Сергей Зверев

Принцип мести

Часть 1

Я взглянул на свои командирские: цифра в окошке показывала, что до конца света, если верить предсказаниям астрологов, осталось всего одиннадцать дней. Стрелки часов замерли где-то в районе пяти. Это означало, что до конца смены целых два с половиной часа. Я готов был безжалостно вычеркнуть их из своей жизни, даже ценой приближения апокалипсиса.

Служба в офисной, или, как ее еще называют, «столбовой», охране весьма муторное дело. Весь день ты стоишь на входе, словно каменное изваяние, а мимо тебя снуют посетители и клерки, едва ли подозревающие о том, что ты существо одушевленное, но опасливо тебя обходящие, поскольку идол, караулящий «калитку», вооружен. Мне говорили об издержках этой профессии, и с течением времени я стал ощущать их на себе: настроение мое перед заступлением на пост падало, затем наступала «агрессивная депрессия»: я проваливался в какую-то черную пустоту, и бороться с этим состоянием было практически невозможно.

Но мне не приходилось выбирать. После неудачи с «Приват-сервисом» у меня уже не было никакого желания тащить на себе такой неподъемный груз, как детективное агентство. Попытка открыть охранное предприятие также не увенчалась успехом: мои спарринг-партнеры по школе боевых искусств уже заполнили эту нишу – часть из них стала «чохами», частными охранниками, часть подалась в криминал, остальные, такие же неприкаянные, как и я, в поисках возможности хоть как-то подзаработать, соглашались на все. «Крыш» было так много, что если бы какой-нибудь художник вдруг задумал графически изобразить, к примеру, систему безопасности «Лира-банка», в котором я подвизался, у него получилась бы пагода.

Место охранника я получил случайно: как-то, зайдя в валютный отдел, чтобы поменять на рубли последнюю сотню баксов, я столкнулся в дверях с начальником секьюрити и попросил у него закурить. Надо сказать, после известных событий на теплоходе «Гермес» лицо мое изрядно пострадало, превратившись в наглядное пособие для кружка челюстно-лицевой хирургии; многочисленные шрамы и отметины придавали ему своеобразный криминальный шарм, отчего моя природная ласковость едва ли угадывалась за угрюмым фасадом, а слегка вздернутый нос говорил не о чувстве юмора, а о садистских наклонностях. Поэтому, когда я обращался к незнакомым людям с вопросом или какой-нибудь пустяковой просьбой, реагировали они, как правило, нервно.

Начальник секьюрити торопливо полез в карман за сигаретами, а потом вдруг спросил, где я работаю и не хочу ли пройти собеседование на предмет трудоустройства. После беглого изучения моих анкетных данных он предложил мне войти в штат «столбовой» охраны с зарплатой 150 – 200 долларов в месяц. Для меня это были приличные деньги, и я без всяких предварительных условий согласился, хотя, как выяснилось позже, любая операционистка «Лира-банка» получала на порядок больше.

А потом потянулись серые безликие дни, стояние на часах и невыносимо долгое ожидание какого-то хронически запаздывающего чуда. Или катастрофы. Ведь отсутствие перемен к лучшему чем-то сродни катастрофе.

Я в который раз взглянул на часы и постарался абстрагироваться от окружающей меня действительности. Еще два часа. И одиннадцать дней. Весьма утомительное это занятие – ждать конца света. Даже если он действительно наступит и предсказательский зуд многих поколений облечется в библейское пророчество. Но сколько было их, предсказаний, полчища Нострадамусов предвещали тьмы апокалипсисов, а «Лира-банк», чтоб ему лопнуть, как стоял, так и стоит. Атака Юпитера кометой Шумейкера закончилась ничем. Последняя надежда на метеорит, который, по последним научным данным, должен шлепнуться на головы беспечных парижан. Учитывая погрешность в расчетах, можно предположить: в самый последний момент он круто изменит свою траекторию и по закону подлости рухнет на наш многострадальный город...

Я поймал себя на мысли, что уже почти хочу этого. Чего угодно, лишь бы не торчать истуканом перед дверью и не пялиться на плакат с надписью «Соразмеряйте свои потребности со своими возможностями», на котором изображен рыбак с удочкой, восседающий на огромной рыбине, заглатывающей крючок.

Да, сегодня мир готов ко второму пришествию Христа меньше, чем когда бы то ни было, но больше, чем когда бы то ни было, готов к Армагеддону.

Я боролся с пустотой, пронизывающей меня, подобно болезнетворным бактериям, всеми доступными мне способами, но все было тщетно. Афоризмы не рождались, легкость и изящество слога, тонкая лисья усмешка на кончике пера – все эти вольтерьянские штучки не вытанцовывались. Когда-то мне удавалось совмещать чтение Библии с торговлей бананами в подземном переходе, однако в банке было строжайше запрещено заниматься самообразованием в службное время, и потому любая литература автоматически попадала в разряд крамольной. Единственным моим собеседником, оппонентом и психоаналитиком был я сам. «Будь глубже своего ума, – советовал я себе, – мудрее своего характера, дальновиднее своей интуиции. Ты не можешь допустить, чтобы с тобой случилось несчастье, постигающее всех – быть одним из многих. Будь Вселенной, себя познающей...»

Мимо меня, мимо Вселенной, себя познающей, протопали, даже не взглянув, два гиппопотама при галстуках.

– Недавно Демидович провел тендер между пятью фирмами, торгующими фанерой, – сказал один из них.

– Пошел ты со своим Демидовичем и со своей фанерой в задницу, – беззлобно отозвался другой. – Я хочу отдохнуть хоть пару недель...

У всех свои проблемы. В августовскую жару пик деловой активности, как известно, спадает. А проблемы остаются – как обнаженные ребра коралловых рифов. Кому-то они не дают покоя даже в отпуске. Большие деньги – большая радость.

Я подошел к зеркалу и попытался придать своей хмурой физиономии оттенок самодостаточности, присущей швейцарам и охранникам крупных фирм. Образина, взглянувшая на меня из зеркала, обдала меня такой смертной тоской, что мне сразу расхотелось гримасничать. Хорошо быть мертвым и лежать на пляже.

Из умывальника, расположенного в коридоре, вышла смазливая операционистка. Ее крохотные ладошки работали как пропеллеры.

– После мытья рук нельзя стряхивать воду на пол, – сказал я, – меня еще бабушка учила.

– Это почему же? – холодно осведомилась она неожиданно низким грудным голосом.

– Есть такая примета: от этого черти плодятся.

Она пренебрежительно пожала плечами и, ни слова не говоря, удалилась в операционный зал. Я еще не совсем освоился с банковской табели о рангах. Что ж, эта фея из компьютерного домика прозрачно намекнула мне, кто есть кто. Соблазнить ее на ближайшем междусобойчике было делом моей чести. Думаю, жена одобрила бы мой выбор и сочувственно отнеслась к побудительным мотивам, которыми я при этом руководствовался.

Не в силах более находиться в душном закрытом помещении, я вышел на свежий воздух и остановился на гранитных ступенях, ведущих к главному входу. Над моей головой ослепительно сияла золотая лира. Прохожих было мало. По противоположной стороне улицы пробежала длинноухая дворняга. Возле маленького продуктового магазинчика собака замедлила ход и посмотрела на висящий снаружи замок. «Закрыто», – подумала она. «Почему так рано?» – задался вопросом я, но ответа не нашел. Какая-то пожилая женщина с внешностью домохозяйки спросила меня, как пройти в народный суд.

– Насчет алиментов, – зачем-то уточнила она. – Сноха замудохала.

Я объяснил ей. Она ушла. Затем из-под помпезного античного портика служебного входа выскочил председатель правления банка, востроносый господин с вытянутой шеей, и прямиком направился к своему автомобилю – «Мерседесу» цвета индиго с круглыми фарами. Дюжие телохранители бежали за ним, как юные натуралисты за редким экземпляром местной фауны. Глава «Лиры» обошел машину и с удовольствием покачал ее, опершись руками о багажник. Казалось, еще немного, и он приступит к подготовительным ласкам с тем, чтобы в дальнейшем довести ее до оргазма. Я давно заметил: есть такой тип мужчин. Отношения с женщиной они склонны проецировать на личный автотранспорт. Их жены почти стопроцентно ревнивы.

Банкир не удостоил меня своим драгоценным вниманием: он нечасто снисходил до обслуживающего персонала и уж тем более не опускался до общения с простыми охранниками. Когда «Мерседес», удивленно взирая на мир выпученными глазами, укатил, я вновь погрузился в душевную кому. Обычное состояние обычного человека – безмыслие, в лучшем случае манипулирование озвученными картинками ближайшего прошлого или воображаемого настоящего. Я давно заметил: процесс мышления начинается только по принуждению или по конкретному поводу. Председатель правления банка Дробышев Алексей Дмитриевич со своей навороченной тачкой занимал меня мало. И вообще, плевать я хотел на его тачку.

Я ничего не жду, ни на что не претендую. Просто хочу понять, куда я попал тридцать три года назад. В моем возрасте сын плотника из Назарета создал величайшую религию на земле, а Будда уже совершил большую часть своих аскетических подвигов. Впрочем, я не об этом. Человечество есть волна, бегущая к земле обетованной...

За моей спиной раздался характерный щелчок. Кто-то снял пистолет с предохранителя? Моя рука машинально потянулась к наплечной кобуре. Я медленно повернул голову и увидел слегка подержанную, но все еще привлекательную блондинку с пышными волосами, которая тщетно пыталась добыть огонь из зажигалки со сбитым кремнем. К ее полным чувственным губам, накрашенным ярко-красной помадой, прилипла сигарета. Наверное, если бы Мэрилин Монро благополучно вышла замуж, она выглядела бы такой же усталой. Хотя и менее вульгарной. Наверное, всю жизнь эта блондинка мечтала купаться в роскоши, а когда ее мечта осуществилась, обожралась своим счастьем. Небрежно висящее на бретельках слегка помятое «простенькое» платьице за тысячу долларов подтверждало мою догадку.

– Чего уставился? – не презрительно, а как-то даже полупрезрительно проговорила она. – Помоги даме прикурить.

– Эта сигарета очень идет вам, – сказал я, не обращая внимания на ее тон. – Но если бы я был волшебником, я превратил бы ее в орхидею.

Черт меня дернул флиртовать с ней. От бесконечного стояния в «привратницкой», от этого постылого времяпрепровождения сатанеешь настолько, что готов уже на все, даже на заигрывания с богатой женщиной бальзаковского возраста. Лень – двигатель прогресса, скука – двигатель любви. Впрочем, в моем случае это чувство в его наиболее распространенной – поверхностной – форме имеет под собой несколько иное основание: если я осмеливаюсь любить, то я бросаю вызов той жизни, которая каждый день склоняет меня к ничтожеству.

Блондинка смерила меня долгим изучающим взглядом, повертела сигаретой и, немного подумав, бросила ее на тротуар.

– Почему ты торчишь на улице, а не внутри, как это положено по инструкции? – вдруг поинтересовалась она неожиданно властно.

– А вы что, новый начальник службы безопасности?

– Не твое дело.

После этой фразы мне окончательно расхотелось флиртовать с ней. Пусть годзилла выдумывает для нее комплименты и упражняется в галантности. Кто она такая? И почему так разговаривает со мной?

– Я иногда спрашиваю себя: а что, распоряжение начальства разве не повод задуматься? И прихожу к печальному выводу. Увы, не всегда.

На всякий случай я решил быть необидчивым и предельно толерантным.

– Это почему же?

– Внутри помещения обзор ограничен. Чтобы владеть обстановкой, мне нужно видеть все.

– Ладно, расслабься, – милостиво разрешила она. – Духота какая, с ума сойти. На меня жара действует отупляюще. Вообще жаркая погода.

– А на меня всякая погода действует отупляюще.

– Вижу, парень ты неглупый, проехаться по ушам умеешь. Ты давно здесь работаешь?

– Ваши документы...

– Что? – опешила она.

– Должен же я знать, кому выбалтываю секреты фирмы. Может, вы промышляете финансовым шпионажем или готовите покушение на моего шефа. У вас в корсете нет отравленного кинжала?

– Значит, ты здесь недавно, – усмехнулась она. – А кем до этого работал?

– В графе «Разное». Вообще-то моя основная специальность – ваятель женских грез. Я помогаю ненадолго забыться. На большее в этой жизни рассчитывать нельзя.

Она взглянула на меня по-новому, сквозь нежную дымку своих серо-голубых глаз.

– А телохранителем ты когда-нибудь был?

– Да. Уитни Хьюстон осталась мной весьма довольна. Мы с ней даже снялись в фильме с одноименным названием. Ладно, пойду немного по коридору погуляю, от рук отобьюсь, – сказал я, открывая входную дверь с эрмитажной ручкой.

– Стой, ты куда пошел? Ты не туда идешь. Садись в автомобиль.

Она уже диктовала мне свою волю. Кому это может понравиться?

– Попрошу обращаться со мной, как с ценным железнодорожным грузом, – сказал я спокойно и одарил ее вежливой ледяной улыбкой.

– То есть?

– Не переправлять толчками, не пропускать через горки.

– Не ершись. Я просто хочу знать, что ты собой представляешь.

– Мне известна разница между контрольным выстрелом и предупредительным.

С этими словами я закрыл за собой дверь. Перед зеркалом мне захотелось продублировать свою вежливую ледяную улыбку, но получилось совсем не то, что я ожидал увидеть. Я назвал бы эту мимическую композицию «рабочим оскалом секьюрити». Глупый разговор. Да и как еще может вести себя мужчина со слаборазвитой инфраструктурой (дом – работа без вариантов) с богатой женщиной? Обычный выпендреж, натужное остроумие и мучительное желание казаться значительнее, чем ты есть на самом деле. Но я не выгибал спину, не заискивал, когда меня гладили по головке, не бросался на все блестящее и не ловил вожделеющим взором волшебный миг удачи. Может быть, это и есть то, что мы называем достоинством.

* * *

Как говорил знаменитый сыщик Ниро Вульф, распоряжаться событиями мы не можем, но должны делать так, чтобы они происходили. Оказывается, пять минут досужей болтовни с состоятельной дамой могут значить для карьеры рядового охранника больше, чем годы упорных тренировок и все его предыдущие заслуги. Мои профессиональные качества не интересовали никого – решающую роль в продвижении по службе сыграла моя способность говорить женщинам приятные, ласкающие слух вещи. Поэтому когда на следующий день я занял свой пост, начальник службы безопасности огорошил меня известием:

– Ты здесь больше не работаешь.

И ухмыльнулся – широко и многозначительно.

– То есть как? – спросил я, испытывая нарастающую внутреннюю потребность встать на дыбы.

– Ты переведен в «личку».

Это означало, что с сегодняшнего дня я стал телохранителем со всеми вытекающими отсюда последствиями – новый босс, новая зарплата, новый график работы, ну и, конечно же, новые заморочки.

– И знаешь, кого ты будешь оберегать от дурного глаза?

– Начальника валютного отдела? – предположил я в шутку.

– Бери выше. Жену Дробышева.

Услышав фамилию председателя правления банка, я сразу сообразил, с кем имел дело вчера и кому так опрометчиво представился «ваятелем женских грез».

– Получать будешь от пятисот и выше. Но дамочка не подарок. Никто больше двух недель не выдерживает.

– Если она попросит потереть ей спинку в джакузи, я возьму расчет...

– Нет, тут другие прибамбасы. Очень капризный характер. И самое главное – у нее куча денег и масса свободного времени. Баба просто с жиру бесится – магазины, презентации, казино... Сам понимаешь, дорвалась до сладкой жизни.

– Понимаю, – сказал я, не зная, радоваться мне или печалиться ввиду такой перспективы.

– Что я должен делать? Куда бежать, за что хвататься?

– Езжай прямо сейчас по адресу...

Начальник службы безопасности протянул мне желтый приклейной листочек с домашним адресом и пожелал ни пуха ни пера.

Спустя полчаса я подошел к огромному, напоминавшему нагромождение сказочных теремов дому, построенному по спецзаказу нескольких сверхбогатых семей, и нажал кнопку домофона. Дверь мне открыл вахтер с бицепсами Шварценеггера. По внутреннему телефону он связался с госпожой Дробышевой и, получив подтверждение, предложил мне подняться на третий этаж. На лифте.

– Спасибо, я пешком.

– Здесь нет лестницы.

– А если я застряну?

– Лифт имеет автономный источник питания.

– Хотел бы я работать в этом доме лифтом...

Жена банкира встретила меня так, словно я был мелким домашним животным, которому не разрешается запрыгивать не диван, лежать на подушках и грызть веточки герани. Своим подчеркнуто пренебрежительным отношением к моей непритязательной особе она сразу поставила меня в определенные рамки, выходить за которые я не имел права.

– Найди музыку, – сказала она, даже не поздоровавшись со мной.

Я мельком взглянул на горы аппаратуры, встроенной в темно-вишневую стенку, и без труда отыскал ручку настройки радиоприемника. На розовом стеганом халате своего «объекта» я старался не акцентировать внимание. Человек, для которого я пустое место, сам является для меня таковым.

– Как говорил один ди-джей, музыка стимулирует работу слухового аппарата, – заметил я мимоходом.

– Дурак твой ди-джей.

Из динамиков полилась медленная расслабляющая музыка изумительной красоты.

– Оставь. Будем считать, что с первым заданием ты справился.

– На сегодня я могу быть свободен? – учтиво поинтересовался я.

На сей раз она жестко сфокусировала на мне свой взгляд. В нем сквозило недовольство. И ни намека на улыбку.

– Будешь шутить, когда выполнишь остальные тридцать три.

Она опустилась в кресло, обитое тканью с узором леопарда (я не удивился бы, окажись она действительно шкурой леопарда), и на миг закрыла глаза. Потом широко распахнула их и судорожно, словно утопающий, заглатывающий порцию воздуха, вздохнув, сказала:

– У нас еще есть сорок минут перед тем, как отправиться в супермаркет и дом моделей. Расскажи мне о себе.

– Зачем? Вы уже наверняка навели обо мне справки.

– Между анкетой и человеком дистанция огромного размера. Не тяни, все равно я выужу из тебя всю информацию.

Я в двух словах рассказал ей, где родился и где крестился. Она иногда перебивала меня, уточняя кое-какие детали.

– А слабости у тебя есть? Спиртное, наркота, женщины? – поинтересовалась она.

– Есть. Как бывший военный я хорошо ориентируюсь в пространстве. Однако у меня слабо развит абстрактно-логический аппарат.

– То есть?

– Не понимаю, зачем я вам нужен. Ведь вы даже не удосужились посмотреть меня в деле.

– Главное, не кулаки, а голова. А с головой у тебя все в порядке. С головой ты дружишь.

За эту характеристику я мысленно поставил ей арабскую цифру «пять». Но экзаменовка продолжалась.

– Чем ты занимаешься в свободное время? У тебя есть хобби?

Я перебрал в уме все свои увлечения за последние десять лет и не нашел ни одного, достойного упоминания и хотя бы приблизительно подходящего под это определение. Библия, восточные единоборства и коллекционирование солдатиков не в счет. Приключения? Их было более чем достаточно, хотя к моим нынешним обязанностям они отношения не имели.

– Мое единственное хобби – работа, – бодро доложил я.

Пожалуй, так оно и было: работа постепенно превращалась для меня в дурацкий смысл дурацкой жизни и вытесняла все иные потребности.

– Будешь крутить хвостом, пойдешь туда, откуда пришел и даже дальше, – прищурившись, сказала она.

– Люблю делать что-нибудь по дому, своими руками, – честно признался я. – Затирку окон, например...

– А это еще что такое?

– Конопатка оконных рам паклей, смоченной в цементном молоке.

– Что еще?

– Демеркуризация люминесцентных ламп и ртутьсодержащих приборов, ремонт зонтов и вставка змеек, изготовление домашней мебели – шкафов, книжных полок, табуретов. Из подручных средств.

Я не стал добавлять, что мое самое любимое занятие – лежать на диване и препарировать время, разгадывая его загадку и разрабатывая способы бегства от него. Думаю, мое признание было бы неправильно истолковано.

По радио зазвучала реклама бензовозов из Пензы. Я подошел к музыкальному центру и крутнул ручку настройки. Комната наполнилась звуками рок-н-ролла.

Она молчала, думая о чем-то своем и сосредоточенно глядя в окно, наполовину прикрытое жалюзи. Настал мой черед обратиться к ней с вопросом.

– Как мне прикажете обращаться к вам? Я до сих пор не знаю вашего имени.

– Называй меня Светлана.

– Странно.

– Что тут странного?

– Мою жену зовут так же.

– Впредь постарайся не путать дом с работой, а меня – со своей женой.

Я почувствовал, как передо мной опустился полосатый шлагбаум и перевел дух. Это многое упрощало – круг моих обязанностей обозначился, и сводились они лишь к обеспечению ее личной безопасности, не считая мелких текущих поручений. Что, собственно, и требовалось доказать.

– И последнее, – подвела черту Светлана. – Ты можешь гарантировать, что со мной в твоем присутствии ничего не случится?

– Вы не могли бы выражаться поконкретнее?

– Не могла бы. Я спрашиваю – ты отвечаешь.

– Такой гарантии не даст вам и сам Господь Бог. Черный ворон тоже смертен.

– Что ты хочешь этим сказать?

– При хорошо организованном нападении погибают все: и «объект», и его телохранители, сколько бы их ни было.

Она задумчиво покачала головой, как бы взвешивая шансы сохранить свой покой в первозданной чистоте и девственности, и деловито произнесла:

– Вот ключ от гаража, вот от машины. Гараж в подвале. Через пять минут выезжаем. Ты водил когда-нибудь «Крайслер»?

– В автошколе ГАИ, – сказал я.

Она не уловила иронии в моих словах и вряд ли даже расслышала их. Мысли ее были заняты предстоящими покупками.

Кое-как выполнив ее второе поручение, я припарковался во дворе и в ожидании своего «объекта» откинулся на спинку водительского кресла. За штурвалом «Крайслера» мне еще сидеть не приходилось. Жизнь сделала ослепительный вираж, смысл которого был мне еще неясен. Энтузиазма по этому поводу я не испытывал, хотя мое туманное будущее представлялось мне интересным и вызывало жгучее любопытство. Сменив свой скромный костюмчик на что-нибудь более приличное, я мог бы, пожалуй, производить впечатление приличного человека. Вот только на кого и зачем? И нужно ли это мне?

Спустя полчаса Светлана соблаговолила спуститься вниз, оставив свои апартаменты под попечительство вахтера с рельефной мускулатурой, и села в автомобиль.

– «Звездный», – бросила она.

И мы поехали в «Звездный», самый навороченный супермаркет в городе, где она обычно делала покупки.

При выезде из арки я краем глаза заметил движение на обочине – за нами увязался какой-то невзрачный «жигуленок» кремового цвета. Верный своей привычке не упускать деталей, я на всякий случай «сфотографировал» его номер. Затем свернул в глухой проулок и вырулил на параллельную улицу.

– Что за фокусы! – тут же напомнил о себе мой «объект».

– Меры предосторожности. Мне не нравится тип, который висит у нас на хвосте.

Кремовый «жигуленок» выскочил из проулка вслед за нами.

– Плюнуть и растереть, – хмыкнула Светлана. – Больше никакой самодеятельности. Едешь только туда, куда я приказываю.

– Воля ваша.

В супермаркете мы пробыли довольно долго. Из водителя «Крайслера» я переквалифицировался в рулевого тележки. Едва поспевая за Светланой, я наполнял «потребительскую корзину» продуктами, на которые она указывала пальчиком; к концу первого часа у меня уже рябило в глазах от колбас, окорочков, консервных банок и пакетов.

– Пошевеливайся, не спи на ходу, – поторапливала меня она.

Возле женского туалета она позволила мне сделать небольшую передышку. Эту паузу я решил использовать в интересах ее же безопасности: вышел из супермаркета и, делая вид, что направляюсь к ближайшему табачному киоску, прошел мимо кремового автомобильчика. Водителя в нем не было. На всякий случай я осмотрел машину на обратном пути. Взгляд зацепился за матерное слово, нацарапанное гвоздем на дверце. Теперь я мог идентифицировать эту тачку из тысячи ей подобных.

– Ты где шлялся?

Возмущению Светланы не было пределы.

– Я не думал, что вы так быстро.

– Я все делаю быстро. Ты не ответил на мой вопрос.

– Ходил за сигаретами.

– Ты же не куришь.

– В новую жизнь – с новыми привычками, – сказал я, испытывая сильный соблазн высказаться иначе. «С тобой не только закуришь...»

– Еще раз отлучишься без разрешения – пролетишь с премиальными, как фанера над Парижем.

Она произнесла – «фанэра».

– Следуй за мной.

В доме моделей Светлана занималась бесконечными примерками – то ей не нравилась расцветка платья, то не устраивал фасон, и уж совсем не укладывалось в голове, откуда берутся такие цены. Выглянув из кабинки для переодевания, она подозвала меня.

– Застегни молнию на спине.

– Я телохранитель, а не фрейлина, – попытался возразить я.

– Делай, что говорят.

Мне пришлось подчиниться. Затем она попросила расстегуть молнию и, нимало не стесняясь моего присутствия, стала стягивать с себя облегающее ее фигуру платье. Я деликатно вышел из кабинки: у меня не было никакого желания «путать дом с работой», а жену с сексуальным «объектом», который я подрядился охранять.

– Сейчас едем домой, выгружаем весь этот хлам из багажника, затем обедаем в ресторане и пилим в массажный салон. После этого парикмахерская и вечерний коктейль, – обрисовала мне дальнейший план действий Светлана.

– Во сколько я освобожусь?

– Я сообщу об этом дополнительно. И мой совет тебе на будущее: не задавай лишних вопросов, я этого не люблю. А теперь вперед, заре навстречу.

Кремовый «жигуленок» куда-то исчез, но ненадолго. Как только мы вышли из ресторана (пока Светлана обедала, я болтался возле гардероба), он объявился на противоположной стороне улицы под другими номерами. Но слово, нацарапанное гвоздем на дверце, красноречиво свидетельствовало о том, что перед нами те же лица, те же персонажи. Наши преследователи не успели перекрасить свою колымагу в «мокрый асфальт» или «сафари» и не особенно заботились о сохранении инкогнито: они разглядывали нас с подлинно научным интересом, как команда Ива Кусто обитателей подводного мира через толстые стекла батискафа, и даже обменивались при этом репликами. Вряд ли эта компания могла представлять серьезную угрозу для моего «объекта». Но не мешало бы выяснить, с какой целью нас пасут и как долго это будет продолжаться.

– У вас нет тайных недоброжелателей? – поинтересовался я у Светланы.

– У каждого, кто богат, есть недоброжелатели, – сказала она.

– И вы не имеете при себе драгоценностей?

– Золотая цепочка за штуку баксов драгоценность?

– Думаю, да...

– Ты всегда такой подозрительный? – не скрывая своего раздражения, спросила она, когда мы уже подъезжали к массажному кабинету.

– В этом суть моей работы. Надо быть начеку.

– Ну и флаг тебе в руки. Пока я буду приводить себя в порядок, заправь и помой машину. Можешь где-нибудь перекусить. Кстати, о твоей маниакальной осторожности...

Она уже самостоятельно выбралась из «Крайслера», отказавшись от протянутой ей руки, и разговаривала со мной вполоборота, стоя под вывеской, на которой значилось: «Афродита. Женский клуб».

– Я не нашла в твоей анкете никаких сведений о боевых наградах. Согласись, для бывшего военного...

– Вот что меня отличает, так это ленинская скромность, – сказал я. – Между прочим, вождю мирового пролетариата была вручена всего одна награда – орден Труда Хорезмской республики.

– Ты даже это знаешь. Ладно, до пяти ты свободен, – сказала она и под мелодичный перезвон колокольчиков скрылась за дверью женского клуба. Не знаю, как насчет массажа, но этот клуб был пионером в нашем городе. По части мужского стриптиза.

После того как все указания моего босса в юбке были неукоснительно выполнены, я позволил себе заехать домой что-нибудь перехватить. Жена долго не могла прийти в себя, узнав, кем я с сегодняшнего дня работаю, и беспрестанно выглядывала в окно, опасаясь, как бы кто-нибудь не угнал сияющий ослепительной белизной «Крайслер». У меня замечательная жена. Правда, в последнее время она начала толстеть. Критика справа и слева, спереди и сзади неизменно приводила к прямо к противоположному результату – моя вторая половина продолжала добреть, как на дрожжах. Что ж, хорошего человека должно быть много; избыток веса с лихвой компенсировался ее душевными качествами, и я легко с этим мирился. Надо сказать, женился я поздно и вполне осмысленно. В том возрасте, когда все нормальные люди уже разводятся, мы переживали семейную идиллию, наш брак вступал в фазу своего расцвета. Гармонично дополняло нашу совместную жизнь наличие ребенка. Я хотел, конечно, мальчика, но появилась девочка – Настюшка. Я любил этого маленького человечка всеми фибрами своей души, но от своих милитаристских планов по поводу сына не отказывался.

Чтобы сделать жене приятное, я похвалил ее прическу.

– Что ты, это же просто хвостик, – зарделась она.

– Это не просто хвостик. Это чубчик наоборот. Ну, я поехал. Когда вернусь, не знаю. Очень много работы...

Если бы я знал, до какой степени пророческими окажутся мои слова...

Выходя из дома, я увидел на детской площадке соседскую семью.

– Где папа? – тонюсеньким голоском вопрошала мамаша.

Их сынишка, двухлетний бутуз, усиленно вертел головой, но своего родителя, выглядывавшего из-за дерева, не видел.

– Где папа? Где прячется?

– Кто где прячется? – спросила девочка, проходившая мимо.

Я подумал о том, как много пришлось пережить моей жене и скольких опасностей ей удалось избежать, – она чуть было не осталась вдовой с ребенком на руках. Все эти годы не прошли для нее бесследно. А сколько треволнений ей еще предстоит пережить?

Между тем мой ненормированный рабочий день продолжался. В назначенное время я подогнал «Крайслер» к женскому клубу и принял на борт трех «афродит» – Светлану и двух ее подруг, жен «новых русских», развлекающихся в отсутствие мужей. По длине их ног и совершенству маникюра можно было предположить, что они никогда не держали в руках ничего тяжелее пилки для ногтей; их холеные лица, идеальный загар и бархатистая кожа свидетельствовали о сверхтщательном уходе за телом. Одним словом, они были похожи на дорогостоящих шлюх и одеты соответственно – глубочайшие разрезы от бедра, оголенные животы, спины и плечи. К моему удивлению, их непрерывный щебет перемежался отборным матом – новая элита не стеснялась в выражениях. Меня они воспринимали как деталь автомобиля, без которой автомобиль не способен сдвинуться с места. Лишь при подъезде к дому Светланы одна из «ледей» обратила на меня внимание:

– Это твой новый еб...рь?

Восточный тип ее лица, не выражавшего ничего, кроме праздного любопытства и скуки пресыщения, в моем представлении плохо сочетался с ненормативной лексикой.

– Так, Тяни-толкай, принеси-подай, – махнула рукой Светлана.

– Ну и рожа. А почему он все время молчит?

– Лучше молчать и слыть идиотом, чем заговорить и развеять все сомнения, – пришел на выручку своему боссу в юбке я.

– О, какой нестандартный ум! А как он в постели?

Я отвлекся от управления автомобилем и, повернувшись к ней, сказал:

– Если вам нужен специалист в области прироста населения, то вы не по адресу.

– А он душка, – хихикнула раскосая.

– Смотри на дорогу, – резко одернула меня Светлана.

«Работенка не бей лежачего», – подумал я, уже начиная подозревать, что «вечерний коктейль» станет серьезным испытанием для моей моральной устойчивости. Но в данный момент меня занимало другое: где «жигуленок» кремового цвета? Он так и не появился. Мы остались без эскорта. На всякий случай я удвоил бдительность – отсутствие хвоста могло быть плохим предзнаменованием.

Благополучно добравшись до дома Светланы, мы поднялись в ее квартиру и заняли большую угловую комнату, служившую одновременно оранжереей. Хозяйка и ее гости вольготно расположились на овальном диване возле журнального столика, я устроился поодаль. Поскольку я был единственным мужчиной, в мои обязанности входило обслуживание дам: время от времени я разливал напитки и обновлял содержимое стола запасами из холодильника.

Они отдавали предпочтение мартини с тоником и орехам с экзотическими названиями. Заметив, что я слишком старательно соблюдаю дистанцию, Светлана окликнула меня.

– Ты чего там делаешь?

– Ничего. Сел и сижу как таковой, – отозвался я.

– Иди сюда.

Я подошел.

– Пей, – приказала она, налив мне до краев стакан мартини.

– На службе не пью.

– Хватит строить из себя паиньку. Три красивые бабы предлагают ему выпить, а он отказывается. Сам небось давно на кого-нибудь глаз положил. Все вы, мужики, одинаковые.

Светлана залпом выпила предназначенный мне стакан и с вызовом посмотрела на меня.

– А теперь я хочу, чтобы ты разделся. Снял с себя все, кроме кобуры и пистолета. Будешь обслуживать нас в костюме Адама.

Ее подруги заинтересованно притихли, видимо, в ожидании моей реакции на столь экстравагантный приказ.

– Предлагаю другой вариант. Раздеваетесь вы. Должен же я знать, как выглядит тело, которое я охраняю. Остальные могут последовать вашему примеру.

Мое предложение было встречено с восторгом. Срывая с себя дорогие тряпки, женщины в мгновение ока обнажили все свои прелести и вновь как ни в чем не бывало занялись ничего не значащей трепотней.

Я благоразумно удалился и занял свое прежнее место. Меня смутило преизобилие оголенной натуры: честно говоря, я не знал, куда деть глаза, и сделал вид, что изучаю журнал мод, случайно подвернувшийся мне под руку. Не скрою, вид красивых женских тел действовал на меня возбуждающе, но при всем моем желании эти рафинированные особи не вызывали во мне ни восхищения, ни теплоты, ни нежности. Все, что угодно, только не благоговение, даруемое присутствием Женщины. В их честь я никогда бы не стал слагать стихов, совершать сумасбродных поступков, нести всякую восторженную чепуху. Их можно было только покупать – как дорогой товар. Ими можно было только пользоваться.

Я отбросил журнал в сторону и занялся изучением флакона, стоявшего на тумбочке. Аромат мне понравился, но названия я не разобрал – то ли «Каналья», то ли «Канталья». Я щедро оросил себя парфюмом и поставил флакончик туда, откуда взял. Мне пришла в голову мысль: уж лучше карликовая фирма в карликовом Монако, как у моего непутевого однокурсника по прозвищу Панк, чем «личка». Бизнес, конечно, тоже карликовый, но это все-таки хоть какая-то гарантия стабильности. Ты не зависишь от капризов нуворишей и в гораздо большей степени принадлежишь себе...

Дамы были всецело поглощены изучением ювелирных изделий из камней, которую привезла с собой вторая подруга Светланы – сравнительно молодая, с милым инфантильным личиком и тщательно выбритыми интимными местами.

– Фирма? Финляндия? – заинтересовалась раскосая.

– Нет, наш, отечественный производитель.

Она прочитала сопроводительный текст на упаковке: «Кондоножский камнерезный завод. Карелия».

– Не путать с кондожопским, – сострила Светлана.

– Как? Кондо...

– Тебе же говорят: кондом. Гондон по-русски.

– А что это такое?

– Спроси у молодого человека, он тебе объяснит.

– Вот у этого? – кивнула на меня раскосая.

– Да, у этого.

Плавно поводя бедрами, она подошла ко мне и устроилась на моих коленях. Видимо, в детстве она была любимицей отца, и с тех пор эта милая привычка органично вошла в ее взрослую жизнь.

– Ну же, отвечай... И постарайся удовлетворить меня свои ответом.

– Вы обладаете даром очаровывать...

– Даром? Я бы не сказала, – скаламбурила она.

Я перевел дух и постарался умерить участившееся сердцебиение – плоть, ерзающая у меня на коленях и льнущая ко мне, действительно дорого, очень дорого стоила. Но это была всего лишь плоть.

– Больше мне, увы, добавить нечего.

– И это все? Запомни, при любых обстоятельствах мужчина должен оставаться галантным, – сказала раскосая.

И привела в пример английского короля Эдуарда III, который, как свидетельствует история, был верхом галантности. Когда в 1315 году он танцевал на балу со своей фавориткой графиней Солсбери, с чулка великосветской дамы слетела синяя, украшенная драгоценными камнями подвязка. Чтобы сгладить неловкость, король нашел остроумный выход: он объявил об учреждении нового королевского ордена – ордена Подвязки...

Но до Эдуарда III мне было, конечно, далеко.

– Он всего лишь телохранитель, – вмешалась Светлана и отчего-то нахмурилась.

– Галантность – это компенсация за то, что мы делаем с женщинами в постели, – пропустив мимо ушей ее замечание, пошел на обострение я.

– Маленький симпатичный типунчик на твой огромный язычище, – немедленно откликнулась раскосая и щелкнула меня по носу.

Я догадывался, что за этим последует, и сознательно форсировал события в нужном направлении. А в Светлане взыграло чувство собственницы.

– Ладно, возвращайся за наш столик, – вполне миролюбиво прервала наше воркование она.

– Не хочу, – сказала раскосая. – Я у тебя перекупаю этого забавного человечка с такой страшненькой, как у бульдога, мордочкой.

Приятно и чуть боязно, когда тебя домогается красивая, сексуально раскрепощенная женщина в состоянии легкого алкогольного опьянения.

– На сегодня ты свободен, – металлическим голосом проговорила Светлана. – Придешь послезавтра.

Я мысленно посочувствовал своему сменщику, с которым не был знаком лично, и, извинившись перед раскосой за то, что в силу обстоятельств вынужден покинуть ее, торжественным маршем направился к выходу...

– Чем это от тебя пахнет? – спросила жена, когда я лег в кровать и зарылся лицом в подушку.

– Так, ничем. Одеколон «Каналья».

Мой первый рабочий день в качестве телохранителя подошел к концу.

* * *

Деньги, которые зарабатывают телохранители, отвечающие за безопасность жен и подруг новых хозяев жизни, стоят того – за неполные десять дней в «личке» я потратил столько нервов и здоровья, сколько столбовой охранник не положил бы за год. Таскаться за Светланой по магазинам, парикмахерским, массажным кабинетам, торжественным приемам и презентациям, сопровождать ее в ресторан, в гости, выполнять многочисленные поручения по дому было для меня сущей каторгой. Я забросил тренировки и почти не виделся с женой; передо мной не стояла проблема, как похудеть – с помощью диеты или во сне я стал стройным, как Кощей Бессмертный, и приобрел лихорадочный блеск в глазах. Столь изнурительный график дежурств был связан с очередным капризом Светланы: буквально на следующий день после моего дебюта она уволила второго охранника – высоченного плейбоя, продержавшегося у нее чуть больше месяца, и вызвала меня, аннулировав таким образом мой законный выходной. Я стал перед сложным выбором: либо работа на износ, либо перспектива быть выброшенным на улицу. Я выбрал работу на износ.

Перед тем как сложить с себя обязанности телохранителя, мой бывший коллега перекинулся со мной парой слов.

– Не завидую тебе, брат. Она не просто сумасбродка. Она фригидная сумасбродка, – сказал он.

– Это гипоталамус, старик. Он во всем виноват.

– При чем тут гипоталамус?

– Эта зона в мозге отвечает за ощущения боли, тепла и чувствительности кожи.

– Ты думаешь, у нее есть мозг?

Этим вопросом он добил меня окончательно. Не скажу, чтобы сообщение о фригидности Светланы огорчило меня, напротив. Это снимало многие проблемы, которые могли бы возникнуть у меня в дальнейшем. Холодная женщина в качестве «объекта» намного предпочтительнее нимфоманки. Но у меня закралось подозрение, что в нем говорит не столько желание предостеречь меня, сколько оскорбленное мужское самолюбие. Больше я его не видел. Зато каждый день с утра до глубокой ночи имел возможность лицезреть Светлану, которая заменила мне все – дом, семью и хобби.

Однажды моя жена выразила робкое недовольство по поводу моего позднего возвращения «со службы». Я был настолько вымотан, что не сдержал своего раздражения и ответил ей резко. Она упрекнула меня в грубости.

– Я не груб, а требователен. Если тебе нравятся нежные, ранимые мужчины, то тебе следовало бы выйти замуж за виолончелиста.

Я сказал это безо всякого злого умысла – просто, почувствовав себя вконец опустошенным, хотел поскорее прекратить ненужные препирательства. Когда вместо сочувствия и понимания наталкиваешься на женин ропот, уже не до сантиментов. Дабы пресечь бунт на корабле, я подавил его в зародыше. Жена испуганно притихла.

Размолвка эта вскоре забылась, во всяком случае, я не придал ей большого значения. Днюя и ночуя за пределами своего «семейного гнездышка», я не слишком зацикливался на домашних проблемах. То есть попросту старался их не замечать.

Думаю, что переломным моментом в моей личной жизни стал августовский день, приуроченный к «концу света», который я, немного злорадствуя в душе, мстительно называл про себя «концом Светы». Мой босс в юбке свирепствовал как никогда. Приказы, распоряжения и всевозможные мелкие поручения, взаимоисключающие друг друга, сыпались на мою бедную голову, как из рога изобилия. С утра я позвонил жене и предупредил ее, что, возможно, не приду ночевать вообще, поскольку «моя дурища» (я и не заметил, как стал называть ее именно таким образом: «О, дурища проснулась...», «Так, моя дурища собралась за покупками...») запланировала на этот вечер банкет в «Лира-банке» и посещение ночного клуба. Жена безропотно согласилась с ролью Пенелопы и выразила готовность ждать меня хоть до скончания века. Я не уловил скрытого подтекста в ее словах и, с чистой совестью положив телефонную трубку, вернулся к своим обязанностям. Тогда мне было еще невдомек, что мой дом – моя крепость – постепенно и уже независимо от меня превращается в минное поле.

Банкет в «Лира-банке» давался по случаю дня рождения одного из членов совета директоров нефтяной компании, входящей в империю крупного столичного предпринимателя. Все собравшиеся в презентационном зале гости были VIP-персонами. Все было как всегда: звучали тосты, здравицы в честь высокопоставленного именинника, спичи, превозносящие его деловые и человеческие качества; столы ломились от яств, водка и дорогие французские вина лились рекой. Я смутно подозревал, что для многих из присутствующих эта гулянка, организованная с чисто российским размахом, закончится традиционно – обильные возлияния, повальное обжорство, похмелье, послепраздничный стул... И вообще, что за день рождения без головной боли и расстройства желудка! Японцы, приглашенные на банкет, были шокированы пьяной удалью своих деловых партнеров. Когда начальник валютного отдела упал под стол, а заместитель по рекламе и маркетингу обрыгал туалет, они собрались было уходить, но их уговорили остаться. «Это у нас менталитет такой», – объяснили им.

Я, разумеется, пил только прохладительные напитки, изредка подходя к шведскому столу за тарталетками, и вполглаза присматривал за Светланой. Возле меня постоянно крутилась операционистка, с которой я «познакомился» будучи охранником: в качестве прислуги она разносила бокалы с шампанским и строила мне глазки. По-видимому, мой нынешний статус казался ей вполне подходящим для того, чтобы позволить себе небольшую любовную интрижку. Я был при теле, и это тело было почти всесильно...Но странно, мне уже не хотелось совлекать с нее одежды, чтобы в самый патетический момент вдруг остановиться и сказать: «Извини, мне должны позвонить». Она и так была наказана за свое высокомерие. Я позволил себе лишь одну фразу, примиряющую нас:

– Нет такой награды, которой бы вы не заслужили, нет таких денег, которых бы вы не заработали, и нет таких комплиментов, которых бы вы не были достойны.

По-видимому, она рассчитывала на продолжение и была готова уединиться со мной в ближайшем кабинете среди банковской отчетности и нагромождения компьютеров, но продолжения не последовало – служебные романы не моя специальность.

Надо было видеть ее злое и расстроенное личико, когда я, сопровождая Светлану, уходил с банкета. Впрочем, меня это уже не трогало.

Следующим пунктом нашей программы был ночной клуб «Кристалл», арендованный группой видных бизнесменов города для официального празднования «конца света». На входе в зал так и было написано: «Да здравствует апокалипсис! Ура, товарищи!»

– Если у тебя будут спрашивать, кто ты такой, отвечай: друг семьи, – предупредила меня Светлана. – Итак, кто ты такой?

– Друг семьи.

– Чем занимаешься?

– Дружу с женой друга.

– Намекни, что имеешь свой собственный бизнес в Испании, но не более того, в подробности не вдавайся.

После краткого инструктажа я занял место по правую руку от Светланы. Тем временем тамада, в котором я с удивлением узнал вора в законе Каху Кутаисского, провозгласил очередной тост. Я налил в бокал минералку. Мой жест не ускользнул от внимания наблюдательного кавказца.

– Э, дорогой, обижаешь! Пить так пить, никакой симуляции, да?

– Прошу меня извинить. Мне нельзя.

– Это почему?

– Патологоанатом не советует. Дело в том, что я завещал свою печень клинической больнице, – попытался смягчить свой отказ я. Но Каха не унимался. Шуток он не понимал.

– Ты нанесешь мне и моим друзьям смертельную обиду! Пей!

– Не буду.

– Светочка, это ты его привела? Он не уважает грузинское застолье. Ты, конечно, можешь думать обо мне плохо, но я заставлю его уважать наши обычаи.

Он подошел ко мне и крепко перехватил мою руку в запястье. За его спиной тут же выросли два исполина – в готовности вмешаться в случае оказания сопротивления. Когда до мордобоя оставалось всего одно мгновение тоньше папиросной бумаги, Светлана вмешалась, причем сразу и безговорочно приняв сторону Кахи:

– Пей, тебе говорят. Или нам придется расстаться.

– Я вынужден подчиниться.

Даже друг семьи не сказал бы лучше. Она, кажется, оценила это. Я выпил налитый Кахой бокал вина. Мое уважительное отношение к застолью было принято Светланой благосклонно. Я пьянел и думал: «На сей раз все обошлось. Но почему все складывается именно так? Если мне и разбивали в кровь лицо, то не во имя любви, а по недоразумению... Здесь едва не повторилось то же самое».

Тамада выстреливал один тост за другим: речи его становились все бессвязнее, он, как и все участники «пира во время чумы», включая и меня, стремительно надирался. «Если кто-нибудь задумает убрать ее сегодня, я ничего не смогу предпринять». Этот неутешительный вывод пришел мне в голову после того, как лицо Кахи самым чудесным образом раздвоилось. Я почувствовал нечто вроде умиления. Подозрительные личности из кремового «жигуленка», преследовавшие нас все эти дни, казались мне уже чуть ли не ближайшими родственниками. Вздумай они сейчас появиться в зале, мы бы выпили с ними на брудершафт. Светлана, обвив мою шею руками, висела у меня на груди и мычала что-то насчет надбавки к моему жалованью.

– Я тобой довольна. Ты справляешься. Вот что я тебе скажу – ты достоин большего. Тысячу баксов в месяц!

Ее язык заплетался в косичку, но мысль она не теряла.

– За старание, проявленное при исполнении...

Она сделала паузу и отпила из моего бокала четверть его содержимого.

– ... я объявляю тебе благодарность. Три поцелуя в щечку и один в ушко. Пользуйся, пока я добрая. Завтра не позволю.

Я чмокнул Светлану куда-то в макушку и деликатно высвободился из ее объятий. На нас никто не обращал внимания – Каха куда-то пропал, его окружение пело грузинские песни, гости, не знающие языка Мтацминды, были заняты разговорами и выпивкой, а также лобзанием своих подруг. Пир смрадно догорал, о конце света уже никто не заикался.

– Мне кажется, нам пора, – сказал я.

– Куда пора? – всполошилась Светлана.

– Не куда, а просто пора.

Я был предельно лаконичен.

Идти самостоятельно Светлана не могла, поэтому мне пришлось тащить ее чуть не волоком. Вдруг откуда ни возьмись, передо мной вырос Каха. Настроен он был весьма агрессивно.

– Почему уходишь? Разве так уходят с грузинского застолья?

Откуда мне было знать, как уходят с грузинского застолья? Одно я мог сказать теперь с уверенностью: не по-английски. Однако вперед ногами под песню Нани Брегвадзе «Снегопад» покидать ночной клуб мне тоже не хотелось. Поэтому в целях личной безопасности, а следовательно, в интересах безопасности моего «объекта», я остановился и выразил готовность обсудить этот вопрос.

– Ты не произнес тост, – укоризненно покачал головой Каха. – Вайме, разве так делают настоящие друзья? Постой, а где я тебя видел?

Я не стал напоминать ему об обстоятельствах, при которых мы едва не познакомились – а было это во время круиза на злополучном «Гермесе», где его едва не замочили бандиты из вайнахской группировки и где он в очередной раз упал в лестничный пролет, – и клятвенно обещал тут же, не сходя с этого самого места, произнести тост «за дружбу народов».

– Зачем не сходя? Давай сядем за стол, как люди.

Наверное, это был самый политкорректный, самый продолжительный и самый путаный тост в моей жизни – по-видимому, сказывалось то немереное количество московской «кристаллической» водки, которое я вкупе с вином принял на грудь. Смысл моей речи, вероятно, сводился к тому, что русские и грузины – братья навек. Это совершенно очевидно, и вот почему: между нами больше сходства, нежели различий. Русские по широте своей души – это равнинные грузины, а грузины по своей широте душевной – это горные русские.

– А кто такие армяне? – заинтересовался Каха.

– Армяне, – нашелся я, – это горные евреи. А евреи – это разбежавшиеся по всему свету армяне.

Тост был встречен бурей оваций. Не знаю, что понравилось вору в законе больше: сравнение с русскими или история происхождения армян, однако в дополнение к моему тосту он сказал:

– Когда армянин родился, еврей три дня плакал. Мой друг знает что говорит!

Меня и Светлану едва ли не на руках вынесли из ночного клуба и усадили в «Крайслер». Благо не перепутали автомобиль и не втолкнули в «Феррари», иначе не миновать нам скандала и судебных разбирательств: я уже с трудом передвигался и не мог отвечать за свою наклюкавшуюся подругу, но еще был способен крутить баранку. Возле ее дома я врезался в арку и вдребезги разбил правую фару. Мы еще дешево отделались, могло быть гораздо хуже: в таком состоянии я был вполне способен взять на абордаж встречный трейлер и пересчитать все сваи железнодорожного моста, под которым мы проезжали. Наверное, судьба хранила меня в эту ночь – мою дурищу мог выкрасть или подстрелить даже дилетант, вооруженный малокалиберной винтовкой, не говоря уже о профессионале с «СВД». Хотя кому она нужна, кроме своего мужа и состоящего у нее на службе телохранителя?

Кое-как я поставил автомобиль в гараж, с помощью вахтера затащил Светлану в квартиру и положил ее на кровать, по своим размерам сравнимую с палубой авианосца. Обессиленный, я плюхнулся в кресло, чтобы немного передохнуть, и вдруг услышал ее голос:

– Раздень меня и отнеси в ванную.

Я мучительно долго соображал, явь это или галлюцинации. И когда окончательно утвердился в мысли, что у меня проблемы со слухом, Светлана повторила:

– Я хочу принять ванную.

«С гипоталамусом у нее, пожалуй, все в порядке», – осенило меня. Ситуация приобретала небывалую остроту и пикантность и, как я ни был пьян, показалась мне достаточно серьезной. Я должен был принять соломоново решение, исключающее две крайности: секс со Светланой и конфронтация с ней же по причине отказа от секса, с непременным хлопаньем дверью и неминучим увольнением со службы. Прикинуться импотентом я не мог, поскольку им не был, а интимную близость без любви считал преступлением против человечности.

– Я зайчик, у меня пушистый хвостик, – игриво пропела Светлана, не открывая глаз, и повертела своим аппетитным задом. – Угостишь меня морковкой?

Я уронил голову на спинку кресла и демонстративно захрапел. Расчет был прост: как только она отключится, незаметно улизнуть из квартиры. Утро вечера мудренее. Быть может, она постарается забыть этот эпизод и впредь воздержится от поступков, о которых могла бы впоследствии пожалеть.

– Я девочка, возьми меня...

Оглушенный собственным богатырским храпом, я едва расслышал ее призывное мурлыканье. Мне давно следовало насторожиться. После сцены с раздеванием, устроенной в первый же мой рабочий день, я больше ни разу не видел раскосую подругу Светланы и девицу с инфантильным личиком – моя дурища больше не «показывала меня» им, очевидно, приберегая для себя. Никогда бы не подумал, что буду пользоваться у жен нуворишей таким спросом; быть может, всему виной был мой криминальный шарм, который помог мне сделать первые шаги в служебной карьере? Однако у меня были основания опасаться, не послужит ли тот же криминальный шарм косвенной причиной моего полного фиаско, а первые шаги не станут ли последними?

Светлана, повозившись с подушками, заснула. Возможно, ей снилось, что она зайчик или юных лет хмельная дева, мне некогда было предаваться размышлениям на эту тему. Я поспешил ретироваться, оставив ее в объятиях Морфея, и пешком отправился домой. В тот рассветный час мне казалось, что у меня есть дом.

В пять часов утра я уже вставлял ключ в замочную скважину. Ключ никак не хотел попадать в отведенное ему отверстие и всячески уклонялся от заданного моей твердой уверенной рукой направления. Давно я так не набирался, прости господи.

Но тут произошло почти невероятное: дверь открылась сама и передо мной возникло зыбкое видение – моя бледная невыспавшаяся жена. По тому, как она была одета, я понял: спать она сегодня не ложилась. Я почему-то потупил глаза и боком протиснулся в прихожую. Мой кот встретил меня более приветливо. Как славно, возвращаясь домой после трудной ночной смены, поиграть хвостом друга. Но я не был настроен на проявления дружеских чувств и отодвинул его ногой в сторону. Кот обиделся и выскользнул на лестничную клетку. «Зачем мне такая жизнь?» – наверное, подумал он. Пожалуй, мой кот впервые столкнулся с такой черной неблагодарностью со стороны хозяина. Но и я столкнулся с ней впервые – правда, со стороны жены: Светлана, моя супруга, смотрела на меня как на врага.

– Ну что скажешь? – спросила она многозначительно, когда я снял обувь и уселся на кухонную табуретку.

– В свое оправдание? Ничего. Мне не в чем перед тобой оправдываться.

– Пить – это тоже твоя работа?

– Это по необходимости. И по договоренности. Если бы я не выпил, меня избили бы до полусмерти.

– Лучше прийти домой вусмерть пьяным, – скаламбурила жена.

Наверное, я был противен ей. Но чувствовать себя виноватым?

– Лучше гипс и кроватка, чем гранит и оградка. Из двух зол приходится выбирать меньшее.

– Ты мог вообще, между прочим, не приходить, – с дрожью в голосе проговорила Светлана.

Семейная сцена. Это что-то новое.

– Для тебя супружеская верность – это разменная монета. Это когда ты изменяешь со стопроцентной уверенностью, что тот, кому ты изменяешь, об этом не узнает. Я не могу больше так!

Я впервые видел ее такой. Истеричка. Обыкновенная истеричка. Но мне не хотелось с ней ссориться – во всяком случае, с утра пораньше. И уж тем более неуместными в столь ранний час были ее слезы.

– Прекрати, – сказал я устало. – Ничего же не произошло.

– Ах, не произошло! – буквально взвилась Светлана. – Он заявляется домой в пьяном виде, где ночевал – неизвестно, с кем – непонятно, и говорит, что ничего не произошло! Да ты знаешь, кто ты после этого?

– Ну кто?

– Да, кто ты после этого?

– Ну негодяй. Ну сволочь. И как все нормальные негодяи и сволочи, я хочу спать.

Я поднялся с табуретки, чтобы уйти.

– Нет, ты все-таки послушай, – остановила меня жена, чуть ли не силой усадив на место.

Ее лицо полыхало, как бензиновое пятно на асфальте, глаза горели пронзительным огнем. Я не знал, что моя кроткая, всегда покорная Светлана может быть такой неистовой. Меня это даже немного испугало.

– Когда я разговариваю с тобой, – начала она длинную, очевидно, заученную в ожидании моего прихода фразу, – мне кажется, что я нахожусь в темной комнате и говорю в пустоту, я не вижу тебя, я не знаю даже, здесь ли ты. Мне становится страшно, но я говорю, говорю, потому что молчать еще страшнее. Ты никогда не спрашиваешь, чем я живу, о чем думаю, ты занят только собой и своими проблемами. Когда мы в последний раз были вместе? Тебе и это уже не нужно, потому что ты находишь все это там, с ней или с ними, не знаю. Как я от всего этого устала...

Действительно, согласился про себя я, мы отдалились друг от друга и не последнюю роль в этом вынужденном отчуждении сыграла моя работа. Проклятая работа. Но вслух я сказал совсем другое.

– Ладно. Хватит. Поговорим об этом после.

– Нет, сейчас, – храбро ринулась во встречный бой Светлана. – Почему все важные решения в семье принимаешь ты? Почему ты диктуешь мне свою волю? Домострой какой-то, концлагерь...

А я-то думал, что она счастлива...

– Ты даже не подозреваешь, что рядом с тобой находится живой человек, и у него тоже есть сердце...

Где-то в глубине души я понимал ее: она боролась за меня как могла. Но она боролась за меня со мной, тогда как усилия свои ей нужно было направить на себя, чтобы победить свою ревность, свои страхи, свои навязчивые идеи. Это был вопрос доверия. Конечно, у меня и в мыслях не было причинить ей боль – наверное, я любил свою жену по-русски, то есть попросту жалел ее, но вольно или невольно наша размолвка стремительно превращалась в ссору. Это было завораживающее зрелище: мелкая трещинка между нами расширилась до размеров пропасти, и мы уже не могли и не хотели предпринимать что-либо для примирения – пропасть между нами росла до тех пор, пока мы потеряли друг друга из виду. Я так и не понял, как это вышло.

– Замолчи, наконец! – вырвалось у меня. – Ребенка разбудишь.

– Наконец-то ты вспомнил о ребенке!

Нет, мне не следовало на нее давить, но сила привычки заставила меня действовать по годами выработанному шаблону. Она посмотрела на меня так внимательно, словно видела впервые и хотела мысленно проникнуть под мою черепную коробку, чтобы раскрутить серпантин, на котором прописаны все мои дальнейшие намерения. Я не учел одного: она дочь офицера и у нее тоже есть характер. Когда ее отец после девяти лет службы в Тикси получил назначение в Судан, из вечной мерзлоты в жаркую Африку, ее мать сказала: «Езжай. Но только после развода». И он поехал.

– Завтра же меня и Насти здесь не будет.

– В этом нет никакой необходимости. Я уйду сам.

Выйдя из дома, я направился в сторону исторического центра города. Я с детства любил эти готические башенки, эти кривые улочки с булыжной мостовой, маленькие окошки-бойницы, глубоко сидящие в старинных, сложенных из тесаного камня стенах. Мне давно хотелось побродить по любимому городу на рассвете, когда город спит, и эта мечта неожиданно для меня самого осуществилась. Утренняя свежесть помогла мне избавиться от похмельного синдрома, и, хотя о полном восстановлении после столь мощного винно-водочного наката не могло быть и речи, я вновь обрел способность мыслить трезво и логически последовательно. Ссора со Светланой, моей женой, воспринималась как удар средней степени тяжести. Ощущения, что все летит к чертовой матери, не было. Но и желания возвратиться к ней я тоже не испытывал: после нашего ночного разговора что-то в наших отношениях было безвозвратно потеряно. Возможно, наш брак с самого начала был ошибкой, не знаю: не может любовь регулироваться, как газовая конфорка, а отсутствие настоящей близости рано или поздно оборачивается взаимной неприязнью. А может, ничего этого не было, и я просто поддался минутному настроению.

Но была, была женщина, которую я любил по-прежнему, – моя солнечная женщина. Звали ее Анюта. Я познакомился с ней, когда работал в службе безопасности Левы Баянова, бывшего комсомольского активиста, ныне предпринимателя и в некотором роде политического деятеля. Произошло это возле костела, к которому я, как человек, ведомый лунатизмом, направлялся.

Помнится, я остановился возле чугунной ограды. Да, это было здесь. С тех пор прошло три года. «Женщина-фрегат» растаяла в туманной дали, как мираж. Перед нашим расставанием она сказала мне, что ей предстоит длительная загранкомандировка. Где она сейчас? С тех пор от нее ни весточки. Она лишь намекнула, что работает в ФСБ, и от дальнейших расспросов уклонилась. У нас была всего одна ночь но это была сказочная ночь, и один день, и это был волшебный день. Ялта. Маленькое кафе. Прощальный гудок теплохода, отчаливающего от пристани. И душераздирающая тоска по Анюте...

Я прислушался к себе, как бы вопрошая, не кроится ли за моими воспоминаниями о ней каким-то чудом сохранившаяся и до сих пор не изжитая до конца любовь к другой женщине, бывшей у меня до нее, и не пытаюсь ли я таким образом предохранить себя (конечно, бессознательно) от еще более безнадежного чувства, пережитого мной в юности и не раз дававшего о себе знать рецидивами забытой боли гораздо позже, когда я уже считал себя свободным от него, от памяти о нем. Но нет, ничего подобного в отношении Валерии – мне нелегко было решиться произнести это имя даже про себя – я не испытывал, все мои печали были навеяны разлукой с красавицей Анютой, все помыслы обращены к ней. Я не понимал, как мы могли встретиться среди тысяч случайностей и вероятностей, и иногда, пугаясь собственной дерзости, даже сомневался, была ли она в моей жизни или я выдумал ее всю – от улыбки до жеста. Я не понимал при условии, конечно, что понимание не иллюзия, а реально существующая вещь, как вообще возможна в нашем мире любовь, где ее источник. Трудно себе представить, как она зарождается – словно жизнь на необитаемой планете, затерянной в космосе, и еще труднее – как умирает. Страшное подозрение порой закрадывалось в мою душу – любовь, подлинная любовь, наверное, невозможна, и подтверждение этому я находил буквально на каждом шагу. Но может быть, она невозможна здесь и сейчас, в пределах длящегося ныне эона? И если Бог есть любовь, то люди, как множественные параллельные прямые, по законам некоей божественной геометрии, искривляющей земное пространство, когда-нибудь пересекутся в нем? Преодолевая очарование возвышенных истин, я убеждался: возрастание любви при нашем несовершенстве влечет за собой возрастание мук и всякое, даже самое светлое душевное движение сопряжено со страданием – если не тотчас же, то непременно в будущем. Мы лишь прельщаемся любовью, а не любим.

О Светлане я не думал. Меня занимала моя внезапно открывшаяся свобода: всецело поглощенный ею, я не испытывал запоздалых сожалений и угрызений совести по поводу своего ухода из семьи, хотя и знал, что они придут. Для меня это было очевидно: мы должны побыть вдали друг от друга и окончательно определиться, как нам быть, прежде чем кто-то из нас решится сделать шаг навстречу.

Я побродил вокруг костела и отправился на вокзал – мне было некуда больше идти. Беспокоить своих немногочисленных друзей ни свет ни заря не хотелось; в отличие от большинства людей я называл друзьями не тех, к кому в случае необходимости мог обратиться за помощью, а тех, кого старался оградить от таких обращений и чей покой мне был дороже собственного беспокойства. Но я не мог не сознавать, что рано или поздно мне все-таки придется столкнуться с проблемой выбора места жительства и эту проблему мне в одиночку не решить. Бомж в качестве телохранителя – это, пожалуй, чересчур даже для такой экстравагантной особы, как жена банкира.

Вспоминая о ней под стук вагонных колес и гудки маневровых тепловозов, снующих по железнодорожным путям, я неожиданно подумал о ее муже. До сих пор моя дурища вела себя так, будто его не существует вовсе. Даже мое присутствие в ее спальне не воспринималось как намек на адюльтер – создавалось впечатление, что их брак имеет чисто коммерческую основу и личная жизнь супругов протекает обособленно. Впрочем, меня это не касалось. Даже если бы это было так, я под угрозой увольнения не согласился бы жить в апартаментах Светланы и являться на палубу ее «авианосца» по первому зову.

Бесконечно долгая ночь, такая же бесконечная, как бесконечно долгая жизнь, подошла к концу. Кажется, вчера должен был состояться конец света, но по независящим от нас причинам он был отменен. Что ж, уж коли не удалось низринуться в бездну вместе, придется пропадать поодиночке. «Если же скажут тебе: „Куда нам идти?“, то скажи им: так говорит Господь: кто о б р е ч е н на смерть, иди на смерть, и кто под меч, – под меч; и кто на голод, – на голод; и кто в плен, – в плен». Строки из библии всплывали в моей памяти сами собой, словно готовые ответы, являющиеся из инобытия, из той божественной пустоты, которую мы именуем Богом.

Я не знал, чего хочет от меня эта божественная пустота, но чувствовал себя целиком в ее власти. Возможно, библейскими речениями говорило со мной мое будущее, возможно, меня пытался предупредить о чем-то мой внутренний голос, звучащий особенно отчетливо в самые судьбоносные моменты жизни, но я не умел правильно истолковать его красноречивые умолчания, его немой крик и лишь смутно ощущал приближение каких-то грозных перемен. Все наши проблемы проистекают из того, что мы не умеем обращаться со временем. Поэтому, наверное, ждать и догонять – наше проклятие и вечный удел. Если бы я мог по тонкой паутинке времени подняться до высот ясновидения, узнать, какие испытания мне уготованы, а затем вернуться обратно, в настоящее, мне удалось бы избежать многих опасностей и бед. Но перед лицом этого непрерывного секундопада, застилающего сплошной пеленой дождя будущее, я был бессилен.

Измотаный бессонницей, уставший от чего-то непосильного в себе – наверное, это было гнетущее сознание невозможности раз и навсегда покончить со всеми своими затруднениями простым и доступным способом, – я приплелся к православному храму, в котором служил мой друг протоиерей Игнатий. Какой-то монашек, подметавший паперть, подсказал мне, как его найти. Несмотря на ранний час, все священнослужители, включая и протоиерея, были на месте – каждый при своем деле. Я отозвал Игнатия в сторону и, предупредив заранее, что не отниму много времени, в общих чертах обрисовал ему ситуацию, в которой оказался.

– Короче говоря, с женой я в ссоре, ночевать мне негде, – подвел неутешительный итог своих ночных похождений я. Странно, до тех пор, пока эта фраза не была произнесена вслух, казалось, что она имеет обратную силу, но стоило мне озвучить ее, как все случившееся со мной обрело непреложность факта. Уверен, что подобное потрясение испытала и моя жена: она наверняка известила о наших семейных неурядицах тещу и та уже упаковала чемоданы, чтобы по первому зову своей дочери примчаться к ней.

– Все образуется, не переживай, – сказал Игнатий. И по своему обычаю ввернул в разговор цитату из Священного Писания: «Лукаво сердце ч е л о в е ч е с к о е более всего и крайне испорчено; кто узнает его»? Может, оно и к лучшему, что вы разошлись. Отдохнете друг от друга, а потом опять сойдетесь.

– У тебя некоторое время можно перекантоваться? – спросил я.

Идти к Стасу, своему школьному другу, я не мог: он ютился с женой и маленьким ребенком в однокомнатной «хрущевке», а снять квартиру или комнату по объявлению до наступления ночи было нереально.

– Отведу я тебе келью, – улыбнулся Игнатий. – Для замаливания грехов.

Он подозвал служку, взял у него ключ и проводил меня в пристрой, где проживала братия. Идя за протоиереем, я невольно обратил внимание на его могучую фигуру, богатырский разворот плеч. Игнатий не был аскетом: большая семья, трое детей, которых он поднимал на ноги, свидетельствовали о том, что ему не чужды земные радости.

– Можешь уходить и приходить, когда захочешь, – сказал он. – А сейчас извини. Вчера у нас произошел совершенно дикий случай: какой-то майор ворвался в церковь и полоснул себя ножом по горлу. Скончался на месте от потери крови. Говорят, психическое расстройство... Сейчас у нас работает следственная бригада, снимают показания свидетелей.

«Еще один свихнулся от безнадеги, – подумал я. – А может, свихнулись мы, коль до сих пор живы?» Смерть майора поразила меня. Почему он решил сделать это именно в церкви? В надежде, что жест отчаяния будет непременно замечен, а глас вопиющего в пустыне услышан?

