Роман Глушков

Стальная петля

В окружающей реальности есть трещины и щели, в которые она утекает, а внутрь просачивается другая реальность.

Филипп К. Дик. «Свихнувшееся время»

Муха, которая не желает быть прихлопнутой, безопаснее всего чувствует себя на самой мухобойке.

Георг Лихтенберг

Много ли вам доводилось слышать легенд, поведанных устами их главных героев? Сдается мне, значительно меньше, нежели пересказанных по сороковому разу с чьих-то слов, баек, домыслов, слухов, а то и вовсе откровенного бреда. Поэтому можете считать, что сегодня вам крупно повезло… ну, разумеется, если вы интересуетесь историей Пятизонья и его знаменитых обитателей. Если же нет, все равно можете посидеть и послушать, ибо рассказ мой так или иначе не раз затронет вещи, о коих, полагаю, вы прекрасно осведомлены.

Точнее, это вы думаете, что осведомлены, а ведь я могу сделать и так, что после моего рассказа ваше представление о Зоне может запросто перевернуться с ног на голову. Не верите? Проверьте. И проверять не хотите? Что ж, ваше право. Значит, проходите мимо, не задерживайтесь и не мешайте тем, кто твердо решил остаться и приобщиться к истине у ее первоисточника.

«Да кто ты вообще такой? – презрительно огрызнутся на меня прогоняемые мной скептики. – Из какой помойки ты, грязный, одноглазый урод, вылез? И ладно бы просто вылез и скромненько помалкивал в тряпочку! Так нет же, еще и имеешь наглость называть себя знатоком доселе неведомых истин и героем какой-то там легенды!»

«Совершенно верно, имею такую наглость», – как ни в чем не бывало отвечу я. А за то, что не слишком похож на легендарную личность, прошу прощения. Впрочем, и история моя будет не о рыцарях Круглого стола или иных богоподобных воителях древности, а обо мне – обычном человеке, угодившем волею судьбы в такой переплет, что до сих пор диву даюсь, почему я еще жив.

Однако, когда вы узнаете, что за странные осколки торчат у меня в левом глазу, в шее, груди, животе и ногах, готов поспорить: ваш скепсис испарится бесследно. И многие из вас признают-таки за мной право называться легендой Пятизонья, чьих обитателей, к слову, ни в чем таком давным-давно не нужно убеждать.

Равно как не нужно мне представляться и тем слушателям, кому уже рассказывали пару-тройку занимательных баек об Алмазном Мангусте. Вы, многоуважаемые любители здешнего фольклора, конечно, безо всяких подсказок догадались, с кем вам сегодня посчастливилось встретиться. И все же, будучи человеком культурным и не вконец одичалым, представлюсь: Алмазный Мангуст. Да-да, тот самый Мангуст, чья голова вот уже пять лет считается у сталкеров Пятизонья самым желанным охотничьим трофеем.

Кое-кто и по сей день упорно полагает, будто я – миф, придуманный жадной мафией, чтобы завлечь в наши края побольше доверчивых охотников за легкой наживой. Это не так. Я существую, и я действительно сгубил немало сталкерских жизней, пытаясь изо всех сил сберечь свою. Однако мало кому известно, кто таков на самом деле Алмазный Мангуст, откуда он взялся и за какой Синей птицей одержимо гоняется. Так что, если у вас есть свободное время и желание послушать, как одна из одиозных легенд Пятизонья развенчивает сама себя, – оставайтесь. Хотя бы потому, что мир, в котором я живу – или, вернее, выживаю, – чертовски непредсказуем, и вполне может статься, что уже завтра мне придется покинуть его самым простым и распространенным здесь способом. Тем же способом, которым я спровадил в Ад большинство охотников за моей драгоценной персоной…

Увы, но нынешние легенды, не в пример стародавним, и впрямь умирают очень быстро – практически одновременно со своими героями. Вот и ловите момент, пока я жив, имею шанс выговориться и не передумал откровенничать. Да и кто еще, кроме меня, даст вам возможность взглянуть на Пятизонье глазами человека, чьей единственной целью было не обогащение, борьба за власть или служение каким-либо высоким идеалам, а стремление поскорее вырваться из этого проклятого мира?

Итак, если вы готовы, а все, кого мои истории не интересуют, разошлись восвояси, давайте начнем…

Это был самый обычный, ничем не примечательный день. И тем не менее он оказался вполне подходящим днем для охоты на Алмазного Мангуста, которую устроил вышедший на мой след сталкер – бог весть какой по счету, самонадеянный одиночка, явно решивший, что делить мою дорогостоящую шкуру с кем-либо еще – удел слабаков.

В общем, хотелось мне того или нет, но я опять был вынужден отложить все дела и доказывать очередному горе-охотнику, что выбранная им стратегия, мягко говоря, ошибочна…

Глава 1

– …А ну-ка повтори, что ты сказал! – потребовал я у оплошавшего охотника. Подвешенный за ногу к фонарному столбу, он наконец-то понял, что освободиться из петли ему не удастся, и прекратил трепыхаться. А заодно и орать, костеря меня на чем свет стоит. И лишь когда до этого идиота дошло, что его игра проиграна, он решил снизойти до разговора со мной.

Хотя лучше бы продолжал отмалчиваться. Ересь, которую он начал нести, вмиг испортила мне настроение от одержанной победы. Пусть и легкой, но вполне справедливой и заслуженной.

– Можешь меня убить, но тебе, Избранный, никогда не уничтожить Узел! – вновь с вызовом прокричал охотник, раскачиваясь будто маятник на длинном металлическом тросе. – Ни-ког-да! Сейчас ты победил, но скоро за тобой придут мои братья! Много братьев! Они отомстят за меня, и ты подохнешь самой страшной смертью! Такой, какую ты себе даже представить не можешь!

– По-моему, у тебя с головой не все в порядке, – заметил я. Предположение мое являлось чисто риторическим, ибо в Пятизонье попросту нет сталкеров, у кого были бы нормальные, не выжженные имплантами и нановирусами мозги. – С какого перепуга ты, дубина стоеросовая, решил, что я – Избранный? Разве в легенде о нем сказано, что он станет лазать по столбам, а в левой глазнице у него будет торчать алмаз весом в пятьсот с лишним карат?..

Я взобрался на верхнюю столбовую перекладину, на которой также висели давным-давно разбитый фонарь и моя нынешняя жертва, не потому что выпендривался или мне было лень задирать голову, разговаривая с горе-охотником. Просто я давно следовал принципу, что, раз уж Зона одарила меня невиданной ловкостью, грех пренебрегать ею, ведь в здешних суровых краях надо быть постоянно начеку.

Это не выпендреж, а банальный практицизм: что ни говори, а наблюдать за округой с десятиметровой мачты гораздо удобнее, чем с земли. Да и ловить отсюда подобных горе-охотников – ни с чем не сравнимое удовольствие. Нужно лишь дождаться, когда из-за туч выглянет солнце, потому что чем оно ярче, тем меньше я заметен для сталкерских глаз. Да, вы не ослышались: я действительно становлюсь невидимым на ярком свету, который является моим другом и спасителем, как для вампира – ночной сумрак. За это опять же следует сказать спасибо Зоне, сотворившей Алмазного Мангуста таким, каков я сегодня есть.

Вот только разумно ли благодарить судьбу, которая научила вас быстро плавать уже после того, как вышвырнула за борт, в кишащее акулами море? Нет уж, пусть подавится – вовек не дождаться ей от меня благодарности!..

– А что ты, мать твою, за тварь такая, если не Избранный? – спросил, в свою очередь, рыцарь-узловик. Я смекнул, что он из Ордена, еще до того, как изловил ублюдка. Эту публику ни с кем не спутаешь: первоклассная экипировка, большой перстень-печатка да аксельбант в виде орденского герба – морского Кандального узла. Рыцари сами дают узнать себя еще издалека, подобно крестоносцам в землях Палестины. «Крутые парни не таятся!» – таков их второй негласный девиз, помимо официального: «Nodus sancti est» – «Узел священен!»

– Ты что, олух, ослеп: я – тот, кого вся Зона кличет Алмазным Мангустом! – представился я на всякий случай, хотя не верилось, будто мой враг не знает, с кем имеет дело. – И если тебя послали ловить Избранного, значит, ты ошибся и охотился не за тем. Мои сожаления!

Узловик – довольно молодой сталкер-энергик, явный неофит – вновь дернулся и замахал руками, пытаясь пережечь трос сгенерированным электроимпульсом. Но шаровая молния, что образовалась на кончиках его пальцевых имплантов-генераторов и полетела к цели, была жалкой – размером лишь с мячик для пинг-понга. Не чета тем снарядам, какие охотник метал в меня, когда я только вздернул его на столбе.

Пшик! «Шаровуха» ударилась в трос и испарилась, не причинив ему ни малейшего вреда. Точно, неофит! Когда угодил в петлю, выронил с перепугу свой «карташ» и начал шарахать электричеством направо и налево, пока не растранжирил все силы и не выдохся. Нет бы по-быстрому взять себя в руки и вместо того, чтобы палить наобум, перешибить молнией фонарный столб! Слишком поздно, братец! Теперь тебя только на безобидные «пшики» и хватает. Так что виси и не дрыгайся. Смиряйся со своей незавидной участью, а я покамест подумаю, оставлять тебя в живых или нет.

– Бесполезно. Даже не пытайся, – отмахнулся я, глядя, как незадачливый узловик буквально выдавливает из пальца новую, еще более чахлую «шаровуху». – Это особый, артефактный трос. Когда-то он был «виселицей», но я закоротил им «Сердце Зверя» и убил на тросе всю нанофауну. Она спеклась на нем оболочкой, а ее уже не возьмешь ни кусачками, ни плазмой, ни тем более молнией. А такой пустышкой, какой ты хочешь меня напугать, и подавно.

На сей раз сталкер, как ни странно, мне поверил. Но, дабы зазря не пропадать добру, решил пульнуть своей слабенькой «шаровухой» в меня. Я лениво уклонился от медленно летящего снаряда и, зевнув, проследил, как он поднимается вверх, а затем лопается и распадается на множество голубых искр.

– Ну и какого хрена ты ждешь, Избранный? – раздраженно бросил мне вконец обессилевший энергик. – Поиздеваться надо мной хочешь? Что ж, тварь, давай, делай свое грязное дело! Но знай: когда мои братья тебя схватят, ты ответишь за все мучения, какие мне причинил! Сполна ответишь, не сомневайся!

– Вот заладил: сделай мне больно, сделай мне больно! – передразнил я готовящегося к смерти рыцаря и погрозил ему пальцем. – Допросишься: разозлюсь и впрямь сделаю!.. Кстати, как тебя зовут, друг сердешный?

– Чего-о-о?! – протянул удивленный пленник, видимо, пытаясь сообразить, почему я мешкаю с его расправой.

– Как звать, спрашиваю? – повторил я.

– На кой черт Избранному сдалось мое имя? – огрызнулся недоумевающий сталкер.

– Открытку твоей семье за Барьер пошлю, – мрачно пошутил я. – С цветами и соболезнованиями.

– Нет у меня там семьи! – проронил узловик, внезапно сменив тон с дерзкого на почти доверительный. Кажется, я, сам того не ведая, затронул крайне болезненную для него тему. Болезненную настолько, что даже на пороге смерти она продолжала саднить у него в душе. – Никого, кроме отца… Да и тому я не нужен – у него одни лишь деньги на уме! Деньги, деньги, ничего, кроме денег! Даже когда спит, и то, наверное, их во сне видит! Больно нужна папаше твоя открытка! Да он ее, не читая, в мусоропровод выбросит! Вот если ты к ней чек на шестизначную сумму приложишь, тогда – да! Отец бы это оценил, а цветы… Орден Священного Узла – вот моя настоящая семья! Командор Савва Хантер и братья – единственные на этом свете, кто относится ко мне, как к человеку! Доверяют мне! Ты хоть понимаешь, Избранный, что это такое – доверие товарищей по оружию? Его ведь еще заслужить надо! Потом и кровью!

– О да, прекрасно понимаю, – кивнул я, но сочувствие мое было наигранным, а из уст изливался нескрываемый сарказм. – Стало быть, это Командор возложил на тебя миссию найти и убить Избранного? Для пущего, так сказать, укрепления вашего взаимного доверия!

– Не твое собачье дело! – вновь взялся за старое неофит Ордена, очевидно, смекнув, что начал заговариваться. – И вообще, мне больше нечего тебе сказать! Я пришел тебя убить, а не беседы с тобой вести! Или умереть! Ради Командора и братьев мне это не страшно, клянусь! Человек – ничто! Узел – священен! Смерть Избранному! Смерть! Смерть!..

– Знаешь, когда Хантер промывал тебе мозги, похоже, половина из них вместе с водой в раковину утекла, – с горестным вздохом заметил я. После чего внезапно спохватился, осененный пришедшей на ум мыслью. – А, проклятье! Ну конечно! И почему я раньше до этого не догадался! Эй, слышь, как там тебя!.. Сейчас я тебе докажу, что я – не Избранный! Сейчас, погоди!..

Спустившись по столбу до того уровня, на котором висел вверх ногами узловик, я достал из кармана свой потертый офицерский билет и, раскрыв корочки, ткнул ими пленнику в нос.

– Читай внимательно! – велел я ему при этом. – Особенно графу, где дата рождения указана!

– Ничего не вижу! – буркнул энергик, вытаращившись на предъявленный ему документ налитыми кровью глазами. Лицо его было пунцовым, как свекла, и провиси он так еще час, точно заработал бы кровоизлияние в мозг. – В ушах шумит, а перед глазами одни круги… Так что можешь взять свою «ксиву» и засунуть ее себе в задницу – туда, где ей и место!

– Нет уж, болван, черта с два ты умрешь, не убедившись, что напал не на того!.. – Это было лишь запугивание. Я не настолько разозлился на этого идиота, чтобы убивать его, но перед тем, как расстаться с ним и пойти своей дорогой, решил из принципа доказать ему, что он в корне заблуждается. – Не дергайся – сейчас сниму тебя отсюда. И побереги голову! Смотри, не стукнись ею о землю! А впрочем, без разницы! Сотрясения мозга надо боятся тем, у кого он есть, а у тебя к этой болезни, похоже, врожденный иммунитет…

Через минуту сталкер уже сидел на земле, прислонившись спиной к столбу, и пытался совладать с головокружением. А я, отшвырнув подальше его импульсный пулемет, стоял напротив помилованного пленника и, не спуская с него глаз, сматывал не нужный мне больше трос.

Полностью выдохшегося энергика я не опасался. Пройдет не один час, прежде чем он опять сможет воспользоваться своими грозными имплантами. А его висевший на поясе нож был мне подавно не страшен. Пока обессиленный рыцарь выхватит его из ножен, я успею пустить ему пулю в лоб из своего револьвера. Или, пожалев дефицитные патроны, попросту огрею узловика револьверной рукояткой по темечку.

«Кольт-анаконда» столетней давности и калибра «магнум.44» – это вам не нынешние облегченные пистолеты, в которых давно нет той искры божьего гнева, что присутствует в старинном пороховом оружии. С тех пор как современные, высокотехнологичные устройства, какие только побывали в моих руках, стали все до единого выходить из строя, я могу пользоваться лишь таким механическим старьем. Даже бреюсь, вы не поверите, опасной бритвой, найденной мной в одном из музеев новосибирского Академгородка. Для техники второй половины двадцать первого века я был сущим проклятьем, ибо неминуемо приводил ее в негодность. Впрочем, она отвечала мне взаимностью. В меня неоднократно стреляли из всех видов оружия, какое только имеется в Зоне. А технос – начиная от мизерных мозго-клюев и заканчивая гигантскими бронезаврами и драконами – норовил растерзать меня столь же рьяно, как и своих главных врагов – сталкеров. И нет мне покоя на этой многогрешной земле вот уже пять с лишним лет. Даже удивительно, как еще она меня носит…

– Читай! – повторил я, вновь тыча рыцарю в нос свой офицерский билет, чудом сохранившийся после всех злоключений, пережитых мной в Зоне и за ее пределами.

Слегка оклемавшийся пленник посмотрел на меня исподлобья, но, поскольку я не требовал от него ничего предосудительного и не выпытывал никаких секретов, он решил подчиниться моей настойчивой просьбе.

– Хомяков Геннадий Валерьевич, – пробубнил узловик, пялясь в предъявленный ему документ. – Состоит на действительной военной службе в Вооруженных Силах Российской Федерации. Личный номер…

– Ниже! – потребовал я. – Смотри на дату рождения!

Энергик рассмотрел и ее. Она и близко не напоминала дату рождения того, за кого он меня принял. Согласно этому удостоверению, я был младше Избранного на сорок один с половиной год. По легенде, будущий уничтожитель Узла и Зоны, а также спаситель всего человечества родился в день первой чернобыльской катастрофы: двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. То есть даже на шестнадцать лет раньше моего отца. Комментарии, как говорится, излишни. Алмазный Мангуст никаким боком не вписывался в миф о пришествии Избранного. Точка. Тема закрыта.

– Откуда мне знать, что это не подделка? Или что ты не отобрал эти «корочки» у какого-нибудь военного сталкера? – усомнился рыцарь, переводя взгляд с фотографии в билете на мое лицо.

Изрезанное шрамами, обветренное и «инкрустированное» торчащим в левой глазнице крупным алмазом, оно, конечно, разительно отличалось от круглощекого юного лица, что взирало на сталкера из моего удостоверения. Того Геннадия Хомякова и меня разделяла пропасть в дюжину лет, и признать во мне прежнего бравого лейтенанта, что летал на красавце-вертолете «Ка-85», было сегодня практически невозможно. Узловик фактически видел перед собой две разные личности: уродливого, потрепанного жизнью хищника и молодого, еще необстрелянного офицера, чье будущее казалось ему тогда исключительно безоблачным, а жизнь – долгой и радостной…

Да, опознать меня по старой армейской фотографии было очень непросто. К тому же солнце, выглянувшее из-за туч в самый неподходящий момент, отразилось в моем алмазном глазу, и для сталкера я просто взял и растворился в воздухе. Вместе с одеждой, оружием, рюкзачком и документом, который я держал перед лицом пленника…

Помнится, всезнающий Мерлин говорил, что секрет моей мерцающей невидимости сокрыт в особом поле. Оно якобы окружает меня, когда вплавленные в мое тело алмазы начинают рассеивать падающие на них прямые солнечные лучи. Но происходит это лишь в Зоне, поблизости от входов в гиперпространственные тоннели.

Ученые в свое время так и не выяснили истинную природу этих камней. На вид они – неограненные, идеально чистые бриллианты по пятьсот с лишним карат каждый. И по структуре они абсолютно идентичны обычным алмазам. Официальная версия их происхождения гласит, что они – неведомые науке энергетические сгустки, прилетевшие в наш мир из гиперпространства. Эти раскаленные аномальные брызги впились в меня и сразу застыли, отчего им и удалось так глубоко и основательно укорениться в моем организме.

С той поры я весь буквально пронизан густой сетью непонятных нановолокон. Вкупе с алмазами они являют собой компоненты единой энергетической системы. Став неразрывной частью моего тела, она убивает его за пределами Зоны, но рядом с открытыми входами в гиперпространство не только позволяет мне жить без боли, но еще и наделяет меня необходимыми для выживания здесь силой, ловкостью и иными качествами.

Что же за паразит из разверзнувшегося на Земле Ада сделал меня, лейтенанта Хомякова, своим носителем в тот приснопамятный день, о котором я поведаю вам чуть позже?

Эта тварь не подчиняла себе мой разум и не лишала меня воли, но боролась за свою жизнь не менее яростно, чем я сегодня борюсь за свою. Любые попытки хирургов извлечь хотя бы один из моих алмазов неизменно укладывали меня на реанимационный стол. А боли, которые затем терзали, казалось, каждую клетку моего тела, были такими, что с ними едва справлялись самые мощные анальгетики.

