дочь уже вовсю общалась с попутчиками на своем языке, интуитивно больше тяготея к оптимисту, чем к пессимисту.

Иришка достала свой рюкзак с развивающими играми и стала хвастаться его содержимым.

Моряк на удивление быстро разобрался с нашими мозаиками, пазлами и кубиками, будто всю жизнь только этим и занимался.

Когда я обмолвилась о своем наблюдении, его ответ ошеломил меня:

– А я и занимался. Мой сын тоже не говорил почти до школы. У нас дома было полно подобных игрушек.

– Неужели? – изумилась я. – А теперь? Он разговаривает?

– Еще как! Такой стал болтун, не остановишь. – Он улыбнулся, вспомнив о сыне. – Я ведь по четыре месяца дома не бываю, все в плаваниях. А приезжаю, мы с ним наговориться не можем. Бывает, вечером загляну к нему в комнату, а он позовет: «Пап, давай поболтаем!» И мы лежим с ним на койке, болтаем. На любые темы. Иногда можем полночи так проговорить.

У меня слезы выступили на глаза и от волнения горло перекрыло, мешая говорить. Но так хотелось узнать о его сыне! И он понял это по моим глазам.

– И ваша девочка обязательно заговорит. Только руки нельзя опускать. Мы с женой, когда поняли, что наш сын требует больше внимания, чем другие дети, сразу решили: я зарабатываю, а она с ним занимается. С работы она уволилась и расписание составила: массажи, логопед, игры, прогулки, занятия. И так изо дня в день.

– А какой вам ставили диагноз?

– Недоразвитие мышц языка.

Так не бывает. Ясно же, что так не бывает! Мы сели в поезд. И оказались в одном купе с человеком, уже прошедшим тот путь, в начале которого находились мы с дочерью!

Но это было именно так. Там, на Небесах, Великий Режиссер вновь позаботился обо мне, дал знак! Послал попутчика. О, я уцепилась за него как за спасательный круг! Мне хотелось знать все. Мелочей для меня не было и не могло быть. И Сергей охотно рассказывал о сыне.

– Когда сынишка заговорил, он, конечно, здорово отставал от сверстников в речи. А пора было в школу. Ну что делать? Обычная школа нам не подходила, нашли частную.

– Платите много? – осведомился пессимист, до сих пор не проявлявший интереса к теме нашей беседы.

– Много – не много, только уж взялся за гуж, не говори, что не дюж, – улыбнулся Сергей. – В классах не больше десяти ребят, к каждому особый подход. Учиться ему понравилось, с этим проблем не было. Потом решили, пусть уж в этой школе и учится. Сейчас уже в десятом классе.

– Деньжищ-то сколько выкинули за десять лет… – продолжал ворчать Максим Петрович. – Наверное, дачу можно было двухэтажную выстроить?

– Ну да, – пожал плечами Сергей. – Но я не жалею. Сын наш умница. Увлекся историей. Мы с женой поддерживаем – книжки всякие покупаем, диски. Читает много.

– Какое счастье! – подавляя слезы, выдохнула я.

– Вот теперь хочет в университет, на исторический, – сдержанно похвалился Сергей. – Сами мы с женой технари, оба инженеры, а сын – гуманитарий. Чудеса…

– Что за профессия для парня – историк? – пожал плечами Максим Петрович. – Нужно бы что-нибудь более жизненное. Юрист хотя бы…

– Ну он ведь сам выбрал, – мягко возразил Сергей. – Пусть занимается тем, к чему душа лежит. Мы неволить не будем.

– Да что он там заработает историей своей? – не отставал «Пуговкин». – Ну будет учителем в школе. Ну классным руководителем. Не зарплата, а кошкины слезки. Вы в него такие деньги вложили, а он и оправдать не сможет.

– Да разве в этом дело? – не выдержала я. – Вы поймите – у Сергея сын был, как моя Иришка. Не разговаривал совсем! А теперь он в институт поступает! Неужели не понятно?

– Понятно, – ответил Максим Петрович. – Но должна же присутствовать какая-то экономическая целесообразность?

– Рациональный ты наш! – рассмеялся Сергей. – Пойдем-ка, прогуляемся, кажется, станция крупная, минут двадцать простоим.

Попутчики вышли, я стала кормить Иришку. Меня очень взволновал этот разговор. Оказывается, мне так необходима была чья-то уверенность в успехе. Кажется, не встреться мне Сергей со своей историей, моя собственная внутренняя уверенность иссякла бы. Пересохла, как русло больной реки. А теперь ей был дан приток свежей силы. Великий Режиссер позаботился об этом и вставил в сценарий моей жизни эпизод с Сергеем.

Мне хотелось улыбаться и петь.

А к вечеру в нашем купе появился новый пассажир. Вернее – пассажирка. Женщина оказалась примерно того же возраста, что и оба мои попутчика. Короткая стрижка, очки, очень внимательный взгляд. Лицо ее показалось знакомым. Со мной такое бывает – вот прицеплюсь и начну рыться в памяти: откуда могу знать этого человека? Хотя многие люди на кого-то похожи. Но здесь я даже не могла определить – на кого.

– Куда бы чемодан пристроить? – вслух подумала она.

Мужчины дружно предложили свои услуги – чемодан перекочевал наверх.

– Полка у меня, конечно же, верхняя, – констатировала женщина и подмигнула Иришке. – А как тебя зовут, черноглазая?

– Это Ира, – ответила я. – Но она не разговаривает… пока. Я Светлана, Ирина мама.

– Меня зовут Виктория. Будем знакомы.