После уходя Игнатия я лег на узкую монашескую кровать, чем-то напоминавшую армейскую, и попытался заснуть. Но безымянный майор неотступно стоял у меня перед глазами. Будет ли вменен ему в вину грех самоубийства и присоединится ли он к стенающему легиону мученников, населяющих так называемую геенну огненную? Меня всегда интересовали критерии отбора праведников и грешников, которые предстанут перед Богом на Страшном суде. Что есть необходимое условие для пропуска в Царство Божие, известно всем. Но нигде в Библии не говорится о достаточном. Какою мерой отмеряется нам, и не станет ли тот майор в какой-то последней вечности святым?

Келью наполнил неизвестно откуда взявшийся смрадный дым. Я встал, чтобы закрыть форточку. Строитель под окном, как черт в замызганной спецовке, разогревал на костре смолу. По-видимому, Игнатий нашел деньги на ремонт храма и теперь силами подрядчиков осуществлял свое благое дело. Я завидовал ему белой завистью: у него во всех вопросах наблюдалась предельная ясность, цельность и чистота устремлений, то есть именно то, чего мне всегда так не хватало.

Во дворе кто-то неистово заматерился. Я невольно прислушался. Смысл перепалки сводился к тому, что на соседнем объекте не хватает людей: туда уже переброшены три панелевоза, на доме закончено сооружение ростверка и полным ходом идет строительство цокольного этажа, а кое-кто, не будем называть фамилии, здесь х...груши околачивает.

– Это я-то?

– Это ты-то и такие же, как ты!

Вскоре все стихло. Я на всякий случай выглянул в окно. Вокруг костра не было ни души, смола кипятилась автономно. Наверное, так выглядел бы ад, если бы черти в нем были русскими...

Я посмотрел на часы (наверное, эту привычку следует отнести к разряду вредных): до начала моей смены оставалось около часа, до выборов в Государственную думу чуть меньше полугода, до президентских выборов – почти год. Но я не чувствовал причастности к делам своей страны. Наверное, потому, что я был в ней в какой-то степени лишним. Все мы в нашей стране немного посторонние. От лишних людей – к лишней стране. Такова общая тенденция нашего движения по пути демократизации и экономических преобразований. К сожалению, иных подвижек я не видел, хотя почему-то еще верил в великое будущее России. Да, Россия всегда ходила по краю пропасти. Но она больше, чем любая пропасть, ни одна бездна не способна ее поглотить...

Удивительно, но обо всем этом я успел подумать, посмотрев на часы. Теперь пора было вернуться наконец к той отправной точке, с которой я собирался начать новую жизнь.

В десять часов утра я уже находился в подземном гараже и осматривал повреждения, полученные в результате столкновения «Крайслера» с углом арки. Автомобиль заметно окривел на одну фару. Мне это ничего хорошего не сулило, но я все-таки надеялся на снисхождение, поскольку сел за руль в пьяном виде по настоянию Светланы.

Спустя некоторе время, узнав у вахтера о моем прибытии, она спустилась в гараж сама.

– Неплохо ты устроился, – сказала Светлана, придирчиво разглядывая «Крайслер». – На пару тысяч баксов, не меньше...

– Я не совсем вас понял. Что значит «устроился»?

– Нанес ущерб – плати, – с усмешкой произнесла Светлана и победоносно взглянула на меня.

Ее чуть припухшее лицо, лицо похотливой стареющей сучки, без туши и макияжа, вызывало во мне неистребимое желание подкорректировать его с помощью «чуань»-терапии. «Чуань» в переводе с китайского означает «кулак». Она недвусмысленно давала мне понять, какую большую ошибку я совершил накануне и как я могу исправить ее; несколько несложных физических упражнений в паре с партнером – и долг будет аннулирован. Иначе – кабала и, быть может, даже тюрьма. По ее глазам было видно – она способна и на это.

– Должен вам сказать, вы умеете стимулировать работу охраны. Я почти уверен: все ваши телохранители были готовы, не задумываясь, броситься ради вас под пули.

Светлана нахмурилась.

– Не забывайся. И не хами. Ты всего лишь сторожевой пес.

В душе я был удивлен совпадением наших собачьих ассоциаций, но решил не обострять ситуацию. Мне никак не улыбалось в течение суток лишиться не только семьи и квартиры, но и работы.

– Отгонишь машину в автосервис и займешься ее ремонтом, – отчеканила Светлана со свойственным ей высокомерием.

Увы, если женщина не находит счастья в личной жизни, стервозность для нее – второе счастье. Каким-то чудом мне удалось сдержаться и не вспылить. Спустя минут пятнадцать после ее ухода я вполне осознал, что в противном случае был бы уволен быстрее, чем успел бы открыть рот. Оставалось только гадать, чем закончится для меня этот тур карикатур и удастся ли мне дотянуть в качестве ее телохранителя хотя бы до вечера.

Как и было сказано, я отправился в автосервис, решил проблему с восстановительным ремонтом (Светлана с поразительной точностью определила его стоимость) и заехал домой, чтобы забрать кое-какие вещи. Жена с дочуркой куда-то ушли. Это избавило меня от ненужных объяснений и, упаси боже, сцен. В почтовом ящике, куда я по привычке заглянул, лежало письмо из Санкт-Петербурга. На конверте я прочем фамилию отправителя – некто Садовская. Что бы это значило? Неужели мой лучший училищный друг, с которым я не виделся уже лет пять, наконец женился? Мое заблуждение обнаружилось очень скоро – первые же строки письма говорили о том, что пишет мне его сестра. Он никогда не рассказывал о ней и лишь один раз упомянул о своей матери, умершей лет пять назад.

Письмо произвело на меня самое удручающее впечатление: в нем сообщалось о том, что, уволившись из армии еще в июне сего года, Садовский пропал без вести, после чего его сестре позвонили неизвестные и потребовали за брата выкуп в размере пятидесяти тысяч долларов. О том, где он удерживается и что будет в случае невыполнения их условий, похитители не сказали ни слова. Единственное, о чем они обмолвились, – это сроки – до наступления Нового года. С сестрой Садовского они обещали связаться письмом или по телефону. Половину требуемой суммы она рассчитывала получить, продав свою квартиру, доставшуюся ей от родителей. Остальное просила дать взаймы. У меня, разумеется, не было таких денег. Все, чем я располагал, – это две тысячи баксов долга.

Я сел прямо на лестницу с развернутым письмом в руках и глубоко задумался. Еще один удар средней степени тяжести. В сочетании с первым он вполне был способен свалить меня с ног. Но я не мог позволить себе расслабиться ни на минуту: жизни моего друга угрожала смертельная опасность и от того, смогу ли я собраться с силами и мобилизоваться, зависело, как сложится его дальнейшая судьба. Мне ничего не было известно об обстоятельствах пленения Садовского; возможно, это было каким-то образом связано со второй чеченской войной, возможно, с криминальными разборками в курортном городке, в котором проходил службу мой друг, командуя разведбатом. В последнее время он часто оказывался внутри конфликтов различных группировок, занятых переделом сфер влияния, и поэтому руку к его похищению могла приложить и вайнахская диаспора, и даже колумбийская наркомафия. В любом случае, мне следовало основательно напрячь всех своих друзей и состоятельных знакомых и как можно быстрее выйти на сестру Садовского.

О ней самой я ровным счетом ничего не знал. Михаил вообще редко упоминал о своих родственниках, словно их не было и в помине, и на вопрос, есть ли у него сестра, обычно отвечал уклончиво: «Где-то есть...» Отец Садовского погиб: кажется, он был летчиком-испытателем и в конце своей непродолжительной карьеры работал в группе особого риска. Это был один из немногих случаев, когда на детский вопрос, кто твой папа и где он, маленький Миша мог ответить традиционно, не погрешив при этом против истины. Мать Садовского была учительницей. Казалось бы, тихая, благородная, не связанная с деньгами профессия, но одна нелепая история, случившаяся в школе, в которой она преподавала русский язык и литературу, сломала ей жизнь. Садовский не рассказывал об этом никому, исключая самых близких своих друзей. Один ученик взял у родителей деньги, чтобы сделать подарок любимой учительнице, и истратил их, просто истратил, а в качестве подарка вручил ей вазу, украденную дома. Пропажу, разумеется, сразу обнаружили. Следователь, ведущий дело, квалифицировал вазу как взятку. Учительницу посадили на восемь лет – якобы за то, что она вымогала у детей подарки, обещая им взамен хорошие оценки. Вот такой казус Фемиды. Таким образом, выкуп, кроме как с сестры Садовского, похитителям требовать было больше не с кого. К ней они и обратились.

Я был совершенно выбит из колеи свалившимися на меня напастями и долго сидел на лестнице, тупо глядя на ящики с грубо намалеванными белой краской номерами. Мое тело готово было мчаться навстречу опасностям, но поступательное движение не имело никакого смысла, как не имеет смысла бег обезглавленного в бою солдата – по инерции он еще бежит в атаку и машет руками, но голову его уже снесло вражеским снарядом. Воля моя была парализована, в голове царила полная неразбериха.

Наконец, я сказал себе: «Все! Сейчас ты встанешь и пойдешь. Сначала к Игнатию, чтобы оставить вещи – с ними ты, как навьюченный ишак, потом разыщешь Леву Баянова и раздобудешь у него денег». Это было уже кое-что, какой-то план, которого я мог придерживаться, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. На большее рассчитывать пока не приходилось.

Спустя полчаса я уже подъезжал на трамвае к храму. Возле него толклась непротолченная труба народу: толпы зевак, очевидно, прихожан, милиция, бригада «Скорой помощи». Из дверей санитары вынесли носилки с каким-то бедолагой; одна рука его была наскоро перебинтована, другой он истово крестился, бормоча при этом что-то обескровленными губами. Вслед за ним молоденький милиционер вывел женщину: платье ее было запачкано кровью, в лице ни кровинки. Я сразу подумал об Игнатии: где он? Мне не хотелось думать о худшем, но вполне могло случиться, что здесь произошел теракт.

Возле главного входа в церковь уже стояло оцепление; никого, кроме медработников и сотрудников милиции, не впускали, никого, кроме означенных лиц и пострадавших, не выпускали. Я не стал ломиться в храм божий через заслон стражей порядка: гораздо проще было зайти в пристрой и проникнуть в него через галерею. Так я и сделал, предварительно забросив свои вещи – «тревожный чемодан», оставшийся у меня с лейтенантских лет, и переносную магнитолу – в монашескую келью.

Игнатий, беседовавший с каким-то мужчиной в штатском, очевидно, с товарищем из угрозыска, заметил меня. Сделав знак рукой, он попросил немного подождать. Возле алтаря и царских ворот вовсю трудились криминалисты: они исследовали буквально каждый миллиметр поверхности, внимательно изучали стены и иконостас. Было как-то странно наблюдать за их работой здесь, в храме, – уж очень далека криминалистика от путей Господних и деяний святых. Но их ничуть не смущало это обстоятельство: свой долг они видели в том, чтобы искать и находить улики повсюду, где только можно обнаружить следы каиновой печати.

Освободившись, Игнатий подошел ко мне.

– Что тут стряслось? – спросил я.

– Святотатство и светопреставление, – коротко ответил он. – Какой-то отморозок ворвался в божий дом и расстрелял из автомата целую обойму. По счастливой случайности никто серьезно не пострадал. Ранило одного певчего на клиросе и рикошетом задело женщину.

– Его задержали?

– Он был не один. С сообщником на автомобиле.

– Значит, они ушли.

– Извини, мне сейчас некогда – надо давать показания, разбираться со всей этой кутерьмой. Поговорим вечером, я к тебе зайду...Многое мне не нравится в этой истории и многое непонятно.

– Мне тоже. Ну что ж, до встречи.

Я понимал, что говорить с ним о своих проблемах сейчас по крайней мере неуместно. Да и чем он мог помочь, если на ремонт храма ему приходилось собирать с миру по нитке?

Выйдя через пристрой на улицу, я по телефону-автомату позвонил в приемную Левы Баянова. Приятный женский голосок, извинившись, ответил мне, что Лев Борисович «отъехал» и будет только после пяти. Я поблагодарил и попросил оставить для него сообщение с просьбой о встрече. Голосок любезно согласился. Я на мгновение задумался: не этот ли чудный колокольчик дилидонит всякие милые глупости, когда любвеобильный Лева задерживается на работе по вечерам под предлогом служебных совещаний? Эта сторона жизни моего прежнего шефа вряд ли претерпела какие-либо изменения с тех пор, как я ушел из его «фирмы». Однако, сравнивая его с моим нынешним боссом в юбке, я не мог не признать, что Лева просто мальчик, буколический пастушок рядом с этой гремучей змеей.

Но делать было нечего: я вернулся к ней, чтобы доложить о проделанной работе, получить новые инструкции и, чем черт не шутит, провентилировать вопрос о денежном займе. Мне было доподлинно известно, что Светлана кредитоспособна. Но при ее прижимистости рассчитывать на золотой дождь, который прольется на меня в виде бледно-зеленых дензнаков, не приходилось. Я хорошо представлял себе, в какую зависимость могу к ней попасть, однако у меня не было выбора.

Когда все нюансы, касающиеся ремонта «Крайслера», были обговорены, я осмелился обратиться к Светлане «по личному вопросу».

– Мой друг попал в беду – его взяли в заложники. Мне необходимо собрать для выкупа достаточно большую сумму денег.

– А при чем тут я? – удивилась она.

– Не могли бы вы выплатить мне аванс? Скажем так: это будет предоплата за год. Из расчета тысяча долларов в месяц. Я отработаю.

Она испытывающе посмотрела на меня. Я выдержал ее взгляд.

– Однозначно нет, – сказала Светлана.

– За полгода.

– Нет и еще раз нет. Ты не справляешься со своими обязанностями, – безапелляционно заявила она.

– Это почему? Я нанимался охранять ваше тело. Тело чувствует себя хорошо. Значит, я не зря получаю деньги.

– А как же насчет тайных желаний?

Светлана кокетливо улыбнулась своему отражению в зеркале.

– Пусть они останутся тайными.

– Сначала верни мне долг. Потом, если сумеешь расплатиться, и поговорим.

Я понял, что продолжать разговор бессмысленно, и попросил ее об одной маленькой услуге – отпустить меня до завтрашнего утра, чтобы решить кое-какие проблемы.

– Работая без выходных, я совершенно запустил свои тылы. Хочу ненадолго зарыться в теплый ил домашних проблем.

– Иди, – не оборачиваясь, бросила Светлана. – Только не зарывайся.

* * *

Из газетных сообщений и передач местного телевидения мне стало известно, что светлая мечта Левы Баянова о консолидации всех честных и здоровых сил общества близка к своему осуществлению: он стал одним из лидеров движения «Предприниматели против насилия и беззакония» и первым в списке кандидатов в депутаты областной думы от созданной при его непосредственном участии партии с одноименным названием ППНБ.

– Голосуйте за ППНБ! – кричали плакаты на всех остановках общественного транспорта. Физиономия Левы, маслянистая от переизбытка добрых намерений и лучащаяся счастьем, вкупе с призывом вступать в ряды партии свободных предпринимателей, служила олицетворением безоблачного будущего. Злые языки утверждали, что деньги на предвыборную кампанию Левиного детища были взяты из воровского общака, а у самого «комсомоленка», как называла его желтая пресса, намекая на его номенклатурное прошлое, рыльце в пушку. Не теша себя иллюзиями относительно подоплеки партийного строительства, которое со свойственной ему безудержной энергией осуществлял мой бывший патрон, я, перед тем как окончательно разойтись с ним «на почве несовпадения взглядов», со всей прямотой сказал ему:

– Лева, ты вырождаешься.

– Давай вырождаться вместе, – цинично заявил он.

– У тебя нет принципов.

– А у кого они есть?

Передо мной был уже не донкихотствующий бизнесмен, которого я знал когда-то, а гибкий политик, не гнушавшийся никакими средствами для достижения поставленной цели. Хотя как человек он по-прежнему внушал мне симпатию: слишком многое связывало нас в прошлом. Я по-настоящему уважал Леву и ценил сильные стороны его деятельной натуры, что не мешало мне, впрочем, постоянно подтрунивать над ним и резать правду-матку в глаза. Он на меня никогда за это не обижался. Почти никогда.

В конце рабочего дня я, как и было условлено с секретаршей, подъехал к его офису – штаб-квартире ППНБ и зашел в приемную.

Навстречу мне поднялось из-за стола миловидное создание с пухлыми детскими губками, в приталенном жакетике с бархоткой, тут же известившее меня о том, что Лева пока отсутствует, но скоро обещал быть.

– А вы девушка, похожая на секретаршу, – на всякий случай уточнил я, хотя сомнений, кто передо мной, у меня не было: «голосок» обрел вполне зримые и в соответствии со своим тембром необычайно нежные очертания.

– А вы молодой человек, похожий на того охранника, который спас Льву Борисовичу жизнь.

Я был весьма польщен ее осведомленностью. Отрекомендовать меня лучше не смог бы, наверное, даже мой кот, преданно любящий своего хозяина всем своим кошачьим сердцем.

Чтобы не думать о плохом и не томиться тягучим ожиданием, я решил познакомиться с ней поближе.

– Как вас зовут?

– Оля.

– А мне нравится женское имя Оля, – сказал я вполне искренне. – Но одного я не могу понять, что вы в нем нашли?

– Простите, в ком? – вежливо поинтересовалась она.

– В Льве. Который Борисович. В этом матером человечище.

– Почему вы так решили? – смутилась Оля.

– Нет, в самом деле, чем он вам так приглянулся? – не унимался я. Нет в нем ни вида, ни величия. Ни кожи, ни рожи. Одна бесконечная доброта и кротость души...

Числится за мной такой грешок: люблю незлобиво позубоскалить на досуге. За перемыванием своих косточек и застал меня Лева.

– Вот за это она меня и любит, – сказал, победоносно врываясь в приемную, он. Очевидно, первую часть фразы Лева не расслышал.

– Пойдем. Оленька, на сегодня вы свободны.

Все это он произнес на ходу, почти не замедляя своего движения в направлении кабинета с табличкой «Предвыборный штаб». Я последовал за ним, кивнув на прощание секретарше.

– Ты заметил, какое чудо сидит у меня в приемной? – спросил Лева, нажимая кнопки мобильного телефона. – Какие щечки, какие лодыжки!

Услышав искомого абонента, он тут же включился в телефонный разговор, причем на повышенных тонах:

– Я сколько «люксов» заказывал? А ты сколько мне дал? Три делегата в депутаты на одной кровати! Ты знаешь, что обнаружится при твоем вскрытии? Да-да, разумеется, после того, как я тебя прибью... Не знаешь! Обнаружится, что твои мозги превратились в губчатое вещество. Выкручивайся как хочешь! Это твои проблемы – все!

Он швырнул «мобильник» на диван и, кажется, впервые посмотрел на меня так, что у меня уже не оставалось сомнений, замечен ли я.

– Так, по телефону перетрещали, теперь можно и солитера заморить, – сказал Лева, достал из ящика стола длинный бутерброд и тут же добрую его половину затолкал в рот.

– С утра ничего не ел, – невнятно донеслось до меня сквозь толщу хлеба с колбасой и сыром. – Хочешь?

– Спасибо. Я к тебе по делу.

– Чаю хоть выпьешь? – проглотив огромный кусище, спросил Лева. – Чай с молоком и солью разгоняет газы...

– Мне не нужно разгонять газы, Лев Борисович, мне нужны деньги.

Он перестал жевать, выражая тем самым уважительное отношение к собеседнику и к его просьбе. Потом, словно вспомнив о чем-то простом, как все гениальное, достал из сейфа пухлую пачку денег и протянул ее мне.

– Извини, партийная касса пуста. Все, что есть.

– Сколько здесь?

– Тысяч десять.

– Мне нужно в сто раз больше.

Лева посмотрел на меня с настороженным интересом. Затем, еще раз заглянув в сейф и убедившись, что там ничего нет, сказал:

Когда я занимался бизнесом, у меня под рукой всегда был резерв оборотных средств. Теперь я не занимаюсь бизнесом. Меня финансируют под конкретные программы. Я должен давать отчет о каждом истраченном рубле.

– Да, тебе не позавидуешь. Когда-то ты не отчитывался ни перед кем.

– Времена меняются.

– Ты был для нашей местечковой мафии как сильнодействующий аллерген. Теперь она тебя спонсирует. Разве не так?

– Жить-то надо, – вздохнул Лева и обреченно посмотрел на недоеденный бутерброд. Он даже не поинтересовался, зачем мне такая прорва денег, не вник в существо моих проблем.

– Ну что ж, – сказал я, – на нет и суда нет.

– Пойми, старик, не в деньгах дело, – извиняющимся тоном заговорил Лева, – для тебя ничего не жалко. Но это просто нереальная сумма. Выше всякого понимания.

– Хочу дать тебе совет. Чтобы кожа лица хорошо выглядела, пей чай из семи трав – ромашки, лаванды, розмарина и чего там еще? Забыл. Это старинный и счастливый рецепт. Вспомню – обязательно позвоню. Тебе сейчас как никогда нужно следить за кожей лица...

Возможно, Лева на меня в душе обиделся, но вряд ли в его измельчавшей душонке могла затаиться большая обида. Надо было принимать его не таким, какой он есть, а таким, какой он стал. На него, по большому счету, не следовало обижаться.

– Если мне понадобится партийная касса, обязательно загляну, – сказал напоследок я. – До скорой встречи, партайгеноссе!

Я положил руку на дверную ручку. Рука Левы потянулась к бутерброрду. «Спасибо-не-за-что-приходите-еще».

Обратиться мне было больше не к кому. Единственное, что оставалось в этой ситуации, – переадресовать требование о выкупе самому себе, освободив тем самым сестру Садовского от непосильной для нее ноши. Я попробовал бы договориться с вымогателями об уменьшении размера выкупа или отправился бы на поиски своего друга сам – благо теперь я человек, не обремененный семьей, и терять мне нечего. «Рассчитаюсь со своей дурищей, заработаю немного денег на дорогу и поеду в Санкт-Петербург», – решил я. Это была, конечно, не самая захватывающая перспектива, раскрывавшаяся передо мной, но неопределенность представлялась мне худшим из зол.

Вечером того же безумного дня ко мне в келью постучался Игнатий. Он принес с собой внушительный графин водки и банку огурцов, засоленных по-монастырски.

– Для снятия стресса, – лаконично пояснил настоятель храма.

– Я не пью.

– Не пьют только фонарные столбы, и то потому, что у них чашечки вниз, – назидательно проговорил протоиерей. Я посмотрел на его лицо сквозь запотевший графин с водкой. Русский импрессионизм.

Мы налили и выпили.

Игнатий рассказал мне о некоторых подробностях происшествия в церкви и между прочим сообщил, что преступника, открывшего стрельбу по иконостасу, еще не нашли, но ищут.

– И обязательно найдут, – сказал я. – Выпьем за это.

Потом мы несколько отвлеклись от тем насущных и коснулись вопросов духовных. Я ни с того ни с сего заговорил о Царстве Божьем, о необходимых и достаточных условиях его обретения. Графин к этому времени уже не замутнял светлого лика моего дорогого друга Игнатия, поскольку большую часть его содержимого мы незаметно уговорили. «Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“ войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного», – трубил протоиерей. – Надо надеяться и уповать на милосердие Божие. Ведь говорится, что спасутся, Христа не ведавшие, но несущие Его образ в сердце своем, а иные творившие чудеса Его именем в погибель пойдут».

– Хочется в это верить, – согласился я, доставая из банки неуловимый огурец; ловля огурца в мутном рассоле требует особой сноровки.

Завершить свою мысль мне не удалось: в голове затуманилось. Да и что я собирался сообщить? Наверное, хотел сказать своему другу, что в вину Бога его обвинители могут вменить не только существование зла и вытекающий отсюда вопрос об ответственности за мироздание, но и затемненность, противоречивость наших знаний и представлений о Боге, ту невнятность, с какой он являет себя миру; он не взял на себя труд прояснить свою сущность окончательно и на протяжении всей истории христианства позволял гадать и домысливать о себе; он допустил такое положение вещей, при котором Бог нуждается в адвокатах. Даже самые светлые умы человечества не могут сойтись во мнении о Боге. До сих пор не понятно, что есть слово Божие, а что человеческое привнесение. В языке самих евангелий наиболее продвинутые религиозные мыслители видели человеческую ограниченность, преломление божественного света в человеческой тьме, жестоковыйность человека. Поэтому спор о Боге в рамках Священного Писания может длиться бесконечно долго, и ни одна из сторон до скончания века не установит истину.

Наверное, именно это я и хотел сказать Игнатию, но сказал нечто совершенно другое, а именно то, что присутствовало во мне на протяжении всего нашего нескончаемого разговора как ощущение, неотвязная мысль, лейтмотив.

– Ты веришь во второе пришествие?

Вопрос прозвучал почти по-чапаевски: ты за какой Интернационал?

– Я верую во Христа, – сказал Игнатий и одним ударом забил огурец в горлышко графина.

– Он, конечно, придет. Но его не заметят. Это будет призрак, тень Христа. Мы слишком сильно изменились, чтобы его увидеть.

Я действительно так думал. Кто-то из великих или, быть может, простых смертных сказал: слепота – это самое точное, что когда-либо было сказано о человеке.

Моя попытка извлечь огурец из узкой горловины не увенчалась успехом. В конце концов, чей графин? Игнатия. Вот он пусть и мучается.

– Однако мне пора, – засобирался он. – Стресс снят, водки больше нет, злоупотреблять нечем.

– Я могу сбегать за бутылкой.

– Не надо делать того, сын мой, о чем впоследствии можешь пожалеть.

Я со всей осторожностью встаю.

– Постой, в коридоре лампочка перегорела.

Я бросился к двери, чтобы своими ватными ногами проторить Игнатию путь во мгле. Вдруг на него свалится подвешенный на гвоздь велосипед? Или ведро, в котором братия носит колодезную воду?

– От шума падения твоего не содрогнутся ли острова?

Игнатий мягко, но уверенно отстранил меня от двери и шагнул в темноту первым. Возле лестницы он остановился и, повернувшись ко мне, сказал:

– Спасибо за беседу. Но я не за этим приходил.

Я не видел его лица, но хорошо представлял его себе в этот момент: суровое и спокойное, словно выточенное из гранита лицо праведника, не судьи.

– Я хотел рассказать тебе о том, что произошло сегодня в божьем храме.

– Ты рассказал мне.

– Я понял это еще там, в ризнице, куда спрятался, как только началась стрельба.

– Не понимаю. Ты упустил какую-то важную для следствия деталь?

– Да, я упустил важную для следствия деталь.

Игнатий сделал паузу.

– Стреляли в меня. И ни в кого больше.

* * *

Пробуждение в пятницу, выпадающую на тринадцатое число, спустя два дня после официально объявленного конца света, было ужасно. Я влил в себя по меньшей мере пол-литра огуречного рассола, затем, томимый жаждой, выковырял из горлышка графина последний огурец и в самом сумрачном расположении духа съел его. Все было плохо: в мире сохранялась нестабильность, в стране, заждавшейся экономического чуда и света в конце тоннеля, ничего не происходило, в личной жизни наблюдалась полная дисгармония, больше напоминающая катастрофу, – ни семьи, ни квартиры, ни денег, ни друга, которого украли неизвестные злоумышленники. Оставалось лишь утешать себя мыслью, что все остальное я украл у себя сам. В такие моменты психологи советуют идти навстречу своим проблемам, не прятаться от них, иначе человек рискует впасть в затяжную депрессию и проникнуться суицидальными настроениями.

И я пошел навстречу своим проблемам.

Одной из них, хотя и не самой главной, была Светлана – священная корова, которую я охранял. Надо было немедленно явиться пред ее ясные очи, иначе мне грозили неизбежные штрафные санкции и очередное ужесточение и без того кабальных условий труда – уплотнение графика дежурств, ночные бдения и окончательный отход от норм трезвого образа жизни.

Я заехал в автосервис, сел за руль отремонтированного «Крайслера» и отогнал его к дому Светланы. Затем известил ее о своем прибытии звонком с вахты. Она ответила мне сонным недоразбуженным голосом, выражая тем самым недовольство, во-первых, столь ранней побудкой и, во-вторых, моим опозданием на службу. Поскольку ее упреки основывались на взаимоисключающих требованиях, я не стал оправдываться: в моей дурище говорила ее неистребимая тяга к самодурству.

– Ваш мустанг греется на солнышке. Выгляните в окно – он как с иголочки, – сказал я.

Она отдернула гардину.

– А это что за кабальеро крутится возле моего мустанга? – ворчливо проговорила Светлана и, уловив непроизвольное движение моих глаз, запахнула полы своего халата. – Жиголо мне только не хватало.

Ее слова с равным успехом могли относиться как к незнакомцу, осматривавшему «Крайслер», так и ко мне. Но я не принял их на свой счет. Между тем личность «кабальеро» не могла меня не заинтересовать: интуиция подсказывала мне, что появился он неспроста.

– Выясни, кто такой, и чтоб духу его здесь больше не было, – распорядилась Светлана и добавила:

– А я пока приму ароматическую ванну.

«Спасибо за эту подробность», – мысленно поблагодарил ее я и вздохнул с некоторым облегчением – очевидно, сегодня в роли поролоновой губки мне выступать не придется.

– Не беспокойтесь, все будет сделано, – ответил я с готовностью, чувствуя, что исподволь начинаю заискивать перед ней. Еще немного – и меня с полным правом можно будет признать самым вышколенным телохранителем. Вот к чему приводит изощренный секс-шантаж.

Я вышел во двор и направился к «Крайслеру». Не знаю почему, но по мере приближения к автомобилю во мне нарастала неясная тревога, превратившаяся в настоящий набат, как только я увидел в проеме арки до боли знакомый кремовый «жигуленок». Во мне проснулся настоящий страх. Что-то было не так. Повсюду незримо присутствовала какая-то скрытая угроза, но в чем она заключалась, я пока не мог себе объяснить.

Вокруг было пустынно и тихо, лишь где-то наверху, в чердачном окошке, хлопнула рама. Наверное, ветер. Почему-то пахло сигаретным дымом. Машина со съемными номерами. Оконная рама. Дым. Крайне неприятно чувствовать себя жалким беспомощным червяком, которого вот-вот наживят на рыболовный крючок. Это ощущение ни с чем невозможно перепутать, и посещает оно, по-видимому, всех, даже самых отчаянных сорвиголов.

Я плюнул на все условности, на вечную мужскую боязнь выглядеть в чьих-то глазах посмешищем (лучше быть смешным, чем мертвым) и в длинном прыжке кубарем откатился под защиту бетонного козырька, нависающего над входом в подъезд. Но было по-прежнему тихо. Оконная рама больше не хлопала. И вдруг я вспомнил фразу из рекламного буклета ОАО «Коттедж» – фирмы, построившей дом с внутренним двором-колодцем, внутри которого я в настоящий момент кувыркался: «Архитектор Воропаев удачно сумел реализовать идею устройства мансард». Воропаев, безусловно, талантливый человек, быть может, даже второй Ле Корбюзье. Но в его мансардах, насколько мне было известно, никто не хотел селиться. Мансарды пустовали.

В одном из окон этажом ниже я увидел седовласого мужчину с благородной наружностью английского дворецкого, с искренним недоумением наблюдавшего за моими перемещениями в пространстве. Но мне было решительно все равно, что он обо мне подумает – мое внимание было приковано к тлеющему кончику сигареты, прикрепленной к днищу «Крайслера». Я обнаружил источник дыма и, кажется, понял, откуда исходит опасность. В моем распоряжении оставались считаные секунды, чтобы обезвредить взрывное устройство, подложенное под автомобиль. Я приблизился к «Крайслеру», готовому в любое мгновение разлететься на куски, лег спиной на асфальт и протянул дрожащую от напряжения руку к сигарете; как и следовало ожидать, она была подвязана к веревке, заменявшей бикфордов шнур, а веревка... Нет, этого не могло быть! Тротилловой шашки или пластиковой взрывчатки я под днищем не обнаружил. Меня лоханули, как дилетанта, провели, как последнего дурака.

Когда я услышал шаги приближавшегося ко мне человека и увидел его тень, было уже поздно. Спрятаться под машиной? Выхватить пистолет и уложить его одним выстрелом? Что бы я ни предпринял, у меня не было ни единого шанса, поскольку ствол его автомата едва ли не упирался мне в живот. Я высунулся из-под бампера, чтобы хотя бы перед смертью взглянуть в глаза тому, кто оказался удачливее меня (как знать, не придется ли нам встретиться в другой жизни, где удачливей окажусь я), и увидел задумчивого «кабальеро». Его задумчивое лицо было бесстрастно, оголенные по локоть руки, загоревшие до степени копчености, крепко сжимали грозное оружие. Вдруг он кивнул головой, словно представляясь мне по полной форме, и начал заваливаться на капот. Его палец, лежавший на спусковом крючке, конвульсивно дернулся; падая, «кабальеро» вогнал длинную очередь в «Крайслер» и рассыпал веер пуль по кирпичным стенам. Клянусь, сквозь звон разбитого стекла я слышал, как где-то наверху, в какой-то из мансард, вновь хлопнула рама. Потом все стихло.

Киллер, навалившись на капот грудью и упираясь коленями в асфальт, медленно истекал кровью. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: он мертв. Пуля попала ему в затылок и вышла через левый глаз.

Я не без труда выбрался из-под «Крайслера» и увидел бегущую ко мне со всех ног растрепанную Светлану. При виде кровавой сцены с ней приключилась истерика.

– Идиот! Сумасшедший! Ты зачем его убил?! Мой автомобиль! Ты изуродовал мой автомобиль! Кретин! Я же просила тебя – разберись с ним, а ты что? Устроил здесь побоище, скотина! Все, ты уволен, у меня нет больше никаких сил терпеть твои издевательства...

Она немного успокоилась и уже более осмысленно произнесла:

– Легким ремонтом ты теперь не отделаешься, я такой иск вкачу, закачаешься. Всю жизнь на меня пахать будешь, не расплатишься. Отсидишь за убийство – и вернешь мне все до копеечки... А теперь разбирайся со своими ментами сам – я тебе не помощница.

Она развернулась и ушла – очевидно, принимать ароматическую ванну. А я остался стоять посреди двора под перекрестьем обращенных на меня со всех сторон взглядов «новых русских», повысовывавшихся из окон, внимая гулу голосов, сдержанно интересовавшихся причиной переполоха. Сказать, что я был ошеломлен, значило ничего не сказать: это был натуральный шок и вывести меня из этого состояния мог бы, наверное, только новый, еще более сильный стресс. Все происходящее никак не стыковалось с реальностью, во всяком случае, с чем-то связным и доступным моему пониманию. Это была некая сверхреальность, граничащая с безумием. Вокруг меня стала постепенно собираться толпа; кровь всегда привлекает толпу, толпу возбуждает запах крови. И вдруг ко мне, протиснувшись сквозь живой заслон, подошли трое мужчин в штатском и, предъявив какие-то корочки каких-то сотрудников неведомо чего, попросили следовать за ними. Я послушно побрел туда, куда мне было велено идти – к выходу из арки, через дорогу на противоположную сторону улицы, к кремовому «жигуленку». И только когда я занял место на заднем сиденье машины между двумя отвратно вежливыми типами и на моих запястьях защелкнулись наручники, я понял, что влип основательно. На случайного свидетеля с бакенбардами дворецкого можно было не рассчитывать, про баллистическую экспертизу забыть, меня самого вычеркнуть из списка подозреваемых в убийстве и смело внести в список убийц. Доказать что-либо не представлялось возможным: мой пистолет был предусмотрительно «изъят» при посадке, свидетельских показаний никто, разумеется, не снимал, я ехал в автомобиле со съемными номерами и что меня ждало за ближайшим поворотом, не знал никто.

* * *

Ехали мы сравнительно недолго, глаза мне при этом не завязывали, очевидно, понимая: никуда я не денусь, деваться мне некуда. За это короткое время я постарался взять себя в руки, привести в порядок свои мысли и оценить степень безнадежности своего положения. Вопрос, обращенный к моим провожатым – кто вы и куда меня везете? – натолкнулся на гробовое молчание. Иного я и не ожидал. Впрочем, «уши» конторы, которая меня сцапала, были видны и невооруженным глазом. Моя догадка подтвердилась, когда машина остановилась возле здания местной «Лубянки» и меня под конвоем, в наручниках, ввели в один из непарадных подъездов областного управления ФСБ.

Кабинет, в который меня препроводили и где предложили стул и сигарету (любезно освободив при этом от «браслетиков»), отличался казенной серостью и убогостью. Продолжатели дела Железного Феликса явно не роскошествовали – некогда всесильное ведомство влачило жалкое существование, выплачивая своим сотрудникам полунищенскую зарплату. Вполне понятно, меня в этот момент волновали не проблемы ФСБ, а собственная судьба. Зачем я здесь? Почему моя скромная персона вызвала столь пристальное внимание Федеральной службы безопасности? И наконец, кто и за что хотел меня убить? Состоявшийся накануне разговор с Игнатием наводил на мысль, что неудавшееся покушение на него и предотвращенное благодаря усилиям чекистов на меня – звенья одной цепи. Но мне был неясен мотив. Кому мы мешали?

Я курил и думал. Думал и курил. Мысли расплывались, как сигаретный дым, все мои догадки и домыслы истаивали под потолком и улетучивались в открытую форточку. Оставалось только ждать и надеяться, что произошло какое-то недоразумение, и, когда ошибка обнаружится, меня отпустят на все четыре стороны.

Но когда в кабинете, помимо двух присутствовавших эфэсбэшников, объявился третий, лицо которого мне было хорошо знакомо, последние сомнения, даже если они и были, отпали. Я понял: здесь нет никакой ошибки. Кажется, его звали Олег. Он был напарником моей Анюты в операции, проведенной ФСБ на борту круизного судна «Гермес». Сердце мое учащенно забилось: неужели? Я не смел даже помышлять о том, чтобы встретиться с ней, но предчувствие говорило мне об обратном.

– К сожалению, она не придет, – словно прочитав мои мысли, сказал Олег и поздоровался со мной за руку.

– Оставьте нас, пожалуйста, вдвоем, – обратился он к своим коллегам.

Те без лишних слов вышли. Теперь нам, точнее, ему, никто не мешал. Он мог говорить со мной о погоде, об Анюте, о моем прошлом и будущем, о чем угодно.

– Жарко, – сказал Олег и включил настольный вентилятор; его лопасти были сильно потрепанными, будто ими рубили капусту, а сам он казался таким древним, что, наверное, еще Берия гонял с его помощью застоявшийся воздух. Впрочем, Берия вряд ли...

– В Непале еще жарче, – добавил он. – Она сейчас там.

– С ней ничего не случилось?

– Нет, слава богу, все в порядке.

Он постучал костяшками пальцев по дереву.

– Но увидеться с ней нельзя, так?

– Почему же? Очень даже можно. Все будет зависеть от вас.

Мне нравилась его мужская манера спокойно и твердо смотреть собеседнику в глаза. Наверное, так же невозмутимо он выдерживал взгляд мошенников, воров и убийц, которых ему приходилось допрашивать. В нем чувствовалась какая-то сверхзаданность, убежденность в своей правоте.

– Давайте обо всем по порядку, – взял инициативу в свои руки я. – Начнем с того, что вы и ваши люди спасли мне жизнь...

– Что вы, не надо преувеличивать.

– Работал мастер высочайшего класса, и вы знаете это не хуже меня. Ему оставалось только нажать на спусковой крючок...

– Мы давно вели этого киллера.

– Кому понадобилось меня устранять? Кто стрелял в настоятеля храма?

– Вы задаете слишком много вопросов, – усмехнулся Олег. – Но это ваше право. Киллер, точнее, целая бригада курганских киллеров была нанята одним очень влиятельным чеченским тейпом. По законам кровной мести они должны были уничтожить вас – мне, правда, непонятно, почему они не попытались сделать это лично в ответ на гибель их родственников, которая произошла по вашей вине.

– По нашей вине?

– Да, вспомните теплоход, шлюпку с людьми Аслана, и вам все станет ясно.

– Но как они узнали? Ведь кроме двух-трех свидетелей, моих друзей, там никого не было.

– Благодарите Льва Борисовича Баянова. Это он раструбил на весь белый свет, как геройски вы вели себя в экстремальной ситуации. Как всадили пулю в живот Аслану и срезали тали, на которых спускалась на воду спасательная шлюпка. Как видите, я живописую эту сцену во всех подробностях. С его же слов.

Лева, безусловно, оказал мне и Игнатию медвежью услугу. И то, что нам до сих пор не вышибли мозги, было просто чудом.

Я посмотрел на часы. Полдень. Уже сорок минут, как я должен быть мертв. Вот тебе и пятница тринадцатое число.

– И что же теперь делать? – вырвался у меня вполне идиотский вопрос.

– Ничего, – сказал Олег.

– Ну тогда я пошел...

– Идите. Но вас обязательно убьют. Не получилось в этот раз, получится в следующий.

– Зачем же вы меня спасли?

– А как вы думаете?

– Вы хотите сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться.

– Не только вам, но и вашему другу Игнатию. Суть его вкратце такова. Вы помогаете нам задержать Богуславского, мы предоставляем вам гарантии безопасности.

Фамилия, названная Олегом, была хорошо известна не только мне, но и Интерполу; уйдя от справедливого возмездия, человек, скрывавшийся под ней, подался в бега, и с тех пор о нем ничего не было слышно, кроме того, что бывший глава местечковой мафии стал преступником международного масштаба и, действуя через подставных лиц, приобрел еще большее влияние не только в нашем городе, но и во всем регионе. О масштабах его закулисной деятельности и связях на самом высоком уровне можно было только догадываться, однако, как бы ни были могущественны его покровители, Богуславский рисковал в любой момент загреметь под фанфары по обвинению в организации теракта. Теплоход «Гермес» покоился на дне Черного моря именно благодаря его недюжинным организаторским способностям и деятельному уму. Оставалось непонятным лишь одно – каким образом содействие в его поимке мог оказать я или протоиерей, зачем мы понадобились такой серьезной, все еще достаточно могущественной структуре, как ФСБ.

– Я постараюсь обрисовать ситуацию так, чтобы не упустить ни одной детали, – сказал Олег. – Здесь очень тесно взаимосвязано все: и политика, и экономика, и собственно преступность, и частные судьбы людей, например ваша.

Далее он рассказал мне о том, что представляет собой империя Богуславского и как этот теневой олигарх собирается легализоваться, уклонившись от уголовной ответственности посредством ряда многоходовых комбинаций. Оказывается, помимо традиционно криминальных направлений деятельности, принимавшей все более цивилизованные формы, в сферу его интересов входил нефтяной бизнес. Схема изъятия денег из государственных компаний, занимающихся добычей, транспортировкой и переработкой нефти, была слишком сложна, поэтому Олег описал мне лишь один из способов, с помощью которого можно дробить мощные финансовые потоки на маленькие ручейки, чтобы затем направлять их русла на тайные зарубежные счета. Скажем, некая частная фирма заключает с руководителем государственной нефтяной компании договор о проведении аудиторских проверок. Условия сделки оформляются на бумаге: деньги за несуществующие услуги переводятся в аудиторскую фирму, разумеется, за вычетом комиссионных для руководителя госкомпании, с которым существует устный договор. Затем перечисленные денежные средства поступают на соответствующий лицевой счет в какой-нибудь доверенный банк, после чего распыляются по многочисленным фирмочкам и исчезают бесследно. Эта классическая комбинация была доведена Богуславским до совершенства и на практике выглядела так: в роли буренки выступало акционерное общество «Госнефтегаз», доильным аппаратом была частная фирма «Инвестаудит», емкостью для надоя – «Лира-банк», в котором я имел честь состоять в службе безопасности. Это обстоятельство поразило меня особенно: увы, никак не получается оставаться честным до конца, создать свой праведный мирок и быть в нем единственным незаходящим солнцем. Даже не преступая закон, я тем не менее служил целям криминала, оберегая интересы последнего в банковской сфере. Так кто же я в таком случае?

Впрочем, время для самобичевания было выбрано мною явно неудачно. Я узнал нечто такое, что поразило меня до глубины души и вмиг заставило забыть о собственных проблемах и неурядицах.

– Вам, конечно, не терпится узнать, при чем тут вы, – сказал Олег. – Дело в том, что о местонахождении Богуславского нам до сих пор ничего не известно, однако на след некоторых его сообщников нам удалось напасть...

Первым в этом списке совершенно неожиданно для меня оказался мой лучший друг среди бизнесменов Лева Баянов, лидер партии свободных предпринимателей. С помощью ППНБ Богуславский рассчитывал получить решающее большинство в областной Думе, затем, выставив свою креатуру на выборы в нижнюю палату парламента страны, замутить местечко в Государственной думе. О том, кто конкретно планировался в качестве кандидата в кресло народного избранника, можно было только догадываться. Обеспечив себе столь мощную поддержку во властных структурах, Богуславский без особого труда мог решить все свои проблемы с законом и замять возбужденное против него уголовное дело.

– Получается, вам все известно, – сказал я. – Почему же тогда преступники разгуливают на свободе? Есть директор нефтяной компании, есть факт сговора с целью личной наживы, есть доказательства хищения государственных средств. Что мешает вам со всем этим разобраться? Тогда и Богуславский не будет представлять угрозы...

– Все так, но не совсем. Мы знаем практически все практически обо всех. Но переломить ситуацию пока не в силах. Для этого нужна политическая воля. Мы много думали, многое поняли, мы почти прозрели, но наше время еще не пришло. А пока все, что мы можем, – это убирать одних преступников руками других.

– Немного же вы можете, – не удержался от саркастического замечания я.

– И обращаться за помощью к таким людям, как вы, для которых такие понятия, как долг, честь и Отечество еще что-то значат. К счастью, они, эти люди, еще есть и готовы пойти нам навстречу. А что касается оргпреступности... Я давно предлагаю вешать на золотые цепи «новой буржуазии» колокольчики. Чтобы легче было отстреливать ее наиболее одиозных представителей. Надеюсь, вы понимаете, что это шутка, – добавил он.

– Спасибо за лестную характеристику. Но прежде чем согласиться вам помочь, я должен вникнуть в суть вашего предложения, все как следует обдумать, чтобы...

– К сути я еще не приступал, – вежливо перебил меня Олег. – Извините за длинную преамбулу, но она была необходима. Сейчас вы поймете почему. Дело в том, что гендиректором аудиторской фирмы является некая хорошо известная в криминальных кругах особа, с которой вам, возможно, приходилось встречаться на теплоходе. Миледи. Вам ни о чем не говорит это прозвище?

Я внутренне непрягся, чуя приближение какой-то неведомой опасности и интуитивно связывая ее с хорошо знакомыми мне людьми и обстоятельствами.

Пожалуй, нет, – осторожно ответил я.

Тогда поставим вопрос иначе, – безотрывно глядя мне в глаза, проговорил Олег. Меня его изучающая манера разговора начинала потихоньку раздражать.

– Она – самое близкое доверенное лицо Богуславского. Достоверно известно, что в момент совершения теракта на «Гермесе» Миледи была с ним.

Теперь у меня уже не оставалось никаких солмнений: я хорошо, слишком хорошо знал эту женщину. Более того, я когда-то любил ее, и это чувство едва не погубило меня. У нее было много имен, и все фальшивые; Садовский знал ее как Сандру, для меня она была Валерией, для кого-то претенциозной Миледи или кем-то еще. Однако это ничего не меняло по существу: я не горел желанием встретиться с ней вновь. Вероятно, в это мгновение я еще не вполне сознавал всю безвыходность своего положения и потому тешил себя иилюзией свободы выбора, но Олег постепенно, шаг за шагом, подводил меня к черте, за которой выбора у меня не оставалось.

– Она тоже объявлена в розыск. На нее возбуждено уголовное дело по статьям «мошенничество», «причинение имущественного ущерба путем обмана» и «злоупотребление полномочиями аудитора». С вашей помощью мы надеемся на нее выйти. Сделайте ход конем. Это ваш единственный шанс.

– Скорей конь почувствует себя человеком, чем я сделаю ход конем, – не без некоторого пафоса ответил я. – Боюсь, ничем не смогу быть вам полезным.

– Не торопитесь с ответом. Я поясню, почему остановил свой выбор именно на вас, – терпеливо продолжал Олег. – Во-первых, потому что этим делом в настоящее время занимается Анюта...

– В Непале?

– Да, в Непале. И ей нужна ваша поддержка.

Он мог не говорить больше ничего. Этого, для меня во всяком случае, было достаточно. Но я решил не форсировать события и выслушать все его доводы.

– Во-вторых, вы десять лет занимаетесь восточными единоборствами, а ваш друг Игнатий бывший морской пехотинец, мастер рукопашного боя.

– У вас и своих мастеров хоть пруд пруди.

– Такого уровня, поверьте моему опыту, раз-два, и обчелся. Специфика задания, которое мы хотим вам дать, связана с боевыми искусствами. В одном из буддийских монастырей Тибета весной следующего года состоятся состязания, в которых примут участие сильнейшие бойцы изо всех стран мира. Проводятся они неофициально, поскольку представляют собой достаточно кровавое зрелище. Разрешено все. Одним словом, бои без правил в худшем варианте – без учета стилей, направлений и весовых категорий. Победа для нас, разумеется, не главное. Главное – участие. Симулируйте поражение в первом же поединке. Ваша задача – выяснить, где находится Миледи, и сообщить об этом нам. По нашим сведениям, именно она заправляет всеми этими делами. Это, так сказать, промежуточная цель. Через Миледи мы рассчитываем добраться до Богуславского. Но для того, чтобы хотя бы приблизиться к ней, нам необходимо получить карт-бланш на участие в боях без правил. А это сложно. Могут возникнуть подозрения, а, следовательно, риск подвергнуться серьезной опасности. У меня есть план, который я хочу обсудить с вами и вашим другом Игнатием. Но об этом позже... Сначала о гарантиях вашей личной безопасности, в случае, разумеется, успеха всей операции. Мы можем предоставить вам возможность сменить фамилию и место жительства, получить ссуду для обустройства и начать, так сказать, новую жизнь. Можем оказать содействие в получении иностранного гражданства. Но мне кажется, делать этого не стоит. У нас есть другие рычаги, чтобы уладить все проблемы с чеченским тейпом, который объявил на вас охоту. Экономические...

– И как вы собираетесь на них воздействовать, если даже зарплату вам не платят вовремя? – вполне резонно, как мне показалось, усомнился в его доводах я.

– У нас есть кое-какие материалы на подконтрольные им фирмы. Если мы дадим им ход, вайнахская группировка понесет большие финансовые убытки. Кроме того, мы можем спровоцировать новую войну между чеченцами и местным криминальным сообществом, которым руководит все тот же Богуславский. Поверьте, в нашем арсенале достаточно сил и средств, чтобы сыграть на противоречиях криминалитета и вывести из-под удара нужных нам людей.

– Вы можете дать нам какие-то письменные гарантии?

– Разумеется, нет. Для вашей же безопасности. Но единственной письменной гарантией в случае вашего отказа станет свидетельство о смерти. Что касается меня, то я не испытаю от этого никакого удовольствия. Вы внушаете мне симпатию. И доверие, – сказал Олег. Мне трудно было судить, насколько он искренен и вообще, бывают ли искренними люди его профессии, но я поверил ему.

– Пусть будет по-вашему. Я согласен. При условии, что вы позаботитесь о безопасности моей семьи.

– Об этом можете не беспокоиться. Насчет Игнатия... Наш человек уже встретился с ним, и теперь мы очень рассчитываем получить его согласие на участие в операции не позже завтрашнего утра. С вами, будем считать, вопрос уже решен. Встретимся завтра здесь же в девять ноль-ноль. Пропуск я закажу, охрану в течение оставшихся суток организую. Хотя не думаю, что второй киллер объявится раньше чем через неделю. Проблем с МВД у вас не будет.

Он пожал мне руку, все так же неотрывно глядя мне в глаза и как бы выискивая в их выражении какой-то потайной смысл. «У него нет друзей, – почему-то подумал я. – При такой работе им просто неоткуда взяться».

– Можно один, всего один вопрос? – спросил я напоследок.

– Пожалуйста.

– Если бы я стал упорствовать, что бы вы со мной сделали? Ведь у вас был припасен еще один, а может, и не один аргумент?

– Вы правы, – широко улыбнулся Олег. Он впервые позволил себе так непосредственно выразить свои эмоции. – На вас бы повесили убийство киллера. Поверьте, экспертиза неопровержимо доказала бы, что стреляли вы, трех свидетелей и орудие преступления мы бы нашли, и тогда вам волей-неволей пришлось согласиться с нами сотрудничать. Но я был почему-то уверен: до этого дело не дойдет. И, как видите, оказался прав.

– Как все просто, – так же широко, хотя и несколько двусмысленно, улыбнулся я в ответ.

– Как видите. Мы живем далеко не в идеальном мире. Но хочу вас немного утешить: все текущие расходы по операции мы берем на себя. Остальное зависит от вас. Да будет вам известно, призовой фонд боев без правил – полтора миллиона долларов.

* * *

Домой, точнее, в келью я возвращался на трамвае без амортизаторов: зубы мои мелко стучали то ли от вибрации, то ли от страха, и вообще мое состояние иначе как предпаническим назвать было нельзя. Ощущение смертельной опасности, которой я подвергся два часа назад, овладело мной с новой силой и даже превзошло тот жуткий тремор, который мне пришлось испытать под дулом автомата. Я не успел ничего понять, не успел даже как следует испугаться – все разрешилось так стремительно, что страх как таковой остался на поверхности. Он пришел позже. Он всегда приходит позже. Во мне стала постепенно развиваться мания преследования – все вокруг казалось враждебным и глубоко подозрительным. Особенно зловеще выглядел мужичонка, севший в трамвай возле рынка, с отрезанной свиной головой в кошелке. Окровавленные уши свиньи выбивались наружу сквозь крупные ячейки сетки, заплывшие глазки таили в себе какую-то злую иронию, а деформированный, вымазанный в грязи пятак был и вовсе ужасен. Мне почему-то подумалось: именно в таком обличье приходит смерть. Почему сицилийская мафия, объявляющая своим кровным врагам вендетту, присылает им в качестве предупреждения рыбу? Свежеотрезанная свиная голова выглядела бы эффектнее.

Мелькнувший в потоке машин кремовый «жигуленок» немного приободрил меня; знакомая дверца с таким милым сердцу матерным словом была словно дружеский привет, обнадеживающая весточка, знак провидения, хранившего мою заблудшую душу. Олег сдержал свое слово: охрана следовала за мной неотступно – куда я, туда и она.

Как хорошо быть маленьким незаметным человечком, каким-нибудь Акакием Акакиевичем, и ходить по городу, завернувшись в гоголевскую шинель. Все мы вышли из нее. Из нее и из семейных трусов Василия Макарыча Шукшина...

В вагон вошла полная женщина с вычурной, как люстра Чижевского, прической. Где будем делать талию? Она недобро покосилась на меня, очевидно, подумав: «Ну и рожа. Увидишь во сне – не проснешься». Я же пришел к выводу, что для меня она не опасна, хотя в ее прическе можно было припрятать не меньше дюжины тонких стилетов.

Мания преследования, кажется, пошла на убыль, сменившись припадком смешливости. Нервы мои были явно не в порядке: как говорится, я себя чувствовал, но плохо. Наконец, трамвай додребезжал до храма, и я с божьей помощью с него сошел.

Игнатий, которого мне не терпелось как можно скорее увидеть, как назло отсутствовал, отлучившись по неотложным делам, связанным с ремонтом церкви, но служки подтвердили – с утра к нему приходил какой-то человек, по виду очень серьезный и хорошо одетый, и они разговаривали не меньше часа с глазу на глаз. «А, тет-а-тет, как Нельсон с Кутузовым», – непроизвольно хихикнул я и под недоуменные взгляды служителей культа удалился в свою келью. Запершись изнутри, лег на кровать и в который раз попытался сосредоточиться. «Мои мысли мои скакуны», этот одичавший табун, этот рой беспокойных пчел (с чем еще можно сравнить невообразимую кашу в голове, нескончаемый поток бредовых мыслей), эта вакханалия догадок, предположений, гипотез и прозрений – все это никак не хотело выстраиваться в ясную картину моего настоящего и предполагаемого будущего. И тогда я решил плясать не от большого, а от своего маленького, очень маленького «я». Что будет с людьми, которые мне дороги, если со мной что-нибудь случится? Жена моя Светлана останется безутешной, но, учитывая последствия нашей крупной размолвки, продлится это не слишком долго. Возможно, имеет смысл исчезнуть из ее жизни навсегда. Даже если мое маленькое, очень маленькое «я» выйдет из воды сухим, у него есть полное право сменить свою прежнюю фамилию на новую, более благозвучную или, скажем, родовитую. Таким образом, Светлана, как ни грустно мне это сознавать, потеряет в моем лице немного. Но дочь – моя дочь – останется без отца. И эта мысль для меня была невыносима. Теперь Садовский. Я не привык бросать своих друзей в беде. Уверен, они ответили бы мне тем же. Следовательно, предложение ФСБ пришлось как нельзя более кстати. Не знаю, какие монстры и убивцы соберутся в буддийском монастыре, но попытать счастья ради того, чтобы вызволить из неволи Садовского, пожалуй, стоит. Вот только согласится ли помочь Игнатий? Если кто-нибудь из нас дойдет хотя бы до четвертьфинала, заработанных денег наверняка хватит и на выкуп, и на завершение ремонта храма. Этот вариант развития событий привлекал меня еще и тем, что позволял избавиться от абсурдных притязаний моего босса в юбке (теперь уже бывшего босса) и снимал с меня всякую финансовую ответственность, которая исчислялась суммой в несколько тысяч долларов и была эквивалентна тюремному хеппи-энду. Оставалось лишь решить вопрос с сестрой Садовского и через нее договориться с бандитами а) об изменении первоначальной суммы выкупа и б) о его отсрочке. Наконец, последнее. Операция, в которой мне предлагалось принять участие, позволяла увидеться с Анютой, моей солнечной женщиной, и ради этого, ради одного только сладкого мига свидания с ней на непальской (или любой другой) земле, я готов был свернуть горы. Робкая надежда на робкое счастье. На что еще я мог надеяться? На продолжение нашего бурного романа? На какие-то более прочные узы? Иногда я ловлю себя на мысли, как мало в моей жизни любви. Каждодневные обязанности, пустые хлопоты, тщетные усилия наполнить свое существование смыслом – откуда здесь взяться любви? Даже если и промелькнет она случайно, долго не задержится. Любви никогда не бывает слишком много. Ее трудно найти, встретить или достичь, но еще трудней удержать. Я не мог требовать от Анюты слишком многого, не мог рассчитывать на взаимность. За время, прошедшее после нашей последней встречи, за три отнюдь не сказочных года могло многое измениться. К сожалению, вероятность необратимых перемен, особенно в отношении меня, была очень велика. Я никогда не терял голову от любви, хотя и кружилась она изрядно, но потерять Анюту, пусть даже в какой-то несуществующей реальности, не хотел. Наша виртуальная любовь, питавшаяся исключительно воспоминаниями, была чрезвычайно хрупка, и новая встреча могла попросту убить ее.

Я постарался не думать об этом и, прежде чем что-либо предпринять, решил составить список первоочередных дел. Перебрав в уме все пункты в порядке убывания их важности, я понял, что дел у меня не так уж много. Если вычесть завещание ближайшим родственниками, согласно которому моя квартира, все движимое имущество, включая книги, коллекцию солдатиков и кота, отходило к жене и дочери, а все домашние растения и кухонная утварь – теще, то мне следовало написать два, всего два письма. Одно из них было адресовано Светлане.

Я долго промучился над его черновиком, и в конце концов после непосильных творческих мук состоялся акт рождения образчика эпистолярного жанра следующего содержания: «Дорогая Светлана, любезная моя жена! Извини, что не смог с вами попрощаться (с тобой и нашей маленькой дочуркой) – я уезжаю в срочную командировку, и когда буду – неизвестно. Не держи на меня зла. Если ты согласна начать все с начала, я тоже готов попробовать. Увидимся мы не скоро. Быть может, это и к лучшему. Но я постараюсь думать о тебе, а ты постарайся думать обо мне, разговаривать со мной, посылать мне воздушные поцелуи. Я очень люблю воздушные поцелуи, прилетающие издалека. Обещай мне, что не будешь из-за меня волноваться. А чтобы я не беспокоился о вас, поезжайте к нашему другу лесничему и поживите у него с месяц-другой на шишкосушилке (ты помнишь, это самая большая шишкосушилка в области) или в домике лесника, где мы встречали с тобой Новый год. На этом простимся – твой Дмитрий».

Письмо это не нравилось мне. Было в нем что-то несерьезное, неуместно-игривое и где-то даже фиглярское. Но именно такой тон, обычный, ничем не настораживающий, мог бы успокоить Светлану. Ей и нашей дочурке, по-видимому, тоже могла угрожать опасность. Я не стал ничего исправлять или переписывать. Что есть, то есть. К тому же у меня не было твердой уверенности в моем скором возвращении в пенаты. Какое-то предчувствие подсказывало мне: я еще столкнусь с непростым выбором и если уцелею, возможно, предпочту сказаться пропавшим без вести, чтобы не возвращаться к своей прежней жизни. Федеральная служба безопасности была готова предоставить мне волшебный шанс стать другим человеком, гражданином другой страны, и я не исключал вероятности того, что этим шансом когда-нибудь воспользуюсь.

Следующее письмо я написал сестре Садовского. В нем я просил ее не торопиться с продажей квартиры и по мере возможности затягивать переговоры с бандитами, обещая выплатить часть затребованной суммы в первом полугодии следующего года. За это время я надеялся решить денежную проблему собственными силами или с помощью своих друзей (в их число я включал и сотрудников ФСБ, которых собирался посвятить в детали, касающиеся похищения Садовского). Можно было, конечно, обратиться и в милицию, хотя похитители настоятельно не рекомендовали этого делать, но уверенности в том, что она своей топорной работой не загубит все на корню, не было.

Когда письма были запечатаны и брошены в почтовый ящик, я почувствовал страшную усталость – и моральную, и физическую. Зверски захотелось спать. Наверное, это была реакция организма на психические перегрузки. Едва коснувшись головой подушки, я в буквальном смысле провалился в сон, свинцово-тяжелый и мутный, как предрассветный туман. Спустя целую вечность, в продолжение которой моя душа блуждала в неведомых горних высях или бездонных пропастях, меня разбудил настойчивый стук в дверь. Я поднялся с кровати и, предварительно поинтересовавшись, кто соблаговолил посетить отшельника в его уединенной келье, открыл. Передо мной стоял Игнатий с графином водки и банкой соленых огурцов. Эффект дежавю. Мне показалось, что это уже когда-то было. Я даже знал, о чем мы будем с ним говорить, но не имел ничего против повторения застолья и неспешной духовной беседы. Игнатий молча сел за стол и разлил по рюмкам отнюдь не святую воду.

– Я не спрашиваю, будешь ли ты, но интересуюсь, не мелка ли посуда.

– Говорят, если выпить стакан водки наперстком, упадешь замертво.

– Не будем проводить столь бесчеловечный эксперимент. Просто выпьем, – сказал протоиерей. Он был задумчив. Русскому человеку пристало пить водку задумчиво. Я легко согласился бы с этим, тем более что причин для веселья у нас не было.

– Ты подписался?

– Еще нет. Но деваться-то некуда. А ты?

– Я уже. Утром мне назначено явиться на инструктаж.

– Мне тоже. Я тут подумал-подумал и решил: дело это верное и в принципе богоугодное. Что-то вроде послушания. Не для себя стараюсь. Хотя и для себя тоже.

– Тогда тем более нет повода не выпить, – согласился я. – Мне выбирать не приходится. Я не свободен...

– А что такое свобода? – задался вопросом Игнатий. – И как она связана с теодицей?

В этот вечер, как я успел заметить, теодицея, то есть проблема существования зла при всеблагом Боге, волновала нас особенно. Она была тесно связана с проблемой свободы, а свобода, как и ее отсутствие, с каждым из нас. Но приступить к этому разговору без того, чтобы определиться с табу, я не решился, поскольку имел дело со служителем культа.

– Ты не обвинишь меня в святотатстве?

– Нет, если твоя главная цель – поиск истины, – сказал Игнатий. – Преодоление противоречий Библии, развитие представлений о Боге – это и есть путь познания.

– А как же церковь, догматы?

– Догмат оплодотворяет, но не насилует. Любой свободно мыслящий человек для ортодоксальной церкви – ересиарх. Но я склоняюсь к тому, что Бог благоволит к тем, кто против него восстает или не во всем соглашается с ним. Это ответный творческий акт со стороны человека. Недаром сказано, что в основании всякого глубокого сомнения лежит отсвет истины. Тут я не соглашусь с отцом Флоренским, для которого самое стремление к разумной вере есть начало дьявольской гордыни, желание выдать себя за Бога.

Договорившись таким образом о правилах игры, чем-то напоминающих «бои без правил» (эта ассоциация по вполне понятным причинам возникла не только у меня, но и у Игнатия), мы пустились во все тяжкие.

Существует противоречие, которое обнаруживается, как только мы начинаем размышлять об отношении зла к воле Божьей и его предвечному замыслу о мире. Если Бог создал человека свободным, то он тем самым допустил возможность зла. Если зло включено в предвечный замысел о человеке, то Бог так или иначе является виновником зла, если же нет, то не служит ли наличие зла доказательством бессилия Бога?

– Не так, – возразил Игнатий, выслушав меня. – Бог осуществляет добро не через зло, поскольку безусловное добро и Бог – одно. Зло есть нечто иное, как активное отрицание добра, коренящееся в свободе человека.

– Значит, свобода – зло?

– Вовсе нет, это инструмент, с помощью которого человек достигает совершенства. Приведу здесь высказывание одного русского философа, утверждавшего, что вместе с любовью и свобода есть необходимое условие абсолютной полноты бытия. Только свободное существо может быть совершенным. Вместе с тем свобода выступает здесь как условие возникновения зла. Мир во зле лежит. Свобода – величайший дар Господа и свидетельство его доверия к человеку.

– Я не согласен, что свобода – дар. Это нечто существующее помимо Бога. Раз уж мы решили ссылаться на авторитеты, напомню высказывание другого русского философа. Несотворенная свобода, сказал он, объясняет не только возникновение зла, но и творческой новизны, небывшего...

Я перевел дух, прислушиваясь к ощущениям, которые вызывает водка, выпитая в паузах между логическими посылами, и перешел к следующему пункту доказательства.

– Как известно, Люцифер, этот ангел, «несущий свет», отпал от Бога, возомнил себя выше Бога и превратился в дьявола. О чем это говорит? О том, что свобода существовала и до него. Теперь что касается Адама, якобы принявшего дар свободы. Если запретный плод от древа познания добра и зла сделал человека свободным в его выборе (ведь свобода – это возможность грешить или воздерживаться от греха), то как мог Адам ослушаться Бога, не будучи свободным? Ведь он не знал о существовании добра и зла и, лишь вкусив от древа познания, увидел, что есть что.

– Ты же и сказал, что Бог сотворил человека свободным. Вот человек и ослушался его наказа и не внял божественному предостережению – «смертию умрешь».

– Не мог Адам быть свободным, не зная разницы между добром и злом. Он стал свободным, ослушавшись Бога. А до того он пребывал в неведении, в незнании свободы... Следовательно, сотворен он был несвободным или отчасти свободным. Свобода пришла к нему вместе с грехопадением. Другое дело, что Адам совершил бессознательный грех, то есть неосознанно выбрал зло. Но это означает лишь то, что он все-таки совершил выбор. А выбор – это и есть свобода.

На сей раз Игнатий прислушивался к своим ощущениям.

– Хорошо, – сказал он, – я готов признать существование несотворенной свободы. Ангельский верховный князь Люцифер своим восстанием только подтверждает это. Как и то, что за ним последовали целые небесные полчища. Возбудив в себе адский огонь, он сделался дьяволом. Своим неполсушанием противопоставил себя Богу и Адам. Это значит, что и он воспользовался своей свободой. Ответственность Бога за свободное волеизъявление твари таким образом снимается.

– Но тем самым признается существование чего-то помимо Бога?

– Да. Это несотворенная свобода.

– Бог – первый демократ. Именно ему мы обязаны свободой выбора. Ему и Люциферу, поскольку он олицетворяет зло.

– Дьявол есть сила, паразитирующая на добре. Я позволю себе цитату...

Игнатий уронил подбородок на грудь и с видом величайшей сосредоточенности замолчал. Безмолвствовал он так долго, что я не удержался и постучал вилкой по графину, требуя немедленно озвучить обещанную цитату.