Гиперпространственный паразит вселился в мой организм с неведомой мне целью. Я резонно опасался, что, когда мой дьявольский иждивенец достигнет ее и решит разорвать наш симбиоз, он просто-напросто выйдет наружу, растерзав меня на мелкие кусочки. Хорошо, если это произойдет быстро и я не успею ничего почувствовать. Но вдруг паразит будет выбираться из меня медленно: часами, днями, неделями?..

Бр-р! Жуть! Даже думать об этом противно! Я и так чуть было не сошел с ума от боли, когда шесть лет назад хирурги безуспешно пытались выковырять из меня эти проклятые алмазы. Не хочу, просто отказываюсь верить, что мне уготованы куда более суровые и долгие муки…

Солнце, выглянув из-за туч, почти сразу скрылось обратно, и узловик, перед которым я внезапно исчез и вновь материализовался, даже толком не испугался. Его рука метнулась было к ножнам, но так и замерла на рукояти ножа, не успев расстегнуть на ней страховочный ремешок. Еще бы – ведь мой «кольт-анаконда» уже упирался дулом пленнику в лоб.

– Забыл тебя предупредить, – добавил я, взводя пальцем револьверный курок. – Не надо дергаться, кричать или пытаться убежать, когда я внезапно пропадаю. И вообще не обращай внимания на эту мою странность. Просто считай ее… ну, скажем, нервным тиком. Ты ведь не шарахаешься в испуге от людей, которые страдают нервным тиком или заиканием, верно?

– Нет, не шарахаюсь, – ответил узловик и убрал руку с ножен. – Я это… все понял. Больше не буду. Правда. Уберите пушку… Геннадий Валерьич.

Ага, значит, уже не Избранный! Все-таки сопляк мне поверил! Или решил подыграть врагу, пустив ему пыль в глаза, а потом снова напасть?

Ну да бог с ним. Не похож этот простачок на своих лицемерных братьев, которые служат Ордену уже не первый год. Когда-то я сам был молодым и легковерным, разве что не таким глупым. По крайней мере, никто меня тогда в петлю не ловил и за ноги к фонарю не подвешивал.

Я плавно спустил курок и вернул «кольт» в кобуру. Выхватываю я его и впрямь молниеносно и виртуозно – ковбои точно позавидовали бы. Но вот стреляю просто отвратительно. Старые магнумовские патроны здесь редки и стоят бешеных денег, поэтому тратить их на тренировочную стрельбу по бутылкам – непозволительная роскошь. А с пистолетами и револьверами меньшего калибра на местную живность не поохотишься. Иное же раритетное оружие при моем образе жизни мне не подходит. Одно – слишком тяжелое, другое – недостаточно компактное, а третье вроде бы и легкое, и удобное, и скорострельное, но засоряется и выходит из строя в самый неподходящий момент. А грязь здесь, сами понимаете, особая. Стоит только какой-нибудь едкой нанодряни чуть-чуть подточить пружину или разбалансировать автоматику, и все – пушку можно выбрасывать. В итоге я и остановил свой выбор на револьвере – простом, мощном и легко чистящемся оружии. И если оно меня когда-либо подводило, в этом был виноват лишь я сам и мои недоразвитые стрелковые навыки…

– Значит, вы меня не убьете? – полюбопытствовал узловик, понурив голову.

– Убью, – пообещал я, но, едва пленник снова напрягся, уточнил: – Только не сегодня. Вот пошлют тебя снова за моей головой, тогда и убью. А пока живи и радуйся, что не успел разозлить Геннадия Валерьича как следует. Обычно у меня с вашим братом-охотником разговор короткий… Прощай, недотепа.

И, развернувшись, я собрался было двинуться прочь, однако не успел сделать и пяти шагов, как сталкер меня окликнул:

– Эй, погодите! Вы, кажется, что-то обронили!

Я оглянулся. Все еще сидящий у столба энергик указывал пальцем на лежащий перед ним белый пластиковый прямоугольник. Небольшой – аккурат размером с мой офицерский билет. Собственно говоря, оттуда этот листок и выпал, очевидно, когда я выхватывал револьвер. Выпал и едва не потерялся. А я еще узловика недотепой обозвал! Сам-то чем лучше его?

Оброненный мной кусочек пластика являлся обычной фотографией, упавшей на землю изображением вниз. Я решил вернуться и подобрать ее, но сталкер меня опередил. Отстранившись от столба, он протянул руку и первым поднял мою потерю. После чего так и остался сидеть на корточках, с интересом разглядывая снимок.

Поначалу меня это рассердило, и я хотел было потребовать у наглеца немедля отдать мне фото. Но, заметив вмиг посветлевшее лицо узловика и тронувшую его губы улыбку, вдруг ощутил, как моя злоба стремительно испаряется, а на ее место приходит изрядно позабытая мной за минувшие годы жалость. Жалость к этому обделенному отцовским вниманием, но явно не деньгами простаку. Который, желая отомстить ненавистному родителю, снабжает его капиталами Орден Священного Узла; разумеется, теми капиталами, к которым нерадивый сын имеет доступ. А уж Командор найдет способ, как выжать из неофита побольше средств. Если уже не выжал из него все до копейки. Сомнительно, чтобы Хантер отправил на верную смерть – а ловля Алмазного Мангуста для такого глупого сталкера ничем иным закончиться и не могла – одну из своих «дойных коров».

– Кто это? – спросил продолжающий улыбаться узловик, не сводя взгляд с фотографии.

– Это моя жена Елизавета и наша десятилетняя дочь Аня, – ответил я, после чего счел необходимым уточнить: – Вернее, Ане исполнилось десять, когда был сделан этот снимок. К сожалению, более нового у меня пока нет… до поры до времени. Вот так я и слежу за тем, как растет моя дочь. Пять лет уже слежу. Обидно, конечно, но что поделать, раз по-другому нельзя.

– Она милая, – почтительно заметил рыцарь. – И ваша жена тоже очень красивая… Это точно… – И, протянув мне фотографию, признался: – А меня Георгием зовут. Георгий Дюймовый… В смысле, фамилия моя такая. Не то чтобы она была сильно известна там, за Барьером, но в деловых кругах моего отца хорошо знают. Осип Дюймовый – владелец нескольких транспортных компаний. Ну, вы понимаете: туризм, грузоперевозки и все такое.

– Понимаю, – кивнул я, пряча фотографию обратно в офицерский билет, и усмехнулся: – Ты небось, Жорик, в Священный Узел подался еще и потому, что в Ордене прозвища друг другу давать не принято, верно? Как ни крути, а «брат Георгий» звучит куда солиднее, чем… Ну, ты тоже меня понимаешь.

– Ага, – усмехнулся мне в ответ узловик, правда, не слишком весело. – Вы угадали: меня в школе Дюймовочкой аж до пятого класса дразнили. В общем, пока в спортивную секцию не записался и сдачи давать не научился. После этого сразу отстали. А когда поняли, кто у меня отец и сколько он мне выдает на карманные расходы, все до единого стали в друзья напрашиваться. Сначала в школе, затем в институте. Только ну их к черту таких друзей, правильно? Эх, знали бы вы, Геннадий Валерьич, сколько мы, бывало, за одну ночь в клубах бабла просаживали! Ужас!..

– А сколько ты уже Командору отстегнул, если не секрет? Он ведь тоже тебя не за бесплатно братом называет, – ехидно полюбопытствовал я, нехотя втягиваясь в разговор. Редко, очень редко мне доводится вот так, по-простецки, поболтать в Зоне со сталкерами. А особенно с теми, кто приходит меня убить.

Жорик уставился на меня с таким обиженным выражением лица, будто я не задал ему откровенный вопрос, а отвесил пощечину.

– Нет, ну вы скажете тоже! – набычившись, проворчал он. – Это ж две очень большие разницы: на выпивку, травку и девчонок деньги спускать или помогать моим братьям делать большое, нужное дело! Я ведь давно не маленький, могу отличить, что хорошо, а что – плохо!

– И все-таки, – настаивал я, – сколько ты, брат Георгий, уже потратил на поиски Узла, установление нового мирового порядка и прочую благотворительность?

– Мне для братьев ничего не жалко! – ответствовал рыцарь, чье самолюбие было явно задето моей дотошностью. – Я – реалист и осознаю, что даже на благие дела порой нужны немалые средства. Все деньги, какие у меня были, я передал Ордену! Зачем они мне в Зоне, сами посудите? Братья снабдят меня всем, что необходимо, и всегда придут на помощь в трудную минуту. Мы – одна семья! Великая семья! И если бы отец не заблокировал мои счета, я помогал бы Ордену деньгами и поныне. Но поскольку это больше невозможно, значит, я обязан проявить себя в другом священном деле. Например, в поиске Избранного. Таков мой рыцарский долг!

– Все ясно. Именно так я и думал, – хмыкнул я, довольный тем, что раскусил простофилю еще до того, как он сам мне во всем признался. – И как, Жорик, ты теперь оправдаешься перед Хантером в том, что не убил меня? Ведь братья на тебя рассчитывали, а ты их подвел.

– Да запросто, – пожал плечами сталкер. – Меня послали убить Избранного, но поскольку вы – точно не он, значит, тот, кто подсунул Командору эту информацию, допустил ошибку. Скажу всю правду: так, мол, и так, мы пользовались ложной информацией – Алмазный Мангуст вовсе не Избранный, а обычный человек… Ну, то есть не совсем обычный, но явно не тот, кто нам нужен. Скажу еще, что вас зовут Геннадий Хомяков и что за Барьером у вас есть семья, и вообще…

– И о моей семье, Жорик, и обо мне Командору давным-давно все известно, – перебил я собеседника. – И если бы Хантер мог до нее добраться, он, не мешкая, сделал бы это, не сомневайся. Он охотится за мной не потому, что считает меня Избранным. Все дело в этом. – Я щелкнул пальцем сначала по своему алмазному глазу, а потом по камню, вплавленному мне в шею рядом с гортанью. – Орден, «барьерная» мафия, сталкеры-одиночки, которые по локациям промышляют, – все хотят мои сокровища к рукам прибрать. Да и у тебя, гляжу, глаза загорелись – тоже небось был бы не прочь таким камушком разжиться?

– Да нет, я с камнями как-то не очень… Их ведь надо еще в деньги обращать, а это столько проблем! А то еще возьмут и не заплатят – самого прикончат, а товар просто так отберут, – попытался вяло оправдаться рыцарь и отвел глаза, дабы они не выдали, что он, мягко говоря, лукавит. – Но почему вы Орден и мафию под одну гребенку стрижете? Неужели всерьез боитесь, что Командор захватит вашу семью в заложники, как поступили бы бандиты?

– Боюсь, Жорик. Еще как боюсь, – признался я. – Поэтому в свое время и сделал все возможное, чтобы такого не случилось. Если бы Орден и мафия могли, они давно схватили бы мою жену и дочь. Семь превосходных бриллиантов, каждый – величиной с абрикос… Против такого искушения даже будущие спасители мира, такие, как твой Савва Хантер, не устоят! И пойдут на любые меры, чтобы заполучить эти камушки. Я это предвидел еще до того, как в Зону подался, и сделал все возможное, чтобы данная проблема меня не беспокоила. Думаешь, стал бы я просто так разгуливать по Зоне с этой фотографией в кармане и рассказывать тебе о Лизе и Анечке?

– Нет, наверное.

– То-то и оно. Теперь они под надежной защитой, и я за них полностью спокоен.

– Это хорошо… Это просто здорово, – кивнул узловик, а затем решительно помотал головой. – И все равно вы не правы. Точно вам говорю, Геннадий Валерьич: вы заблуждаетесь! Мы с братьями, конечно, не святые и запросто можем ошибиться, приняв вас за Избранного, но чтобы пытать вашу семью из-за каких-то алмазов!.. Нет, исключено. Мы ж, в конце концов, не звери какие-то? У нас вон и кодекс чести имеется!

– Ты хороший человек, Жорик, – заметил я совершенно искренне, – и сегодня твоя святая простота, возможно, спасла тебе жизнь. Однако, поскольку ты все еще продолжаешь верить в честность и благородство своих старших братьев по Ордену, значит, либо ты очень недолго прожил в Зоне, либо слишком наивен, либо то и другое вместе. Согласен, без Ордена здесь царила бы и вовсе махровая анархия. Но и тот порядок, какой он насаждает, лишь с большой натяжкой можно назвать справедливым. Приговоры, которые выносят ваши суды, напрямую зависят от того, насколько проступок того или иного сталкера затронул интересы Священного Узла. Что, сам понимаешь, далеко от канонов подлинной справедливости. Слишком уж однобоким получается ваше правосудие, брат Георгий. Я на каждом шагу вижу, как исповедуемая Саввой доктрина расходится с делами, какие вы в действительности творите. И мне будет жаль, если день, когда ты сам осознаешь это, станет последним днем в твоей жизни. Беги из Зоны, Жорик. Беги, пока не поздно, и стань опять нормальным человеком. Ведь тебе, в отличие от меня, сделать это намного проще и безболезненней…

В небе над нами что-то мелькнуло. Какой-то объект – слишком мелкий и чересчур стремительный для биомеха вроде гарпии. Да и летел он не параллельно земле, а по крутой траектории ввысь. Узловик его и вовсе не заметил, поскольку смотрел в другую сторону.

Впрочем, даже пялься сейчас Жорик в небо, вряд ли он засек бы взмывший в зенит предмет, похожий на сигару. Я и то обнаружил его лишь посредством своего алмазного ока. Оно воспринимало мир в особой проекции и накладывало ее на то изображение, какое я вижу нормальным глазом. Проще говоря, на картинке, что поступала мне в мозг, все статичные или медленно движущиеся предметы были окружены специфическими аурами. И любой возникающий у меня перед глазами новый объект, который был крупнее куриного яйца и двигался быстрее бегущего человека, оставлял на фоне этих аур четкий след.

Именно такой след и прочертила для меня сигарообразная хреновина, запущенная в небо неизвестно кем и для чего. Прочертила и, истратив свой взлетный потенциал, замерла на мгновение в вышине, а затем устремилась вниз.

Судя по траектории, объект должен был упасть метрах в трехстах от нас. Однако его свободное падение продолжалось всего пару секунд. Внезапно по бокам снижающегося предмета возникли две пары коротких крыльев, а из задней его части вырвалась огненная струя. После чего курс его полета резко изменился. Заложив крутой вираж, эта маленькая ракета развернулась в воздухе и нацелила свой нос прямо на нас.

– Бежим! – крикнул я все еще ни о чем не подозревающему Жорику и, схватив его за шиворот, рывком поставил сталкера на ноги. На его счастье, он не стал задавать дурацких вопросов о том, с чего это я вдруг переполошился. Вскочив, узловик не мешкая и без оглядки припустил за мной.

Я бежал в сторону, противоположную той, где засел стрелок, выпустивший по нам из подствольного гранатомета так называемый плазменный привет – гранату «ГП-40». Точнее, одну из наиболее коварных ее разновидностей: антиснайперскую «АС». Ту, что, будучи выстреленной по навесной траектории, способна мгновенно просканировать расположенную внизу местность и, обнаружив по характерному излучению все имеющееся на ней импульсное оружие, нанести удар либо по какой-то конкретной его модели, либо просто по наибольшему скоплению такового – в зависимости от заданной программы.

Из-за узкоспециализированного назначения «АС» стрелок применял ее лишь тогда, когда был точно уверен, что в зоне ее поражения находятся только враги. В нашем случае это означало, что шарахнувший в нас из подствольника тип не видел меня и рыцаря, но знал о нашем присутствии. И о том, что среди нас нет тех, о чьей смерти гранатометчику пришлось бы потом сожалеть.

Как здорово, что я отшвырнул Жориков пулемет подальше! Это позволило нам отыграть сейчас у врага несколько жизненно важных секунд. Настроенная на электронику «карташа», ракета ударит туда, где он валяется, и у нас есть шанс не угодить в плазменную вспышку. Чуть больший – у меня, чуть меньший – у узловика, резвость которого, в отличие от моей, оставляла желать лучшего.

Местность по обе стороны разбитой дороги (судя по редким сохранившимся указателям, когда-то она называлась Краснопресненским проспектом), где я изловил недотепу-сталкера, была изрыта «носорогами» и «бронезаврами» так, словно они устраивали здесь брачные игрища. Дабы не изжариться заживо, нам предстояло удрать от эпицентра грядущей вспышки не менее чем на шестьдесят метров. И барьеров на нашей дистанции было не меньше, чем на стометровке для соревнований по стипль-чезу.

Напичкавший себя боевыми имплантами Жорик, похоже, решил сэкономить на мышечных ускорителях, хотя такому увальню, как он, подобные примочки явно не помешали бы. Я не собирался его дожидаться – чай, не друзья-товарищи – и потому быстро ушел от него в отрыв. И прислушивался я не к топоту и сопению узловика, а к шуму снижающейся ракеты. Он стремительно нарастал, но поскольку я уже сталкивался с таким оружием, то смел надеяться, что не провороню момент, когда надо будет сигать в укрытие.

Три… два… один… Пора!

– Ложись! Мордой в землю и не дышать! – не оборачиваясь, гаркнул я отставшему рыцарю. Теперь неважно, сколько он пробежал. Нам еще надо успеть зарыться в глину – авось да убережем лица и руки от ожогов. За прочие части собственного тела, защищенные легким и огнеупорным пилотским комбезом, я не переживал. Облаченному в доспехи брату Георгию тоже можно не опасаться сильных ожогов. Но из-за того, что он отбежал от столба не так далеко, как я, все могло обернуться для Жорика намного хуже.

Я нырком сиганул в траншею, на край которой в этот момент выскочил, и, скатившись на самое дно, погрузил кисти рук и лицо в рыхлую глинистую осыпь, что съехала со склона вместе со мной. А спустя две секунды понял, что малость ошибся в расчетах и мог бы пробежать десяток лишних шагов, аккурат до следующей канавы. А узловик, в свою очередь, вероятно, успел бы допрыгать до этой…

Ну да ладно, что сделано, то сделано. В конце концов, я – обычный человек, не вшивший себе в голову боевой компьютер, и потому имею право на ошибку. Даже на такую, которая может стать для нас с Дюймовым фатальной.

«Плазменный привет» я не вижу, но отлично его чувствую. Ощущения такие, словно меня шутки ради втолкнули в раскаленную парную и снаружи подперли дверь. От жара, что ураганной волной растекся по округе, никуда не деться. Уши, кажется, натуральным образом сворачиваются в трубочку. Спину припекает даже сквозь плотную ткань комбеза. Хочется засунуть голову в сырую, холодную глину еще глубже, по самый затылок, но любое, даже незначительное движение обжигает кожу и делает жар еще нестерпимее. Вот мне и остается одно – лежать без движения и, стиснув зубы, стойко сносить мучения. И радоваться тому, что за пределами траншеи свирепствует и вовсе адское пекло, от которого у меня вмиг выгорели бы волосы и обуглилась кожа.

Как там, интересно, дела у Жорика? Хватило у него ума укрыться в траншее, или этот олух залег на поверхности и сейчас покрывается хрустящей, но отнюдь не аппетитной корочкой? Не хотелось бы мне потом добивать его, смертельно обгоревшего и бьющегося в агонии. Не по нутру мне такое сталкерское милосердие. Уж лучше пусть сукин сын умрет быстро или, хрен с ним, выживет. Одно из двух, а что именно, мне, сказать по правде, на это начхать. Я не расстроюсь при виде мертвого узловика, но и не стану ликовать, если мой несостоявшийся убийца спасется.

Волна жара быстро сошла на нет, но, прежде чем вновь начать дышать, я выждал несколько секунд. Даже не слишком горячий воздух способен обжечь легкие при первом глубоком вдохе, который я сделаю, продержавшись без воздуха почти минуту. Лучше еще немного потерпеть и подстраховаться.

Что ж, пожалуй, достаточно. Я выкопался из глины и, шумно вдохнув полной грудью, наскоро отер от грязи лицо и руки. Можно сказать, пронесло, но полностью уповать на это пока не стоило. За минуту гранатометчик мог подобраться к нам на расстояние прямого выстрела и повторить попытку приготовить из нас жаркое.