Женщина протянула руку Иришке, та положила на протянутую ладонь свою ладошку.

– Познакомились, – кивнула Виктория.

Мужчины тоже представились.

Я почему-то была уверена, что Максим Петрович предложит даме поменяться полками, но этого не последовало.

Впрочем, Викторию, похоже, не смущала перспектива ехать наверху.

Стали рассказывать, кто куда едет.

Оказалось, Максим Петрович выходит раньше остальных.

– На родину еду, – пояснил он. – В станицу. Шестнадцать лет не был.

– На похороны или на свадьбу? – весело поинтересовался Сергей.

– Ни то ни другое. Просто потянуло. Зов крови, что ли? – немного стесняясь, признался Максим Петрович. – Хотя родителей уже в живых нет, остались только двоюродные братья-сестры, с кем в детстве в казаки-разбойники гоняли. Хотя есть сомнения – узнают ли? Вспомнят? Столько лет прошло…

– Обязательно вспомнят, – поддержал Сергей. – Под водочку да под закусочку…

– Я не пью, – сухо оборвал Максим Петрович и нахмурился. – Уж десять лет не употребляю.

– Тогда гарантировать нельзя, – сделав серьезное лицо, сказал Сергей. – Могут и не вспомнить…

Максим Петрович коротко взглянул на него, повернулся и вышел.

– Курить пошел, – предположил моряк. – Нервничает.

– А в чем дело-то? – поинтересовалась Виктория.

– Да он же, чудик, никого из родни не предупредил, что едет! – хохотнул Сергей. – Шестнадцать лет не был и ждет, чтобы его все сразу там узнали, обрадовались, что он как снег на голову свалился, без предупреждения.

Максим Петрович вернулся, но в купе не вошел – стоял у окна в коридоре, спиной к нам.

Наверное, он уже каялся, что отправился в такой дальний путь, не предупредив родню.

– А я вот без предупреждения никогда не являюсь, – признался Сергей. – Мало ли что? Когда еду домой, всегда позвоню, чтобы ждали.

– Боитесь застать жену с любовником? – обернулся Максим Петрович.

– Не боюсь, а не хочу. Это разные вещи. Я слишком ценю то, что имею, – ответил Сергей. – Лучше подстраховаться от случайностей. И с родителями так. Пусть подготовятся, излишние волнения всегда вредны, даже и положительные.

Виктория помалкивала, но я видела, как за дымчатыми стеклами очков ее глаза внимательно наблюдают за собеседниками.

– Ну, родители – другое дело. Но жена… – не отставал пессимист. – Выходит, вы ей не доверяете?

– Ну почему сразу – не доверяю? Доверяю! Однако страхуюсь. Ведь она тоже человек, как и я. А я далеко не ангел.

– Значит, вы все же допускаете, что пока вы четыре месяца в плаваниях, она там без вас не скучает? Теоретически допускаете?

– Дурак ты, Петрович, – беззлобно усмехнулся Сергей. – Она мне сына вырастила вон какого. Дома себя засадила на много лет ради нашего ребенка. Видел бы ты моего отпрыска! Выше меня ростом, шире в плечах и умница такой…

– Не вижу связи…

– Да погоди ты! Вот мы недавно наконец-то квартиру поменяли. Купили большую – всем по комнате. Ремонт осилили, мебель новую…

– Это, однако, никогда не мешает…

– Ну и зануда ты, Петрович! – беззлобно отмахнулся Сергей. – Говорю же – мы семья. Мы трое, как один кулак. А остальное все – шелуха. Даже если что-то и было там у нее, я этого знать не хочу. Понимаешь? Потому что мы – жизнью проверенные. Она меня не предала в трудные времена, и я ее не предам.

– Моя что-то давно не звонит, – вспомнил Максим Петрович и достал из кармана телефон. – Пойду сам позвоню.

И ушел в тамбур.

Иришка давно спала, разговоры ей не мешали.

Виктория и Сергей молчали. Видно было, что каждый по-своему переживает услышанное.

– А мы с мужем из-за этого поссорились, – неожиданно для себя призналась я.

– Он вам изменил? – спросила Виктория.

– Сначала он мне, затем я ему. Мне кажется, он никогда меня не простит.

И я стала рассказывать случайным попутчикам свою историю, хотя они меня об этом не просили. И про Марину, и про Женю, и снова про Марину. Как она меня в кафе приглашала.

– Он вернется, – без тени сомнения сказал Сергей. – Если он с ней не остался сразу, а уехал и от нее, и от вас, то он обязательно вернется к вам.

– Но он сейчас в другой стране и звонит так редко…

– Дайте ему время. Это хорошо, что он далеко. У него будет возможность все взвесить и услышать свое сердце.

– Как вы хорошо сказали, – заметила Виктория. – Вы поэт.

– Какой там поэт… Всю жизнь имею дело с механизмами. Судовой механик. Просто слишком много времени проводил вдали от своих близких. Знаю, что издалека все видится иначе. События как бы меняются местами. То, что казалось важным, уходит на дальний план, а то, что не замечалось, вдруг становится значимым.

– Подождите, я запишу вашу мысль. – Виктория полезла в сумочку за блокнотом.

И тут я поняла. Вспомнила, где ее видела.

– Я вас узнала! – обрадованно воскликнула я. – Вы – писательница! Виктория Слуцкая! Я вас по телевизору видела!

Виктория немного смешалась под напором моих эмоций, но все же отпираться не стала – призналась, что так и есть.

– Я вас читала! – не могла успокоиться я. – А моя тетя, так она ваши книги собирает! У нее они все на полке стоят.