– Не ручаюсь за точность, но смысл высказывания таков: Бог допускает зло, поскольку в своей премудрости имеет возможность извлекать из зла высшее благо или наиболее возможное совершенство. Это и есть причина существования зла. Нельзя допустить ни того, чтобы Бог утверждал зло, ни того, чтобы он отрицал его безусловно: первого потому, что тогда зло было бы добром, а второго потому, что зло не могло бы существовать вовсе, но, однако, оно существует. Бог отрицает зло как окончательное или пребывающее, и в силу этого отрицания оно и погибает. Но Он допускает его как преходящее условие свободы, то есть большего добра. Бог терпит зло, поскольку прямое его отрицание или уничтожение было бы нарушением человеческой свободы, а значит, большим злом, так как делало бы совершенное, или свободное, добро в мире невозможным...

Я слушал Игнатия со смешанным чувством: какая-то часть моего существа была поглощена предметом нашего разговора, увлечена сложной траекторией мысли, ее пируэтами, но было во мне и что-то чуждое всему этому, противящееся столь категоричной постановке вопроса и глубоко недоумевающее по поводу всего происходящего. Возможно, на меня слишком сильно воздействовала абсурдность обстановки (ночь, келья, богословские споры, прерываемые лишь сорокоградусным стаккато) или публичная форма обмена религиозными взглядами, сокровенным. И еще мне казалось, что кроме нас вряд ли найдется на земле хоть один человек, которого в такой же степени волновали бы обсуждаемые нами проблемы. Мертвый, схоластический спор. Но оставалась маленькая надежда: возможно, где-то там, в недоступном для простого смертного измерении, к нам прислушивается сонм русских философов-богоискателей, тени которых мы имели неосторожность так дерзко потревожить, а за ширмой времен прячется незримо присутствующий среди нас Ориген, незаслуженно раскритикованный отцами церкви за вольнодумство.

И тогда я решился высказать одну из самых крамольных своих мыслей, то есть именно то, с чем никогда и ни с кем, кроме близкого друга, не поделился бы.

– Сатана – это не противовес Богу, а полюс свободы. Уничтожив Сатану или заковав его на тысячу лет, мы тем самым лишим человека свободного выбора. Следовательно, если свобода несотворена, то и зло неуничтожимо. Бог не может «отменить» несотворенную свободу. Это именно то, что он не в силах сделать.

– Чересчур смелый и скоропалительный вывод, – нахмурился Игнатий. – Но я не возражу и не стану раздуваться от праведного гнева. Ибо Бог от одной крови произвел весь род человеческий, дабы они искали Бога.

– Да, человечество – дитя кровосмешения...

– Оставим драматический вопрос об отцовстве. Речь о другом. Я опять возвращаюсь к терпимости. Поиск Бога, как ни крути, сопряжен не только с благочестием, но и с нечестием. И все-таки это не есть оскорбление имени и лика Божьего. «Ибо, – как сказал Господь, – Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений». На твое же утверждение попробую ответить словами святого Дионисия Ареопагита: «Ни в демонах, ни в нас нет зла как сущего, и проявляется оно только как оскудение совершенств и при отречении от присущих нам добродетелей». Это моя излюбленная тема. Что сие означает? Лишь то, что крайним полюсом свободы вовсе не должно быть зло, но меньшее добро, нежели абсолютное. Свобода в идеале заключается в выборе не хорошего, но лучшего. Зло существует только за счет положительных сил бытия. Поэтому Ориген отрицал вечный ад и признавал даже спасение дьявола, а значит, полное искоренение зла. Не могу не привести здесь высказывание Франка, особенно близкое мне: «Единственный способ реально уничтожить зло есть вытеснение его сущностным добром; ибо зло, будучи пустотой, уничтожается только заполнением, и, будучи тьмой, рассеивается только светом».

– Но это лишь частная победа света над тьмой. Не окончательная, – возразил я.

Как это ни странно, мы практически не пьянели, и алкоголь вопреки всему не притуплял нашей способности излагать свои мысли. Возможно, так нам только казалось, и какой-нибудь случайно забредший на огонек калика прохожий принял бы нас за сумасшедших.

– Нет, окончательная. После всеобщего воскресения и преображения зло преткнется. Бог да пребудет во всем, а поскольку он суть любовь и добро, злу негде будет укорениться.

– Но свобода останется, так?

– Пожалуй, что так.

– А свобода чревата бунтом. Мы почему-то называем точкой отсчета грехопадение Адама. Но восстание Люцифера, самого сильного из ангелов, было прежде. И именно оно предопределило грехопадение и всю человеческую историю. Люцифер создал пространство, в котором человек реализует свое право на свободу. И самый трудноразрешимый вопрос религии вовсе не в том, почему согрешил Адам, а почему восстал князь Света. Библия не дает на него ответа. Да, он захотел быть превыше Бога. Но почему захотел? Да, он порицал Бога? Но что заставило его порицать? Все свидетельствует о том, что по достижении Царства Божия и воцарения космической гармонии или чего там еще опять появится некто подобный Люциферу и начнет бунтовать против устоявшегося порядка. Это неизбежное следствие несотворенной свободы. А поскольку отрицание Бога как следствие свободного волеизъявления ведет к новой «порче» и распространению зла, то зло неистребимо, как неистребима свобода. Я вновь возвращаюсь к выводу, что дьявол – это полюс свободы.

– После победы света над тьмой никто не восхочет такой свободы, – устало проговорил Игнатий. – Злые духи перестанут упорствовать в злобе своей, и полнота образа Божия коснется их. Мы не знаем ничего о временах и сроках, не ведаем, как это будет. Замыслы Божии непрозрачны для нас, как и сам Его образ. Говоря словами апостола, мы видим Бога как бы сквозь тусклое стекло. Но надо верить, и Царство Божие не замедлит явиться.

В итоге мы пришли к тому, что ни к чему не пришли. Игнатию не удалось рассеять мои сомнения, мне – эти сомнения разрешить, мы, говоря языком дипломатии, лишь уточнили позиции сторон. Можно было только робко предположить, что Бог – авгур, он не спешит явить себя миру, присутствуя в нем, по выражению одного философа, инкогнито, а свобода – кровообращение Бога. В такого Бога, не абсолютного, но вечно стремящегося к полноте и совершенству и временами достигающего своей цели, верилось легко.

Мне не хотелось трезветь. Мне было хорошо, как бывает хорошо и спокойно не с грозным Богом Универзуса, а с уютным розановским «Богом гнездышка». Но я знал: неотвратимо наступит утро, и будет оно подобно утру после апокалипсиса, пережитому мной однажды на плоту в открытом море, и грядут новые испытания, которые я преодолею или не смогу преодолеть, и будет конец и начало чего-то нового. Наверное, Игнатий испытывал нечто подобное.

За окном раздались приглушенные аплодисменты: хлопая крыльями, с крыши храма взлетела стая голубей. И вдруг я понял: пока мы философствовали и пили водку, утро уже наступило.

* * *

Прошло два месяца. Все это время мы с Игнатием под квалифицированным присмотром сотрудников ФСБ отрабатывали соответствующие легенды и усиленно готовились к предстоящей операции. Пытаясь убедить себя в необходимости и неизбежности такого поворота событий, знаменовавшего собой коренной перелом в моей судьбе, я повторял про себя как заклинание: ты должен сделать это, ты должен сделать это... Ты и только ты, никто, кроме тебя. Это все равно что выбирать жену или профессию – если упустишь момент, то эта женщина или эта профессия будет для тебя навсегда потеряна, она не будет твоей. А значит, жизнь твоя пойдет по ложному пути. Возможно, это была не лучшая формула самовнушения, но она помогала мне создать необходимый настрой. Игнатий относился ко всему с философским спокойствием: за каждым фактом он был склонен видеть явление, за явлением – тенденцию и за всей совокупностью фактов, явлений и тенденций – промысел Божий. Это была весьма удобная позиция на все случаи жизни. Конечно, он очень переживал, что ему на какое-то время придется оставить службу в храме, но с этим неизбежным злом легко мирился, поскольку собирался вернуться в лоно церкви при первом же удобном случае.

Жили мы на квартире в заброшенном аварийном доме, который по всем канонам и законам физики должен был превратиться в руины еще четверть века назад, но другого, более благоустроенного жилья «контора» предложить нам не могла, дабы наш имидж безработных лоботрясов не пострадал. Надо отдать должное, «ксивы» нам сделали исправные, ни один паспортный стол и ни одна таможня не усмотрела бы в наших новых паспортинах липу. Под стать бомжующим полуинтеллигентам, коими мы являлись, была и наша экипировка. Я как бывший военнослужащий, выгнанный из армии «за систематическое пьянство», как именуют армейские бюрократы этот стихийный процесс, ходил в форменной куртке с эмблемой РХБЗ, на которой было изображено шестигранное бензольное кольцо с элементами радиоактивного распада. На фоне бензольного кольца в потоках ионизирующих излучений красного цвета была отчетливо видна зловещая фигура ворона... Для полноты впечатления мне не хватало справочника мародера под мышкой. Игнатий ходил в рабочей спецовке и широких матросских штанах. Он был патриотом российской глубинки, о чем свидетельствовал неизвестно где добытый им нарукавный знак – герб города Харовска, заслуживающий отдельного описания: в верхней его части на голубом фоне присутствовала ель и циркулярная пила, чуть ниже – контуры заводского здания, символизирующего развитие деревообрабатывающей промышленности. По легенде, Игнатий был типичным неудачником: отслужив срочную, подался на заработки в районе крайнего Севера, прогорел, вернулся и устроился, по его словам, в спецподразделение трамвайного депо, откуда был уволен за прогулы и ярко выраженную склонность к тунеядству.

На жизнь мы зарабатывали доставкой мебели в магазине «Все для дома». Деньги у нас водились, хватало даже на развлечения: каждый день мы посещали какой-нибудь захудалый ресторанчик или пивбар и приблизительно один-два раза в месяц в целях конспирации напивались до положения риз. Однажды мы надрались так, что не смогли самостоятельно выйти из кафе «Ветерок»; Игнатий остановился в дверях, покачнулся и, как сказано в Библии, «пал на лице свое». Он был мертвецки пьян. Я попросту свалился под барную стойку. Однако после того, как разгневанная официантка вызвала в кафе «Ветерок» наряд милиции, нас как ветром сдуло – конфликтов с правоохранительными органами мы старались по возможности избегать.

Впрочем, злоупотреблять своей свободой и спиртными напитками нам было не с руки. Мы все больше склонялись к мысли, что здоровье надо беречь. Так, на всякий случай. Вдруг пригодится?

В перерывах между кратковременными запоями мы спарринговали и занимались силовыми упражнениями для развития выносливости – благо места в брошенном доме было предостаточно. Для выполнения поставленной задачи нам нужно было поддерживать хорошую физическую форму. К началу октября нас уже знал весь городской сброд, дно живущего своей интенсивной ночной жизнью мегаполиса, чего мы, собственно говоря, и добивались. Несколько раз нам приходилось участвовать в пьяных потасовках, из которых мы без особого труда выходили победителями, но дальше драк с деклассированным элементом дело не заходило. С криминальными структурами мы старались не перехлестываться – это выходило за рамки создаваемого нами образа забубенных головушек. Зачем все это было нужно? Несмотря на то что у меня иногда возникали сомнения в целесообразности избранной нами тактики, ничего другого в сложившихся обстоятельствах мы предпринять не могли. По сведениям, поступившим из Непала, где по-прежнему гостевала Анюта, в одном из злачных заведений нашего города производился набор «гладиаторов» для боев без правил. Естественно, устроители состязаний не нуждались в лишней рекламе, поэтому нам приходилось действовать на свой страх и риск.

Однажды Олег, куратор нашего направления, назначил нам встречу – установленным сигналом, оставив записку в тайнике возле городской свалки, он вызвал нас в маленькое привокзальное «Бистро». В условленное время в обычном своем «прикиде», мы пришли на стрелку и заказали по сто грамм «Метаксы». Олег подсел за наш столик и после нескольких ничего не значащих фраз вполголоса сказал:

– Китайский ресторан. Это достоверная информация.

– Когда?

– Чем быстрей, тем лучше. Устройте там небольшой содом и геморрой. Ведите себя так, чтобы вас заметили и сразу зауважали. Но хочу предупредить: весь обслуживающий персонал, по преимуществу выходцы из юго-восточной Азии, в совершенстве владеет приемами у-шу. Шеф-повар имеет четвертый или пятый дан. Будьте осторожны.

Остограммившись, мы тут же отправились в китайский ресторан. Открылся он сравнительно недавно, в помещении бывшей ресторации «Под львом», прославившейся своими дебошами с битьем зеркал, старинных сервизов и потрясенных, ничего не понимающих посетителей. Здесь еще в застойные годы произошло наделавшее много шуму побоище с участием курсантов высшего общевойскового командного училища и местных воров-перекупщиков. Первую скрипку играл в нем Садовский. Незадолго до этого он здесь же познакомился с Сандрой, которую я узнал позже под именем Валерии. Как давно это было. С тех пор утекло немало воды. И, пожалуй, не меньше крови. Валерии тоже не стало – появилась Миледи. А что касается ресторана, неожиданно сменившего европейский интерьер на азиатский, то в нем мне предстояло дебютировать двенадцать лет спустя. В качестве непонятно кого.

Наш отнюдь не чопорный вид не смутил деликатных китайцев (так для краткости мы назовем обслуживающий персонал этого заведения); судя по улыбкам, они были рады всем посетителям. Мы с Игнатием расположились за самым большим, сервировнным на десять персон столом и, несмотря на увещевания официанта, его настойчивые просьбы пересесть за любой другой столик, не сдвинулись с места. Я с интересом разглядывал зал, в котором от обилия желтых драконов и аистов, ширмочек и фонариков рябило в глазах. Игнатий с хмурым видом изучал меню. После тщетных потуг вычленить из длинного перечня хотя бы одно удобоваримое блюдо, он недоуменно спросил:

– А поесть у вас что-нибудь есть?

Китаец тут же закивал головой и начал жонглировать экзотическими названиями кулинарных изысков, из которых я разобрал не больше двух-трех – мясо по-пекински и рисовые шарики, залитые молоком.

– Короче, – сказал я. – Ничего этого нам не надо.

– Да, – подтвердил Игнатий, – жареную саранчу мы в пищу не употребляем.

– Сито вы хотели бы? – с настороженной вежливостью поинтересовался официант.

– Я хочу рождественскую индейку, а мой друг – настоящую кулебяку.

– Но мы есть китайская кухня, – с ноткой недовольства в голосе промяукал официант.

– Чего ты таращишь на меня свои узкие глаза-щелочки? – делано возмутился я. – Пока не принесут моему другу кулебяку, настоящую кулебяку, мы отсюда не уйдем.

– Дай я ему вмажу, – вдруг загорелся Игнатий и поднялся из-за стола. По самым скромным прикидкам, он был на две головы выше и в три раза шире бедного официанта. Но тот оказался чрезвычайно вертлявым типом. Игнатий рубанул воздух ребром ладони, затем мощным бивневым ударом кулака поддел китайца снизу, скользнув по его плоской грудной клетке. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы официант, сделав тройной тулуп, протаранил своим полудетским тельцем столик на две персоны и, держась за поясницу, бросился наутек. Тотчас, словно по команде, из-за перегородки, отделявшей варочный цех от зала, высыпали поварята. Они были одеты в кимоно, очевидно, заменявшее им кухонную спецодежду. Предводительствуемые невысоким, но устрашающе мускулистым «банзайкой», они построились четырехугольником, приняли боевые стойки и, как на тренировке, пошли в атаку.

Первым, получив удар ногой в грудь, проломил бамбуковую ширму «банзайка»: он был очень сильным, но, как в известном анекдоте, очень легким. За ним отправился его ученик. Довершил дело, начатое своими предшественниками, поваренок, вооруженный скалкой, – он окончательно доломал сооружение из стволов зонтичной сосны. Очевидно, Игнатию было все равно, кто перед ним: китайцы, корейцы, ханты, манси, селькупы или коми-зыряне – он крушил всех подряд.

– У-у, нехристи, – мычал он. – Это вам не лейб-гвардии конно-пионерский эскадрон.

Он, как былинный витязь, расшвыривал «поганых» (от латинского paganus – «язычник») до тех пор, пока они не разбежались в разные стороны и не попрятались по углам за ширмами из шелка и бамбука. Я даже не успел подключиться к групповому поединку, хотя в драке, скажу без лишней скромности, очень неудобен: об меня можно сильно ушибиться и даже что-нибудь сломать. Но самое главное, конечно, было впереди. К нам вышел директор ресторана, некто Су Кин Вон, если я правильно разобрал его имя, и на удивление вежливо поинтересовался целью нашего визита.

– Мы пришли покушать, – сказал Игнатий, разминая ушибленные костяшки пальцев.

– Это не лэкет? – продолжал выспрашивать директор озабоченно.

– Нет, что вы, – успокоил его я. – Мы этим не занимаемся.

– У нас уже есть своя...клыша, – с усилием произнес он, видимо, припоминая забытое слово.

– Нет, мы не крыша. И, собственно, зашли к вам случайно. Извините, если что не так, – переминаясь с ноги на ногу, вдруг завиноватился Игнатий.

– У меня для вас есть пледлозение, – сказал хозяин. – Если вы или длуг, с котолым васа плисла, побьет моего сеф-повала – мы колмим вас без денег. Если он побьет – вы даете мне денег за поломанные этазелки. Хотите такой уговол?

– Мы согласны. Начнем с меня, – опередив Игнатия, принял вызов я.

В центр зала вышел крепко сбитый китаец в черных штанах свободного покроя и рубашке цвета бычьей крови. Он был бос. Я тоже снял обувь и для профилактики пошевелил пальцами. Как видно, это не сломило моего противника морально: он решил воздействовать на мою психику демонстрацией своих физических возможностей – ударом «пяткой сверху» сокрушил сосуд, стоявший на полутораметровом столбике, по-видимому, парную вазу формы «Фюзо». Я отметил это чисто автоматически, вслух же произнес нечто более уместное в данной ситуации:

– Такие горшки мы разбивали на тренировках голыми руками.

Обменявшись любезностями, мы сошлись на дистанции ближнего боя. Конечно, я сильно волновался: передо мной был, вне всяких сомнений, опытный мастер; его бесстрастная манера отслеживать перемещения противника, реагировать на ложные выпады и отвлекающие маневры, «полусонные», словно в нирване, движения, притупляли бдительность. В считаные секунды я поплатился: за плавными колебаниями его рук просмотрел стремительный удар ногой в солнечное сплетение, затем, едва успев пригнуться, по касательной ощутил мощь его кругового удара. Это несколько взбодрило меня и помогло избавиться от лишней робости: теперь вопреки его явно обозначившемуся преимуществу я почувствовал себя намного свободнее и даже достал его в висок «клювом журавля» – клювообразно изогнутой ладонью. Он помотал головой и, кажется, «проснулся»; выглянул из нирваны, плюнув тем самым на возможность вырваться из оков роковой сансары – мучительной цепи, неотвратимо влекущей все живое от перерождения к перерождению по стезе страданий. Я его, кажется, разозлил, а это ничего хорошего не предвещало. Тут мне очень кстати вспомнился старый суворовский принцип: удивить – победить. Не имея шансов превзойти своего соперника в технике ведения боя, я решил использовать подручные средства – схватил стоявший на столе стаканчик с рисовыми палочками и швырнул его в голову шеф-повара. Воспользовавшись его секундным замешательством, я провел хук справа и уложил «сансея» на пол. Возможно, мой боевой стиль выглядел не слишком кинематографично: шеф-повар хрюкнул и, настигнутый роковой сансарой, начал размазывать по гладким доскам пола кровавые сопли, не делая при этом попыток вновь утвердиться на ногах. Он представлял собой малоназидательное зрелище. Я посчитал поединок завершившимся и сказал:

– Будь по-вашему, кулебяка отменяется. Принесите нам что-нибудь на свое усмотрение.

– Желательно, вилку и ложку, – добавил Игнатий.

– Мы не слишком переусердствовали, не подмочили репутацию вашего заведения? – чутко поинтересовался я.

– Ничего. Не подмосили, – зашепелявил директор печально. – Если я с вами, не плотив?

Мы великодушно согласились разделить с ним трапезу и даже выпили по фарфоровому тигельку мутной рисовой водочки – за знакомство.

– У меня есть есе пледлозение, – сказал директор ресторана.

Лестно отозвавшись о наших бойцовских качествах, он посетовал на то, что мы очень бедно одеты, хотя заслуживаем, конечно, большего. Не хотели бы мы попытать счастья и добыть несметные богатства в одной из стран азиатско-тихоокеанского региона? Для этого требуется лишь оплатить билет в один конец. Легче всего оформить выездные документы через турфирму «Кредо Сервис Тур» на восьмидневную поездку в Непал (что, конечно, чревато дополнительными расходами, но не вызовет лишних вопросов) или Таиланд через авиакомпанию и турагентство «Корсар».

– А зачем нам это нужно? – не удержался от вопроса Игнатий.

– Все по порядку, – слащаво улыбнулся Су Кин Вон. И предложил нам именно то, что мы так жаждали от него услышать – стать участниками боев без правил. Подробности о самих состязаниях, как мы его ни пытали, он сообщить нам отказался – ни об условиях поединков, ни о системе определения победителей мы так ничего и не узнали. Но директор ресторана не пожалел красок, чтобы расписать нам выгоды, которые сулило это достаточно рискованное предпринятие – от призовых до «золотых» контрактов (в качестве телохранителей очень богатых и влиятельных людей со всех концов планеты мы могли заработать кучу денег).

– Это на одной чаше весов. А что на другой? – спросил я.

Оказалось, мы ровным счетом ничего не теряем. В любом случае в проигрыше не останемся.

– Так где это, в Непале или все-таки в Таиланде?

Игнатий, как и полагалось заинтересованному лицу, был дотошен и желал вникнуть во все детали более основательно.

– Тибета знаес? Это тама.

Он обещал дать нам подробную карту маршрута, по которому мы должны будем проследовать, и вручить статуэтки, дающие право их предъявителям участвовать в состязаниях. Оказалось, путь нам предстоял неблизкий, практически через всю Бирму, по-новому Мьянму, на север страны. Конечная цель путешествия – буддийский монастырь в верховьях реки Нмайки, впадающей в главную водную артерию страны Иравади. Прибыть на место нам следовало не позже первого декабря, дабы зарегистрироваться и пройти отборочный тур, нечто вроде квалификационного поединка с одним из участников боев, и приступить к подготовке ко второму туру, который планировался на начало января. Финал был приурочен к бирманскому новому году – тинджану, приходящемуся на середину апреля.

Перспектива встретить новогодние праздники под пальмой Игнатия не воодушевила. Думаю, протоиерей был вполне искренен, поскольку не мыслил их в отрыве от семьи. Я усомнился, хватит ли нам денег, на что директор ресторана ответил многословными заверениями, смысл которых сводился к одному: нам ничего не понадобится, нас снабдят всем необходимым.

– Надо как следует все обдумать, – сказал я.

– Обдумать это холосо, – ответил хозяин заведения.

– Я никуда не поеду, – буркнул Игнатий. – Лучше вступлю в православное братство трезвости «Отрада и Утешение». Брошу пить, подыщу хорошую работу, женюсь...

– Зенючь? – заулыбался Су Кин Вон. – Мы найдем тебе класивую невесту.

– Нет, только не это! – отшатнулся от него Игнатий. – Знаю я ваших невест.

– Нет, вы плиходите, – настаивал директор.

– Мы придем. Я приду. Завтра. Чтобы дать окончательный ответ.

Мне удалось несколько смягчить категорический отказ Игнатия.

Когда мы вышли из китайского ресторана, я спросил его:

– Ты серьезно? Собираешься бросить пить?

– Почему бы нет? Для начала почитаю «Святоотеческие наставления о молитве и трезвости» епископа Феофана, вдохновлюсь. А там...Да будет фортуна нашим солнцем зимою и тенью летом!

– Да, удача нам не помешает.

* * *

– Будем считать, что операция под кодовым названием «Иравади» началась, – сказал Олег, когда мы сообщили ему о результатах наших «переговоров» с администрацией китайского ресторана.

– Но есть одно но, – на всякий случай решил подстраховаться я. – Денег на дорогу – а их понадобится никак не меньше тысячи долларов – у нас нет.

– Об этом не беспокойтесь. Все расходы берет на себя некое заинтересованное лицо.

Олег задумчиво улыбнулся и посмотрел на пухлую папку с материалами очередного расследования, лежавшую у него на столе.

– Открою вам небольшой секрет. У нас есть кое-что на одного из местных лидеров «преступного сообщества», как теперь официально именуются криминальные структуры. Вы его, конечно, знаете: это мандариновый король Ахмед. В паре с одним высокопоставленным чиновником из губернской администрации, который через сеть его торговых точек реализовывал продукты питания – они поступали за счет федерального бюджета, – этот типчик наворовал несколько миллионов рублей. Имеем мы право взять его за вымя в интересах дела? Он сейчас готов арендовать для вас самолет и спецрейсом отправить хоть в Папуа Новую Гвинею. Почему бы нам не воспользоваться его любезным предложением?

– Ответ мы должны дать сегодня, – напомнил Игнатий.

– Ничего не случится, если вы придете на сутки позже. Это будет выглядеть правдоподобнее. Встретимся здесь же, в «Бистро», послезавтра утром...

В назначенный час мы вошли под своды китайского ресторана и в ожидании директора скромно уселись за свободный столик в дальнем углу – подальше от любопытных глаз и лишних ушей. Обслуживающий персонал держался с нами подчеркнуто вежливо, хотя и несколько нервозно. Немногочисленные посетители, – кажется, это была какая-то вьетнамская делегация и несколько туристов-поляков – не обращали на нас никакого внимания.

Наконец из-за перегородки (ее на удивление быстро восстановили) показалось излучающее радушие лицо хозяина заведения. Су Кин Вон сделал нам знак следовать за ним. Мы прошли в маленький уютный зальчик, очевидно, предназначенный для почетных гостей и кулуарных встреч. Оформлен он был несравненно богаче и затейливее, чем «общепит»: пагоды на берестяной коре, лебеди и цветы из перьев, пейзажи из перламутра и большая надпись из золотых иероглифов на стене. Мы поинтересовались, что она означает. После достаточно путаного перевода нам удалось выяснить ее приблизительное содержание: «Настал день, когда Мастер приказал им спуститься в долины и растаять среди других...» Скульптурная декорировка «крылатый фарфор» и стол, инкрустированный дымчатыми топазами, дополняли интерьер.

– Вы плиняли мое пледлозение? – улыбчиво поинтересовался директор.

– Да. Мне нелегко было уговорить моего друга. Но теперь он согласен, – сказал я. – Извините, что мы опоздали, – время на размышление, отведенное нам, истекло еще вчера...

– Нисего стласного, – успокоил меня Су Кин Вон. – Все холосо.

Он принял таинственный вид. Мы переглянулись. По-богатырски статная фигура Игнатия, непомерно большая для этого камерного помещеньица, внушала спокойствие и уверенность. Никто не проронил ни слова.

Уже знакомый нам официант внес несколько блюд и среди них ароматницу с каким-то благовонием. Прежде чем перейти к сути дела, нас решили как следует попотчевать. Однако не следовало забывать, что восточное гостеприимство подчас неотделимо от восточного коварства. Мы не притронулись к угощениям и, не теряя драгоценного времени, попросили хозяина заведения прямо перейти к делу.

– Вы толопитесь?

– Нас ждут.

– Кто?

– Правильнее было бы сказать не кто, а что. Великие дела, – нашелся Игнатий.

Видя нашу непреклонность, Су Кин Вон сбросил маску загадочности и властно приказал одному из официантов принести то, что по праву принадлежит нам. В ожидании выполнения своего распоряжения он непрестанно щурился и заискивающе предлагал что-нибудь отведать. Мы под различными благовидными предлогами уклонялись от этой чести: у Игнатия неожиданно разыгралась язва желудка, я очищал организм от шлаков воздержанием от пищи. Директор ресторана не стал настаивать: приняв из рук обслуги какой-то свиток и две бархатные коробочки, он протянул их нам.

– Это калта и плопуск.

Я открыл коробочку и увидел нэцке, маленькую статуэтку, изображавшую толстого, плотоядно улыбавшегося китайца с округлым животом. Оказалось, это божество довольствия и счастья Милэфо. Именно оно служило пропуском в буддийский храм; человек, не предъявивший нэцкэ, не мог быть допущен к боям без правил. Свиток, естественно, был подробной картой Бирмы и Тибета, согласуясь с которой мы должны были попасть в конечный пункт нашего путешествия.

– Зелаю успеха. Больсе я вам не нузен, – сказал директор и замер перед нами в почтительном поклоне.

– Как ты думаешь, много он на нас заработал? – спросил я Игнатия, когда мы вышли из ресторана в темень октябрьского, пронизанного холодными ветрами вечера.

– Все зависит от ставок и процента комиссионных. Но я почти уверен: через пару месяцев в нашем городе откроется еще одна китайская забегаловка.

* * *

Как нам и было рекомендовано, все выездные документы для поездки в Непал мы оформили через турфирму «Кредо Сервис Тур». На все про все, включая выдачу загранпоспортов, ушло не больше недели; все-таки содействие компетентных органов дает определенные преимущества тем, кто может на него рассчитывать, и заметно ускоряет кругооборот людей, услуг и денег в природе. Не скрою, я проникся уважением к «бойцам невидимого фронта» в лице Олега и ему подобных немногословных людей, честно выполняющих свой долг, несмотря ни на какие политические измы и экономические передряги, будоражащие нашу страну. Собственно, к поездке я подготовиться не успел – даже не заглянул в энциклопедический словарь, чтобы узнать, куда нас несет нелегкая. О Непале мне было известно лишь две вещи: во-первых, именно на территории этого государства в его нынешних границах в ночь неполной луны в год 623 до нашей эры родился принц Сидд Хартха, более известный под именем Будда. Во-вторых, я где-то слышал (наверное, на каком-нибудь офицерском застолье), что гражданами Непала могут считаться только дети, сделанные не палкой и не пальцем. Все.

Прежде чем отправиться в аэропорт, я решил немного прогуляться за городом. Если есть рай на земле, то он выглядит примерно так же, как лес осенью. Я бродил по мелководью золотых рек, прислушиваясь к шуршанию листьев под ногами и шуму деревьев, и думал об Анюте. У большой любви длинный разбег; маленькая любовь бежит вприпрыжку. Мне казалось, все еще у нас впереди, мы преодолеем все выпавшие на нашу долю испытания, и соединимся, и будем счастливы. Вместе с тем смутные опасения, вызванные предстоящим свиданием с моей возлюбленной, бередили душу. Прошло много, слишком много времени. Анюта могла меня забыть, вычеркнуть из своей жизни. Да и с прежней моей семьей было не все еще ясно, ведь у меня росла дочь. И думать прежде всего надо было о ней, о том, чтобы ей было хорошо – со мной или без меня.

В психологии есть такое понятие – «культивирование остаточного образа», тоска о прошлом. Именно этим культивированием остаточного образа я и был поглощен, бродя по осеннему лесу. Наверное, я идеализировал Анюту и, как следствие этого, занимался уничижительным самокопанием. Чем больше я думал о ней, тем настойчивее мне казалось, что я недостоин даже ее мизинца. Новая встреча с «солнечной женщиной» внушала мне безотчетный страх, заслонявший собой все видимые и невидимые опасности, связанные с участием в операции «Иравади».

Наконец, настало время ехать в аэропорт. Нам с Игнатием предстояло сделать два перелета: в Москву и в тот же день вечерним рейсом – в столицу Непала. Второй перелет, гораздо длиннее и утомительнее первого, приходился на ночь, но это были уже детали.

Я поймал попутную машину и, подъехав к зданию аэровокзала, разыскал книжный развал, возле которого должен был встретиться с Игнатием. В ожидании друга – проклятая привычка рыться в книгах – стал перелистывать слипающиеся страницы, выхватывая из текста случайно попадавшиеся на глаза фразы и как бы высматривая в них размытые контуры своей судьбы. «Квинтессенция Истины и квинтессенция Свободы определяет дифференциальные кондиции тогда, когда трансформируются модусы мышления». К сожалению, ничего более конкретного Мартин Хайдеггер о моем будущем сказать не мог. Увлекшись «угадайкой», я раскрыл детектив, написанный женщиной, имя которой начинало входить в моду, и прочитал: «На бесптичье и жопа соловей». Постояв в задумчивости, я закрыл книгу и вдруг заметил девушку, которую меньше всего ожидал увидеть в аэропорту. Это была Даша, внебрачная, как сообщил мне Олег (и это было очень похоже на правду), дочь Богуславского. Как она здесь оказалась и что позвало ее в дорогу? Я не верил в случайные совпадения и поэтому, прежде чем ее окликнуть, решил как следует подумать, стоит ли мне это делать.

Игнатий был пунктуален: он пришел минута в минуту. Он пришел как нельзя более своевременно. В отличие от мессии, который всегда запаздывает, почему-то подумалось мне в тот момент.

– Ты видел Дашу? – спросил я.

– Да.

– А она тебя?

– Нет.

– Что будем делать?

– Не знаю.

Хорошо иметь друга, который объясняется лаконично.

– Давай незаметно понаблюдаем за ней.

– Давай. Спрячемся за газетным киоском.

И мы спрятались за газетным киоском, откуда сквозь просветы между обложками журналов и разноцветными воздушными шариками (к счастью, не надутыми) была хорошо видна почти вся Даша. Даже одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: она очень изменилась. Это была уже не та доверчивая девочка, с которой я познакомился три года назад на теплоходе «Гермес». Я был почти уверен: теперь она без труда могла бы найти десять отличий в анатомическом строении мужчины и женщины и тысячу отличий в устройстве мужской и женской души. Ее серебристые некогда глаза были холодны. Игнатий тоже заметил, как она преобразилась, какой красивой и неприступной вдруг стала.

– Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты, – сказал он с грустью. Я разделял его грусть, хотя и затруднился бы ответить, в чем ее источник.

Когда объявили о начале регистрации на наш рейс, у нас уже не оставалось сомнений, что Даша летит с нами в одном самолете. Прятаться от нее было уже бессмысленно.

– Привет, – сказал я, подходя к ней. – Давно не виделись.

– А, это вы, – апатично улыбнулась Даша. Кажется, она была не слишком рада нас видеть. Мы с Игнатимем сразу почувствовали себя дорожными прилипалами, клеящимися к симпатичной молодой особе. По-видимому, именно так и воспринимали нас окружающие.

– Куда летим? – поинтересовался я, чтобы не молчать.

– Без разницы.

– Понятно.

Я был немножко обескуражен ее безразличием; не такой представлялась мне встреча с Дашей, с которой мы пили кофе по-варшавски в корабельном баре и которую мы с Игнатием, рискуя жизнью, защищали от отвязанных чеченцев, терроризировавших пассажиров и весь персонал круизного судна. Впрочем, она удивила меня еще раз, когда, по всей видимости, вполне искренне, хотя и безо всякой связи с предыдущим, проговорила:

– Я очень благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

В выражении ее глаз появилось что-то детское, беззащитное, и мне вдруг показалось, что она в кого-то безнадежно влюблена и бежит от своей любви, по своей наивности и неискушенности полагая, будто перемещение в пространстве – это и есть бегство. По-видимому, случилось то, чего я так опасался: эта девочка мечтала о большом и светлом чувстве, ждала своего сказочного принца, а дождалась праздника чьей-то грязной похоти. Головокружительные ухаживания, цветы, дорогие подарки, а утром – волосатые ноги любовника из-под одеяла и ее большеглазое удивление по этому поводу. Наверное, каждый мужчина испытывает какое-то запоздалое чувство коллективной вины, сталкиваясь с подобной жизненной ситуацией, если он, конечно, мужчина, а не законченный негодяй.

– Ничего, все будет хорошо, – сказал я.

– Об этом и в духовных книгах написано, – подтвердил Игнатий.

– А вы куда, если не секрет? – позволила вовлечь себя в разговор Даша.

– В Непал по турпутевке.

– И я в Непал! – неподдельно обрадовалась она.

Не знаю, обрадовался ли этому я.

– С пересадкой?

– С ней.

– Тогда мы летим вместе, – сделала вывод она. – Какие у вас места?

Я достал билеты. Судя по номерам и литерам, мы сидели в хвосте слева по борту.

– Ничего, с кем-нибудь поменяемся.

Похоже, она возвращалась к жизни. Когда мы прошли паспортный контроль и оказались в накопителе, Даша сообщила, что в Москве к нам присоединится очень любопытная личность – писатель, драматург, эссеист, кинорежиссер, теле – и радиожурналист, который будет сопровождать ее в поездке по Непалу. Она даже назвала его фамилию. Оказалось, что это никому не известный писатель, драматург, эссеист, кинорежиссер, теле – и радиожурналист. Возможно, мы с Игнатием просто безнадежно отсталые люди, предположил я, чтобы не огорчать Дашу своим дремучим невежеством.

– Вы обязательно познакомитесь с ним, он необыкновенно интересный человек, – еще раз отрекомендовала его она.

Пока мы шли по летному полю, садились в самолет и обустраивались в креслах, я не переставал спрашивать себя: зачем Даша летит в Непал и не связано ли это с целью нашей поездки? Если мое предположение так или иначе подтвердится, не следует ли нам все свое внимание сосредоточить на ней, чтобы тем вернее выйти через нее на Богуславского? Но, наверное, так же рассуждали и сотрудники федеральной службы безопасности: они не могли не контролировать Дашу, охотясь за такой крупной добычей, как ее отец. В итоге я решил ограничиться визуальным наблюдением, ничего не предпринимая по существу.

В салоне самолета я исподволь присматривался к пассажирам, пытаясь определить, кто из них является агентом ФСБ, если таковой действительно между ними присутствовал, и остановил свой выбор на веселом, седовласом, коротко подстриженном мужике лет пятидесяти, громко шутившем по всякому поводу и без повода. Когда в самолет вошел мужчина с зачехленным спиннингом на плече, «агент» сказал:

– Осторожно, не зацепите пулеметом за виселицу!

Вслед за ним в узкий проем, отделяющий площадку перед дверью с трапом от пассажирского салона, ввалилась толстенная баба поперек себя шире.

– О, – оживился мужик, – садись со мной! Я давно с такой не сидел. У меня жена такая же. Видят ее и думают: муж, наверное, амбал. А на меня глядят – жена, видать, миниатюрная...

Бабища вымученно улыбнулась ему в ответ, тяжело отдуваясь, ухнула рядом со мной, придавив меня жирной рукой, и, поколыхавшись, затихла. Дашины переговоры с ней не увенчались успехом: бабища не захотела перебираться к иллюминатору, – легче было мешку с картошкой просочиться через замочную скважину, чем нашей Монсерра Кабалье протиснуться между рядами кресел.

К счастью для меня, полет был не слишком продолжительным; не имея возможности выбраться в проход, чтобы размять ноги, не потревожив при этом соседку, я покорился своей участи. Деликатный Игнатий все это время с интересом разглядывал облака, словно ища на их белоснежно-пушистых склонах следы присутствия ангелов.

– Священническая фелонь, то есть одежда в виде плаща без рукавов, подразумевает крылатость ангелов. Кстати, Иисус и апостолы носили фелонь, – обмолвился он, и я понял, что в своих предположениях был недалек от истины.

Игнатий переживал полет как разновидность вознесения и испытывал при этом соответствующий душевный подъем, состояние просветленности.

– Да молчит всякая плоть человека... преходят же Сему лики ангельстии, со всяким началом и властию, многоочитии херувими и шестокрылатии серафими, – восторженно произнес он.

«Так и до религиозного экстаза недалеко», – обеспокоенно подумал я и стал перемигиваться с Дашей, которая, сидя впереди, иногда поворачивала ко мне свою прелестную головку и махала ручкой. Когда стюардессы разносили минеральную воду, до меня донесся ее чуть капризный голос:

– И почему люди так любят минералку? Ненавижу!

Я не разделял ее антипатии к этому полезному во всех отношениях напитку, поэтому выпил сразу два стаканчика и от нечего делать стал выдумывать мысленное обращение к Прекрасной Незнакомке. «Мне не нужно от вас ничего – только видеть вас изредка. Не спешите меня отвергать – отвергая меня, вы сами становитесь отвергнутой. Такова диалектика флирта...»

Даша больше не оборачивалась. «Агент» без устали трепался. Бабища, тихо посапывая, спала или так ловко притворялась, что я принимал ее за спящую. Игнатий легким пилигримом совершал свое небесное восхождение. Мне хватило ума не отвлекать его от этого занятия.

Наконец шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы – мы прибыли в столицу Российской Федерации город-герой Москву. Отсюда нам предстояло совершить ночной бросок в бесконечно далекий, манящий эзотерическими тайнами Непал.

После всех утомительно-скучных формальностей, связанных с прохождением через таможню, заполнением деклараций и посадкой на международный рейс, мы оказались в стареньком «Боинге», чем-то напоминавшем завтрашний день отечественной гражданской авиации. Бабищу мы потеряли из виду – очевидно, ее положили вместе с чемоданами на ленту транспортера и сдали в багажное отделение, зато «агент» исправно занял свое место в самолете, следующем в Катманду, продолжая при этом работать языком, как ковбойским лассо. Мы с Игнатием теперь сидели с ним в одном ряду, поэтому прекрасно его слышали.

– Будьте осторожны с незнакомой вам пищей, – инструктировал он своего попутчика, в котором мы узнали известного барда, сочиняющего песни на лагерной фене. – В Азии главное – дать организму время на адаптацию. Очень опасен так называемый фекально-оральный механизм передачи возбудителя при заболевании острой бактериальной дизентерией. Она вызывается бактериями рода тигелл и протекает с преимущественным поражением слизистой облочки толстой кишки...

Звезда русского шансона благосклонно принимала выражение трогательной заботы о своей персоне и слушала внимательно, не перебивая.

После того как колеса авиалайнера оторвались от земли и он набрал нужную высоту, к нам в сопровождении какого-то хлыща богемной внешности (шейный платок в горошек, френч, серьга в правом ухе) подошла Даша.

– Знакомьтесь, Эрнст. Я вам о нем рассказывала.

– Неужели вы ничего обо мне не слышали? – удивился Эрнст, когда мы ему представились. – Как же так – «Братья Карамазовы», «Сестры Карапузовы»... Может, читали?

– Впервые вижу перед собой живого классика, – в тон ему ответил я, немного смущенный его нарочитой раскрепощенностью и своеобразным чувством юмора. С появлением этого персонажа круг потенциальных агентов ФСБ расширился – Эрнст вполне мог оказаться глубоко законспирированным сотрудником этого ведомства. Даже тюремного барда я не стал бы сбрасывать со счетов. Впрочем, опыт общения с подобной категорией людей, а тем более распознания их в общей массе был у меня невелик.

– Кажется, ваш покорный слуга начинает заболевать шпиономанией. Мне всюду мерещатся эфэсбэшники, – вполголоса сказал я, когда они отошли в сторону.

– Было бы странно, если бы их здесь не было, – рассудил Игнатий. – Кто-то же должен отслеживать обстановку.

– Ты думаешь, их интересуем мы?

– Я думаю, их интересуют все.

Комфортабельный салон «Боинга» позволял пассажирам чувствовать себя в самолете, как дома: они свободно перемещались из носовой части в хвостовую и обратно, пили прохладительные напитки, смотрели цветной телевизор, слушали музыку и кучковались где попало. Вокруг барда собрались поклонники его таланта. Не устояв перед их настойчивыми просьбами, он расчехлил гитару.

– Я спою вам кое-что из своего старого репертуара, – сказал он. – Однажды на концерте мне передали записку: «Спойте нам, пожалуйста, песню про б...» Подпись: «Адлер, б...» Сами понимаете, я не мог им отказать...

– Пойду немного прогуляюсь, – сказал я Игнатию и отправился на поиски Даши, с которой собирался поговорить о ее нынешнем житье-бытье и, быть может, узнать для себя что-то новое. Мы столкнулись с ней нос к носу у дверей пилотской кабины. Писателя поблизости не было (во всяком случае, я надеялся на это), и мне ничего не оставалось, как предложить ей что-нибудь выпить.

– Кока-колу со льдом пополам с водкой, – сказала она.

Я заказал стюардессе то, что она просила, плюс джин с тоником для себя.

– Твои вкусы сильно изменились. Как и ты сама, – заметил я.

– Жизнь заставила.

– Чем ты теперь занимаешься?

– Работаю. В «Пчеле Майя», – ответила Даша и испытывающе посмотрела на меня. О репутации этого фотомодельного агентства я был осведомлен достаточно хорошо. Принадлежало оно Богуславскому, и этим было все сказано.

– Кем?

– Эскорт-герлз. Никаких секс-услуг, сам понимаешь. Мы серьезная фирма, а не бордель.

Я сделал вид, что поверил ей. Когда-то в этом агентстве работала Валерия, она же Миледи. Забавно: путана в роли директора-попечителя института благородных девиц.

– Я сопровождаю респектабельных людей и, между прочим, пользуюсь большим спросом. Моя ставка превышает среднюю по агентству как минимум в три-пять раз.

В «Пчеле Майя» я нашел свою Анюту. Она тоже была эскорт-герлз.

– Рад за тебя.

– Правда?

По-видимому, она жаждала поддержики и, услышав от меня одобрительный отзыв, заметно приободрилась.

– Кто у вас там сейчас заправляет? Может, у нас есть общие знакомые?

– Миледи. Но она постоянно в отъезде.

Значит, все-таки она. Ей еще долго предстоит находиться в отъезде, подумал я. А если она вздумает вернуться, придется ей париться в местах не столь отдаленных. Хотя как знать. Если Богуславский пробьется во власть, ее ждет триумфальная встреча.

– Ты знал ее?

– Заочно. Общаться не приходилось, – соврал я, чтобы уйти от опасной темы.

– А теперь ты где?

– В «личке». Охраняю одну состоятельную даму. Охранял...

– Ты ее любовник?

Даша выказывала хорошее знание жизни и ничуть не стеснялась той прямолинейности, с какой это знание выплескивалось наружу. Я заметил за ней еще одну особенность: она разговаривала со мной на «ты», хотя раньше обращалась только по имени-отчеству. Что ж, можно было себя поздравить: в ее глазах я заметно помолодел.

– Ладно, не тушуйся, – вывела меня из затруднительного положения Даша, – мне это совсем неинтересно.

– Кстати, что слышно о твоем отце? – спросил я как бы невзначай.

– О каком отце? – насторожилась она. – Нет у меня никакого отца. О матери ты знаешь, ее убил какой-то маньяк... Я до самого последнего момента не подозревала, кто она мне. Потом нашла в ее личных вещах кое-какие письма, документы, фотографии... Она украла у меня мое детство. Но я ее ни в чем не виню...

Даша говорила мне что-то еще, сообщая какие-то подробности, касающиеся ее матери, а я думал, где тут правда, а где ложь, и не скрывается ли за всей этой словесной мишурой что-то более существенное, например связь с ее мафиозным папашей. Ведь кто-то предложил ей работу в «Пчелке», кто-то проталкивал ее наверх, обеспечивая ее безбедное существование заведомо завышенными гонорарами, кто-то проявлял заинтересованность в ее судьбе. Я знал, кто этот кто-то почти с абсолютной уверенностью, но знала ли об этом Даша, вот вопрос.

– В Непал ты тоже по работе или просто так, отдохнуть, развеяться? – спросил я, когда она закончила свой рассказ.

– И просто, и не просто. Мне надо сменить обстановку. Хочу забыть одного человека...

Она запнулась, не будучи уверена, стоит ли продолжать.

– Но это мои проблемы. Официально я сопровождаю Эрнста. Он должен написать книгу. И я, между прочим, буду в ней главной героиней. Ну, не главной, а одной из главных.

– Это он тебе так сказал?

– Он пишет по заданию нашего агентства. У нас есть соответствующее соглашение, где все оговорено, в том числе и мое участие. Сумму премиальных я разглашать не буду, но она немаленькая.

– О чем это вы так мило воркуете? – вмешался в наш разговор вынырнувший неизвестно откуда Эрнст. – Там уже разносят ужин – рассольник из гусиных потрохов, бифштекс на рашпере, разумеется, холодный или разогретый на электроплитке, э-э-э, котлеты в папильотах с мышками картофельными, что-то еще... А, миндаль жареный и торт королевы Изабеллы с чаем. Каково?

– Встретимся после ужина, – кивнул я Даше.

– Вы не составите нам компанию в преф? – поинтересовался Эрнст. – Ваш друг уже дал свое согласие.

– С удовольствием. А кто четвертый?

– Главврач кумысолечебницы. Он едет в Азию распространять свой опыт.

– Любопытно. В Азию со своим кумысом.

– Вот именно что со своим. Он вам еще не предлагал? Значит, предложит.

Меню ужина действительно состояло из блюд, перечисленных писателем. Он упустил лишь печенье альбертовское и кюммелькухен шоколадный. Отведав всего понемножку, мы с Игнатием уселись у стола по диагонали – с таким расчетом, чтобы наши партнеры по преферансу – Эрнст и главврач кумысолечебницы – расположились подобным же образом. Последним, кстати, оказался веселый и коммуникабельный «агент» ФСБ, тут же предложивший нам вкусить всю прелесть чудодейственного напитка, который он предусмотрительно взял с собой.

– Под влиянием кумыса, да будет вам известно, мужская сила приумножается. Никакой «Виагры» не надо.

Мы горячо поблагодарили его за столь заманчивое предложение и пообещали прибегнуть к испытанному средству как-нибудь в другой раз.

– Вы когда-нибудь занимались любовью на борту воздушного судна? – спросил главврач с ленинским прищуром.

– Нет, – ответил за всех Эрнст.

– Обязательно займетесь. Если выпьете стаканчик кумыса, – сказал он убежденно и раздал карты.

Я взглянул поверх карточного веера на Дашу, которая, кажется, готовилась ко сну в другом конце салона, и сосредоточился на игре.

– А что нужно сделать, чтобы нейтрализовать действие вашего снадобья? – спросил Эрнст.

– Ничего. Все пройдет само собой.

– Само собой?

– Лучшее средство от любви – бег в противогазе, – по-армейски пошутил Игнатий и сделал ход. По-видимому, служа в морской пехоте, он играл не только в преферанс и не только на интерес.

– А я, пожалуй, выпью, – решился наконец Эрнст. – Налейте.

Действие кумыса сказалось буквально через полчаса: писатель сделался необыкновенно оживлен и разговорчив, причем на строго определенную тему. Возможно, на него так подействовало появление Даши, которая решила повременить со сном и чуть позже присоединилась к нашей компании.

– Представляете, в моем последнем романе, – без умолку трещал он, – допущена опечатка, которую заложил я сам, собственноручно. Вместо того чтобы написать: «Альбина спала, нахмурив чуткий лобик», я уверенной рукой вывел – «лобок».

– Эрнст, ты опять пошлишь, – выговорила ему Даша, не удержавшись, впрочем, от улыбки.

– Все, заканчиваю. Еще один маленький штрих. Как-то ехал я в купе с одним настоящим полковником. Он оказался заядлым коллекционером, но очень специфическим коллекционером. У каждой женщины, с которой переспал этот бравый вояка, он брал волосок. С того самого места, которое имела привычку нахмуривать Альбина...

Даша в отместку вырвала у него карты и разбросала их по столу, прервав тем самым нашу едва начавшуюся игру.

– Вот вам за то, что не умеете вести себя в дамском обществе, – запальчиво проговорила она.

– Полковник складывал их в медальон, который повсюду таскал с собой, – продолжал Эрнст, на всякий пожарный защищаясь от воинственно настроенной Даши локтем. – Теперь полковнику никто не пишет. Он пьет кумыс и сочиняет мемуары...

Все закончилось шумной возней и символическим избиением художника слова. Мы смеялись так громко, что на нас стали со всех сторон цикать недовольные пассажиры; оказалось, уже глубокая ночь, и все, как это ни странно, спят.

– Дорогие соотечественники, – обратился к нам главврач шепотом. – Прежде чем погрузиться в праведный сон, позвольте предложить вам честный обмен. Дело в том, что я собирался в дорогу второпях и не взял с собой денег на карманные расходы.

Мы слушали его внимательно, не перебивая, но без особого энтуазиазма – именно так, как обычно выслушивают просьбы дать взаймы воспитанные люди.

– Я хочу устроить небольшой аукцион и распродать с молотка свою небольшую денежную коллекцию. Итак, у нас на кону пенсы острова Мэн, гульден Данцига и несколько португальских эскудо.

Испытывая некоторую неловкость, мы раскупили почти все экземпляры его коллекции по доллару за штуку.

– А теперь... – главврач сделал интригующую паузу, – главный лот. Монета из сплава золота, серебра и бронзы «Мир чадам Авраамовым». Как, по-вашему, сколько она стоит?

Бутафорский аукцион постепенно превращался в настоящий торг, а это не входило в планы никого из присутствующих.

– Вещь недешевая. Оставьте ее лучше себе, – сказал Игнатий.

– Я бы купил, но сам на мели, – развел руками Эрнст.

– Где вы нашли это чудо? – заинтересовалась Даша, рассматривая монету.

– Это старая история, – уклонился от ответа главврач.

– Это было в то лето, когда скотник Герасим повесился в своем хлеву, Марфа-ключница продала икону, а кривой Игнат зарезал поросенка Борьку...

Эрнст был неплохим стилистом. Писатель, инженер человеческих душ, ежик в тумане...

– Ну что ж, если желающих нет... – сник главврач. – Да и поздно уже. Досидели до первых петухов.

– Где-то трубно замычала корова, в ответ встревоженно залаяла собака, – подхватил Эрнст.

– Пойдемте-ка лучше покурим перед сном, – вздохнул глава кумысолечебницы.

Никто не откликнулся на его призыв; теперь ему было над чем подумать в одиночестве, выбирая между двумя крайностями – кумысом и сигаретами.

Прежде чем погрузиться в беспокойную дрему, сидя в креслах самолета, мы с Игнатием немного поговорили. Нет, не о деле. Скорее, о вопросах отвлеченных – дело ассоциировалось у нас с долгом, самоотдачей, риском, а думать сейчас об этом не хотелось.

– Что ищет христианин в колыбели буддизма? – вопрошал Игнатий.

– Говорят, море у древних греков было не голубым, а фиалковым. Голубого луча в солнечном спектре они не видели. Может, и христиане чего-то не видят? – наивно предположил я.

* * *

Утром кто-то из пассажиров обнаружил главврача в туалете мертвым. Подлетая к Катманду, мы имели на борту один труп. И хотя при визуальном осмотре в присутствии понятых командир корабля следов насильственной смерти не обнаружил, у меня сложилось впечатление, что это убийство.

Был ли он сотрудником ФСБ? Не знаю. Но кому-то главврач сильно мешал – настолько сильно, что от него решили избавиться самым радикальным способом. Кто? На этот счет у меня тоже не было никаких предположений. Оставалось лишь, сделав необходимые выводы, утроить бдительность; сознание своей смертности дисциплинирует, помогает преодолеть созерцательность, заставляет действовать решительно и энергично. Смерть ужимает все сроки, поэтому надо торопиться.

Нервы мои были взвинчены до предела: я готов был схватиться хоть с самим чертом. Нечто подобное испытывал и Игнатий. Но драться нам было не с кем – враг наш обладал одним существенным преимуществом – он оставался для нас невидимым. Да и был ли это наш враг?

В аэропорту всех пассажиров «Боинга» допросили в местном полицейском участке в присутствии представителя российского посольства в Непале. Никто ничего не видел, никто ничего не знал, все спали. В том числе, как это ни прискорбно, и партнеры главврача по преферансу, видевшие его, по всей видимости, последними. Тем временем стали известны некоторые обстоятельства его смерти, разумеется, предполагаемые: он скончался в результате передозировки наркотиков (по-видимому, это была убойная доза героина), введя их, как делают это наркоманы со стажем, в половой член. Шприц был найден на полу. Помимо этого, на голове потерпевшего врач обнаружил травму, нанесенную тупым предметом. Находчивый эскулап тут же сделал вывод: имярек нанес ее себе сам, при падении, в состоянии тяжелого наркотического опьянения. Его не смутило отсутствие на теле главврача признаков регулярного употребления сильнодействующих наркотиков. Спустя несколько часов после приземления самолета был составлен акт и дело «за полным отсутствием улик» закрыто. Пассажиры могли отправиться в отель, где турагентство забронировало для них номера, и приступить к осмотру достопримечательностей; по городу, несмотря на раний час, уже носились толпы туристов, щелкавших фотоаппаратами и глазевших в объективы кинокамер. Все они жаждали привезти домой кучу впечатлений и радости полные штаны. Многие из россиян были не прочь к ним присоединиться.

В аэропорту нас с Игнатием ждал еще один сюрприз – оказывается, Даша вознамерилась покинуть нашу и без того немногочисленную группу и в сопровождении Эрнста отправиться куда-то на северо-запад – на летном поле их поджидал заранее арендованный самолет какой-то частной авиакомпании, готовый подняться в воздух по первому требованию.

– Мне жаль, что мы не можем лететь вместе, – сказала нам на прощание Даша. – Увы, контракт. И с этим приходится считаться.

– Куда теперь? – спросил я.

– Маршрут нам неизвестен. Его разрабатывали не мы. Но кажется, это где-то в Китае.

– Может, ваш друг лучше осведомлен? – полюбопытствовал Игнатий.

– Едва ли, – тотчас откликнулся Эрнст. – Краем уха я слышал, что, возможно, нам удастся побывать в окрестностях Манилы и разнюхать что-нибудь насчет клада Ямаситы. Но я мечтаю посетить храм «Лазурное облако». Он расположен в Малайзии на острове Пинат. По рассказам очевидцев, это культовое заведение кишит змеями – местные жители считают этих гадов бессмертными.

– Они же кусаются! – по-детски ужаснулась Даша.

– Кто, местные жители?

– Да нет же! Гады!

– Еще как! Но их окуривают благовониями, которые вводят змей в транс, и они становятся неопасными. К тому же у служителей храма есть достаточно эффективные противоядия. Если не размахивать змеей, держа ее за хвост, она, пожалуй, не укусит и противоядие не понадобится.

– Какие ужасные вещи вы рассказываете.

Дашу отнюдь не вдохновляли столь омерзительные, на ее женский взгляд, подробности.

– Не ужаснее, чем то, что произошло сегодня ночью, – возразил Эрнст.

– Лучше не напоминайте мне об этом. Я просто в шоке. До сих пор отойти не могу.

– Думаю, этот эпизод нужно обязательно поместить в книгу, – пробормотал писатель. – Кстати, хочу сделать вам небольшой подарок.

Его слова относились ко мне и отчасти – к Игнатию. Мы, конечно, не ожидали такого поворота и были немного озадачены.

– Подарок? Какой подарок? – машинально переспросил я.

– Так, ничего особенного. Но прежде чем вам его вручить, хочу попросить вас об одном одолжении – распечатайте его только после нашего отлета.

– Эрнст, ты ничего мне не говорил, – упрекнула его Даша. – Поделись хотя бы со мной.

– Чуть позже, дитя мое. Это вам.

Он протянул мне крохотный бумажный сверток, перетянутый скотчем, мини-бандероль без фамилий адресата и отправителя.

Я пожал плечами и сунул сверток в карман.

– Обещайте мне, что мы обязательно встретимся, – сказала Даша, глядя почему-то только на меня.

– Обещаем, – ответил я за себя и за Игнатия.

Когда они прошли турникет и скрылись из виду, я, изрядно повозившись, вскрыл тщательно запечатанный подарок Эрнста. Это была монета из сплава золота, серебра и бронзы «Мир чадам Авраамовым».

* * *

Отель в Катманду, где было предложено разместиться российским туристам, чем-то напоминал гостиницу квартирно-эксплуатационной части где-нибудь в Забайкальском военном округе: тот же мебельный хлам в номерах, те же казенные одеяла и матрасы и даже тараканы те же. Может, их привезли с собой наши «челноки» – как частичку своего неустроенного быта или напоминание о скором и неизбежном возвращении в родное Отечество? Во всяком случае, в этих тесных комнатушках на четыре койко-места мы чувствовали себя как дома. Погода стояла ясная и прохладная, привычная для европейца.

Экскурсий в день заезда не было, поэтому все участники тура, предоставленные сами себе, знакомились с местными достопримечательностями и укладом жизни туземцев стихийно. Мы с Игнатием из номера не выходили и согласно полученным еще перед отлетом инструкциям ждали появления посыльного от Анюты. О том, что делать дальше, мы должны были узнать от него.

Я столько раз представлял себе нашу встречу, рисуя ее во всех подробностях в своем воображении, что в предвкушении ее ослаб эмоционально, «перегорел», да и события последних дней, и, в особенности часов, наложили на мое душевное состояние свой отпечаток. Подъем сил сменялся апатией, безразличием ко всему, после чего волнение вновь овладевало мной, и ко мне возвращалась прежняя острота переживаний. Анюта, моя Анюта была где-то рядом.

Ожидание было слишком мучительно, поэтому я старался сосредоточиться на чем-то другом. Например, на зловещей фигуре Эрнста, этого оборотня, принявшего обличие путешествующего беллетриста. Он достаточно прозрачно намекнул, что излишний интерес к Даше чреват самыми серьезными неприятностями, и если мы хотим спать спокойно, нам следует избегать каких-либо контактов с ней и не совать свой нос в чужие дела. Человек, приставленный к дочери мафиози от «конторы» (теперь у меня отпали последние сомнения в том, на кого работал «главврач кумысолечебницы»), недооценил противника, за что и поплатился. Это был верный знак того, что связка Даша – Эрнст рано или поздно приведет к Богуславскому. Но искать эту парочку было бессмысленно – она могла оказаться и в небе Китая, и в водах Индийского океана, и в горах Тибета. Деньги открывали все границы, им были подвластны все стихии, кроме, пожалуй, огня.

Игнатий, дабы укрепить силу духа, которая, как он вполне справедливо полагал, в избытке понадобится нам на чужбине, читал псалмы; духовное трезвение и молитвенное неусыпание он почитал для себя святейшей обязанностью. Я не отвлекал его от этого занятия, предпочитая предаваться собственным мыслям.

– Пора позаботиться и о хлебе насущном, – сказал Игнатий, когда солнце скрылось за горизонтом. – С утра маковой росинки во рту не было.

– Я побуду в номере. Кто-то из нас должен дежурить здесь постоянно.

– Хорошо, – сказал он. – Схожу один.

Как только Игнатий ушел, в дверь постучали. Я открыл. И увидел Анюту. Так бывает: целыми месяцами ты живешь ожиданием какого-нибудь невероятного события, а когда оно наконец происходит, непременно застает тебя врасплох в какой-нибудь дурацкой куртке с эмблемой РХБЗ в третьеразрядной гостинице у черта на куличиках. В глазах у меня на мгновение потемнело, голова слегка закружилась. Смешалось все – времена, географические понятия, причинно-следственные связи; я стоял в точке пространства, которая называлась «нигде» в момент «никогда», и непонимающе смотрел на женщину-фрегат, узнавая и не узнавая ее.

– Неужели это ты? – промямлил я.

Замешательство мое было легко объяснимо: Анюта, внешне почти не изменившаяся, была одета в какой-то экзотический костюм, напоминавший наряд роты амазонок Балаклавского греческого полка – юбка малинового бархата, отороченная золотым галуном, зеленая с серебристой каймой бархатная же курточка и белоснежный тюрбан. От неожиданности я даже забыл поцеловать ее.

– Ну здравствуй, хитроумный Одиссей, – сказала она с улыбкой. – Так и будем стоять?

Ее голос, которым я бредил по ночам в течение долгих лет после нашей разлуки, вывел меня из оцепенения, но ощущение того, что Анюта – это не совсем Анюта, а какая-то незнакомая, внешне на нее похожая женщина, не прошло.

– Никак не могу поверить...

– У тебя такое суровое лицо. Но извини, выглядишь ты сейчас глупо, – проговорила она, осматриваясь в комнатушке, где не за что было зацепиться даже взглядом.

Я был совершенно сбит с толку, дезориентирован; у меня даже не возникло желания обнять ее, сказать что-нибудь ласковое. Мы отвыкли друг от друга и потому не могли преодолеть разделявшую нас дистанцию сразу, без подготовки – для этого требовалось какое-то время. Лишь на мгновение у меня мелькнула догадка, что все это неспроста – и ее отстраненно-ироничная манера держаться, и предостерегающе-нелепый наряд, и ускользающий взгляд пронзительно голубых глаз – она как бы говорила мне: я другая. Моя солнечная женщина была почти такой же чужой, как солнце в этой чужой стране, и я не мог с этим не считаться. И все-таки неиссякающая сила ее очарования вершила свое дело и неотступно овладевала мной, наполняя все мое существо какой-то странной нежностью. Неимоверными, чудовищными усилиями ты возводишь сложную архитектонику своего душевного равновесия и, добившись его, чувствуешь себя значительным, самодостаточным и мудрым, но стоит тебе случайно столкнуться с пленительной женщиной – и равновесие вмиг нарушено, все летит к чертовой матери, и самое мягкое название тому, что творится у тебя в душе, – полный бардак.

– Я очень тороплюсь. Поэтому коротко о главном, – сказала Анюта, и по ее строгому деловому тону я понял, что говорить мы будем исключительно о предстоящей операции.

– Я внимательно слушаю.

– Завтра в двенадцать по местному времени ты придешь в опиомокурильню в квартале от гостиницы, если продвигаться к центру города, и встретишься там с проводником по имени Илия. Это дхармадутта, странствующий монах-мессионер, сочувствующий нам. Он долго колебался, но как только узнал, что в экспедиции примет участие православный священник, сразу согласился. Илия знает многие языки Юго-Восточной Азии, исходил пешком весь Тибет и приведет вас туда, куда вам нужно, с закрытыми глазами.

– Он разговаривает по-русски?

– Он свободно владеет как русским, так и английским языками. Илия – потомок первой волны эмигрантов из России. Вот, собственно говоря, и все, что вам нужно знать о начальном этапе «Иравади».

– Анюта...

Я произнес ее имя внешне спокойно, но она, кажется, услышала в моем обращении пронзительный вопль и вздрогнула.

– Не надо. Что было, то было.

– Я приехал к тебе, и только к тебе.

– Ты приехал к той, с кем попрощался тогда, на теплоходе. Ее уже нет, – тихо проговорила она.

– Но я вижу ее перед собой, – сказал я и попытался взять ее за руку.

Она высвободила руку и пристально взглянула мне в глаза.

– Ты думал я буду ждать тебя вечно? Увы, жизнь устроена иначе. Я наложница, содержанка, называй меня как хочешь. По-твоему, на какие средства мне удается так вольготно существовать? Я живу с одним богатым сумасбродом, который подчиняется малейшим моим прихотям. Он души во мне не чает и делает все, что я захочу. Последняя моя «блажь», как ты сам понимаешь, путешествие в Непал. Мы торчим в этой забытой Богом стране уже почти полгода. Ты думаешь, мое начальство оплатит мне командировочные расходы? А он возместит все с лихвой...

Анюта произнесла все это на одном дыхании, гневно сверкая очами, и я невольно залюбовался ею, хотя, казалось, мне было не до этого – в душе моей творилось что-то невообразимое. Она была права: когда-то я сделал выбор и теперь жестоко расплачивался за свою ошибку. Любовь многолика и зачастую губительна – родительская любовь плодит монстров, слепое чувство безответно влюбленных взращивает эгоистов и жестокосердных людей, евангельская любовь, которая да пребудет с нами всегда, чревата новым варварством, любовь, опять же, зла... В моем случае искусственная, платоническая любовь победила любовь живую, испугавшись ее размеров и последствий, задушила ее в своих нежных объятиях, как тонкая лиана душит плодоносящее дерево. Мне не к кому было обратиться за советом, не перед кем поплакаться – я сам был во всем виноват и получил всего лишь то, чего заслуживал.

Мне было больно. Но имел ли я право упрекать в этом Анюту? Где был я, когда больно было ей?

Наше молчание, полное взаимной укоризны и невысказанных упреков, стенаний и уязвленной гордости, прервал Игнатий, вернувшийся в номер с пакетом, набитым продуктами.

– Извините, если помешал, – в нерешительности остановился он на пороге.

– Нет, что вы, проходите, – почти обрадовалась его приходу Анюта. – Мы уже все обсудили. Дмитрий расскажет вам о том, что надо сделать завтра. Давайте я вам приготовлю что-нибудь на скорую руку.

– Ты любишь готовить? – спросил я, задетый тем, что она уже никуда не торопится, хотя за минуту до этого утверждала обратное.