Да, рано благодарить судьбу. Самое время высунуться из траншеи, осмотреться и выяснить, кому на сей раз вздумалось поохотиться на Алмазного Мангуста. Что ни говори, а этот пока невидимый враг пугал меня значительно больше простака Дюймовочки…

Глава 2

Жорику повезло. Он не только сообразил нырнуть в траншею, но вдобавок успел забиться под лежащий в ней обломок бетонной плиты. Верно подмечено: жить захочешь – вмиг поумнеешь. На прилетевшем вслед за волной жара холодном ветру от нагретых доспехов рыцаря шел пар. Лицо везунчика раскраснелось, кончики волос у него на голове были опалены, но он остался жив, и это главное.

Завидев подкрадывающегося меня, сталкер тоже решил было вылезти из канавы. Но я подал ему знак сидеть на месте и помалкивать, после чего сам спрыгнул к нему в укрытие. А затем высунул из траншеи нос и уставился в том направлении, откуда мы сюда примчались.

Заметил враг наше бегство или нет, неизвестно. Но с минуты на минуту он обязательно явится на выжженный пятачок, оставшийся после вспышки плазменной гранаты. Стрелку надлежало выяснить, что с нами произошло. Либо он обратил нас в золу, либо мы, недожаренные, корчимся неподалеку, либо дорогостоящая «ГП-40АС» была потрачена им впустую.

Мы с моим невольным собратом по несчастью испытывали к врагу не меньший интерес. Я – по уже упомянутой выше причине, а рыцарю явно хотелось узнать, что за наглец осмелился покуситься на члена Ордена, бросив ему тем самым открытый вызов. Яростно сопящий и от злобы, и от сбитого при бегстве дыхания, узловик тоже высунулся из траншеи, но был тут же грубо одернут мной, ибо его бестолковая голова так и напрашивалась, чтобы ее кто-нибудь отстрелил.

– Спокойнее, Жорик, – добавил я при этом. – Не кипятись, наберись терпения. Забыл, что ли, правило: охотник мимо подстреленной добычи не пройдет. Скоро выясним, что за ублюдочная тварь дерзнула подпалить тебе шевелюру.

Сия малоприятная истина открылась нам, не успели мы еще толком отдышаться. Неожиданная разгадка удивила даже меня, а Дюймового не только удивила, но и огорчила до глубины души. Смотреть сейчас на брата Георгия было воистину жалко. При появлении на дороге наших врагов его челюсть ошарашенно отвисла и задрожала, а вытаращенные глаза заблестели, но уже не от злости, а от накативших на них слез нескрываемой обиды.

Жорик был отважным парнем, это бесспорно. Но стойко выдержать нанесенный ему судьбой вероломный удар под дых у него не получилось. Впрочем, я в его возрасте тоже наверняка испытал бы шок и был бы морально раздавлен, предай меня вдруг, к примеру, мои лучшие товарищи по летному училищу. К счастью, в те годы бог оградил меня от подобных потрясений – видимо, рассудил, что мне с лихвой хватит проблем в будущем. А вот Георгию Дюймовому в этом плане не подфартило. Люди, с которыми его связывали, казалось бы, наикрепчайшие братские узы, поступили с ним отнюдь не по-братски.

Вот не думал, что мое пророчество насчет ожидающего Жорика вскорости прозрения сбудется настолько быстро! Увидев выходящих на дорогу пятерых узловиков, я тоже немало удивился, поскольку ожидал лицезреть не их, а военных-чистильщиков. Только армейцы поголовно ненавидели всех сталкеров-нелегалов и имели право стрелять без предупреждения по любому из них, не делая разницы между наемниками, рыцарями, егерями и обычными вольными промысловиками.

Пальнуть по узловику исподтишка мог и обычный сталкер, не в меру озлобленный по какой-либо причине на судей Зоны. Но чтобы члены Ордена убивали друг друга – с подобной разборкой я сталкивался впервые. Подозревал, что эти двуличные типы на такое способны, однако до сей поры думал, что мои подозрения все же преувеличены. У Хантера хватит совести отправить своего не слишком ценного бойца на верную гибель, но использовать его в качестве приманки для антиснайперской ракеты являло собой вершину командорского цинизма. Ничего не скажешь: хорошенькую благодарность заслужил брат Георгий за свои щедрые денежные пожертвования Священному Узлу!

– Как же так? – дрожащим голосом промямлил Жорик, таращась на приближающихся к месту взрыва узловиков. – Брат Ипат! Брат Улдис! Брат Мераб! Но ведь они сказали, что будут дожидаться меня на Ходынке! Сказали, чтобы я шел и проверил, верны ли слухи, будто Избранный скрывается возле Живописного моста, а потом вернулся назад и доложил! Сказали, а сами почему-то сейчас здесь!.. Что ж это получается? Значит, все время они незаметно шли следом за мной?

– Во-о-он оно как! – вполголоса заметил я, смекая, что к чему. – Забавная складывается ситуевина! Стало быть, Жорик, тебя послали всего лишь на разведку, а ты нарушил приказ старших братьев и вздумал геройствовать! А ведь они, ручаюсь, знали, что именно так ты и поступишь: заметишь Избранного и не устоишь перед искушением расправиться с ним в одиночку! Иными словами, не упустишь шанса выслужиться перед Командором!

– Но даже если знали… Почему так? Зачем по мне… ракетой? – вконец сник сталкер. – Ведь я же – свой! Мы же с ними братья… вроде бы.

– Хороший вопрос, юноша, – согласился я с ним. – Особенно учитывая, что всей Зоне известно: Мангуст принципиально не пользуется современным оружием. А значит, ракету однозначно наводили на твой «карташ». И впрямь, с чего бы вдруг? Может, эти парни – твои должники? Ты случаем не обыграл их накануне в карты? Сам понимаешь: загнанный в большие долги человек мало чем отличается от загнанного в угол зверя…

Между тем узловики достигли места, где до этого околачивались мы, и стали внимательно изучать выжженное плазмой пространство. Я понятия не имел, кто из рыцарей – братья Улдис и Мераб, – но Ипата опознал сразу. Известная в Пятизонье личность. Толкуют, что именно он станет следующим орденским надзирателем-приором Московской локации. Опытный сталкер-мнемотехник, способный, по слухам, подчинять себе даже неукротимых биомехов. Такого аса Командор точно не отправил бы, как брата Георгия, вызывать огонь на себя. А вот на ловлю Алмазного Мангуста – вполне вероятно, пусть прежде Ипат этим никогда не занимался. Да и Улдис с Мерабом тоже явно не рядовые члены Ордена. Не зря же Жорик выделил их из группы наряду с матерым мнемотехником?

– Я не играю в карты, и никто мне ничего не должен! – пробубнил несостоявшийся Авель, немного отойдя от потрясения. – Это я чувствовал себя перед ними в долгу. Я всегда был готов умереть за братьев! Но им стоило меня об этом просто попросить, а не втыкать мне нож в спину! Почему? Неужели они мне не верили? А я-то думал, что давно заслужил их доверие! Да и они сами мне об этом не раз говорили! Лжецы!..

Я не стал спорить мысленно сам с собой, расплачется Жорик или нет, но тот «я», который думал, что он вот-вот расклеится, проиграл бы. Судьба крепко треснула брата Георгия, но, к моему очередному удивлению, он все-таки устоял на ногах.

А вот ума, увы, не набрался.

Шок у обманутого узловика быстро перерос в праведный гнев, а гневаться молча такой прямодушный парень попросту не умел. Я поздно спохватился и опоздал шикнуть на него до того, как он обозвал собратьев лжецами. Негодующая тирада сталкера была начата полушепотом, а завершена уже довольно громким возгласом, который вмиг долетел до чутких ушей узловиков, вынюхивающих нас на дороге.

– Жорик, ты кретин! – змеей прошипел я, с головой юркнув в траншею, когда Ипат и его напарники дружно повернулись в нашу сторону. – Чертов гребаный кретин! На кой хрен я вообще с тобой связался!

Дюймовый открыл было рот, видимо, желая оправдаться, но в этот момент рыцари вскинули оружие и открыли стрельбу сразу из всех стволов. Два легких импульсных пистолета-пулемета «шторм», два «карташа» – таких же, какой был у Георгия, – и один лазерный армган шарахнули по нам неприцельным огнем, взрывая и выжигая до корки берега траншеи. На нас посыпались глиняные комья и обломки бетона, и мне пришлось забыть о перебранке с пустоголовым увальнем, который вновь накликал на мою голову беду.

Нет, с таким напарником далеко не уедешь! Да и нужен он мне, как бронезавру автомагнитола! Самое время распрощаться с этим болваном и рвать когти, пока рыцари не похоронили нас обоих в одной канаве, словно в братской могиле.

– А ну живо под плиту! – прикрикнул я на сталкера и подтолкнул его в направлении убежища, где он только что прятался от плазменной вспышки. – Забейся в нору, как мышь, и молись, чтобы Ипат всю свою банду за мной увел! И не вздумай больше мне на глаза попадаться! Никогда в жизни! Клянусь: будешь меня преследовать – снова вздерну на тросе! Только на сей раз за шею! Усек?!

Что ответил мне брат Георгий, я не расслышал, поскольку, пригрозив ему, в следующий миг уже бежал по дну траншеи в сторону Гребного канала. И тоже молился. Но не о том, чтобы рыцарский квинтет потерял нас с Жориком из виду – этим вопросом должен был озадачить Всевышнего Дюймовый.

Моя молитва была обращена к солнцу, на чью помощь я уповал сегодня гораздо чаще, чем на вмешательство в мою судьбу Господа Бога. В отличие от него, солнце выручало меня регулярно. А он если и помогал, то лишь в качестве запоздалой компенсации за свою злую шутку. Ту самую шутку, что он сыграл со мной шесть лет назад, когда одарил меня многомиллионными сокровищами, которые не принесли мне ничего, кроме страданий и боли.

Нынче солнце тоже не особо спешило мне на подмогу. Оно пряталось за облаками, не позволяя, таким образом, избежать стычки с узловиками наиболее легким способом. Траншея протянулась от силы на полста метров, так что я не рассчитывал покинуть ее незамеченным. Добежав до ее восточного конца, я в последней надежде молитвенно возвел очи к небу – нет, светило выйдет из-за туч еще не скоро – и, чертыхнувшись, в один прыжок выскочил на край склона.

Благо, хоть мое обезьянье проворство не зависит от погодных явлений, как невидимость. Разве только под дождем я, боясь поскользнуться и свернуть себе шею, не рискую забираться чересчур высоко и держусь по возможности ближе к земле. Но нынче, к счастью, сухо, а значит, этим охотникам придется ловить меня по всем правилам. То есть без поддавков с моей стороны.

Продолжая стрелять по тому участку канавы, где они нас засекли, Ипат со товарищи подступили к склону. Они не знали, по какому из двух доступных нам направлений мы рванем, и потому растянулись в короткую цепь, перекрыв таким порядком половину траншейного берега. Ближайший ко мне узловик – судя по его кавказской наружности, это был Мераб – обнаружил мое появление и моментально выпустил по мне очередь из «ИПП». Но пока враг разворачивался, я в два гигантских стремительных прыжка достиг следующего рва и сиганул в него. Пули взрыли землю там, где отпечатались мои следы, и, пронесшись у меня над головой, ударили в склон траншеи. Но все выстрелы Мераба были сделаны впустую. Я снова скрылся от стрелков в мертвой зоне.

– Во имя Священного Узла, приказываю тебе сдаться его слугам, Мангуст! – прогремел над округой усиленный голосовыми имплантами властный голос. – Бегство бесполезно! Ты окружен!..

Если бы всякий раз, когда ко мне обращались с подобными угрозами, я получал от преследователей по десять баксов, то уже купался бы в деньгах, как Жориков папаша – Осип Дюймовый. А если бы еще при этом приплачивали за каждую выпущенную в меня пулю, я, наверное, давно организовал бы собственный Орден и сидел под защитой армии телохранителей, поплевывая от скуки в потолок. Но, увы, все устроители сафари на Мангуста как на подбор оказывались скрягами и не считали должным платить мне за доставленное им удовольствие. Кто знает, может, поэтому я и питал хроническую неприязнь ко всему здешнему миру?

Сегодняшних ловцов было мало, но лучше бы за мной гналась дюжина обычных наемников или прельщенных блеском моих камушков вольных сталкеров. Что конкретно подвигло такого авторитетного узловика, как Ипат, лично взяться за мою травлю, я не догадывался, но свою ловушку он подготовил на совесть. Дал мне поверить, будто это я поймал Жорика, а оказалось, тот служил лишь приманкой – такой, в которой Мангусту будет крайне сложно учуять подвох.

Возможно, охотники полагали, что на момент, когда они нанесут по мне ракетный удар, брат Георгий будет уже мертв и на них не ляжет клеймо братоубийства. Так что чудом выживший Дюймовый зря обвинял Ипата в тяжком грехе – мнемотехник пытался откреститься от него со всей присущей узловикам изворотливостью.

Впрочем, это был уже пройденный этап. Теперь, когда рыцари подобрались ко мне на расстояние прямого выстрела, необходимость таиться для них отпала. И они накинулись на меня с остервенением поваров элитного ресторана, узревших у себя на кухне мышь.

Ипат и впрямь решил не мелочиться и оснастил сразу двух членов своей команды сплит-артефактами «Джампер». Знакомая дрянь. В прошлом на меня уже охотился сталкер-прыгун, нацепивший пояс, сплетенный из автона, под названием «Титановый вьюн». Будучи подцепленным к «Сердцу Зверя», этот пояс включался посредством перчатки-«Фрича», после чего его владелец мог совершать гигантские прыжки – на дюжину метров в высоту и на полста в длину. А безопасное снижение после такого подскока происходило за счет затухания эффекта левитации, возникавшего при контакте «Фрича» с наэлектризованным «Титановым вьюном».

Каждый сталкер мечтал заполучить себе «Джампер», но, во-первых, далеко не каждому он был по карману, а во-вторых, отыскать на просторах Пятизонья вышеназванный автон было ненамного легче, чем пресловутый цветок папоротника. Так что, даже скопив подходящую для покупки левитирующего сплит-артефакта сумму, вы могли еще невесть сколько дожидаться, когда эта диковинка появится в продаже на сталкерском рынке. А затем скрестить пальцы на удачу, чтобы, не дай боже, какой-нибудь более пронырливый и богатый покупатель не увел «Джампер» прямо у вас из-под носа.

Сразу, как только прыгуны-узловики активировали свои пояса, выбранная мной тактика – бегство по дну траншей – утратила свое преимущество. Перескакивая изо рва в ров, я планировал добраться таким образом до руин спорткомплекса «Крылатское». Его запутанные лабиринты мне, в отличие от рыцарей, было запросто преодолеть напрямик – поверху. Но теперь, когда выяснилось, что двое преследователей могут скакать по развалинам гораздо шустрее меня, соваться туда отпало всякое желание. Улепетывать по открытой местности, вдоль Москвы-реки, и подавно нельзя. При ярком солнце – еще куда ни шло, но не сейчас. К тому же вчера я заметил ошивающихся на берегу колесных ботов, которых мнемотехник тоже мог шутя на меня натравить.

Оставалось два пути. Первый: переплывать реку, рискуя повторить участь легендарного комдива Чапаева либо быть обглоданным до костей скоргами-пираньями. И второй путь: улепетывать к Живописному мосту. Или, вернее, к тому, что от него ныне осталось.

Вскарабкавшись на это полуразрушенное сооружение, я создам прыгунам дополнительные проблемы и тем самым увеличу свои шансы на успех. А затем переберусь на другой берег реки. Пусть не туда, куда я направлялся до встречи с Жориком, но поблизости от Курчатника мне будет проще отделаться от погони.

В тех краях полным-полно всевозможного техноса, не то что здесь. На одном тамошнем квадратном километре пасется гораздо больше тварей, чем их сможет подчинить себе зараз Ипат. Мне останется лишь обнаружить с высоты ближайшую стаю биомехов и выманить на нее врагов. Вот и пусть грызутся между собой, а я в это время посижу в укромном уголке и поболею за ту команду, какая мне больше приглянется.

Но об этом я задумаюсь, лишь когда пересеку реку. А пока моей главной задачей являлся штурм Живописного моста.

Сталкеры, которые оказывались в данном районе Москвы уже после Катастрофы и впервые видели этот мост, часто думали, будто он тоже стал тогда жертвой аномальной стихии, как и большинство строений в локациях Пятизонья. Думали и ошибались, потому что Живописный, напротив, являл собой одно из его редких сооружений, сохранивших свой относительно первозданный вид и месторасположение. А то, что сие архитектурное творение, вопреки законам логики, пересекало реку не перпендикулярно, а по диагонали, было целиком заслугой его создателей. Это по их замыслу оно вписалось в облик Москвы начала нашего века именно таким экстравагантным способом. Зачем и почему – мне неведомо, а справиться об этом теперь не у кого. Да и не особо это меня волнует – вокруг с избытком хватает иных, более загадочных чудес.

Конечно, пережить катаклизм совсем безболезненно Живописному мосту не посчастливилось. Мощные тектонические подвижки речных берегов обрушили оба съезда с него. Плюс наделали иных бед: обломили несколько опор и заставили прогнуться до самой воды пару пролетов. А также заметно покосили пилон – стометровую подковообразную арку, что возвышалась над серединой моста и поддерживала ее при помощи длинных стальных вант. Часть их полопалась, но остальные продолжали героически нести на себе немалый вес конструкции, слава о беспримерной стойкости которой давно пересекла границы Пятизонья.

Петляя, как настигаемый гончими заяц, я пронесся до обвалившегося мостового съезда. А затем, перепрыгивая с камня на камень, начал подбираться по их груде к свисающему крайнему пролету, чей обломанный край маячил довольно-таки высоко над береговой поверхностью.

Летающие узловики не отставали, преследуя меня, подобно двум огромным кузнечикам: взлетали вверх, планировали на землю и вновь взлетали, отчего траектория их бега напоминала неровную линию энцефалограммы. Меткость стрельбы охотников, правда, при этом снизилась. Удерживая «шторм» в одной руке, второй рукой – той, на которой была надета перчатка-«Фрич», – прыгун беспрерывно колотил себя по поясной пряжке, активируя таким образом раз за разом «Джампер». Патроны рыцари также старались экономить. Иначе им пришлось бы слишком часто останавливаться на перезарядку оружия, в то время как я продолжал бы нестись во весь опор дальше.

Мое усердное петляние, помноженное на прыжки врагов, грозило лишь случайным попаданием пули мне в спину. Однако по мере того, как рыцари сокращали разделяющую нас дистанцию, случайность эта становилась все более вероятной. Я, разумеется, не мог сигать вверх на дюжину метров; перемахнуть трехметровый барьер с хорошего разбега – вот мой нынешний прыжковый потолок. Впрочем, этого было вполне достаточно, чтобы ухватиться за торчащую из кромки обвалившегося пролета арматуру. А затем – подтянуться, подыскать опору для ног, оттолкнуться от нее и – вуаля! – я на Живописном!

При моем специфическом образе жизни мне приходится хвататься за все подряд по сто раз на дню, и потому на руках у меня – крепчайшие горнострелковые перчатки. Тело от ссадин и ушибов тоже защищено на совесть. Заботу о нем я доверил привычному серому летному комбинезону, который в прежние времена был практически моей второй кожей. Вшитые в него гибкие, но прочные налокотники и наколенники приняли на себя уже столько ударов, сколько хватило бы, пожалуй, на раздробление тысячи суставов. И обувь я опять-таки ношу особую. Сталкерские ботинки для меня тяжелы, поэтому я предпочитаю им легкие скалолазные кроссовки с шипами.