– Вот это номер! – присвистнул Сергей. – Впервые еду в одном купе с живой писательницей! Пойду позову Максима. Он сейчас офонареет!

– Как будто крокодила в поезде увидели, – усмехнулась Виктория.

Я же смотрела на нее во все глаза. Все в ней казалось необыкновенным, хотя ничего необыкновенного, конечно же, не было. Черные джинсы, майка, кроссовки. Обычный дорожный комплект. Очки и часы на браслете. Ни украшений, ни макияжа. И все же я чувствовала – все необычно в этой поездке. И от этого, как никогда, верилось в чудеса.

Глава 19

Явившийся по зову попутчика Максим Петрович новым взглядом посмотрел на попутчицу.

– А о чем вы пишете? – поинтересовался он.

– О жизни.

– А обо мне можете написать?

– Смогу, наверное. Если вы мне о себе расскажете.

– А что рассказать?

– Ну, например, почему вы вдруг решили посетить вашу родину, не предупредив никого.

– Так я ведь хочу, чтобы все было по-настоящему. Не понарошку. Вот я войду в дом и по первой реакции увижу – рады мне или нет.

– И все же вы будто чего-то боитесь.

– Ну да, боюсь. Боюсь увидеть, что никому не нужен и мне не рады. А ведь там моя родина. Дом, где я рос. Дед хату своими руками построил. Отец мой там родился в начале войны. Там наша семейная история творилась. Сейчас там могилы предков – деда, отца, матери, двух бабушек, тетки…

– Ваш дед был кубанский казак?

– Он в станице кузнецом работал до войны. Здоровый, высоченный. Вы на меня не смотрите, я не в него. Я в материну родню пошел, помельче. В первые же дни войны его призвали. Он молодой был, жена беременная дома оставалась. Так вот был с ним случай. Часть попала в окружение, и командир послал моего деда в станицу с одним-единственным патроном. Посмотреть – нет ли немцев. Ну, дед пробрался, спрятался за скирдой и только собрался выглянуть – немец, тоже молодой! Столкнулись нос к носу! Вылупились друг на друга. И за эти несколько секунд оба поняли, что стрелять не будут.

– Значит, выжил ваш предок, если вы мне сейчас эту историю рассказываете? – спросила Виктория. Похоже, рассказ ее заинтересовал.

Сергей отправился за чаем.

– Так вот. Слушайте, как дело было. Когда выбирались из окружения, попали в плен. Отправили их в лагерь. Кто согласился работать на немцев, тех еще кормили. А кто отказался – потчевали баландой из немытых овощей. Дед сразу отказался на фрицев работать и через некоторое время при росте метр восемьдесят пять весить стал сорок килограммов. Короче, дошел до ручки. Попал в больничку лагерную. А там русская женщина-врач, тоже пленная. Стала она его подкармливать да подлечивать. И внушала потихоньку, чтобы соглашался работать – там все же кормят. И убедила-таки. Пошел работать кузнецом, как в станице до войны. Стали кормить. Набрался сил и драпанул.

– Убежал? – ахнула Виктория.

– Убежал, – яростно кивнул Максим Петрович, будто это он не о деде повествовал, а о себе лично. – Свою часть, конечно же, не нашел, попал в чужую. Там проверки начались, то да се…

– Посадили?

– Представьте себе – нет. Бои шли. Послали в самое пекло. А он выжил. Всю войну прошел. И потом вернулся в станицу, но и после не посадили. Так и работал кузнецом до старости. После войны он разыскал ту женщину, медичку. Нарочно ездил в Москву, возил ей какие-то гостинцы. Всегда был благодарен, что она ему вторую жизнь подарила. Восемьдесят шесть лет прожил.

– Ну, это повезло, – вклинился вернувшийся с чаем Сергей. – В рубашке родился.

– Выходит, и сын его, мой отец, в рубашке родился, – усмехнулся Максим Петрович. – Он появился на свет в сорок первом. А когда ему было года полтора, в станице немцы стояли. И в нашем доме тоже. А у нашей бабушки сад был… ну не знаю, как и описать. И жердели, и шелковица, черешни полно, яблок…

– Что такое жердели? – поинтересовалась я.

– Да абрикосы те же, только такие, что сами во рту тают. Ну, это пробовать надо, не опишешь вкус. Так вот, фриц гулял по нашему саду, собирал те самые жердели. Самые спелые выбирал, мясистые. Набрал целую каску и тут же под деревом в саду лег вздремнуть на солнышке. А ребенок, мой батя, тут же гулял без штанов. Изучал, что называется, окружающий мир. Ковылял, ковылял, да и сел ненароком – аккурат в эту самую каску. Подавил жердели-то.

Мать увидела, подхватила ребенка – и в погреб. Только крышку над собой опустила – сверху автоматная очередь. С крышки на них труха посыпалась. Но ничего, фриц, видать, оказался отходчивым. Не стал после докапываться, кто его жердели подавил.

– Чудеса, – покачал головой Сергей.

– У вас, наверное, в семье кто-то верующий был? – спросила я.

– Бабка молилась. И при коммунистах, и при фрицах иконы в красном углу висели.

Когда Максим Петрович замолчал, разговор на какое-то время замер. Каждый думал о своем.

Я, например, вспомнила о Кире, как мать ее оставила в лесу, а тетка подобрала. О том, что мы – не сами по себе, а незримыми нитями связаны с прошлыми поколениями. С родителями, с родителями родителей и дальше, в глубь веков. И что от того, как мы живем сегодня, зависит и чья-то судьба в далеком будущем. Кто-то из наших потомков будет вот так вот рассказывать о нашей жизни попутчикам в поезде.