– Лучше голодная смерть в антисанитарных условиях, чем кухня и работа по дому, – отшутилась она. – Но что только не сделаешь для друзей.

Она сделала ударение на последнем слове, как бы давая мне понять, что отныне раз и навсегда этим закрепляется мой окончательный статус.

– О, да тут есть практически все для настоящего цимиса! – воскликнула Анюта, заглянув в продуктовый пакет. И я понял еще одну вещь: ее нынешний благодетель – еврей.

– Все, забираю это изобилие на кухню, обед через час, а пока довольствуйтесь запахами.

Приготовленный ею ужин вполне соответствовал тому абсурду, в котором я пребывал, и хотя по своим вкусовым качествам он был выше всяких похвал, я поглощал цимис с кислым выражением лица. Даже десерт, состоявший из «стружек» – блюда из миндаля с сахаром, запеченного на противне, не заставил меня повеселеть; мне казалось, что именно таким приторно-сладким, тошнотворным вкусом обладает переполняющая меня ревность.

А потом Анюта, легко попрощавшись, ушла. А я остался. Философы, которых я так почитаю, утверждают, что мы умираем от единственной и уважительной причины: неуважения себя. Мы, собственно говоря, самоубиваемся.

После ее ухода я умирал от того, что меня уже нет и, как мне казалось, уже никогда не будет. Я оказался недостойным той любви, которой когда-то так бездумно пренебрег.

* * *

Куда только не заносила меня нелегкая, в какие края. Теперь вот в сопровождении протоиерея и дхармадутты на невидимых колесах судьбы я ехал по Непалу.

На проводника Илию мы вышли без особых проблем: как и было оговорено, он подошел к нам в опиомокурильне и на чистом русском языке, правильности которого следовало поучиться поколению, выросшему при советской власти, сказал:

– Я к вашим услугам. Прошу располагать мной по своему усмотрению.

Он отличался той чистой и строгой, почти иконописной красотой, которая была так характерна для русских священнослужителей дореволюционной поры: умные, выразительные глаза, – казалось, в них навеки застыло выражение затаенной скорби, правильный нос, смоляно-черная борода... Длинные прямые волосы, стянутые тонкой лентой, дополняли его внешний облик, стилизованный под Христа или хиппи.

С утра мы двинулись в путь. Путешествовали преимущественно пешком, как и подобает христианским мессионерам. В среднем мы проходили по пятьдесят километров в день, делая остановки в тени хлебных деревьев через каждые четыре часа пути. Маршрут в соответствии с картой, которой нас снабдили в китайском ресторане, определял Илия; он сложил ее гармошкой, как это принято у некоторых азиатских народов, в виде парабанка.

– В Бирме, куда мы сейчас направляемся, черные парабанки используются для документов и текстовых книг, – пояснил наш проводник.

– В России они используются в качестве шпаргалок, – поддержал разговор я.

– А что, есть еще и белые парабанки? – предположил Игнатий.

– Совершенно верно. Они представляют собой своеобразные картины, мастерски разрисованные и вызолоченные. Впереди нас ждет еще очень много интересного.

Что касается меня, то я верил в это безоговорочно – приключений на свою голову мы не искали, но в неизбежности таковых можно было не сомневаться.

Илия очень много расспрашивал о России и, как губка, впитывал в себя всю информацию о своей исторической родине. Рассказывал он и о себе. Оказывается, один из его предков был протестантским проповедником, положившим свою жизнь на алтарь служения Богу и сгинувшим в главном городе провинции Шаньси, печально известном поголовным избиением христианских мессионеров во время Боксерского восстания в Китае. Прадед его был белогвардейским офицером и окончил свои дни в Харбине. Восток давно манил Илию: практически половину всей своей традцатилетней жизни он провел в странствиях по дорогам Азии, посещал священные для буддистов места, видел архатов, чьи тела не разлагаются по причине святости умерших, и даже был удостоен чести говорить с далай-ламой на его родном тибетском языке.

– О чем же была ваша беседа? – спросил Игнатий.

– О религии всеединства. Ведь Бог – един, различна лишь степень религиозного фанатизма и нетерпимости людей, – сказал Илия. – Можно назвать это, вслед за Даниилом Андреевым, Розой Мира, суть от этого не изменится.

Он не стал развивать эту тему и на все дальнейшие расспросы отвечал общими фразами, очевидно, уклоняясь от обсуждения столь сокровенных материй. Игнатий решил не настаивать, переведя разговор в чисто познавательное русло. Нам, безусловно, следовало знать как можно больше о тех странах, через которые пролегал наш маршрут, и потому вопросы культуры и быта непальцев, равно как и бирманцев, интересовали нас особенно.

Расстояние между Непалом и Бирмой мы преодолели на каком-то пиратском вертолете, использовавшемся местными дельцами для нелегальной переброски людей, а также ввоза и вывоза контрабандного товара. Меня до сих пор удивляет, как он не развалился в воздухе: обшивка этой винтокрылой машины висела чуть ли не клочьями, внутри не было ни одного действующего болта – все покрылось слоем пыли и ржавчины. Спустя неделю после встречи в опиомокурильне мы уже находились в окрестностях Пагана в готовности выдвинуться далее на север вдоль реки Иравади. Для того чтобы не слишком выделяться на фоне аборигенов, мы приобрели по случаю бирманскую одежду – куртки, именуемые эйнджи, длинные юбки лоунджи, завязывающиеся на узел спереди, повязки на головы и сандалии на ноги.

– Тебе хорошо, – сказал я Игнатию, – ты привык щеголять в рясе. А каково мне?

– А тебе идет, – улыбнулся Игнатий. – Первый парень на деревне...

Илия ни с того ни с сего покатился со смеху – никогда бы не подумал, что он может так заразительно смеяться. По возможности деликатно я попытался выведать у него, в чем дело.

– Ты надел женскую юбку. Мы купили ее по ошибке.

– Да?

– Конечно. Посмотри – это тамейн, вот здесь закалывается булавкой.

– Что будем делать?

– Придется надеть штаны, а юбку обменять в ближайшем селении на что-нибудь более приличное, – сказал Игнатий.

Передвигались мы в основном на попутных двухколесных арбах, запряженных низкорослыми горбатыми быками, или одноконных двуколках – в них бирманцы ездили, как правило, на пони. Погода благоприятствовала нам – юго-западный муссон, сопутствующий дождливому сезону, прекратился, и теперь наступала пора пассата, несущего прохладу и обилие солнечных дней. Однако здесь нас подстерегала другая беда – пыльные бури, вызывавшие желтый туман, как в одной из сказок про волшебную страну Оз, который не рассеивался неделями.

Путешествие автостопом (лучше было бы сказать, «арбастопом») по экзотической стране было по-своему увлекательным: каждый день мы узнавали для себя что-то новое. Природа Бирмы очень богата и разнообразна – многоярусные леса, настоящие джунгли с эпифитами, заросли бамбука с высоким папоротником, саванна с ее «солнечными» лесами и латинскими деревьями, акацией, танакой и кустарником. Однако и здесь чувствовалось присутствие человека – мангровые деревья были почти повсеместно уничтожены (они использовались бирманцами в качестве дров), тиковые вырубки напоминали о том, что скоро придет черед и их древесных собратьев.

Повсюду нам попадались крестьяне, жнущие прямоугольными серпами. Картофельные поля мирно сосуществовали с плантациями каучуконосов, опийный мак рос в тесном соседстве с кунжутом и арахисом. Помимо этого на каждом шагу встречались рододендроны, дикорастущие бананы, китайские финики, манговые деревья и ямс. Так что умереть от голода или от истощения в этом благодатном краю было проблематично. Впрочем, мы особенно не баловали себя, находясь на подножном корму, – лишь изредка готовили знакомые нам по кухне дядюшки Су Кин Вона рисовые шарики, залитые молоком, и лапшу на кокосовом масле. Основной же пищей нам служили рыба во всех ее видах, фрукты, овощи и неочищенный рис, который мы ели горстями. Однажды нам удалось попробовать традиционный для этой страны рыбный паштет нгапи. Я предпочел бы более привычную для европейца свиную отбивную, однако купить ее было решительно негде, поскольку местные жители практически не употребляли в пищу мясо. Поэтому приходилось лишь с тоской в глазах взирать на маленьких диких бирманских свинок, расплодившихся в лесах и перелесках, испытывая при этом черную зависть к их беззаботной жизни.

Илия знакомил нас не только с нравами и обычаями бирманцев, каренов и шанов, но и с их историей, культурой – благо многочисленные архитектурные сооружения, разбросанные по всей территории загадочной страны, в которую нас волею судьбы занесло, постоянно давали к этому повод. Начав свой рассказ с древней столицы Паганского государства, основанного в начале третьего тысячелетия, наш гид поведал нам о ступах Бободжи и Пьяджи – уникальных цилиндрических массивах, стоящих с незапамятных времен на круглых террасах, о каменных урнах с захоронениями праха правителей эпохи пью, о храме, на позолоту которого ушло полтонны золота.

– Пагодами и пагодками увенчаны буквально все холмы и возвышенности Бирмы, – сказал Илия. – Это миниатюрные реплики Шуэтадона и Шуэзандо, храма в Пьи, возле которого мы еще побываем, – там по завершении наших славных дел мы встретимся с Анютой. Сооружение пагод – один из актов, ведущих к спасению буддиста.

– Выглядит довольно скромно, – заметил я.

– Это пагоды северобирманского типа, с большим колоколом и конусообразным завершением. В большинстве своем они выбелены, в отличие от «золотых» пагод Юга, которые мы увидим на обратном пути. Некоторые из них покрыты сусальным золотом. Навершие пагоды, иначе говоря, ти, усеяно драгоценными камнями и увешано серебряными колокольчиками. В ветреную погоду слышен их нежный звон...

Мы были зачарованы рассказами Илии и однажды попросили его показать внутреннее убранство одной из пагод, встретившихся нам по пути. Это было недалеко от Мьичины, довольно крупного города на севере страны, куда наша троица пришла через десять дней – воспользоваться железнодорожным транспоротм не было никакой возможности, поскольку почти все наши сбережения ушли на контрабандистскую «вертушку». Вынужденные экономить каждый джа (денежная единица Мьянмы), мы тратили наши скудные средства только на самое необходимое.

Мы поднялись по лестнице, ведущей к колоколу, и остановились перед священной частью пагоды.

– Дальше идти не следует, – сказал Илия. – Мы иноверцы. Обратите внимание, перед нами достаточно древнее сооружение – об этом свидетельствуют концентрические «кольца» последующих надстроек внутри стен. Эта пагода росла, как дерево.

– А где тут ритуальное помещение? – спросил Игнатий.

– Его нет. Кроме небольших реликварных камер, пагоды не имеют внутренних помещений.

– Чудно, – подивился протоиерей. – Не по-нашему.

Вдруг к нему подбежала какая-то девчушка, по бирманским понятиям, уже невеста, о чем свидетельствовал полный корсет под белой кофточкой, и оживленно о чем-то заговорила, размахивая перед носом опешившего Игнатия сигарой.

– О чем говорит сия весталка? – обратился он за помощью к Илие.

– Она попросила у вас прикурить, – сказал проводник и от души, как ребенок, расхохотался. Меня в очередной раз поразила его способность мгновенно преображаться, превращаясь из тихого, смиренного христианского миссионера в компанейского парня, умеющего, как никто, радоваться жизни.

Игнатий спохватился и зажег спичку, поднеся ее к кончику сигары.

– Это чарута, – пояснил Илия. – Ее курят все. Табак с добавлением кусочков пальмового листа, завернутый в кукурузный лист. Просто в больших городах многие стали переходить на импортные сигареты, а чарута – национальное бирманское курево. Не удивляйтесь, для женщины здесь не считается неприличным попросить прикурить прямо на улице. Никому не взбредет в голову принять ее за блудницу.

Девушка кивком головы поблагодарила Игнатия за услугу и, показывая на табличку, висевшую над священной частью пагоды, что-то затараторила на своем языке. Протоиерей вновь оказался в затруднительном положении и, беспомощно хлопая глазами, смотрел то на ее миловидное смуглое личико, то на табличку, то на Илию.

– Она спрашивает, почему здесь написано женщинам вход воспрещен, если у них в стране равноправие? Более того, женщина стоит неизмеримо выше мужчины, об этом свидетельствует и история – в четырнадцатом веке королева Шинсопу правила Бирмой единовластно, и получалось это у нее гораздо лучше, чем у мужчин, – перевел этот словесный сумбур наш проводник.

Девушка посмотрела на Игнатия, ожидая ответа. Обращалась она почему-то только к нему.

– Вход в наши храмы разрешен всем верующим, и мужчинам, и женщинам, – ответствовал Игнатий.

Илия перевел. Обменявшись с юной курильщицей чаруты несколькими фразами, он сказал нам:

– До Мьин Мьин – так зовут эту юную госпожу – приглашает нас посетить дом ее отца, чтобы вкусить его щедрого гостеприимства. Ей понравился ответ «большого человека», как и он сам – она признается, что никогда не видела таких сильных и красивых мужчин, и в дальнейшем просит называть ее Ма Мьин. Поясню: «до» – это приставка при обращении к женщине, означающая «госпожа», а «мА» означит девушка. Не думаю, что мы должны отказываться от этого приглашения, оно было сделано от чистого сердца.

– Конечно, – без тени колебания согласился Игнатий.

Дом У Зо Лина, отца девушки («У» по-бирмански – «господин»), был построен из кирпича, что свидетельствовало о достатке его хозяина. Он был огорожен живой изгородью из кактусов и утопал в листве манговых деревьев, дающих в солнечную погоду плотную тень. Веранда из тика была закрыта жалюзи. Мы прошли в нее по ступенькам (их во всех бирманских домах четное число) и уселись прямо на циновках перед низеньким столиком. Ма Мьин на некоторое время исчезла, но появился приветливо улыбающийся У Зо Лин, мужчина лет сорока, невысокого роста, в гаунбауне – шелковой косынке, намотанной на шлемовидную основу – головном уборе состоятельных граждан. Он попросил у нас прощения за излишнюю вольность, с которой Ма Мьин пригласила нас посетить его дом, и поблагодарил за честь, оказанную ему лично нашим визитом.

В ожидании еды хозяин, как водится, рассказал о себе – оказывается, когда-то он был обыкновенным крестьянином и зарабатывал на жизнь выращиванием риса, теперь стал предпринимателем, торгующим сельскохозяйственным инвентарем собственного производства. Воспользовавшись правом каждого бирманца с переменой профессии менять имя, он стал У Зо Лином. Жена у него умерла несколько лет назад, оставив единственную дочь, и с тех пор он вдовец.

– У вас очень славная дочурка, – сказал Игнатий. Илия, который перевел эту фразу, заставил хозяина расплыться в счастливой улыбке. Ма Мьин, находившаяся за тонкой тростниковой перегородкой и готовившая для нас ужин, конечно, слышала это и отозвалась задорным смехом.

Наконец она внесла на цветном подносе несколько тарелок чернолакового сервиза с золотым узором и расставила их на столе. Затем разлила традиционно пресный, несоленый бирманский суп и подала на маленьких блюдечках соусы – креветочный и чили, а также острые травы и орешки. Рис она принесла на пальмовых листах. Мы, как это принято в Азии, ели его руками. Потом мы потеряли счет угощениям, а пальмовое вино, которое Ма Мьин наливала из корчаги, способной сохранять воду холодной даже в сильную жару, довершило дело. Пьянея, я, признаться, с некоторым беспокойством наблюдал за входной дверью, опасаясь, не заманили ли нас сюда специально какие-нибудь злоумышленники, поставившие себе целью сбить нас с пути истинного и тем самым сорвать операцию «Иравади», но подвоха не обнаружил. Мне даже стало немного совестно за проявленную сверхбдительность. Ма Мьин к этому времени уже научилась свободно выговаривать имя Игнатия, а меня называла «усатый бо-бо» – за мою жесткую многодневную щетину и наметившиеся кавалерийские усы, а также учитывая мое военное прошлое (Бо – обращение к военному). К концу ужина мы были уже друзьями. Особенную симпатию Ма Мьин испытывала к Игнатию – об этом говорили ее лучащиеся глаза. Протоиерей выглядел чуть смущенным и, по-видимому, тоже не был свободен от чар юной бирманки. Они даже совершили прогулку по саду и целых десять минут (я засекал) беседовали наедине. О чем? Не знаю. Вероятно, общались посредством тишины, смешивая свое дыхание и обмениваясь влюбленными взглядами.

У Зо Лин настоял, чтобы мы остались в его доме на ночлег, и проводил нас в комнату для гостей. Кроватей в ней не было – лишь общепринятые в здешних местах легкие циновки из расщепленных стеблей бамбука, пальмового листа и рисовой соломы, а также подушки и одеяла.

Утром – какая прелесть! – Ма Мьин разбудила нас мелодичным перезвоном колокольчиков (мы попросили поднять нас с первыми лучами солнца, чтобы пораньше двинуться в путь). Темные круги под глазами девушки наводили на мысль, что она всю ночь не сомкнула глаз. Игнатий был как никогда молчалив. Мы позавтракали, отведав напоследок сладкого сока сахарного тростника из пористых горшочков, заменявших нам кружки, и стали прощаться. У Зо Лин сказал, что отныне его дом – наш дом, и просил обязательно в него вернуться, а его дочь уже не скрывала слез – такое неизгладимое впечатление произвел на нее Игнатий. Наверное, буре в душе протоиерея, поднявшейся под взглядом ее темных, как мокрые маслины, глаз, тоже не скоро суждено было улечься, но он ничем не выдавал своих чувств, лишь время от времени покашливал в кулак и виновато смотрел на девушку. Уходя, Игнатий беспрестанно оглядывался и махал ей рукой.

К вечеру мы достигли места, где брала свое начало, подпитываясь притоками и обретая силу и величавость судоходной артерии, Иравади. Мне пришли на память слова самого сумрачного из всех великих русских поэтов:

Немного лет тому назад, Там где сливаются, шумя, Обнявшись, будто две сестры, Струи Арагвы и Куры, Был монастырь...

Но перед нами расстилалась не Грузия с ее древней столицей Мцхетой, а Северная Бирма, и реки назывались Нмайки и Мали соответственно. Где-то там, в горах Тибета, к ним присоединялись бурные, своенравные, несущие в своих водах тонны камней, горные потоки. И все-таки сходство было поразительное: здесь также был расположен храм, разумеется, буддийский. И природа, как бы провоцируя на ассоциации, дразнила своим подобием – те же холмоподобные горы, обросшие пихтой, лиственницей и сосной, те же заросли дикого чая и так легкоузнаваемые пики елей и кипарисов. Правда, здесь встречались типичные обитатели южных широт – бамбук, орхидея и пальма, но общей картины эти вкрапления не нарушали. Особенно меня порадовали горные вечнозеленые дубы – узор их листьев, знакомый с детства, напомнил мне о доме. Среди этих корявых уродцев мы увидели быка гаура, почти двухметрового в холке красавца, а чуть ниже спугнули в небольшой заводи солнечного барсука. Вообще дикие обитатели гор встречались здесь несравненно чаще, чем к югу от Мьичины, – за считаные часы мы довольно близко познакомились с мраморной кошкой, птицей-носорогом, ширококлювым козодоем и другими обитателями лесного царства. Илия предупредил нас, что здесь необходимо соблюдать все меры предосторожности – на случай, если нам вдруг встретится красный волк, тигр или гималайский медведь. Ничего хорошего не предвещало и свидание с туманной пантерой, поскольку все наше вооружение составляли обыкновенные походные ножи и туристический топорик.

– Отсюда еще дней пять пути до границы и столько же после, – сказал Илия, когда мы расположились вокруг костра недалеко от реки.

Смеркалось. Над нашими головами, со свистом рассекая воздух, носились невидимые летучие мыши. Откуда-то из низины доносился отдаленный рык крупного зверя. Мы разложили на траве провизию, которую дала нам с собой в дорогу Ма Мьин, и, набросав на землю папоротника, сели ужинать. Наверное, каждому из нас вспоминался в эти минуты дом У Зо Лина и гостеприимство его красавицы-дочери.

– Почему Иисус не был женат? – вдруг спросил Илия.

– Это не согласовалось с его великим предназначением, – подумав, сказал Игнатий. – Он не мог позволить себе размениваться на обычные, доступные всем простым смертным, радости жизни.

– Мне кажется, он боялся женщин. Как источника соблазна, – предположил я. – Хотя верно и обратное. Как сказал один грузинский философ, Христос не знал явно женщины еще и потому, что слишком высоко ставил чувство человеческой любви и считал его опасным для тех, на кого оно было направлено. В его любви могла сгореть любая подруга.

– Лютер считал, что Иисус, видимо, женился на Марии из Магдалы, чтобы полностью разделить человеческую участь, – осторожно и как-то неуверенно проговорил Илия, переворачивая прутиком запекшуюся в золе картошку.

– Нам этого уже не узнать – мы лишь, напряженные, вперяем взоры в обставшую мглу, – заметил Игнатий, глядя куда-то поверх отчетливо различимых на фоне звездного неба горных вершин. И тут где-то совсем рядом раздался знакомый нам звериный рык. Я вздрогнул.

– Они не тронут нас, – убежденно сказал Илия. – В житии Исаака Сирина сказано, что звери, приходящие к святому, обоняли ту «воню», которая исходила от Адама до грехопадения. Это останавливало их.

– Среди нас есть святой? – удивился я.

– В жизни всегда есть место святости, – уклонился от ответа он. – Так почему же Иисус не был женат?

– Соблазн пришел в мир через Еву. Наверное, второй Адам, как иногда называют Иисуса, решил не повторять его ошибок, – рассудил я. – Но любовь к женщине до сих пор, по-моему, остается одним из самых трудных мест в Библии. Мне кажется, здесь какой-то непреодолимый тупик.

– А как же утверждение, что Бог есть любовь, которая имеет и смысл, и цель, и награду в себе самой? Как же ветхозаветное «плодитесь и размножайтесь»?

– И все равно любовь между мужчиной и женщиной несет на себе печать греха. Я не могу понять, почему. А что касается напутствия праотцам, то как быть с теми девственниками, которые в количестве ста сорока четырех тысяч первыми попадут на небо? Они не нарушили волю Отца? Опять же праведники, не знавшие плотской любви, имеют жизнь вечную в обход остальных.

Игнатий поморщился, словно от выстрела радикулита в поясницу, и сказал:

– На этот счет есть одно предположение. Один известный мистик полагает, что гениталии появились у человека вследствие грехопадения, в эдемских телах их не было и после воскрешения не будет. Отсюда их мерзость в глазах Господа. Но он не мог оставить Адама и Еву бездетными и смирился с греховными орудиями любви.

– Следовательно, Христос был безгрешен, потому что целомудрен или потому что беспол? – рискованно заострил я.

– Не знаю, – вздохнул Игнатий. – Змий возбудил в Еве блудное зжигание. Зачатие осуществляется во грехе.

– Согласно каббале Ева имела интимное сношение со змеем, – сказал Илия. – Буддизм облагораживает эту сторону жизни. И в этом плане он мне понятнее, ближе христианства и иудаизма. Мне кажется, обещанный Иисусом Утешитель восполнит этот пробел и тем самым окончательно примет на себя всю тяжесть смертной природы.

– Он и так принял всю полноту человечества, иначе был бы невозможен его искупительный подвиг и крестная смерть с последующим воскресением, – возразил Игнатий.

– Тогда зачем второе пришествие, если все земные дела завершены и путь пройден до конца? – спросил Илия, и глаза его застыли в напряженном ожидании.

– Как сказано в Библии, Иисус, обращаясь к своим ученикам, рек: «Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину; ибо не от Себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и будущее возместит вам». Посредством Утешителя, Духа Святого, мир должен определиться к своему окончательному образу и восхотеть в Царство Божие.

– Значит, второе пришествие уже состоялось? – все так же безотрывно глядя в глаза Игнатию, спросил Илия.

– Никак. Больше ничего не скажу.

Илия некоторое время сосредоточенно выковыривал из остывающего кострища обуглившиеся картофельные клубни. Потом, разломив пополам один из них, откусил и произнес:

– Мне кажется, Христос во втором пришествии будет иным. Страдающий Бог не сдвинет этот мир с мертвой точки. Скорее это будет бог чудесный, близкий к танцующему божеству вроде ницшеанского Заратустры. Он обратится к людям на религиозном эсперанто. Разумеется, он будет любить женщину. Возможно, это будет падшая женщина, даже, вероятнее всего, блудница, как Мария из Магдалы. Он не станет рассказывать притчи – его коньком будут анекдоты. Он заставит людей улыбаться, а значит, верить. Это будет бог радости, который щедро поделится ею со всем миром.

– Кая житейская сладость пребывает печали непричастна? – скептически заметил Игнатий, укладываясь спать.

– К сожалению, это так, – согласился я, следуя его примеру. – Даже эросу, одной из самых утонченных радостей, глубоко присущ элемент тоски. Мысль не моя. Но хорошо сказано.

– Иисус не был знаком с этой тоской. Но должен был познать ее, – убежденно проговорил Илия, продолжая «ощупывать» картошку губами. – Иначе прав Эриугена, отрицавший пол Христа в прославленном после воскресения теле Спасителя...

Игнатий не ответил ему, очевидно, считая продолжение разговора на эту тему лишенным смысла. Я, чтобы сгладить возникшую неловкость, решил закончить нашу ночную беседу нейтрально:

– О чем еще можно спорить в горах, особенно на Тибете, как не о Боге?

– Хотите анекдот? – предложил Илия.

– Почему бы нет?

– Скажите, Бог есть? Бога нет. А когда будет, не подскажете?

Я из вежливости хмыкнул, услышав этот по меньшей мере странный диалог из уст христианского миссионера и почему-то вспомнил характеристику, которую дал Илия новому мессии. Неужели и в самом деле в перерывах между своими чудесными делами он будет рассказывать анекдоты? И они войдут в текст Священного Писания на правах новейшего завета? Отцы церкви утверждают, что Библия до века завершена. Я же в этом не уверен. Да и что мы называем Библией? Армяне, принявшие христианство раньше нас, причисляют Апокалипсис к книгам, каноническое значение которых сомнительно. Апокрифические евангелия в большинстве своем остались невостребованы, а скольких откровений, помимо книги святого Иоанна Богослова, мы лишены?

Я знал: Игнатий не спит. Кажется, его непреклонность в споре о Христе и земной любви была вызвана вполне определенной причиной в лице... Ма Мьин. Он слишком отчетливо сознавал уязвимость своих аргументов, противоречащих его собственным чувствам, и, по-видимому, боялся обнаружить свою слабость в собственных же глазах.

Засыпая, я вспомнил трехстишие – не помню чье: «Только по тому, как гаснут и загораются звезды, вижу, как кот идет по ветви».

* * *

Последующие десять дней пути были особенно трудны: нам приходилось карабкаться по горным кручам, преодолевать расщелины в скалах, по шатким акведукам перебираться через пропасти, на дне которых пенились бурные потоки, сбегающие с заснеженных вершин Тибета. Неописуемые красоты здешних мест стоили того. Но все чаще мне приходилось задумываться не об эстетической или познавательной стороне нашего путешествия, а о его конечной цели. Что ждет нас? Бои без правил, в которых нам предстояло принять участие, без всякого сомнения, были жестокой забавой. Поэтому я заранее готовил себя к худшему. Самое главное, что мне и моему другу Игнатию надо было в себе преодолеть, выходя на ринг, это не страх – я хорошо понимал это – а собственную законопослушность, которую в нас вдалбливали десятилетиями воспитатели, педагоги и наставники. Цивилизация привила нам множество предрассудков и табу, от которых следовало решительно избавляться, потому что в горах действует только один закон – закон гор. Безотчетная боязнь отступить от общепринятых правил и моральных норм, когда на тебя нападают с целью убить, ложное благородство, упование на какую-то высшую справедливость, силы добра, которые не дадут победить силам зла, ожидание помощи извне, которое, как считают психологи, обнаруживается в структуре сознания и ментальности современного человека – вот что представляло для нас главную опасность. Здесь не было никаких запретов, и полагаться каждый из нас мог только на самого себя.

Игнатий, по-видимому, тоже понимал, на что шел, и как человек разумный, отдающий себе отчет в своих поступках, не питал никаких иллюзий.

– Каюсь, о богочеловеке придется на время забыть, – сказал протоиерей, когда я поделился с ним своими мыслями, – и вспомнить о человекозвере...

Наконец настал тот день, когда мы вышли на горное плато в верховьях реки Нмайки, где увидели величественный буддийский храм, обнесенный монастырской оградой, а чуть ниже – развалины древнеримского колизея с полуосыпавшимися кольцеобразными рядами каменных кресел и ажурной стеной с зияющими глазницами приземистых арок и окон.

Это невозможно, подумал я. Как могла пересечься история Рима с обособленной жизнью тибетских монахов здесь, высоко в горах, можно сказать, в самом сердце Азии?

Словно отвечая на мой вопрос, Илия произнес:

– Редкое соединение двух великих культур. Здесь когда-то останавливались на постой послы из Римской империи, следующие сухопутным путем через северную Бирму в Китай. Это их рабы построили колизей, чтобы скоротать время в привычных для плебеев и патрициев кровавых зрелищах. Перевал был занесен снегом, поэтому им пришлось ждать до весны, когда снег растает и горные тропы освободятся ото льда. Это было в девяносто седьмом году нашей эры. В свите послов, возможно, находились первые христиане. К сожалению, упоминаний о них я не обнаружил.

Илия еще раз развернул парабаик, чтобы окончательно свериться с маршрутом по карте, и убежденно произнес:

– Да, это здесь. Мы пришли.

На территорию монастыря мы проникли беспрепятственно – никто не остановил нас, никто не поинтересовался, кто мы и откуда и что нас сюда привело, хотя видели нас многие, и в их числе насколько монахов, которых мы узнали по оранжевым одеяниям. Создавалось впечатление, будто пагода охраняется только скульптурными изображениями, характерными для буддийских культовых сооружений – духами пантами и чинте, мифологическими львами, стерегущими вечность. В башне многоярусной и «многокрылой» пагоды мы не встретили никого – лишь статуя Будды взирала на нас с высоты своего трехметрового роста.

– Нас, кажется, не ждали, – негромко проговорил Игнатий, рассматривая внутреннее убранство башни.

– Не торопитесь. Сейчас здесь появится сая – учитель, духовный наставник, – сказал Илия.

И действительно, не прошло и двух минут, как к нам подошел низкорослый пожилой монах. Его речь, как объяснил нам Илия, была обычным в таких случаях приветствием, выражающим радость по поводу нашего благополучного прибытия в монастырь и пожелание здоровья, успеха и процветания на этой замле. Лицо сая покрылось многочисленными мелкими морщинками, возле глаз отчетливо обозначились «гусиные лапки», причем самих глаз почти не было видно из-за приветливой улыбки, которой он с нами щедро делился. Но при этом у меня возникло ощущение, что «учитель» пристально за нами наблюдает.

– Сая спрашивает, принесли ли мы с собой нэцке, – перевел Илия.

– Конечно, – сказал я и достал две статуэтки божества довольствия и счастья Милэфо.

«Учитель» принял их из моих рук, внимательно осмотрел и вернул обратно. Затем выразил удивление по поводу того, что на двоих участников состязаний у нас всего один сопровождающий, тогда как по правилам каждый из нас может иметь при себе собственную «челядь» – тренера, спарринг-партнера, одного-двух телохранителей, врача-массажиста и «группу поддержки». Как бы в подтверждение его слов в пагоду ввалилась целая толпа монголоидного вида, вмиг заполонившая собой пятачок перед статуей Будды. Это, как оказалось, была свита мастера у-шу из Китая. Сая дал нам провожатого и все с той же приветливой улыбкой обратился к вновь прибывшим.

Нас проводили в монастырские покои и разместили в комнате – одной на троих. Две соседние, судя по доносившимся из-за тонких перегородок голосам, тоже были обитаемы. Маукающая, тонированная речь свидетельствовала о том, что жить мы будем среди представителей азиатско-тихоокеанского региона (как выяснилось позже, это были тайцы и корейцы, выставившие для участия в боях по одному мастеру – тайского бокса и кунг-фу). Наш провожатый объяснил нам через Илию, где мы сможем пообедать и получить все необходимое для тренировок спортивное снаряжение, рассказал о распорядке дня монастыря и попросил не опаздывать к приему пищи, после чего, непрерывно кланяясь, удалился. Мы расположились на привычных уже для нас циновках и немного осмотрелись. В комнатушке, по метражу не превышавшей площадь нашего коммунального курятника, висела картина на шелку, написанная темперными красками – на ней монахи собирали рис, – и одна маленькая тибетская икона, тоже на шелковой основе. В уголке стояла бетельница, покрытая шеллаковым лаком; Илия тут же раскрыл ее и заглянул внутрь.

– Типичное бирманское изделие, – пояснил он. – Рисунок наносится стальной иглой, окрашивается последовательно в три цвета и покрывается соответствующим количеством слоев лака. Тонкая работа.

– А что в ней? – спросил Игнатий.

– Бетель. Что-то вроде жвачки. Хотите попробовать?

Я положил в рот какую-то вязкую, весьма подозрительную на вкус массу. Игнатий сделал то же самое и тут же незаметно выплюнул бетель в руку.

– Из чего это? – поинтересовался на всякий случай я.

– Смесь листьев бетелевой пальмы с известкой и пряностями. Неужели невкусно? – удивился Илия. – А мне нравится. Особенно кусочки семян арека. Между прочим, обладает тонизирующими свойствами.

Для проформы я еще немного подвигал челюстями и последовал примеру Игнатия.

После непродолжительного отдыха, золотой полудремы в тонких лучах восходящего солнца, пробивавшегося в комнату сквозь просветы в бамбуковой стене, перевитой побегами ползучей пальмы ротанг, горный воздух сделал свое дело: мы воспряли ото сна свежими и бодрыми, словно проспали всю ночь. По привычке я хотел было выглянуть в окно, но вспомнил, что таковое отсутствует, и, сменив бирманскую юбку на европейские штаны, вышел на монастырский двор. Недалеко от колизея вовсю кипела работа: какие-то мастеровые люди возводили сооружение, внешне похожее на вольер, другая группа строителей устанавливала длинный ряд клеток, как в зоопарке, наконец, третья сооружала террариум.

– Кажется, нас, как диких зверей, собираются держать за решеткой, – с усмешкой произнес Илия, вышедший вслед за мной, и было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

– Уж не затеваются ли здесь игрища, как во времена Нерона?

Мне самому было непонятно, шучу ли я.

– Давайте обойдем окрестности, – предложил Илия, когда к нам присоединился Игнатий.

Дабы скоротать время, оставшееся до обеда, мы согласились. Любопытство гнало нас вперед.

За внешней оградой монастыря мы увидели площадку, посыпанную желтым речным песком, с привычными и малознакомыми нам спортивными снарядами – брусьями, перекладинами, врытыми в землю разновысокими столбами, наклонными бревнами, напоминавшими противотанковые надолбы, и тьмой разновеликих боксерских груш под мощной продольной балкой – эта конструкция имела зловещее сходство с виселицей, на которой болтались повешенные. Несмотря на то что до начала отборочных поединков оставалось всего семь дней, мастера, прибывшие раньше нас, выкладывались на всю катушку. Однако одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: они не столько «работали» (во избежание травм накануне состязаний было бы разумнее отказаться от жесткого спарринга), сколько демонстрировали свои технические возможности, рассчитывая устрашить противника, сломить его боевой дух. Пожалуй, самым колоритным бойцом был китаец, которого мы видели в башне со всей его свитой – по-видимому, он придерживался стиля Багуа, отличительной чертой которого является использование абсолютно во всех приемах и комбинациях раскрытой ладони, а не кулака. Подошедший к нам монах со свитком в руках, в который он заносил сведения об участниках, попросил нас представиться. Мы в двух словах рассказали ему о себе. Илия перевел.

– Из России? – вскинул брови служитель культа, когда мы сказали ему, какую страну представляем.

– А какие награды и титулы имеете? – поинтересовался он.

Я когда-то был лучшим рукопашником Дальневосточного военного округа, Игнатий в свое время – самым крутым морпехом Балтийского флота, но вряд ли это можно было считать высоким спортивным достижением. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как признаться, что наград и титулов у нас нет.

Монах был немного разочарован.

– А какие у вас боевые прозвища? – с надеждой спросил он. – Здесь у всех есть боевые прозвища. Это интригует зрителей и создает имидж мастерам.

– Мы выступаем под своими именами, – сказал Игнатий.

– Это невозможно. Таковы условия. Вы должны придумать себе какое-нибудь громкое имя.

– Например?

– Перед вами тренируется великий мастер Железная Ладонь, – он указал на китайца, работающего в стиле Багуа. – Чуть правее – Солнечный Дракон, боец из Японии.

Невысокий, плотно сбитый японец с рельефной мускулатурой кинул в нашу сторону косой взгляд. По команде тренера он отрабатывал приемы самообороны.

– Да! – гортанно кричал старик с длинной жиденькой бороденкой.

И его подопечный выполнял удар рукой, восьмой иероглиф защиты.

– Люй!

И ученик совершал откат назад, демонстрируя отшлифованный до совершенства второй иероглиф защиты.

– Далее вы видите Ирокеза, потомка североамериканских индейцев, – продолжал монах.

Краснокожего воина среди его желтых собратьев по ремеслу узнать было нетрудно. Он был не так красив, как, скажем, Оцеола, вождь сименолов в исполнении Гойко Митича, но, судя по телосложению, превосходил его в физических кондициях. Ирокез выполнял нечто вроде ритуального танца для заклинания духов.

– Обратите внимание – чуть дальше, какое потрясающее зрелище, – не жалел своего красноречия наш добровольный гид по спортгородку, – как эффектно ломает доски Убивающий Палец.

Честно говоря, такого мне видеть еще не приходилось: боец (по виду тоже выходец из Поднебесной), носящий столь экзотическое прозвище, указательным пальцем пробивал деревянные дощечки с такой легкостью, будто делал это кулаком или внешней стороной ступни. Мне не хотелось думать, что будет, если этот «пистолетик» воткнется в грудь живого человека...

Монах назвал нам еще несколько не менее звучных имен, среди которых были Разящий Кулак, Самурайский Меч и Каменный Локоть и, наконец, представил нам последнего из тренирующихся с нехарактерным для основной массы участников боевым псевдонимом – Спокойный. У него, если судить по разрезу глаз, были европейские черты лица с небольшим уклоном в «азиатчинку»; он сидел в позе лотоса и, отрешенный от всего, медитировал.

– Откуда приехал этот человек? – спросил Игнатий.

– Кажется, он из Польши, но так долго пробыл в Тибете, что считает себя местным жителем, – ответил монах. – Он исповедует Шоу-Дао, что в переводе означает «Путь спокойствия». Когда-то их клан раскололся – трое посвященных совершили убийство, получив за это деньги. Это вошло в неразрешимое противоречие с моральным кодексом Спокойных и они изгнали отщепенцев из своих рядов. Так образовался клан Кэндока, то есть ниндзя. По-моему, он как раз и представляет этот клан.

Черное, плотно облегающее фигуру кимоно Спокойного и повязка, скрывающая пол-лица, свидетельствовали о правомерности этого предположения. Не знаю, что подумал Игнатий, выслушав нашего гида по спортгородку, но у меня возникли большие сомнения, сможем ли мы пройти хотя бы отборочный турнир, имея столь техничных, великолепно подготовленных соперников. Во мне шевельнулся страх, ползучий страх перед неизвестностью, перед тем, с чем нам неминуемо предстояло столкнуться на ринге. «Нас здесь могут убить», – обреченно подумал я.

– Давайте я помогу вам придумать ваши боевые прозвища, – нарушил молчание монах. – Какими единоборствами вы занимались? Карате, дзюдо, самбо? Может быть, борьба? Какого стиля вы придерживаетесь?

– Рукопашный бой, – пожал плечами Игнатий. – Можете назвать это «русским стилем».

– Русский Медведь подойдет? – осклабился монах.

– Медведь так медведь, – согласился Игнатий, хотя, конечно, это был слишком заезженный штамп.

– А вы? – обратился дотошный служитель храма ко мне.

– Я занимался всем понемногу из того, что вы только что перечислили.

– У вас есть какой-нибудь излюбленный прием?

– Когда-то я был лучшим исполнителем хуков в нашем городе...

– Кажется, я придумал – Стальной Крюк!

От радости наш гид даже запрыгал на месте. Не желая его огорчать, я согласился зарегистрироваться под этим прозвищем, хотя в нем мне чудилась некоторая ущербность, намек на сутулость. Я же сутулым, а тем более горбатым себя не считал – офицерская осанка, выработанная за годы службы в армии, была предметом моей непреходящей гордости.

– Можете приходить сюда тренироваться в любое время, – сказал монах и, почтительно поклонившись, отошел в сторону.

– Один вопрос, – обратился я к нему через Илию.

Он выразил готовность внимать самым прилежнейшим образом.

– Вы не знаете, где можно найти организаторов состязаний?

– Госпожа прибудет несколько позже, когда пройдет отборочный тур и выявится основной состав участников. В ее отсутствие вы можете обращаться к учителю или ко мне, его помощнику.

«Значит, все-таки госпожа, она же Сандра, она же Валерия, она же Миледи», – подумал я, ощутив в груди холодок и некоторый душевный трепет. Какой будет наша новая встреча и не пророчит ли она беды? От своей бывшей пассии я не ждал ничего хорошего – ее каверзы и искусная ложь не раз могли стоить мне жизни. Размышляя об этом, я ненароком потревожил другие воспоминания, и в моем воображении всплыл образ Анюты – прежний, осиянный светом «солнечной женщины», и нынешний – нарочито нелепый, подчеркнуто чужой, двойственный. Подспудно и почти неосознанно во мне шевельнулась мысль о Светлане, моей жене, наполнив все мое существо неуловимо терпким ощущением вины...

Посетив спортзал под открытым небом, мы обошли развалины колизея, где рабочие оборудовали арену, посыпая ее свежими опилками, которые, как известно, хорошо впитывают кровь, и спустились к монастырскому пруду, где, как это нередко бывает в прихрамовых буддийских хозяйствах, монахи разводили карпов и черепах. Рядом располагался небольшой, но очень красивый, будто с рекламного буклета, бассейн с лазурной водой, в котором плавала... акула. Хищница лениво перебирала плавниками и, неуклюже утыкаясь мордой в бортик, разворачивалась, чтобы не спеша, как изгибающееся в разные стороны бревно, направиться к противоположной стенке бассейна. В ней было не меньше аршина.

– Искупаемся? – предложил Илия, и в глазах его вспыхнули озорные искорки.

– Я забыл дома плавки, – сказал Игнатий.

– А я свои бронированные трусы...

– Тогда придем сюда как-нибудь порыбачить, – нашелся Илия.

– Прекрасная идея. А живцом будет Спокойный, ему все по барабану, – поддержал его я, хотя, откровенно говоря, мне было не до смеха. Игнатий разделял мою озабоченность.

– Кажется, мы попали в царство, где правят insanitas moralis, что в переводе с латинского означает «морально невменяемые». Я не удивлюсь, если проигравшие пойдут на корм этому исчадию ада, – сказал он, задумчиво глядя на акулу.

В полном молчании, заметно удрученные, мы вернулись в монастырь и разделили с монашеской братией ее скромную трапезу. Вместе с нами за низкими продольными столами восседали другие участники состязаний. Трудно было поверить, что эти сильные, исполненные чувства собственного достоинства люди, мирно сосуществующие под одной крышей, через каких-нибудь семь дней станут злейшими врагами и начнут санкционированно убивать и калечить друг друга на ринге. Их было еще немного, человек двадцать, но в скором времени ожидалось прибытие остальных – всего было заявлено более ста участников со всех континентов, включая Австралию.

После обеда мы вернулись в нашу комнатушку. Состояние, в котором пребывали Игнатий и я, можно было охарактеризовать одним словом – уныние.

Заметив это, Илия, которому не грозила никакая, во всяком случае, видимая, опасность, связанная с участием в поединках, попытался отвлечь нас от мрачных мыслей.

– Мне кажется, новый мессия будет смехом отвечать на боль и превозмогать страдание деятельной любовью, – сказал он, подбрасывая нам свой излюбленный тезис о танцующем боге – веселящемся Христе.

– Это как-то не вяжется с моим представлением о нем, – признался я. – Мне кажется, самый короткий богословский труд, если бы его кто-нибудь вздумал написать, назывался бы «Юмор в Библии».

– Радость, даруемая божьей любовью, выше радости фигляра и пересмешника, – изрек Игнатий. – Как сказал один разумный человек, никогда еще радующийся человек не пожелал умереть, как этого часто хотел человек наслаждающийся. А юмор – это тоже своего рода источник наслаждения, коий происходит из тщеславия и ложноблистательной игры ума... Думаю, этим качеством, то есть остроумием, в большей степени должен обладать дьявол, обольщающий наши души.

– Но как бы вы тогда узнали мессию, каким он должен быть? – спросил Илия, доставая из бетельницы новую порцию жвачки. Он уже не предлагал ее нам.

– А что есть Бог?

– А как, по-вашему?

– Отвечу так: неизреченная Тайна. Когда тиран Гиреон обратил к Цицерону этот вопрос, знаменитый оратор взял на размышление один день. По его истечении он попросил удвоить время, отведенное на раздумья... И всякий раз, удваивая число дней, просил отсрочки. Гиреон наконец спросил его, почему он так делает, на что Цицерон ответил: чем больше я думаю над этим, тем темнее мне представляется дело. Следовательно, Бог – не то и не это, Он – ни то, ни это. То же самое можно сказать и о мессии.

– Но как же мы тогда можем говорить об ипостасях, если мы не знаем, о чем говорим? – возразил Илия. – Нет и не может быть никаких ипостасей и никакого триединства, есть только воплощения Духа Святого, который Бог единый, Логос, Жизнь и Любовь...

По лицу Илии, вспыхнувшему от сжигавшего его душу огня, пробежала судорога.

– Дух Святой может принимать любые формы, начиная от Бога-Отца и Бога-Сына и кончая огненнным библейским кустом, хлебами, манной небесной и ангелами-хранителями.

– Ахинея несусветная, – пробормотал Игнатий и едва не перекрестился, будто увидев перед собой черта.

– Именно ветхозаветное «Дуновение Божие» и есть Бог в мире, проявляющий себя как Премудрость Божия, а Бог-Отец – это первое и не самое удачное его воплощение.

– Мне не совсем понятно, на основании чего вы пришли к такому выводу, – осторожно, чтобы не спровоцировать взрыв праведного негодования со стороны Игнатия, вступил в разговор я.

– Не я один сделал это открытие – еще Василий Розанов в «Апокалипсисе нашего времени» заметил, что Сын именно «не одно» с Отцом, и что уже никому загадочно не приходит на ум первая ипостась, только вторая, везде Сын, заменяющий Отца. По сути, это два разных Бога – один утверждается на страхе и жестокосердии, другой на любви и сострадании, и не видеть этого может только слепой. Всей своей деятельностью Иисус попирает закон Моисеев, хотя открыто об этом не говорит. Между Богом-Отцом и Богом-Сыном, как между иудаизмом и христианством, между Ветхим и Новым заветом. Я уверен, что второе пришествие вызовет к жизни новейший завет и сама личность мессии будет отлична от личности Христа. Иная эпоха, иные задачи, иное воплощение Духа Святого.

– Возможно, это и так, но не слишком ли произвольно ваше толкование? – усомнился я.

– Нет, не произвольно, – горячо возразил Илия. – Библию писали люди. Они перенесли на божественную иерархию свои родовые отношения отца-сына, что вполне понятно. Человеческое, слишком человеческое, как сказал бы Ницше. А между тем приведу вам истинное доказательство того, что Бог-Отец и Бог-Сын «не одно». Иисус утверждает, что Царство Божие приидет, но о том дне не знает никто – только Отец его. Это как понимать? Одна ипостась не знает того, что знает другая? Но этого не может быть. Следовательно, мы имеем дело с различными воплощениями Святого Духа, который и есть Бог, Саваоф. Как вы объясните возникновение различных религий, каждая из которых считает истинной только своего бога? – неожиданно перескочил с одного на другое без всякой, казалось бы, видимой связи Илия. И сам же ответил:

– Именно «игрой» Святого Духа, который является народам в различных ипостасях, что было неизбежно при несходстве их ментальности и исторических условий, в которых эти религии возникали. Ислам не менее ценен в глазах Господа, чем христианство, которое, в свою очередь, равноценно буддизму. Дух Святой вселился в Магомета и Будду так же, как он воплотился во Христе, быть может, только в иной пропорции – в одном случае начало религии положили человекобоги, а в другом – богочеловек.

– А как же воскресение? – спросил Игнатий, который несколько успокоился и, казалось, стал внимательно прислушиваться к словам Илии.

– А вы вспомните, кто был единственным свидетелем исчезновения тела Христа.

– Мария из Магдалы, одержимая семью злыми духами, – сказал я.

– Вот именно. И никто больше. Поэтому тело Христа, его бренная оболочка до сих пор не покинула наш мир и покоится где-то в земле. Воскресло преображенное тело, вознесенное на небеса Святым Духом. Как это возможно? Ни в ком другом не было такой степени концентрации Святого Духа, как в Христе. Я скажу даже больше. Святой Дух есть в каждом из нас, его не может не быть. Он есть то, что мы называем совестью, категорическим императивом и что удерживает нас от греха. Убывание его, невосполнение положительными усилиями к добру, невосхотение добра и есть источник зла.

– То есть зло, по-вашему, – это отсутствие Духа Святого? – подал голос Игнатий.

– Скорее недостаток, потому что при полном отсутствии Святого Духа и зло невозможно. Но в каждом человеке есть искра божья, в одних она ярче, в других слабее, в иных почти неразличима. Этим и объясняется наличие святых – людей, открытых для Духа Святого. Ведь недаром сказано, что Царствие Небесное силою берется, то есть именно таким усилием, которое равнозначно духовному подвигу. Все мы в этом мире Христы, и все распяты. У каждого своя голгофа. Один замечательный русский философ – князь Евгений Трубецкой, за гробом которого шел в Новороссийске мой белогвардейский дед, сказал: «Голгофа – постоянный, длящийся факт нашей действительности, ибо нет той минуты, когда бы не совершалась эта борьба смысла с бессмыслицей, когда бы мир не распинал Бога и когда бы Бог не распинался за мир». Это извечная борьба добра со злом, Святого Духа с его отсутствием, но не где-то в абстрактных пропилеях, а в человеке, единственном носителе Духа Святого.

– Вам, как видно, не терпится произвести революцию в богословии, – усмехнулся Игнатий, выслушав вдохновенную речь Илии. – Уж не мните ли вы себя новым мессией?

– Я и есть мессия. Утешитель, если хотите, которого весь христианский мир ждет уже два тысячелетия. Но не потому, что я Сын Божий, как называл себя Иисус, а оттого, что чувствую в себе силу Духа Святого и сознаю свое высокое предназначение.

– Вот до чего вы договорились, милейший, – с прищуром произнес Игнатий. По его тону можно было заключить, что он не собирается метать громы и молни, поскольку не воспринимает проповеднические речи Илии всерьез.

– Бог есть Дух Святой – на этом основывается моя религия всеединства. И буддисты – сыны Божии, и иудеи, и магометане, и прочие, – упорствовал Илия.

– А знаешь ли ты, что день пришествия Христова не наступит, доколе не приидет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели?

– И это известно мне, как всякому верующему. Антихрист как конечная цель Сатаны – это полное отсутствие в человеке Духа Святого, что невозможно, ибо тогда не будет ни человека, ни Антихриста, ни самого Сатаны. Я никого не собираюсь обольщать всякою силою, знамениями и чудесами ложными, как это сказано о лжемессии в Библии. И в этом моя правда.

– И от истины отвратят слух, и обратятся к басням, – процитировал Игнатий.

– И льстить слуху вопрошающих меня я не собираюсь, но, будучи бдителен во всем, переношу скорби, совершаю дело благовестника, исполняю служение свое, – ответил Илия библейским же текстом в собственной интерпретации.

Я не стал бы категорично отвергать все, о чем говорил Илия, – его взгляд не противоречил моему пониманию несотворенной свободы и несотворенного зла, напротив. Но признать в нем мессию? Пожалуй, это уж слишком.

Но ведь и в Христе не все признавали Сына Божия. И распят он был как человек...

– Я приведу еще одно свидетельство присутствия Духа Святого как Единого Бога всех религий мира, – не унимался Илия, продолжая доказывать что-то не нам уже, а какой-то невидимой аудитории, многочисленной и многоликой, к которой он обращался. – Еще Ренан отмечал наличие в истории многих труднообъяснимых синхронизмов. Скажем, в тринадцатом веке греки, латиняне, сирийцы, евреи и мусульмане независимо друг от друга создали схоластику, во многом сходную от Иорка до Самарканда, в четырнадцатом веке в Италии, Персии и Индии обнаруживается интерес к мистической аллегории, а искусство развивается по одним канонам в Италии и при дворе Великих Моголов. Иисус ничего не знал о Будде, Зороастре и Платоне, не прочел ни одной греческой книги или буддийской сутры, но в нем самом мы обнаруживаем веяния других религий и философских воззрений – буддизма, парсизма и греческой мудрости. Ничем иным как «свободным перемещением» Духа Святого я объяснить это не могу. Возразите мне, если я не прав.

– Ох уж эти мне возмутители спокойствия, – устало вздохнул Игнатий, по рассеянности отправляя в рот кусочек бетеля и так же рассеянно, не разбирая вкуса, его пережевывая. – Вас послушать – так немедленно сделаешь вывод, что явился на Руси новый Феодосий Косой со своей проповедью. А в компании с восточным «Бахамедом» и западным «Мартином» и вовсе чудная картина получается.

– На лавры Косого я не претендую, – улыбнулся Илия. И улыбка эта положила конец спору, в котором не могло быть ни правых, ни переубежденных, но только сомневающиеся, как я, или непреклонные, как Игнатий.

* * *

Накануне первого дня отборочного турнира все уже было готово для начала состязаний и приема богатых гостей, изъявивших желание пощекотать свои нервы и попытать счастья на тотализаторе. На горном склоне чуть выше плато, на котором стоял буддийский монастырь, открылся небольшой отель, незаметный с пагоды, заработал фуникулер; в колизее был установлен восьмиугольный ринг для боев без правил и расставлены шезлонги в ложе для VIP-персон. Организаторы этих состязаний вбухали в их раскрутку немалые средства. Но вряд ли у кого-нибудь возникали сомнения, что все потраченные деньги окупятся сторицей – к вечеру отель был уже до отказа набит толстосумами. Маленькие юркие вертолеты и частные спортивного вида самолетики, которые могли самостоятельно садиться и взлетать с площадки размером в футбольное поле, продолжали прибывать. Отбоя от желающих застолбить себе местечко в колизее не было.

Однако Миледи среди них я не увидел. Очевидно, она не опускалась до непосредственного руководства процессом, предпочитая отдавать указания издали и контролировать ситуацию через доверенных лиц – «учителя» и его помощника, которые великолепно справлялись с возложенными на них обязанностями. И без того напряженная обстановка, сложившаяся перед отборочным турниром, осложнилась двумя обстоятельствами, предвидеть которые я не мог. Незадолго до окончания регистрации участников на горном плато совершил посадку вертолет российского производства «Ми-8», покрашенный в защитный армейский цвет. Из него вышли наши «соотечественники» – целая бригада головорезов из Ичкерии, среди которых были чеченцы, арабы, прибалтийские «горячие парни» и прочий сброд – всего человек двадцать. Они представляли собой грозную силу, особенно если учесть длинные дорожные сумки, которыми некоторые из них были навьючены – в этих сумках вполне могли разместиться автоматы, «РПГ» и даже миномет в разобранном виде. Я не удивился бы, узнав, что все они участвовали во всех последних кавказских войнах и прошли школу Басаева и Хаттаба. «Воины ислама» выставили двух участников – рослого парня в камуфляже и черной спецназовской маске (он так и был заявлен – Черная Маска) и наемника из Саудовской Аравии по кличке Солдат Удачи.

Вторым неприятным для нас сюрпризом было появление уже знакомого нам по истории с убийством «главврача кумысолечебницы» писателя Эрнста (фамилию его я забыл, да это и не имело значения). Мы видели его издалека, но он заметил нас и даже помахал рукой в знак приветствия. Эрнст вызвался участвовать в состязаниях под прозвищем Киллер; это вполне соответствовало содержанию презентуемой им книги «99 способов убийства голыми руками», выпущенной каким-то московским издательством на английском языке с параллельным русским переводом. По-видимому, он очень гордился своим авторством и горел желанием продемонстрировать хотя бы пару-тройку «приемчиков» из книжки на практике.

С ним была, как и следовало ожидать, Даша. Организаторы боев без правил пригласили ее вместе с тремя другими сексапильными девушками – китаянкой, филлипинкой и бразильянкой – ассистировать судьям. Работа их заключалась в том, чтобы, обходя ринг в достаточно откровенном купальнике, «оглашать» счет поединка – для этого были заготовлены специальные плакатики с цифрами от нуля до пяти. Даша от души обрадовалась нашей встрече, но пришла в ужас, узнав, что мы участвуем в боях.

– Вас же могут сделать инвалидами на всю жизнь! – воскликнула она.

– Скажу даже больше – могут, – философски заметил я.

– Куда вы лезете, сумасшедшие? Неужели нет других способов заработать?

– Каждый добывает себе средства к существованию как может. Мы слишком ленивы, чтобы вкалывать с утра до вечера каждый божий день, – слабо защищался я. – К тому же не лишены такого порока, как жадность...

– И сказано: в поте лица твоего будешь есть хлеб свой, – подключился Игнатий.

– Я буду болеть только за вас, – сказала Даша и, встав на цыпочки, поцеловала меня и Игнатия.

Утро в день состязаний выдалось по-зимнему свежим и солнечным, но это было тибетское утро, напоминающее ясную погоду межсезонья средней полосы. Публика, пресыщенная развлечениями – охотой в горах, рыбалкой в монастырском пруду и отдыхом в номерах (в отель завезли проституток всех цветов кожи и тайских мальчиков-птиц в золотых клетках), кое-как собралась в колизее к полудню, хотя первые поединки были запланированы на десять часов по метному времени. Когда VIP-ложа наполнилась гостями, среди которых преобладали увядающие дамы, увешанные драгоценностями, судьи заняли свои места. Прошел слух, что после завершения отборочного турнира эти богатые сумасбродки за бешеные деньги будут покупать мужчин-победителей для любовных утех.

Интересно, за сколько бы я согласился отдаться какой-нибудь старухе-процентщице? Впрочем, мне еще только предстояло выйти на ринг, чтобы вытянуть свой жребий.

Наконец буддийский монах ударил в пат ма джи – большой барабан, изображающий змея Нага, затем вступили музыканты с бамбуковыми хлопушками, после чего прозвучал гонг, и первая пара бойцов сошлась на ринге. Это был черный, как трубочист, танзаниец Слоновий Бивень и Разящий Кулак, которого мы видели на тренировке. Они заметно волновались и потому допускали много ошибок. С верхних рядов колизея стал раздаваться презрительный свист. Это заставило участников активнее включиться в поединок и обменяться несколькими чувствительными ударами. Африканец очень легко передвигался по рингу и своими гибкими движениями напоминал чрезвычайно пластичного, опасного своими молниеносными выпадами зверя. Разящий Кулак дрался в традиционной манере карате до, жестко атакуя и проводя связки удар-блок. Исход боя решил всего один незаметный хлест – Слоновий Бивень ударил своего соперника по глазам расслабленной кистью и на несколько секунд ослепил его. Добить потерявшего ориентацию каратиста было делом техники. Что танзаниец и сделал, залягав его до потери сознания.

Бои шли безостановочно до трех часов пополудни. Это не мешало зрителям свободно передвигаться по колизею, разговаривать, пить прохладительные и горячительные напитки, в избытке предлагаемые обслугой. Особенно зрелищных поединков, которые отличались бы виртуозной техникой или изощренной жестокостью, призванной всколыхнуть животные инстинкты толпы, не было – очевидно, сая решил выставить в первой половине дня не самых перспективных бойцов. Он провел достаточно времени на тренировках, чтобы составить о каждом из нас свое мнение. Мы с Игнатием так на ринг и не вышли. Зато начиная с пяти часов вечера, после перерыва, опилки оросились первой кровью: Солнечный Дракон измочалил Солдата Удачи так, что разбил ему бровь и губы, после чего отправил в нокаут красиво проведенным ти (удар ногой, восьмой иероглиф защиты) и завершающим цзай (бросок вниз, четвертый иероглиф защиты), чем вызвал первые аплодисменты и сдержанный гул одобрения. Чеченцы и примкнувший к ним разноплеменный сброд заскрипели зубами. Но Черная Маска быстро восстановил статус-кво, без особого труда, в техничной манере расправившись с тайским боксером по кличке Ястреб – несмотря на отчаянное сопротивление, последний из-за большой разницы в росте и весе ничего не смог противопоставить своему сопернику, выступавшему в спецназовской маске, полностью скрывавшей его лицо. Азартно болевшие сыны Ичкерии называли его «урус».

Особенно захватывающим из-за еще большей разницы в весовых категориях получился поединок Железной Ладони, уже знакомого нам китайца, с борцом сумо Медная Гора. Мастер Багуа завершил бой в первом же раунде, эффектно ударив своего грозного противника «ласточкиным крылом» – растопыренным веером пальцев в горло. Медная Гора без чувств завалился прямо на ограждение, подмяв под себя одного из боковых рефери, которому после извлечения из-под бездыханной туши борца сумо пришлось срочно оказывать медицинскую помощь. Восхищенный шепот, в котором часто повторялось слово «Шаолинь», прокатился по рядам колизея.

Первый день состязаний завершился двумя довольно курьезными поединками. В одном из них мастер кунг-фу из Кореи Гремучая Змея пинками выгнал с ринга Темную Лошадку – здоровенного негра, чемпиона Северной Америки в профессиональном боксе, который, плача и показывая пальцем в сторону корейца, стал жаловаться судьям на запрещенные удары по суставам ног. Чемпион не понял, куда попал, – вербовщики плохо объяснили ему, что такое бои без правил. В другом поединке Убивающий Палец сломал «один палец дзен», напоровшись на выставленный вперед локоть Каменного Локтя.

На этом первый этап состязаний завершился.

Однако на следующий день, когда в бассейне нашли труп Солнечного Дракона, обглоданный акулой, курьезы кончились – Солдат Удачи и его подельники (никто не сомневался, что это их рук дело) жестоко отомстили японскому мастеру за свое унижение. Сая вынужден был предупредить гостей из Ичкерии, что дисквалифицирует Черную Маску в случае, если они будут действовать подобными методами, и призвал их откзаться от попыток давления на судей.

– Иначе, – сказал он, – будут приняты самые крутые меры.

«Воины ислама» несколько присмирели и держались уже не так вызывающе: по-видимому, им не хотелось лишиться единственного шанса сорвать крупный куш, ведь за победу причитались призовые в размере полумиллиона долларов, финалист получал вдвое меньше, полуфиналисты – по сто двадцать пять тысяч «зеленых», а участники, дошедшие до четвертьфинала, – по полтиннику.

Бои приобрели необычайно жестокий характер, ставки тотализатора резко взметнулись вверх. Киллер убил своего соперника, на вид почти мальчишку, откуда-то из Бутана, ударом в солнечное сплетение; у парня произошла рефлекторная остановка сердца. Эрнст громогласно объявил притихшим было зрителям, что это лишь первый способ убийства голыми руками и поторопил с покупкой своего бестселлера. Книгу действительно стали раскупать втридорога – реклама сработала.

Самурайский Меч, работавший в стиле Будо, вонзил между ребер бойца из Мексики два пальца – указательный и средний; его «палец-меч» заставил несчастного взвыть от боли и, обливаясь кровью, покинуть ринг. Спокойный, не выходя из «позы всадника», в которой он провел почти весь поединок, длившийся всего шесть секунд, блок-ударом «рубка бамбука рукавом» сломал свому сопернику из Аргентины ногу.

Это было утром. Нам с Игнатием согласно жеребьевке предстояло выступать во второй половине дня. Моим соперником был малайзиец Тигриная Лапа, о котором никто ничего не знал. Игнатию достался боец из Германии по прозвищу Асмодей – дородный немец под два метра ростом с пудовыми кулачищами и тяжелым взглядом мутных бело-голубых глаз.

– Я просто обязан уложить его, – сказал Игнатий. – Хотя бы из религиозных соображений. Асмодей согласно иерархии ада – один из наиболее занятых демонов «первого эшелона». Он надзирает за всеми игорными домами и является главным распорядителем разврата: как демон похоти, Асмодей несет личную ответственность за разжигание неурядиц в семьях и бытовые ссоры. Кстати, сам он вышел из неблагополучной семьи. Если верить еврейской легенде, его матерью была смертная женщина по имени Наама, а отцом – один из падших ангелов...

– В этом есть что-то глубоко симптоматичное, – заметил Илия. – Росс сражается с тевтоном. Извечная битва двух титанов.

Он оказался прав: это была настоящая битва. Рослые, широкоплечие, сдержанно-агрессивные, они столкнулись на ринге лоб в лоб, как два экспресса, несущихся друг на друга со скоростью вихря. Женщины визжали от восторга и, что называется, писали кипятком – даже Даша, заразившись всеобщим психозом, запрыгала от нетерпения, как девочка. Это был ее дебют в качестве ассистентки судейской бригады; она еще немного стеснялась своего бикини и устремленных на нее жадных мужских глаз и потому не решалась выйти, как ее напарница-филлипинка, топлес.

Первые три раунда Игнатий проиграл по очкам, пропустив на два удара больше, чем немец. Затем изменил тактику и, максимально сократив дистанцию, стал «ломать» Асмодея борцовскими приемами. Казалось, еще немного, и зрители услышат треск суставов и костей – так тесны были их объятия, так плотно переплетены тела.

Русский Медведь поймал Асмодея на удушающем захвате, который длился без малого три минуты; дюжий немчина бился в мертвом капкане, как ошалелый, предпринимая отчаянные попытки высвободиться, разорвать Игнатию пальцем рот или выдавить глаза, но вскоре его сопротивление стало слабеть, и в конце концов он отключился, «уснул».

Пошатываясь, протоиерей покинул ринг; победа далась ему нелегко.

– Следующий, – объявил рефери.

Следующим был я.

Мне достался соперник подросткового телосложения с угольно-черными, как у Маугли, диковатыми глазками. Я почему-то не боялся его. И совершенно напрасно: на первой же минуте боя он провел чувствительный удар «тигриной лапой» – открытой ладонью с поджатыми фалангами пальцев – в грудную клетку и, когда я «поплыл», чуть не добил меня «вертушкой». Я понял, что этот малайзиец вполне оправдывает свое боевое прозвище и постарался быть более внимательным. Но во втором раунде после моего «пушечного удара», напоминающего апперкот, когда Тигриная Лапа, будто лягушонок, шлепнулся на ринг, я опять чуть не прозевал удар – «фиолетового колокольчика переворотом» (ногой из положения лежа на боку). Мой соперник был не только высокотехничен, но и весьма живуч, и мне следовало учесть это при завершении очередной атаки. Не знаю, сколько бы продлился этот поединок, если бы он не допустил одну-единственную ошибку. Шесть раундов мы дрались молча с переменным успехом, а в седьмом я неожиданно для себя и тем более для малайзийца громко и зло произнес:

– Не подходите близко, я тигренок, а не киска!

После чего провел так называемый «ураганный» удар ногой, но не от пояса, как в карате, а от колена (им часто пользуются тайские боксеры). Тигриная Лапа попытался защититься прямой блокировкой. Это ему дорого стоило: с переломом руки его вынесли с арены колизея.

Я проводил Тигриную Лапу взглядом. Мне было искренне жаль его. Но я подавил в себе это чувство – мы оба знали, на что шли, и кто-то из нас должен был проиграть.

Заметное оживление в достаточно мрачную, окрашенную в темные, как венозная кровь, тона атмосферу состязаний внес веселый, артистичный, обладавший обаятельной улыбкой итальянец по прозвищу Гарибальди, выступавший после меня. К моменту своего выхода на ринг он уже растрезвонил на весь колизей, как храбро дрался отец его отца против конницы из экспедиционного корпуса Муссолини, и сообщил, что он – посмотрите на эту восхитительную фотографию! – вылитый дед. Другой его излюбленной темой был Робертино Лоретти. «Видели бы вы, как окабанел этот „солнечный мальчик“, – восклицал он на ломаном английском языке.