А вот от шлема пришлось отказаться, заменив его простой банданой. Носить его постоянно неудобно, а надевать лишь при виде опасности – значит терять всякий раз по нескольку драгоценных секунд. Ну уж нет! Я с куда большей пользой потрачу их на бегство, маскировку или превентивную контратаку. А вместо шлема я лучше брошу в рюкзачок дюжину-другую лишних патронов. Они, конечно, не оградят мою голову от шишек и сотрясений, зато избавят от тех напастей, от каких шлем точно не спасет.

Очутившись на Живописном, я во все лопатки рванул вдоль по нему, но это продлилось недолго. Еще до того, как прыгуны «вспорхнули» следом за мной на мост, я достиг первой подвернувшейся на пути уцелевшей ванты, вскочил на нее и, помогая себе руками, стал карабкаться по ней вверх. Прямо на арку.

Прикрепленный к ней под углом в сорок пять градусов упрятанный в кожух стальной трос был чуть толще фонарного столба, на котором я подвесил Жорика. Для обычного человека восхождение на стометровую высоту по такой головокружительной дороге практически невозможно. Но я вполне мог постараться спастись от погони и таким маршрутом…

Вы, конечно, давно обратили внимание на то, как небрежно я рассуждаю о подобных вещах: забраться на высокий столб, выпрыгнуть из глубокой траншеи, скакать по развалинам, бегать на стометровой высоте по узким наклонным вантам… Ну да, все так и есть. Эти и прочие выкрутасы действительно отнимают у меня столько сил, сколько у вас отнимет, например, бег в среднем темпе по пересеченной местности.

Удивительно? Ничуть. Весь фокус в том, что в наших краях нет нормальных людей, а тех, какие здесь обитают, мои способности не удивляют.

Не верите? Хорошо, давайте займемся сравнительным анализом. Заставьте меня пересечь бегом любую из локаций Зоны напрямик, преодолевая по пути рвы, нагромождения руин и иные преграды, – а это в среднем километров тридцать с лишним, – я рухну от изнеможения, не пробежав и четверти этой дистанции. Сталкеры – не все, а только те, кто напичкал себя по самую макушку имплантами-усилителями и нанокатализаторами, – сдадутся где-то на половине. Носители левитирующих поясов-«Джамперов» одолеют не меньше двух третей означенного пути. И только укротившие и оседлавшие какого-нибудь крупного биомеха сталкеры-мнемотехники имеют шанс дойти в нашем гипотетическом кроссе до финиша. И это лишь в теории, без учета яростных стычек с техносом, коих при таком испытании никак не избежать.

Вот и оцените мои таланты через призму здешней реальности. Как видите, они довольно скромны. А если вспомнить, что я лишен возможности пользоваться современным оружием, имплантами и терапевтическими инъекциями нанороботов, эти жестокие по меркам Зоны ограничения и вовсе делают меня местным анахронизмом. Таким же, как мой неразлучный антикварный друг «кольт-анаконда»…

Итак, я полез на арку. И, как вы поняли, не от избытка куража, а сугубо из тактических соображений. Мне нужно было продержаться еще несколько минут – ровно до того момента, пока из-за облаков не вынырнет солнце. Когда это произойдет, я улизну с пилона буквально под носом у рыцарей, пусть даже они обложат меня на верхотуре со всех сторон.

Как минимум два десятка вант все еще были прицеплены к арке с западной стороны и примерно столько же – с восточной. По какому из тросов я – невидимка – спущусь на мост? Поди, Ипат, угадай! Даже если у тебя или у кого-то из твоей команды есть импланты-тепловизоры, проку от них не будет. Маскировочное поле, которое окружает меня на ярком свету, не пропускает наружу инфракрасное излучение моего тела. Узловикам останется лишь перегородить Живописный с обеих концов, но и это им вряд ли поможет. В таком случае я слезу по самому пилону на любое из двух его оснований и задам стрекача или обратно в Крылатское, или, на худой конец, в Серебряный бор; ненавижу это место, но, коли нужда подопрет, стисну зубы и побегу туда как миленький.

Прыгуны наступали мне за пятки и, уподобившись охотничьим псам, были раззадорены погоней. Я понимал, что они сейчас чувствуют, – сам порой, преследуя врагов, увлекался и забывал обо всем на свете, даже об осторожности. Однако у этих двоих азарт все-таки не застил рассудок. Вместо того чтобы палить по мне, мелькающему в вышине, из автоматов, узловики поступили практичнее: решили отстрелить трос, по которому я карабкался.

Я понял это, когда он завибрировал подо мной от ударов бьющих в него пуль. «ИПП» – это, конечно, не импульсная картечница «мегера», которая перешибла бы ванту с одного выстрела. Но при скорострельности «штормов» у меня все равно было очень мало времени на поиск спасительного решения. Двигаясь вверх со скоростью бегущего трусцой человека, я проделал лишь две трети пути и понял, что трос лопнет раньше, чем я доберусь до арки. Пришлось поспешно перепрыгивать на соседний, который располагался тремя метрами левее и был прицеплен к пилону под более крутым углом.

Внизу также находилась одна из вант, более пологая. Соскочить на нее было бы куда проще, но я вовремя смекнул, чем это для меня опасно. И не ошибся. Отстреленный узловиками трос лопнул и, срывая с себя кожух, стеганул по мосту гигантской плетью. И первым делом ее могучий удар пришелся по ванте, идущей прямо под ней. Той самой, на которую я благоразумно остерегся прыгать. Она также разорвалась, издав хлесткий металлический щелчок, похожий на выстрел моего револьвера. Правда, ей, натянутой гораздо слабее, не удалось продолжить начатую было череду обрывов, но и те, что уже случились, изрядно усложнили мне жизнь.

От двух лопнувших подряд многотонных тросов арка заходила ходуном. Ее колебания тут же передались остальным вантам, и я был вынужден приостановить подъем, дабы не свалиться на мост. Обняв руками и ногами толстый кожух, я оседлал его, стуча зубами в такт вибрации, сотрясавшей мой и без того неустойчивый путь.

Подстрелить меня в этой неподвижной позе было значительно проще, но рыцарей сейчас беспокоило иное. Сами того не желая, они очутились под опасно колеблющейся, покосившейся махиной и потому решили отступить от нее подальше, дабы их не прибило обрывками болтающихся тросов. Или не придавило пилоном, если тот вдруг вздумает рухнуть.

Когда болтанка малость утихла и я вновь смог удерживать равновесие на своей «лиане», на Живописном находились уже не двое, а все пятеро охотников. Раздумывать, каким способом Ипат и остальные враги взобрались на мост – с помощью армейских штурмовых лебедок или по приделанной к одной из мостовых опор лестнице, – было некогда. Также некогда было гадать и о судьбе Жорика. Пока узловики боялись приближаться к качающейся арке, я воспользовался моментом и, цепляясь покрепче за трос, покарабкался дальше.

Я не боялся лазать по верхотуре – как-никак, за плечами летное училище и пятилетний стаж пилота боевого вертолета. Но теперь, когда ванта подо мной вибрировала и грозила в любой миг оборваться, изгнать страх одним лишь усилием воли не получалось. Пожалуй, впервые за долгое время я ощутил изрядно подзабытую боязнь высоты. Она выбралась на поверхность из-под груды других накопившихся у меня в душе страхов, и на минуту полностью затмила их.

На вершине пилона завывал холодный ветер, но меня все равно бросило в пот, а по конечностям растеклась предательская слабость. Дьявол, не хватало еще, чтобы у меня подкосились ноги и я сверзился на мост со стометровой высоты! Какая откровенно бесславная смерть ждет в таком случае Алмазного Мангуста! Даже скоропостижно умерший от малярии великий завоеватель Александр Македонский и тот небось так не огорчался в свои предсмертные минуты, как огорчусь я, падая вниз, прямо к ногам своих врагов. Иными словами, опозорюсь на всю Зону да вдобавок фактически преподнесу узловикам свои бриллианты на блюдечке.

Нет уж, не бывать этому! По крайней мере, не здесь и не сейчас! Кто он такой, скажите на милость, этот Ипат, чтобы получить от меня на халяву столь щедрый подарок?

Воистину, жадность может не только погубить, но и спасти! Вот вам, господа моралисты всех времен и народов, наглядный тому пример! Стоило лишь мне подумать о том, что какая-то мразь, посмеиваясь, вырежет из моего мертвого тела алмазы, как я вновь исполнился решимости и, собравшись с духом, рывком преодолел отделявшее меня от пилона расстояние. После чего спрыгнул с троса на сооруженную внутри арочного каркаса лестницу и, усевшись на ступеньку, наконец-то позволил себе передышку.

Не думал, однако, что сегодняшний денек выдастся таким суетливым. И, что хуже всего, основная суета и беготня мне еще только предстояла…

Глава 3

Путь, который я с таким трудом преодолел, вывел меня почти на самый верх возвышающейся над рекой «подковы». Под ее сводом еще сохранилась смотровая площадка-ресторан. Она напоминала по форме лежащий горизонтально овальный медальон примерно тридцатиметровой длины. Или, с учетом его габаритов, – залетевший под арку НЛО. Ширина и высота у него были соответственно порядка двадцати и десяти метров.

Войти в бывший ресторан можно было по неширокому крытому мосту. Точно такие же мост и лестница имелись на второй половине пилона, легкий крен которого к западу отразился и на смотровой площадке. Лишенная половины стекол, она тем не менее все еще уверенно висела на четырех массивных креплениях и, судя по всему, должна была рухнуть только вместе с аркой, не раньше.

Я глянул с высоты на противников и вновь устремил взор к небу. Нет, узловики определенно взберутся на пилон раньше, чем я увижу солнце. Досадно. Но, с другой стороны, здесь, в поднебесье, палить по мне напропалую из «карташей» и «штормов» они не станут. Все очень просто: арка Живописного – это решетчатая конструкция, собранная из мощных металлических узлов. Прострелить такое толстое железо насквозь выпущенная из «ИПП» пуля может, лишь угодив в препятствие по перпендикулярной траектории. Отсюда следует, что каждый сделанный внутри «подковного» каркаса выстрел будет чреват каскадом рикошетов. Но кто из моих врагов станет сейчас заниматься дотошными расчетами траекторий своих выстрелов? Ясен пень, никто, даже присутствуй среди них лауреаты Нобелевской премии по математике. Впрочем, у Ипата и компании имелось при себе не только импульсное оружие, так что радоваться пока было рано.

Что ж, братья-рыцари, посмотрим, чем вы теперь меня удивите.

Преодолев оставшиеся до перехода на смотровую площадку лестничные пролеты, я затем пересек и его. Бежал, не скрываясь: пусть враги видят, куда я намылился. Да и где еще здесь скроешься, не будучи невидимкой?

Внутри НЛО-образного ресторана царили привычные разруха и запустение. Я был отнюдь не первым его посетителем после Катастрофы, а предыдущие визитеры, как было заметно, покуражились тут на славу. Хотя, может быть, я напрасно ставлю им в вину этот разгром. Не исключено, что им тоже пришлось держать на арке оборону от врагов. Но не от биомехов, это точно. Монстры подвергли бы ресторан куда большим разрушениям, если вообще не разнесли бы его вдребезги.

Мне позарез нужно было солнце, и потому я не стал задерживаться на смотровой площадке, которую закрывала тень арочного свода. Выбравшись – на сей раз незаметно, поскольку внутри «капсулы» я перестал быть виден снизу, – через один из проломов сначала на крышу ресторана, а с нее – снова на «подкову», я очутился на самой ее вершине. Все, баста, выше мне уже не подняться. Ну и ладно – и так вскарабкался черт знает куда. Самое время начинать задумываться, как отсюда слезать.

Дабы не попасться на глаза узловикам, я улегся животом на одну из толстых каркасных перемычек и стал аккуратно наблюдать за маневрами противника. А рыцари, зная о моей излюбленной тактике, решили не дожидаться, когда над Живописным засверкает солнце, и тотчас приступили к штурму арки. Настолько стремительному, что поначалу я даже оторопел. Думая, что у меня есть еще две-три минуты на передышку, я жестоко просчитался: на то, чтобы подготовиться ко второму раунду схватки, мне отводилось не более тридцати секунд…

Первостепенной угрозой опять стали прыгуны. Не отважившись гнаться за мной по вантам, они тем не менее нашли свой способ быстрого восхождения на пилон. Не по лестницам, нет. По ним – тесным, извилистым и крутым – легкие на подъем рыцари взбирались бы ненамного быстрее своих нелетающих собратьев. Перво-наперво носители «Джамперов» соскочили с моста к арочным основаниям: один – к южному, другой – к северному. А затем, снова взявшись за свои сплит-артефакты, оба узловика ринулись вверх прямо по крутым опорам, ловко перепрыгивая с перемычки на перемычку.

Лихость, с какой мои противники начали штурм, была не чета той, с которой карабкался на «подкову» я. Прыгуны не лезли на нее – они буквально бежали к вершине, словно соревнуясь между собой, кто быстрее преодолеет крутой подъем. Их усиленного «Джампером» шага хватало, чтобы легко перемахивать с распорки на распорку. Потом – короткая пауза для подзарядки артефакта, а дальше все по-новому.

Неудивительно, что в первые секунды вражеской атаки я оторопел. Но растерянность всегда была мне отвратительным советчиком, поэтому пришлось отринуть ее и спешно призвать на подмогу смекалку. В компании этой подруги мне обычно сопутствовало везение. Жаль только, она не всегда откликалась на мои призывы о помощи.

Пока я отчаянно размышлял, как противостоять прыгунам, их менее проворные приятели также не сидели сложа руки. Двое рыцарей двинули вслед за авангардом по обычным лестницам, а один остался внизу – на случай, если мне таки повезет просочиться или прорваться с пилона обратно на мост. Прикрывающий соратников узловик расположился точно под аркой, готовясь перехватить меня, независимо от того, с какой стороны я буду спускаться. В руках у него был лазерный армган – вполне подходящая винтовка для такого огневого прикрытия.

А проклятое облако, заслонившее мое вожделенное солнце, как будто застыло на месте и ни туда ни сюда! Пока я устраивал ловушку на Жорика, погода мне всячески благоволила, хотя изловить того идиота можно было и не прибегая к маскировке. Теперь же, когда невидимость была мне жизненно необходима, я торчал на вершине арки, обложенный со всех сторон охотниками, а солнце даже на полминуты не желало явить мне свою милость. Ирония судьбы? Какое там – наглая, вероломная подстава, иначе не скажешь!

– Вот, значит, как ты со мной, да?! Ну хорошо! – процедил я сквозь зубы, пеняя на светило. – Ладно, без тебя справлюсь! Подумаешь, пять рыцарей! Тоже мне проблема! Смотри и учись!

И, сдернув с плеча трос, юркнул в хитросплетение решетчатого каркаса. То, что прыгуны еще меня не засекли, оставалось моим единственным преимуществом.

Чтобы его сохранить, мне следовало как можно дольше скрываться, а стало быть, палить из револьвера сейчас нельзя. Чем выше подбирались прыгуны к вершине дугообразного пилона, тем положе становился их путь. Теперь, чтобы удержаться на нем во время пауз, они были вынуждены приседать и хвататься за перемычки, в то время как поначалу могли просто опираться о них.

Перемещаясь от распорки к распорке, я крался навстречу тому узловику, что поднимался по южной опоре, и должен был столкнуться с ним на крыше идущего к ресторану моста. Я знал, что враг не пропустит столь удобный плацдарм для очередного прыжка. Тут-то мы с ним и выясним, кто настоящий царь этой горы. И сделать это надо так, чтобы никто из нас не упал вниз. Я – по вполне очевидной причине, а узловик – чтобы не растревожить преждевременно соратников.

Краска с пилона давно облупилась. Покрытый пылью и ржавчиной, теперь он был почти под цвет моему потертому, замызганному комбезу. Припав к толстой перемычке, что пролегала аккурат над ресторанным мостом, я дождался, когда ботинки рыцаря коснутся крыши, и набросился на него, пока он не обрел равновесие. Враг и опомниться не успел, как сверху ему на шею была наброшена стальная петля. Другой конец троса я пропустил через распорку и, намотав его на руку, тоже спрыгнул на крышу.

Качнувшись на тросе подобно летящему на лиане Тарзану – только без его знаменитого вопля, – я с раскачки саданул пойманному за шею узловику ногами в грудь. Сорвавшись с крыши, он повис в затянувшейся петле и, будучи гораздо тяжелее, чем я, потащил меня на тросе вверх, обратно к распорке. Так, как я, в принципе, и рассчитывал.

По-быстрому зацепив за нее трос, я, однако, не собирался ждать, когда висельник умрет от удушья. Он еще мог запросто спастись, поймав ногами одну из распорок и встав на нее. Дабы мои старания не пропали зазря, я не мешкая перескочил на натянутый под весом вражеского тела трос и стремительно скатился по нему до самого конца. Вернее, до дрыгающего ногами, хрипящего от удушья противника. После чего без лишних церемоний двинул ему сначала каблуком по шлему, а затем повис на ошарашенном узловике всей своей массой, помогая тем самым удавке поскорее доделать ее грязную работу.

Дернувшись в последний раз, рыцарь обмяк и мешком повис всего в шаге от спасительной для него перемычки. Перепрыгнув на нее, я поскорее затянул туда же свою жертву, чтобы она не привлекла к себе внимание прочих врагов. Вынув мертвеца из петли, я оставил его лежать поперек распорки, а сам добрался до лестницы и побежал обратно отцеплять трос. Бросать его было для меня все равно что лишиться одной из конечностей. Снимать с прыгуна его драгоценный сплит-артефакт тоже не стал. Будучи надетым на меня, он гарантированно выйдет из строя в течение считаных минут. И когда я донесу свой трофей до ближайшего барыги, это будет уже не «Джампер», а самый обычный пояс, годный лишь для ношения подсумков и поддержания штанов.

Завывание ветра и дребезжание под его порывами арки заглушили звуки нашей схватки с узловиком. Вернув себе трос, я задрал голову, дабы разглядеть сквозь просветы в каркасе второго прыгуна. По всем расчетам, сейчас он должен был достичь вершины пилона.

Так и оказалось – охотник уже был там. Не обнаружив наверху никого, он торчал точно над рестораном и высматривал меня через дыры в его стеклянной крыше. Опоздание напарника пока не тревожило верхолаза – короткая заминка при таком восхождении вполне простительна, – но это наверняка вот-вот произойдет. И мне кровь из носу нужно воспользоваться моментом, пока враг не всполошится и не станет искать меня в другом месте.

Ага, значит, прежде чем соваться на площадку, прыгун хочет дождаться своего напарника! Прекрасно! Им-то я и стану. Ненадолго – ровно до того мгновения, как следящий за рестораном узловик повернет голову и убедится, что спешащий к нему человек – вовсе не тот, которого он надеется лицезреть.

Что ж, самое время доставать «кольт». Я и не рассчитывал, что мне удастся приблизиться к противнику вплотную и прикончить его исподтишка ножом или удавкой. Это ведь не глупый разиня Жорик, а матерый убийца с отменным чутьем и реакцией. Моя задача-минимум: успеть сократить с ним дистанцию настолько, чтобы уложить его наповал первым же выстрелом. Я и стоя на ровной земле погано стреляю, а на бегу, да еще балансируя над пропастью, палить по цели для меня – серьезное испытание. Но ценой меньшего риска с этим гадом не разобраться. На подходе к площадке находятся еще двое узловиков, и, если все они объединят усилия, мне с ними подавно не совладать.

Бежать вприпрыжку по толстым перемычкам несложно. При моей сноровке я могу делать это, даже не глядя под ноги. Схватив «анаконду» на изготовку обеими руками, я выскочил из переплетений каркаса и помчался к торчащему на вершине «подковы» рыцарю. Присев на корточки, чтобы случайный порыв ветра не сбил его с ног, он держал «шторм» нацеленным на ресторан и наверняка засек меня боковым зрением, едва я прекратил маскироваться. Засек и…

И в следующий же миг обернулся!