Или – наоборот – умолчит, потому что стыдно, а то и просто сказать нечего. Или, что еще обиднее, придумает собственную историю о нас.

– Вот я и думаю иногда, – нарушил молчание Максим Петрович. – Дед выжил, отец уцелел тогда, вроде как Бог уберег его для чего-то. Получается, для того, чтобы я на свет народился, жизнь свою прожил. Вот я и думаю теперь – а как я ее прожил? Что было в ней такого, из-за чего стоило на свет народиться? Ну, школа, техникум, армия. В Казахстан попал после армии, там женился, остался, детей родили. Потом как-то незаметно выпивать стал, втянулся… Не видел, как дети выросли. Десять лет назад как очнулся – все, думаю, хватит. Завязал. Глядь – а жизнь-то уже прокатилась! Разве наверстаешь теперь? Как-то все не так. А как надо? Спросить не у кого. Там – все родня жены, а моя-то родня далеко. Да и уж не помнит меня, поди, никто – кто я есть такой…

– Вам не надо переживать, – после паузы сказала Виктория. – Все будет хорошо. Вам все обрадуются.

– Почему вы так думаете?

– Потому что чувствую. Вас родина зовет. Корни ваши зовут вас, значит, вы там нужны.

– Не знаю. Волнуюсь маленько.

Он снова ушел в тамбур.

– Курит много, – заметила Виктория. – Надо бы его как-то отвлечь, что ли?

Но «отвлекли» его не мы. После большой остановки наш пессимист вернулся в купе крайне возбужденный.

– Видали, а? – блестя глазами из-под очков, возмущался он. – Вот жулики! Нашли дурака.

– Да что стряслось, Петрович?

– Вышел на станции покурить. Стою себе, подбегает парень с двумя телефонами в руках: «Мужик, подержи телефоны, я шнурки завяжу».

– А ты?

– Да я даже подумать не успел, как у меня эти оба телефона в руках оказались. Тут налетает на меня другой мужик, за грудки хватает.

– А парень?

– Парня след простыл. А тот заявляет, что это его телефоны, что я их украл. Я ничего ведь не понял, начал объяснять, как дело было. Хорошо, проводница у нас – баба ушлая. Она как толкнет грудью того мужика, телефоны у меня выхватила и тому в морду кинула.

«Я, – говорит, – вас выучила, умников! Жулье!» Ну, я скорее в вагон, а она стала пассажиров загонять и все шумит.

– Знаю я этот фокус, – кивнул Сергей.

– Но почему они именно ко мне подошли? – не мог успокоиться Максим Петрович. – У меня что – лицо такое простоватое?

– Доверчивое, – поправил Сергей. – Ты один курить больше не ходи, меня зови. Я этих жуликов за версту чую. В Ростове картежники зайдут, будут звать в картишки перекинуться. А то еще ходят, просят деньги разменять…

Наш попутчик все же сильно расстроился. Сергей старался повлиять на его настроение и увел в коридор, где они долго стояли и разговаривали.

Оставшись с Викторией, я поняла, что вот подходящий случай спросить необычного человека о чем-то важном. Но все нужные вопросы куда-то смылись, и я не нашла ничего лучшего, как признаться:

– А я тоже думаю когда-нибудь написать книгу.

– О чем же?

Видно было, что поинтересовалась она из вежливости, на самом деле мое признание не вызвало у нее интереса. Я немного напряглась.

– По педагогике. О современных детях и их родителях. Там будут разные истории из моей практики. Может быть, и из маминой. У нас потомственная педагогическая линия.

– Это может быть интересно, – согласилась Виктория.

Ее похвала меня несколько приободрила.

– Я уже и название придумала.

– Какое, если не секрет?

– «Гадание на воске».

– Звучит неоднозначно.

– Но ведь и ребенок – существо неоднозначное. Пока он маленький, душа его как воск, и мы можем лишь гадать, какую форму она примет.

– Могу с вами поспорить, – улыбнулась Виктория. – У меня есть приятельница – воспитатель детского сада. Проработала в саду всю жизнь. Она говорит, что уже по пятилетнему ребенку можно вычислить его будущее. По крайней мере будущего преступника и будущего святого видно сразу.

– Но это крайности. А в основном мир состоит из обычных людей. И все они были детьми. И их личности лепим мы, взрослые!

– Детство – самая важная часть жизни, – согласилась Виктория. – Жаль только, что родители упорно не хотят этого понимать. Что ж, я желаю вам удачи.

Мы говорили долго. Кажется, незаметно для себя я выложила Виктории всю свою жизнь.

Поздно ночью мы провожали Максима Петровича. Одевшись и собрав вещи, он то и дело выбегал курить, а возвращаясь, угрюмо смотрел в темень за окном. На него было больно смотреть.

– Неужели вы совсем-совсем никому не позвонили? – не выдержала Виктория.

– Звонил… соседям нашим бывшим. Но просил родне не говорить. Говорю же – сюрпризом еду.

– Ха! Чего захотел! – воскликнул Сергей. – Это же село! Раз соседям позвонил, они обязательно проболтаются, вот увидишь!

– Да нет же. Обещали молчать.

– Да тебя полстаницы явится встречать, дорогой ты наш! – хохотал Сергей, похлопывая бедолагу по спине.

– Я тоже так думаю, – заверила Виктория.

– Издеваетесь? – угрюмо взглянул на нее «Пуговкин».

– Нисколько. Женская интуиция.