Гарибальди вчистую выиграл по очкам у бойца из Таиланда, применявшего весьма нестандартные способы защиты и нападения. Я с удивлением узнал, что в кунг-фу, помимо ударов головой, плечами и бедрами, есть удары ягодицами. Таиландский боец еще раз напомнил зрителям, что на заре возникновения кунг-фу его называли «тайным боевым искусством простолюдинов».

Любимцем публики, наряду с Гарибальди, стал и Сиднейский Кенгуру, отличавшийся умопомрачительными прыжками и сальто. Он, как неуловимый Джо, порхал по рингу, резиновым мячиком скакал от ограждения к ограждению, взлетал вверх и, обрушивая на своего соперника град ударов, в немыслимом кувырке приземлялся на ноги. Не знаю, как насчет Маугли, но этот точно воспитывался в семействе кенгуру и перенял у них все их повадки. Своего француза-визави этот сиднейский попрыгунчик вырубил попаданием колена, кулака или пятки в ключицу – я так и не понял, чего именно.

Последний, завершающий этап отборочного турнира, в ходе которого должно было отсеяться еще двадцать пять человек из оставшейся полусотни, прошел, как в яростном сне. Киллер на сей раз не убил вышедшего на ринг соперника, но нанес ему тяжелые увечья: теперь бедолагу могла спасти только всесильная тибетская медицина. Железная Ладонь надолго успокоил своего противника ударом «желтая иволга пьет воду» – подъемом стопы в промежность, чем упрочил немеркнущую славу школы монастыря Шаолинь. Спокойный, не меняя позы лотоса, сломал что-то еще кому-то еще, а Самурайский Меч пустил кровь дроку – представителю единственного из оставшихся на земле племени истинных атийцев. Она оказалась, как у всех, красного цвета. Таким образом, наметился более-менее постоянный состав лидеров, в котором участники состязаний, вероятнее всего, могли дойти до финала. Искушенные зрители без труда определяли тех, на кого следовало делать ставки. Правда, мы с Игнатием котировались на тотализаторе невысоко – у нас не было эффектных побед одним решающим ударом, схема ведения боя не отличалась особой изощренностью, и вообще мы не старались играть на публику, предпочитая заканчивать поединки, используя старый проверенный принцип «минимум мощи против максимума силы». Как бы то ни было, отборочный турнир мы прошли.

Вместе с нами во второй тур прорвались, помимо названных мастеров, Каменный Локоть, Гремучая Змея, Ирокез, Черная Маска и еще десятка полтора бойцов. Один из них отказался от участия в боях без правил из-за полученных травм – двух недель, отведенных на подготовку к очередному кругу, было явно недостаточно, чтобы восстановиться полностью, другой «сошел с дистанции» по соображениям собственной безопасности – увиденного за три дня состязаний было достаточно для того, чтобы деморализовать кого угодно.

Вечером в наше бунгало заглянул Гарибальди, считавший, по-видимому, нас своими друзьями, несмотря на то что мы являлись его потенциальными соперниками, и сообщил пикантную новость: он отправляется в HOTEL, чтобы провести там ночь любви за десять тысяч долларов. Аналогичное предложение он получил еще от трех состоятельных дам, но, учитывая усталость и легкое недомогание после поединка с таиландцем, принял только одно – по высшему разряду. Мы ответили ему честно: к нам подобные предложения не поступали, а если и поступят, рассматриваться не будут. Игнатию не позволял так низко пасть его священнический сан и долг примерного семьянина, мне же не стоило тащиться в Тибет ради того, что можно было получить, не покидая родного города, от дурищи, которую я охранял. Но где-то в глубине души я недоумевал: мое мужское самолюбие было обеспокоено тем подчеркнутым невниманием, которое проявили к нам жаждущие плотских утех, сорящие деньгами искательницы приключений, наводнившие отель.

Причина «бойкота» выяснилась совершенно случайно. После ухода Гарибальди к нам забежала Даша – ей удалось ненадолго избавиться от Эрнста-киллера, следовавшего за ней по пятам, и она решила, не теряя времени, «навестить своих верных рыцарей». Честно говоря, я испытывал некоторые затруднения, общаясь с ней: мне была не совсем понятна ее роль, и уж тем более тайной за семью печатями оставалась степень ее близости с отцом. Знала ли она, кем ей приходится Богуславский, и если знала, работала ли на него? Вольно или невольно Даша могла разоблачить нас: ведь наши подлинные имена и фамилии, а также род занятий были известны ей. Вслед за этим неминуемо встал бы вопрос, зачем понадобилось нам приобретать липовые документы и сочинять о себе небылицы. Это могло насторожить Богуславского.

Но делать нечего: Даша пришла и выпроваживать ее было бы невежливо. Она была чем-то возбуждена – ее оживленный вид, сумбурно-веселая болтовня и стреляющие глазки, которыми она научилась пользоваться весьма умело, не оставляли в этом никаких сомнений.

– Вы никуда не уходите? – вдруг спросила она. – Может быть, я не вовремя?

– Нас пригласила на чай дочь шейха, – решил поддразнить ее я.

– Не может этого быть, – выразительно округлила свои глаза цвета старинного серебра Даша.

– Это почему же? – широко распахнул свои темно-ржавые очи я.

– С моей легкой руки «наверх» ушли некоторые сведения... Конфиденциального характера...О вас.

– И что же это за сведения?

– Я сказала, что Игнатий – православный священник, а ты – импотент.

– Спасибо за заботу о нашей нравственности.

– Не стоит благодарности. Вашей нравственностью с сегодняшнего дня буду заниматься я.

Сделав это безапелляционное заявление, Даша на мгновение замерла, будто орхидея в оранжерее, как бы ожидая, когда ее срисует художник, сфотографирует фотограф или сорвет какой-нибудь эстет.

– Импотент – это не профессия, это призвание, – пробормотал я, не зная, что еще можно добавить к сказанному.

– Я, пожалуй, пройдусь, – сказал Игнатий. – Что-то разболелась голова.

Он вышел, оставив нас одних. И я сразу (проклятые гормоны) представил себе Дашу в бикини у себя на коленях. Мужчина устроен так, как устроен, и с этим ничего нельзя поделать. По-видимому, почувствовав мою энергетику или приняв собственные отраженные токи любви за мои, Даша легла на циновку, целомудренно поджав оголенные выше колен ноги, и спросила:

– Надеюсь, ты на меня не в обиде?

– Нет. Конечно, нет, – сказал я, присаживаясь рядом.

– А если я скажу, почему поступила так?

– Скажи.

– Я не хотела, чтобы ты достался одной из этих раскормленных шлюх.

В сгустившихся сумерках трудно было разобрать выражение ее лица; ее лицо казалось таким, каким я его себе представлял, и в этом, наверное, заключалась главная прелесть общения в сумерках.

– Вообще-то я не девственница, – неожиданно призналась она. – Тебя это огорчает?

– Я тоже не девственник. Обожаю вступать в случайные половые связи.

– Это не случайные, – обиженно надула губки Даша. – Я видела, как ты смотрел на меня в колизее.

– К сожалению, я был лишен этой возможности и потому не мог видеть – как именно.

– Дмитрий, – официально обратилась ко мне она, – я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной. То есть не первым в смысле очередности, я не скажу, сколько их было, у меня плохая память на цифры, а по значимости.

– Даша, я глубоко польщен, – признался я и провел кончиками пальцев по ее волосам. – Я с удовольствием стал бы первым мужчиной, если б мог стать единственным. Но я не свободен. Поэтому не могу позволить себе такой роскоши.

– А ты позволь.

– Не могу.

– Можешь, – упрямо, как ребенок, проговорила она.

– Делать девушек беременными – это своего рода инфантилизм, – попытался отшутиться я. – Делать их счастливыми – это по-мужски.

– Поступи со мной по-мужски.

– Дашенька, давай закончим этот разговор.

– Давай. Но сначала поцелуй меня. Не уйду, пока не поцелуешь.

Я чмокнул ее в щечку, потом в губы, затем обнял за талию, но она вырвалась из моих объятий и убежала. Вряд ли стоило пускаться за ней в погоню по высокогорным лугам Тибета, хотя мне очень хотелось сорваться с места и настичь ее где-нибудь на невидимых дорогах жизни, пересекаемых тайными тропами смерти. Женщины не стоят того, чтобы из-за них убиваться, но достойны того, чтобы потерять из-за них покой. Я еще не переболел любовью к Анюте, память о ней еще не перебродила в вино воспоминаний, мне хотелось еще на что-то надеяться. К тому же связь с Дашей была для меня далеко не безопасна: своим любвеобилием я мог навлечь на себя гнев Богуславского, а иметь такого человека в личных врагах поостерегся бы даже самый последний отморозок.

Я вышел из комнатушки, намереваясь разыскать Игнатия и хотя бы приблизительно определить местонахождение Илии; во избежание лишних неприятностей и тех «трагических случайностей», которые происходят с людьми в горах, держаться нам следовало вместе. И того, и другого я обнаружил в русскоязычном кружке: «ветхий деньми» Илия собрал вокруг себя нескольких «воинов Аллаха», проповедуя им идею всеединой религии – нечто вроде исламохристобуддизма. К ним присоединился Спокойный, о котором поговаривали, что он поляк и «немного католик». Они сидели на каменных ступенях колизея и слушали обращенные к ним слова лжепророка, называвшего себя новым мессией.

– Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, сказано у Марка. Его, точнее, исходящий Святой Дух славим мы, как сказал Даниил Андреев, в храмах Египта и Эллады, на берегах Ганга и на зиккуратах Ура, в Стране восходящего солнца и на плоскогорьях Анд. Нет неверных и иноверцев, есть только верующие и безбожники. Коран, Библия, «четыре благородных истины» – во всем видим мы свет божественного откровения и Его присутствия среди нас. Все религии рано или поздно, как маленькие ручейки, сольются в могучую, полноводную реку всеединой религии человечества...

– Пойдем, Ахмед, собака брешет, ветер носит, – сказал один из чеченцев и встал с камней. Исламисты все, кроме одного, последовали его примеру.

– А ты, Лема?

– Я хочу послушать.

Бородачи ушли, а тот, кого звали Лемой, остался.

– Мне кажется, религиозный фанатизм, в том числе и исламский фундаментализм, не приветствуется Богом, – заметил Илия.

– Продолжай, не бойся.

– Я пришел возвестить вам о новой религии, провозглашающей примат добра над верой, его безусловное главенство вне зависимости от религиозных убеждений, – негромко, с какой-то сокровенной интонацией произнес Илия. – Если Бог-Отец, да простит меня почтеннейший воин Аллаха, я буду говорить главным образом о христианстве, ставил во главу угла веру, а Бог-Сын, считавший, что для личного спасения надо отказаться от всего земного – вы помните этот чистейший эбионизм, согласно которому спасутся только бедные, превыше всего ценил любовь к Богу и милосердие, то я утверждаю: спасутся все, и бедные, и богатые, и верующие, и безбожники, и погрязшие во вражде, и вслед за ними, по слову Оригена, спасется сам дьявол. Нам неизвестны только сроки.

– Ничего нового вы не сказали. Это учение известно мне, – сказал Игнатий. – Оно называется апокастазис: все тварные существа рано или поздно спасутся и удостоятся быть принятыми в Царство Божие.

– Но я иду дальше, – возразил Илия. – Истинно говорю вам: ада нет. Ни в пространстве, ни во времени. Ад, где твоя победа? Вечные муки несовместимы с милосердием Божиим, поелику Он есть Любовь, а идея Страшного суда – это привнесение Бога-Отца, первого воплощения Духа Святого, по сути своей отвечавшего жестоким потребностям жестокой эпохи. Не может Царствие Божие стоять на углях ада, невыносимо вечное блаженство одним наряду с вечными страданиями других. Такого исхода не заслуживает Его творение.

– Значит, всему лучшему в нас мы обязаны Богу, а всему худшему – нам самим? – вмешался я. – Странное суждение. Если бы Бог был самодостаточным, человек был бы ему не нужен и Он не смог был его любить. Если же человек включен в Бога как одна из тысяч его ипостасей, значит, Бог несовершенен. Но почему-то отовсюду приходится слышать его адвокатов, утверждающих, что Бог лучше, чем твердит о нем Библия. Чтобы признать его Всеблагим, нам на каждом шагу надо спорить со Священным Писанием.

– Да, это так, – согласился Илия. – Боги несовершенны. Но Святой Дух есть высшее совершенство, и спорить можно лишь о превратностях его воплощения в Боге-отце, Боге-сыне или, скажем, во мне, как и в каждом из нас.

И снова вступил в разговор, как крупнокалиберная артиллерия вступает в бой, Игнатий.

– Не ты ли говорил, что единственным свидетелем исчезновения тела Христова была Мария Магдалина? Ты. А как же Евангелие от Матфея: «И гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли, И, вышедши из гробов по воскресении Его, вошли в святый град и явились многим?» Они что же, тоже воскресли без тел?

– Да, без оных. Мы говорим о всеобщем видении после смерти Христа. Воскресшие суть формы Святого Духа, вступившие в Царство Божие в очертаниях людей, признанных после жизни святыми.

– Тогда нет и Царствия Небесного, есть только безбрежный Дух Святой.

– Дух в своих воплощениях всегда конкретен. Его носители – люди, ангелы, всякая тварь Божия.

– В это мы никогда не сойдемся, – стоял на своем Игнатий. – Как и в том, что вы называете приматом добра над верой. Вспомните соловьевское разграничение: итак, нравственность, не ведущая к действительному бессмертию и нетлению, не может, строго говоря, называться самозаконною, ибо она явно подчиняется чужому закону материальной жизни. Следовательно, добро вне Бога – вне закона.

Пусть непрямыми, безнадежно окольными путями, но мы пришли к вопросу, который волновал меня уже давно, с тех пор как я открыл Библию, и который задавал Игнатию на теплоходе – об оправдании добра. Мне казалось величайшей несправедливостью по отношению к человеку рассматривать творимое им добро только через таинство его приобщения к вере. Получалось, просто хорошие люди Богу не нужны, ему нужны только преданные, слепо в него верящие. Но ведь каждый человек, пусть даже отрицающий божественное бытие, коль он добр в делах и поступках, милосерден и чист перед людьми, участвует в жизни Бога. Он приумножает добро и тем самым приближает Царство Божие. Разве недостоин он жизни вечной?

Нет, недостоин, отвечает Бог-отец, а вслед за ним и Бог-сын.

Да, он спасется, говорит Илия. И тут – ничего не поделаешь! – я на его стороне.

– Но Соловьеву принадлежит и другая мысль: пути для получения нравственных сил не исчерпываются положительной религией, ибо помимо нее люди сознают и творят добро, – возразил Илия. – И в Послании к Римлянам говорится, что по естественному закону язычники могут творить добро. Все дело в том, что мы боимся пойти дальше, вынеся Бога за скобки и провозгласив примат добра. Мы не отрицаем Бога, мы этим самым утверждаем его во всей его силе и славе как Милосердного и Всеблагого. И я полностью разделяю взгляд названного вами философа, для которого цель исторического делания именно и состоит в окончательном оправдании добра, лишь вношу одну существенную поправку – всего добра, содеянного в том числе и вне ограды церкви. Иначе, во-первых, врата небесного Иерусалима окажутся закрыты для всех иноверцев и, во-вторых, для неверующих. Что, согласитесь, было бы несправедливо.

– Я скажу так, – неожиданно встрял в разговор Лема. – Все это мура, этот ваш эбинизм. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед его пророк. И пока мы не перебьем всех неверных, справедливости не будет. Я все сказал.

Он решительно встал и с высоко поднятой головой удалился. Мы проводили его молчаливыми взглядами. Фигура «воина ислама» исчезла в арке. Никто из оставшихся в амфитеатре не остановил его. Не знаю, о чем подумал в этот момент Спокойный, похоже, он, не стесняясь нашего присутствия, медитировал, или Игнатий, способный на вызов ответить вызовом, и выйти один против целой рати религиозных фанатиков, вооруженный, словно двуручным мечом, молитвой, но меня обуревали невеселые мысли. Мне казалось, знание, равно как и понимание, к которому мы стремимся, не сделает нас счастливыми. А что касается фундаментальной религии – и непримиримый Лема тому пример-то необходимое условие ее существования – это неведение. Чем больше мы узнаем о Боге, тем меньше понимаем его и тем вдохновеннее создаем идола по собственному «образу и подобию». У каждого, получается, свой Бог.

– Бог-деспот потерпел поражение, – задумчиво проговорил Илия, – Богочеловек-страдалец претерпел смерть на кресте и проиграл битву за души людей. Им на смену идет Утешитель – божественный шут, фигляр, скоморох, канатоходец, Бог-циркач, божественный певец и танцор. Иной мессия останется незамеченным. Мы слишком склонны к иронии, чтобы воспринять его всерьез. Даже смерть стала мишенью для шуток и острот.

– Это от лукавого, – хмуро произнес Игнатий. – Все становится достойным чрез установление своего положительного соотношения с единым достойным. То есть с Богом. Иного не дано.

– Все наши беды от того, что мы отрицаем приставку «ино», перекраивая ее на итальянский лад – «уно», – сказал Илия с каким-то полудетским легким вздохом. – Мы не хотим понять человека, который рядом, и не можем понять самих себя. Вот и получается: «сказал – не слышат, крикнул – не слышат, – буду думать».

К нам подошел, словно материализовавшись из плотного мрака, черных мыслей и неблаговидных дел, Эрнст-киллер. При его появлении я невольно вздрогнул.

– Мир чадам Авраамовым, – произнес он.

В его устах это приветствие прозвучало зловеще и двусмысленно.

– И тебе мир, – ответил за всех Игнатий.

– Где Даша? Куда она пропала?

– Мы не сторожа ей.

– Кстати, я не вижу здесь еще одного представителя русской диаспоры, – рассеянно произнес Эрнст.

– Кого именно? – спросил я.

– Черную Маску.

– Почему вы решили, что он не чеченец или прибалт?

– Во время его последнего боя я был недалеко от ринга и слышал, как он сквозь зубы матерился. Такое глубокое знание предмета свойственно только исконно русскому человеку. Вот я и интересуюсь.

Я сам иногда спрашивал себя, почему «урус» никогда не выходит из комнаты, которую отвели ему и сопровождавшим его ваххабитам, и не снимает свою спецназовскую маску. Возможно, его лицо обезображено ожогом, травмой или какой-нибудь болезнью, например рожистым воспалением, предположил я.

– У пса войны нет ни родины, ни национальности, – сказал Игнатий. – Черная Маска может говорить и даже думать по-русски, но своим соотечественником я его никогда не признаю.

– А меня? – елейно поинтересовался Эрнст.

– Вы того же поля ягода после всего, что натворили. На вашей совести две загубленные души.

– Обижаете – гораздо больше, – поправил его Киллер. – От всего своего щедрого сердца желаю вам не встречаться со мной на ринге.

– Изыди, Сатана, – едва слышно произнес Игнатий и сотворил крестное знамение.

– Не надо меня демонизировать. Я такой же продукт советской эпохи, как и вы, – сказал со смехом Эрнст и, насвистывая какую-то фальшивую мелодию, исчез в темноте. Он скрылся за той же аркой, в которую вошел «воин Аллаха», и в этом действе просматривалась какая-то нарочитая театральность. Вслед за ним, произнеся что-то невнятное на польском языке, с «панами» попрощался Спокойный.

Мы остались одни – три случайных путника, остановившихся в колизее, под низким сводом Тибета, где небесные светила расположены так близко, что, кажется, можно дотянуться до них рукой. Илия негромко что-то запел, и его завораживающий голос тонкой серебряной нитью соединил звезды, принявшие очертания знакомых со школьных лет созвездий. Я никогда не слышал, как поет мессия.

Затем он спустился на арену и в тишине, объявшей мир (наверное, такое же безмолвие предшествовало восхождению вифлеемского светила), содеял несколько магических фигур, плавностью своей напоминавших базовые движения у-шу, а противоестественной сложностью – йогу. «Лунный танец» Илии переносил зрителя в какую-то иную реальность, словно срывая с нашего трехмерного пространства некий покров, обнажая бездонную глубину бытия и открывая запредельные дали, в которые человеческие души могут залетать лишь во сне. Я никогда не видел, как танцуют лжепророки.

– Изыди, Сатана, – вновь прошептал Игнатий.

Часть 2

Приближался Новый год по европейскому календарю. В далекой теперь уже России отгремели выборы в Государственную думу, улеглись цунами яростных политических баталий, в результате которых, как нам стало известно из случайно заброшенного с «большой земли» номера «Аргументов и фактов», в некоторых регионах к власти прорвались люди, тесно связанные с криминальным миром и теневой экономикой. В их числе был и Лева Баянов, глава партии свободных предпринимателей, которого в еженедельнике открытым текстом называли креатурой Богуславского. Таким образом, первая часть плана крестного отца местечковой мафии, за которым охотилось региональное управление ФСБ и который находился в зоне пристального внимания Интерпола, удалась – в нижнюю палату парламента страны по одномандатному избирательному округу прошел его ставленник. Теперь оставалось лишь надавить на прокуратуру, используя каналы власти в центре и на местах, и прекратить возбужденное в отношении его уголовное дело.

В монастыре Богуславский так и не появился: о его местонахождении можно было только догадываться. Осторожничала и Миледи – к началу второго тура состязаний она также не почтила нас своим присутствием. Я уже стал сомневаться в том, что операция «Иравади» когда-либо будет завершена. Возможно, нас с самого начала направили по ложному следу и все наши усилия были заведомо потрачены впустую. Оставалось лишь уповать на благополучное возвращение домой и слово эфэсбэшника, твердо обещавшего оградить нас с Игнатием от посягательств вайнахского тейпа.

Впрочем, наше затянувшееся пребывание в буддийском храме имело и свои оправдательные причины: прорвавшись хотя бы в четвертьфинал, мы могли получить по пятьдесят тысяч долларов на нос. Даже половина этой суммы позволила бы нам худо-бедно решить наши проблемы – Игнатию завершить ремонт церкви, а мне – выкупить из плена моего друга Садовского. И потом, мы по-прежнему имели обязательства перед Федеральной службой безопасности.

Десять дней после отборочного турнира мы, как и наши соперники, провели в упорных тренировках, лишь изредка позволяя себе отдохнуть и расслабиться. Моей отдушиной была среброглазая ундина, с которой я бродил вечерами по окрестностям буддийского храма. Короче говоря, я вляпался в очередной «лямур». Даша была чрезвычайно соблазнительной девушкой, и мне стоило большого труда, чтобы от невинных ласк и поцелуев не перейти к более активным действиям. Обычно мы разгуливали с ней, взявшись за руки, возле монастырского пруда, и вся монашеская братия давно уже к этому привыкла. Если отбросить нежные чувства, которые я, безусловно, испытывал к Даше, то, само собой разумеется, в моих поступках обнаруживался элементарный расчет: войдя в доверие к дочери Богуславского, я мог надеяться, что узнаю о его появлении раньше всех и получу все интересующие меня сведения из первых уст. Но здесь очень важно было не переступить черту (можно выразиться и по-другому: не перегнуть палку), иначе мой охладевающий труп со следами акульих зубов в одно прекрасное утро могли выловить баграми из бассейна. Поэтому, опасаясь мести всесильного папаши моей прелестницы, я не позволял себе ничего лишнего. Ей импонировала моя неторопливость: в отличие от других мужчин, с которыми Даше довелось познакомится близко, я не торопил события и не стремился с ходу затащить ее в постель.

– Из-за тебя, бессердечный ты человек, я три часа проплакала в пещере, – упрекнула меня она, когда мы встретились с ней на следующий день после описываемых событий. – Почему ты не пришел и не утешил меня?

Это был единственный повод для недовольства, который я имел неосторожность дать ей за все эти дни, в остальном наши отношения иначе как идиллией назвать было нельзя. Нам нравилось быть вместе, нравилось яблоко в разрезе, вызывавшее эротические ассоциации, нравилось уединяться в пещере подальше от людских глаз.

Игнатий, в отличие от меня, с головой ушел в богословские споры, пытаясь вырвать с корнем ересь, насаждаемую Илией. Они дискутировали по вечерам как одержимые, собирая вокруг себя любопытных, среди которых было мало знающих русский язык и не было ни одного понимающего существо дискуссии. На меня произвела впечатление необычная аргументация, приведенная Илией в одном из словесных поединков. Утверждая, что Иисус был не только милосердным Богом, но и беспощадным фанатиком идеи, требовавшим от своих учеников полного самоотречения и величайшей преданности делу служения Господу, он проводил неожиданную аналогию с хуннским царевичем Модэ, который славился своей жестокостью и бескомпромиссным характером. Однажды царевич пустил «свистящую» стрелу в поле и потребовал, чтобы его воины сделали то же самое. Затем, натянув тетиву, выстрелил в своего любимого коня. Тех слуг, которые не последовали его примеру, он умертвил. Затем Модэ пронзил стрелой из лука собственную жену. Воины, не сделавшие того же, были немедленно обезглавлены. А во время охоты царевич поразил шаньюя, своего отца, который тут же превратился в утыканного стрелами дикобраза – ни один из воинов, сопровождавших Модэ, не рискнул воздержаться от соучастия в убийстве. Не так ли поступил Иисус, вопрошал Илия, призвав своих последователей отречься от дома и семьи и сместив, по сути, Бога-Отца с занимаемого им трона своими проповедями? Новый завет в клочья разрывает Ветхий Завет, благая весть как нетленная искра милосердия начинает в буквальном смысле новую эру. Но и она подходит к концу – в воздухе носятся предчувствия и чаяния новейшего завета, дать который призван Мессия...

– Сатанинские стихи! – гремел Игнатий и цитировал Библию.

– Гуманизм помимо Христа есть обман! – утверждал он и приводил собственные доказательства. – Да, Бог-Отец в целях утверждения религии прямо повелевал и косвенно попустительствовал истреблению целых народов и нарушению установленного им же закона. Но Бог выше добра, он видит конечную цель религиозного делания в утверждении Царства Божия и прозревает пути к этому. Его закон шире нравственности...

– Значит, торжествует иезуитский принцип: для достижения цели все цели хороши. В том числе и двойные стандарты, – возражал Илия, и круг дискуссии замыкался.

Мои друзья стали своеобразным центром агоры – места, куда приходили все мыслящие обитатели монастыря и туристы, желающие развеять скуку и узнать местные новости. Нередко к тесному кружку их слушателей присоединялся сая, которому Илия переводил наиболее существенные диалоги с Игнатием. «Учитель» внимательно его выслушивал, но почти никогда не задавал вопросов; он был лишь зеркалом, олицетворением буддийского спокойствия, в котором отражались мирские страсти, не затрагивавшие ни его состояния, ни его мировоззрения.

Между тем приближался час новых испытаний, о которых участники боев без правил имели лишь самое смутное представление; теряясь в догадках относительно того, с чем или с кем им предстоит сразиться, они с настороженным интересом наблюдали, как клетки зверинца, расположенного вблизи колизея, наполняются дикими обитателями саванны и джунглей, а террариум – копошащимися гадами. Походный зоопарк стал вторым домом для льва, леопарда, двух крокодилов, пумы, собак всевозможных бойцовских пород – от алабая до свирепого японского акита – и гималайского медведя. «Аквариум», кишащий всевозможными мерзкими тварями, благодаря своим твердым стеклам давал возможность вволю поглазеть на сетчатого питона, королевскую кобру и других ядовитых змей. На отдельном столбике, привязанный шелковым шнуром к ноге, сидел горный орел. Мы подозревали, что все это животное царство каким-то образом связано с предстоящим во втором, промежуточном, туре боями. У меня, признаться, кровь стыла в жилах, когда я думал об этом, встречаясь с мертвым неподвижным взлядом сетчатого питона.

Предположение о том, что нам предстоит встретиться на арене колизея с дикими зверями, переросло в уверенность, когда сая начал читать нам лекции о холодном оружии, исстари применявшемся для самообороны монахами. Опытные инструктора учили нас им пользоваться. За неделю обучения я более-менее сносно овладел большими ножами – гуань-дао, 9 колец и конским секачом, которые чем-то напоминали средневековые алебарды. Игнатию полюбился трезубец с плавно закругленными боковыми лезвиями, Спокойный одинаково виртуозно владел всем арсеналом Шаолиня, включая боевые жезлы и нунчаку. А в руках такого мастера, как Железная Ладонь, даже стальной кнут превращался в бич божий.

Сая иногда рассказывал нам об истории возникновения того или иного вида боевого оружия. Так, знаменитый воспитанник шаолинской школы Зао Куань-Инь боевым посохом проложил себе дорогу к трону, основав династию Сун. В одной из жарких схваток посох переломился от удара. Чтобы не расставаться с ним, новый император скрепил его цепочкой – получился малый цеп, то есть нунчаку.

Однако на все наши вопросы, касающиеся цели обучения древнему боевому искусству, каковым является владение холодным оружием, сая отвечал уклончиво: мол, все в жизни пригодится, бесполезных знаний нет. И продолжал вести свои «мастер-классы», куда мог поступить любой желающий, в том числе и праздношатающееся «турье». В конце концов вопросы прекратились, и все слушатели переключились только на прием. Этому способствовали «показательные бои», которые изредка проводились между животными. Так, за два дня до начала состязаний мы стали свидетелями ожесточенной схватки между питбультерьером и удавом. Специально подобранная и натренированная собака-отморозок (пит с генетическим браком бросался даже на человека, который давал ему еду) сцепился с двухметровым боевым питоном и погиб в удушающих объятиях последнего, так и не расжав намертво сомкнутых челюстей. Пришлось вскрывать ему пасть с помощью набора слесарных инструментов.

Выигрыши на тотализаторе доходили до нескольких десятков тысяч долларов. Учитывая, что стоимость питбультерьера не превышает пятисот баксов, а за боевого питона на черном рынке предлагают от двух сотен «зеленых» за «погонный метр», можно было предположить, какие баснословные барыши получают за подобные шоу его организаторы.

За сутки до официально объявленной даты очередного тура состязаний животных перестали кормить; как известно, голодный зверь злее. Это послужило еще одним косвенным свидетельством того, что без них не обойдется ни один поединок. Поэтому каждый участник боев без правил мысленно готовился к встрече с хищником или пресмыкающимся, что называется, «глаза в глаза». Но одно – дело выходить на арену против человека, который не есть окончательно зверь и даже в состоянии аффекта способен остановиться и не дать убийству произойти, и совсем другое – иметь дело с бессловесной тварью, одержимой одним желанием – насытить свою утробу. Не знаю, как другие, но я откровенно трепетал перед змеями, а об ужасе, который внушают аллигаторы, вообще говорить не приходится. Накануне жеребьевки меня терзали какие-то ночные кошмары, связанные со всевозможными ползучими гадами. Мне не хотелось разделить участь Лаокоона и его сыновей, и я молил Бога лишь об одном: чтобы случай свел меня с каким-нибудь псом бойцовской породы или, на худой конец, пумой или леопардом, ведь среди обитателей вольеров были звери и пострашней: грозный рык льва, раздававшийся над монастырем после захода солнца, и рев гималайского медведя не предвещали ничего хорошего.

Даже самые веселые из нас заметно приуныли – Гарибальди перестал посещать бордельчик, круглосуточно работающий в отеле, и все реже улыбался. Сиднейский Кенгуру охладел к розыгрышам и уже не потешал публику своими экстравагантными выходками. Лишь Эрнст-киллер по-прежнему зубоскалил, отпуская комплименты какой-нибудь гадюке Русселя (по его словам, она напоминала ему нежно любимую тещу) или суке ротвейлера. Илия как-то поинтересовался причиной его неуемной веселости, на что «писатель» почти серьезно ответил:

– Самое опасное животное – человек. Вам, как мессии, это следует знать. Вспомните незабвенного Фрейда. Ближний, которого вы призываете возлюбить как себя самого, является для человека не только помощником и сексуальным объектом, но и средством удовлетворения агрессивности. Всегда остается соблазн воспользоваться его рабочей силой и имуществом без вознаграждения, изнасиловать его, унизить, причинить боль... Вы никогда не наблюдали за маленькими детьми? У них все эти инстинкты на поверхности.

– Это есть в каждом из нас, – согласился Илия. – Эйцехоре как первоэлемент нашей греховной природы. Но она вытесняется Духом Божиим по закону возрастания добра...

– Что-то не заметил я в последние две тысячи лет, чтобы войн и убийств стало меньше, – возразил ему Эрнст.

– Накопление положительных сил происходит медленно, и, возможно, результата этого величайшего таинства мы не увидим.

– Пока вы будете мямлить и накапливать добро, вас, простите, сожрут, – насмешливо произнес «писатель» и подмигнул леопарду, устремившему на него неподвижный взгляд своих хищных янтарных глаз. – Мне симпатичен этот представитель кошачьих. В отличие от людей он хотя бы честен и открыто говорит своему двуногому или четвероногому другу: «Я тебя съем». И он будет прав, потому что хочет есть. А человек убивает в основном потому, что сыт...

* * *

Илия не стал с ним спорить; труднее всего найти точки соприкосновения с законченным циником. Но на цинизме ничего не построишь – на ложных словесах не устояло еще ни одно дело. «Такой человек достоин жалости», – сказал он, передавая нам суть этого разговора. Я не согласился с ним насчет жалости.

Игнатий промолчал; он вообще в последнее время стал очень неразговорчив и целыми часами просиживал перед клеткой со львом. Между ними, казалось, установилась какая-то незримая связь, будто они научились передавать друг другу свои мысли на расстоянии.

– Это лев-людоед, – сказал однажды Игнатий после очередного «свидания» с хищником.

– Почему ты так решил? – спросил я.

– Я видел в его клетке человеческие кости. Ты никогда не задавался вопросом, куда делись тела скончавшихся на ринге в первые дни боев?

Его ужасное предположение было похоже на правду: как ни старались, мы не нашли следов тех несчастных, кого вынесли с арены колизея вперед ногами. Но обнаружили странную закономерность, которая, впрочем, ничего не объясняла – человеческие останки (если, конечно, это были они) упаковывались в черные пакеты и переправлялись на фуникулере в отель. Зачем? На этот вопрос никто из нас ответить не мог. Но, похоже, скорбный список жертв боев без правил был еще неполон, и в него мог попасть каждый из нас. Смерть – далеко не самое худшее, что ожидало участников поединков. Полное и окончательное забвение, двойная смерть – вот логическое завершение всего того ужаса, на который они, то есть все мы, себя обрекали.

Но это были только догадки – мы не располагали достоверными фактами, подтверждающими их; оставалось лишь ждать и надеяться, что все это примерещилось нам, оказавшись тяжелым, вводящим в соблазн глубокого уныния наваждением. Слишком страшна и невероятна была окружающая нас реальность, чтобы безоговорочно в нее поверить. Неизвестность множила кровавые миражи, и лишь самые прозорливые могли представить себе истинный масштаб предстоящих звериных забав, в которых главная роль принадлежала гомо сапиенс и лишь вспомогательная – обладателям острых зубов и когтей. Все чаще повторял Игнатий: «Не стало милосердных на земле, нет праведных между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть»... Все реже проповедовал Духа Святого Илия.

* * *

Странно, что в Библии во всех подробностях запечатлено грехопадение и первое убийство – братоубийство, и хорошо известно, кто был виновником этих деяний, но ничего не говорится о первом предательстве, первом обмане или лжесвидетельстве, об отцеубийстве, инцесте и воровстве, о грабеже и насилии. И после Каина были первооткрыватели греха, нарушившие одну из заповедей и тем самым положившие начало нескончаемому ряду преступлений. История не сохранила имени того, кто первым совершил прелюбодеяние, но мне кажется, что это была женщина. И еще я почему-то уверен, что она была похожа на Валерию – медоносную пчелу, умеющую жалить с улыбкой на губах, в которой все – запретный плод, в которой даже мизинец порочен и сладострастен, поскольку способен расжигать плоть одним своим прикосновением и вытворять нечто такое, что распаляет воображение любого мужчины. Она явилась в колизей под именем Миледи в тот самый миг, когда уже готов был прозвучать гонг, обратив на себя внимание всех присутствующих дразнящим полупрозрачным одеянием, под которым без труда просматривалась божественная анатомия ее тела и тончайшая паутинка нижнего белья. Казалось, за ней волочится маслянистый шлейф похоти; что-то в высшей степени непристойное, как поза любви в отсутствие любовника, сопровождало ее появление. Она откровенно наслаждалась безграничной властью над самцами рода человеческого, повелевая их помыслами и эрекцией одним взглядом. «Я почти голая и почти твоя», – словно говорила она каждому из них, но за этим «почти» скрывалась такая непреодолимая пропасть, что у всякого, заглянувшего в нее, захватывало дух. Не знаю, заметила ли она меня и знала ли обо мне хоть что-нибудь в связи с моим участием в поединках, но ее появление было для меня очередным потрясением. Я ждал ее, но все равно был захвачен врасплох.

Миледи заняла место в VIP-ложе в непосредственной близости от арены, огороженной большой клеткой с барьером из сверхпрочного стекла, препятствующего проникновению вовне змей, варанов и прочей ядовито-кусачей нечисти. К клетке были подведены трубчато-решетчатые коридоры, через которые животные попадали на «ристалище». Отдельный вход был предусмотрен для людей и особо крупных животных. После того как монах ударил в пат ма джи, все взоры переместились из ложи в центр колизея. Участинки боев занимали два десятка мест в одном из секторов, и все до одного были на виду. Здесь же заседала судейская коллегия, производившая жеребьевку. Особую остроту предстоящим состязаниям придавало то, что никто из гладиаторов не знал, когда его вызовут в клетку и с кем ему придется сразиться. Выбор оружия, предлагаемого каждому из них, зависел от характера поединка, личных пристрастий и, конечно, самого зверя, его сильных и слабых сторон.

Как только смолк барабан, каждый из участников вытащил из шкатулки, которую носила по рядам Даша, одетая на сей раз в купальник топлес, записку со своим порядковым номером. Подойдя ко мне, девушка наклонилась так низко, что коснулась обнаженной грудью моего лица. Этот знак безусловного внимания и расположения к моей скромной персоне не остался незамеченным – зрители немедленно разразились аплодисментами, сопровождаемыми свистом, улюлюканьем и топаньем ног. Наверняка Миледи, сидевшая на противоположной стороне колизея, заметила это, но по ее реакции было трудно определить, узнан ли я. По жребию мне достался номер шестнадцатый, а Игнатию – двадцать четвертый, последний. Теперь нам не терпелось узнать, какому порядковому номеру какой зверь соответствует. Но судьи не спешили с обнародованием этой информации, подогревая и без того накаленный до предела зрительский интерес и разжигая страсти среди игроков на тотализаоре. После небольшого совещания они объявили состав первой пятерки гладиаторов и участника, открывавшего второй тур состязаний. Им оказался бедняга Гарибальди, весь белый как полотно от волнения. Ему выпала незавидная доля – сразиться с двумя американскими стаффодширтерьерами, или, проще говоря, питбулями, которые славятся тем, что если бросаются на своего противника, идут до конца. Накануне нам пришлось стать свидетелями того, как был затравлен питами огромный гималайский медведь со сточенными клыками. Косолапый подмял под себя двух, но третий мертвой хваткой вцепился ему в горло и захлебнулся медвежьей кровью.

Для схватки с питбулями Гарибальди не без колебаний выбрал конский секач – холодное оружие, относящееся к категории больших ножей. Это, собственно, и был большой нож с широким лезвием, «крейсерским» носом и длинной деревянной рукоятью. Помахав им в воздухе, Гарибальди через гладиаторский вход проник в клетку. Верзила с массивной фишурой бывшего стрит-файтера, профессионального «завсегдатая» восьмиугольного ринга, ударил в огромный, в два человеческих роста, гонг. Вслед за этим из низкого бокового коридорчика с рычанием выскочили питы. Пробуксовав на повороте своими коротенькими ножками, они впились глазами в Гарибальди и, как по команде, ринулись в атаку... Одного из них тут же рассек почти надвое острый секач, зато второй успел исполосовать зубами руку бойца. Сухожилия обнажились, как скрипичные струны. Гарибальди, превозмогая боль, ухитрился перехватить древко ножа другой рукой и отскочить в сторону. Пит в прыжке проскочил мимо, но мгновенно исправил свою ошибку и попытался добраться до шеи отважного итальянца.

Его челюсти клацнули в нескольких сантиметрах от кадыка Гарибальди, но конский секач настиг свирепого пса в полете, распоров ему брюхо от головы до хвоста. В этом бою человек оказался сильнее. Но рана, нанесенная питом, была слишком серьезна, чтобы Гарибальди мог рассчитывать на дальнейшее участие в состязаниях – его рука была изуродована до крайности, и вряд ли ему удалось бы восстановить ее дееспособность даже по истечении нескольких месяцев.

Публика проводила своего любимца аплодисментами. Из клетки он вышел самостоятельно, однако вскоре потерял сознание и был унесен монахами к врачевателям, располагавшимся в храмовом помещении. О герое арены тут же забыли, поскольку на стартовую позицию вышел очередной гладиатор – Слоновий Бивень, вооруженный коротким мечом и соломенным щитом; по условиям второго тура допускалась индивидуальная экипировка, и танзаниец, естественно, воспользовался этим, предпочтя шаолинскому оружию свое, родное, африканское. Скорость броуновского движения букмекеров возросла втрое: ставки стали стремительно расти, как только стало известно, что драться Слоновий Бивень будет с гималайским медведем.

Это был страшный поединок. Ударом лапы голодный зверь повалил негра на землю, а затем, обрушившись на него всей своей массой, смял его в лепешку. Слоновий Бивень был повержен в считаные секунды. Он никогда не встречался с медведем – в Африке нет медведей; он не знал, что короткий меч или трезубец не заменит ту же рогатину, с которой исстари на Руси ходили поднимать Топтыгина из берлоги.

Собравшегося было потрапезничать зверя уложили выстрелом – доза снотворного умиротворила его, и он уснул. Медвежью тушу кое-как отволокли за пределы клетки. Танзанийца, точнее, то, что от него осталось, завернули в плащ и унесли.

Потрясенный увиденным, один из участников боев, посеянный под номером четырнадцать, отказался от своего выступления. Кажется, это был француз. Оживленно жестикулируя и издавая какие-то полуистерические, возмущенные вопли, он покинул колизей. Его никто не удерживал: принцип добровольности соблюдался здесь неукоснительно.

Главный судья, будто в ответ на этот демарш, объявил, что призовой фонд состязаний по решению их организаторов и спонсоров удваивается. Это означало, что дела у Богуславского и Ко идут весьма и весьма неплохо. Вероятно, это заявление сыграло свою роль – примеру француза не последовал больше никто.

– Ты узнал ее? – спросил Игнатий.

– Да, я ее узнал. Но где же главный виновник торжества?

– Я его тоже не вижу.

– Придется дождаться финала.

– И развязки, – кивнул я.

Операция «Иравади», по-видимому, вступала в свою завершающую стадию: согласно полученным инструкциям мы должны были сообщить нашему связному о Миледи незамедлительно. Илия в свою очередь был обязан проинформировать об этом своего человека в Рангуне, после чего не исключалась возможность подключения к операции сил местной полиции и Интерпола. Однако в скорую поимку международных преступников, коими являлись фигуранты нашего дела, никто из нас не верил, потому что связь Миледи с Богуславским еще нужно было доказать, иначе задерживать последнего по бирманским законам было не за что – среди организаторов зрелищ, повлекших за собой гибель и увечье людей, он замечен не был, да и местонахождение его оставалось пока неизвестным. Формально Богуславский оставался законопослушным гражданином иностранного государства, фактическими же преступниками представали в глазах Фемиды сая и его ученики. Но нас, конечно, интересовали не они.

В перерыве между схватками к нам подошла Даша; ей доставляло удовольствие позировать передо мной в столь откровенном наряде, и она не преминула воспользоваться случаем еще раз продемонстрировать свои восхитительные формы.

– Как ты думаешь, мне идет бикини? – чуть смущенно спросила меня она.

– У тебя красивая грудь, – сказал я, отвечая на ее завуалированный вопрос. Мне хотелось, чтобы она поскорее ушла.

– А тобой, между прочим, интересовалась одна богатая дама, – понизив голос, проговорила Даша и недобро зыркнула глазами в сторону VIP-ложи.

– Та, что была с нами на теплоходе?

– Как ты догадался?

– Я ее узнал. Ее трудно не узнать.

– Мне передали, чтобы я тебе передала, что она тебя ждет. Прямо сейчас.

– Не волнуйся, – успокоил я ее, – оргий не будет. Праздник плодородия еще не наступил.

Я поцеловал Дашу и поднялся в сектор для особо важных персон. В своей куртке с символикой РХБЗ и широких, удобных для рукопашного боя штанах я выглядел довольно непритязательно – как шкипер на балу русалок; меня окружали изысканно одетые (или раздетые, в зависимости от фасона платья) женщины и облаченные в строгие костюмы боссы всевозможных мафий, дельцы наркобизнеса и торговцы оружием, воротилы порноиндустрии и просто богатые дегенераты, жаждущие острых ощущений. Они разглядывали меня с любопытством и некоторой долей настороженного презрения, не совсем понимая, что мне могло понадобиться на их рафинированной трибуне. Охрана, тормознувшая меня на входе, повинуясь жесту Миледи, тут же расступилась передо мной.

– Садись, рассказывай, – вместо приветствия произнесла она, когда я поздоровался с ней.

Сопровождавшего ее кавалера как ветром сдуло, и я ничтоже сумняшеся занял освободившееся кресло.

– На тонущем корабле нет безопасных мест, – ответил я ее же фразой.

– Я пыталась предупредить тебя о том, что грозит всем нам. Но ты, кажется, не понял моего намека.

– Ты улетела на ветролете, бросив меня на произвол судьбы. Вот и весь твой намек, – бесстрастно проговорил я. – А корабль через час пошел ко дну.

– И ты продолжаешь ее испытывать. Свою судьбу, – с горькой усмешкой произнесла она. – Зачем ты взял чужую фамилию, зачем скрываешься под чужим паспортом?

– Я не нуждаюсь в саморекламе. Мне нужны деньги.

Я невольно покосился на ее белую, тюлево-прозрачную тогу, больше напоминавшую пеньюар новобрачной, и отвел взгляд в сторону. Пятнадцать лет назад мне страстно хотелось целовать эти колени, и я безумствовал, когда их целовали другие. С тех пор даруемый ею рай, этот проходной двор, посетило немало Адамов, и каждый познал через нее древнего змия, впервые соблазнившего ее и частичку меня самого. Сколько же нас было – батальон? Полк? Дивизия?

– А эта красотка, с которой ты милуешься, кто она? – вдруг спросила Миледи и закинула ногу на ногу, намеренно коснувшись меня своей легкой стопой.

Я прекрасно знал, что ей хорошо известно, кто она, но решил не выказывать свою осведомленность.

– Девочка из «Пчелы Майя».

– Кто она тебе? – уточнила Миледи.

– Жена, любовница и дочь в одном лице, – сказал я.

– Хорошо, что не мать, – не без сарказма заметила она, и я понял, что чувство собственницы в ней по-прежнему главенствует, оно не имеет срока давности и распространяется на всех мужчин, имевших несчастье когда-либо любить ее, без исключения.

Тем временем в клетке объявился Ирокез: ему предстояло вступить в схватку с семью змеями. Обкуренные каким-то наркотиком, гадюки Русселя вели себя чрезвычайно агрессивно – свивались кольцами, чуть ли не выворачивались наизнанку, как черви, насаживаемые на рыболовный крючок, и бросались на ограждение. Ирокез в мгновение ока искромсал их индейским ножом. Последняя недобитая гадюка исхитрилась-таки цапнуть его за предплечье. Он откусил ей голову, снял кожу и перетянул, как жгутом, руку змеиной узорчатой лентой. Затем, уже выйдя из клетки, прилюдно высосал яд и прижег рану раскаленным на ритуальном огне лезвием.

– Не так ли ты поступил с нашей любовью? – вполголоса произнесла Миледи, задумчиво глядя на Ирокеза.

– Он мог умереть от змеиного яда, – парировал я. – У него не было другого выхода.

– У тебя был...

Эта наглая, чудовищная ложь заставила меня рассмеяться ей в лицо: она переигрывала, причем переигрывала откровенно грубо. Словно почувствовав фальшь, сквозящую в каждом ее слове, Миледи оскорбленно замолкла и устремила свой затуманенный слезами (боже, как она умела эксплуатировать мужскую жалость!) взор на арену, где готовился к поединку с бультерьерами очередной участник.

– Не знаю, что заставило тебя податься с стрит-файтеры, – неожиданно переменила тему Миледи. – Я еще могу понять: голливудский зал Палладиум, мальчики-японцы, доступные девочки, всемирная известность, деньги, наконец. Но здесь...

– Здесь тоже деньги, и, судя по всему, немалые. «Я знавал сыновей всадников и сенаторов, добровольно становившихся гладиаторами».

– Откуда это?

– Из романа Генрика Сенкевича. Но суть не в этом. Я работаю только на самого себя и рискую только своей жизнью. Я свободен.

– Сомнительная свобода. Ты не женат?

– Я почти разведен.

– Эта юная леди на что-то претендует?

Она, конечно, имела в виду Дашу.

– Эта юная леди достойна любви, как и любая другая женщина.

Мастеру шо-ру, вышедшему на арену с копьем-полумесяцем, бультерьеры выпустили наружу внутренности. У большинства присутствующих лицезрение кишок вызвало гримасу брезгливости, и лишь одна впечатлительная дама грохнулась в проход без чувств. Даши, к счастью, в этот момент в колизее уже не было.

Взбесившихся бультерьеров пристрелили на месте, но это не спасло от мученической смерти мастера шо-ру: через несколько мгновений он скончался.

– Я, пожалуй, пойду, – с трудом поднимаясь из кресла и испытывая приступ тошноты, смешанной с ощущением неуправляемого, самодовлеющего страха, проговорил я и спустился вниз. У меня кружилась голова и подкашивались ноги. Это был скверный признак. К Игнатию тем временем присоединился «пророк-злопыхатель» Илия; обычно он не присутствовал в колизее в дни проведения состязаний, но на сей раз решил превозмочь себя и пересмотреть свое отношение к «мерзостям, творимым в этом вертепе», чтобы поддержать нас морально.

– Кто эта женщина, с которой ты беседовал? – спросил меня он.

– Мария из Магдалы, – ответил я, не придавая особого значения сказанному.

– Она дьявольски красива, – восхищенно проговорил он.

– Очень точное определение, – согласился Игнатий. – И главное, отвечающее своей сути.

– Иисус выбрал бы именно ее. Представь меня ей, – попросил Илия.

– Это Миледи, друг мой, – предостерег его я, но он продолжал настаивать.

– Хорошо, я сделаю это в перерыве между боями. Если она, конечно, согласится до нас снизойти.

– Я буду очень признателен тебе, – горячо поблагодарил меня Илия. Мне казалось, радость его по поводу предстоящего знакомства с Миледи преждевременна; он слишком плохо представлял себе, в какой омут может затянуть его «одержимая семью бесами» вавилонская блудница, но жажда спасения этой грешницы через покаяние и религиозное просветление уже овладела его душой.

– Не судите меня строго, – сказал Илия. – Быть может, в доверительной беседе мне удастся вытащить из нее то, что мы собирались узнать уловками и хитростью. Я говорю о ее подельнике...

Мне стоило большого труда удержаться от вопроса о Богуславском: несомненно, Миледи не пришла бы в восторг от моей любознательности. Поэтому план Илии, если это был действительно план, выглядел хоть и безнадежно, но все-таки выглядел. Я не стал препятствовать его осуществлению и отговаривать Илию от задуманного. Чем черт не шутит, может быть, он и добьется чего-нибудь своим вдохновенным мессионерством.

Завершил выступления гладиаторов Самурайский Меч, вооруженный, само собой, самурайским мечом, которым он легко разделался с леопардом: яростно сопротивлявшаяся кошка была загнана в угол и умервщлена одним взмахом острого клинка.

После этого зрители стали расходиться. Я подвел к Миледи немного оробевшего Илию и представил его как дхармадутту, странствующего монаха и своего близкого друга. Миледи недовольно поморщилась и, едва удостоив Илию взглядом, рассеянно проговорила:

– Очень приятно. Увидимся вечером...

Но во второй половине дня в VIP-ложе ее не оказалось. Напрасно Илия рыскал по рядам в поисках вавилонской блудницы и обращал глаза горе, в сторону отеля – очевидно, Миледи решила сделать паузу и немного передохнуть. Даши после обеда тоже не было – ее замещала филиппинка. Думаю, девушка была несказанно этому рада – ее изнеженная цивилизацией и еще недостаточно окрепшая психика и без того была перегружена шокирующими подробностями кровавых поединков и нуждалась в реабилитации. Даже у видавших виды мужчин бои вызывали легкую оторопь. Словно в подтверждение этому еще один из участников состязаний снял свою кандидатуру, отказавшись от дальнешей борьбы.

– У меня нехорошее предчувствие, – признался Игнатий.

– Постарайся не думать об этом, – наблюдая за приготовлениями Каменного Локтя к схватке с крокодилом, сказал я.

– Было мне ночью видение, подобное тому, что описано в книге пророка Иезекииля, – продолжал он. – «Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и выставил меня среди поля, и оно было полно костей...» Я ждал, когда они оживут, превратятся в человеков по слову Божию – «и стали сближаться кости, кость с костью своею». И когда превратились они в мертвых людей, сказал Он мне, как Иезекиилю, изреки пророчество духу – от четырех ветров приди дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. Я изрек пророчество, как повелел Он мне...

Каменный Локоть избрал в качестве оружия против аллигатора «мышиный хвост» – боевой посох, напоминающий бильярдный кий. Его выбор показался мне не совсем удачным.

– Но не вошел дух в мертвецов, и не ожили они, и не стали на ноги свои – весьма и весьма великое полчище...

Игнатий невидящими глазами смотрел на арену и, будто находясь в каком-то трансе, бредил наяву:

– И понял я: ослаб дух в человеках, ибо без духа оные – поле, полное костей. Не стало веры христианской, православной, одна видимость, гробы повапленные. Не за что зацепиться духу в них, погасла искра Божья. Не ведаю, за что мне ниспослано это дьявольское наваждение, но крепко смутило оно меня, поскольку не явная это ложь, но полуправда...

– Мне кажется, это отголоски наших бесед с Илией, – отозвался я. – В его трактовке Духа Святого, наверное, что-то есть. Но если это так, опрокидывается учение о Троице и...

Я не договорил. Четырехметровый крокодил с легкостью, точно соломинку, перекусил боевой посох, оставив в руках Каменного Локтя лишь жалкий огрызок «мышиного хвоста». В отчаянном прыжке тот обрушился на крокодила сверху, пытаясь ослепить его ударом расщепленного на конце посоха, и ему почти удалось это, но аллигатор мотнул головой и отбросил смельчака в сторону, затем с необычайной для для столь крупного хищника проворностью стал его преследовать. Каменный Локоть откатился к запертому выходу, но это не спасло его – крокодилья пасть, этот обнаженный чудовищный зев, настигала его повсюду. Из последних сил он стал молотить по зубам аллигатора локтем, против которого не мог устоять ни один человек, но крокодил по-прежнему лез на рожон. В конце концов зубастый хищник сомкнул свои челюсти и отхватил ему руку. Обливаясь кровью, Каменный Локоть вскарабкался на ограждение, грузно перевалился через верх и со слабым вскриком мешковато свалился на землю. А крокодил, пережевав и проглотив то, что когда-то составляло гордость мастера восточных единоборств – его «каменный локоть» – нехотя уполз в свой террариум, куда монахи заманили его кусками свежего мяса.

Игнатий не возобновил нашу беседу, а я так и не закончил свою мысль. Мы намертво забыли обо всем, кроме того, что видели непосредственно перед собой и с чем нам, как участникам гладиаторских боев, предстояло столкнуться в самое ближайшее время. Мы были целиком поглощены тем ожившим ужасом, который исходил от арены, и воспринимали колизей не иначе как лобное место, где происходят санкционированные казни.

Впрочем, последующие бои, завершающие первый день состязаний, были не столь жестоки – все обошлось малой кровью. После того как «ристалище» было приведено в порядок, в клетку вошел «спецназовец». Увидев Черную Маску, чеченские боевики и наемники из Иордании и Саудовской Аравии оживились и подняли гвалт. Почти одновременно с ним из бокового прохода выскочила крупная среднеазиатская овчарка алабай, с ходу ринувшаяся на своего противника. «Спецназовец» неожиданно упал перед ней на колени и, отвернув край маски, с криком оскалил зубы. Казалось, он вот-вот останется без лица. Но свирепая псина на мгновение замешкалась – вызов, брошенный человеком, привел ее в замешательство – и чуть сбавила скорость. Воспользовавшись этим, Черная Маска воткнул ей в грудь и с хрустом провернул гуань-даю, большой нож с зазубринами. Удар оказался смертельным. Алабай конвульсивно дернулся и издох. Трибуны колизея взорвались неистовым ревом – мужество Черной Маски оценили все – и головорезы, болевшие за него, и соперники, с кем ему, возможно, еще предстояло встретиться на ринге.

Его сменил Спокойный. Казалось, ничто не может вывести этого человека из равновесия. Он сел посреди арены в позу лотоса и флегматично уставился на королевскую кобру, которая с шипением распустила перед ним свой капюшон. Один взмах трехсекционного цепа – и змея забилась в агонии с раздробленной головой. Но оставалось еще две. Они подползали все ближе и ближе, словно гипнотизируя Спокойного своим равномерным покачиванием. В ответ он стал совершать «облачные» движения, прерывисто поводя руками в различных плоскостях. Кругообразные фигуры сменялись все убыстряющимися «восьмерками». Создавалось впечатление, что королевские кобры засыпают под воздействием магических движений заклинателя змей. В тот момент, когда они начали покачиваться синхронно, Спокойный с тихим свистом развернул цеп и в доли секунды расправился с рептилиями одним ударом, сбив их нунчаку, как маковые головки. Мастерство, с которым он это проделал, заставило публику замереть в немом восторге. Словно в благодарность за признание его заслуг, Спокойный выполнил одно из даосских упражнений, которое символизирует превращение пяти первоэлементов в цветок восьми сущностей. Лишь после этого он, почтительно поклонившись во все стороны горизонта, вышел из клетки.

Столь же впечатляющим было и выступление Железной Ладони, который парными ножами-«бабочками» искромсал, как колбасу, сетчатого питона. Мастер, работающий в стиле Багуа, еще раз продемонстрировал преимущества шаолинской школы. Наконец завершил выступление гладиаторов согласно жеребьевке кунгфуист Гремучая Змея. Избрав весьма необычное и почти забытое ныне оружие – круглые молотки, он в древней технике, отточенной до совершенства, оглушил двухметровую гориллу. Обладавший невероятной физической мощью человекообразный монстр был бессилен против Гремучей Змеи и через минуту скоротечного боя пал под ударами медных колотушек.

До меня очередь, к сожалению или к счастью, не дошла. На какое-то время с облегчением вздохнул и Игнатий. Впрочем, перенос поединков на следующий день мало чем отличался от отсрочки приговора – неизбежное должно было свершиться не сегодня, так завтра.

– Может быть, не поздно еще отказаться? – спросил я протоиерея.

Его мучили те же сомнения. Но он был тверд.

– Я буду нести свой крест до конца, – сказал Игнатий.

Вечером я нашел его возле клетки со львом, где по обыкновению он проводил целые часы.

– Ты собираешься просидеть здесь всю ночь? – спросил я.

– Не одну, а вечность, – молвил он. – Посмотри на звезды. Теперь на льва. Что ты чувствуешь?

– Почему ты думаешь, что тебе придется сразиться именно с ним?

– Об этом свидетельствует хотя бы то, что я замыкаю список гладиаторов, а лев завершает список зверей. И потом, он ниспослан мне, чтобы испытать мою веру, как в свое время Рим испытывал первых христиан. Кстати, а где Илия?

– У него другое испытание – искушением, – ответил я. – Он перед ужином обмолвился, что собирается в отель.

– К ней?

– Да, к Миледи.

– Почему-то во мне, как в христианах времен правления Нерона, живет предчувствие конца. Его принимали за Антихриста. Некоторые историки считают, и Светоний в их числе, что его авторству принадлежит чудовищная забава: к столбам привязывают обнаженных христианских девушек, после чего их публично насилует человек, зашитый в звериную шкуру. Известный негодяй Дорифор, за которого Нерон якобы вышел замуж, испуская вопли девственницы, завершает представление символическим убийством зверя, который есть некто иной, как Нерон. Видишь ли, мы приблизились к той черте, за которой начинается нероновщина и ожидание апокалипсиса. Еще немного, и в колизее начнут травить людей собаками, разрывать их на части львами, использовать вместо живых факелов для освещения цирка ночью. Мы на грани эстетики всеобщего зверства. Очень скоро возможно появление новой Бландины, распятой на кресте, и Орфея, раздираемого медведем. Осталось лишь ввести должность Меркурия с раскаленным железным прутом, чтобы он прикасался им к каждой жертве, и Плутона, который будет убивать молотом все, что подает еще признаки жизни... Мы должны остановить это безумство.

– Как? Участвуя в нем?

– Пока Богуславский себя не обнаружил – да. Но для меня это не просто охота за зверем. Испытание крепости Бога во мне – вот главное. Я должен сразиться со львом и с радостью, если понадобится, умереть, как это делали христианские мученики.

– Но стремление к страданию и смерти было приравнено к ереси и каралось отлучением от церкви.

– Без крови христианских мучеников не было бы священного города. На их костях утвердился Рим. Я должен пройти через это, как привязанная к рогам дикого быка Дирцея прошла через тернии и утесы Киферона. Не одна молодая христианка, прекрасная душой и телом, разделила ее участь на потеху римской аристократии и плебсу.

Лев, запертый в клетке, внимательно прислушивался к словам Игнатия. Казалось, он все понимал и все помнил – и кресты, которыми наказывались христиане, и доносы рабов, евреев и мужей-язычников, и рудники Сардинии, куда ссылались несчастные, и жестокие бичевания в цирке. В этом звере непостижимым образом соединялось несоединимое – мудрость веков и людоедство.

– Да, завтра мы с ним сразимся, – вдохновенно проговорил Игнатий. – И если правда окажется на моей стороне – жив Бог, и Он поможет мне. Пусть обязательно придет Илия, ты передай ему мою просьбу. Он должен видеть, как встречают погибель истинные христиане. И пусть он устыдится и перестанет выдавать себя за посланника Божия – слишком тяжела эта ноша для такого, как он. А сейчас оставь меня наедине со львом, мне еще многое надо обдумать, успеть понять. Иди. И не оглядывайся.

Я не стал ему перечить, надоедать уговорами и увещеваниями, хотя экзальтированное состояние моего друга внушало мне беспокойство. Возможно, думал я, во всяком случае, хотелось на это надеяться, вера укрепит его боевой дух, сделает менее уязвимым перед теми нелегкими испытаниями, которые нам суждено было пройти рука об руку. Что же касается меня, то мне приходилось рассчитывать только на самого себя; верующим быть легко, трудно подвергать веру сомнению. У меня сложилось стойкое мнение, что, несмотря на всю грандиозность задач, которые ставит перед человечеством библия, пик христианства уже пройден. Нам никогда не достичь тех высот религиозного бдения, которое сопровождало явление Христа. Возможно, именно вдохновенное ожидание Царства Божия, в скорое пришествие которого, как и в апокалипсис, так верили первые христиане, и стало причиной сошествия в наш бренный мир Мессии, и он есть не что иное, как результат высочайшей концентрации психической энергии верующих. Ведь недаром некоторые исследователи эпохи Иисуса из Назарета утверждают, что христиан еще не было, а между тем истинное христианство уже основалось и, разумеется, никогда не было столь совершенно, как в эту раннюю эпоху. По словам Ренана, Иисус не присоединил к нему впоследствии ничего такого, что бы осталось. Более того, он поступился многим, потому что всякая идея должна поступиться, чтобы быть осуществленной.

Я старался усиленно думать об этом, чтобы не думать о завтрашнем дне; размышления о вопросах вечных и бесконечных уводили меня от мыслей о себе, поднимали над собственной судьбой, не позволяя страху глубоко укорениться в моей душе. Это был мой способ самозащиты, моя лобовая броня, мои фальшборты.

Я видел ситуацию Христа в каждом временном срезе, она была актуальна во все эпохи. Всегда находится святой, противостоящий зверю, и всегда есть распятый и есть распинающие. Человечество извечно действует по одному и тому же сценарию, не отступая от него ни на шаг, и в этом, наверное, залог равновесия в мире. Ситуацию Христа я находил и в том, что происходило вокруг меня. В роли мессии с теми или иными допущениями выступал Илия, в роли мученика веры – Игнатий и, наконец, в качестве зверя, еще не вышедшего на авансцену, но тщательно готовящегося к своему воплощению, – Богуславский. Но при любом соотношении сил превзойти ту божественную драму, в которой участвовал Сын Божий, им было не суждено. И это – самое существенное, что делает священное писание Священным Писанием.

Илия претендовал на большее. Но не о нем ли говорил Достоевский, когда задумывал свой роман о совершенном человеке? Мне кажется, мессия, кем бы он ни был, всегда князь Мышкин или, попросту говоря, блаженный, идиот. Идиот в глазах современников. Потому что нельзя быть или пытаться быть совершенным в несовершенном мире. Можно быть лишь не от мира сего.

Илия пришел, когда стало светать, разбудив меня едва различимым шорохом циновки. Я спал чутко и потому проснулся.

– Где Игнатий? – спросил он, встретившись со мной взглядом.

– У клетки со львом.

Он помолчал, очевидно, ожидая вопроса с моей стороны. Но я молчал.

– Почему ты ни о чем меня не спрашиваешь? – наконец не выдержал Илия.

– Ты был с ней?

– Да. И я понял, почему Иисус не мог разделить ложе с Марией Магдалиной. Я испытал скотское счастье. Я счастлив. И грешен. Если бы Сын Человеческий познал земную любовь, он не обратил бы вавилонскую блудницу в свою веру. Скорее, она обратила бы его в свою. Я сгорел в ее огне. Меня нет.

* * *

Ближе к полудню, когда вся публика собралась в колизее, жребий определил, кому из оставшихся участников с каким зверем драться. Сиднейский Кенгуру не стал прыгать от радости, когда главный судья объявил, что ему надлежит разобраться с акулой, я также сдержанно отреагировал на лотерею судьбы, узнав, что мой противник – горный орел. Эрнст-киллер лишь расплылся в хищной улыбке, когда принял к сведению информацию об аллигаторе, с которым ему нужно было срочно встретиться.

– Мне как раз нужны ботинки из крокодиловой кожи, – натянуто пошутил он.

Игнатию, как он и предвидел, выпала честь сразиться со львом. Интерес к последнему поединку был особенно велик – лев традиционно считается царем зверей и потому от этой схватки напрямую зависели ставки на тотализаторе. Ожидалось, что они побьют все ранее установленные рекорды.

Открывал второй день состязаний Сиднейский Кенгуру. Толпа зрителей переместилась к бассейну, вокруг которого были расставлены шезлонги и наспех сооружены деревянные помосты – для тех, кто претендовал лишь на стоячие места. О разухабистом парне с Зеленого континента было известно немногое: он приехал в Тибет, чтобы раздобыть немного денег на новый катер – австралиец промышлял рыболовством, и это сравнительно мирное занятие вполне устраивало его, а в свободное время занимался джиу-джитсу и подводной охотой среди коралловых рифов. Так что Сиднейский Кенгуру, можно сказать, возвращался в свою родную стихию. Более изученного соперника, чем акула, подобрать ему было трудно.