Весь мой блеф моментально пошел коту под хвост. А я до последней секунды надеялся, что успею сократить дистанцию между нами хотя бы наполовину! Хотя бы на треть, Атомный Демон его побери! Но чтобы это случилось вот так сразу… Проклятая интуиция, а ведь я ей сегодня так доверял!

Отступать и прятаться было поздно, и я открыл огонь, не успел узловик еще как следует ко мне приглядеться. Даже несмотря на то, что моя мишень стояла практически неподвижно, поймать ее на мушку оказалось той еще морокой. Я спускал курок методично, но не слишком часто. Мне требовалось приберечь в барабане пару патронов на тот случай, если удастся подбежать к противнику на расстояние, с которого я гарантированно не промахнусь. Конечно, при наличии везения я мог попасть в цель и сейчас, вот только где оно, это долбаное везение? В Зоне схватить его за жабры было еще труднее, чем подстрелить заметившего меня прыгуна.

И все же небольшая удача мне в тот момент благоволила, а иначе кто бы рассказывал вам сейчас эту историю? Из четырех выпущенных мной на скаку пуль ни одна не угодила в рыцаря, но истрачены они были не напрасно. Сталкера, предпочитающего воевать импульсным оружием и редко связывающегося с огнестрельным, всегда с непривычки шокирует грохот пороховых патронов. И особенно таких патронов, как «магнум.44». А учитывая, что ствол моего «кольта» смотрел сейчас в сторону врага, тот и вовсе не мог остаться равнодушным к выстрелам и свисту проносящихся мимо него пуль.

Узловик вздрогнул и, наверняка удивившись, что еще жив, решил не искушать фортуну, стоя на пути у летящего свинца. Прежде чем выпустить ответную очередь, враг стукнул «Фричем» по поясной пряжке и взмыл вверх – первый пришедший ему на ум способ, как быстро уйти с линии огня. Я же, наоборот, не мешкая метнулся вниз, на ресторанную крышу, поскольку лишь арочный свод мог защитить меня от пуль «карташа».

Противник огрызнулся лишь короткой очередью, поскольку был вынужден поспешно сконцентрироваться на посадке, дабы не промахнуться ногами мимо перемычки. Так как он палил навскидку и в прыжке, а я вовремя улизнул из-под обстрела, все выпущенные по мне пули пронеслись выше и хаотично заметались по каркасу, как песчинки внутри погремушки. Две пули разбили в ресторане рикошетом несколько уцелевших стекол, остальные продырявили крышу ведущего к нему моста. Отстреливаясь, прыгун рисковал, ведь сейчас по лестницам подымались его товарищи, а внизу дежурил прикрывающий. Но, поскольку я находился совсем близко, попытка разделаться со мной стоила этого риска.

Когда же «Джампер» опустил рыцаря на пилон, расстояние между нами составляло считаные метры. Я лежал на крыше площадки, а враг находился надо мной, видел меня сквозь просветы в арке и готовился снова открыть по мне огонь. Но сначала узловику нужно было твердо встать после прыжка на ноги, что, естественно, требовало некоторого времени. Секунду-другую, но тем не менее.

А вот передо мной такой проблемы не стояло. Спрыгнув на крышу, я тут же перекатился на спину и, вскинув револьвер, занял удобное положение для стрельбы. В барабане «кольта» оставалось всего два патрона, и, дабы опять не оплошать, я загодя взвел курок, на что прежде в суматохе у меня не хватало времени. Ну а взять на мушку балансирующего на перемычке человека было всего-навсего делом техники.

Получай!

Не успев обрести равновесие, рыцарь схлопотал пулю в бедро, что отнюдь не улучшило его устойчивость. Взмахнув руками, подкошенный противник упал на распорку, но не удержался на ней и сорвался вниз. А потом грохнулся рядом со мной на крышу, стукнувшись обо все подвернувшиеся ему в падении перемычки. Черт его знает, как он не выронил «карташ», но, когда ослепленный болью прыгун упал, его рука продолжала крепко сжимать оружие.

Впрочем, узловика это уже не спасло. Я приставил револьвер к голове врага раньше, чем тот пришел в себя. И без колебаний нажал на спусковой крючок, истратив последний оставшийся в барабане патрон. С каким успехом, думаю, можно не уточнять. С такого расстояния я не промахнулся бы, даже будучи тяжело контуженным или вусмерть пьяным…

Перезаряжать оружие некогда – пора возвращаться на вершину арки. Я торопился, как наскипидаренный, но лез обратно в приподнятом настроении. И не только потому, что вывел из игры двух самых опасных противников. Вторым поводом для моей радости было солнце. Оно уверенно подползало к краю скрывающей его тучи, обещая вот-вот явить себя мне во всем своем великолепии. И пускай вслед за уходящим облаком на Курчатник надвигалось новое, такое же большое, промежуток между ними даровал мне примерно четверть часа до того, как я опять стану видимым.

Четверть часа! Да за это время я при необходимости добегу аж до «тамбура» – входа в гиперпространственный тоннель; он располагался тремя километрами северо-восточнее Живописного моста, в институте имени Курчатова. Надо лишь не зевать и, как только вокруг меня образуется маскировочное поле, проваливать отсюда к чертовой матери.

Ну, наконец-то! Вот и он, мой долгожданный небесный покровитель! Успел-таки вступиться за меня до того, как я сцепился бы с бегущими по лестнице рыцарями. А они, как и их павшие товарищи, также решили скоординировать атаку и проникнуть в ресторан одновременно по двум ведущим к нему мостам.

Штурмовик, который поднимался по южной опоре, не мог не заметить лежащее на перемычке тело задушенного собрата. Равно как и умолкший «шторм» второго прыгуна красноречиво свидетельствовал, чем закончилась наша с ним «встреча в верхах». Лишенным «Джамперов» узловикам следовало вести себя на порядок осмотрительнее.

Теперь их целью был не только я, но и сплит-артефакты, бросать которые здесь бойцы Ипата явно не намеревались. В отличие от прыгунов, они уповали не на стремительный наскок, а на осторожность. Но, даже ворвись они на площадку как ошалелые, с матом и криками, результат их штурма все равно был бы нулевым.

И все потому, что меня на арке уже не было. Перекинув трос через самую длинную из восточных вант, я, озаренный солнцем, скользил по ней вниз, на другую половину моста.

Все могло бы сложиться просто идеально, не издавай трос при скольжении громкий, противный скрежет. Его и расслышал стерегущий меня внизу узловик – как выяснилось, это был сам Ипат. По звуку он также легко определил, куда и каким способом я решил удрать с арки. Единственное, что мнемотехник не сумел вычислить, это по какой именно ванте я качусь. И потому, не мудрствуя лукаво, он принялся палить из армгана широким веером, стараясь накрыть смертоносными лучами мост по всей его ширине.

Ловко придумал, сучий потрох! Пережечь таким образом толстые тросы он не мог. Мечущийся туда-сюда ритмичными всполохами луч попросту не задерживался на вантах, а лишь оставлял у них на кожухах неглубокие ожоги. Но это металл! Пройдись же лазер по мне, и он или мгновенно разрежет меня пополам, или оставит в спине такую рану, что я издохну спустя минуту в муках с прожаренными внутренностями.

Скатываться до самого низа было крайне опасно. Ипат быстро сообразил, что вероятность поразить невидимую жертву при ее соскоке с троса куда выше, чем при беспорядочном обстреле. После чего поспешно перенес огонь на вантовые крепления, решив прикончить меня, так сказать, влет.

Я понял, что мне грозит, когда съехал до половины спуска. Как чуял, что надо выбирать самый пологий путь, хотя поначалу хотел удрать с пилона по более крутому и скоростному. Разгонись я сильнее, и мне ни за что не удалось бы затормозить и выгадать момент для преждевременного соскока. Стянув изо всех сил, словно удавку, перекинутый через ванту трос, я затруднил его скольжение, а вдобавок поджал ноги и обхватил кожух бедрами. Прочный комбез не разорвался, но трение обожгло мне ляжки так, что я едва не заорал от боли. Такое впечатление, будто сейчас я катился не по ванте, а по горячему паропроводу!

Скрежет металла о металл усилился, однако Ипат этого уже не расслышал. Он был поглощен стрельбой и надеялся, что я вот-вот попаду под его луч. Этого ублюдка, поди, прямо распирало от нетерпения узнать, станет ли Алмазный Мангуст видимым после того, как его распластает боевой лазер. Я, разумеется, не намеревался потакать любопытству Ипата и участвовать в его антигуманном эксперименте. И пусть экстренная остановка прошла весьма болезненно, я сумел-таки прекратить скольжение до того, как угодил в простреливаемое армганом пространство.

До земли примерно пятнадцать метров, а внизу рассекает воздух убийственный луч. Вот ведь нескладуха: не успел заручиться поддержкой солнца, как опять угодил между молотом и наковальней! Ну тут уже деваться некуда. Не услыхав мой предсмертный вопль, узловик смекнет, что мне удалось затормозить, и примется бить лазером выше, пока не срежет меня с кожуха, как садовник – яблоко с ветки. И «кольт» так некстати полностью разряжен! А то вынул бы его и, повиснув на одних ногах, снес бы рыцарю башку до того, как он меня поджарит. Но увы…

Ладно, хватит сокрушаться о том, что не сделано. Нужно срочно отринуть сомнения и – вниз! Не мешкая!..

Я отцепился от ванты, когда луч сверкал аккурат подо мной. Расчет был прост: пока лазер дойдет до границы сектора обстрела и опять вернется на середину, я успею спрыгнуть и распластаться на мосту. А затем откачусь к ограждению, по-быстрому заряжу в револьвер пару патронов и всажу Ипату пулю с расстояния в полста шагов. Или даже с меньшего. Враг не стоял столбом, а стрелял на ходу, уверенно приближаясь к месту моего приземления.

Оно оказалось весьма чувствительным, пускай прежде мне и доводилось прыгать с подобной высоты. Асфальт был растрескавшимся, но, слава богу, все еще ровным. Находись внизу обломки или, того хуже, – арматура, я так легко не отделался бы.

Очутившись на ногах, я, как и планировал, моментально плюхнулся ничком. Лазер прошел в опасной близости надо мной, и, стой я сейчас в полный рост, луч угодил бы мне точно в промежность. Но едва я собрался перекатиться к северному ограждению моста, как Ипат изменил свою тактику. Очевидно, что-то почуяв, он взялся стрелять именно туда, где я рассчитывал затаиться. Плавя дорожное покрытие, пульсирующий луч резанул точно по намеченному маршруту моего отступления.

Пришлось и мне поспешно менять стратегию и катиться боком прямо навстречу размахивающему армганом мнемотехнику. Опасаясь, как бы он не взялся методично прожаривать каждый метр асфальта, я нарочно переместился ближе к стрелку. Шагай он и дальше в таком темпе, спустя четверть минуты ему придется на меня наткнуться. Впрочем, дожидаться этого я не хотел. Убедившись, что лазер не следует за мной, а снова мечется по вантам, я выхватил револьвер из кобуры и полез в поясной патронташ за боеприпасами.

Пара патронов, больше мне не нужно. Если я не уложу Ипата с двух выстрелов, он определит, откуда они грохочут, и мгновенно вплавит меня в асфальт.

Зарядить револьвер… То, что в спокойной обстановке я проделываю не задумываясь, даже с закрытыми глазами, сейчас отнимает у меня столько усилий, сколько я трачу на извлечение из пальца неподатливой занозы. Вынуть патроны, открыть револьверный барабан, извлечь гильзы, вставить патроны, вернуть барабан на место, взвести курок и прицелиться… Элементарные действия. Но каждое из них, как назло, начинают сопровождать непредвиденные трудности.

Патроны, что доселе вставлялись в патронташ без проблем, вдруг застревают в ячейках, и мне приходится повозиться, чтобы извлечь их оттуда. Стреляные гильзы будто с ними сговорились, тоже заклинивают в барабане. Благо хоть не до конца. После повторного, более сильного толчка эжектор все же срабатывает и выбрасывает гильзы из барабана, но эта заминка опять отнимает у меня бесценные мгновения.

Зарядить – уже плевое дело, но после возни с патронташем и эжектором пальцы мои дрожат и вставляют патроны в каморы лишь с третьего раза. У меня остаются считаные секунды на то, чтобы закрыть барабан и прицелиться. А стрелять опять придется без предварительного взвода курка. Хотя сейчас это неважно – Ипат находится всего в десяти шагах от меня и продолжает неумолимо приближаться…

Не тратя времени на то, чтобы уползти с дороги мнемотехника, я начинаю наводить на него револьвер, и в этот момент позади врага, на фоне уходящей на запад тучи стремительно вырастает огромная тень. А затем до меня доносится раскатистый, с подсвистом рев. Слишком характерный и механический, чтобы не определить, чья железная глотка его издала. И слишком грозный, чтобы его не испугаться, даже находясь под обстрелом.

Этот рев расслышал и Ипат. Я еще не взял его на прицел, когда он, прекратив стрельбу, резко обернулся и, отшатнувшись, бросился к ограждению. Стрелять в него я уже не стал. Но не потому, что пощадил мерзавца, нет. Когда стало очевидно, что за тварь нарисовалась на западном краю моста – а вернее, над ним, – я решил, что будет слишком глупо убивать единственного человека, который способен задержать несущегося прямо на нас дракона. Биомеха, который когда-то представлял собой боевой вертолет, а ныне мутировал в одну из самых жутких здешних тварей.

О том, что, обуздав монстра, Ипат как пить дать попытается его на меня натравить, я сейчас не беспокоился. Даже такому сильному мнемотехнику потребуется не одна минута, чтобы полностью подчинить себе дракона. И пока между ними будет идти этот, скажем так, ментальный поединок, я удеру отсюда и спрячусь. Забьюсь в такую щель, что меня в ней не то что дракон – и стая пронырливых мозгоклюев не отыщет.

А это еще что за чудеса?!

Само по себе появление летающего биомеха не стало для меня сюрпризом. Я ведь потому и прибыл в Московскую локацию, чтобы понаблюдать за находящимся в Серебряном Бору «драконьим базаром». Замеченное мной сейчас «чудо» представляло собой бегущего во весь опор по мосту человека, за которым, судя по всему, и гналась разъяренная «вертушка»-мутант.

Время разлеживаться кончилось, и я вскочил на ноги, по-прежнему оставаясь невидимым для узловиков. Бегущий к нам человек – неуклюжий увалень в орденских доспехах – орал без умолку. Что именно – не удавалось пока разобрать из-за рева и свиста вертолетных лопастей. Кто был этим потенциальным драконьим обедом, думаю, вы уже догадались. Но вот какого рожна Дюймовому не сиделось в своем укрытии – решительно непонятно.

Жорик, не обнаруженный Ипатом, дракону был бы и вовсе не заметен с высоты. И тем не менее он каким-то образом очутился здесь да еще привел за собой нешуточных размеров «хвост». А хотя что тут удивительного? Нечаянно обратив на себя внимание биомеха, безоружный недотепа не придумал ничего лучше, как броситься за подмогой к мнемотехнику. И впрямь, разве можно отказать в помощи беглецу, когда несущаяся за ним тварь грозит растерзать не только его, но и вас?

– Вот идиот проклятый! – воскликнул мнемотехник, имея в виду, разумеется, коварного неофита, а не дракона. Я невольно отметил, что наши с Ипатом мнения касательно умственных способностей Жорика практически совпадают. – И навязали же тебя на мою голову! Ну ничего, теперь-то ты наверняка издохнешь!

И, вскинув армган, навел его на вбежавшего под арку Дюймового.

– Но-но, полегче! – возмутился я, подскочив к Ипату, а затем сбил его подножкой на асфальт, наступил ботинком на притороченный к руке рыцаря излучатель и, отстегнув батарею, швырнул ее в реку. После чего в назидание добавил: – Не смей обижать юродивого! Лучше я сам с ним разделаюсь, а ты пока поиграй с драконом!

– Мангуст! – гневно прорычал Ипат, косясь, однако, не на меня, а на приближающийся «вертолет». Хотя куда еще мог таращиться враг, если я все равно был ему не виден. – Ладно, беги – повезло тебе сегодня! Но учти: скоро мы опять встретимся! Очень скоро!

– Спасибо за предупреждение. Обязательно учту, – не стал спорить я, отпуская мнемотехника, которому было самое время браться за дрессировку монстра.

Боясь опоздать, дрессировщик тут же забыл обо мне, поднялся на ноги и, не оглядываясь, побежал навстречу Жорику. Тот шарахнулся от Ипата, как тореадор от быка, но, сообразив, что мнемотехнику сейчас не до него, проводил «брата» злобным взглядом, а потом снова закричал.

На сей раз я его расслышал. А расслышав, удивился, потому что Дюймовый не просто голосил от страха, а взывал ко мне.

– Бегите, Геннадий Валерьич! – надрывал глотку брат Георгий, размахивая на бегу руками и озираясь по сторонам. – Бегите отсюда! Это я – Жорик! Я пришел, чтобы спасти вас, Геннадий Валерьич!..

– Хорош орать, дурень! – Я выскочил сталкеру наперерез и остановил его, ухватив за плечо. – Я здесь! Да не дергайся ты!

– Генна-а-а-а-а… а-а-а, это вы! – перепугался, но в следующее мгновение обрадовался недотепа, глядя сквозь невидимого меня. – А я это… как раз к вам спешил! Выглянул из ямы, гляжу: вас над рекой крепко прессуют! Вот и подумал, что надо срочно бежать к вам на подмогу.

– Ладно, заткнись и чеши что есть духу на тот край моста! – прервал я его сбивчивые оправдания. Нет, вы это слышали: он ко мне на подмогу! А ведь не врет простофиля. Стал бы он иначе вообще разыскивать меня на мосту? – Я впереди побегу, так что зазря не оглядывайся. Если отстанешь, буду ждать тебя у памятника, на бывшем трамвайном кольце! Готов?.. Тогда пошел!

Вмиг приободрившийся Жорик – кажется, он и не чаял встретить меня живым – припустил в указанном направлении. Я бросил прощальный взгляд на арку и рванул за своим «спасителем». Торчащих на смотровой площадке узловиков теперь можно не опасаться. Все их внимание наверняка приковано к приближающемуся дракону, который уже маячил рядом с аркой, едва не задевая ее винтами. Я не видел верхолазов, но полагал, что они попрятались в ужасе кто куда и просидят в укрытиях до той минуты, пока Ипат окончательно не разберется с нагрянувшей к нам тварью.

А он стоял сейчас посреди Живописного моста и, вытянув перед собой ладони с растопыренными пальцами, был всецело поглощен своей мнемотехнической «магией», направленной на обуздание монстра. Периодически тело Ипата сводила кратковременная, но сильная судорога. Он то резко прогибался в пояснице, то его мотало из стороны в сторону, то начинало корежить, словно больного артритом. Лицо рыцаря было перекошено от боли, глаза закатились, а вены на шее вздулись. Происходи это с ним не трехсекундными приступами, а беспрерывно, можно было подумать, что он исполняет какой-то безумный шаманский танец.

В действительности все объяснялось гораздо проще. Мучения, терзавшие сталкеров-мнемотехников во время «дрессировки» техноса, вызывались имплантами, вживленными им в мозг и обожженными затем во время многочисленных гиперпространственных переходов. Дикие боли и судороги – такова плата укротителя биомехов за обладание этой уникальной способностью. И чем могущественнее он был, тем сильнее страдал, когда вступал в противостояние со здешними тварями. Вот почему энергиков вроде Жорика в Зоне было пруд пруди, а мнемотехников – особенно таких, как Ипат, – насчитывались единицы. И немудрено. Далеко не каждому сталкеру хотелось одерживать победы над монстрами путем столь жутких самоистязаний.

То, что дело у Ипата мало-помалу продвигалось, было понятно по поведению дракона. Подлетев к арке, он угодил под воздействие мнемотехника и теперь завис над мостом, ведя напряженный ментальный поединок с выступившим против него человеком. В противном случае биомех разделался бы сначала с Ипатом, потом нашел и перебил бы его попрятавшихся соратников, а напоследок настиг бы нас с Дюймовым. И если я еще имел возможность остаться для дракона незамеченным, Георгию при таком раскладе не светило ничего хорошего. Удивительно, как при своей неуклюжести он вообще успел допрыгать до арки!