– Подожди, Петрович, так мы с тобой еще к ней в книжку угодим! – подначивал попутчика Сергей. – Ты почитывай на всякий случай…

– Да? – «Пуговкин» немного испуганно покосился на Викторию. Она невозмутимо пожала плечами:

– Как знать…

– Вы только это… Вы не пишите там, как я на эти телефоны попался. Глупо как-то вышло.

– Не знаю, как насчет вас с Сергеем, но вот Светлана точно – героиня романа.

Оба попутчика уставились на меня.

– Почему? – опешила я. – Что вы нашли во мне такое особенное?

– Особенного – ничего. Просто я пишу о женщинах и для женщин. Ваша история показалась мне интересной.

Я ничего не успела ответить на это, мы подъезжали к станции.

Поезд замедлил ход. Пожали руки Максиму Петровичу, Сергей помог ему вынести чемоданы. Мы смотрели, как подплывает к нам низенькое здание станции с двумя желтыми фонарями по бокам, как трепещут матовыми изнанками листьев строгие пирамидальные тополя.

На перроне, ожидая поезда, стояли несколько человек.

Состав остановился, и через минуту мы увидели нашего попутчика. В растерянности он встал посреди перрона, поставил на землю чемоданы и огляделся.

В желтом пятачке станционного света он выглядел как грустный клоун, вышедший на середину арены. Мы втроем с тревогой наблюдали за ним. Но вот нашего попутчика заметили. К нему подошли женщина с мужчиной, что-то спросили, он ответил, и лица всех троих озарила улыбка. Пессимист просиял, всплеснул руками, в круг света вбежал еще мужчина, подхватил нашего попутчика, приподнял над землей. Оба что-то закричали…

– Ну вот, – улыбнулся Сергей. – А боялся, что не обрадуются…

Поезд тронулся, перрон потихоньку удалялся. И пока станция оставалась в досягаемости нашего зрения, мы стояли и смотрели, как группа людей, включающая нашего попутчика, оживленно беседуя, движется по направлению к спящему селу.

А утром на поезд обрушился дождь. Мне даже кажется, что мы просто въехали в этот дождь, как в другое измерение. Вода заливала стекла, хлестала по бокам вагонов. И сколько мы ни продвигались дальше по нашему пути, погода не менялась и просвета не чувствовалось. Не дойдя до нашей станции, поезд остановился и три часа стоял под колпаком дождя. Пассажиры истомились в ожидании. Я уже не знала, чем занять Иришку, и Виктория повела ее знакомиться с пассажирами соседних купе.

Опоздав на три часа, наш состав прибыл на залитую водой небольшую станцию в горах. С гор бежали мощные потоки воды. Я с грустью думала о резиновых сапогах и мамином дождевике, оставленных дома. У меня ведь даже мысли не возникло взять эти вещи с собой.

На небольшой площади возле вокзала стояли автобусы с названиями санаториев и баз отдыха, но трудно было даже представить себе путь до них, который предстояло проделать.

Поезд умчался, оставив нас наедине с дождем. Нет, это был не дождь! Это был настоящий потоп. Хотя даже потоп не помешал напористой стае южных таксистов налететь на нас и взять в кольцо наши чемоданы. Спасибо Сергею – не растерялся, помог нам с Викторией перетащить вещи и найти нужный автобус. Здесь мы в спешке обменялись телефонами и расстались. Пожилой водитель нашего автобуса, по виду грек, признался:

– Сколько живу здесь, впервые такое вижу! Сначала ураган, а теперь – ливень. Месячная норма осадков за три дня!

Пассажиры отфыркивались, ворчали и громко обменивались впечатлениями. Моя дочь прижала нос к стеклу, пытаясь что-то разглядеть за окном, но это было почти нереально.

Автобус прореза#л льющую с неба воду и плыл, как подводная лодка. Дворники на лобовом стекле не успевали разгребать воду. И все же кое-что удавалось разглядеть. Ехали мы по склону горы, вдоль ущелья. Далеко внизу прилепилось селение с низенькими домиками-мазанками. Огороды возле мазанок безжалостно смывало потоками воды. Парень в плащ-палатке сидел на крыше дома и пытался на веревке втащить туда какой-то скарб.

– Папа, мы поедем на водопады? – ныла позади нас чья-то девочка.

– Какие тебе водопады? Тебе мало воды?

– Это не настоящие водопады, – не унималась девочка. – Хочу настоящие! А почему не видно море?

Все хотели скорее увидеть море, но ничего нельзя было разглядеть за сплошным потоком воды.

– База отдыха «Новость», – объявил водитель, и часть пассажиров потянулась к выходу.

А нас повезли дальше. И чем дальше мы продвигались, тем тревожнее становилось на душе.

– База отдыха «Радуга», – объявил водитель и добавил: – Сидите пока.

Мы увидели несколько поваленных деревьев да будку охранника, с двух сторон омываемую потоками воды. Открылась дверь будки, появился человек в дождевике и сапогах. Этот человек стал пробираться к автобусу. Представить было страшно, что придется проделать тот же путь, только с чемоданами и ребенком на руках.

Человек оказался женщиной.

– В «Радугу» есть отдыхающие? – спросила она.

– Мы все здесь в «Радугу»! – ответил грузный мужчина в соломенной шляпе. – Вы принесли нам спасательные жилеты?

– У нас круги надувные есть! – откликнулся сзади кто-то.

– Я администратор «Радуги». Шутки шутками, но небольшой форс-мажорчик все же имеется.

– Да уж видим…

– На территории нашей базы повреждены провода, и электричество временно отсутствует. Поэтому пока мы вас разместим в общежитии социального колледжа.

– Нет, ну нормально! – возмутился мужчина в шляпе. – Приехали, блин, расслабиться.