Надев акваланги и вооружившись кинжалом, он шлепнулся спиной в бассейн и энергично заработал ластами. Акула едва не задела его своим хвостовым плавником. Сиднейский Кенгуру развернулся к ней лицом и, пристально следя за ее все убыстряющимися виражами сквозь слегка запотелое стекло маски, пошел на сближение. В своем снаряжении он напоминал большую лягушку. Акула становилась все агрессивнее, но по-прежнему избегала открытого столкновения с человеком. Тогда он атаковал первым. Кинжал австралийца на пол-лезвия вонзился в брюхо коварной хищницы, и она, как ударенная током, отпрянула к противоположной стенке бассейна. Однако запах собственной крови подействовал на нее возбуждающе, и она вернулась к человеку, намереваясь растерзать его своими острыми зубами. Акула перевернулась и, как циркулярная пила, прошлась по руке Сиднейского Кенгуру, отрезав ему два пальца. Несмотря на боль, он успел увернуться и вонзить ей в глаз свой кинжал. Этот удар и решил исход поединка: под восторженные вопли зрителей Сиднейский Кенгуру добил ее в углу бассейна. Без единой кровинки в лице он выполз на кафельный бортик, оставляя за собой в воде дымно-красный след. Ему тут же оказали медицинскую помощь. Но прежде чем покинуть «ристалище», австралиец потребовал вытащить акулу из воды и выпотрошить ей внутренности, поскольку вместе с пальцами она проглотила его фамильный перстень. Монахи отнеслись к нему с должным уважением и сделали все, о чем он попросил. Каково же было удивление толпы, когда из утробы акулы извлекли не только драгоценность и два искромсанных человеческих пальца, но и секстант, офицерский морской кортик, а также средневековую китайскую карту из слоновой кости, бог знает как оказавшуюся в желудке хищницы. Предприимчивый сиднеец тут же продал все эти предметы (разумеется, кроме фамильного перстня и пальцев) охочим до экзотических сувениров туристам и, пересчитав вырученные от аукциона деньги, с гримасой боли объявил, что он заканчивает свое выступление. Заработанной суммы ему оказалось вполне достаточно, чтобы купить новый катер...

Пробил мой час – следующим должен был вступить в борьбу с горным орлом я. Публика вновь переместилась в колизей. Я видел равнодушно-пресыщенные физиономии нуворишей и торговцев белой смертью, слышал искусственный смех их пассий и биение собственного сердца. Лишь на мгновение мне показалось, что где-то в последних рядах амфитеатра мелькнуло и тут же исчезло бледное личико Даши. Мои друзья – Игнатий и Илия – напряженно следили за развитием событий. Я чувствовал их волнение. И волновался сам.

Миледи в колизее не было – очевидно, она отсыпалась после бурной ночи, проведенной с Илией. Это обстоятельство придавало мне сил; я не хотел бы умыться кровью, а тем более погибнуть у нее на глазах.

Главный судья предложил мне подойти к стенду и выбрать подобающее, на мой взгляд, холодное оружие для поединка с орлом. Я остановился на копье с наконечником в форме змеи. Оно так и называлось: копье-змея.

Раздался звук гонга. Я, как тот четвертый, ни живой ни мертвый, вошел в клетку. Бандана на голове, которую меня заставили перед этим надеть, служила мишенью для пернатого хищника; ориентируясь на пестрый узор повязки, он должен был напасть на меня первым.

Но горного орла нигде не было. Напрасно я ждал его появления в одном из просторных коридоров, соединявших вольеры с ареной. И вдруг краем глаза я заметил в вышине какой-то предмет, пикирующий прямо на меня. Когда птица идет на сближение, кажется, будто она не летит, а просто быстро увеличивается в размерах. Орел нападал грамотно, как летчик-ас, со стороны солнца. Камнем он низринулся с небес, и, если бы я в самый последний момент не уклонился от его траектории и не прикрылся древком копья, быть мне в орлиных когтях. Взмахнув мощными, в разлете не менее трех метров крыльями, он поднялся на высоту верхних рядов колизея и вновь обрушился на меня. Но теперь я был готов к встрече с ним и рубанул его копьем. Перья оказались прочнее, чем можно было предположить, и потому мой удар не нанес гордой птице особого вреда. Зато мне пришлось испытать на себе силу его лобовой атаки. Если бы я не избежал его железной хватки, откатившись к заграждению, он непременно выклевал бы мне глаза... На моей голове осталась лишь глубокая кровоточащая борозда – след орлиного когтя.

Тяжело взмахивая крыльями и обдавая мое лицо ветром, он завис надо мной, как мистический грифон. Острие копья было направлено прямо в грудь орла и чутко реагировало на все его перемещения. Я не слышал рева болельщиков и беснования бесноватых, для меня не существовало ничего, кроме размеренно хлопающего руками-крыльям и грозного врага, будто пытающегося преодолеть земное притяжении и взмыть к облакам. Наконец он решился и ринулся на меня. Стремительным штыковым ударом я ранил его в шею. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить его. Орел стряхнул капельки крови на мою одежду и, развернувшись в воздухе, полетел в направлении ближайшей горной гряды. Он был свободен и, в отличие от других хищников, мог выбирать между победой и поражением, жизнью и смертью.

Вздох разочарования прокатился по трибунам – впервые враждующие стороны разошлись миром. Однако бой состоялся, был признан действительным, и я выходил в следующий круг состязаний.

Боец, выступавший после меня, оказался менее удачлив: ротвейлер вонзился клыками в его виски и, пока не довершил свое черное дело, не отошел от поверженного противника ни на шаг. Пес не подпускал к нему никого, словно охраняя священное право собственности на свою добычу. Его почему-то не пристрелили, хотя шанс спасти парнишку из Гонконга еще оставался.

Перед тем, как уйти на перерыв, главный судья сделал объявление: в связи с тем, что все оставшиеся участники, кроме двух, заявили о нежелании продолжать борьбу, на арену выходит Киллер.

Эрнст, вооруженный парными топориками, противостоял крокодилу, который во вчерашнем бою оторвал руку Каменному Локтю. Однако поведение аллигатора никак не согласовывалось с представлениями публики о голодном хищнике: вильнув пару раз хвостом (Эрнст без труда через него перепрыгнул), крокодил замер и даже дал себя ударить ногой по морде. Его замедленная реакция говорила о том, что с ним не все в порядке, и мечта Киллера о ботинках из крокодиловой кожи может обрести реальные очертания, если зубастый не возьмется за ум. Но он лежал бревно бревном и даже как будто позевывал. Во время очередного зевка Эрнст зашел сзади, изловчился и всадил ему в голову ручные топорики. Кровавые крокодильи слезы полились на арену ручьем. Продолжать поединок не имело смысла – аллигатор был ослеплен и уже не мог оказать достойного сопротивления. Раны его оказались смертельными.

Сая поблагодарил публику за внимание и пригласил всех присутствующих на вечерний поединок Русского Медведя со львом. Словно в подтверждение этому из клетки донесся львиный рык.

– Господи, спаси, сохрани, – проговорил Игнатий.

Мы вернулись в монастырь. Обед был в самом разгаре. Игнатий почти не притронулся к еде. Он был мрачен и задумчив. Все попытки Илии завязать разговор и развеселить нашу компанию анекдотами наталкивались на стену отчужденного молчания. У меня не было никакого желания ворочать языком, и хотя я понимал, насколько важно сейчас отвлечь Игнатия от своих мыслей и приободрить его, слова застревали в горле. Я чертовски устал.

– Как вы думаете, Миледи еще здесь? – спросил Илия.

Его неожиданный вопрос застал нас врасплох. За всеми треволнениями, связанными с участием в гладиаторских боях, операция «Иравади» как-то сама собой отошла на второй план. Упускать Миледи нам было никак нельзя – если бы мы ее потеряли, Богуславский стал бы для нас недосягаем. И в этом Илия был абсолютно прав.

– Я схожу в отель, – вызвался он.

Мы молча кивнули. Илия рассуждал здраво, но приводил слишком много доводов, заставляя заподозрить, что его влечет к Миледи не только чувство долга или проповеднический интерес.

– Ну, я пошел? – напоследок спросил он.

– Как только что-нибудь выяснишь, сразу дай о себе знать, – сказал я.

Он с плохо скрываемой радостью поспешно отодвинул стул и чуть ли не бегом бросился к выходу. Его место тотчас занял Ирокез. Индеец смерил нас твердым, почти ненавидящим взглядом и заговорил с нами по-английски.

Я далеко не полиглот и не силен в том, что касается средств межнационального общения, но не надо было сильно напрягаться, чтобы понять: Ирокез предлагает нам объединиться в союз. Он видит в нас честных бледнолицых братьев, в отличие от Киллера и ему подобных (он назвал еще одного нечистого на руку гладиатора). Они, сказал Ирокез, ведут двойную игру. Крокодил был пьян (не ручаюсь за дословный перевод этого слова), и потому победа Эрнста должна быть аннулирована. Мы заверили Ирокеза, что полностью разделяем его точку зрения и в случае каких-либо осложнений без колебаний примем его сторону. Индеец лишь подтвердил наши смутные подозрения. Но объявлять войну Эрнсту-киллеру мы не имели права – излишний шум вокруг его персоны мог спугнуть Богуславского. А в том, что рано или поздно главный организатор и вдохновитель боев без правил должен здесь объявиться, никто из нас не сомневался.

В пять часов вечера после непродолжительного отдыха мы вновь пришли в колизей. Там царило необычайное оживление – букмекеры сбились с ног, принимая ставки. Большая часть игроков на тотализаторе прочила победу льву-людоеду: зверь был чрезвычайно силен и лют. Но многие помнили бой Игнатия с Асмодеем и, сознательно рискуя, ставили на Русского Медведя. Ажиотаж вокруг поединка нарастал с каждой минутой.

Я внимательно оглядел трибуны. Миледи нигде не было, Илии соответственно – тоже. Даша опять отсутствовала – по-видимому, она так и не смогла оправиться от ужаса, вызванного видом крови и страданий людей, выходящих на арену. К этому нельзя было привыкнуть, каждый из нас носил этот ужас в себе, как раковую опухоль. Но особенно труден был отсчет времени для Игнатия; внешне он выглядел спокойным, но от его спокойствия веяло холодом смерти. В своей куртке с эмблемой города Харовска, тельняшке и матросских штанах, удобных для исполнения «Яблочка», он мало напоминал христианского мученика, но я точно знал, что он живет сейчас в первом веке от Рождества Христова, готовясь умереть в бою с именем Сына Человеческого на устах.

– С Богом, – сказал я ему напоследок.

Но Игнатий уже не слышал меня. Он подошел к стенду с оружием, с сосредоточенным видом взвесил в руке трезубец и, как к себе домой, невозмутимо вошел в клетку. Из противоположного коридора ему навстречу царственно выступил лев. Они смотрели друг другу прямо в глаза – зверь, лениво щурясь, человек изучающе. Страха не испытывал ни тот ни другой. Они слишком долго пробыли наедине, чтобы не постичь одну непреложную истину – первый, кто дрогнет, отведет взгляд и смалодушничает, непременно погибнет.

Прошла минута. Колизей хранил молчание. Вторая. Кто-то в верхних рядах уронил бинокль, и он со стуком упал на ступеньки. Никто даже не шелохнулся. И вдруг какая-то неведомая сила сорвала Игнатия с места; по слову пророка Иезекииля, возвысив голос до военного крика, он в яростном порыве бросился на льва.

Лев прыгнул. Все смешалось в беспощадной борьбе человека и зверя, и получился ч е л о в е к о з в е р ь. Игнатий был непреклонен – сердце человеческое отнялось от него, и далось ему сердце звериное, и прошло над ним семь времен, прежде чем его трезубец пронзил грудь льва и рык огнегривого хищника стал слабеть. Спустя мгновение все было кончено. Игнатий лежал на туше умирающего льва, запутавшись пальцами в его лохматой гриве, и медленно истекал кровью, сочившейся из его глубоких ран. Человекозверь вновь разделился надвое, и только кровь, звериная и человечья, по-прежнему сливалась в одно и дымилась, как озеро при свете утренней зари. В какую бы эпоху ни жил Игнатий, вступая в схватку со львом-людоедом, смерть поджидала его не где-то в анналах римской истории, а здесь, в горах Тибета, в третьем тысячелетии нашей эры, и он, еще находясь в сознании, кажется, понимал это. Он не мог посвятить свою смерть утверждению дела Христова, поскольку Гефсиманский сад был так же далек от него, как и Эдем, а Вифлеемская звезда зажглась слишком давно, чтобы согревать его своими лучами. Человек бесконечно одинок на смертном одре, и на камнях, и в пустыне, и самые тяжелые подозрения посещают его в преддверии.

– Ты взвешен на весах и найден легким, – простонал Игнатий и попытался улыбнуться мне, когда я поднял его за плечи, чтобы переложить на носилки. Потом он потерял сознание. В страшной суматохе и неразберихе ему обработали раны, наложили бинты и, наконец, оставили его в покое; мы остались с ним в бунгало наедине, вдали от неистовства колизея и азарта алчной толпы. Что делать дальше, я не знал.

Перед закатом солнца жизнь еще теплилась в нем, хотя надежды было мало. Пришла Даша, села рядом. Она, кажется, предложила мне свою помощь и очень огорчилась, узнав, что помощь ее вряд ли понадобится. Потом какой-то бальзам, восстанавливающий жизненные силы и заживляющий раны, принес Ирокез. Вслед за ним, сразу после его ухода, явился Спокойный; он приготовил отвар, гармонизирующий, по его словам, ки и вырабатывающий кровь, смешав в равном соотношении су джен, гоу бу, дзи ке, чи яо и другие ингредиенты. Рассказав, как им пользоваться, Спокойный на какое-то мгновение задержал свой взгляд на Даше и тоже удалился.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала мне она. – Ты неважно выглядишь. Как ты себя чувствуешь?

– Я себя чувствую, но плохо.

– Давай я посижу возле Игнатия, а ты немного поспи. Если ему что-нибудь понадобится, я все сделаю, ты не беспокойся.

Она провела кончиками пальцев по моей щеке, потом нерешительно поцеловала, как бы вопрошая, не слишком ли кощунственно проявлять свои чувства в присутствии умирающего человека, и проговорила:

– Странно, что все мы здесь.

– В этом нет ничего странного, – сказал я, продолжая безотрывно смотреть на Игнатия, лицо которого вот уже четыре часа было неподвижно.

– Почему? Дело случая.

– Мы собрались здесь благодаря твоему отцу.

– У меня нет отца.

– Есть.

Не знаю, зачем я затеял этот разговор именно сейчас и какие последствия он мог иметь для нас всех, но, потеряв всякую осторожность, я выложил ей все, что знал о Богуславском.

– Это он убил твою мать. Она могла опознать его на теплоходе, и тогда весь его грандиозный план накрылся бы.

– Он знал о том, что я его дочь?

– На тот момент вряд ли. О тебе он узнал гораздо позже. Согласись, твоя стремительная карьера в «Пчелке» неслучайна.

– Мне тоже так казалось. Иногда. Слишком уж хорошо все складывалось. Но я верила в удачу, верила в успех... Мною восхищались с детства. Все это, конечно, ерунда. Я чувствовала, что мне кто-то помогает, кто-то меня ведет. Но я не думала...

– Когда-нибудь он придет к тебе и скажет: я твой отец.

– Не знаю, – порывисто вздохнула Даша. – Ничего не знаю.

Разумеется, я ни словом не обмолвился об операции спецслужб, имеющей свой целью передать Богуславского в руки правосудия, потому что выбалтывать чужие тайны не в моих правилах (да и не в моих интересах), и не стал вникать в детали своей биографии – Даша по-прежнему считала, что в Тибет меня привел чисто денежный интерес, желание поправить свое материальное положение. В качестве искателя приключений и любителя легкой наживы я ее вполне устраивал. Хотя кто сказал, что бои без правил – это шальные деньги? Каждый из нас мог потерять все, не приобретя ничего – в жестокой борьбе гладиаторов выигрывали единицы. И то, что я прорвался в одну восьмую финала, было просто счастливым стечением обстоятельств, не имевшим никакого отношения к действительной оценке моих боевых заслуг.

После полуночи в бунгало пришел Илия.

– Ты видел ее? – спросил я.

– Да. Я говорил с ней. Он здесь. Он с самого начала был здесь.

– Это она тебе об этом сказала? – спросил я, стараясь не называть имен, потому что разговор происходил в присутствии Даши.

– Она недвусмысленно дала мне это понять. Не могу объяснить, откуда во мне такая уверенность – никто его не видел, но все, что здесь происходит, происходит с его ведома. Как Игнатий?

– Я не врач. А впрочем...

– Мне нужно идти. Меня ждут в Пьи.

– Нужно – значит, иди.

– Но в такую минуту я не могу оставить вас.

– Игнатию ты уже ничем не сможешь помочь. А дело, ради которого мы проделали такой большой путь, не ждет.

Я сознательно отпускал нашего связного – только он мог известить бирманскую полицию и Интерпол о местонахождении Богуславского. Конечно, у нас оставалась теоретическая возможность воспользоваться спутниковой связью, но, во-первых, у нас ее не было, во-вторых, без проводника добраться до этих мест было весьма проблематично, а брать международного преступника десантированием с воздуха было слишком рискованно – он мог скрыться прежде, чем полицейский вертолет совершит посадку. К тому же не мешало выяснить, где конкретно он находится и кем охраняется. В отеле? В монастыре? Где-либо еще? Вопросов было больше, чем ответов. Во всяком случае, как мне казалось, было гораздо разумнее перекрыть все горные тропы и перевалы, ведущие в этот район Тибета, наладить взаимодействие с китайскими властями и совместными усилиями завершить операцию «Иравади».

– Я еще вернусь, – сказал он. – И мы продолжим с Игнатием наши богословские споры.

Он ушел. Спустя полчаса я отправил в отель и Дашу – не было никакой необходимости в том, чтобы она бодрствовала всю ночь рядом с Игнатием. С этим я мог справиться и сам.

– Приходи лучше утром. Подменишь меня.

Даша подчинилась. Я пожелал ей спокойной ночи, так и не сказав на прощание, какая она замечательная девушка. Не забыть бы сделать это завтра.

А ночью Игнатий заговорил. Я не знал, сколько было времени и как долго длился его бред, но слушал, слушал не переставая, стараясь уловить главное и не пропустить ничего из того, что произносили его наполненные жаром уста. Это была хула на ветхозаветного Бога. Игнатий не мог простить ему злобу его, с какой он вершил свой замысел, и одержимость, и манию величия, и потуги терзаемого комплексом неполноценности тирана. «Сделаю пустынею вечною, и в городах твоих не будут жить, и узнаете, что Я – Господь».

– Ты ждешь от меня рабьей покорности? – метаясь по подушке, хрипел Игнатий. – Но я не раб, Боже, хотя и раб Божий... Женщина... Ты убоялся женщины... Ошибка Адама... Иисус не повторил его ошибку... Илия, где ты? Как смеешь ты называть себя мессией? Но кто не убоялся... Женщина всегда Ева, ты понял это... Христос-девственник в числе первых. Почему? Бог есть любовь. Почему Он не познал любовь к женщине? Кто ты, Господи?.. Чего от меня хочешь? Милосердие, не вера... ветхозаветное пугало... Сплошной поток проклятий и угроз. Боже, ты ли это? Меч наострен и вычещен для заклания... ты будешь пищею огню...Я не был на горе Сеир, это был не я... Ты смотрел на меня. Я видел тебя в зрачках льва... когда сойду в могилу, сделаешь ли сетование обо мне? А-а, преисподняя... А где Илия?.. Опять лев и никого... Где все?

Казалось, Игнатий на мгновение вынырнул из беспамятства и увидел меня, быть может, даже узнал.

– Я с тобой, – успокоил я его и приложил ко лбу повязку, смоченную водой с уксусом.

После этого он уснул безмятежным сном. Не знаю, что на него так подействовало – бальзам Ирокеза, отвар Спокойного, гармонизирующий ки, или мое присутствие, но с этой минуты в меня вселилась уверенность в его скором и окончательном выздоровлении.

Я вышел из бунгало и увидел голубое, как глаза Иммануила Канта, небо, зубья гор, перетирающие вечность, и солнце, напоминающее в этой местности золотого китайского дракона. Мифические львы-чинте все так же стерегли буддийский храм, а колокольчики пагоды звенели на ветру. И вдруг далеко впереди, возле горной тропы, спускающейся к плато, я увидел крест и на нем – распятую фигуру человека. Не помня себя, я бросился к кресту. Страшная догадка мгновенно, как молния, озарившая меня, подтвердилась – это был Илия. Его смиренномудрое лицо, лик спящего святого, полузакрытые глаза, уставшие взирать на этот мир сквозь волшебный изумруд проповедуемой им религии, его умиротворенная, словно изваянная из слоновой кости плоть архата – – все это входило в немыслимое противоречие с глубокой рваной раной в левой стороне груди: кто-то вырвал у Илии сердце и, уже мертвого, вознес на крест. На шее у первого исламохристобуддиста, проповедника Духа Святого висела цепочка с прикрепленной к ней запиской: «Если ты мессия – твое место на кресте». Написана она была по-русски.

Я почувствовал непреодолимое желание исчезнуть. Хоть на мгновение. Но потом во мне на смену страху перед неизвестностью и сопряженной с ней скрытой угрозой, на смену мистическому ужасу перед чем-то непостижимым, архаичным, как семь дней творения, пришла жажда мщения.

Я снял Илию с креста и отнес его тело в пещеру, где до этого происходили наши свидания с Дашей. Его последнее пристанище перед погребением (воскресением?) я завалил камнями. Вряд ли Миледи станет искать его в нерукотворном гроте и будет оплакивать смерть мессии, как вавилонская блудница. Ей вовек не подняться до высот раскаяния Марии Магдалины и не вступить в те нерушимые духовные узы, которыми великая грешница сочеталась с Христом. Здесь все было гораздо проще и трагичнее. Я поклялся отомстить убийце или убийцам, сколько бы их ни было, за их изуверство и безжалостно погубленную душу Илии. Видит Бог, она была чиста...

Страх за жизнь Игнатия заставил меня вернуться обратно. Он был не один – с ним была Даша...

* * *

Не знаю, чего я испугался больше – ее присутствия или чуть приоткрытых, устремленных на меня осмысленных глаз Игнатия, в которых явственно читался вопрос: что происходит? Он пришел в себя, вопреки всему пришел в себя и теперь хотел знать правду, то есть всю правду. А правда заключалась в том, что доверять нельзя никому, даже самому себе; пресловутый внутренний голос, равно как и шестое чувство, в иных ситуациях может сослужить плохую службу и подтолкнуть к роковому решению скорее, чем любая, даже самая непростительная ошибка. Я не знал, как мне быть и на кого, кроме моего друга-протоиерея, положиться. Даша? Но ее доверчивость могла обернуться предательством. Тем более ничего не объясняла ее неожиданная влюбленность: любая женщина, мало-мальски искушенная в сердечных делах, могла бы сыграть роль Джульетты столь же убедительно. Моя ундина, как я ее называл, была, по-видимому, хорошей актрисой. Каким же слепцом, каким наивным дураком я был, когда поверил, будто она не знает, кем приходится ей Богуславский! Она с самого начала была заодно со своим папашей и работала на него с той преданностью и невероятной самоотдачей, на какую только способна родная кровь. Игнатий был жив, но только потому, что я помешал убийце (конечно, Даша была лишь его пособницей) сделать свое черное дело.

– Я решила встать пораньше, чтобы ты мог отдохнуть, – сказала она, подставляя щеку для поцелуя. – Игнатию уже лучше.

– Сколько дней я отсутствовал? – с трудом выговорил Игнатий.

– Всего одну ночь, – сказал я.

– А мне показалось целую вечность.

Он закрыл глаза, ощущая ту крайнюю степень усталости, которая граничит с инобытием.

– Ты скоро поправишься, – попытался обнадежить его я. – Буддийские монахи поставят тебя на ноги.

– А, тибетская медицина, творящая чудеса...

– Мы должны перенести его в отель, в мой номер, – быстро, словно боясь натолкнуться на возражения с моей стороны, проговорила Даша. – Там ему будет лучше – горячая вода, медикаменты, врач, все под рукой. Человеческая кровать, в конце концов.

– Я не могу оставить его одного, – сказал я.

– Ты не понял: в номере мы будем жить втроем, там достаточно места...

Она на мгновение смутилась, но лишь на мгновение: чистота ее помыслов, искреннее желание помочь исключали всякую двусмысленность с ее стороны. Я задумался. Кем бы она ни была, в ее доводах был резон.

– Я могу перебраться к своей соседке-филиппинке, если уж на то пошло, – с затаенной обидой добавила она.

– Не надо, – выдавил я из себя. – Ты права. Игнатию действительно будет там лучше.

Убить, если уж на то пошло, его можно и в бунгало – сделать это здесь даже гораздо проще. Во всяком случае, чтобы высадить дверь в отеле, надо изрядно потрудиться. К тому же стены в номерах пуленепробиваемы.

– Не будем откладывать на потом, сделаем это прямо сейчас, – оживилась Даша.

«Чему ты так рада, ласточка моя? – подумал я. – Уж не тому ли, что твой отец в знак благодарности потреплет тебя по зацелованной мной до зеркального блеска щечке?»

– Я попрошу Эрнста помочь нам, – простодушно предложила она.

– Эрнст поможет нам, но несколько позже, – со значением проговорил я, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: в услугах киллера мы вообще-то не нуждаемся. Но я держал себя в руках и потому не сболтнул лишнего. От моей осторожности и осмотрительности зависела жизнь Игнатия, да и моя собственная тоже. Выигрывает тот, кто первым усыпляет бдительность врага. Впрочем, возможно, я напрасно грешил на Дашу.

– Ты владеешь английским в пределах разговорного жанра?

– Да, конечно, ведь нам часто приходится обслуживать иностранные делегации, – сказала Даша и покраснела.

Я сделал вид, что не заметил ее ляпа.

– Позови, пожалуйста, Ирокеза, он живет в бунгало напротив, и скажи ему, что нам нужна его помощь. И не забудь про носилки.

– Сейчас.

Она ушла. Игнатий тяжело, как грешник в последнем кругу ада, вздохнул. Кажется, он задремал, забылся сном больного, но находящегося в сознании человека. Если бы он был здоров и полон сил, я предложил бы ему бросить все и дать деру. Гори оно все синим пламенем – и операция «Иравади», и наемные убийцы из России, и бои без правил, за которые я еще имел теоретический шанс получить вознаграждение в размере ста тысяч долларов. Жизнь, так или иначе, дороже. Но бросить Игнатия на произвол судьбы? Да и друг мой Садовский по-прежнему находился в заложниках. В случае невыплаты выкупа его могли подвергнуть пыткам, изувечить или попросту убить. Принять лютую смерть от нелюдей я не пожелал бы никому, а бежать без оглядки, поддавшись собственной слабости, то есть, говоря открытым текстом, элементарному желанию спасти свою шкуру, считал ниже своего достоинства. Каждому из нас надлежало испить свою чашу до дна, как бы горька она ни была.

Вернулась Даша. Пришел бессловесный Ирокез. Теперь можно было транспортировать раненого в отель. Переложив Игнатия на носилки, мы отправились на фуникулер, а затем, поднявшись на гору, прошли в Дашин номер. В нем было достаточно просторно: планировка позволяла отвести Игнатию отдельное помещение – спальню, а самим расположиться в богато убранной гостиной, где вполне хватило бы места для междусобойчика на три-четыре многодетных пары. Помимо этого, в апартаментах Даши имелась ванная, теплая уборная со всеми удобствами, даруемыми современной цивилизацией, и небольшая веранда в виде террасы с пальмовыми кадками. Из окна открывался потрясающий вид на горы и лежащее внизу плато с буддийским монастырем. Но красоты Тибета уже не трогали меня. Будь проклята эта горная страна, пропади пропадом весь этот разноплеменный сброд, который она у себя приютила. Дух Рериха уже не витал над этими вершинами – над ними нависла мрачная тень колизея, рваной раной зиявшего на теле оскверненной земли. Из каждой щели амфитеатра, из каждого просвета его ограды змеилась хищная нероновская улыбка и выглядывали его подслеповатые глазки.

Я попросил Ирокеза подежурить возле спящего Игнатия. Индеец без лишних слов согласился. Даша, несколько удивленная и чуть раздосадованная тем, что это ответственное дело было перепоручено другому, вопросительно взглянула на меня.

– У Игнатия много недоброжелателей. Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

– Но я же буду рядом! – воскликнула Даша и обиженно надула губки.

– Я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с тобой.

Конечно, мне пришлось покривить душой, объясняя ей причину моего странного, с ее точки зрения, выбора, но рисковать я не имел права. «Со страхом и трепетом свое спасение содевайте», – учил Господь неразумных филиппийцев. Безумство храбрых здесь было неуместно.

– Ты куда? – спросила Даша.

– Когда нет тебя, из твоей чашки пьют воду цветы, – ответил я стихами, чувствуя себя по-китайски легким, по-японски образным и по-русски загадочным.

Она сочла это объяснение достаточным и, как всякая флиртующая женщина, отнесла его многоструйный смысл к категории скрытых любовных признаний.

Я вышел из номера. Отель был наполнен праздными туристами и девицами нетвердых моральных устоев, тайскими мальчиками-птицами, выпущенными на волю из золотых клеток, и дурными предчувствиями. Мне казалось, еще немного, и этот пресыщенный покой будет взорван изнутри, как погрязшая в утонченных наслаждениях, грубом разврате и вызывающей роскоши Римская исперия. В это логово, как динамит, был заложен Игнатий, а детонатором служила его искренняя непоколебимая вера.

Его чуть не постигла участь первых христиан. Я не ренегат и вероотступник, но, по-моему, лучше на некоторое время спрятаться в кустах, чем быть растерзанным львом.

Спустившись на фуникулере к подножию горы, я направился к пещере, где лежал мой друг – мертвый лжепророк или еще не воскресший мессия. Кажется, никто меня не видел. Крест стоял на том же самом пригорке, так же непоколебимо, как в свое время на Голгофе. Мерещилось, будто Илия по-прежнему на нем. Я разобрал камни, которыми завалил вход в пещеру утром. В том ли порядке они были уложены? Этот вопрос, на мгновение мелькнувший у меня в голове, улетучился, как только я пробил в рукотворном завале первую брешь, из которой на меня пахнуло сыростью грота, запахом крови и неотвратимостью смерти. Я вошел в пещеру и остановился, чтобы привыкнуть к полумраку после яркого дневного света. Илия лежал на выступе скалы – там, где я его оставил. Прежде чем проститься с ним, мне следовало решить для себя вопрос, надо ли предавать его тело земле, а смерть огласке. Я не знал, какова воля усопшего и что бы он предпочел – христианский обычай или какой-либо иной. Я не знал, как провожают в последний путь исламохристобуддистов. Я не знал, подвержена ли его плоть тлению или, подобно плоти архатов, она неразложима. В итоге мне более всего пришлась по душе мысль оставить все, как есть: пусть эта пещера станет его последним прибежищем, природным склепом, в котором Илия обретет наконец желанный покой. Единственное, что надо было сделать, – перенести его тело вглубь, положив его, как в гроб, в скалистую нишу. Там, вне пределов тесной могилы, ему легче будет воскреснуть, рассудил про себя я, хотя и не верил в это. Просто в подобном образе действий, как мне казалось, проявлялось уважение к личности покойного, к его убеждениям и вере, к высшей человечности, носителем которой он, несомненно, был.

Я бережно, но не без усилия приподнял Илию за плечи и услышал характерный хлопок. Преодолевая ужас, сковавший все мое существо, я заставил себя повернуть голову направо – туда, куда уходила стальная нить растяжки. Дальнейшее мне было слишком хорошо известно: еще четыре, всего четыре (уже меньше!) секунды, и прогремит взрыв. Оттолкнувшись ватными ногами от каменистого дна пещеры, я, как во сне, взлетел, потом все смешалось и закружилось перед глазами в бешеной карусели, и я покатился под откос. Разрыв гранаты не оглушил меня, но утробный грохот рухнувшего от взрывной волны свода заставил содрогнуться. К счастью, осколки не причинили мне вреда – лишь тупо ныла ушибленная при падении на камни спина и саднил разодранный в кровь локоть. Страха во мне уже не было: по-видимому, он переплавился в чистейшую, самой высокой пробы ярость. Я готов был разорвать любого, кто вздумал бы сейчас не то что взять меня на мушку, но даже просто спросить, который час. Однако никого рядом не было. Я имел дело с дилетантами: у того, кто установил растяжку, не хватило ума вывинтить из гранаты пороховой замедлитель и ввернуть мгновенный детонатор, чтобы взрывное устройство сработало без задержки.

Дело приобретало скверный оборот: теперь я мог быть уверен, что Илия – не последняя из намеченных жертв. Были ли это люди Богуславского, по тем или иным причинам избавлявшиеся от потенциально опасных свидетелей, или на «тропу войны» вышли чеченцы, тихой сапой убиравшие своих конкурентов, неизвестно. Но ответить на этот вопрос надо было как можно скорее, иначе мне и Игнатию грозила смертельная опасность. Я уже не принимал во внимание риск, связанный с участием в боях без правил; так или иначе призовые в четвертьфинале, даже в случае поражения в первом же бою, мне были обеспечены. Но до четвертьфинала я мог и не дожить.

В монастыре случился настоящий переполох. Обеспокоенные необъяснимым грохотом, монахи повыскакивали из своих бунгало и столпились перед пагодой. Потом, отрядив разведдозор, направились к пещере. Во избежание ненужных объяснений я спрятался в расщелине между скал и, пока пытливые монахи исследовали местность, терпеливо ждал. Так и не доискавшись причины взрыва (вероятно, они приняли его за какой-нибудь природный катаклизм), служители культа, среди которых были и любопытствующие из свиты стрит-файтеров, вернулись в монастырь. Пещера превратилась в груду камней, и понять, что здесь произошло, без вмешательства экспертов было решительно невозможно.

Когда все стихло, я покинул свое укрытие и, никем не замеченный, пробрался в отель. Меня видели только дежурный по фуникулеру и администратор.

– Что там случилось? – не скрывая своего испуга, спросила Даша.

– Камнепад, – буднично ответил я. – Ничего особенного.

– Ты ранен?

– Пустяки. Упал с тридцатиметровой скалы. Отделался легкой царапиной. Я часто с нее падаю, когда гуляю.

– Я тут запаслась бинтами, йодом. Дай перевяжу.

Я доверился ее ласковым рукам и дал перевязать свое предплечье. Ирокез молча наблюдал за нами из спальни, прислушиваясь к Дашиной воркотне и, очевидно, ничего в ней не понимая.

– Скажи ему, что он свободен. И поблагодари от моего имени, – сказал я, когда Даша завязала кончики бинта аккуратным бантиком. Она, как прилежная ученица, сделала дословный перевод (при этом машинально накручивая на палец колечко волос) и добавила:

– Да, чуть не забыла. Индеец просит тебя об одной услуге. Он хочет, чтобы ты подарил ему цветочную бандану.

Она имела в виду повязку, в которой я дрался с орлом. Я не собирался вешать ее на стену как трофей и, достав бандану из кармана, без сожаления расстался с ней.

Мы встретились с Ирокезом взглядами. Думаю, он, так же как и я, не хотел, чтобы наша следующая встреча состоялась на ринге.

* * *

Две недели, прошедшие после смерти Илии, не были отмечены какими-то из ряда вон выходящими событиями, но каждый день, наполненный напряженным ожиданием и предчувствием скорой развязки, тянулся нескончаемо долго. Единственным светлым пятном на фоне сгущающихся над горизонтом свинцово-серых туч было чудесное исцеление Игнатия, самочувствие которого улучшалось буквально на глазах. Стало очевидным, что вернул его с того света и помог восстановить силы отвар, приготовленный Спокойным. Мастер шоу-дао любил повторять сентенцию своего клана: прежде чем ты научишься убивать прикосновением, овладей наукой врачевания. Каждое утро он приходил в наш номер, чтобы проведать выздоравливающего и дать несколько советов по уходу за ним. Иногда, путая польские слова с русскими, он рассказывал нам о даосской технике боя и самовнушения, которой, судя по всему, ему удалось овладеть в совершенстве. От него мы узнали о существовании ударов «ядовитой руки», вызывающих не только тот или иной недуг, но и мгновенную смерть. Конечно, мне и раньше приходилось слышать о чем-то подобном, но эти обрывочные сведения и слухи о невероятных способностях шаолинских монахов я не воспринимал всерьез. Спокойный же утверждал обратное. Так или иначе, он был одним из самых грозных соперников на ринге и реальным претендентом на победу. Когда я наблюдал за его необычной манерой ведения боя, мне казалось, что возможности этого воина поистине безграничны и по уровню своей подготовки он стоит на голову выше большинства из нас. Спокойный был вторым человеком, с которым я не хотел бы драться, но, в отличие от Ирокеза, к причинам моего нежелания встречаться с ним на ринге примешивался, помимо дружеских чувств, отчетливо сознаваемый страх.

Наконец настал тот день, когда Игнатий смог самостоятельно подняться с постели. Отвар, гармонизирующий ки, ему был уже не нужен, жизненная сила вернулась к нему. Мы радовались этому, как дети. Казалось, отныне ничто не сможет разлучить нас. Несмотря на потерю Илии, мы стали сильнее, нас стало больше: к нам присоединился Ирокез, нам сочувствовал Спокойный из клана Спокойных, и мы в случае каких-либо осложнений могли рассчитывать на его помощь.

Однако Игнатий по мере своего выздоровления становился все задумчивее. Какая-то неотвязная мысль глодала его непрестанно, что-то не давало ему покоя. Первое время я относил это к издержкам его состояния, которое после ранения было весьма неустойчивым, и к неопрееленности, пронизывающей будущее каждого из нас, но вскоре стал понимать, что его беспокойство вызвано причинами скорее духовного порядка. Однажды, сидя на террасе Дашиного номера и любуясь красотами тибетского заката, мы разговорились с ним, и он поведал мне о том, что служило источником его печали.

– Я не могу забыть Илию, – сказал Игнатий. – И все время думаю о нем, о его смутных речах. Кем он был? Вместо предлежавшей ему радости претерпел крест... Когда я «отсутствовал», мне привиделись страшные вещи. Страшные не своей очевидностью, а силой заложенного в них сомнения. А что, если Илия был прав? Пусть не во всем, но хотя бы в том, что касается воплощений Бога? Рушится Святая Троица, низвержен канон, Священное Писание требует ревизии, критического переосмысления в своих основах.

– Почему?

– Как-то он заметил, что Бог-Отец и Бог-Сын не одно, и привел этому достоверное, на его взгляд, доказательство. Тогда я воспринял это как ересь, теперь же начинаю думать, что ход его мысли отличался не только поверхностной логикой, но и сакральной глубиной.

– Ты находишься в плену символов. Бой со львом, смерть на кресте...

О смерти Илии ему было уже известно. Я все рассказал ему. С глазу на глаз. И намеренно испытывал его, не проявляя особого интереса к предмету нашей беседы и делая вид, что меня гораздо больше занимает виноградная гроздь, которую принесла Даша.

– Да, и это тоже. Слишком много знаковых совпадений. И это сильно меня смущает, – согласился Игнатий.

На террасу вновь вышла Даша. На сей раз она принесла поднос с ананасом и кешью. Поставив его на столик и заговорщицки улыбнувшись мне (когда она улыбается, глаза у нее малюсенькие, как звездочки, и блескучие, как искорки), моя ундина, плавно покачивая бедрами, удалилась. Если она преследовала при этом цель завести меня, то, несомненно, добилась ее.

– Вряд ли я смогу выразить то, что сейчас испытываю, словами, но попробую, – продолжал Игнатий. – Надеюсь, ты выслушаешь меня?

– Конечно, – сказал я и переключился с Даши на ананас. Казалось, этот экзотический фрукт сочится сладострастием. Все, к чему прикасается соблазнительная женщина, в свою очередь, становится источником соблазна... Орехи выглядели весьма и весьма эртично. В них хотелось вгрызаться, как в женскую плоть. Почему она подала на стол именно это?

– Я хочу понять, каким образом добро в этом мире перетекает в зло и наоборот, и какое отношение к этому имеет Бог, – глухо проговорил Игнатий. – Возьми любой библейский пример, и ты поймешь, как тесно взаимосвязаны эти начала в каждом человеке. История богоизбранного народа свидетельствует, что добра в чистом виде не существует. Равно как и зла. Даже самые светлые, стойкие в вопросах веры личности несут в себе частичку порчи, легчайшую взвесь зла, замутняющую их святость. Становление зла в человеке и борьба с ним не прекращаются ни на миг. Вспомним русскую историю. Князь Владимир, крестивший Русь, по сути, убийца и насильник. На его совести жизнь Рогволда и его сыновей, поруганная честь Рогнеды, предательство варягов. И тем не менее нет другого человека, деяния которого превзошли бы его вклад в устои русского православия. Кто более угоден Богу – никому не известный отшельник, всю жизнь проведший в постах и молитвах, или этот великий грешник?

Игнатий взял со стола орех, рассеянно повертел его в руках и положил обратно, туда, где взял.

– Я долго соглашался с тем, что отношение Бога ко всему не есть равнодушие и Бог выше противоречий добра и зла. Ведь он сам есть Добро, Благо, Свет. Но вот что говорит он сам в Ветхом Завете о еврейском народе: «Я отлагаю то зло, которое помыслил сделать ему». И далее: «Я отменю то добро, которым хотел облагодетельствовать его». И это речи Всеблагого? Поставившего заповеди превыше всего? Как-то не согласуется все это с абсолютным добром. И тут я вспоминаю слова Илии, говорившего о воплощениях Духа Святого в Боге-Отце и Боге-Сыне. И тот, и другой, по его мнению, не есть окончательный Бог и уж тем более не его ипостаси, взятые в неразрывном единстве. Мы даже не будем ссылаться на Илию, который задавался справедливым вопросом, почему одна ипостась не знает того, что знает другая и куда деть Аллаха и Будду. Я зайду с другой стороны. Почему Бог-Отец стоит выше борьбы света и тьмы и позволяет себе на каждом шагу нарушать собственные заповеди в отношении человека, а Бог-Сын свято выполняет их? Не доказывает ли это, что Христос, во-первых, чужероден отцу, а, во-вторых, не поднимается выше противоречий добра и зла, недвусмысленно принимая сторону добра? Бог-воевода потерпел в Ветхом Завете сокрушительное поражение. Его сын – бог-миротворец – преуспел в Новом Завете больше, но не добился приуготовления Царства Божия на земле. Чего ждать от его второго пришествия – не ведает никто. Может, Илия ведал? Его проповедь всеединой религии и скорого воплощения Утешителя, признаться, запала мне в душу. Нет, я не разделяю его взглядов и не отрекаюсь от православной веры в угоду так называемому исламохристобуддизму, но мне близки чаяния Илии. Ведь не все сказанное им напрочь лишено смысла? Мне иногда кажется – и смерть его была в назидание. Она была так же закономерна и необходима, как искупление грехов Спасителем.

– А его стремление познать падшую женщину, – сказал я. – Он не пытался поставить себя выше Иисуса, но хотел полностью разделить его земную участь.

Сказав это, я непроизвольно взглянул на поднос с орехами и представил себе возлежащую на нем обнаженную Дашу. Наверное, мне не следовало увлекаться кешью.

– Он считал себя мессией, – добавил Игнатий.

– И пошел дальше. Он должен был сделать это. Но стать Утешителем...

Игнатий внимательно на меня посмотрел, как бы оспаривая это утверждение или по меньшей мере находя его недостаточно убедительным, и ничего не сказал.

– Знаю только одно, – подвел итог нашему разговору я. – В его всеединой религии есть основание для оправдания добра, а в Библии – нет. В Священном Писании оправдание имеет лишь то добро, которое совершается с именем и во имя Бога. Я не могу это понять. Не могу принять. Всякое добро должно нести награду в себе самом, и всякое зло иметь последствия для того, кто его совершает. Иначе все теряет смысл: христианин будет до хрипоты спорить с буддистом, а исламист объявит джихад всякому иноверцу. Слишком много правд – это тоже своего рода ложь.

– Значит ли это, что ты сочувствуешь Илие? – спросил Игнатий.

– Я не знаю. Но думаю, что скоро придется посочувствовать всем нам. Убийца Илии до сих пор не найден. Неясны его мотивы.

– Когда начнутся поединки?

– Через три дня, – сказал я, стараясь казаться невозмутимым.

– И тебе уже сказали, кто твой соперник?

– Да, вчера была жеребьевка.

– И кто же он?

– Эрнст-киллер.

* * *

Приближение финальных боев было ознаменовано поистине сатанинским размахом всевозможных игрищ на потребу стекающейся со всех концов света состоятельной публике и сопровождалось еженощными оргиями с участием жриц любви, тайских мальчиков-птиц, представителей сексуальных меньшинств, зоофилов, трансвеститов, карликов и гермафродитов. Среди этой пестрой толпы не было, кажется, только кентавров. Словом, отель представлял собой, как сказал бы наш общий друг из ФСБ, содом и геморрой.

Обитатели нашего номера старались не покидать его без особой необходимости, поскольку у человека с нормальными потребностями и традиционной моралью это зрелище ничего, кроме омерзения, не вызывало. Здесь было дозволено все – любая уродливая фантазия могла найти свое воплощение, любое извращение – свой сосуд, любая аномалия – своего исполнителя. Казалось, еще немного, и мир сойдет с ума, земля стронется со своей оси и поменяется полюсами, наступит тот самый веками чаемый конец света, о близости которого говорили библейские пророки. В воздухе, как во времена Зверя, носились апокалиптические предчувствия; пунцово-красная атмосфера всеобщего разврата лишь усиливала это ощущение.

Участники финала стали получать приглашения от богатых матрон с чеками на сумму с тремя-четырьмя нулями, но, кажется, никто, кроме Эрнста-киллера, не согласился провести ночь страсти на этих условиях. Всех переплюнула одна дама из России, которая заказала... групповое изнасилование. Ее устраивало только мужское трио. А лучше квартет. Непременно из особей, выступающих на ринге. Этой дамой, к моему удивлению и ужасу, оказалась Светлана, у которой я еще полгода назад работал телохранителем. О ее приезде я узнал от Даши, исправно снабжавшей меня информацией обо всем происходящем в отеле. Само собой разумеется, я не горел желанием встретиться со своей дурищей и всячески оттягивал неизбежное объяснение с ней.

Между тем в свои апартаменты на первом этаже вновь въехала отсутствовавшая без малого три недели Миледи. Не знаю, где ее все это время носило, но вернулась она одна, без Богуславского. Оставалось лишь надеяться, что главный организатор турнира объявится со дня на день или непосредственно перед началом финальных поединков.

В колизее закончились последние приготовления. Вместо клетки на арене был установлен ринг-десятигранник, известный еще в Древней Греции (говорят, одним из чемпионов античного панкратиона был Пифагор). Но показательные бои диких зверей и пресмыкающихся продолжались. Непосредственно накануне официально объявленного дня начала состязаний прошли схватки во всех «весовых категориях» животных. Самым зрелищным и страшным, по словам Даши, которая обслуживала судейскую коллегию во время этих поединков, была схватка аллигатора с гиппопотамом.

– Бегемот перекусил крокодила пополам, – сказала она потрясенно, когда вернулась в номер.

– Завтра их место займем мы, – сказал я, поскольку уже знал, что по жребию мне предстоит выйти на ринг против писателя-убийцы, а Гремучей Змее сразиться с Черной Маской. Остальные четвертьфинальные поединки должны были состояться послезавтра.

– Кстати, – с каким-то отрешенным выражением лица и неуловимой интонацией добавила Даша, – тобой интересовалась Миледи.

– И что же?

– Так, ничего. Она попросила тебя зайти к ней вечером где-то после семи. Ты пойдешь?

В ее вопросе не было намека на ревность или какую-нибудь личную заинтересованность, словно речь шла о том, чтобы выбежать за пачкой сигарет, но именно это заставило меня подумать, что ответ для нее чрезвычайно важен.

– Я схожу, но ненадолго. Возможно, мне удастся что-нибудь узнать о твоем отце.

– Да, сходи. Мне самой хочется что-нибудь узнать.

Она предоставляла мне полную свободу. Она не могла ограничить ее ничем, кроме любви, которую хотела бы внушить. Любовь – всегда ограничение свободы, и в этом смысле я был почти свободен.

– Сколько сейчас времени?

– Как раз «после семи», – отводя взгляд, проговорила Даша.

– Я скоро вернусь, – сказал я и поцеловал ее в щечку, от которой повеяло абрикосовым ароматом и детской прохадой. Игнатий приветственно поднял руку, лежавшую поверх одеяла. Он был еще слаб и по вечерам не вставал с постели.

Я вышел из номера и спустился на первый этаж, где располагался люкс Миледи. По пути мне встретились панкообразная девица в обнимку с каким-то фавном и вереница карликов, переодетых в гномиков, которые несли в гробу орущего во всю глотку седого мужчину. «Покойник» был в дымину пьян и абсолютно гол. Я опасливо посторонился, чтобы пропустить эту безумную процессию, и постучался в дверь Миледи. В голову лезла всякая чепуха. А вдруг весь люкс оккупирован лесбиянками или в нем полным-полно голубых? На всякий случай я приготовился дать в торец первому, кто схватит меня за рукав.

Но Миледи была одна. Это несколько успокоило меня, хотя я и понимал, что с ней нужно держать ухо востро и никоим образом не поддаваться обманчивому чувству безопасности. Одета она была так, словно собиралась на дипломатический прием в английское посольство: строгий однотонно-бежевый костюм, юбка на два пальца ниже колена, минимум косметики, консервативная прическа. Сначала я ее даже не узнал.

– Проходи в гостиную, садись, где тебе удобно, – сказала она так, будто расстались мы два часа назад.

Не знаю, что со мной произошло, но я увидел перед собой прежнюю Валерию, ту, которую когда-то любил. Казалось, вместе с внешним обликом ей каким-то чудом удалось изменить и свое внутреннее содержание. Соблазн поверить в это был чрезвычайно велик. Но я не обольщался на ее счет.

– Что ты будешь пить? – спросила она, когда я устроился на диване в просторной гостиной.

– Ничего.

– Боишься, что я тебя отравлю?

– Ты меня уже отравила однажды. Зачем повторяться?

– Хорошо, как хочешь. А я, пожалуй, выпью.

Миледи налила в высокий узкий бокал шампанского и, гуляя с ним по гостиной, задумчиво сделала несколько глотков.

– Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем я тебя позвала?

– Я не перестаю задавать себе этот вопрос.

– Мне нужен мужчина. Нужен ты. Шутка.

Она произнесла все это без тени улыбки.

– А если серьезно, мне нужен друг. Я очень одинока. И никого, кроме тебя, у меня нет.

– На языке филологов это называется гипербола.

Миледи наклонила бокал. Тоненькая струйка шампанского вылилась на ковер и с шипением запузырилась.

– Я понимаю, все понимаю. Один мудрый человек сказал: в одну реку нельзя войти дважды...

– Это был Гераклит. В отличие от него Кратил считал, что в одну и ту же реку нельзя войти не только дважды, но и однажды.

– Ты всегда был начитанным мальчиком, – усмехнулась она и выплеснула остатки шампанского в камин.

– Кислятина.

Сейчас она включит медленную музыку, подумал я.

– Что-то тихо, – словно прислушиваясь к какому-то отдаленному шороху, произнесла Миледи. – Нажми кнопку. Справа от тебя.

Я послушно включил магнитофон. Конечно, «Сикрет сервис». Под эту музыку мы занимались любовью пятнадцать лет назад, под нее же благополучно шли ко дну в недавнем прошлом на теплоходе «Гермес». Впрочем, тонул я один – она в это время находилась в вертолете. Вместе с Богуславским.

– Тебя, кажется, ностальгия замучила, – заметил я.

– Не то слово, – охотно поддержала эту тему она. – Я все время задаю себе вопрос: а что было бы, если бы я вышла за тебя замуж?

Мне иногда хочется, чтобы прошлое в лице многих женщин, отвергнувших меня, засвидетельствовало мое семейное счастье и благополучие. Что бы оно подумало, мое прошлое? Но я вовремя вспомнил: семейная жизнь у меня, увы, не сложилась.

– Умер барсук. Нос его все еще влажен, – ответил я одностишием неизвестного автора. Самый лучший способ спрятаться – заговорить стихами или цитатами. Я выжидал. Хотел выяснить, к чему она клонит, чего от меня добивается.

– Я вижу, ты не доверяешь мне, – с легкой обидой произнесла она.

– Мой друг Садовский однажды сказал мне: зрение у тебя, как у беркута.

– Кстати, где он?

– Не думаю, что тебя это действительно интересует.

– Хорошо, будь по-твоему, – сказала Миледи. – Я постараюсь завоевать твое доверие. И, чем черт не шутит, вернуть твою любовь.

– О!

– Напрасно ты иронизируешь. Мне достоверно известно, что ты ищешь Богуславского. Он здесь.

Миледи с плохо скрываемым (или хорошо разыгрываемым) волнением вновь наполнила бокал «кислятиной» и залпом осушила его. Кассета кончилась. В гостиной, как в момент кульминации на театральных подмостках, повисла предгрозовая тишина. Мне очень хотелось, чтобы эта ставшая теперь уже окончательно чужой женщина хоть раз в жизни была искренна в своем желании пойти мне навстречу, а не вела двойную игру и не выполняла чей-то заказ.

– Уже теплее, – осторожно произнес я. Мне не хватало какого-нибудь предмета в руках – сигареты, журнала, кубика-рубика, чего угодно, – чтобы отвлечься хоть ненадолго и снять напряжение. Я замер, как тигр перед прыжком.

– Да, он здесь, – словно очнувшись от короткого забытья, продолжала Миледи. – И мне известны его дальнейшие планы. Ни одному из участников состязаний не будет выплачено ни цента. В лучшем случае они уедут отсюда живыми. Но, зная Богуславского, я в этом сильно сомневаюсь. Заработав на тотализаторе несколько миллионов долларов, он исчезнет, чтобы объявиться в другой точке земного шара под другой фамилией, гражданином какой-нибудь экзотической страны...

– Где он? – прямо спросил я, чтобы избежать дальнейшего словоблудия и убедиться в твердости ее намерений.

– Не знаю. Но разве стала бы я тебя предупреждать, если бы не была на твоей стороне?

Я был не на шутку взбешен. Вероломство Богуславского не знало границ, и если все, о чем рассказывала Миледи, было правдой, то нам с Игнатием следовало подумать отнюдь не о выкупе Садовского или ремонте храма, а о собственном спасении.

– Я хочу помочь тебе, – сказала она и сделала порывистое движение в мою сторону, как бы намереваясь броситься в мои объятия, но в последний момент одумалась и остановилась. Я буквально впился глазами в ее лицо. Безусловно, в ней умирала гениальная актриса. Она была способна всей душой прорасти в свою роль и поверить в те надуманные обстоятельства, в которые ей требовалось вжиться по сценарию. Я был единственным свидетелем ее потрясающей игры и, наблюдая за ней из королевской ложи, думал: «Когда же ты сфальшивишь, красотка, и возьмешь бекар вместо бемоля?»

– Чем ты можешь мне помочь?

– Я знаю, где у него тайник и у кого хранится ключ, – сказала она. – Мы можем дождаться финала и сорвать весь банк. С такими деньгами мы устроимся где угодно. Для этого необязательно возвращаться в Россию...

Она забросила удочку, вероятно, со стопроцентной уверенностью, что я не смогу отказаться от предложенной ею наживки. Я сделал вид, что поверил ей, и постарался придать своему лицу алчное выражение.

– Продолжай.

– Этим, пожалуй, я и ограничусь, – проговорила Миледи чуть насмешливо; кажется, ее не совсем убедил мой гобсековский образ. С жадным блеском в глазах я несколько переборщил.

– Ты не сказала мне, по сути дела, ничего. Почему я должен верить тебе?

– Но ведь и я не могу быть в тебе уверена, – возразила она. – Где гарантия, что ты не кинешь меня?

Она перешла на более привычную ей лексику.

– Ты меня знаешь.

– Хорошо. Открою тебе еще один секрет. Ключ от тайника хранится у настоятеля монастыря.

– Учитель – казначей Богуславского?

– Да. Но это не совсем обычный ключ. Это нэцке. Статуэтка с микрочипом, с помощью которого срабатывает электронный замок. При попытке открыть тайник любым другим способом он взрывается.

– Уж не китайское ли это божество, которое послужило нам пропуском в храм?

– Оно самое. Но в единственном экземпляре.

Миледи подошла к магнитофону и вставила новую кассету. Легендарная группа «Воскресенье», с музыкой которой была связана вся моя молодость. Она безошибочно била в самые уязвимые точки, и эта ее безошибочность лишь подчеркивала то упорство, с каким Миледи продвигалась к поставленной цели. Она всегда умела манипулировать моими чувствами. С той только разницей, что раньше это была любовь со всеми присущими ей оттенками, а теперь нечто, близкое к ненависти.

– Как ты думаешь, сколько лет этой кассете? – спросила она.

– Как ты думаешь, где находится тайник? – задал ей встречный вопрос я.

– Не имею ни малейшего понятия, – почти не задумываясь, ответила Миледи, хотя незадолго до этого утверждала обратное. – Но ты меня не слушаешь. Или не слышишь.

– Я думаю, этой кассете столько же лет, сколько лет мы знакомы. Ведь ты об этом хотела поговорить со мной?

– Ты бываешь удивительно мил и догадлив. Узнаю тебя прежнего.

Она подошла ко мне и кончиками пальцев хищно провела по моему лицу. Длинные накладные ногти. Почти когти. И безупречный маникюр. Я с трудом удержался, чтобы не отшатнуться, и вымучил подобие блаженной улыбки. «Попросите небо не темнеть от гнева...» Музыка сглаживала острые углы, переводила стрелки часов, дней и лет назад и уносила меня в то упоительное время, когда я – сам не свой – бродил по колено в иллюзиях.

Мой друг художник и поэт

В дождливый вечер на стекле,

Открыв мне чудо на земле,

Мою любовь нарисовал...

Миледи села в кресло напротив, сложив на коленях руки в позе скромницы-секретарши в кабинете шефа.

– Ты знаешь, – сказала она доверительно, – мне иногда становится страшно...

Ее руки на мгновение вспорхнули над коленями и плавно, как крылья, улеглись.

– Секунды падают в вечность, и вместе с ними по каплям утекает твоя красота и молодость. И ты ждешь отлива, с ужасом ждешь, когда он обнажит дряблые отметины и морщины прекрасного некогда побережья, откроет безобразие дна под названием старость. Ты меня понимаешь?

– Кажется, да. В медицине это называется «паникой старения».

– Я не об этом. Какая грусть... Иногда это просто невыносимо.

Я прислушивался к малейшему дуновению чувства с ее стороны и следил, куда полетит перышко-индикатор, во власти какого настроения окажется Миледи в следующий миг. В голову почему-то пришла вычитанная в какой-то философской книге фраза: Бог есть красота, но красота не есть Бог...

– Тебе не понять всей глубины этого ужаса, – продолжала она. – Все подвержено тлению – таков закон. Расхожие слова. Твоя красота незаметно для тебя перебирается в кого-то другого – в иную богиню, в какое-нибудь небесное создание, ангела во плоти. Но ненадолго. Ангелы тоже стареют, расстаются со своим обаянием и превращаются в маленьких сморщенных монстров. Нет ничего омерзительнее старух...

Я, как штангист, решил поднять в рывке рекордно тяжелый комплимент.

– Твоя красота не увядает, можешь поверить мне. Напротив, с годами ты становишься все совершеннее.

Кажется, во мне что-то хрустнуло, какой-то шейный позвонок.

– Ты так считаешь?

Она посмотрела на меня удивленно и приязненно, как смотрят женщины на букет шикарных роз.

– Я готов спорить с кем угодно и на что угодно: тебе нет равных.

Вес был взят. Я мог поздравить себя с незначительной победой на второстепенном участке фронта и сосредоточить свои усилия на главном направлении удара.

Но Миледи, как всегда, перехватила инициативу.

– Если это так, я хочу убедиться в том, что это так, и ты, – она направила в мою сторону указующий перст, – должен мне помочь.

– Я готов. В смысле всегда готов.

Ее слова могли означать все, что угодно. Мои – лишь какие-то отвлеченные телодвижения. Я не собирался жертвовать ради нее абсолютно ничем. Жертвовать мне было нечем и в этом состояло мое неоспоримое преимущство. Но близость с ней была желанна, хотя и вызывала содрогание. Я знал, что будет после. Пустота и злость.

– Идем, – сказала Миледи и, включив музыкальный центр, поманила меня за собой в комнату с джакузи. Заиграла какая-то мелодия – с соло на саксофоне; золотые спирали нот уносились в ночное небо, которое открывалось взгляду через полусферу стеклянного потолка-стены, придавая ей, комнате с джакузи, вид планетария. Все остальноре пространство комнаты с джакузи занимали зеркала. «Здесь она предается любви», – подумал я, входя в ее зеркальные чертоги. – Отойди чуть подальше, – сказала Миледи. – Я хочу, чтобы ты меня видел...

Когда имеешь дело с красивой женщиной, главное – не забегать вперед и не расслабляться. Иначе обязательно попадешь в одну из расставленных ею ловушек. Ты ответишь правильно на тысячу ее головоломок и тысячу раз угадаешь, чего она хочет, но стоит лишь один раз ошибиться – и все пропало. Миледи была не просто красивой женщиной – она была подругой всесильного босса, и я изрядно рисковал, оставаясь с ней наедине. В роли скелета в шкафу мне оказаться не хотелось.

Голова у меня пошла кругом, как у виночерпия, надышавшегося испарениями в винном погребке – от обилия зеркал и отражений я потерял ориентацию. Миледи не случайно выбрала именно это помещение – глядя на стены, пол и потолок, я мог наблюдать ее во всех ракурсах. Она не отражалась только в мертвой воде маленького бассейна. Вместе с ее извивающейся под музыку фигурой – – она исполняла стриптиз, причем делала это профессионально, – я мог лицезреть и себя самого. Зеркальных плоскостей не было только за моей спиной – приблизительно треть пространства занимало прозрачное стекло, за которым можно было видеть панораму звездного неба и темный силуэт гор. Царящий в помещении полумрак с отблеском льющегося из ниоткуда алого света (дверь в гостиную была предусмотрительно закрыта) усиливал ощущение ирреальности происходящего. Миледи оголилась до нижнего белья. Движения ее становились все более томными, дерзкими, сексуальными: она не стеснялась принимать позы, от которых любая домохозяйка впала бы в столбняк, а мужчина, искушенный в любовных делах, пришел бы в полный восторг. Казалось, ей известны все вариации тайных мужских желаний и она способна, пройдя между грубым животным натурализмом и высоким искусством эротики, стильно и изящно протанцевать дорожку к сердцу своего избранника, опутать его сетями соблазна и покорить, свести с ума. Но как это ни странно, я оставался почти холоден к ее ухищрениям. Меня не покидало чувство, что в основе этой порочной красоты, в самом средоточии исходящего от Миледи сладострастия таится смертельная угроза. Я испытывал нарастающий страх.

Илия... Не здесь ли она преподавала ему уроки прелюбодеяния, густо замешанного на сладкой истоме разврата? Не в этом ли зазеркалье он сделал свой первый шаг на пути к гибели?

Периферийным зрением я уловил скольжение какой-то красной точки по зеркальному полу. Миледи, сбросив кружевной, словно сотканный из морской пены, бюстгалтер, начала, покачивая бедрами, стягивать с себя невероятно тонкую полоску с клинышком на лобке – декоративные трусики, скорее подчеркивающие наготу женщины, чем прикрывающие ее. Фиговый листок рядом с ними показался бы пуританским излишеством.

Красная точка тут же исчезла, чтобы затем, скользнув по моей спине, материализоваться на затылке «видоискателем» лазерного прицела. Я инстинктивно пригнулся и отработанным до автоматизма движением перекатился в безопасное место под прикрытие стен. Шум моего тяжеловесного падения сопровождался звоном разбитого пулей стекла и невнятным всплеском – стреноженная трусиками, Миледи сползла в джакузи. Вода тут же густо окрасилась ее кровью, в полумраке казавшейся черной.

Я метнулся в гостиную, чуть не выломав при этом дверь. Сердце колотилось в груди, как мотор «кукурузника» с топливом на нулевой отметке, в голове пульсировала мысль: «Бежать! И как можно скорее!» Но что-то заставило меня остановиться и прислушаться. В номере было тихо. В номере никого не было. Я постарался взять себя в руки и осмыслить создавшуюся ситуацию. Вряд ли убийца, совершивший столь чудовищный промах, опомнится так быстро, чтобы сменить позицию и устроить мне засаду где-нибудь в коридоре отеля. «Если он не летучая мышь и не способен находить цель с помощью инфракрасного излучения, то у меня еще есть несколько минут», – подумал я. Не знаю, что я собирался найти в номере Миледи, но обыскать его следовало как можно тщательнее. В ящиках стенного шкафа я не обнаружил ничего примечательного, в ванной и туалете тоже не было ничего интересного. Перевернув в люксе все вверх дном, я сел в кресло и задумался: что еще необходимо сделать, прежде чем уйти? Спасать Миледи было бессмысленно – снайперская пуля пробила ей аорту, и она умерла почти мгновенно, даже не успев наглотаться воды. Вытаскивать ее из джакузи – опасно, убийца мог затаиться и вторым выстрелом уложить меня. Да и стоило ли вообще задаваться этим вопросом, коль скоро Миледи желала моей смерти и сделала все для того, чтобы ее приблизить? Мы давно уже находились за гранью дозволенного, за пределами того мира, в котором действуют гуманные законы, и спасти нас могла только беспощадность к врагам.

Взгляд мой случайно упал на корзину для мусора. В ней лежали какие-то пакеты. Я посмотрел на их маркировку и... сразу все понял. Теперь для меня не было секретом, куда девались обглоданные львом-людоедом человеческие кости и останки стрит-файтеров, погибших на ринге в предварительных поединках. Все они исчезли без следа, растворившись в каустике – щелочном растворе, разъедающем даже некоторые металлы. Уходя, я еще раз посмотрел на Миледи, лежащую в мертвой воде джакузи. Пройдет еще несколько дней, и от нее не останется ничего, кроме дурных воспоминаний...

Выскользнув из люкса, я, никем не замеченный, пробрался по коридору на лестницу, где за мной увязалась наряженная в перья проститутка, и в три прыжка оказался возле Дашиного номера.

Она бросилась ко мне, едва я захлопнул за собой дверь. Какая-то неведомая сила толкнула нас в объятия друг друга, и мы, шалея от страсти и внезапного, как стихийное бедствие, помрачения ума, предались взаимному растерзанию. Я рвал ее нежное тело руками и входил в него как завоеватель, одновременно ощущая боль от саднящих царапин на своей спине, по которой расползались кровавые узоры от ее ногтей. В этот миг я, кажется, ненавидел женщину как таковую и, будучи женоненавистником, больше всего на свете хотел слиться с ней, чтобы возродиться или умереть. Наш садистско-мазохистский тандем распался только глубокой ночью, когда мы оба, вконец изнеможденные жестокой пляской среди перекрученных жгутами простыней, обессиленно распластались по разные стороны двуспальной кровати.

– Ты совсем обезумел, – прошептала Даша. – Разве можно т а к себя вести?

– Я ничего не помню. Ничего.

– Я никогда не испытывала такого блаженства. Ты меня просто растоптал. Как разъяренный бык. Я не смогу завтра ходить, во мне все кричит от боли. Агрессор... Ты изнасиловал каждую клеточку моего организма.

– Извини. Я был груб с тобой.

– Я отдала бы полжизни, чтобы еще раз испытать хоть что-то подобное.

Даша прижалась губами к моему плечу.

– У тебя с н е й ничего не было? – вдруг спросила она.

– У меня никогда и ничего с ней уже не будет, – сказал я и просунул ладонь меж ее сомкнутых бедер, обволакивающая теплота которых казалась такой желанной, а поверхность нежно-бархатистой, будто специально созданной для ласк и прикосновений, сравнимых по своей легкости с пушистостью беличьего хвоста. Это было единственное место на земле, где я или какая-то частичка меня могла хоть на какое-то время забыться.

* * *

Утро следующего дня выглядело мрачным, как нордический пейзаж, несмотря на синь бескрайнего неба и солнечное обрамление гор. Я чувствовал себя так, точно мне предстояло выбрать наиболее приемлемый для меня вид казни: четвертование, повешение или расстрел. Бросить все и бежать? А вдруг слова Миледи – чистый блеф и честно заработанные на ринге деньги уже почти у меня в кармане? Мне оставалось только сразиться с Эрнстом-киллером. Тогда, вне зависимости от исхода этого поединка, я получал как минимум сто тысяч долларов (как известно, сумма призовых была удвоена), которые могли решить все наши проблемы. Да, именно все, за исключением одной: ни я, ни кто-либо из моих друзей по-прежнему не знал точного местонахождения Богуславского и не имел ни малейшего понятия, как его установить. Если он здесь, то почему скрывается? Если же его здесь нет, то где он? Не выяснив этого, мы не могли вернуться в Россию и тем более рассчитывать, что кто-либо сможет поручиться за нашу безопасность.

– Сегодня я никуда не пойду, – сказала Даша. – Весь день проведу в постели. Не могу видеть, как ты дерешься.