Впрочем, об этом я расспрошу его позже. А сейчас все, что мне требуется, это бежать. Стремительно и без оглядки. Ведь только так можно спастись от драконов ценой минимальных потерь либо вовсе избежать их.

Именно так всегда и поступает Алмазный Мангуст, когда ему выпадает малейший повод улизнуть от врагов незамеченным. Разве что прежде мне не доводилось делать это в компании идиота, но, надеюсь, скоро я от него все-таки отвяжусь. Потому что иначе мне придется его прикончить. Чем я ему, кажется, уже пригрозил. А он меня не послушался. М-да…

Плохо кончит этот увалень, попомните мое слово! Если человек – идиот, это уже пожизненный приговор, а храбрый идиот – все равно что обезьяна с гранатой. Или того хуже – бешеная обезьяна с канистрой нитроглицерина. Такие долго не живут ни за внешней стороной Барьера, ни тем паче здесь. И то, что сегодня я проявил к Жорику милосердие, ни о чем не говорит. Я лишь отсрочил ему смерть, и только. И еще преподал урок, который он не усвоил. А я, в свою очередь, не усвоил урок, который Дюймовый, сам того не ведая, преподал мне.

«Не связывайся с идиотами!» – таким было пропущенное мной мимо ушей назидание. И раз уж сам я пренебрег им, так, может быть, вы сделаете на моем примере правильные выводы и когда-нибудь скажете мне спасибо.

Дай только бог, чтоб не посмертное…

Глава 4

Шестью годами ранее

Было заметно, что командиру нашей эскадрильи, подполковнику Сафронову не хочется отправлять меня на это задание. И мрачный тон, каким Дмитрий Михайлович сообщил, что доведенный до меня приказ исходит ни много ни мало от самого главкома ВВС России, лишний раз подтверждал: гордиться оказанной мне честью – все равно что радоваться золотой веревке на собственном повешении.

И тем не менее я гордился. Что ни говори, а приятно, когда тебя отбирают из огромного числа пилотов как самого лучшего. Для человека, который действительно любил свою работу – а я за пять лет службы ни разу не пожалел, что связал жизнь с боевой авиацией, – это и впрямь было великим достижением.

– Не впадите в заблуждение, лейтенант, и хорошенько зарубите себе на носу: это задание только на первый взгляд кажется простым, – подчеркнул подполковник, хотя по его суровому настроению я давно догадался, что работенка предстоит не сахар. – Отнеситесь к нему со всей серьезностью. Имейте в виду: группа «Альфа-12», которой командует капитан Баграмов, отбиралась по тому же принципу, что и вы. И раз генерал Шепетов затребовал себе команду самых высококлассных специалистов, значит, он не просто перестраховывается, а рассчитывает исключительно на успех. Так что не подведите ни его, ни меня, ни капитана Баграмова, чьи приказы вам предстоит выполнять за Барьером… Ах да, вы же еще не в курсе: так наши умники-ученые назвали оболочки этих аномальных территорий, в глубь одной из которых вам предстоит проникнуть… Чертовы «пузыри»! Как будто у нас без них проблем нет!

Последние слова были произнесены Сафроновым вполголоса себе под нос и тоже свидетельствовали о многом. Если подполковник не сумел скрыть терзающее его беспокойство даже в официальной беседе с подчиненным, значит, он и впрямь сильно переживал. И за тех людей, что были отрезаны Катастрофой в районах, на которые она обрушилась, и за всех нас, кому предстояло по долгу службы прорываться в те труднодоступные края.

Сейчас Дмитрий Михайлович смотрел на меня так, будто чуял, что мы видимся с ним в последний раз. Да, он держался по-прежнему уверенно, говорил хоть и суровым, но твердым голосом, только меня подполковнику было не провести. Как и мне вряд ли удалось бы что-то от него скрыть. Мы были знакомы достаточно долго и могли замечать друг за другом любую перемену настроения, даже незначительную…

Разразившаяся три дня назад Катастрофа была объявлена глобальной уже через час после того, как телевидение пустило в эфир первые сводки о ней. А еще через час стало известно, что никто не в состоянии объяснить природу случившихся одновременно в России и Украине не то взрывов, не то ядовитых выбросов, не то вулканических извержений, не то еще какой смертоносной дряни. Впрочем, кое-что выяснилось сразу: один из очагов катаклизма вспыхнул в Чернобыле – пожалуй, самом щедром на подобные аномальные явления уголке планеты за последние шестьдесят лет. Выводы напрашивались сами собой, и были они крайне неутешительными.

Чернобыль, Крым, Новосибирск, Москва, Санкт-Петербург… Пронырливые журналисты быстро разнюхали, что эпицентрами прогремевших в них взрывов стали либо крупные научные институты, в которых велись активные исследования новых технологий и видов энергии, либо атомные электростанции. Последние являлись косвенным доказательством связи этих аварий с чернобыльской. Хотя каким путем распространилась эта необъяснимая детонация, не могли пока сказать ничего конкретного даже самые выдающиеся ученые-энергетики планеты.

Учитывая размах Катастрофы и количество жертв – пока лишь предполагаемое, но уже повергающее в ужас, – во всей стране было введено чрезвычайное положение. Ситуацию усугубляло то, что ни люди, ни техника не могли пробиться через образовавшиеся вокруг аномалий барьеры-«пузыри». Под ними царила беспросветная муть. Ее порождали миллиарды тонн пыли, поднятой в воздух при выбросах и удерживаемой над пораженными территориями все теми же барьерами.

Поначалу их сочли полусферическими. Но когда спасательные команды не сумели прорваться в зоны бедствия даже по глубоким подземным коммуникациям, все сошлись на мнении, что на самом деле «пузыри» – это сферы, уровень гравитации внутри которых чудовищно высок. Однако чуть позже ученые внесли поправку: по всем признакам, гравитация ненормальна лишь в пределах оболочки сфер, а тремя-четырьмя километрами глубже она, возможно, нормализуется.

Но как такое вообще допустимо? Что скрывает пылевая завеса? Каким путем вывести оттуда пострадавших? И реально ли наладить связь с беспилотными аппаратами воздушного наблюдения, многие из которых – те, что летали в наибольшей удаленности от эпицентров взрывов, – теоретически имели шанс уцелеть?

Вопросы, ответы на которые могли быть найдены сегодня – спустя трое суток с момента образования дьявольских «пузырей». И мне предстояло принять непосредственное участие в раскрытии их тайны, какой бы шокирующей она ни была…

Помимо этих ужасных событий, вокруг них разыгралось еще немало бед. Землетрясения, что сопровождали пять синхронных выбросов, переполошили всю Европу и половину Азии. Питер, Новосибирск, Москва… Я бывал в этих городах, и у меня в голове не укладывалась мысль, что сегодня каждый из них почти на треть лежит в руинах. Чернобыль, полуостров Казантип… В тех местах я ни разу не был, но вряд ли спокойно глядел бы на них сегодня, доведись мне там очутиться. Даже в Саратове, где базировалась наша вертолетная эскадрилья, не обошлось без разрушений и человеческих жертв. Что же тогда говорить про города, находящиеся гораздо ближе к очагам невиданных доселе катаклизмов?

Я становился еще мрачнее, когда глядел на взволнованные лица жены и дочери. И пусть Аня в свои пять лет еще толком не понимала, что стряслось, она прекрасно чувствовала нашу обеспокоенность, поэтому постоянно капризничала и плакала.

А по телевизору нескончаемым потоком шли репортажи из мест трагических событий, один другого ужаснее. Эксперты, обязанные прояснять народу сложившуюся ситуацию, похоже, сами настолько запутались в своих догадках, что зачастую и вовсе несли с экранов откровенный вздор. Такой, что даже у меня – человека хладнокровного и сдержанного – волосы вставали дыбом. Прибавьте к этому религиозную истерию и биржевую панику, что прокатились по взбудораженной стране, чья столица и два крупнейших города фактически перестали существовать. Представьте все это, и вы поймете, в каком настроении я улетал из Саратова в Москву по приказу главкома ВВС.

Вместе со мной и лично сопровождающим меня подполковником Сафроновым в брюхе военно-транспортного самолета находился и мой вертолет «Ка-85» – не новая, но вполне боеспособная «Пустельга». Я летал на ней с того самого дня, как был распределен из училища в Саратовский военный авиаотряд. И то, что мне позволили выполнять это особое задание на своей машине, вселяло в меня дополнительную уверенность.

А она была нужна мне сегодня не меньше, чем воздух. Особенно после того, как я взглянул на Москву из иллюминатора самолета и впервые узрел наяву зловещий Барьер.

На экране телевизора он тоже казался огромным, но каким-то… ненастоящим, что ли? Зато теперь от одного вида уходящего в поднебесье грязно-мутного купола меня чуть не стошнило. Настолько мощное потрясение вызывала эта чудовищная нереальность на фоне привычной мне Москвы, наблюдаемой с высоты птичьего полета.

В телевизоре Барьер был похож на этакую аккуратную половинку коричневой жемчужины, выросшей в раковине величиной с Московскую область. В действительности он выглядел, как распухший и налитый гноем титанический волдырь, готовый вот-вот лопнуть и затопить своим мерзким содержимым и без того изуродованную им столицу.

При мысли о том, что вскорости мне предстоит влететь на «Пустельге» прямо в этот отвратительный прыщ, я ощутил себя вероломно обманутым и почти беспомощным. Хорошенькую мне честь оказали, слов нет! Говорите, особое задание для лучшего из лучших? Ну-ну! Хотелось бы узнать, господа командиры, какие приказы у вас получили бы штрафники, если бы вдруг вы призвали и их на это дело.

Москва – вернее, лишь та ее часть, что не угодила под удар Катастрофы, – была запружена войсками. Мне приходилось долго вертеть головой, дабы высмотреть на улицах гражданских, не эвакуированных из столицы по тем или иным причинам. И над всей этой камуфлированной и бронированной суетой возвышался Барьер, кажущийся с земли еще более огромным и ужасающим. На его фоне даже небоскребы и барражирующие в небе вертолеты смотрелись как спички и мошки рядом с куполом астрономической обсерватории.

Мне было не по себе. Нет, конечно, я не трясся от страха, будто осиновый лист, и не впадал в панику, хотя кое-какие ее признаки все же ощущал. Терзающий меня страх был непривычен, и потому я понятия не имел, как его быстро обуздать и вернуть себе боевой настрой. Впервые в жизни я – пилот грозной бронированной машины – ощутил себя ничтожным и уязвимым. Даже в компании тысяч соратников я не являлся достойным противником для той силы, с которой намеревался воевать. И тем не менее мы собирались бросить ей вызов, рассчитывая непонятно на что.

В штабе оперативной войсковой группировки, который располагался неподалеку от Барьера и куда мы с Сафроновым прибыли на инструктаж, нас ожидали обнадеживающие новости. Стало доподлинно известно, что гравитационная аномалия вокруг всех зон Катастрофы уходит в глубь них лишь на три километра. Это выяснилось, когда гравитация в оболочках «пузырей» резко понизилась до трехкратной, а по краям она отныне превышала силу земного притяжения всего в полтора раза. Висящая в воздухе муть немного рассеялась, но все равно еще не позволяла рассмотреть, что творится под покровом оседающей пыли.

Все – и военные, и ученые – уповали на то, что Барьеры в конце концов исчезнут, и обстановка за ними нормализуется. Однако ждать, когда это произойдет, было нельзя. Их ослабление и последовавшая затем стабилизация сделала эту преграду проницаемой и для машин, и для людей. А значит, если за нею еще остались выжившие, их требовалось немедленно оттуда эвакуировать. Но сначала предстояло провести там тщательную разведку и заодно проложить для быстрого оттока пострадавших прямой, беспрепятственный коридор.

В Москве эту задачу уже вовсю выполняла группа «Альфа-12». Завалы у края Барьера были столь высоки и неприступны, что командование капитана Баграмова решило использовать для прорыва в зону бедствия один из полуразрушенных участков метро. И сейчас разведчики при поддержке метростроевцев полным ходом расчищали тоннель, заново укрепляли его стены, а также пробивали новый вход и выход из него.

– Ваша первая задача, лейтенант, будет состоять в том, чтобы преодолеть Барьер на максимальной высоте, – взялся инструктировать меня командующий операцией полковник Решетов. – Никто до вас этим еще не занимался. Но наши умники из научного отдела предполагают, что чем выше вы взлетите, тем вам будет легче пересечь область повышенной гравитации. Верна эта теория или нет, судить не берусь. Ее предстоит проверить вам. Покамест нам известно, что оборудование проходчиков и противоперегрузочные десантные скафандры наших разведчиков функционируют в аномальной зоне без сбоев. Вопросы по этому пункту плана у вас есть?

– Так точно, господин полковник, – ответил я. – Поскольку к вам уже поступили первые доклады от «Альфы-12», хотелось бы узнать, что именно ее бойцы чувствуют, переходя через аномалию. Были ли у них при перегрузке какие-либо нетипичные ощущения, галлюцинации или что-то в этом роде? Думаю, эта информация поможет мне во время полета.

– Капитан Баграмов утверждает, что при проходе через Барьер его тело утратило подвижность и будто налилось свинцом, – просветил меня Решетов. – Еще говорит, что если бы не механические усилители мускулатуры, вряд ли он и его ребята смогли бы вообще там передвигаться. Иных проблем вроде бы разведчики не испытали. Но для вас-то, пилота, троекратные перегрузки более привычны, верно? К тому же вам ведь не придется находиться в аномалии несколько часов. Пролетите опасный трехкилометровый участок, а дальше… Хм, а дальше, если я ответил на ваш вопрос, давайте перейдем ко второй вашей задаче. Сами понимаете: время нас поджимает…

Спустя час я уже сидел в кабине «Пустельги», прогревал двигатель и проводил привычную предполетную проверку бортовых систем и оружия. На душе у меня по-прежнему скребли кошки, но за последний час моя тревога не усилилась. Она стабилизировалась, подобно Барьеру, а когда я забрался в пилотское кресло и услышал приветствие виртуального штурмана, мое настроение даже чуть-чуть приподнялось.

Хороший знак. Все вокруг с ума посходили, привычная реальность рассыпается, словно песчаный замок, а в моем маленьком мирке все осталось как прежде. И голос Железной Леди – моего штурмана Марги – все так же невозмутим и по-деловому сосредоточен.

И чья только умная голова придумала давать бортовым компьютерам военных вертолетов последнего поколения голоса фригидных и властных стерв? Однако нельзя не признать: задумка удалась. В училище я постигал азы пилотирования на престарелом «Ка-52», который общался со мной хорошо поставленным, четким голосом профессионального диктора. Со временем ты попросту привыкал к его неизменно-бодрым интонациям и в итоге начинал относиться к нему, как к хорошему другу. С ним порой удавалось поболтать, на него можно было прикрикнуть или же попросту от него отмахнуться. Подобная дружба с виртуальными штурманами долго считалась в порядке вещей, пока однажды не выяснилось, что неуставное общение с техникой пагубно влияет на внимание и концентрацию пилота.

И тогда на смену нашим привычным электронным приятелям пришли Железные Леди. К ним нельзя было привыкнуть в принципе. А подружиться или, не дай бог, заигрывать с ними – и подавно. Резкие, холодные голоса штурманов нового поколения стегали вас, будто плетка, но это была именно та порка, которую принято называть воспитательной.

Если верить статистике, количество аварий, вызванных человеческим фактором, среди вертолетчиков, летающих со штурманом-стервой, снизилось втрое. Пилоты опасались сказать ей лишнее слово и стали внимательнее прислушиваться к ее рекомендациям. А она педантично фиксировала все случаи, когда вы от них отступали, и сию же минуту докладывала об этом куда следует.

«Черные ящики» остались в прошлом. Теперь диспетчеры могли при необходимости узнать обо всем, что творится в кабине пилота, как будто сами находились рядом с ним. К чести создателей Железной Леди, надо заметить, что они наделили ее не только мерзким характером и обязанностями сексота, но и недюжинным искусственным интеллектом. И если она видела, что выбранная пилотом тактика оказывалась лучше предложенной ею, то всегда без обиняков это признавала.

И пусть штурман-стерва делала это тем же невозмутимым, суровым голосом, тебя от ее похвал прямо-таки распирало от гордости. Еще бы! Ведь они тоже фиксировались где положено и благоприятно отражались на твоей профессиональной репутации. Самые дотошные и самолюбивые из нас даже вели учет услышанных в свой адрес от Леди скупых комплиментов и похвалялись ими перед сослуживцами. Я такой ерундой никогда не занимался, хотя, скажу без ложной скромности, тоже мог бы предъявить на этом состязании достойный список собственных заслуг.

– Добрый день, лейтенант, – поприветствовала меня Марга, после чего не преминула отметить: – Ваш психический настрой перед полетом вызывает у меня серьезные опасения. Я рекомендую Тольтеку снять вас с этого задания и поручить его кому-то другому.

– Ну попробуй, сними, – с легким злорадством усмехнулся я. – Только, боюсь, сегодня не твой день, и к твоему совету никто не прислушается.

– Спасибо, Марга, я тебя понял. Твоя рекомендация отклоняется. Кайман остается в строю и приступает к выполнению задания, – раздался спустя несколько секунд в наушниках голос Тольтека. Таков был позывной подполковника Сафронова, которому Решетов поручил руководить моим полетом с земли. Опять-таки затем, чтобы я чувствовал себя увереннее. Еще одно мудрое решение. Перед полетом в пугающую неизвестность командование поддерживало меня как могло. Что ж, огромное спасибо ему и на этом. Его чуткое отношение ко мне и впрямь ободряло.

Предполетная проверка прошла по плану. Слово Тольтека было для Марги весомее моего, и она без пререканий допустила меня к управлению «Пустельгой». Я в последний раз окинул взглядом мониторы и индикаторы, пристегнул ремни, после чего выждал пару секунд и доложил:

– Борт «шестнадцать» к полету готов. Повторяю: борт «шестнадцать» к полету готов.

– Борт «шестнадцать» – взлет разрешаю! – ответил Тольтек. – Повторяю: борт «шестнадцать» – взлет разрешаю… Удачи, Кайман!

– И вам удачи, Тольтек, – ответил я, поскольку осознавал: она в одинаковой мере понадобится нам обоим.

– Файл «Семья» загружен, – бесстрастно сообщила мне Железная Леди сразу, как только я получил «добро» на взлет, но еще не приступил к нему. – Третий монитор. Время проигрывания файла: восемь секунд.

– Спасибо, Марга, – поблагодарил я и перевел взгляд на указанный дисплей.

Это была моя неизменная и нерушимая традиция: просматривать перед каждым взлетом коротенький видеоролик, который я периодически обновлял по мере того, как подрастала дочка. На этой записи она и Лиза улыбались, махали мне на прощание руками и посылали воздушные поцелуи. И все. Восемь секунд – ровно столько я мог позволить себе на прощание с семьей непосредственно перед каждым вылетом. Восемь секунд, которые значили для меня намного больше, чем пятиминутный предполетный аутотренинг, коему нас обучали в училище.

Конечно, поначалу Железная Леди пыталась категорически воспротивиться моей традиции и всякий раз исправно строчила на меня рапорты. Строчила до тех пор, пока командованию это не надоело и оно не приказало Марге быть терпимее к этой маленькой слабости пилота Хомякова. Наши отцы-командиры – тоже люди, и, прежде чем занять штабные кресла, каждый из них успел налетать немало часов. И у каждого также была в то время похожая безобидная традиция или талисман. Вот они и закрывали глаза на то, что кто-то из моих боевых товарищей непременно выкуривал перед заданием сигарету, кто-то читал приносящий ему удачу стишок-заклинание, кто-то надевал на шею оберег, кто-то слушал любимую музыку, а кто-то, как я, наскоро прощался с родными.