– Экстрим, – заключила администратор и кивнула водителю.

Кое-кто из пассажиров попытался выступить, на что администратор показала пальцем в небо и провозгласила:

– Все претензии туда.

Недовольные замолчали.

Колледж оказался недалеко. Его двухэтажные корпуса стояли на пригорке среди низких разлапистых южных сосен. К общежитию вела широкая лестница с каменными ступенями, к которой нас подвезли вплотную. Оказавшись в холле, одна стена которого была стеклянной, мы могли наблюдать, как внизу, где только что стоял наш автобус, образовалась настоящая река. Она бурлила, торопилась, унося с собой поломанные ветки, шишки и даже небольшие доски.

Горе-отдыхающих разместили на втором этаже. Нам с дочкой досталась отдельная комнатка, одна стена которой была сплошь оклеена фотографиями мальчиков из «Фабрики звезд». Иришка немедленно принялась их рассматривать. А я стала развешивать промокшую одежду. В окно яростно бился ветер, швыряя горсти воды. До меня вдруг дошло, что за окном – море. Это показалось настолько удивительным, что поначалу я даже не поверила. Море было отчетливо видно за слоем дождя – свинцовое, беспокойное и неприветливое. Оно накатывало упругие высокие волны и швыряло на песок, полностью скрывая его под своей темнотой. Не успевала отползти одна волна, а уже надвигалась новая. Казалось, море злится и ругается.

И все же я невольно позавидовала студентам, которые живут тут круглый год. Ведь они, просыпаясь, первым делом видят море – каждый день разное!

За окном стремительно темнело. Пообедав внизу, в буфете, мы вернулись к себе. Позвонила Виктория и сообщила, что прекрасно устроилась, чудесный санаторий, хорошая комната и пока к ней никого не подселили.

– А вы как? – спросила она.

И тут у меня нервы не выдержали. Я начала всхлипывать и в красках расписывать наши злоключения. Замолчала, только когда увидела – ребенок испуганно слушает меня.

– Вызывайте такси и приезжайте ко мне! – предложила Виктория. – Места всем хватит. Пока там ваши провода починят.

– Я уже никуда не хочу, – призналась я. – По крайней мере выходить под дождь – точно.

После разговора с Викторией стало совсем тоскливо. И зачем я притащилась с ребенком в эту Тмутаракань? Путевке обрадовалась! Вот еще, пожалуй, заболеем тут…

Уже совсем стемнело. За окном вдруг громыхнуло так, что стекла зазвенели. Вдалеке над морем тьму прорезала синяя молния. Погас свет. Я выглянула в коридор. Мимо промчалась наша администратор, на ходу предупреждая о том, что пользоваться сотовыми телефонами в грозу опасно для жизни. Она стучалась во все двери и повторяла одно и то же.

– Что ж, – бодро сказала я Иришке, – бабушке сегодня звонить не будем.

Мы забрались под одеяло, Иришка прижалась ко мне и быстро уснула. А я все вглядывалась в тьму за окном. Это было жуткое кино. Возникло ощущение, что настал конец света. Вода, обрушивающаяся на колледж, вела себя столь неистово, что мне казалось – мы плывем и дом уносит в воды бескрайнего моря. И мне так не хватало Игоря, будто у меня отняли часть меня. Будто я не вся сейчас была на этом уносящемся в море корабле, а только часть. Да и та – не самая лучшая. Жалкая, беспомощная, испуганная часть моего «я».

Хотелось плакать или хотя бы кому-нибудь пожаловаться. Но кому? Люди разбежались по комнатам и притихли. Даже недовольного голоса грузного мужчины не было слышно.

Ближе к утру шум дождя принял иное звучание, стал будто бы ровнее, и я незаметно для себя наконец уснула.

А проснулась от бьющего в глаза солнца. На стекле окна не осталось ни капли воды.

– Иришка! Мы проспали завтрак! – спохватилась я.

Моя дочь первым делом вскарабкалась на подоконник и прижалась лбом к стеклу. Синяя гладь воды вдали излучала спокойствие. Будто и не было накануне этого чудовищного шторма, и море не бросалось на берег, стремясь захватить как можно больше территории. Безмятежное и невозмутимое, оно игриво набрасывало на берег легкую пену своих малых волн. Иришка смотрела за окно, распахнув глаза.

– Это море, – сказала я. – Тебе нравится?

Моя дочь, казалось, не слышала меня. Спрыгнула на пол и поскакала к двери.

За завтраком нам объявили, что ночью база отдыха «Радуга» пострадала от стихии еще больше, и теперь нас будут расселять по разным санаториям.

Все снова начали возмущаться, а я уже не знала – радоваться или огорчаться новым обстоятельствам. Мне хотелось оказаться дома и никакого моря уже не нужно было.

Всем велели собраться в холле с вещами. Мы стояли как переселенцы или беженцы из района стихийного бедствия. Мужчина в соломенной шляпе все кому-то грозился судом, требовал компенсации. Его дочка снова канючила – про море и водопады.

А моя Ира стояла у стеклянной стены и наблюдала, как по крыльцу прогуливаются голуби.

Наконец появилась администраторша со списком. Все стали громко выражать недовольство и жаловаться.

– Граждане отдыхающие! Попрошу тишины.

Народ не сразу затих, но наша руководительница неумолимо дожидалась полнейшего внимания.

И вот в момент, когда наконец наступила эта полнейшая тишина, чей-то ребенок громко позвал:

– Папа!

Все обернулись, кроме меня.

– Папа! – настойчиво повторил тонкий голосок.