– Правильно. Побудь с Игнатием. И постарайся никому не открывать до моего прихода.

После проведенной с ней ночи я уже не опасался подвоха с ее стороны.

Я заглянул в спальню, где почивал протоирей, и застал его не просто бодрствующим, но делающим утреннюю гимначтику.

– Вот, корячусь, как могу, – виновато пояснил он. – Раб божий.

– Так держать. Как говорил один зэк, мы еще сделаем пропеллер из бензопилы «Дружба», чтобы улететь к чертовой матери. Настал решающий момент.

– Я хотел бы пойти с тобой.

– Не сегодня, Игнатий. Мне будет спокойнее, если вы с Дашей останетесь здесь. С этим я как-нибудь сам разберусь.

– Ни пуха.

Мы обнялись. Поцеловав на прощание Дашу, я вышел из номера и лицом к лицу столкнулся со своей дурищей, шествовавшей в сопровождении какого-то жиголо по ковровой дорожке коридора. Брови Светланы, как две испуганные чайки, взметнулись вверх.

– Ты?!

От нехватки воздуха она впала в немоту.

– Здесь? – наконец выдавила из себя Светлана.

– А где же мне еще быть? – невозмутимо ответил я. У меня не было ни времени, ни желания вступать с ней в разговор, а тем более вспоминать общих знакомых и грустить о тех временах, когда я безропотно следовал за ней повсюду, за исключением уборной, и сдувал пылинки с ее авто. Поэтому я не стал ждать, когда она опомнится и целенаправленно рванул вниз, к выходу, к фуникулеру.

После полудня я уже был в колизее, где собралась огромная толпа. Даже в VIP-ложе яблоку негде было упасть из-за большой скученности особо важных персон. На задних рядах и в проходах зрители, плотно сомкнув свои ряды, стояли чуть ли не на головах сидящих на скамейках и ступеньках счастливчиков, сумевших урвать себе место поближе к арене. Ажиотаж вокруг четвертьфинальных поединков был невероятный. Но как я ни всматривался в переполненные трибуны, Богуславского в этом скопище обнаружить не мог.

Заканчивался последний поединок между животными – на арене панкратиона сцепились две собаки. Тигровый алабай мертвой хваткой стиснул зубы на загривке питбуля и, подметая им пол, с рычанием носился по клетке. Исход этой схватки уже не вызывал сомнений: пит-убийца был повержен азиатской овчаркой, восток одержал победу над западом.

Внезапно шум стих. Судейская коллегия, вернувшись после небольшого перерыва «к барьеру», о чем-то тихо совещалась, монах с пат ма джи скучал в ожидании начала четвертьфинала, судья на ринге, облаченный в непробиваемый шлем и жилет-боди, ходил взад-вперед по арене, постукивая себя резиновой дубинкой по ляжкам. Как-то не верилось, не укладывалось в голове, что все это каким-то образом связано со мной. Неужели это мне предстоит сейчас драться в клетке с Эрнстом-киллером, и мы, обливаясь кровью, брызгая слюной и изрыгая проклятия, под завороженными взглядами толпы будем убивать друг друга? Словно в подтверждение этой чудовищной мысли (проснись наконец, проснись!) ко мне подошел мой соперник и, дурашливо морщась, сказал:

– Я уложу тебя на шестой минуте. Шестьдесят шестым приемом из моей книжки.

– Не читал, – рассеянно ответил я. – Но обязательно прочту.

– Ну это вряд ли, – усмехнулся «писатель» и, поправив свое трико в промежности, отошел в сторону. Худой, костлявый и жилистый, он был похож на учителя фехтования.

Я подошел к судейскому столику и взял с него экземпляр книги Эрнста-киллера. Описанный им способ убийства под номером 66 предусматривал удушение шнурком ботинка, галстуком или цепочкой из драгметалла.

– Да он просто пижон, – пробормотал я.

– Что-нибудь желаете? – спросил угловой рефери по-английски.

– Нет, – сказал я по-русски и встретился глазами с Ирокезом. Вождь краснокожих величественно возвышался в переднем ряду. Он медленно кивнул мне и закрыл глаза, как бы повторяя про себя какое-то древнее заклинание. С ним рядом сидел Спокойный, вяло помахавший мне рукой. Им предстояло драться завтра. Мне сейчас. «Иго мое благо и бремя мое легко...»

Наконец мы вышли на ринг – я и Эрнст-киллер. Он немного бравировал, хотя уже не так уверенно и развязно, как за несколько минут до начала поединка. Прозвучал гонг, и колизей начал медленно, затем все быстрее и быстрее вращаться, звуки соединились в какой-то сплошной трудноразличимый гул; все это перестало для меня существовать, все, кроме нескладной фигуры в черном трико.

С самого начала я избрал тактику уклонения от прямых атак – «качание маятника» – и старался избегать лобовых столкновений. Эрнст-киллер тоже осторожничал и не шел на обострение. Мы обменялись несколькими «декоративными» ударами – я достал его «кнутом» (хлестом, внешней стороной кулака по скуле), он провел мне в грудь «Глаз Феникса» – удар вертикальной ладонью с сомкнутыми костяшками пальцев. Все остальное время мы танцевали на ринге, приноравливаясь друг к другу и практически не атакуя ногами. На арену полетела кожура от бананов. Зрители были недовольны. Плевал я на зрителей.

В какой-то миг в поле моего зрения попало перекошенное криком лицо Светланы. «Эрнст, мочи его!» – визжала она. «Сучка», – подумал я и вновь сосредоточился на поединке.

Мой противник, вняв зову страждущих масс, стал проявлять большую активность и, приняв жесткую J-образную стойку, пошел в наступление. Я не поддался на эту провокацию и продолжал уклоняться от его прямых атак, используя принцип тысячи катис, то есть минимума искусной мощи против максимума грубой силы, о котором рассказывал мне Спокойный. Несколько раз мне удалось удачно отразить его «тайские» удары ногой, которые он наносил мастерски, почти без подготовки, отбрасыванием, с помощью приема «Плавающий дракон играет на воде» – я нырял под его руку и придавал ей рукой ускорение. Банановой кожуры становилось все больше. Недовольство толпы усиливалось. В гробу я видел эту публику: идти у нее на поводу я не собирался.

– Шестая минута, – объявил персонально для меня Эрнст-киллер и принял позу всадника.

В голову мне попало шоколадное яйцо с киндер-сюрпризом. В плечо – еще одно, на сей раз натуральное. Я стряхнул с куртки яичную скорлупу и продолжил бой. Мой противник все так же стоял в кибадачи, как бы призывая меня к более радикальным действиям, и сознательно подставлял уязвимые места. Я пошел на сближение. Эрнст-киллер мгновенно отреагировал и из положения «лук-и-стрела» встретил меня мощным ударом ногой в лицо. Я упал на опилки – земля закачалась подо мной, перед глазами поплыл багровый туман. С кончика моего носа, как сок из надрезанной березы, закапала кровь. В тот же миг я почувствовал на своей шее холод металла: Эрнст-киллер, оседлав меня сверху, накинул на нее цепочку. Я сделал попытку освободиться. В руке у меня остался нательный крестик – тот самый, который я видел на Илие. Теряя сознание, практически полузадушенный, я из последних сил сцепил на затылке Эрнста-киллера руки и рванул их замком вперед. Он кувыркнулся через голову и оказался на спине прямо передо мной. Крюк, который я обрушил на него тотчас, заставил его отключиться: но я уже не контролировал себя и продолжал, как кочан капусты, обрабатывать его голову. Ненавистное лицо убийцы в считаные секунды превратилось в сплошное кровавое месиво. Я не мог остановиться и, как заведенный, молотил по скользкой от красной слизи физиономии «писателя» ободранными кулаками. Не знаю, чего я хотел добиться, какого результата, но если бы удар резиновой дубинки рефери не привел меня в чувство, голова Эрнста раскололась бы, как гнилой орех. Я был на волосок от убийства.

Что было дальше, вспоминается с трудом. Кто-то помог мне добраться до скамейки, обтер мое лицо полотенцем, смоченным холодной водой, и дал прополоскать горло какой-то тонизирующей жидкостью. Мне по-прежнему не хватало воздуха, я задыхался и часто, с хрипом, кашлял. Мимо меня прошел Ирокез, неся на своем могучем плече повисшего плетью Эрнста-киллера. Он направлялся к выходу. Спустя какое-то время в панкратионе появились новые участники четвертьфинала. Я плохо понимал, что творится вокруг, и не улавливал чего-то главного, той связующей нити, утраченной мною в суматохе схватки, которая дает целостную картину происходящего. Очнулся лишь тогда, когда прозвучал гонг, возвещающий о завершении очередного поединка. В опилках, корчась от боли, ползал боец по прозвищу Гремучая Змея. Чуть в стороне, глядя на него (с презрением или сочувствием, непонятно), стоял победитель – Черная Маска. Его противнику не помогло искусство чачуань, созданное китайцем-мусульманином по имени Шамиль... Теперь согласно олимпийской системе, жребий выводил меня в полуфинале на того, кто скрывался под спецназовской экипировкой и по-прежнему оставался для всех загадкой. Ни одна живая душа, разумеется, кроме «группы поддержки» из чеченских боевиков и «солдат удачи», не видела его лица...

Дальнейшее мое пребывание в колизее было бессмысленно – меня уже не могли заинтересовать никакие пикантные шоу со всевозможными уродцами или ночной карнавал, в котором был актуален лишь один костюм – Адама и Евы. Я вернулся в отель, где меня с нетерпением ожидали Даша и мой друг Игнатий. Для того чтобы восстановиться, набраться сил перед следующим поединком, мне нужно было как следует отдохнуть, обработать синяки и ссадины и обязательно выспаться. Я с удовольствием согласился на сеанс массажа, предложенный Дашей...

Итак, Эрнст-киллер сыграл в открытую, не утаивая, что он – непосредственный виновник гибели Илии. Не исключено, что покушение на мою жизнь и непреднамеренное убийство Миледи – тоже его рук дело. Как ни крути, он обречен. Если судьба столкнет нас еще раз, уйти от возмездия ему уже не удастся. Но, скорее всего, его прикончит Богуславский. Задушит собственноручно шестьдесят шестым способом из книжки – шнурком от ботинка.

Местонахождение и планы всесильного мафиози были по-прежнему покрыты непроницаемой завесой. Если он не появится завтра... Я не знал, что будет, если он не появится завтра. Мне не хотелось об этом думать.

Гораздо приятнее было мысленно тратить виртуальные премиальные, которые я по условиям состязаний должен был получить как полуфиналист. Независимо от исхода поединка с Черной Маской мне светило, страшно себе представить, 250 тысяч долларов. Но в глубине души я, конечно же, не верил, что когда-нибудь увижу эти деньги. Скорее всего, Миледи права, и Богуславский кинет меня, кинет всех. Я на мгновение представил себе ее растворяющиеся в каустике волосы, глаза и губы, распадающееся на молекулы тело, еще вчера служившее источником вожделения целого легиона особей мужского пола, и почувствовал такую смертную тоску, что счел за благо «сменить пластинку» и поразмышлять над собственной участью, которая была все так же незавидна. Доживу ли я до завтрашнего вечера, вот в чем вопрос, и если уж говорить о литературных параллелях, то в собственных глазах я выглядел по меньшей мере Гамлетом в квадрате.

Беседа с Игнатием помогла мне чуть-чуть развеяться. Известие о причастности Эрнста-киллера к убийству Илии поразило его, но он признался, что ожидал чего-то подобного. Больше мы этого вопроса не касались, предпочитая говорить на темы более отвлеченные, не связанные с обстоятельствами нашего пребывания в Тибете. Мы вспоминали милую бирманскую девушку и ее гостеприимного отца, в доме которого ночевали, и даже позволили себе немного помечтать.

– Хорошо бы вернуться тем же путем, – сказал Игнатий.

– Хорошо бы вернуться, – сказал я.

Даша не отходила от меня ни на шаг и была ласкова, как котенок. Это был чудный вечер. Он тихо умер, сменившись ночью и зарей нового дня, который с полным правом можно было окрестить днем гнева и справедливости Божией.

Спустившись на плато, где был расположен монастырь, я увидел в стороне уже знакомый мне крест, человека на нем и терзающего его обездвиженное тело горного орла. Отовсюду к кресту сбегались люди. Подошел и я, хотя особой необходимости в этом не было: мне было слишком хорошо известно, кто покоится на этом кресте и каким образом он оказался здесь, почему хищная птица с таким неистовством выклевывает ему глаза и царапает обезображенную голову мощными, клыкоподобными когтями.

Отогнать орла от его жертвы удалось только камнями. Но это уже ничего не могло изменить: Эрнст-киллер был мертв, и давно мертв. На его шее болталась пестрая повязка, залитая побуревшей кровью, цветочная бандана, которую я подарил на память Ирокезу.

* * *

С каждым днем, нет, с каждым часом, с каждой минутой, во мне крепло предубеждение: что бы я ни сделал, все будет неправильно, бездарно и глупо. Я чересчур глубоко увяз в ситуации неопределенности, чтобы видеть хоть какой-нибудь просвет. Логическая сеть-путанка, в которую я попал, не оставляла никакого выбора – чем отчаяннее пытаешься из нее выбраться, тем сильнее увязаешь, запутываешься. Мне уже были не понятны собственные мотивы, побуждавшие меня с непостижимым упорством рисковать собственной жизнью: я делал это по инерции, из чувства ложно понятого долга и каких-то туманных соображений, заставлявших меня то и дело ссылаться на будущее, в котором, как всегда, все было ясно и просто. Но сквозь яростный скрежет борьбы все отчетливее проглядывало непонимание ее конечных целей. Мне все чаще стали приходить на ум слова, оброненные одним мудрым человеком: «Судьбы многих погибших неизвестно за что взыскуют о смысле случившегося...»

Слишком много крови, слишком много смертей. Пора, пора бы кончать со всем этим.

Я не делился своими мыслями с Игнатием, но чувствовал: его одолевают те же сомнения, терзают те же страхи. И уж совсем странной, необъяснимой при таких обстоятельствах казалась чрезмерная привязанность, которую испытывала ко мне Даша после той самой памятной ночи. Никогда бы не подумал, что постель так сближает. Между нами установилось полное взаимопонимание, если таковое возможно вообще.

Казнь Эрнста-киллера (в самом деле, не мог же он распять себя собственноручно) не произвела особого впечатления на обитателей монастыря и жаждущую развлечений публику и уж тем более не внесла никаких корректив в дальнейший ход событий. Просто одним претендентом на призовые стало меньше. О том, кто в действительности выступил в роли его палача, знали только двое – я и Игнатий, исключая самого исполнителя. Посему продолжение четвертьфинальных поединков не заставило себя долго ждать: как обычно, едва солнце достигло полуденной отметки, в колизее прозвучал гонг. На арене панкратиона сошлась очередная пара участников – Самурайский Меч, виртуоз Будо и Спокойный, который был уже не так спокоен, как прежде.

Это был чрезвычайно зрелищный и красивый в плане техники поединок (невольно закрадывалось подозрение, не поставлен ли он каким-нибудь талантливым мастером трюков). Боевой танец Самурайского Меча изобиловал резкими выпадами и острыми углами, молниеносными связками и жесткими блок-ударами. Напротив, стиль Спокойного отличался плавностью рисунка, облачными движениями, за которыми угадывалась дремлющая медитативная энергия убойной силы. К концу пятой минуты, когда Спокойный, очевидно, войдя в измененное состояние «серебряного тумана», заметно ускорил свои манипуляции, обмен ударами стал производиться со скоростью, практически неуловимой для человеческого глаза. Уследить за его руками было почти невозможно: за облачной завесой хаотичных и непредсказуемых движений мастера шаолинской школы, передвигавшегося в технике «катящегося камушка», я пропустил самое главное – подготовку решающего удара. Произведя несколько отвлекающих, «не отбрасывающих тени» движений ногами, Спокойный подъемом стопы едва заметно коснулся паха Самурайского Меча: это был удар, известный под названием «Желтая иволга пьет воду». Виртуоз Будо скорчился от боли и, хватая ртом воздух, покатился по рингу. Не знаю, как насчет экстренной медицинской помощи и хирургического вмешательства, но, по-моему, не у меня одного возникло ощущение: отныне вопрос о его потомстве надолго останется открытым...

Исход этого поединка почему-то вызвал смех на трибунах. Но я никого не стал бы за это осуждать – нижний предел моей терпимости к человеческой подлости и жестокости уже не поддавался никаким моральным оценкам. Здесь действовал закон гор: кто выше, тот и сильнее, и каждый, кто сюда попал, вольно или невольно подчинялся ему.

Теперь настала очередь Ирокеза, которому предстояло сразиться с грозным соперником – Железной Ладонью. Перед выходом на ринг я обнял своего краснокожего друга и пожелал ему удачи. Это было похоже на прощание. Даша, которая сегодня выполняла функции «девочки на ринге», встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Никто из нас тогда еще не мог предположить, что буквально через минуту случится непоправимое...

Красный гигант был на голову выше мастера Багуа и гораздо шире в плечах, но первые же секунды боя показали, что его преимущество в физической силе ничто по сравнению с разящей мощью Железной Ладони. На Ирокеза обрушился град пушечных ударов, заставивший его буквально ослепнуть. Но он продолжал твердо стоять на ногах, защищаясь от наседавшего на него китайца мускулистыми ручищами. Один его смазанный, незавершенный удар вроде бы достиг цели – Железная Ладонь распластался на опилках, но тут же вскочил и, как теннисный мячик, запрыгал вокруг индейца. Вслед за этим последовала стремительная атака, завершением которой стал удар «леопарда» – горизонтальной ладонью с согнутыми в фалангах пальцами – в область сердца.

Ирокез продолжал стоять. Глаза его были полузакрыты. Казалось, он заснул или вышел на сеанс связи со своими давно умершими предками. Бой был остановлен.

Рефери подошел к Ирокезу, пощупал пульс, приоткрыл кончиками пальцев глазное яблоко и легонько толкнул его в грудь. Индеец рухнул навзничь. Он был мертв.

Трудно передать то состояние тупого отчаяния и безысходности, которое я испытал, вынося Ирокеза из колизея. Помогавший мне Спокойный хранил молчание. Даша неистово обливалась слезами.

Тело индейца было в тот же день предано земле – вблизи того места, где нашел успокоение первый и последний исламохристобуддист Илия. С каждым днем нас становилось все меньше, а грозящих нам опасностей все больше – казалось, несть числа уготованным нам испытаниям.

Узнав о постигшем Ирокеза несчастье, Игнатий сотворил молитву за упокой его души, а после произнес фразу, смысл которой был для меня не совсем понятен.

– Он пресытил меня горечью, напоил меня полынью, сокрушил камнями зубы мои, покрыл меня пеплом, а жажды моей не утолил...

– О какой жажде ты говоришь?

– О той, которую чем больше утоляешь, тем больше хочется.

Почему, когда русский человек хочет выпить, он начинает говорить загадками и иносказаниями?

– Тут в баре есть телевизор, – нашелся я и предложил Игнатию его посмотреть.

Даша охотно составила нам компанию.

Это был сумрачный вечер. Игнатий так насмотрелся телевизора, что мне пришлось тащить его в номер на себе. Даша ковыляла где-то сзади и чуть не уснула по дороге. Сквозь пьяный угар обозревая контуры будущего, я с трудом представлял себе, как буду драться с Черной Маской. Но это мало меня беспокоило – как говорится, пьяному море по колено. У меня еще было время протрезветь, а если и не было – тем хуже для моего противника. Злой с похмелья, я страшен для моих врагов.

К открытию полуфинала я, конечно, опоздал. К счастью, по жеребьевке мне нужно было выходить на ринг во второй паре. «Отмокая» в номере после вчерашнего, я как-то упустил из виду временной фактор. Поэтому в колизее объявился за две минуты до начала боя. Черная Маска был уже внутри панкратиона и в ожидании моего появления тянул связки.

К этому моменту уже был известен первый финалист – Спокойный, в упорной схватке победивший Железную Ладонь. В споре за вторую путевку в финал мне предстояло лечь костьми в поединке с очень опасным противником, на стороне которого была совершенно отвязанная публика: этим головорезам ничего не стоило разобраться со мной после боя. Поэтому наилучшим для меня исходом был глубокий нокаут с последующей транспортировкой моего бесчувственного тела в отель. В этом случае я избавил бы Черную Маску от необходимости добивать меня на арене.

Терзаемый этими противоречивыми чувствами, тошнотой, то и дело подкатывавшей к горлу и, чего греха таить, страхом перед своим грозным соперником, я вошел в панкратион, не в силах унять противную дрожь в коленях. Боец я был никудышный, но считал делом чести оказать Черной Маске достойное сопротивление. «Я покажу этому чеченскому волку, как дерется не совсем трезвый русский офицер запаса...» – мысленно накручивал я себя.

Этот наглец был так самоуверен, что даже подмигнул мне. Рассвирепев от подобной фамильярности, я очертя голову ринулся вперед. Мелькнувшая перед моим лицом спецназовская маска и глаза небесной синевы, под каждым из которых мне не терпелось поставить по фингалу, окончательно вывели меня из равновесия – ни один из моих ударов не достиг цели. Тогда я решил пойти на сближение и заломать его борцовским приемом. Расчет был прост: сдвинуть маску так, чтобы прорези для глаз оказались как минимум на заднице. В этом случае я мог бы безнаказанно лупцевать его всеми доступными мне способами. Но он разгадал мой маневр. Передо мной была, несомненно, очень хитрая и изворотливая бестия. После очередного «нырка» он зафиксировал точечный удар ногой в мою голову. Со стороны, должно быть, это выглядело вполне убедительно, но я-то знал, что Черная Маска лишь обозначил атаку, не доведя ее до конца. Это настораживало: по-видимому, прежде чем дожать меня, он решил поиграть со мной, как кошка с мышкой. Я стал более осторожен и провел разведку боем – простейшую связку, завершением которой был удар «солнцеобразным» кулаком – «Черный тигр вырывает сердце». Он легко ушел с оси моей атаки на другой уровень. Что-то неуловимо знакомое почудилось мне в этом движении. Мне показалось, что я спаррингую с давно и очень хорошо знакомым партнером. Тогда я отошел на исходную и выполнил другую, более сложную связку с последующим ударом снизу сомкнутыми пальцами ладони «Красавица смотрится в зеркало». Он красиво парировал его, поставив блок «зеркальной рукой» из низкой стойки. Это был сущий дьявол: он обладал феноменальными телепатическими способностями и безошибочно угадывал то место, в которое я собирался нанести очередной удар. Тогда я решил провести эксперимент и своими ложными мыслеобразами ввести его в заблуждение. Но он опять каким-то чудом уловил мой импульс и блокировал тщательно и скрытно подготовленную атаку. И вновь мне показалось, что я встречался с этим человеком на ринге, быть может, уже давно, в незапамятные времена. Словно в подтверждение моей смутной догадки Черная Маска провел хорошо известный мне прием рукопашного боя. Я ответил перехватом с последующей контратакой в корпус. Черт возьми, я тысячу раз проделывал это на показательных выступлениях рукопашников нашего Краснознаменного высшего общевойскового командного училища! И хотя было это лет пятнадцать назад, моторная память подсказывала мне, как действовать дальше. Я дрался с Черной Маской, не нанося ему никакого урона (как, впрочем, и он мне), несмотря на видимую ожесточенность нашей схватки.

Мысль, озарившая меня, была слишком невероятна, чтобы оказаться правдой.

– Дерись, сукин сын, – сквозь зубы проговорил я.

– Не надо играть желваками и надувать на лбу вены, – сказал он негромко. От звука этого голоса я готов был выпрыгнуть из клетки или броситься ему на шею, – теперь у меня уже не оставалось никаких сомнений: передо мной был мой друг Садовский.

– Ты же в плену, – ошарашенно проговорил я, не переставая вести «бой».

– Эти ребята зарабатывают на мне деньги.

Садовский сделал «вертушку», как бы призывая меня не расслабляться и не слишком широко открывать рот.

– Где тебя держат?

– Бесполезно, – сказал он. – Их слишком много.

– Я попробую...

– Не надо. Лучше отработай первый комплекс...

В соответствии с этим комплексом я должен был провести подсечку, уложить его на спину и нейтрализовать удушающим приемом. Очевидно, Садовскому было нужно проиграть в полуфинале. Поражение было для него предпочтительнее победы. Я не стал выяснять, почему, и вполне достоверно под дикие вопли толпы «задушил» его.

Моего поверженного противника проворные монахи тут же схватили за ноги и уволокли прочь. На его счастье, они не стали проверять раскаленным на огне прутом, жив ли он, как это делали в Древнем Риме; бросив Черную Маску в «трупницкой» – палатке за пределами колизея, служки вернулись в панкратион.

Выходя из клетки, я заметил, как к палатке направился Солдат Удачи. Очевидно, он хотел убедиться, что кавказский пленник действительно отвоевался и в случае необходимости добить его. Разумеется, я последовал за ним.

Зрители, находящиеся в колизее, не обратили на меня внимания – они уже были поглощены очередным зрелищем – настоящим боем настоящих гладиаторов, один из которых по заведенной в вечном городе традиции был вооружен щитом и мечом, а другой, трезубцем и металлической сетью.

Я откинул полог «трупницкой» и увидел катающихся по земле людей. Садовский, перехватив руку Солдата Удачи, в которой был зажат огромный тесак, пытался отвести его от своего лица, а свирепо сопящий наемник, играя потными мускулами, изо всех сил давил на рукоять.

Ему хватило одного удара ребром ладони по его вздувшейся от напряжения бычьей шее. Солдат Удачи обмяк и всей своей массой завалился на тесак, который Садовский успел развернуть в его сторону.

– Беги, – сказал я.

– Бегу, – не стал возражать Садовский.

Кажется, никто его не видел. Кроме Даши, с которой я столкнулся, выходя из палатки. Она была чем-то чрезвычайно взволнована – ее бледное лицо и прерывистая речь не оставляли в этом никаких сомнений.

– Тебя везде ищут, – выдохнула она.

Я совсем забыл! Победа в полуфинале открывала мне выход в финал. Уклониться от заключительного поединка я не мог: участник, по тем или иным причинам не вышедший на ринг, автоматически лишался премиальных. Как поется в песенке про старперов военной поры, независимо от того, жив ты или помер. Остатки хмеля мгновенно улетучились из моей головы: трезвее, чем в ту минуту, я был, наверное, только на государственном экзамене по истории КПСС.

Мое появление в колизее сопровождалось оглушительным свистом, топотом сотен ног и треском бамбуковых хлопушек. Пронырливые букмекеры сновали по трибунам, собирая деньги – игроки на тотализаторе делали последние ставки. Я чувствовал себя так, будто только что проснулся, причем не в своей кровати, а на площадке какого-то грандиозного театрализованного шоу под ослепительным светом направленных прямо в мое лицо софитов в окружении огромной толпы, которая напоминала в этот миг исполненного очей апокалиптического зверя. На какое-то мгновение я потерялся, оробел. Что хотят от меня эти люди? В экзальтированной атмосфере колизея, в настрое толпы – разнузданной, алчной и беспощадной – явственно ощущалось ожидание чуда, требование чуда и жажда крови. Казалось, публикой овладело какое-то коллективное безумие. И только фигура Спокойного выпадала из общего фона беснующейся массы, стояла как-то особняком: Спокойный медитировал перед боем, сидя на деревянной скамейке в стороне от трибун и судейского столика, как бы подчеркивая свою неслиянность и преходящим и суетным.

Я вошел в клетку первым, оставив все свои надежды, сомнения и предчувствия, планы и сиюминутные озарения за пределами панкратиона. Я вошел в клетку, как в другое измерение, где перестают действовать нормы человеческой морали и не имеют значения личные воспоминания, где все – изнанка жизни, и две тысячи лет, прошедшие со дня крестной смерти Христа – всего лишь символ на бумаге, а не долгий путь к сияющей вершине, где заповеди – ветхозаветный хлам, а душа – всего лишь заблудшая овечка в бездумном теле, основное назначение которого – убивать. Мне оставалось лишь принять это как данность и покориться своей участи. Страха не было, страх – плохой союзник. Надо мной довлело нечто граздо худшее – обреченность. Что я мог противопоставить Спокойному? Только умение держать удар. Нокаут был неизбежен. Но вряд ли подобный исход понравился бы организаторам состязаний и тем паче зрителям: их устраивала только смерть одного из нас, большой палец, известным жестом указующий вниз. С любой точки зрения это было достойное вложение их капитала.

Когда ставки были сделаны, Спокойный неторопливо снял шелковый халат, в который облачился после полуфинального поединка, и через противоположный вход прошествовал в панкратион. Он имел вид прогуливающегося человека, случайного прохожего, заглянувшего на огонек: взгляд рассеянный, выражение лица невозмутимое.

Прозвучал гонг. Я вздрогнул и вышел на середину арены. Принял боевую стойку. Спокойный как ни в чем не бывало продолжал свой моцион. Не думаю, что он заметил меня, во всяком случае, его демонстративно скучающая мина не выражала ничего, что свидетельствовало бы об идентификации моей персоны.

Наконец он соизволил обратить на меня внимание. Психологическая обработка, которой подверг меня Спокойный перед решающим поединком, выдавала в нем великого мастера. Он выиграл этот бой, не начиная его.

И тут откуда-то с верхних рядов колизея раздалась частая автоматная очередь. Под ногами Спокойного взвился золотой рой опилок. Он не спеша поднял голову и оглядел трибуну, откуда предположительно был открыт огонь. Затем стрельба началась отовсюду, со всех сторон: по периметру амфитеатра, заняв удобную позицию, расположились чеченские боевики и арабские наемники. Их предводитель, бряцая оружием, в сопровождении двух головорезов подошел к столику судейской коллегии и на ломаном английском объявил, что все, кто находится в колизее, взяты в заложники, а средства, вырученные от продажи билетов и игры на тотализаторе, будут изъяты и направлены на святое дело борьбы против неверных. Произнеся эту фразу, главарь банды приказал всем присутствующим пройти фильтрацию и сдать всю имеющуюся наличность, ценные вещи и драгоценности в «общую кассу». Подталкиваемая стволами, ошарашенная публика стала спускаться вниз – по секторам, в порядке живой очереди. Одного нувориша, пытавшегося защитить себя с помощью малогабаритного пистолета, пристрелили на месте. Он даже не успел снять оружие с предохранителя. После этого наглядного урока больше ни у кого не возникало желания возмутиться: покорные воле террористов, банкиры и предприниматели, авантюристы международного масштаба и дельцы теневого бизнеса безропотно давали себя обыскивать и, заметно облегченные, заходили в клетку, где был устроен «накопитель». Через эту унизительную процедуру прошли все без исключения, в том числе и женщины. Вместе с деньгами и ювелирными украшениями бандиты изымали кредитные карточки, часы, фотоаппараты, кинокамеры и мобильные телефоны, лишая таким образом пострадавших возможности связаться с внешним миром или запечатлеть лица террористов на фото и кинопленку. Прошел слух, что в отеле происходит то же самое: обслуживающий персонал и немногочисленные туристы, оставшиеся в номерах, также взяты в заложники. Стрельба, доносящаяся из монастыря, свидетельствовала о том, что бандиты расправляются с монахами. Ждать помощи было неоткуда.

Перед заходом солнца к пленникам, запертым в панкратионе, присоединились заложники, взятые в отеле, и несколько уцелевших монахов в рваной одежде, с синяками и в кровоподтеках. По-видимому, они пытались оказать сопротивление, но силы были слишком неравные. Среди нас не было только сая, настоятеля монастыря, которого, по словам очевидцев, террористы подвергли пыткам в пагоде.

На вопросы заложников, как долго их собираются продержать в клетке и какие выдвигаются требования, бандиты отвечали коротко: сколько надо, столько и продержат, а насчет всего остального их оповестят дополнительно. Вели они себя не слишком агрессивно, но при случае давали понять: замочить десяток-другой смутьянов им ничего не стоит.

Расталкивая тесно сгрудившихся людей, я пробился к Игнатию, которого в числе других привели из отеля.

– Пойдем. Нам нужно держаться вместе, поближе к выходу, – сказал я ему.

– Что происходит? – спросил Игнатий.

– Передел собственности. Им не понравилось, что их ставленник не пробился в финал.

Я не стал добавлять, что именно на их ставленника я возлагаю особые надежды – нас могли услышать.

Убедившись, что намерения террористов серьезны, заложники стали устраиваться в клетке на ночлег. Места было мало, поэтому люди сидели скученно, прямо на опилках. Самые удачливые прислонились спиной к ограждению. Тем же, кому притулиться и вытянуть ноги было негде, пришлось стоять посреди панкратиона. В туалет выводили по двое, невзирая на пол, возраст и степень состоятельности, и вынуждая справлять естественные надобности под неусыпным оком охранника. Спать можно было только посменно. Все это напоминало мне кондовую российскую тюрягу, в которой на каждого человека приходится по полнасеста. Благо над головой у нас было открытое небо.

Даша не отходила от меня ни на шаг. Одетая в бикини-топлес, она дрожала от холода. Мне пришлось снять с себя куртку с эмблемой РХБЗ, чтобы укрыть ее.

– Что с нами будет? – поднимая ко мне свое заплаканное личико (при лунном свете оно напоминало покрытое росой зеркало), испуганно лепетала она.

– Ничего плохого с нами не случится, – успокаивал я ее, хотя вовсе не был уверен в этом.

Ближе к полуночи подтвердились мои худшие опасения. Террористы выставили условие: до тех пор, пока им не сообщат о местонахождении казны (очевидно, они имели в виду деньги, предназначенные для выплаты премиальных и сборы от предыдущих поединков), они будут расстреливать через каждые два часа по пять человек. О воде и пище лучше забыть вообще. Отобрав из толпы пятерых монахов, они увели их в монастырь, откуда тотчас раздались выстрелы. Вскоре стрельба стихла. Мы получили двухчасовую передышку.

– Надо что-то делать, – сказал Игнатий. – Негоже ждать, когда нас всех перебьют здесь, как куропаток.

– Надо. А что?

Свой вопрос я адресовал скорее Спокойному, который также находился рядом. Поразительно, но практически все оставшиеся участники боев без правил сгруппировались вокруг нас – Железная Ладонь, Самурайский Меч, Гремучая Змея – все были здесь, словно ожидая приказа к выступлению.

– Наверху пулеметчик, – сказал он, как бы давая понять, что противопоставить бандитам нечего.

– Еще двое на выходе из клетки. Итого их трое, – сказал Игнатий.

– И все они вооружены до зубов, – плаксиво проговорила Даша. Она уже перестала мерзнуть, но никак не могла справиться со своим страхом.

– Меня изнасилуют? – вдруг спросила она.

– Всех изнасилуют, если ты не перестанешь скулить, – резко ответил я, чтобы хоть как-то привести ее в чувство. Даша удивленно посмотрела на меня, уткнулась лицом в согнутые колени и притихла. Разумеется, я тотчас пожалел о сказанном.

– Можно поймать их на пересменке, когда они придут за новой расстрельной партией, – предложил Игнатий.

– Вы пробовали когда-нибудь совершить глупость? – спросил Спокойный. – И не пытайтесь. Глупости совершаются сами.

По всей вероятности, общение с нами пошло ему на пользу – несмотря на сильный польский акцент, по-русски он говорил правильно.

– Если перемахнуть через забор и одновременно напасть на часовых...

Я не закончил свою мысль.

– Ничего не выйдет, – отмахнулся Спокойный. Только сейчас я заметил, что он уже немолод – морщины, изрезавшие его лицо, обозначились отчетливее.

– Но ведь кто-то должен знать, где хранятся деньги, – подала голос Даша.

Действительно, неужели никому не известно о местонахождении казны? Я так и не сумел вытянуть из Миледи эту тайну.

– По-видимому, учитель не сказал им ничего, – предположил Игнатий. – Даже под пытками.

– Наверное, он уже мертв, – сказал Спокойный.

– Да. Иначе бы они не взялись за нас, – согласился я.

– В живых они не оставят никого. Даже если получат деньги, – убежденно произнес Спокойный.

– Почему вы так уверены? – вновь затрепетала Даша.

– Здесь собрались могущественные люди. Они будут мстить. Террористы хорошо понимают это.

– Неужели нет никакого выхода? – едва не плача, спросила она.

– Наверное, есть...

Сказав это, Спокойный надолго замолчал.

– Я хочу в туалет, – пропищала Даша.

– А это мысль, – одобрительно заметил Игнатий. – Пусть сходит сначала она, а потом попросимся мы с тобой.

Но на просьбу Даши выпустить ее из клетки охранник ответил издевательским смехом.

– Только через минет, – сказал он. – Не хочешь – ходи под себя.

Даша испуганно забилась в самую гущу толпы.

– Лучше я потерплю, – сказала она, пробравшись к нам.

– Я согласна, – раздался хорошо знакомый мне голос. Принадлежал он Светлане.

– Никаких туалетов до утра. Приказ командира, – усмехнулся бандит, явно ее заприметивший. – Но тебе, голуба, я готов сделать исключение...

Ровно через два часа, как по секундомеру, в колизей пришла дежурная смена из трех террористов. Они вскрыли панкратион, отобрали еще пятерых монахов (в клетке остался всего один) и передали их тройке, которая охраняла нас до полуночи. Несчастные были уведены в монастырь, где разделили участь своих собратьев.

– Скоро примутся и за нас, – сказал Спокойный, по-прежнему сохранявший завидное самообладание.

– Вы как хотите, а я лезу через ограждение. Хоть одного придушу, – твердо сказал Игнатий.

– Стой, – рука Спокойного легла на его плечо. – Не торопись. Скоро они за нами придут.

– Ты предлагаешь...

– Нас как раз пятеро. Ты останешься с Дашей. Что бы ни случилось.

Пожалуй, в этом что-то было, какое-то рациональное зерно. Игнатий, не вполне оправившийся после схватки со львом, стал бы слишком легкой добычей для террористов, тогда как мастера восточных единоборств, вместе и по отдельности, представляли собой грозную силу.

– Возможно, помощь к нам придет с другой стороны. Мой друг – Черная Маска – на свободе. Но это не значит, что мы должны сидеть сложа руки.

– Ты уверен, что на него можно положиться? – спросил Спокойный.

– Да. Он наверняка уже здесь, – сказал я.

– Осталось полтора часа. Давайте уступим наши места тем, кто нуждается в отдыхе.

Спокойный направился к выходу, остальные последовали его примеру. Охранник, заметив какое-то движение в клетке, дал длинную очередь поверх голов. Пули зацокали по прутьям решетки. Вскоре все стихло.

Прошло не меньше двух часов. За нами никто не приходил. Охранявшая нас тройка засела в колизее всерьез и надолго – в задачу ее входило бдить до рассвета, не иначе. Это осложняло ситуацию. С первыми лучами солнца бандиты будут здесь – в количестве никак не меньше десяти-пятнадцати человек. Тогда нам придется туго и наши мечты о скором освобождении рассеются, как утренний туман. Где же Садовский? Если мой друг вновь попал в лапы террористов, что вполне возможно, то он, а следовательно, и все мы – обречены.

Мигель де Унамуно как-то сказал: «Не что иное, как открытие смерти приводит нас к Богу». Эта мысль казалась мне слишком простой и очевидной, чтобы подвергать ее сомнению и отрицать связь между смертностью человека и божьим промыслом. Как бы то ни было, смерть в деле веры не последняя союзница Бога, даже если предположить, что она – выдумка дьявола, одно из наиболее важных последствий отчуждения мира от Бога. «И заповедал Господь Бог, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь от него: ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь». И это сказал Он, для Которого человеческая свобода прозрачна и все, что случится после грехопадения, существует предвечно. Да, Бог не сотворил смерти, но «создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия своего». Однако что такое религия без угрозы небытия? И что такое смертный человек перед лицом Бога, как не абсолютно зависимый элемент мироздания? Где свобода, если человек смертен? Человек принуждаем к вере неизбежностью смерти. Иные философы и богословы, те, кого я называю адвокатами Бога, склонны считать смерть чуть ли не благодеянием Бога, избавляющим человека от земных мук и «дурной бесконечности». Но и в этом благодеянии нет места для человеческой свободы, для непринудительного выбора. Есть только арена борьбы, панкратион, где человек может противостоять как Богу, так и дьяволу, крохотный островок для бунта и отчаяния. Более тонкие адвокаты Бога утверждают: спасутся все. Но этого не утверждает сам Бог. Кому верить?

– Ты веришь, что когда-нибудь умрешь? – спросил я у Игнатия. Нас никто не слышал. Точнее, к нам никто не прислушивался: Даша дремала, Спокойный медитировал, остальные не понимали по-русски.

– Не могу ответить однозначно. Все в руках божьих. «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся, вдруг, во мгновение ока, при последней трубе».

– Я всегда недоумевал, как и почему во мне уживаются две уверенности, в общем, взаимоисключающие одна другую: во-первых, что я смертен и когда-нибудь умру и, во-вторых, что я бессмертен и не умру никогда.

– Чаю воскресения из мертвых к жизни будущего века. Человек никогда не смирится с тем, что он когда-нибудь умрет.

– Тогда отчего люди верующие не хотят и боятся умирать? Это ведь так замечательно – лег и умер. Почему они не спешат узреть Бога? Не торопятся встретиться с ним? Скажи, Игнатий, есть Бог или нет его?

– А ты как думаешь? – спросил протоиерей.

– А черт его знает. Да, вот оно. Неизвестность. А смог бы ты, к примеру, любить Бога, если бы он не обещал тебе ни жизни вечной, ничего? Если бы сказал: умри за веру, и будет стоять Царство Божие, но без тебя?

– Возможно, так и будет. Не думаю, что я достоин предстать пред его очи. Но мы опять возвращаемся к разговору о гарантиях. Гарантии может дать только похоронная контора. Мы все действительно умрем. Но кто-то воскреснет. «Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения».

– Все это лишь предположения. Нам мало получить доказательства жизни вечной, но необходимо, чтобы мир, в котором мы живем, был устроен на справедливых началах. Ты помнишь, что сказал по этому поводу Пушкин? Нет правды на земле, но правды нет и выше...

– Это, кажется, Сальери.

– Или станционный смотритель. Да...

Один из охранников, опершись руками о ствол пулемета, пристроился на скамейке покемарить. Пулеметчик на гребне трибуны курил сигарету за сигаретой. Третий бандит наматывал круги по внешнему периметру панкратиона. В небе постепенно гасли звезды. Приближался рассвет. Никогда рассвет не ассоциировался у меня со смертью.

– Я снова и опять и все о том же.

– О чем? – спросил Игнатий, наблюдая за тем, как бандит справляет малую нужду. По-видимому, он раздумывал, подходящий сейчас момент для нападения на него или не очень и что из всего этого может выйти.

– Когда человек остается один на один со смертью, ему не остается ничего другого, как выдумать того, кто бы избавил его от нее. А что если Бог – всего лишь наша великая и неутолимая потребность в Боге?

– Бог все же есть. Но есть ли он для нас? Мне кажется, все задают себе этот вопрос. От него невозможно уйти, если быть до конца честным. Ведь не зря же ты вспомнил о Боге именно сейчас.

– Да, я стараюсь думать о нем. Иначе можно просто сойти с ума.

– Для этого и нужен Бог.

– Но он ведь не такой, каким мы его себе представляем.

– Бог есть свет.

– Что же тогда тьма, откуда она?

– От дьявола.

– А дьявол откуда? Я склоняюсь к мысли о несотворенной природе зла, о его предвечности. Ведь Сатана – бывший ангел света, первый помощник Бога. Если до него не было зла, то что заставило его востать против Бога? Если зла не было вообще, откуда оно в Сатане? Получается, зло до него было обезличено, он стал лишь его олицетворением. Как ты отвечаешь на этот вопрос?

– Никак не отвечаю. Я не знаю, как на него ответить...

Вдруг я услышал едва различимый звук, отдаленно напоминающий шум дождя, еще робкого, моросящего как бы исподволь. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: это не дождь барабанит по газетному листу, это капли крови – пулеметчик с перерезанным горлом лежал ничком, навалившись грудью на перила ограждения. Тут же что-то чавкнуло, и охранник, наматывавший круги, свалился под столик судейской коллегии. Его напарник продолжал мирно спать, опершись об автомат Никонова. Уже почти рассвело, и я хорошо видел, как метнувшаяся к нему тень ударом приклада едва не вышибла беспечному часовому мозги.

Это был Садовский. Сверху его прикрывал устрашающего вида чеченец, в котором я без труда узнал «непримиримого воина ислама» Лему.

Мой друг взломал ограждение и «распечатал» панкратион. Заложники встрепенулись и, еще не веря в свое спасение, подались к выходу. Оказалось, почти никто не спал: находясь между сном и явью, между надеждой и кошмаром действительности, люди терпеливо ожидали своей участи и всю ночь бдили. В любой момент любой из этих несчастных мог оказаться в расстрельной пятерке. Вряд ли кто-то узнал бы в них вчерашних пресыщенных негодяев, жаждущих крови и развлечений – сильные мира сего выглядели жалкими и напуганными.

– Возьмите Дашу и ждите нас на тропе, – сказал мне Спокойный. – Уходить будем вместе.

Я не стал уточнять, на какой именно тропе и кого это «нас» – времени было в обрез.

– Уходим, – коротко бросил Садовский и протянул мне автомат, взятый у охранника.

– С нами Игнатий, он еще слаб, и девушка, – на всякий случай предупредил его я.

– Не слишком ли легко она одета? – спросил Садовский, с интересом присматриваясь к Даше. Под его оценивающим взглядом она приняла независимый вид и одернула полы куртки с эмблемой РХБЗ. Но спрятать свои аппетитные ножки на шпильках ей не удалось.

– Вас это не касается, – с небольшой задержкой проговорила она в ответ на его слегка фривольное замечание.

– Тогда вперед, на подиум, сударыня, – скомандовал Садовский.

Ошалевшие от неожиданно подаренной им свободы люди разбегались кто куда. Но наиболее осторожные старались держаться поближе к нам, поскольку мы были вооружены. Самые пронырливые успели обчистить часового, которого снял мой друг, и, прихватив с собой его оружие, скрылись.

Садовский махнул рукой Леме, но тот отказался последовать за ним.

– Я их задержу, – сказал он сверху и похлопал ладонью по магазину пулемета. – Они уже проснулись и позавтракали. Теперь придут убивать.

Побудка в монастыре сопровождалась беспорядочной стрельбой. Бандиты заметили разбегающихся из колизея заложников и открыли по ним огонь. Появились первые раненые. Но на них никто не обращал внимания – каждый был озабочен только собственным спасением. Страх гнал обезумевших людей вперед, прямо под пули. Они почему-то бежали к фуникулеру.

С трибуны по бандитам заработал пулемет – Лема затеял с ними ожесточенную перестрелку. Это позволило нам, как говорят военные, используя складки местности, скрытно выдвинуться в сторону опушки леса, где начиналась горная тропа и где, судя по всему, мы должны были встретитьтся со Спокойным. За нами увязалось еще несколько человек, и в их числе моя дурища. «Тебя нам только не хватало», – зло подумал я.

На подходах к колизею тем временем завязался настоящий бой. Боевики действовали слаженно и в считаные минуты взяли его в полукольцо. Другой очаг сопротивления возник возле фуникулера, где сгруппировались заложники – на все про все у них был один автомат и, кажется, два пистолета, которые они успели прихватить с собой. Расположившись за камнями, мы с Садовским попытались прикрыть отход Лемы. Но бандиты успели отсечь его от нас и теперь расстреливали колизей с трех сторон. Пулемет замолк, но точас раздалась автоматная очередь. Лема яростно сопротивлялся. Но он был обречен: даже взяв его живым, террористы не простили бы ему отступничества.

Боевики были настоящими профессионалами – через пять минут они блокироовали все входы и выходы из колизея и подорвали канатную дорогу. Большая часть заложников снова попала в их руки; тех же, кто был пойман с оружием, они прикончили на месте. Поднятый в небо вертолет ухнул по трибунам амфитеатра реактивным снарядом, после чего все стихло. «Вертушка» побарражировала над плато и развернулась в нашу сторону. Следующий заряд был выпущен по скалам в нескольких шагах от нас. К счастью, никто не пострадал. Далее вертолет направился в горы и завис над тропой километрах в двух-трех от нас. Бандиты высадили десант, отрезавший нам пути отхода. Все было сделано грамотно, по науке. Мы оказались в каменном мешке.

И тут я заметил бегущих к нам из монастыря людей. Их было трое и среди них – Спокойный. Расстояние между нами стремительно сокращалось, но когда до камней осталось каких-нибудь сто метров, боевики прижали их к земле шквальным огнем из всех стволов.

– Нам придется разделиться, – сказал, подползая ко мне, Садовский. Смотрел он почему-то не на меня, а на наших дам, прятавшихся среди валунов от пуль. Казалось, Даша в своем неглиже позирует для «Плейбоя» или «Армейского магазина» – ее предельно оголившиеся поджатые ноги заставили бы любого нормального мужчину на какое-то время отвлечься и даже в экстремальной обстановке забыть об опасности. Шпильки на ее босоножках были оторваны – для удобства передвижения. Не менее экстравагантно выглядела и Светлана в своем порванном до самого пояса газовом платье, не скрывавшем абриса тонкого, со вкусом подобранного нижнего белья. Тесемка ее трусиков лопнула, обнажив след на бедре.

– Забирай этот кордебалет с собой. Вместе со святым угодником. А я встречу их здесь.

– Там засада, – напомнил я, имея в виду чеченский десант.

– Летят йоги, поджав ноги, – вместо ответа проговорил он.

К нам во весь опор неслись, почти не касаясь земли, мастера восточных единоборств, решившие одним броском преодолеть простреливаемый бандитами участок. Но не это поразило меня, а вид пагоды: на уголках ее крыш вплоть до самого «зонта» вместо колокольчиков болтались подвешенные вниз головой буддийские монахи. Боевики решили поизмываться над их трупами и устрашить непокорных, то есть нас...

Между тем с фронта к нам приближалась их мобильная группа. Их было человек десять. Не меньше пяти улетело на «вертушке». Столько же осталось с заложниками. Итого... Даже при самых скромных подсчетах, террористы имели четырехкратное превосходство в людях, не говоря уже о вооружении и боезапасе. У нас на всех был один 9,45 мм автомат Никонова с тремя рожками – стрелковое оружие нового поколения с подствольным гранатометом, пистолет-пулемет «Бизон-2» с высокоимпульсными патронами, 9 мм револьвер «Носорог» и несколько ручных гранат. Всего этого арсенала нам хватило бы максимум на пять минут боя...

Спокойный, Железная Ладонь и Самурайский Меч наконец добрались до нас. Счастливчики, ни один из них не получил ни царапины. За плечами китайца, мастера Багуа, был рюкзак с чем-то круглым внутри.

– У вас есть оружие? – спросил Садовский.

– Меч, – сказал Спокойный.

– Негусто. Отходите в горы. И постарайтесь выбить чеченов. Я подойду чуть позже.

Он протянул мне автомат, магазины к нему и разгрузку с подствольными гранатами.

– Все, что могу.

– Держись, – сказал я.

Повинуясь моему жесту, Игнатий помог женщинам выбраться из каменистых расщелин, и мы в сопровождении Спокойного и двух азиатов углубились в лес. Я забрался на горную тропу и как на ладони увидел под собой плато с монастырем и колизеем (отель скрывался за скалистой вершиной) и груду камней на опушке леса, где готовился к встрече с бандитами Садовский. Мой друг, уже не скрывавший лица под черной маской, устанавливал между сдвоенными стволами деревьев ловушку-самострел на растяжке – спецназовский «сюрприз», позволяющий создать иллюзию того, что преследуемые перешли к обороне. Укрепив пистолет-пулемет, он поднялся на утес, с которого можно было соскочить на горную тропу, и в ожидании боевиков залег на выступе.

Мне хотелось бы остаться с ним, но надо было торопиться – нам предстояло преодолеть заслон из террористов, которые были вооружены и подготовлены намного лучше нас. Перед нами стояла почти невыполнимая задача – выбить их с горной тропы. От исхода этого боя зависела жизнь каждого из нас.

Спустя некоторое время сзади раздалась трескотня «Бизона» – кто-то из бандитов нарвался на растяжку. В ответ был открыт огонь невероятной частоты и силы, способный превратить в щепки дерево и в крошево камень, не говоря уже о человеке. Но я знал: этот шквал огня не причинит Садовскому ни малейшего вреда. Главное – впереди.

Шедший в авангарде Самурайский Меч был остановлен выстрелами с горной кручи: мы приблизились к десанту, высадившемуся с «вертушки». Бандиты успели рассредоточиться и занять господствующую высоту. Плотный автоматный огонь не давал мастеру Будо поднять головы. Ему пришлось залечь и отползти в сторону.

Я зарядил подствольник и, стараясь не высовываться, прокрался к выступавшему далеко вперед валуну. Продвигаться дальше было слишком опасно: лес кончался, начиналась открытая каменистая местность. Перестрелка с противником, находящимся на высотке, в такой ситуации занятие не из приятных – здесь нужен крупнокалиберный пулемет, а лучше – артиллерийская поддержка. Я не знал, что делать. Положение было отчаянное.

Где-то недалеко раздался взрыв. По-видимому, Садовский, подпустив бандитов поближе, встретил их гранатой. Теперь отсчет времени шел на минуты. Надо было что-то срочно предпринять.

Краем глаза я заметил проворно карабкавшегося по горной круче человека. Это был Самурайский Меч. Конечно, рассчитывать на то, что ему удастся без альпинистского снаряжения забраться достаточно высоко, было бы наивно. Но ничего другого не оставалось – атака в лоб приравнивалась к самоубийству. Меня не смущало даже отсутствие у мастера Будо огнестрельного оружия – остро отточенный клинок самурая заменял ему все.

Чтобы отвлечь от него внимание бандитов, я высунулся из-за валуна и дал короткую очередь. Ответная реакция последовала тотчас – в лицо мне тысячью игл впились мелкие осколки камней. Пули ложились так густо, что казалось, земля кипит под их жадным роем. Выстрелив из подствольника по предполагаемой цели, я опять спрятался за камень.

Садовский с наседавшими на него «чеченами» был уже совсем близко: выстрелы «Носорога» раздавались где-то за моей спиной. Я еще раз рискнул огрызнуться из подствольника и влепил гранату в просвет между скал, откуда стрелял по мне ближайший бандюга. И – ура! – попал. Его вопль тотчас огласил окрестности и тут же стих. Вслед за этим раздался звон клинка и боевые крики мастера Будо. Не знаю, что творилось там, наверху, но в считаные секунды возня прекратилась, и на горной круче, вытирая рукав о самурайский меч, показался Самурайский Меч. Путь был свободен. Я поднялся по склону и увидел среди камней изрубленные тела трех солдат удачи. Четвертый, получивший ранение при разрыве гранаты из подствольника, был еще жив, но его остекленевшие глаза говорили о том, что он уже не жилец.

И тут раздался истерический женский визг и самозабвенный, взахлеб, плач. У Светланы не выдержали нервы. Ей, поскуливая, вторила Даша.

– В чем дело? – спросил я недовольно.

– Еще три трупа, – как всегда невозмутимо ответил Спокойный. – Это заложники.

Я понял, о каких заложниках он говорит: арабы расправились с мужчинами, бежавшими из колизея вместе с нами, но опередившими нас. Что ж, им не повезло. Хотя еще неизвестно, кому не повезло больше – умершим или оставшимся в живых.

– Возьмите часть оружия и идите вперед, – сказал я. – Мы с Садовским остановим их здесь.

– Я с вами, – вызвался Спокойный.

Возражений не было. Риск – не только благородное, но и, безусловно, добровольное дело. Никто никого не призывал и уж тем более не принуждал пасть на этой высотке смертью храбрых.

– Я тоже, – шагнул вперед Игнатий.

– Нет. Тебе нужно уходить. Даша, – коротко объяснил ему причину отказа я. – К тому же ты ранен.

Длинная автоматная очередь, срезавшая верхушку сосны на окраине леса, заставила нас поторопиться. Я занял огневую позицию там, где лежали изрубленные самурайским мечом солдаты удачи – надо отдать им должное, выбрана она была со знанием дела, а Спокойный, вооружившись пулеметом, спустился в расщелину, где находился уже не подававший признаков жизни четвертый араб. В нашем распоряжении был целый арсенал – «РПК», гранатомет, два автомата Калашникова, ящик гранат и несколько цинков патронов. «АН-94» с подствольником я отдал Игнатию, два пистолета Макарова унесли с собой мастера восточных единоборств – на тот случай, если бандиты вздумают выставить еще один заслон. Теперь мы могли драться по-настоящему и держать тропу сколь угодно долго. Чтобы выбить нас отсюда, понадобился бы по меньшей мере мотострелковый взвод, прошедший полный курс горной подготовки.

Стрельба в лесочке участилась. Сквозь стрекот автоматов прорывался внушительный баритон «Носорога»: Садовский вел по террористам беглый огонь. Я оглянулся назад, чтобы убедиться: Игнатий и иже с ним ушли. Они действительно ушли. Мы же остались и молили Бога лишь о том, чтобы бандиты не вызвали вертолет огневой поддержки.

Наконец, я увидел Садовского. Сущий черт в камуфляже, он большими прыжками передвигался по низине. Его бросок был стремителен, как атака барса, движения быстры и при этом по-кошачьи мягки. Пули цокали вокруг него, будто маленькие серебряные молоточки, но он продолжал бежать, изредка останавливаясь и отстреливаясь из-за камней. Я налег на автомат и на одном дыхании выпустил четыре рожка, прикрывая его отход. Клекот пулемета, доносившийся из расщелины, свидетельствовал о том, что Спокойный достаточно просвещен в вопросах организации общевойскового боя и хорошо понимает свою задачу. Кинжальным огнем из двух стволов (для верности я долбанул по опушке из гранатомета) мы заставили бандитов остановиться. Садовский беспрепятственно пересек «линию фронта» и благополучно приземлился рядом со мной.

– Ну ты даешь, – не смог скрыть своего восхищения я.

– Принцип десанта – с неба об землю и в бой, – сказал он, восстанавливая дыхание. – А вы тут неплохо поработали. Сколько?

– Их было четверо. С нашей стороны потерь нет. А как у тебя?

– Один попал в ловушку-самострел, двоих гранатой наповал. Жаль «Носорог». Хорошая игрушка, при стрельбе рука почти не подпрыгивает. «Бизон» не в счет.

– Как ты думаешь, они еще полезут? – спросил я.

– Не полезут – попрут. По-моему, их интересуем не мы, а что-то другое.

Садовский взял свободный автомат и передернул затвор, готовясь к бою.

– Они ищут казну. С премиальными и деньгами, которые были заработаны на тотализаторе. Мне кажется, произошло вот что...

Я на минуту прервался, всматриваясь в движение на «переднем крае»: по всем признакам, бандиты готовились к штурму.

– От Миледи... Кстати, ты помнишь ее?

– Конечно. Она почти не изменилась.

– Так вот, от нее я узнал, что Богуславский, человек, организовавший турнир, решил кинуть всех. И не просто кинуть – устранить физически.

– Этого следовало ожидать, – прокашлявшись, заметил Садовский.

– Для этого он и нанял боевиков.

– Ты хочешь сказать, что учитель, то бишь гуру или как там его, приватизировал казну?

– Не исключено. Иначе зачем нужно было его пытать? Деньги хранились в тайнике. Тайник открывался нэцке с микрочипом.

– Пропуском?

– Да, эти статуэтки служили пропуском в монастырь. То есть точно такие же. Наверное, учитель перепрятал деньги.

– Ты думаешь, он действовал в одиночку?

– Не знаю.

– Маловероятно. Иначе зачем им гнаться за нами?

– Лишние свидетели ни к чему.

– А что думает по этому поводу наша старая добрая знакомая?

– Миледи? Ее уже нет.

– Кто?

– Снайпер. Снайпера тоже нет. Это был Эрнст-киллер. Он стрелял в меня, но промахнулся.

– Стоп, они, кажется, перегруппировались и что-то затевают.

За валуном, который в свое время послужил мне укрытием, «чечены» установили крупнокалиберный пулемет. Где-то в отдалении послышался гул вертолета.

– Не пора ли нам пора? – сказал Садовский, кивая на грот в скале.

– Похоже, будет жарко, – ответил я и, прихватив с собой ящик с гранатами, потащил его в каменную нишу.

– Парочку оставь мне. На растяжку.

– Сверху они тоже могут нас достать. Самурай так и сделал.

– Понял, будет им и сверху, – деловито проговорил Садовский, отматывая леску. – Кстати, эти замечательные бонбоньерки срабатывают мгновенно, от детонации.

– Будь осторожен.

– С бонбоньерками я обращаться умею...

Из-за скалы показались вращающиеся лопасти «вертушки». Одновременно с ее появлением раздался грохот крупнокалиберного пулемета; возможно, это был автоматический гранатомет. Работал он, как зверь, круша и измельчая в пыль все вокруг.

– Задымляемся! – крикнул Садовский и бросил одну за другой две шашки. Клубами белого и оранжевого дыма заволокло весь склон.

– Спасибо нашим друзьям-арабам, они хорошо экипировали нас.

Едва он это произнес, как по нам, точнее, по нашей позиции, в дополнение к убийственной долбежке крупнокалиберного пулемета, ударил вертолет. Сквозь плотный дым сплошной картечью, прямо и рикошетом, по камням хлестал смертоносный металл, в воздухе пахло гарью. Если существует ад для псов войны, то выглядит он именно так...

– Спокойному, наверное, хана! – закричал я.

Мне было страшно и весело, как в постели женщины, в спальню которой ломится внезапно вернувшийся муж.

– Спокойному точно кранты! – перекрывая шум боя, отозвался Садовский и на всякий случай метнул гранату «под окошко».

Внезапно все стихло. И в этой тишине раздался хриплый мужской выкрик: «Аллах акбар!» Вслед за этим где-то сверху раздался взрыв.

– Понеслась душа в рай, – сказал Садовский и покинул укрытие. Я рванул за ним и вовремя: на подступах к нашей позиции сработала вторая растяжка.

– Мы с Тамарой ходим парой, – сквозь зубы проговорил я и разрядил в рассеивающийся дым всю обойму. Кажется, кому-то я сделал больно. Вопли и стенания отползающих «чеченов», среди которых, по-видимому, были раненые и как минимум двое убитых, говорили сами за себя.

В скале проснулся пулемет. Спокойный жив! Эта мысль приободрила меня, что было очень кстати, поскольку все магазины были расстреляны, а для снаряжения новых требовалось какое-то время.

Садовский с помощью пращи запустил несколько гранат в стан врага и вновь принялся за сооружение растяжек.

– Ума не приложу, – сказал я, – как им удалось тебя взять.

– Ты про плен? Все очень просто. Я слишком глубоко увяз в их разборках, защищая госсобственность. А когда уволился из армии, решил бросить все, уехать к чертовой матери куда глаза глядят, прочь с черноморского побережья. Сел на джип – у меня был подержанный «Мицубиси Паджеро» – и срулил из нашего городка. Взяли меня на ночевке. Просыпаюсь – между глаз ствол, в каждом окне по небритой физиономии. В общем, рыпаться было бесполезно. А потом я прошел специализацию в качестве боксерской груши – на мне отрабатывали удары...

Садовский опустился чуть ниже, устанавливая растяжку.

– Когда я загасил их главного Рэмбо, они предложили мне принять ислам и поработать у них инструктором по рукопашке. Я, разумеется, ответил гордым отказом. Тогда они выставили меня против какого-то абрека из другого тейпа. Я заставил его рыть носом землю. Ребятишки смекнули, что на мне можно делать неплохие деньги. И вот я здесь...

Садовский вынырнул из-за нагромождения камней и приник к просвету в скалах, через который хорошо просматривалась опушка леса.

– Дело плохо. Они решили использовать «живой щит».

Я поднял голову и увидел цепочку заложников, приближавшихся к нашей высотке. За их спинами прятались боевики. И тут произошло нечто неожиданное для всех – и для «чеченов», и для нас: Спокойный ударил по ним из пулемета. Уложив несколько человек, он рассеял «живой щит».

– Кажется, у Спокойного сдают нервы, – сказал я.

– Для кого Спокойный, а для кого и тихопомешанный. Но, возможно, он и прав. Все они хотели нашей крови.

– Ты случайно не знаешь, куда подевались наши патроны?

– Все цинки взлетели на воздух.

– У тебя еще что-то есть?

– Не хватит даже на то, чтобы застрелиться. Пора сваливать, пока они не очухались.

– Надо предупредить Спокойного.

Я подполз к обрыву и кинул камушек – предположительно туда, где должен был находиться мастер шоу-дао. Кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулся. Это был он.

– Не дано ли нам на самом деле именно то, что мы ищем, не являемся ли мы уже обладателями искомого? – спросил он. – Это сказал кто-то из русских.

– Вы ранены? – спросил я, увидев на его лбу кровь.

– Пустяки. Контроль над болью делает тебя воином.

Меня слегка удивило его многословие; Спокойный, кажется, был немного не в себе. Но, если уж судить объективно, все мы были немного не в себе. Возбужение боя еще не улеглось, близость смерти еще пьянила нас.

– Нам нужно отходить. У нас кончились патроны.

– Согласен. Надо сделать это именно сейчас. А то будет поздно.

– Берем гранаты и вперед, – сказал Садовский. – Известно ли вам, что в татарском языке нет слова «назад», есть только «вперед» – алга. Когда надо драпануть – разворачиваешься и алга!

– Я не татарин, – улыбнулся Спокойный.

– Пан поляк, – уточнил я, делая ударение, как это и положено у западных славян, на первом слоге.

– Потомок Ягайло, – одобрительно кивнул головой Садовский.

– Мне нравится ваше чувство юмора, – вежливо заметил Спокойный.

Мне показалось, что между ними пробежала черная кошка. Однако обмениваться любезностями было некогда – предоставленный нам тайм-аут позволял совершенно безнаказанно сняться с позиции и оторваться от боевиков. Создавалось впечатление, что они еще нескоро решатся на повторный штурм. По самым скромным подсчетам, бандиты потеряли более половины своих людей. Но, похоже, намерения заарканить нас скопом или перебить поодиночке они не оставили. Об этом свидетельствовал одиночный огонь, который вели «чечены» по брошенной нами высотке.

– Идите вперед, – сказал Спокойный. – Я заминирую автомат.

Он говорил о бесполезном теперь уже «АК», к которому не было патронов. Второй, с полупустым магазином, мы взяли с собой.

– А как же заложники? – спросил Садовский.

– Они обречены.

– Не делайте этого, – попробовал остановить его я.

Пока существовал риск гибели невинных людей, мы должны были с этим считаться и проявлять осторожность в выборе средств.

– Знаешь, какая между нами разница? – твердо посмотрев мне в глаза, ответствовал он.

– В горах все равны. И одинаково уязвимы.

– Нет. Вы слишком великодушны. И в этом ваша слабость. Я не отвечаю на подлость великодушием. На подлость я отвечаю подлостью.

– Пусть делает то, что считает нужным, – сказал мне Садовский.

Я вспомнил, что рассказывали мне о Спокойном сразу по прибытии в монастырь: он принадлежал к клану Кэндока, изгнанному в свое время из клана Спокойных за преднамеренное убийство с целью наживы. Психология киллера была глубоко чужда воинам, проповедующим шоу-дао – «путь спокойствия». Наш, далеко продвинутый в боевых искусствах друг, похоже, не разделял их взглядов.

Мы пошли вперед, к истокам Нмайки, которая служила нам нитью Ариадны, позволяющей выбраться из лабиринта гор, и вскоре услышали шум падающей воды. Река была рядом, до нее оставалось каких-нибудь три-четыре километра. Вскоре нас нагнал Спокойный. Оружия при нем не было.

– А где ваш пулемет? – спросил я.

– Зачем он мне без патронов?

«Значит, он заложил не одну, а две мины», – подумал я. Словно в подтверждение этой мысли на высотке, оставшейся за поворотом тропы, раздались один за другим два взрыва. Шорох в кустах заставил нас остановиться и замереть. Садовский вскинул автомат и дал очередь. К сожалению, эта предосторожность была излишней: в зарослях мы обнаружили толстого лори, убитого наповал...

– Никогда бы не подумал, что смогу поднять руку на обезьяну, – с досадой проговорил Садовский и бросил автомат на землю. Теперь мы были абсолютно безоружны и могли рассчитывать только на тот скромный арсенал, который унес с собой Игнатий и сопровождавшие его мастера восточных единоборств.

Наконец мы добрались до реки. За спиной у нас вырос воин – Железная Ладонь. Встретившись взглядом со Спокойным, он «отдал честь» прикосновением руки к подбородку.