«Мне-то что – было бы приказано» – по такому принципу работают все наши виртуальные штурманы, поэтому сегодня Марга не высказывала подобных претензий. Напротив, она даже взяла на себя обязанность демонстрировать мне в условное время нужный видеофайл, избавив меня от необходимости запускать его самому. Конечно, не потому, что она все осознала и стала чуткой – откуда вообще взяться чуткости у электронной стервы? – а из прагматических соображений, желая просто-напросто сэкономить время.

Но, как бы то ни было, говоря Марге за это спасибо, я благодарил ее совершенно искренне. А поблагодарив, досмотрел запись, затем опять же по традиции поцеловал большой палец, приложил его к монитору и лишь после этого взялся за рычаги управления…

Взлет, разворот на курс, набор высоты… Все привычно и отработано мной до автоматизма еще на тренировках в училище. Лететь всего ничего – от Жуковского до Барьера не больше тридцати километров. Как раз хватит времени на то, чтобы «Пустельга» вышла на свой динамический потолок, а я собрался с духом перед штурмом незримой преграды.

Вот она, мерзость, век бы ее не видать! Определить момент вхождения в аномалию можно только по радару, на котором загодя отмечена ее граница. Ну и по собственным ощущениям тоже. Они и впрямь примерно такие, какими описывал их капитан Баграмов. С той лишь разницей, что подо мной не твердая земля, а воздушная прослойка толщиной в шесть с половиной километров. Которая, по мере роста силы притяжения, начинает неумолимо уменьшаться, несмотря на то что соосные винты «Пустельги» рубят воздух во всю свою мощь.

Фактически сейчас мы плавно падаем. Но Железная Леди проинструктирована насчет нетипичной преграды, которую нам предстоит преодолеть, и не бьет понапрасну тревогу. Лишь деловито сообщает мне расстояние до цели, затем – до выхода из зоны высокой гравитации, а также фиксирует темпы ее колебания. Дабы поскорее проскочить опасный участок, я набираю максимальную скорость, но она начинает уменьшаться, а скорость падения, наоборот, возрастать. Вертолет тяжелеет, и я тяжелею вместе с ним. Нас тянет к земле, но мы упорно барахтаемся на пределе своих сил и потому не срываемся в пике, а продолжаем лететь в глубь Барьера.

Поскольку головокружительного маневрирования в ближайшие полминуты не предвидится, Марга рекомендует перейти на автопилот. Я подчиняюсь. Рациональное предложение. Надо действительно поберечь силы, ведь неизвестно, что меня ждет по ту сторону Барьера. Вдруг по выходе из него мне придется сразу же продемонстрировать все свое пилотское мастерство, а я так выдохнусь, что не смогу проворно манипулировать рычагами. Не хотелось бы угодить впросак из-за такой оплошности.

Внизу вроде бы просматривались какие-то объекты – кажется, это были нагромождения руин. Но сейчас я летел слишком высоко над Москвой, дабы рассмотреть на мониторах сквозь завесу пыли что-либо конкретное. А банально вертеть головой по сторонам слишком тяжело. К ней будто привязали гирю весом в полцентнера, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я даже зубами старался поменьше скрипеть от напряжения, потому что на это тоже приходилось тратить неоправданно большие усилия.

Впрочем, гравитационная пытка продлилась недолго. Вскоре нагрузка стала плавно ослабевать, равно как и скорость нашего снижения – уменьшаться. Организм, правда, к таким резким перепадам приспосабливается не столь быстро, и когда Марга докладывает, что гравитация нормализовалась, мои ноющие мышцы еще этого не чувствуют.

Дабы немного оклематься перед тем, как вновь перейти на ручное управление, я приказываю Железной Леди замедлить ход и продолжить снижение. На сей раз в нормальном режиме, а не по воле аномальной стихии. Она и так опустила нас по нисходящей траектории с шести с половиной почти до трех километров. Больше чем в два раза! Теоретические расчеты ученых оказались верны: лети мы не на «потолке», а наполовину ниже или, того хуже, – по-над крышами домов, – черта с два пересекли бы Барьер. И вот теперь я здесь, а значит, пора приступать к выполнению второго этапа моей боевой задачи.

Сначала нужно опуститься на приемлемую для ведения воздушной разведки высоту и совершить облет зоны бедствия. А уже потом отправляться к месту встречи с «Альфой-12». По прогнозам Решетова, Баграмов и его бойцы должны примерно через четверть часа ждать меня возле Курчатовского научного центра… или того, что от него осталось.

Пока я прихожу в себя после перегрузки, а Железная Леди снижает вертолет, выясняются две новости: плохая и… настолько хорошая, насколько вообще это определение применимо к ситуации, в которой я очутился.

Плохо то, что связь с Тольтеком теперь отсутствовала напрочь. Мы, конечно, не исключали ее обрыв, и никто за Барьером не ударится в панику, едва я исчезну из эфира, однако это все равно малоприятное обстоятельство.

Попытки установить контакт с Баграмовым тоже не возымели успеха. Но здесь еще не все безнадежно. В эфире сквозь треск помех пробиваются короткие обрывки переговоров между бойцами «Альфы-12», так что, вероятно, они меня тоже расслышали. А может быть, даже заметили в небе снижающуюся «Пустельгу». Как только Марга доложила, что мы пересекли Барьер, видимость снаружи определенно улучшилась.

Это и был тот благоприятный фактор, который хоть немного, но компенсировал отсутствие связи. Наверное, гравитационная аномалия была все-таки не абсолютно прозрачной. Вкупе с пылью она создавала дополнительную помеху для наблюдателей извне. А иначе как объяснить тот факт, что в зоне бедствия пылевая завеса была уже не столь плотной и позволяла увидеть, что творится внизу, с высоты даже в полкилометра? Это косвенно подтверждалось и тем, что, глядя сейчас на «забарьерный» мир, я видел его серым и размытым, словно сквозь грязное стекло. А небо надо мной было неестественно фиолетовым, как будто я и вовсе угодил на другую планету.

Ладно, некогда раздумывать об открытых мной странных оптических свойствах Барьера. Надо заниматься облетом территории и подыскивать поблизости от научного центра приемлемое место для посадки.

Я приказал Марге контролировать радиоэфир и, как только связь с «Альфой-12» станет устойчивой, немедленно оповестить Баграмова о нашем присутствии. После чего включил все внешние видеокамеры в режим записи и снова взял управление «Пустельгой» в свои руки.

Раскинувшаяся подо мной картина была удручающей и повергала в смятение. Будь я помоложе, наверняка при виде ее разразился бы в эфир потоками нецензурной брани. Да я и сейчас мог бы браниться во весь голос. Все равно никто, кроме штурмана, меня не услышит, а Марга передаст мои слова Тольтеку лишь после нашего возвращения из-за Барьера. Но я отреагировал на очередное открытие молча. Лишь до боли прикусил губу, дабы убедиться, что все увиденное мной внизу – не сон, а суровая реальность.

Даже поверхностного взгляда на эти районы столицы было достаточно, чтобы понять: подо мной уже не Москва. А что именно, лично я затруднялся сказать. И потому, что не сумел бы подобрать этому адекватное сравнение, и из-за того, что попросту не мог вымолвить сейчас ни слова.

Ходынское поле и Ленинградский проспект, над которыми я летел, можно было узнать лишь на мониторе, и то по контурным отметкам, которые штурман наложил на снятое бортовой камерой изображение. Больше половины зданий были разрушены либо частично, либо до основания. И вот ведь парадокс: эти разрушения казались гораздо более естественными, чем те строения, которые уцелели! Чтобы поверить в то, как выглядят они сегодня, мне пришлось изучить их при шестикратном увеличении. И даже после этого я все еще сомневался, что они – не мираж.

Две стоящие на Ходынке рядом высотки наклонились одна к другой так, будто были слеплены из пластилина и подтаяли на солнце. И не просто наклонились, а фактически слились воедино верхними этажами, образовав гигантскую арку.

Церковь Благовещенья в Петровском парке была аккуратно разрезана пополам, словно торт, а ее совершенно не развалившиеся половины отстояли одна от другой на добрую сотню метров.

Небоскреб Триумф-Палас выглядел целым и недеформированным – даже стекла не разбились! Но по его стенам от фундамента до шпиля все время пробегали непонятные волны. Так, будто монументальное здание не стояло на своем законном месте, а отражалось в воде.

Футбольное поле, беговая дорожка и трибуны стадиона «Динамо» каким-то немыслимым образом обратились в монолит. А он накренился в сторону проспекта под углом в сорок пять градусов, подобно гигантской овальной льдине. Причем ее нижний край провалился под землю, а верхний вздымался над ней вместе с выдранным фундаментом.

Дорожную развязку на Беговой улице теперь следовало называть не иначе как связкой. Автомобильные и пешеходные эстакады переплелись между собой в причудливый узел. Он клубком опутал дорожное покрытие, втянув в себя попутно фонарные столбы и десятки автомобилей. И более того – этот клубок шевелился, словно живой!

Сам Ленинградский проспект напоминал ныне изрядно скомканную ковровую дорожку, усыпанную сором из обломков зданий и перевернутых машин. Приглядевшись, я обнаружил, что все улицы в пределах видимости так или иначе претерпели метаморфозы. Где-то – незначительные, где-то – прямо-таки чудовищные. Весь лик западной Москвы был смят, как простыня на ложе любовников после проведенной ими бурной ночи.

И не только смят, но местами даже изодран. Посреди Тимирязевского парка протянулась с севера на юг огромная трещина длиной около километра и шириной в пару сотен метров. Точную глубину провала определить не удалось, но она была явно не меньше, чем у Большого Каньона. Вдобавок на дне разлома зловеще багровела не то кипящая лава, не то какая-то горящая токсичная дрянь. Испускаемый ею черный дым смотрелся на фоне витающей над городом пыли будто прожилки кофе в плохо перемешанных сливках.

Подобных трещин на обозримом мною пространстве виднелось не меньше полудюжины, но дымовые шлейфы от них тянулись в разных направлениях, причем иногда в совершенно противоположных. Датчики за бортом тоже фиксировали, что порывы ветра меняют курс чересчур стремительно и хаотично. А порой они и вовсе прекращались, хотя на высоте моего полета штиль был столь же редким явлением, как снег в Центральной Африке. Марга моментально реагировала на все эти воздушные выкрутасы и помогала мне удерживать вертолет ровно, но, даже несмотря на наши совместные усилия, управлять им сейчас было очень не просто.

Руины, разломы, странные кратеры, клубы пыли, тектонические сдвиги, изменившийся рельеф, необъяснимые вещи, происходящие с некоторыми объектами… Штурманские отметки в большинстве случаев не совпадали с изображением на мониторах. И чем дальше мы продвигались, тем сильнее я убеждался, что все карты западной Москвы сегодня можно с чистой совестью выбрасывать на помойку.

Через десять минут нашего патрулирования Железной Леди так и не удалось обнаружить среди руин и царящего внизу топографического хаоса ни одного выжившего. Ни человека, ни животного. Сканеры «Пустельги» были настроены на поиск биологических объектов от размеров крысы и крупнее, но мы не видели здесь даже крыс. Облетев почти четверть зоны бедствия, мы отсняли на камеры лишь ирреально-жуткие пустынные пейзажи, и только. Люди, заполонявшие эти улицы в час, когда разразилась Катастрофа, испарились бесследно. Причем, похоже, испарились в буквальном смысле, поскольку их останки мы также не наблюдали.

– Что со связью? – в нетерпении поинтересовался я у Марги, которая так и не обнадежила меня в этом плане ничем конкретным.

– Без изменений, – доложила она. – Сильные помехи на всех частотах. Судя по анализу обрывков переговоров, бойцы «Альфы-12» движутся к центру. Выживших тоже не встретили, зато наткнулись на энергетические поля и обнаружили странные растения.

– В чем именно выражается их странность? – осведомился я. После Барьера энергетическими полями меня было уже не удивить, а вот аномальные растения – это что-то новенькое.

– Не ручаюсь за точность расшифровки – данные крайне обрывочны, – ответила Железная Леди, – но, судя по всему, обнаруженные Баграмовым растения – металлические.

– Час от часу не легче! – пробормотал я. А затем, не дожидаясь напоминания штурмана, решил прекратить облет и выдвигаться к месту назначенной встречи с разведчиками. Курчатовский институт располагался вблизи от предполагаемого эпицентра катастрофы, и после всего увиденного я всерьез засомневался, найдется ли там вообще место для посадки.

Садиться на крыши уцелевших зданий было слишком опасно, а на земле пригодные для этого пятачки попадались не везде. Да и те, что попадались, могли таить в себе немалую угрозу. Пролетая над расположенной неподалеку от Ходынки ТЭЦ, я обратил внимание, что одна из ее труб не развалилась, а накренилась и погрузилась наполовину в бетон, как будто тот размяк под ней, а потом вновь затвердел. Не хватало еще «Пустельге» угодить в подобную аномалию и увязнуть в ней шасси, как мухе в варенье. Будем надеяться, что «Альфа» к моменту моего появления успеет подыскать мне безопасный участок для приземления и обозначить его сигнальными маяками.

Третьей моей задачей было взять у Баграмова все отснятые им материалы и собранные для анализа образцы, присовокупить их к своим видеозаписям и, вернувшись обратно, предоставить все это полковнику Решетову. Обнадеживать его было нечем, кроме разве что самого факта переправки наших отчетов через Барьер. Но в настоящий момент об этом говорить еще рановато. Да, мне и «Альфе» удалось сюда проникнуть, но гораздо большей победой для нас станет, если мы сможем без потерь отсюда выбраться.

– Внимание, лейтенант: возле научного центра «Курчатовский» замечено движение! – внезапно оживилась Марга. – Множество механических объектов. Судя по очертаниям – гражданская и военная техника. Движется во все стороны от предполагаемого эпицентра катастрофы. Вокруг него зафиксированы также множественные энергетические возмущения неизвестной природы. Количество первых и вторых неизменно возрастает.

– Откуда они берутся и кто ими управляет? – стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

– Согласно полученным мной данным, техника появляется прямо из смерча, – невозмутимо уточнила Железная Леди. – Кто ею управляет – пока неизвестно. Ни люди, ни иные биологические объекты в радиусе нашего поиска по-прежнему не обнаружены… Виновата: обнаружены! Вижу группу Баграмова в полном составе. Отмечаю их местонахождение на схеме.

Монитор, что демонстрировал рисуемую штурманом на ходу, актуальную карту этих районов, отразил несколько новых отметок – скопление ярко-оранжевых пикселей, коих до сей минуты там не наблюдалось. В сравнении с расползающейся из очерченного пунктиром круга лавиной более крупных, синих точек, засевшие неподалеку от Курчатника разведчики выглядели в своем виртуальном отображении щепоткой соли рядом с пригоршней риса. И зерен в ней с каждой секундой становилось все больше и больше. Вот только откуда они сыпались, было решительно непонятно.

Я заметил смерч еще до того, как Марга о нем упомянула. На территории института действительно вращался маленький торнадо. Однако походил он пусть на сильное, но вполне обычное завихрение воздуха. Я не придал ему особого значения на фоне иных причуд здешнего ветра, лишь отметил, что при снижении надо будет держаться от того места подальше. Но теперь, когда это атмосферное явление вдруг разродилось столь нетипичными «осадками», все мое внимание было отныне привлечено лишь к нему.

Институт окружали сплошные руины, но сам он непостижимым образом уцелел, хотя вряд ли его корпуса обладали устойчивостью египетских пирамид. Ныне они и прилегающая к ним территория находились на дне глубокого кратера, в самой нижней его точке. Края и склоны кратера были усеяны разновеликими обломками, среди которых попадались и целые здания, либо поваленные набок, либо и вовсе торчащие вверх фундаментом.

Очевидно, они стали жертвой той же аномальной силы, которая обратила в монолит и целиком выворотила из земли стадион «Динамо». Некоторые постройки были при этом причудливо искривлены, подобно тем «пластилиновым» высоткам на Ходынском поле. На боку одного из таких странных упавших домов и расположилась над кратером, как на трибуне, «Альфа». Баграмов со товарищи также наверняка видели грохочущую орду выползающей из смерча техники и потому не спешили выступать ей навстречу.

Этот железный марш действительно не поддавался никакому логическому объяснению. И чем ближе я подлетал, тем больше недоумевал. Чудеса, которые мы уже успели задокументировать, можно было списать на происки неизвестной стихии, свирепствующей внутри Барьера. Чудовищная по размаху и последствиям, но в целом вполне объяснимая ситуация: физики утратили контроль над своими безумными экспериментами и ненароком выпустили на волю энергию невиданной мощи. Но с какой тогда позиции – научной или мистической – рассматривать смерч, извергающий из своей воронки десятки единиц гражданской и боевой техники?

И не простой техники. Мало того, что все водительские кабины, в которые мне удалось заглянуть с высоты, оказались пустыми, так еще и вид у этих грузовиков, тракторов и танков был такой, словно их побросали в доменный котел на переплавку, но они каким-то образом оттуда выбрались. Причем не сразу, а после того, как малость оплавились и растеряли свои привычные очертания.

А некоторая бронетехника была и вовсе знакома мне лишь по историческим кинохроникам второй половины двадцатого века. Эти-то «динозавры» откуда взялись? На них ведь, помнится, тогда ни автопилотов, ни даже примитивных бортовых компьютеров не было! И тем не менее дюжина допотопных броневиков и танков двигалась сейчас бок о бок со своими нынешними собратьями… или, вернее, потомками. Причем двигалась, не выпуская в атмосферу сизый солярный дым и вообще, кажется, не рыча моторами.

Вместо завесы выхлопных газов, что должна была окутывать стальную армаду, над нею сверкали пучки молний. Они постоянно перескакивали с одной машины на другую, оплетая их сетью зигзагообразных всполохов. Вдобавок к этому между колесными и гусеничными монстрами метались загадочные синие сгустки, тоже похожие на молнии, только шаровые. Становилось понятно, что за сила изуродовала, а теперь гонит вперед эту технику и управляет ею. Неясно только, откуда эта армада появляется. То, что не из воздуха и не из институтских подвалов, очевидно. Неужто прямиком из машинного ада, если предположить, что такой все же существует?

Камеры «Пустельги» тщательно записывали все творящееся вокруг смерча, и я уже представлял, какой переполох вызовет мой репортаж в штабе генерала Шепетова.

– Марга, срочно наладь связь с «Альфой»! – потребовал я. Наши планы менялись. Возле разведчиков не наблюдалось ни одного пригодного для посадки пятачка, и мне требовалось оперативно перенаправить группу Баграмова севернее. Туда, где прежде была площадь академика Курчатова и где сегодня у меня имелся шанс благополучно приземлиться.

– Связь полностью отсутствует, – категорично отрезала Железная Леди. – Сильные энергетические возмущения по всему кратеру. Предлагаю зависнуть над позицией «Альфы-12» и с помощью лазерной пушки выжечь для капитана Баграмова послание на стене соседних развалин.

– Хорошая мысль. Так и сделаем, – поддержал я предложение штурмана и развернул вертолет в сторону оранжевых отметок на карте. Даже если разведчики решат прервать рейд и отступить к прорытому ими тоннелю, надо в любом случае забрать у них отчеты и образцы, ведь я вернусь на базу гораздо раньше. И сразу подниму по тревоге всю окружающую Барьер военную группировку. Одному лишь машинному дьяволу ведомо, куда движется этот нескончаемый поток опутанных молниями железных страхолюдин.

Однако до выжигания послания дело так и не дошло. Мы еще не подлетели к занятой «Альфой» позиции, как стряслось нечто ужасное. Не успел я глазом моргнуть, как лежащая на боку искривленная высотка, на которой расположились разведчики, взяла и рассыпалась в крошево. И явно неспроста. За миг до этого в ее сторону пронеслось нечто яркое и стремительное – судя по всему, одна из шаровых молний. И вот внизу передо мной вместо нависающего над кратером искусственного утеса катится по склону огромная осыпь. Катится, вздымает вверх густые клубы пыли и увлекает за собой Баграмова и всю его команду. Оранжевые точки на карте дружно устремляются навстречу синим, и все до единой пропадают из зоны действия вертолетного сканера.