Администраторша уставилась на меня:

– Это, кажется, ваш ребенок?

Я машинально оглянулась.

– Папа! Папа! – говорила моя дочь и шлепала ладошкой по стеклу.

Папа!

Я застыла – ни жива ни мертва. Это говорила моя Иришка!

Все это слышали! Это не могло быть ошибкой или слуховой галлюцинацией! Я оглянулась на людей, плохо скрывая свою гордость и свое счастье.

– Успокойте ребенка, – повторила администратор. – Я должна зачитать список.

Подлетев к Иришке, я подняла ее на руки и затормошила:

– Что ты сказала, малышка? Повтори!

И тут я увидела Игоря.

Он стоял внизу, на площадке у начала каменной лестницы, и расплачивался с таксистом.

Иришка показала пальцем и повторила:

– Папа!

– Пальцем показывать нельзя, – сказала девочка, которая хотела на водопады.

Я вылетела вместе с дочерью на крыльцо. Иришка вырывалась, желая скорее бежать вниз. Я поставила ее на мрамор крыльца. Игорь стоял внизу и, близоруко щурясь, неуверенно осматривался. Он не видел нас.

– Папа! – неуклюже прыгая по ступенькам, повторяла Иришка.

Ступеньки были мокрыми. Кое-где в углублениях скопились настоящие лужи. Дойдя до середины, наша дочь остановилась, не решаясь наступить в лужу. Игорь уже видел дочку, но все еще не верил своим ушам, как и я в первые секунды.

Он стоял внизу и ждал, что будет дальше. А я стояла наверху и тоже ждала.

Иришка не растерялась.

– Папа, иди сюда! – четко попросила она.

И он побежал, перепрыгивая через ступеньки, попадая в лужи и не обращая на это никакого внимания. Он подхватил нашу дочь и подбросил высоко, как делал это обычно у нас дома.

– Иришка! Я тебя люблю! – кричал он, стоя посреди глубокой лужи. – Тебя и маму!

А Иришка смеялась и пыталась ухватиться рукой за его волосы.

– Тетенька, а почему вы плачете? – раздался рядом со мной голос знакомой девочки. Ее отец в соломенной шляпе вытаскивал на крыльцо чемоданы.

– Хочу увидеть водопады, – улыбаясь сквозь слезы, ответила я.

Как это ни смешно, но на водопады мы все же поехали! Через неделю. И конечно же, встретили там мужика в соломенной шляпе и его настойчивую дочку, а также Викторию и даже Сергея. Мы со смехом вспоминали злоключения первых дней на юге, ураган и наводнение. Следов-то почти и не осталось! Потоки воды как-то враз прекратились, лужи высохли уже на другой день, базу отдыха «Радуга» довольно быстро привели в порядок, и нашей семье достался приличный коттедж в сосенках.

Мы были счастливы в эти дни. И я уже по-другому смотрела на стихийное бедствие, в эпицентре которого довелось побывать. Ведь если бы не ураган…

Как оказалось, Игорь случайно увидел репортаж о нем в новостях, потом залез в Интернет и узнал подробности, а именно – увидел кадры нашей разрушенной базы с поваленными деревьями. Там еще говорилось об автомобильной аварии в тоннеле и о пострадавших пассажирах. Об этой аварии я узнала позже, она, оказывается, произошла в те же дни, недалеко от курорта. Так вот – после того, что увидел в репортаже, мой муж примчался в аэропорт и случайно успел на самолет, в салоне которого оставалось лишь одно свободное место. Прилетев в Москву, он узнал, что все рейсы в южном направлении откладываются на неопределенное время из-за непогоды. Он помчался из одного в другой аэропорт и как только вошел в здание аэровокзала, объявили посадку на рейс до Краснодара. Он едва успел купить билет… Случайно…

Но мы-то знаем – случайностей не бывает! Все происходит не без воли Великого Режиссера…

В самолете он все пытался понять – что же мешало нам быть вместе? Вся наша жизнь уместилась в те два часа, которые самолет прорезал облака от Москвы до Черного моря.

– Понимаешь – все ерунда! – убеждал он меня в шумном холле, заставленном чужими чемоданами. – Все – ерунда, кроме того, что мы должны быть вместе.

Вот так. Чтобы это понять, нам понадобился потоп. Хорошо еще, что не всемирный.

Ночью, в своем коттедже, лежа на широкой кровати и слушая близкий шум волн, мы мечтали о будущем.

– Хочешь, бросай свой интернат, – предложил Игорь. – Я теперь прилично зарабатываю. Можешь сидеть дома с дочкой, готовить ее к школе…

Я молчала. Прислушалась к себе. Представила свой класс – всех своих теперь уже третьеклассников. Ширяева с хитрым прищуром глаз и хулиганской ухмылкой, Скворцова – серьезного и недовольного, Юлю Зуйко с ее удивленными глазищами, умного наблюдательного Сашу Шадта… Зажмурилась и покрутила головой.

– Не могу. Обещала доучить их до пятого класса.

– Что-то изменилось?

Мой муж приподнялся на локте и заглянул мне в глаза. Когда он так смотрит, у меня всегда что-то обрывается внутри и куда-то летит.

– Наверное, изменилось… – согласилась я. – Прежде всего – я сама.

– Ты изменилась, – согласился мой муж. – Ты стала какая-то невозможно красивая…

Когда он так говорит, то я… Впрочем – не важно. Вы и сами можете догадаться.

А ровно через год, когда уже и наш отдых на юге, и все описываемые здесь события заслонили собой другие, многое ушло на второй план, мне пришло письмо.