– Почему не к голове? – спросил я.

– Это шаолинское приветствие, – пояснил Спокойный. – Я смотрю, ваш друг что-то невесел.

– Не могу забыть этот взгляд, эти сложенные лапки, – признался Садовский. – Бедный лори...

– Ты слишком долго воевал, – сказал я.

– Да, пожалуй.

На галечном берегу под сенью деревьев вовсю кипела работа: Игнатий и Самурайский Меч строили плот.

– Будем сплавляться по реке, – сказал протоиерей. – Это гораздо быстрее, чем по суху.

– У нас очень мало времени. Кстати, где наши очаровательные дамы?

– Приводят себя в порядок.

Буквально тотчас из-за камней вышли два дриады: одна из них – Даша – была все в той же куртке с эмблемой РХБЗ и лопуховой юбочке, прикрывавшей ее ноги почти до колен, другая – Светлана – в изорванном в клочья газовом платье, опоясанном тонкими лианами. Ее разрез, начинавшийся где-то под мышками, был уже не так заметен.

– Судно почти готово к отплытию, – доложил Игнатий.

– Браво, я вижу настоящих мужчин! – воскликнула Светлана и, ткнув пальцем в мою сторону, добавила:

– Этот не в счет.

Нежный поцелуй Даши несколько сгладил впечатление, произведенное ее язвительным выпадом.

– Не тратьте себя на этого пустого ничтожного человека, – немедленно включился в разговор Садовский, адресуя свои слова Светлане. – Обратите лучше внимание на меня.

– Да, посмотрите, как мастерски он держит в руках «ствол». Кстати, в нем нет патронов, – не остался в долгу я. Привычка пикироваться сохранилась у нас еще с курсантских времен.

Садовский проверил автомат Никонова, который он взял у Игнатия, и был вынужден согласиться.

– Осталась всего одна подствольная граната...

Вдруг из-за верхушек деревьев прямо на нас вылетел вертолет. За шумом водопадов и речных перекатов мы не услышали его приближение. С борта по нам веером хлестнула очередь. Мы бросились врассыпную. И тут раздался оглушительный взрыв: Садовский, выстрелив из подствольника, угодил прямо в раскрытую дверь «вертушки», из которой, изрыгая огонь, грохотал крупнокалиберный пулемет. Вертолет, объятый пламенем и густым черным дымом, стал падать. Секунда-другая – и он рухнул на скалы. Все, кто в нем находился, были погребены под его горящими обломками.

– Отлетался, бедолага...

Садовский тронул за плечо Дашу, распластавшуюся на траве под пьинкадо – железным деревом, и помог подняться на ноги вмиг обессилевшей Светлане. Повиснув на его шее, она дала усадить себя на плот и попросила не отходить от нее ни на шаг.

– Габариты плота не позволяют этого сделать, – успокоил ее Садовский. В том, что касается женщин, он ничуть не изменился. Ни плен, ни война, ни тяжелое ранение – ничто не смогло умерить его тягу к прекрасному полу. Я от души порадовался за свою дурищу – она попала в хорошие руки, хотя вовсе не заслуживала этого.

Мы погрузились на наше утлое плавстредство, едва не затонувшее под тяжестью пассажиров, и оттолкнулись от берега. Стремительный горный поток подхватил его и понес вниз по течению, ежеминутно грозя разнести в щепки о выступавшие над водой острые камни. Дамы испуганно повизгивали, завидев очередное препятствие в виде каменного волнореза или многотонного валуна, и прижимались к нам – Даша ко мне, Светлана соответственно – к Садовскому. Самурайский Меч, работая шестом, выступал в роли кормчего, Спокойный и Железная Ладонь, вооруженные неким подобием весел, пытались удержать плот в фарватере реки.

– Я хочу есть, – дрожащим голосом проговорила Даша и посмотрела на меня снизу вверх.

– Мы в ответе за тех, кого приручили, – заметил Садовский и достал катушку с леской, которую он использовал для растяжек.

– Зачем это? – спросила Светлана.

– Я приготовлю на ужин жареную форель.

– У нас нет ни соли, ни спичек, – сказал я.

– Рыбы тоже нет, – печально констатировала Даша.

– Соль под ногами, пистолет-зажигалка системы Макарова у ниндзя. А насчет рыбы... Крючок для удочки можно изготовить из женской булавки. Вы позволите?

Ловким движением пальцев он извлек из декольте Светланы крохотную позолоченную булавку.

– Озорник, – хихикнула она, но не сделала ни малейшей попытки вернуть столь важную деталь своего туалета на место. Без нее декольте напоминало полураскрытый театральный занавес. Садовский то и дело косил глазом, интересуясь общим видом декораций и содержанием кулис. Светлана делала вид, что ничего не замечает. На губах ее играла мечтательная улыбка.

К вечеру река стала гораздо шире и чуть спокойнее, и хотя скорость течения замедлилась, нас это вполне устраивало – опасные повороты, подводные камни и водовороты остались позади.

– Как ты думаешь, они нас не догонят? – тихо спросила Даша.

– Мне кажется, все кончено. Для них. Они гробанулись на «вертушке». Все до одного. Все позади.

Теперь я понял, что означали одиночные выстрелы, раздававшиеся нам вслед: бандиты, прежде чем погрузиться в вертолет, расстреляли заложников. Быть может, не всех, но многих – часть из них они могли приберечь для получения выкупа.

– Почему Лема пошел против своих? – спросил я у Садовского.

– Он считал, что все они предали ислам. Мы часто разговаривали с ним, когда он охранял меня. Он был против работорговли. Против разбоя. Жаль парня...

– А мы потеряли Илию.

– Это тот праведник, которого распяли на кресте?

– Да. Это сделал Эрнст-киллер. Илия считал себя новым мессией.

– Возможно, он и был им. Просто мы не знали об этом, – сказал Садовский.

Мы причалили к пологому берегу с изумрудной травой и зарослями горного дуба, чтобы остановиться здесь на ночлег.

* * *

Мне снился странный эротический сон – будто я инструктор, обучающий личный состав женской полуроты саперному делу.

– Искать мины следует так: снимаете форменную юбку, приседаете на корточки и постепенно, шаг за шагом продвигаетесь по минному полю в направлении противника.

– Мне не понятно, каким местом мы ищем мины, – подает голос симпатичный белокурый ефрейтор.

– Тем самым, которым приседаете. Это самый чувствительный человеческий орган. Он распознает опасность за версту. Итак, делай раз...

Самое удивительное, что мои милые подопечные действительно находили мины...

Проснулся я от толчка в плечо.

– Сколько можно дрыхнуть! Вставая, твоя смена, – услышал я голос Садовского.

– Ты что, с ума сошел?

– Я тебя уже битый час тормошу. Результат нулевой.

– Сволочь, прервал такой сон...

– Отоспишься на плоту.

Делать было нечего: с белокурым ефрейтором и женской полуротой пришлось расстаться. Накануне, перед тем как лечь спать, мы установили двухчасовое дежурство. Мне выпала последняя смена – с четырех до шести часов утра. Предпоследняя соответственно, Садовскому. Он передал мне пистолет с тремя патронами и остатки жереха, пойманного и запеченного вместе с другими пойманными рыбинами в углях. Не знаю, как он умудрился развести с помощью огнестрельного оружия костер, но факт был налицо: мы прекрасно поужинали, обсушились и обогрелись.

Заступив на пост, я обошел окрестности (растяжки, установленные Садовским вечером, были целы), обследовал подступы к нашему бивуаку и, не заметив ничего подозрительного, вернулся к тлеющим головешкам костра. Спугнув пару пучкохвостных мышей, я сел на подстилку из дубовых ветвей. Вокруг было тихо, лишь мерное журчание воды и редкие всплески голавлей, охотящихся за всякой летающей живностью, нарушали предрассветный покой. На противоположном берегу паслось небольшое семейство оленей – это были мунтажки, пришедшие на водопой. Взгляд мой задержался на рюкзаке Железной Ладони. Я уже давно задавал себе вопрос: что в нем? Зачем понадобилось мастерам восточных единоборств, рискуя жизнью, возвращаться в монастырь? Стараясь не производить лишнего шума, я подкрался к крепко спящему, судя по его вздрагивающим векам, китайцу и развязал узел, стягивающий горловину рюкзака. Железная Ладонь зачмокал губами. Наверное, ему тоже снилась женская полурота. Меня это не смутило, не заставило остановиться – любопытство оказалось сильнее. В рюкзаке, к моему несказанному удивлению, покоилась... голова Будды. Да, это была голова Будды, снятая со статуи в пагоде. Быть может, мои азиатские друзья хотели уберечь ее от поругания и взяли с собой в качестве религиозной реликвии? Это предположение показалось мне не слишком правдоподобным. Сомнения мои усилились, когда я извлек из бокового кармана рюкзака нэцкэ – изображение Милэфо.

– Рюкзачок, рюкзачок, повернись на бочок, на один, на другой, мы подружимся с тобой, – прошептал я, не в силах совладать с охватившим меня волнением. У меня возникло ощущение, все больше переходящее в уверенность, что я стою на пороге какого-то важного открытия. Не за этим ли охотились террористы, с неимоверным упорством преследовавшие нас на всем протяжении нашего пути? Безусловно, они хотели уничтожить нас как опасных свидетелей учиненного ими беспредела. Но не только. Нет, не только.

Я приставил нэцке к точке во лбу Будды и тотчас услышал едва различимый щелчок сработавшего электронно-механического устройства. В голове буддийского божества, как в копилке, открылась продолговатая ячейка, в которую без труда можно было просунуть руку. Это был тот самый тайник, о котором говорила мне Миледи – почти до отказа он был набит пачками стодолларовых купюр. Я уже не сомневался, что передо мной – казна Богуславского. Здесь было несколько миллионов долларов, не меньше. Дрожащими пальцами я нащупал упавшую в траву нэцке и вновь приставил ее к точке во лбу Будды. Ячейка закрылась. На место микрочипа я положил в кармашек рюкзака свою статуэтку, затем завязал горловину и оставил все, как есть. Озираясь по сторонам, как вор (собственно, я им и был, поскольку украл ключ от тайника), я вернулся к костру, который от подброшенных в него веток потрескивал все сильнее. Теперь мне было понятно, чем так озаботились террористы и почему они так рьяно штурмовали высотку. Но это был не единственный вывод, который можно было сделать благодаря моей находке. Теперь я мог с большой долей вероятности предположить, что боевики действовали независимо от Богуславского и вопреки его воле. Они нарушили все планы последнего и чуть не умыкнули его капиталы.

Между тем пришло время утренней побудки – мы договорились подняться с рассветом и сняться «с якоря» не позже семи. Я энергично растолкал Садовского, очень рассчитывая на то, что он проснется на самом интересном, но встретился с его насмешливым взглядом.

– Доброе утро, страна, – проговорил он негромко. – Оставь э т о у меня. Так, на всякий случай.

Я сразу понял, о чем он говорит, и без лишних слов отдал ему микрочип.

Садовский легонько клацнул меня кулаком по челюсти. Я некоторое время соображал, зачем он это сделал, а когда сообразил, он клацнул меня еще раз.

– Это ты сдал меня «чеченам»! – воскликнул он с неподдельным возмущением.

– Это подстава!

Я бросился на него, пытаясь провести удушающий прием.

– Они называли твою фамилию! – не унимался он. – Подлец!

– Я тут ни при чем! Ты сам им продался, негодяй...

– Трус и предатель!

В общем, нам достаточно достоверно удалось разыграть сцену «встретились подлец с негодяем». Нас кое-как расцепили. Лицо Садовского украшала живописная царапина, мой глаз – оливковый синяк. Похоже, наша публичная ссора произвела впечатление – едва продравшие глаза мужчины крепко держали нас за руки, растрепанные после сна женщины возбужденно тараторили, призывая одуматься и прислушаться к голосу разума. Потом наши милые дамы чуть сами не передрались из-за нас, выясняя, кто прав и кто виноват. По всему выходило, что первопричиной конфликта и источником напряженности являюсь я. Но Даша слепо и безоговорочно, невзирая ни на какие доводы, приняла мою сторону; ее женская самозабвенная преданность польстила мне. Игнатий старался держаться к нам поближе, чтобы в случае необходимости подмогнуть мне, подставив надежное товарищеское плечо, и защитить Дашу от разъяренной Светланы.

Когда страсти немного улеглись, мы наконец тронулись в путь. Плыли в полном молчании. Наши азиатские друзья были заметно удручены утренней размолвкой. Спокойный, как всегда, выглядел невозмутимым и рассеянно-самоуглубленным. Казалось, он ассоциирует себя с прозрачными водами Нмайки и видит в них свое зеркальное отражение. Садовский удил рыбу и в промежутках между поклевками поглаживал Светлану по колену, как бы давая понять, что этот участок ее тела приватизирован окончательно и бесповоротно. Судя по ее млеющему виду, она была не против приватизации и всего остального. Даша с презрением поглядывала на все эти телячьи нежности, а я даже позволил себе отпустить в адрес сладкой парочки колкость:

– Жиголо тут, жиголо там...

– Не обращай внимания, – промурлыкала Светлана. – Это мой бывший телохранитель. Так, мальчик на побегушках – подай-принеси. Ума не хватает даже на то, чтобы сходить в супермаркет за тампаксами. Обязательно перепутает и принесет чай «Липтон» в пакетиках...

Это, конечно, была наглая ложь.

Садовский одарил ее обволакивающим взглядом и, погладив чуть выше колена, сказал:

– Жены «новых русских» – моя специальность. Им так не хватает душевного тепла.

– Увы, это так, – согласилась Светлана.

Я оценил всю степень самопожертвования Садовского. Наверное, после тяжких испытаний многомесячного плена, где хронически не хватает самого необходимого, а общение с женщинами сведено до минимума, я бы вел себя точно так же.

Всю оставшуюся часть пути до очередного привала мы проплыли, демонстративно не замечая друг друга, что на плоту размером с комнатный палас было крайне затруднительно. Я поинтересовался у Игнатия историей строительства нашего компактного плавсредства. Как удалось спустить его на воду за столь короткий срок – ведь на все про все у протоиерея было не больше двух часов.

– Все необходимое было заготовлено заранее – бревна, скобы. Мне осталось только скрепить их, – сказал Игнатий. – По-видимому, этот плот предназначался для сплава вниз по реке – его строительством занимались монахи.

– Монахи? – переспросил я.

– А кто же еще?

Я не стал переубеждать его, хотя эта версия не выдерживала никакой критики. Скорее всего, плот был подготовлен людьми Богуславского для бегства из монастыря. Вместе с казной. И рассчитан он был отнюдь не на восемь человек.

Садовский тем временем поймал одного жереха килограмма на полтора и несколько форелей. Этого было достаточно, чтобы приготовить обед, плавно переходящий в ужин. Проблему огнедобычи мы решили просто, прихватив с собой ржавую жестянку с тлеющими углями и небольшую вязанку дров, наломанных из сухостоя. Железная Ладонь оказался владельцем бесценного сокровища – медного котелка. Прямо на плоту Садовский развел огонь, почистил рыбу и приготовил уху. После этого он завел бесконечный философский разговор со Спокойным о ценностях жизни.

– Сначала мы нуждаемся в деньгах, – сказал Спокойный. – Получив их, добиваемся власти. И все для чего? Чтобы завоевать любовь женщины.

– Иисус начал с любви и закончил ею, – вмешался Игнатий.

– Счастье не в деньгах, не во власти и не в любви, – резюмировал Садовский. – Счастье в спокойствии, достатке и умственной ограниченности.

Эти размышлизмы вслух продолжались бы бесконечно долго, если бы мы не причалили к берегу, распугав стайку тупоносых морских свинок. Рядом с местом нашей стоянки Светлана обнаружила живописнейшее озеро и изъявила желание немедленно искупаться. Вода в лучах заката казалась в нем кроваво-красной, а дно – усыпанным малахитом. Садовский уединился с ней. Не знаю, чем они там занимались, но над озером то и дело раздавался визгливый русалочий смех.

– Они там плещутся совсем голые, – сказала Даша, сходив на разведку. – Причем глаза у обоих завязаны...

«Он и здесь проявил недюжинную изобретательность», – подумал я о Садовском, а вслух предложил:

– Давай присоединимся к ним.

– А драки не будет?

– Нет, драки не будет. У них же глаза завязаны...

Даша не заставила себя уговаривать. В итоге наша группа разделилась: мы вчетвером, не стесняя себя одеждой, попарно резвились в озере (правда, на значительном удалении друг от друга), мастера восточных единоборств делали полезную дыхательную гимнастику, Игнатий ремонтировал плот.

Но идиллия длилась недолго. Все закончилось самым нелепым и печальным образом – занимаясь любовью в лоне вод, Садовский не заметил, как его пассия утонула. Это был тот редкий случай, когда секс может вызвать асфикцию, после которой легко захлебнуться. Садовский нырял до наступления темноты, но Светлану так и не нашел. Ему не удалось достичь дна.

– Это бездонное озеро, – сказал Спокойный. – Утопленники погружаются в глубину, затем их затягивает в грунтовые воды, и они уже никогда не всплывают. Поиски ни к чему не приведут. Идемте лучше спать, я приготовил вам горячий чай, чтобы согреться.

Но Садовский не хотел и думать об этом. Он стоял на берегу возле пьинкадо, железного дерева, глядя на остекленевшую поверхность озера, точно ожидая, что вот-вот на дне его вспыхнут рубины и покажется зеленоволосая утопленница. Я понимал его: сначала лори, теперь Светлана. Все это складывалось в какую-то зловещую картину, и хотя жена банкира была далеко не святой, действовало удручающе.

Солнце уже зашло. С гор спускался промозглый туман. Просыпающаяся в горных лесах ночная жизнь громко заявляла о себе тревожным криком птиц и сдержанным рычанием хищников. В ближайших зарослях устроили шумную возню бамбуковые крысы. Мы вернулись к костру, где нас ждал скромный ужин и котелок с горячим чаем.

Собственно говоря, это был не чай, а все тот же вырабатывающий кровь отвар, настоянный на лесных травах, которым выхаживал Игнатия Спокойный.

– Это поможет вам отрешиться от всего и быстро восстановить силы, – сказал он.

Отвар, гармонизирующий ки, действовал умиротворяюще. Меня потянуло ко сну, по телу разлилась приятная истома. Ощущение было такое, будто ты погружаешься в теплый минеральный источник, наполняющий тебя жизненной силой. Всю ночь я путешествовал по отрогам гор, парил в облаках, с легкостью необычайной перескакивал с ветки на ветку, с цветка на цветок, планировал, как белка-летяга, с вершин магнолий и кипарисов, порхал, словно бабочка, в завихрениях пассата. Не знаю, кем я был и был ли вообще существом материальным, но вскоре мои невидимые руки-крылья стали наливаться свинцовой тяжестью, дыхание участилось. Боль в запястьях и кандальный звон в ушах наводил на мысль о несвободе или о таком ее ограничении, при котором я терял способность летать. Сквозь мучительный сон стали проступать размытые очертания действительности, окрашенные во все цвета спектра, включая черный. Я проснулся. Руки мои были связаны за спиной, затылок упирался в шершавый ствол горного дуба, с которым я составлял теперь единое целое. Таким же способом были пленены и Игнатий с Садовским. Наших азиатских друзей, как и плота, я поблизости не обнаружил.

– Этот злобный ниндзя напоил нас какой-то дрянью, – сказал Садовский, заметив, что я начинаю подавать признаки жизни.

– Где Даша? – спросил я.

– Мне кажется, они увели ее с собой. Похищение Данаи. Или Психеи, не помню. Что-то с памятью моей стало.

– Что с Игнатием?

Протоиерей сидел под низеньким корявым деревцом, уронив голову на грудь.

– Спит сном праведника.

– Казну они вязли с собой, – констатировал я. – А ключ?

– Он спрятан в надежном месте. Они еще не обнаружили пропажи. Но в любой момент могут вернуться.

– Что будем делать?

– Не знаю, как ты, а я в данный момент пытаюсь перерезать веревку.

– Чем?

– Спасибо Светлане. Она оставила мне свою булавку. Я воткнул ее в рукав вместо запонки.

– Они могли нас убить, – сказал я, чувствуя запоздалый страх. – Не понимаю, почему они этого не сделали...

Игнатий сделал неловкое движение и застонал во сне. Потом с трудом разлепил веки и открыл осоловелые глаза.

– А где все?

– Любуются красотами Иравади, – сказал я.

– Все ясно...

Чело Игнатия омрачилось.

– Крепкая веревка, – озадаченно проговорил Садовский. – Настоящий морской линь.

Я пошевелил затекшими руками, стараясь нащупать пальцами узел. Завязан он был профессионально, и, чтобы его развязать, мне пришлось бы обратиться к специалисту уровня никак не ниже Александра Македонского.

– Проклятые азиаты...

Солнце уже достигло зенита. Но торопиться нам было некуда; перед лицом неминуемой вечности всякая суета выглядит недостойно.

– Братие, кто хочет, может исповедоваться, – сказал Игнатий.

– Под баобабом в ожидании завтрака, – пробормотал Садовский, мучительно скаля зубы от неимоверного усилия – он не оставлял попыток избавиться от своих пут с помощью позолоченной булавки, но, похоже, не слишком продвинулся в этом безнадежном деле.

– Покайтесь в грехах своих, – твердил Игнатий. – Ибо сие – облегчение перед смертью. Как сказал один замечательный русский философ, если Бог есть жизнь, то что такое грех, как не отпадение от жизни?

– Лев сильнее тигра? – вдруг спросил у него Садовский.

«Типично детский вопрос», – подумал я.

– Не думаю. А почему ты спросил?

– Я видел твой бой со львом – это был настоящий бой. Теперь что касается тигров... Знаменитый дрессировщик Вальтер Запашный, между прочим, утверждает, что большие тигрята когтями пробивают сковородку...

Я проследил за направлением его взгляда и увидел в зарослях молодого дуба тигра, внимательно наблюдавшего за нами. Вот он привстал, переминаясь на передних лапах, как перед прыжком, и сдержанно зарычал.

– Через послов твоих ты порицал Господа и сказал: «со множеством колесниц моих я взошел на высоту гор, на ребра Ливана...»

Игнатий возвысил голос и, безотрывно глядя тигру прямо в глаза, продолжал:

– «...и срубил рослые кедры его, отличные кипарисы его, и пришел на самое крайнее пристанище его, в рощу сада его...»

Тигр на мгновение отвлекся, к чему-то прислушаваясь.

– «...И откапывал я и пил воду чужую, и осушу ступнями ног моих все реки Египетские...»

Тигр приблизился. Садовский медленно высвободил руки (в тот момент я как-то не придал этому особого значения) и выставил вперед, как крохотную лилипутскую шпажку, позолоченную булавку. Тигр величественно перевел на него взгляд. Дуэль между ними длилась с минуту, не больше, но это была минута, в течение которой человек находится в свободном падении и, судорожно дергая за кольцо, никак не может раскрыть запасной парашют. Зверь презрительно рыкнул (клянусь, это была тигриная усмешка!) и скрылся в зарослях.

– Поседеешь тут с вами, – перевел дух Садовский и принялся распутывать веревку, которой были связаны мои руки. Провозившись с узлом добрых четверть часа, он покончил с этой канителью с помощью зубов. Затем помог освободиться Игнатию.

– Визит к дантисту оплатите наличными, – сказал он, выплевывая осколок сломанного зуба.

Пьянящая, безудержная радость охватила меня – свобода! Мы остались живы и теперь могли продолжать свой нелегкий путь. У нас не было оружия, не было ни еды, ни лодки, мы находились в чужой стране без копейки денег в кармане и без документов, но не потеряли твердости духа и не позволили себя запугать. Каждый из нас мог постоять за себя – на ринге, в клетке и в окружении дикой природы. Пройдя через все испытания, мы стали сильнее.

– Вперед, нас ждут в Мьичине, – сказал я.

Игнатий скромно потупился. Он не забыл славную бирманскую девушку по имени Мьин.

Садовский достал из расщелины между скалами нэцке, подвешенную на рыболовной леске, и мы двинулись в путь. Конечно, хотелось есть, но нас не соблазнил крысиный еж, ощетинившийся иголками прямо посреди тропы, и не вдохновили индийские землеройки. Мой друг твердо обещал: рыбный стол от нас не уйдет, свою порцию фосфора мы получим еще до захода солнца.

Так мы и шли – как Тимур в поход на Тохтамыша, «вслед за весной». Вскоре нам стали попадаться бирманские селения; где-то по левую сторону от Нмайки остался город Тхого. До Мьичины отсюда было не больше трех дней пути...

Уставшие, оборванные и полуголодные, мы дотащились до дома У Зо Лина, когда уже стемнело. Хозяин встретил нас радушно, но особенно была рада нашему приходу его красавица-дочь. Мьин не сводила счастливых глаз с Игнатия: она думала, что он вернулся к ней навсегда...

Общались мы без переводчика (пришлось туманно намекнуть, что Илия где-то в Непале), на причудливой смеси русско-английского с местным наречием. После ужина Мьин пошла с протоиереем в сад: узнав, что он еще не вполне оправился после встречи со львом, она вызвалась сделать ему шиацу, мануальную терапию.

Когда он вернулся в комнатушку, отведенную нам под ночлег, Садовский выпытал у него чуть ли не все секреты нетрадиционной медицины, в которые посвятила его девушка. Игнатий поначалу отвечал нехотя, но потом все же сдался и поведал нам о точках акупунктуры на теле человека, аккумулирующих энергетические потоки. Кроме этого, дочь хозяина обучила протоиерея технике плотного поцелуя, который называется спурита.

– Это когда нижняя губа партнера зажимается между твоими губами, – пояснил Игнатий. – Каюсь, бес попутал. Но уж больно девчушка хороша...

– Позови ее с собой, – сказал Садовский. – Будет экзотическая жена, воспитанная с восточной строгостью.

– Я бы и рад да не могу – семья.

– Мьин знает об этом? – спросил я.

– Да. Она сказала, что готова принять ислам, разрешающий многоженство.

– А ты? – поинтересовался Садовский.

– А я сказал, что не могу согласиться на это – не позволяет вера.

– А она?

– Предложила без веры, просто так... Сказала, что любит.

– Ну и, – продолжал допытываться Садовский.

– Поэтому между нами в принципе ничего не могло быть. Отплатить черной неблагодарностью хозяину этого дома за его гостеприимство? Это выше моих сил и представлений о порядочности.

– Игнатий, ты – святой.

– Я христианин. И я согрешил, признаю это.

Незавершенная любовь всегда мучительна, поскольку живет иллюзиями и несбыточными надеждами. Расставание с Мьин, исполненное пронзительной грусти, было, наверное, самым продолжительным и тяжким в жизни протоиерея. Игнатий не скрывал своих чувств, она не стыдилась слез. Проступавшее в каждом ее взгляде и жесте грядущее одиночество, виновником которого он невольно становился, было неизбежно.

– Игнатий, ты можешь остаться, – сказал я. – С оформлением документов тебе помогуть товарищи из ФСБ. Какая им разница?

– Двоеженство – великий грех. Я так не могу.

У Зо Лин подарил нам лодку, выдолбленную из кедра, с накладными бортами и бамбуковыми противовесами – аутригерами. Ее корма была почти доверху наполнена провизией, которой хватило бы по меньшей мере на две недели пути. Теперь мы могли плыть, не зная никаких забот, до самого Пьи, где у нас была назначена встреча с Анютой.

Мы решили двигаться безостановочно, меняя друг друга на веслах через каждые два часа. Таким образом, в сутки нам удавалось преодолевать расстояние в сто и более километров вниз по течению.

Вероятность нового рандеву с нашими азиатскими друзьями была ничтожно мала, а за судьбу Даши я особенно не переживал, потому что она находилась в руках людей своего отца, которые не могли причинить ей вреда. После многих месяцев нечеловеческого напряжения у нас наконец появилась возможность как следует отдохнуть, и мы вовсю ею пользовались: ловили рыбу, наслаждались живописными видами бирманской природы – субтропическими лесами, саванной с населяющим ее зверьем, общались друг с другом, разговаривая в том числе и на самые отвлеченные темы. Нас часто сопровождали симпатичные пресноводные дельфины, обитающие в Иравади: Садовский иногда подкармливал их мелкой рыбешкой. Пару раз нам повезло и мы увидели фазана аргуса, находящегося под охраной государства, и носорога, почти истребленного в Бирме. Единственное, что вызывало серьезные неудобства, характерные для этого времени года пыльные бури и желтый туман, с которым нам пришлось познакомиться еще по пути в Тибет. Почему-то именно в желтом тумане мы сбивались на религиозную тематику и забрасывали Игнатия вопросами, на которые он, как правило, затруднялся ответить. В такие дни каждый из нас явственно ощущал разлитую вокруг космическую жизнь, которая, как сказал Лейбниц, во всякое мгновение насыщена прошлым и чревата будущим.

– Что делал Бог до сотворения мира? – как-то спросил я.

– И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел своих, которые делал, и благословил Бог седьмой день и освятил его, ибо в оный день почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал, – издалека начал Игнатий.

– И что он делал, когда ничего не делал? – неожиданно заинтересовался Садовский. – Чем он был занят по субботам?

– Все мы искуплены драгоценною кровью Христа, как непорочного и чистого агнца, предназначенного еще прежде создания мира. Вне времени все это существует предвечно, друзья мои. Нельзя представить себе Бога творцом, начиная с какого-то конкретного момента: Он творит всегда, ныне, и присно, и вовеки веков. Это мы находимся во времени, то есть в какой-то необратимой для нас последовательности событий. Бог включает в себя все временные отрезки одномоментно, в нем актуально только вечное сейчас. Прошлое, настоящее и будущее соединены в Боге неразрывно.

– Интересная мысль, – не удержался от замечания Садовский.

– Этот же вопрос, кстати, задавали себе современники Августина Блаженного, – добавил Игнатий.

– Современники Августина – это мы, – сказал Садовский.

– У нас в училище был друг по прозвищу Августин, – пояснил я. – Его блаженное высочество здесь ни при чем. Во всем виновата старая немецкая песенка...

– Вот оно что, – задумчиво проговорил Игнатий, думая о чем-то своем.

– Получается, сотворение мира – это часть какого-то предвечного цикла, который для нас протекает во времени?

– Именно так, – согласился со мной Игнатий.

– И ты не делаешь различий между божественной пустотой, в которой все происходило, и Богом Авраама? Между божественным Ничто и Христом?

– Ты имеешь в виду гипотезу Илии о боговоплощении Святого Духа?

– Да. Ведь и боги из чего-то состоят, из каких-то божественных частиц или волн.

– Тут я тебе не ответчик. Возможно, Илия в чем-то и был близок к истине. Но признать его правоту не могу. Иначе рушится Святая Троица. Упраздняется христианская вертикаль.

– А я все больше склоняюсь к мысли, что он со своим исламохристобуддизмом во многом был прав. Мне кажется, он был мессией. Он был неузнанным мессией...

Словеса мои в желтом тумане повисали гроздьями непотопляемого бреда.

Остался позади большой и шумный Мандалай, второй по величине город Мьянмы, скрылся за кормой Чаупадаун. Начались полувечнозеленые леса, настоящие джунгли, населенные макаками, тритонами, малайскими лягушками и всевозможными рукокрылыми. Более крупные звери почти не попадались нам на глаза. В окружении всей этой жутковатой экзотики мы чувствовали себя не совсем уютно. Однажды я принял кусок веревки за ядовитую змею – было темно, берег находился совсем близко – и, как ужаленный, отпрянул в сторону. Лодка при этом чуть не перевернулась. Садовский со всей дури треснул по «змеюке» веслом.

– Для профилактики, – пояснил он. – Раз в году и вервие кусается.

По мере приближения к Пьи я все чаще задумывался об Анюте. Предстоящая встреча с ней наполняла меня тревожными предчувствиями. Я опять, в который уже раз, запутался в своих женщинах. Все, связанное с Дашей, воспринималось теперь как захватывающее приключение, не более того, и хотя временами мне казалось, что острота испытываемых нами чувств достигла апогея, в глубине души я никогда не верил в возможность настоящей близости с ней. Даша – сексуальная девушка, думал я, и если бы вся наша жизнь состояла из непрерывных спариваний, как у кроликов в Кентукки, любовной игры и плотских утех, она была бы незаменимой подругой. Но нельзя сделать коитус, как бы великолепен он ни был сам по себе, смыслом своего существования. А с отведенной ей ролью вечной любовницы дочь Богуславского вряд ли когда-нибудь согласится. Эрос, как сказал один философ, сфера беззакония. Но никогда женщина не откажется от попыток надеть на мужчину строгий ошейник, узаконить отношения с ним, чтобы держать его на коротком поводке.

А может, дело вовсе не в этом? Я любил Анюту и страстно желал ее, невзирая на то, что она – содержанка богатого еврея. Хотел ли я на ней жениться? Наверное. Мой брак со Светланой практически распался, и перспектива вернуться к ней казалась мне достаточно призрачной. Было чего-то жаль, какой-то жизненно важной территории души, подвергшейся тотальному опустошению, однако с этим приходилось мириться как со стихийным бедствием – наводнением, ураганом, засухой. Но самое главное было даже не это – миллионы людей пытаются склеить свое счастье из обломков несостоявшейся семейной жизни, – а сознание того, что я оказался никудышным отцом для своего ребенка. Сознавать это было больно.

Когда по ходу движения нашей лодки показались огни Пьи, я пришел в полное смятение. Анюта, моя Анюта, самая желанная женщина в мире, была где-то здесь. Я верил и не верил в свое возвращение с планеты по имени Тибет. Теперь мне предстояло найти ее в этом чужом незнакомом городе.

Переночевав на пристани, мы решили разделиться: Садовский остался на охране лодки, а я с Игнатием отправился на поиски древней пагоды Шуэзандо, главной достопримечательности Пьи, возле которой у нас была назначена встреча с Анютой.

Денег, чтобы устроиться в гостиницу и закупить провиант, у нас не было, но мы могли продать лодку и некоторое время скромно существовать на вырученные средства. Единственная проблема состояла в том, что любой контакт с полицией мог обернуться для нас выдворением из страны. У Садовского вообще не было при себе никаких документов, даже просроченной визы, поэтому он имел все шансы загреметь в местную тюрягу. Мы были заинтересованы в том, чтобы сократить время нашего пребывания в славном городе Пьи до минимума.

Охочие до разъяснений и внимательные к приезжим горожане показали нам дорогу к храму, и мы без труда разыскали Шуэзандо. Анюты, как и следовало ожидать, поблизости не было.

– Что будем делать? – спросил я.

– Ждать. Что нам еще остается? – пожал плечами Игнатий.

– Тебе лучше вернуться на пристань. К этому времени мы постараемся толкнуть нашу лодчонку и прикупить что-нибудь из еды.

Я пристроился в тени какой-то харчевни, то и дело поглядывая на пагоду и присматриваясь ко всем женщинам европейского вида, пересекающим площадь. Собственно, не было никаких женщин европейского вида, были только бирманки, одетые в пестрые тамейн. Лишь однажды мимо меня протопала экскурсия, насчитывавшая дюжину янки, среди которых были какие-то тщедушные парни, по-видимому, выходцы из Юго-Восточной Азии, один здоровенный негр и девушка в очках, типичная интеллектуалка, представительница многоязыкого студенческого племени. Вскоре ко мне подошли мои друзья. Садовский успешно справился с возложенной на него задачей и меньше чем за час нашел покупателя: теперь мы были обеспечены более-менее сносным трехразовым питанием.

– Штаб-квартира в лодочном сарае, – сказал он. – Она же наша крыша над головой.

Мы перекусили в харчевне каким-то блюдом национальной кухни (слава Богу, это был не питон, нарезанный колечками), запили его тростниковым соком и вновь разделились: Игнатий остался возле храма, поскольку он знал Анюту в лицо, а мы с Садовским вернулись в наш «отель» на пристани.

Так прошло три дня. Анюта подошла ко мне на четвертый. Одета она была просто, без изысков и внешне ничем не отличалась от местных женщин. Я был несколько разочарован ее неброским нарядом и будничным выражением лица, на котором нельзя было прочитать ничего свидетельствующего о том, что по системе опознавания «свой-чужой» я все-таки отнесен к своим. Ее подчеркнутое равнодушие задело меня.

– Сразу о деле, – сухо проговорила Анюта. – Где Богуславский?

– Не знаю.

– Нам стало известно, что он все это время находился в монастыре.

– Ничего не могу сказать по этому поводу.

На ее лице, бесконечно дорогом мне лице, не было косметики. Она не старалась казаться привлекательной, не хотела нравиться, ей было все равно, что я подумаю о ней...

– Здесь недалеко есть гостиница. Зайдем ко мне в номер, – сказала Анюта.

Через маленький пыльный базарчик мы вышли на тихую безлюдную улочку и свернули в какой-то постоялый двор.

– Я сняла эту каморку, чтобы встретиться с тобой.

В ее голосе не было даже намека на наши прежние отношения.

– Анюта, – без всякой надежды произнес я, когда дверь номера была закрыта на ключ и мы оказались в маленькой грязной комнатушке с кроватью и умывальником. – Я безумно соскучился по тебе...

– В данный момент меня интересует только Богуславский, – четко проговорила она (вероятно, чтобы я не ослышался). В ее интонации присутствовала какая-то неотвратимость, окончательность приговора. – В июле прошлого года он сделал пластическую операцию в одной из частных клиник Непала и изменил свою внешность, придав ей некоторый восточный колорит...

– О чем ты говоришь? Мы не о том разговариваем.

Она не хотела меня слушать.

– Это был он, потому что врач подтверждает наличие на его правой руке татуировки «Танкер „Гродно“, которую Богуславский впоследствии вывел хирургическим путем.

Когда-то я не смел поверить в свое счастье, не мог понять, что она во мне нашла. Теперь же казалось невероятным, чтобы она ничего, ничегошеньки ко мне не испытывала. Передо мной была другая Анюта – умная, жесткая, целеустремленная, ни на йоту не отступаюшая от требований инструкций.

– Кстати, как поживает твой суженый?

– Тебя это не касается, – холодно проговорила она. – Что с Миледи?

– Она погибла.

– Как?

– К ней пришла смерть и сказала: «Я твоя смерть». «Ну и что»? «Ничего», – ответила смерть. За эти полгода она приходила ко многим.

– Не ерничай, прошу тебя. Тебе это не идет.

Анюта закурила, устроившись на подоконнике, поскольку стульев в комнате не было; садиться на кровать в присутствии мужчины она сочла излишним, чтобы не привлекать к ней и к себе чересчур пристального внимания и исключить всякую взаимосвязь между мной, собой и этим фундаментальным, системообразующим предметом домашней обстановки.

– Я тебя понимаю, – сказал я.

– Прекрасно. Тогда отвечай по существу.

– Ее по ошибке устранил Эрнст-киллер, выдававший себя за писателя. Илию тоже устранил он. Намеренно. Если я прав в своих выводах, то Богуславский и Спокойный – одно лицо. Еще Ирокез говорил мне, что кобры, с которыми дрался Спокойный, лишены ядовитых зубов – он обнаружил это сразу после поединка. Богуславский – держатель казны. Все деньги при нем, в голове Будды. Это тайник, устроенный особым образом. Никто не сможет открыть его без ключа...

– У кого ключ?

– У меня. Рано или поздно он разыщет нас. И возьмет то, что по праву принадлежит ему.

– Почему ты не попытался задержать его или... ликвидировать? – прямо спросила Анюта.

– Мы сами чудом спаслись – я и мои друзья. У нас не было выбора. Только объединившись с Богуславским и его людьми, можно было противостоять террористам. Всех, кто там был, они взяли в заложники. На сегодняшний день многие из них погибли. В живых не осталось ни одного буддийского монаха. К тому же у меня не было полной уверенности, что Спокойный не тот, за кого себя выдает. Он сумел изменить не только внешность, привычки, образ жизни, но и голос.

– Операцию на голосовых связках Богуславский сделал чуть позже. Он глубоко законспирировался, – задумчиво пароговорила Анюта.

– У меня такое ощущение, что в этой стране его уже нет.

– Возможно, ты и прав.

– Есть одна проблема...

Раз уж мы взяли официальный тон, то я решил быть последовательным до конца.

– Нам нужны новые визы и дубликаты паспортов.

– Что еще?

– Из чеченского плена был освобожден мой друг – Михаил Садовский. Он с нами. Разумеется, никаких документов у него при себе нет.

– Ксивами мы всех обеспечим. Билеты на обратный путь самолетом из Рангуна тебе передадут здесь же, в это же время, послезавтра. Вместе с деньгами и паспортами. Ключ от тайника пусть останется при тебе. Они обязательно должны на тебя выйти. Я думаю, произойдет это в России...

– Ты сказала «передадут»...

– Да, мы с тобой больше не увидимся. Прощай, Бирма. Я улетаю домой, в Израиль.

– Я правильно тебя понял – ты вышла за этого еврейчика замуж?

– Ты правильно меня понял.

Она нервно затянулась и посмотрела в окно, словно опасаясь слежки со стороны агентов «Моссада».

«Как прекрасны ваши длинные ресницы и как печальны глаза». Эту фразу я произнес однажды, когда знакомился с девушкой в троллейбусе. Не знаю, почем она вдруг пришла мне в голову... С тех пор красивые девушки перестали ездить в троллейбусах – только женщины с хронически усталыми лицами и неидеальными ногами, спешащие на работу или с работы.

– А если я сделаю обрезание, ты выйдешь за меня замуж?

Глупость, готовая сорваться с моего языка, благополучно сорвалась, была озвучена и оценена по достоинству.

– Не говори пошлостей, – произнесла Анюта раздраженно.

Наверное, я был жалок. А кто не жалок? Только тот, кто никогда не был раздавлен любовью, не произносил глупых бессвязных речей, не стоял перед женщиной на коленях, вымаливая у нее прощения. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что из тебя вынули душу и ты стоишь пустой, как доспехи в рыцарском зале, и из последних сил стараешься быть мужчиной.

Я подошел к Анюте и привлек ее к себе. Я поцеловал ее в губы, холодные, как мартовская вода, и заглянул в глаза, глубокие и прозрачные, как мартовское небо.

– Ты можешь сделать это. Прямо здесь, на подоконнике. Но это ничего не изменит, – сказала она с убийственным равнодушием.

Уведи меня в ночь, где шумит Енисей

И сосна до звезды достает.

Потому что не волк я по крови своей...

И меня только равный убьет...[1]

Она никогда не узнает, в каких снах будет являться мне. А измученная душа прорастала в нее со скоростью бамбука, и не было ничего мучительнее этой пытки. Да, мы находились на Востоке, где растет бамбук. Я нагнулся, в последнем жесте касаясь губами ее пальцев, и со скрипучей усмешкой произнес:

– Целуя даме руку, не прожгите галстук сигаретой.

Она не остановила, не окликнула меня, когда я уходил, будто чувствуя, как велика, как огромна и необорима моя ненависть к себе и как бессмысленно все, что есть и будет.

Сидя в келье, я со всевозрастающим недоумением читал Лосского. Чрезмерную любовь к себе он называет основным нравственным злом. Все остальные виды зла суть следствие.

Но этот мир создан не для святых. Святость невозможна в этом мире.

Лосский утверждает: «Свобода деятелей как существенное условие возможности любви, а следовательно, и совершенства божественной полноты бытия есть вместе с тем и условие возможности зла в мире». Но, как мне кажется, свобода есть не столько условие возможности любви, сколько причина неизбежности зла. А божественная полнота, увы, недостижима. Как и сама любовь, к которой каждый из нас в разной степени стремится.

Захлопнув книгу, я поймал себя на мысли, что все это лишь ширма, самообман. Мне надо было забыться, загнать свою боль в тупик и там ее похоронить со всеми возможными почестями. Мои псевдопостроения сводились к отрицанию всего и вся; если любовь невозможна, то моя боль нечто иное, как самовнушение. Ее попросту не существует.

Но что же тогда гложет меня, какой нестерпимый огонь жжет грудь?

Прошло уже десять дней с тех пор, как я вернулся в Россию и вместе с Садовским поселился в пристрое к храму, в котором Игнатий служил протоиереем. Он был единственным из нас, кто имел постоянную работу, семью и дом, какие-то обязанности, планы на будущее. Я же, как и мой друг, пребывал в состоянии частичного анабиоза, в ожидании каких-то перемен, смутно надеясь на что-то лучшее. За время нашего отсутствия многое изменилось: после окончания крупномасштабных боевых действий постепенно стала налаживаться жизнь на Северном Кавказе, по слухам, близким к непроверенным, заработала наконец отечественная экономика и начался новый крестовый поход против преступности – впервые был уличен в коррупции и предан суду крупный государственный деятель, что вселяло осторожный оптимизм. Впрочем, общая тенденция развития России, наметившаяся еще в девятнадцатом веке – от лишнего человека к лишней стране – по-прежнему сохранялась, несмотря на уверения астрологов и ясновидцев в том, что аура у нее положительная.

Целыми днями мы с Садовским валялись на узких монашеских лежанках у себя в келье, читая всевозможную литературу из библиотеки храма. Товарищи из ФСБ поддерживали с нами телефонную связь. Смысл нашего усиленного ничегонеделания сводился к тому, чтобы принудить Богуславского к активным действиям. Руководитель операции «Иравади», фээсбэшник по имени Олег, выдал нам два «ствола» и приказал бдить. Тактика выжидания пока не оправдывала себя. Мы уже созрели для настоящего дела. Богуславский стал для нас идеей-фикс: не «завалив» его, мы не могли рассчитывать на защиту ФСБ от заказавшей нас вайнахской группировки и уж тем более не смели мечтать о возвращении к нормальной жизни. По этой же причине мне не хотелось вспоминать о своей жене и дочке: чтобы не навлечь на них беды, я вынужден был отказаться даже от самой мысли о встрече с ними.

Был ничем не примечательный серый июльский день с нудным моросящим дождиком и изнуряющей духотой. Садовский читал Достоевского, я смотрел в окно.

– Посмотри, что пишет Федор Михайлович, – сказал он. – «Красота это страшная вещь, здесь Бог с дьяволом борется».

Я сразу подумал о Миледи.

– Как говорил Сергей Булгаков, эдемская красота в царстве «князя мира сего» есть до известной степени хищение или подделка, и потому она жалит, как змея, и губит сладко своей отравой.

– Чьей красотой ты ужален? – спросил Садовский, откладывая в сторону том Достоевского.

– Ты ее не знаешь.

– Это началось после нашего отъезда из города-героя Пьи? – допытывался он.

– Да. Я виделся с ней.

– А я чуть не женился. Три раза собирался. Или четыре. Причем на одной и той же девушке. Она успела побывать замужем и родить дочь. Теперь она далеко. А я еще дальше. Грустная история.

Видя, что я не слишком охотно поддерживаю этот разговор, он сменил тему.

– Недавно мне на глаза попалась одна газетенка. Там пишут о каком-то Льве Баянове, который якобы с потрохами продался Богуславскому и теперь представляет его интересы в Госдуме.

– Я хорошо знаю этого деятеля. Работал у него когда-то начальником службы безопасности. Хорошим был парнем. Но недолго.

– Там же говорится, что человек Богуславского не прошел по спискам ЛДПР, и потому наш крестный отец не имеет серьезной поддержки на федеральном уровне. Его теперь ищут пожарные, ищет милиция. И Интерпол.

– Интересно, где теперь он всплывет.

– В буквальном или переносном смысле?

– Все возможно. Меня гораздо больше беспокоит, что с Дашей. С тех пор, как она исчезла, о ней ни слуху ни духу.

– Ты проверял фотомодельное агентство?

– Она там больше не работает.

– Сама уволилась?

– Нет, через доверенное лицо.

– Значит, она жива...

– Но почему не дает о себе знать?

– Даст.

Он как в воду глядел: в тот же вечер Даша позвонила Игнатию и «забила стрелку» в кафе «Лира». По словам протоиерея, говорила она сбивчиво, дрожащим от волнения голосом и в конце концов разрыдалась, умоляя отдать ее мучителям статуэтку, которую мы у них похитили. «Иначе они меня убьют», – сказала она.

– Когда встреча? – спросил я.

– Завтра в семь.

– Надо предупредить Олега.

Созвонившись с местной Лубянкой, мы получили от нашего «шефа» все необходимые инструкции. Операция захвата Богуславского (а сомнений в том, что встреча инициирована именно им, у нас не оставалось), была спланирована с нашим непосредственным участием. Но была тут одна неувязочка: почему его люди использовали ее в качестве приманки и даже позволили себе выдвинуть ультиматум? Неужели Богуславский способен променять собственную дочь на несколько миллионов долларов? Конечно, зная его, я не удивился бы этому, но что-то здесь все-таки было не так. Слишком уж примитивной казалась мне схема «отъема» ключа. Не похоже на Богуславского, большого любителя многоходовых комбинаций... Очевидно, он затеял какую-то сложную игру и сделал первый ход. Если, конечно, это он и если он все еще жив.

С другой стороны, вполне могло случиться, что Богуславский, загнанный в угол, был просто лишен возможности действовать иначе. Для «заметания следов» ему срочно понадобились деньги – ведь у него на хвосте сидела такая нешуточная организация, как Интерпол. Тогда все становилось на свои места, и даже его жестокость по отношению к Даше (если это был не блеф) находила свое правдоподобное объяснение. Как говорится, Акело промахнулся и теперь расплачивается за свою ошибку.

Я часто думал о Даше, и думал хорошо. Мне казалось, только благодаря ей Богуславский не умертвил нас во сне, хотя ему ничего не стоило это сделать. Спасая своих друзей от мгновенной смерти, Даша, по сути, обрекала их, и в том числе меня, на долгое мучительное умирание. Это давало крохотный, микроскопический, но шанс. Шанс выжить. Только случай спас нас.

Входило ли это в ее планы? А если нет?

Я невольно устыдился самой мысли о том, что Даша способна на столь коварное предательство. Несмотря ни на какие превратности судьбы, она сумела сохранить чистую душу и любящее сердце, в чем я ни разу не имел повода усомниться. Более того, нередко я испытывал подспудное чувство вины перед ней: мне трудно было отвечать ей взаимностью, меня привлекало лишь ее молодое, гибкое, буквально наэлектризованное сексуальной энергией тело. Ее любовь низвергалась сплошным бурным потоком; ощущение сродни тому, какое испытывает человек, стоящий под жгуче-холодными струями водопада.

«Неужели все это скоро кончится, минет, как ночной кошмар?» – иногда спрашивал я себя. Тень колизея, являвшаяся мне во снах, все еще заставляла меня вздрагивать и просыпаться. В каком-то смысле я чувствовал себя душевнобольным: я был до предела изнурен, опустошен нравственно и физически теми нечеловеческими испытаниями, через которые мне и моим друзьям пришлось пройти. Садовский был почти зеркальным моим отражением – в его голубых глазах все чаще проглядывала затаенная тоска. Мы не были суперменами и никогда не стремились ими стать, ведь супермены долго не живут, но жизнь заставляла нас рисковать, заниматься опасным трюкачеством, ходить по лезвию ножа. Наградой за наши титанические усилия всегда была усталость, одна лишь усталость. Не любовь, не удача, не деньги, и не власть – только она.

В более выгодном положении находился Игнатий – духовные борения, подвижничество в ограде церкви и забота о пастве излечивали его быстрее и лучше терапевтов и психоаналитиков. Конечно, он подвергал опасности свою семью, но это не останавливало его, он не хотел прятаться. Пример протоиерея всегда был у нас перед глазами и подталкивал к тому, чтобы многое переосмыслить – и вокруг, и в самих себе. Но сначала нам нужно было определиться, в каком мире мы собираемся жить. Ведь главная схватка с Богуславским, судя по всему, была еще впереди. В минуты слабости, вспоминая об этом, я начинал глохнуть, слепнуть, терять дар речи и косноязычно взывать о милости и заступничестве свыше. Я попросил Игнатия научить меня молитвам и научился с благоговением посылать их Богу. Не знаю, прислушивался ли Он ко мне, но всякий раз после общения с Ним я чувствовал огромное облегчение.

Садовский шел по другому пути, дозревая по-своему. Его всегда, еще с курсантских лет волновал вопрос: почему процветают гады? Ответ на него он нашел в Библии, отметив закладкой то место, где Иеремия обращает жалобу к Богу. «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют»? – вопрошает пророк. На что Господь отвечает ему: «Если ты с пешими бежал и они утомили тебя, как же тебе состязаться с конями»?

– Ты готов состязаться с конями? – поинтересовался он у меня в день, когда должна была состояться решающая встреча с «нечестивыми и вероломными».

– Вперед, труба зовет.

– Тогда пойдем туда, где продают правого за серебро и бедного – за пару сандалий. К кому мы с мечом придем, того и завоюем.

– Не забудь снять с предохранителя свой незаряженный пистолет...

Но за полчаса до назначенного времени, то есть ровно в полседьмого, наши планы круто изменились. Едва мы вышли за пределы храма, как возле нас, взвизгнув тормозами, остановился «Фиат», за рулем которого сидела Даша.

– Садитесь скорее, у нас мало времени, – едва не срываясь на истерический крик, проговорила она. – Они изменили место встречи...

– Почему они отпустили тебя?

– И какой смысл теперь торопиться? – добавил Садовский.

– Она взяли в заложники... – она проглотила комок, застрявший в горле, – они взяли в заложники твою жену и... и...

– Что и?!

– Дочь!

– Вы можете остаться. Я поеду один, – сказал я друзьям.

– Это ты можешь остаться. Я съезжу сам, – предложил Садовский.

– Ничего не выйдет, – сказала Даша, шумно высморкавшись. – Они сказали... Они сказали: привезти всех. Чтобы никто никого не смог предупредить...

– Все так все, – согласился Игнатий и полез в автомобильчик, явно не рассчитанный на габариты русского богатыря. «Фиат» покачнулся и осел под его тяжестью. Я устроился на переднем сиденье, Садовский занял место за Дашей.

* * *

На все мои вопросы, на все мои настойчивые попытки выяснить, где находится моя дочь и куда мы едем, Даша отвечала как испорченый телефон-автомат, глотающий жетоны. Невольно закрадывалось подозрение, в себе ли она, вменяема ли. Автомобилем она управляла рискованно, почти непредсказуемо; одни раз подрезала какой-то обшарпанный «мерс» и дважды проскочила светофор на красный свет. Проплутав по городу минут десять, мы подъехали к уже знакомому нам китайскому ресторану.

– Это здесь, – обреченно проговорила Даша и обессиленно уронила руки на руль.

Некоторое время мы в полном молчании сидели в «Фиате».

– У вас с собой? – наконец спросила Даша.

– Да, – ответил я. – Ты с нами?

– Нет. Я побуду здесь. Не могу. Мне страшно.

– Хорошо. Подожди. Мы скоро.

Входя в ресторан, мы вставили в пистолеты в обоймы. Зал был пуст, официанты и посетители словно вымерли. Вдруг из-за ширмы вышли трое. Нас тоже было трое. Когда-то нас было шестеро, и мы вместе дрались с террористами. Дрались и побеждали. Теперь мы находились, что называется, по разные стороны баррикад. Время – великий маг, друзей оно делает врагами, любовь превращает в ненависть, а ненависть – в смерть.

Садовский перекатом сместился влево и спрятался за колонной, изготовившись к стрельбе с колена. Самурайский Меч метнулся вправо и направил пистолет-пулемет на меня. Я взял на мушку Спокойного. Спокойный прицелился в Игнатия, который в свою очередь навел «пушку» на Железную Ладонь. Последний не остался в долгу и направил свой «ствол» на колонну, за которой находился Садовский. Круг замкнулся. Казалось, упади сейчас на пол десятикопеечная монета – и начнется стрельба, кровавое побоище до полного взаимного уничтожения.

– Где ключ? – спросил Спокойный, он же Богуславский, глядя на меня.

– При мне. Где моя дочь?

Он опустил руку, в которой держал пистолет.

– Я не занимаюсь киднеппингом. Это не мой стиль.

– Она в безопасности? То есть о н и ?

– Разумеется. Я узнал, что у тебя есть дочь, и воспользовался этим, чтобы встретиться с тобой без лишних свидетелей. Без твоих опекунов из «конторы».

Я согнул руку в локте: ствол моего пистолета «уперся» в потолок.

– Значит, все это блеф?

– Значит, все это блеф, – согласился Спокойный. – Я стараюсь придерживаться некоторых правил, которым следуют воины моего клана. Одно из них гласит: «Проявляй уважение к тем, кто достоин его, ибо в этом нет ничего постыдного; проявляй уважение к тем, кто жаждет его, ибо в этом нет ничего трудного; проявляй уважение к тем, кто недостоин его, если это позволяют тебе обстоятельства, ибо в каждом есть что-то достойное уважения». Я никогда не опустился бы до убийства ни в чем не повинных людей.

– А как же колизей?

– Ты же видел эту публику. Разве это люди? Отбросы, считающие себя элитой планеты.

– На теплоходе «Гермес», который вы собирались затопить, были женщины и дети.

– Мы все совершаем ошибки. В этой ошибке я уже раскаялся. На моем попечении детский дом.

Богуславский бросил пистолет на пол. Самурайский Меч и Железная Ладонь, переглянувшись, сделали то же самое. Мы приняли их правила игры и сложили свое оружие.

– А если я не отдам ключ?

– Я думал над этим. Пусть все решится в честном бою. В финальном поединке, который по вине известных нам «лиц кавказской национальности» и арабской наружности, – он позволил себе усмехнуться, – не состоялся.

– Что я выигрываю в случае победы?

– Жизнь.

– Я могу отказаться.

– Нет. Из колизея можно выйти только двумя способами: со щитом или на щите. Я не отпущу тебя просто так. Ты виновен в смерти женщины, которую я любил. Ты отнял у меня самое дорогое, что у меня было. И ты за это должен ответить.

– У вас есть дочь. Ваша дочь.

– Да, у меня есть дочь. Но Валерии она мне, увы, не заменит.

Он сделал пригласительный жест, предлагая всем присутствующим пройти на площадку для танцев, где было достаточно места для рукопашного боя.

– Стенка на стенку? – спросил Садовский.

– Давайте не будем превращать нашу встречу в балаган, – сдержанно проговорил Богуславский. – Я объяснял как-то вашему другу, что такое техника «ядовитой руки», когда одним легким касанием можно мгновенно убить человека. Так вот... Я хочу закончить свой урок.

– Это что-то новое, – продолжал задираться Садовский. – Я больше наслышан о технике «ядовитого плевка». Могу продемонстрировать на вашем японском городовом. Пусть сделает одолжение, подойдет поближе...

– Нет, – поднял руку Богуславский. – Самурайский Меч сразится с Игнатием.

Мастер Будо, повинуясь воле хозяина, принял боевую стойку. Протоиерей вышел на освещенную площадку и стал напротив. В следующий момент они сошлись и, подобно Пересвету с Челубеем, расшиблись друг о друга; японец со сломанным носовым хрящом отлетел к стойке бара и, смирившись со своей участью, затих, а Игнатий рухнул навзничь с пробитой грудью – «палец-меч» угодил ему между ребер. Почти одновременно с ними Садовский схлестнулся с Железной Ладонью мастер Багуа с развороченной челюстью грохнулся под стол, а Садовский с переломом руки, которой он блокировал встречный удар ребром ладони, с тяжелым вздохом опустился на колено.

– Как видим, силы равны, – подытожил Богуславский. – Слово за нами...

Не скажу, что я, как Теодат, чувствовал в своих жилах божественный ихор олимпийца: победить Спокойного в открытом бою было почти невозможно. Но меня устраивала и ничья. Ощущая привычное перед решающим поединком теснение в груди и легкость в членах, я вышел на середину танцевального круга. Запас страха, отведенный мне в этой жизни, по-видимому, истощился: я видел перед собой только лицо моего врага и точно знал, что если мой кулак просвистит мимо, мне конец. Преисполненные желания закончить бой одним ударом, одними касанием, одним взмахом руки, не отбрасывающей тени, мы сшиблись с ним под хрустальной люстрой, мелодичный перезвон которой так некстати напомнил мне о хрупкости человеческой жизни и зыбкости наших надежд. Мой «крюк» достиг цели, но и сам я хлопнулся затылком об пол, захлебываясь кровью, бьющей изо рта. В глазах зарябило от плавающих под потолком огненных кругов и шаровых молний, и в этом сонме геометрических фигур, в полном собрании божественных нимбов и царственных порфир, вдруг обозначился расплывчатый контур фигуры Спокойного. До меня, как сквозь толщу средневековых казематов и глухих подземелий, донесся его помноженный на многократное эхо голос:

– Я покажу тебе, как можно убить прикосновением пальца...

Отработанным приемом он отбил стул, пролетавший над его головой (позже я узнал, что его метнул Игнатий) и сделал облачное движение, концентрируясь на выполнении завершающего удара-прикосновения в технике «ядовитой руки». Я лежал перед ним, словно парализованный, не в силах шелохнуться. Почему-то в этот момент перед моими глазами всплыла сама собой сцена из романа «Война и мир», где князь Болконский смотрит на упавшее ему под ноги ядро и спрашивает себя: неужели это смерть? Он созерцает ее, свою смерть, как посторонний, ощущает ее дыхание, он почти хочет узнать, как все произойдет, и это запредельное, иррациональное любопытство заставляет его забыть о чувстве самосохранения. Он очарован близостью смерти. Впрочем, все это могло длиться какие-то доли секунды, как мимолетное ощущение, когда происходящее вокруг вдруг замирает и кажется невероятно замедленной киносъемкой. Я погрузился в «серебряный» туман, о котором говорил мне Спокойный. Рука помимо моей воли и независимо от сознания блокировала направленное в солнечное сплетение «ласточкино крыло» – удар пришелся по касательной. Вслед за этим раздался неимоверный грохот, будто кто-то сбросил с большой высоты штабель досок, и я увидел, нет, скорее почувствовал, как дернулась голова Спокойного и судорожно сжалось его тело. Исполнив странный конвульсивный танец в неизвестной мне изломанной технике, он притворился мертвым. Я знал, что он притворяется, выжидает, когда я потеряю бдительность и раскроюсь, чтобы добить меня, но я не дал себя обмануть и, приподнявшись на локте, ударил его кулаком в висок.

Он не отреагировал. Я замахнулся, чтобы послать его в стопроцентный нокаут, но кто-то перехватил мое запястье, не давая завершить удар. Это был Садовский.

– Дима, он мертв ! – кричал Садовский, но я не слышал его, не понимал, что он хочет этим сказать. Разве не продолжаем мы драться с нашими врагами после их смерти, разве мертвые уступают в хитрости и коварстве живым?

– Остановись!

Садовский тряс меня, как тряпичную куклу, приводя в чувство. Не знаю, сколько это продолжалось, но когда я стал воспринимать вещи такими, какие они были на самом деле, взору моему открылась страшная картина: Спокойный с размозженным черепом лежал в луже крови, над ним с пистолетом стояла Даша.

– Не думала, что это так просто, – удивленно проговорила она.

– Спасибо, ты спасла мне жизнь, – с трудом ворочая языком, произнес я. Кровотечение, кажется, остановилось, зубы были на месте. Но играть на флейте или саксафоне я бы сейчас не стал.

– Он учел все, – презрительно глядя на Богуславского, сказала Даша. – Все, кроме одного: что я дочь своего отца. И в случае его смерти унаследую всю его империю.

– Какую империю, о чем ты говоришь?! – насторожился я, не понимая, к чему она клонит.

– Мужчины – безмозглые дураки. Нет – сущие дети. И это неисправимо, – печально усмехнулась она и всадила пулю в живот Железной Ладони. Мастер Багуа по инерции пробежал на карачках метра полтора-два и, как заколотый молочный поросенок, брыкнулся в проходе между рядами столов. С боевым криком, больше похожим на жалкий всхлип, на девушку бросился Самурайский Меч. Но попытка обезоружить дочь Богуславского закончилась для него плачевно: отброшенный выстрелом назад, мастер Будо ударился спиной о стену и сел на пол. Его душа еще металась в вопрошающем взгляде черных пронзительных глаз, билась и колотилась, как пойманная птица, но время ее пришло и она упорхнула. Еще одна раскрытая клетка...

– А теперь – твоя очередь, мой милый, – сказала Даша, обращаясь ко мне. – Нам было хорошо, это правда. Но ты мне уже не нужен. Как и все твои друзья-товарищи. Слишком опасные свидетели, слишком много знают...

С извиняющейся улыбкой она прицелилась мне в грудь.

Раздался выстрел...

Никогда бы не подумал, что переход в мир иной происходит так безболезненнно – я просто плыл по ртутно-серой реке, оттолкнувшись от берега жизни, чтобы причалить к берегу смерти, и было как-то досадно видеть тщетность своих потуг достичь немедленного, сиюминутного результата. По большому счету, не изменилось ничего, кроме Дашиного лица, которое почему-то утратило обаяние молодости и стало превращаться в гримасу ужаса и боли. Ветерок, треплющий обрывки памяти, донес до меня нелепые слова, сказанные ею, а может быть, и не ею, а кем-то другим: «Я уже не девушка, но это не имеет значения, ведь я люблю тебя, да, люблю, и все, кто был до тебя, по сравнению с тобой просто щенки...»

Даша упала как подкошенная – невидимый серп срезал ее, точно лозу. Получалось, что я жив, а она – нет. То есть я не умер, умер не я. Умерла – она...

Все это было выше моего понимания.

В довершение ко всему я увидел Анюту, стоявшую у зеркала в раме из слоновой кости. Мне показалось, что сумасшествие – не порок, а неоспоримое достоинство, особенно в ситуации, когда тебя убивают регулярно, по несколько раз в день, и не видел ничего зазорного в явлении своего ангела-хранителя, каковым, все всякого сомнения, она выступала. Я мог поздравить себя с переходом на новый, качественно иной уровень восприятия и мышления, с началом необратимого путешествия в мир тонких материй. Все, что происходило в последние полчаса в китайском ресторане, строилось, несомненно, по законам нелинейной логики и не поддавалось какому-либо разумному объяснению.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, опасаясь, что Анюта вот-вот растает, превратится в шлейф духов или бумажный острокрылый самолетик.

– Как видишь, ставлю точку во всей этой истории, – сказала она, подходя ближе. Пистолет в ее нежной, совершенной по форме женственной руке казался чем-то чужеродным, воплощением какого-то немыслимого уродства и жестокости. – Все-таки моя версия оказалась правильной.

– Какая версия?

– Разрабатывать надо было не Богуславского, а его дочь, – сказала Анюта, с сожалением глядя на распростертое тело девушки. – В последнее время она сделала колоссальные успехи. Прибрала к рукам почти весь российский бизнес своего папаши...

– Не может быть...

– А она красива, – заметила Анюта, как бы намекая на мое прошлое.

– А где твой муж? – спросил я, возвращая ее в настоящее.

– Лечит псориаз на Мертвом море.

– Анюта, – позвал я ее слабеющим голосом.

– Меня здесь нет. Официально я нахожусь там же, на Мертвом море...

Она исчезла так же внезапно, как и появилась. У меня не было полной уверенности в том, что это была она и она была здесь, а не в Израиле, что моя кровь – это моя кровь, а лежащий рядом труп – не я сам, а Богуславский, пораженный во всех правах и не располагающий более ни собой, ни своим состоянием. Все это никак не хотело укладываться в моей голове. И только присутствие друзей давало какую-то надежду и заставляло предположить: все худшее уже позади.

Все.

Худшее.

Уже.

Позади.

Тогда я еще не знал, что мне предстоит долгое и трудное возвращение – к жене, к разбитому корыту, к своей дочери и к самому себе, к будничной жизни, наконец, такой, какая она есть. Я повторил путь героя неоконченной повести Новалиса, в которой было рассказано о двух влюбленных – Гиацинте и Розенблютхен. В поисках смысла жизни юноша с цветочным именем отправился в Саис, где под покрывалом богини скрывалась истина. Сорвав покров, он обнаружил под ним свою милую, бесконечно любимую, пахнущую домашними пирожками и детскими пеленками Розенблютхен. Со слезами счастья на глазах они бросились в объятия друг друга.

Зайдя к Светлане, чтобы проведать свою дочурку, я уже не мог уйти. Заглянул на минутку – остался навсегда.

А что касается операции «Иравади», то единственным воспоминанием о ней стала нэцке, божество довольствия и счастья, забавная статуэтка, которая служила ключом к странствующей неизвестно где голове Будды...

Примечания

1

О. Мандельштам.

Content

Сергей Зверев
Принцип мести

Часть 1

Часть 2

Примечания