Письмо прибыло по «электронке», и было оно от Виктории! То, что она помнит меня, Иришку и все, что я ей рассказывала в поезде, так удивило меня, что я тут же на радостях уселась сочинять ответ. И письмо у меня получилось довольно внушительным. Привожу его без сокращений.

«Дорогая Виктория!

Очень рада была получить от Вас весточку! А мы все читаем Вашу новую книжку. Приходится занимать очередь – сначала прочитали мама с Кирой, потом перехватила тетя Таня, ну а где тетя Таня, там и Ксюха. Потом книгу заняли Горины, читали вслух для Ники. А уж я добралась только после Лены и потом все выходные не занималась никакими делами. Только читала. Как замечательно, что у главной героини все сложилось хорошо! Я так за нее переживала… А мама даже плакала. Зато Кира говорит, что так бывает только в книжках, а в жизни все зависит от нас самих. И что нужно слушать не друг друга, а стараться расслышать голос Бога. Тогда можно уберечь себя и близких от беды. Знаете, моя бабушка очень изменилась за последний год (а год у нас в семье считается с сентября по июнь). Она стала как-то тише, что ли? С ней стало легче всем, не только мне. Даже Игорь это заметил. Он теперь уже не отлынивает от наших больших семейных мероприятий в доме родителей.

Виктория, я попробую отвечать на Ваши вопросы по порядку. Итак, в семье у нас все о'кей. Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! Ира говорит так много, что иногда хочется попросить: „Доченька, помолчи!“

Кира добросовестно с ней занимается. Они учат стихи. Моя дочь знает наизусть „Лукоморье“ и „Тараканище“. За минувшую зиму Кира и Ира очень сдружились. Игорь зовет их „сладкая парочка“.

Лена работает у Ксюши, и, по-моему, неплохо справляется. Ксюха погрузилась в работу и жалуется, что на личную жизнь времени не остается. Теперь у нее работает еще и Женя. Моя подруга приняла его на должность юриста. Кажется, у него роман с Леной. Но может быть, мне только так кажется? Лена молчит как партизан.

Мама и папа оформили опеку над Кариной и перевели ее в другую школу, поближе к дому. Дома Карина ведет себя очень даже прилично. Играет с Кирюшей в школу – учит его читать и писать.

В новой школе, правда, на нее жалуются, но моих родителей этим не напугать. Они люди старой закалки, так просто не сдаются.

А Ника стала сидеть. Передвигается по дому в инвалидном кресле, но доктор говорит, что это уже большой прогресс. Элла сама делает ей массаж, занимается с ней лечебной физкультурой, используя для этого каждую удобную минуту. Элла, по-моему, решила поставить дочь на ноги во что бы то ни стало. Ее упорству можно позавидовать. Думаю, у нее все получится. Тем более она не одна упорствует в этом стремлении. Часто, когда иду в гости в Поле Чудес, вижу, как Солодовников прогуливает Нику в ее кресле до самого леса. Вид у него при этом самый счастливый.

Вы спрашиваете об Анжеле. Мы с ней очень сблизились за этот учебный год. И по работе, и так. Можно сказать – стали близкими подругами. Очень хотелось бы написать, что у нее все хорошо. Что муж выздоровел, а все остальное выправилось само собой. Но увы, проблем у Анжелы, к сожалению, только прибавилось. Свекор теперь решил отсудить у нее квартиру. Он считает, что им с дочкой достаточно однокомнатной. Чем все это закончится? Думаю, это будет история длиною в жизнь.

Из интерната я так и не уволилась. Мои ученики теперь уже перешли в четвертый, забот с ними хватает по-прежнему. У Скворцова мать лишили родительских прав. Младенца отдали в Дом малютки, а Паша теперь всегда живет в интернате, даже на каникулах. Стал замкнутым, колючим. Стараюсь ладить с ним – пока мне это удается. Ширяев совсем от рук отбился, уже в детскую комнату милиции попадал. Что же делать? Стараюсь понимать их, быть рядом. Надеюсь благополучно довести всех ребят до окончания начальной школы. А там…

Игорь намекает, что Иришке неплохо бы иметь братика или сестричку. Я не против. Но осуществление этих планов постараюсь отсрочить до окончания следующего учебного года.

Чуть не забыла! Недавно по телевизору мы увидели Айка. В международных новостях, в сюжете о боевиках. Я сначала ничего не поняла. Горин позвонил и кричит: включайте новости!

Мы включили. Там показывают сюжет: где-то на Востоке разоружили банду боевиков, есть убитые и раненые. И среди убитых Рома узнал Айка, бывшего водителя Черновых. Игорь тоже его узнал, а я не успела рассмотреть. У меня всегда реакция немного замедленная.

Весь вечер после этого сюжета было немного не по себе. Как будто холодом подуло с гор. С тех, что мы видели в сюжете. Или с тех, что темнеют за БТР на армейском снимке покойного Чернова. Честно говоря, мне жаль Айка. Кира говорит, что он сам выбрал такую жизнь. Ведь если бы Айк не стал мстить, а простил бы Вадика…

Рома сказал, что не жизнь он выбрал такую, а смерть.

А как же тогда Великий Режиссер? Его сценарий? Получается – сценарий сценарием, а выбор всегда остается за нами.

В этом вся фишка жизни – выбор мы делаем сами. Всегда. Вносим свои поправки в сюжет.

Я Вас еще не утомила нашими новостями? Впрочем, кажется, они все и кончились. Завершаю повествование – Игорь уже стоит у меня за спиной и целится занять на весь вечер компьютер. Все как обычно!»

Content

Алина Знаменская
Свидетельница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19