Возможно, Баграмов нарочно выбрал такую позицию, поскольку рассудил, что если здание не развалилось при падении, то из него получится надежная опора. Капитан прогадал. И от меня сейчас, как назло, нет никакого проку. Связь с внешним миром отсутствует, а «Пустельга» – не спасательный вертолет, а одноместная боевая машина. Оставалась одна надежда на скафандры разведчиков, чья механическая мускулатура могла помочь им выбраться из-под завалов самостоятельно.

Все, чем я мог помочь «Альфе», это лишь попытаться сдержать движущуюся ей навстречу армаду. Расстреляв первые ряды обезумевшей техники, я создам в этом секторе кратера затор и не позволю танкам и грузовикам въехать на осыпь, под которой погребены разведчики. Ну а им, если они не лишились при падении сознания, придется вызволять себя изо всех сил. Максимум четверть часа – вот сколько времени у них есть. Когда у меня иссякнут боеприпасы, затору не простоять под таким натиском долго.

Бить противника требовалось как можно дальше от осыпи. Радиус поражения плазменной ракеты довольно велик, и в него мог угодить невзначай любой выбравшийся из-под завала разведчик. Я активировал бортовое вооружение и, снизившись до уровня кратерного края, медленно повел «Пустельгу» в сторону институтских корпусов. Еще пара секунд, и внизу разразится такой огненный хаос, что он затмит даже смерч. 30-миллиметровая импульсная пушка, лазерная установка и дюжина ракет разнесут немало танков и бронемашин, а гражданской техники и того больше…

– Тревога! Аномальная активность резко усиливается! – предостерегла Марга за миг до того, как торнадо мощным скачком увеличился в размерах и стал вдвое толще. Техника у его подножия утонула в потоке энергетических всполохов, а шаровые молнии заметались над ней, как стаи огромных светляков.

Стиснув зубы, я откинул пальцем с кнопки ракетного запуска предохранительный колпачок и дал залп по первым рядам агрессивной армады. Однако, прежде чем ракеты достигли цели, им навстречу опять же из смерча вырвалось что-то темное, бесформенное и быстрое. Издали оно походило на крупную стаю стрижей или облако несущегося по ветру дыма. Шарахнувшись в сторону, черное нечто легко увернулось от моего выстрела и устремилось прямиком к «Пустельге».

Почуяв неладное, я резко направил машину влево, уходя с линии атаки. Внизу полыхнули две плазменные вспышки. По расчетам, они должны были изжарить не только впередиидущий транспорт, но и внезапно нарисовавшуюся над ним неведомую летучую угрозу. Заложив крутой вираж, вертолет прочертил в воздухе круг и снова развернулся носом к смерчу.

Черной дряни у меня на пути не было. Ага, сгорела, стало быть! Что ж, туда ей и дорога. Нет времени на изучение этого загадочного противника. Все необходимое я уже выяснил: он быстр, но уязвим для плазмы, а значит, чем его бить, теперь понятно. И если из смерча выскочит еще одна подобная тварь, ей также несдобровать.

Тварь возникла не из смерча, а из воздуха, да еще аккурат перед самым носом у «Пустельги». Причем, судя по всему, это был не новый враг, а тот же самый, ничуть не пострадавший от сверхвысокой температуры. И едва он дотянулся своими мерцающими щупальцами до вертолета, как моя песенка была спета.

Вблизи существо непонятного происхождения выглядело так же, как до этого издалека – то есть фактически никак, – разве что размеры черного сгустка увеличились до размеров «Пустельги». Армированные стекла кабины покрылись трещинами, а затем вылетели из пазов, хотя предел их прочности был рассчитан на попадание импульсного снаряда. Предупреждение Марги оборвалось на полуслове, поскольку вся штурманская электроника разом вышла из строя, а мониторы зарябили сплошными помехами. Турбина заработала вразнос, загрохотала, окуталась пламенем и начала рассыпаться на части. Вертолет принялся рыскать из стороны в сторону, напрочь отказываясь подчиняться управлению, один из винтов заклинило, и он оторвался, а в кабине завоняло гарью.

Вот и весь последний бой одного из лучших вертолетчиков армии! Бой, который закончился, не успев даже толком начаться! Я часто гадал, каким он будет, если мне доведется погибнуть на боевом посту, но никогда не предполагал, что это произойдет настолько быстро! И погеройствовать напоследок не успел. Обидно – не то слово!

– Кайман – Альфе! Кайман – Альфе! Нахожусь под ударом! Повреждения критические! – прокричал я в эфир, надеясь неизвестно на что. Впрочем, выбор у меня был невелик: или попросту орать от страха как дурак, или делать это так, сохранив хотя бы каплю достоинства. – Теряю высоту! Падаю! Катапультируюсь!

Последнее, что я предпринял, прежде чем рванул рычаг катапульты, это выпустил по смерчу еще две ракеты, благо вооружение пока функционировало. Мне придется приземляться прямо на опутанную молниями армаду. Заведомо гиблое дело. Но пусть подо мной станет хотя бы на десяток-другой врагов меньше – какое-никакое, а утешение. Пока я буду опускаться на парашюте, воздух внизу остынет, и, кто знает, может, мне еще повезет выбежать из кратера до того, как меня настигнут механические чудовища.

Лопасти уцелевшего винта отстреливаются, лишенная стекол крышка кабины – тоже, а вслед за ней вместе с креслом вылетаю я. Вновь тело терзают чудовищные перегрузки, и пока надо мной не раскрывается парашют, меня крутит и вертит в воздухе похлеще, чем на тренировочной центрифуге. И когда обезумевший мир перестает мельтешить перед глазами и вновь принимает нормальное положение, я вижу все, что творится сейчас подо мной.

Вижу нечетко – голова после стремительного взлета и кувыркания идет кругом, – но и так понятно, какая судьба постигла мой вертолет. Его взрыв сливается с плазменными вспышками ракет, а разваливающийся на куски корпус камнем падает в бушующее внизу пламя. Я тоже опускаюсь в него, и оборвись сейчас мой парашют, еще успею перед тем, как разбиться, хорошенько прожариться. Но, хвала конструкторам «Пустельги», парашют, комбез и шлем выдерживают ударившую снизу волну жара и не дают мне обратиться в угли. Я лишь обжигаю руки, но в моем положении это не самая страшная неприятность.

Далеко не самая страшная.

Я готовлюсь к жесткой посадке и заодно стараюсь высмотреть сверху путь, по которому мне предстоит выбираться из кратера, когда сзади налетает упругая волна воздуха. Я начинаю раскачиваться на парашюте и пытаюсь поспешно выровнять снижение, еще не ведая, что до земли мне уже не долететь. Едва болтанку удается унять, как я попадаю в новый поток воздушной стихии, на сей раз более мощный и увлекающий меня в противоположном направлении.

Иными словами, прямиком в торнадо.

Я не в силах ни пошевелиться, ни закричать от страха. Воронка стала еще огромнее и чудовищнее (видимо, это ее резкое увеличение вызвало первый, короткий порыв ветра), и теперь ее серая поверхность вращается практически рядом со мной. Совладать с центростремительным притяжением смерча невозможно. Оно настолько неудержимо, что даже отстегни я ремни и вывались из кресла, ураганный ветер все равно, как пушинку, унесет меня в этот мутный, грязный поток.

А может, это вовсе и не ветер? Такое ощущение, будто сам Всевышний Творец взял свою колоссальную кисть и сейчас размазывал ею эту часть мира так, как художник размазывает на палитре краски, когда смешивает их. И что ожидает меня – ничтожную капельку, – когда я вольюсь в состав божественного замеса? Вряд ли что-то хорошее. Скорее всего, моя участь окажется такой же, как участь прочих бесследно сгинувших здесь людей.

Все кончено. Еще мгновенье, и смерч попросту слизнет меня и отправит в свою вращающуюся утробу. Или будто наждаком разотрет в ничто миллиардами раскрученных им частиц пыли. Наверное, мне суждено претерпеть самую жуткую боль из тех, какие я только испытывал в жизни. Такую боль, от которой я, прежде чем умереть, наверняка успею сойти с ума. Даже произойди все мгновенно, половину последнего мига своего существования я проживу безумцем. Хотя где гарантии, что я им уже не стал? От всего увиденного мною сегодня это было бы вполне простительно.

Я смотрел не моргая на неумолимо приближающуюся стену торнадо, а он – кто бы мог подумать! – в это время пристально следил за мной! Сначала одним глазом, потом двумя, еще через секунду – тремя, вскоре – четырьмя… А когда я на бешеной скорости влетел в мутную бездну, она таращилась на меня семью сверкающими, как маленькие солнца, глазами. И не просто равнодушно взирала, а присматривалась. Глаза бездны надвигались, и я был заворожен их феерическим блеском настолько, что даже позабыл о близкой смерти.

Зато она такой забывчивостью не страдала. И когда семь ярко светящихся одинаковых объектов стремительно подлетели и врезались в меня, как раскаленная картечь, я понял, что никакие это не глаза, а…

Нет, пожалуй, вру: вряд ли в тот момент я вообще успел что-либо понять. Боль, к которой я тщательно готовился, наконец-то меня настигла. Она и впрямь оказалась чертовски сильной, но я, однако, не сошел от нее с ума. Почему? Да потому, что взял и сразу же умер.

И все.

А когда спустя месяц воскрес, это был уже не я. И мир, который теперь отражался в моем алмазном глазу, был не тем миром, какой я когда-то любил. Он изменился и в скором времени собирался повторно меня убить. На сей раз – окончательно и бесповоротно. И у него имелась на то достаточно веская причина.

Вернее, семь причин, каждая из которых подписывала мне заочный смертный приговор без права на обжалование и отсрочку. Словно отъявленному серийному убийце. С одной лишь разницей: до той поры я еще никого не убил и даже в мыслях подобного не держал. Но от судьбы, как видно, не уйдешь, и раз уж она вынесла мне такой суровый вердикт, значит, была убеждена, что вскорости я его заслужу.

Как в воду глядела…

Впрочем, эта часть моей биографии – тема для отдельного и тоже не слишком веселого рассказа. И если у меня будет настроение поведать его вам, я непременно это сделаю. Но не сейчас, ибо хватит с меня на сегодня душераздирающих воспоминаний…

Глава 5

Гранитный лик генерала Карбышева взирал на нас с Жориком так, словно мы, проходя мимо, невзначай отвлекли легендарного героя Второй мировой от его мрачных раздумий. О чем, хотелось бы знать, он размышлял последние шесть лет? Монумент Карбышева, все еще стоящий на бывшем одноименном бульваре, ныне являл собой то же воплощение стойкости, какую сам генерал демонстрировал, будучи пленником фашистского концлагеря. Асфальт вокруг памятника был изрыт стальными гусеницами и конечностями биомехов; они же выдрали и переломали в щепки все бульварные деревья, но памятник и по сию пору оставался нетронутым. На нем даже не наблюдалось ни единой выбоины – так, словно боты, носороги и бронезавры поголовно страшились сурового генеральского взора и объезжали монумент стороной.

Мы тоже не собирались задерживаться здесь надолго. Удрав от Ипата, я хотел было рвануть к «тамбуру», но потом смекнул, что совершу тем самым большую глупость. Обуздавший дракона мнемотехник в первую очередь тоже двинет туда, поскольку решит, что, огребши в Курчатнике кучу неприятностей, я попытаюсь поспешно слинять из этой локации. Прорваться к воронке гиперпространственного тоннеля с ходу у меня однозначно не выйдет. Солнце опять скрылось за тучу, а вокруг «тамбура» постоянно ошивается технос и полным-полно ловушек. Мне так и так придется быть начеку и выгадывать удачный момент для телепортации. За это время Ипат и его дрессированный дракончик успеют добраться до института, и, если я еще буду там, им не составит труда на пару меня отыскать.

Вот я и решил повременить с бегством и двинуть к «тамбуру» окольным путем. Это тоже было рискованно, но так я имел больше шансов разминуться с узловиками. Они, а не биомехи или другие сталкеры являлись теперь нашими первейшими врагами. Прочих я также опасался, но они по крайней мере не искали сейчас встречи со мной. А в Зоне это обстоятельство уже само по себе давало мне преимущество.

Брат Георгий, коему было велено заткнуться, как только мы сошли с моста, беспрекословно следовал моему совету и молча бежал за мной сначала на восток, а затем, когда мы достигли бульвара, – на север. Я не раз порывался прогнать навязавшегося на мою голову попутчика и скрыться от него среди руин здешних многоэтажек, однако так этого и не сделал. Меня мучило любопытство, какого рожна Дюймовый вдруг поперся мне на выручку, да еще не побоялся заманить на мост дракона. Но, поскольку в эти минуты нам было не до разговоров, приходилось мириться с обществом Жорика и с теми неудобствами, какие оно мне доставляло.

Лабиринты вытоптанных дворов между однотипными, полуразвалившимися многоэтажками вполне подходили для того, чтобы в них затеряться. Мы отмахали без остановок довольно приличное расстояние и при этом не наткнулись ни на одну живую или биомеханическую душу. Везение? Безусловно. Но здесь оно, как правило, весьма скоротечно. И теперь с каждым пройденным нами шагом вероятность встретить потенциального противника неуклонно возрастала.

Дабы этого не допустить, я решил больше не искушать судьбу и устроил себе передышку. Да, только себе. Самочувствие брата Георгия меня не особо тревожило, хотя после нашей резвой пробежки он нуждался в отдыхе куда больше, чем я. Мне и так приходилось из-за этого увальня бежать в полтора раза медленнее, чем обычно, и иных поблажек я ему оказывать не намеревался. А отстанет – его проблема. Я его за собой силком не тащу. Решил затесаться в компанию к Мангусту, будь готов к веселой жизни, наполненной круглосуточными погонями и прочими острыми ощущениями.

А еще к тому, что я – законченный параноик и никому теперь не доверяю в полной мере. Какие бы огромные и неоценимые услуги вы мне ни оказали, мои алмазы с лихвой компенсируют любые затраты, на которые вы пошли, чтобы заслужить мое доверие. Даже если ради этого вам пришлось предавать и убивать своих братьев.

Слышали небось избитую истину, гласящую, что богатство портит человека? Так вот, человека, чьи сокровища приходится буквально вырезать ножом у него из тела, богатство не просто портит, а жутко уродует. И физически, и морально. Причем в последнем случае уродство выходит еще страшнее, чем в первом. И стоит мне только заподозрить, что Дюймовый лишь косит под наивного дурня, а в действительности ведет со мной хитрую игру и роет под меня яму, я сам без колебаний живьем закопаю его в первой же попавшейся канаве.

Сомневаетесь? А зря. Прецеденты имеются. Не все предыдущие охотники за моими алмазами вели себя как мнемотехник Ипат. Кое-кто пытался действовать исподволь, пряча свои коварные помыслы за маской дружелюбия. Таких лицемеров я карал с особым удовольствием и с той же улыбкой на лице, на какую они до этого пытались меня купить.

Ну ладно, не буду больше изображать перед вами хронического злыдня, а лучше дам вам бесплатный совет на будущее. От признанного, так сказать, специалиста по экстремальному выживанию в Пятизонье. Хотите как можно лучше спрятаться в нем от вражеских глаз – прячьтесь в тех местах, где вы будете чувствовать наибольшее неудобство. Не любите замкнутое пространство – забивайтесь в самые тесные щели, где едва можно дышать. Боитесь высоты – карабкайтесь на верхние этажи полуразрушенных зданий, туда, где все шатается и дрожит под порывами ветра, а голова идет кругом при одном мимолетном взгляде вниз. Испытываете неприязнь к металлорастениям – лезьте, презрев брезгливость, в самую гущу зарослей автонов и хоронитесь там столько, сколько потребуется.

Короче говоря, люто возненавидьте выбранное вами убежище еще до того, как в нем очутитесь.

Зачем это нужно, спросите вы, ведь в здешних краях полным-полно иных потенциальных укрытий, более комфортных и привлекательных. А затем, чтобы вы не отлеживались в них, как медведи в берлогах, а ежесекундно пребывали начеку. Ощущение постоянного дискомфорта способствует этому, как никакое другое. Второе же преимущество спартанских пряток кроется в том, что в девяти случаях из десяти ваши враги-сталкеры станут сначала разыскивать вас именно во всех потенциальных укрытиях – таких, какими они сами не побрезговали бы воспользоваться.

Непреложное свойство человеческой психологии – стремление к наибольшему комфорту даже в минуты крайней опасности. Эта слабость присуща не только новичкам, но и многоопытным сталкерам, большинство из которых о ней и не подозревает. И лишь затравленные обитатели Зоны вроде меня давно избавились от привычки к комфорту, научившись, когда это требуется, обходиться вообще без удобств, даже самых минимальных. За счет чего и прослыли неуловимыми, хотя на самом деле это было, разумеется, далеко не так.

Стуча зубами от страха, Жорик пробирался за мной в глубь расколотой от крыши до фундамента и покрытой огромными трещинами высотки. Рядом с ней, казалось, стоило лишь чихнуть, и она вмиг развалится и превратится в курган, которых в Москве и в других локациях Зоны насчитывались тысячи. Ни один нормальный сталкер не сунется в этот дом, засыпанный вдобавок изнутри обломками обвалившихся стен и перекрытий. Тем паче, когда поблизости есть еще три подобных здания, гораздо более устойчивых на вид.

Ну так то ж нормальные сталкеры, а поскольку я к ним не принадлежу, стало быть, и спрос с меня невелик. Вскарабкавшись по грудам обломков на самую вершину кручи – это была провалившаяся внутрь здания крыша, – я уселся на упавшую бетонную балку, прислонился к растрескавшейся стене и стал дожидаться Жорика. Отстав от меня при восхождении, он сопел, матерился сквозь зубы, но упорно лез вверх. И явно догадывался, что я нарочно загнал его сюда, дабы поскорее отвадить от желания идти за мной по пятам.

– Итак, брат Георгий, давай, рассказывай, какого хрена ты побежал на мост. Особенно после того, как тебе внятно объяснили, что будет, если ты от меня не отвяжешься, – потребовал я, едва энергик достиг вершины завала и, обессиленный, плюхнулся рядом с балкой, на которой я расселся.

– Так это… вы ж меня спасли… от гранаты… вот и я решил… тоже вам помочь, – ответил запыхавшийся Дюймовый, отстегивая от пояса фляжку с водой. – Это ж… по-сталкерски… разве нет?

– По-сталкерски, – не стал отрицать я. – Вот только с чего ты взял, что мне позарез понадобилась помощь? А особенно твоя, прости Господи?

Жорик открыл было рот, чтобы вновь пуститься в оправдания, но я жестом велел ему замолкнуть, ибо наперед знал все, чем он мне возразит.

– Чтобы прикончить Ипата, мне оставалось лишь прицелиться и спустить курок, – заметил я с укоризной. – Один-единственный выстрел, и все мои, а также твои насущные проблемы были бы сейчас решены! И тут появляешься ты со своим биомехом и ломаешь к чертям собачьим всю мою стратегию. И хуже того – спасаешь от смерти совершенно не того парня, вынуждая меня оставить мнемотехника в живых!.. Где ты встретил этого дракона? Не успел отделаться от одной напасти, как тут же носишься наперегонки с другой, да еще такой свирепой!

– Да я ее, в общем-то, и не искал, – хлебнув водички и утерев губы, пожал плечами сталкер. – Дракон прилетел откуда-то с юга и завис над ледовым дворцом… ну, знаете, то здание в бывшем спорткомплексе, которое на рваную фуражку похоже? Я подумал, что биомех идет на посадку, но он вместо этого на одном месте в воздухе крутиться начал. Такое впечатление, будто высматривал кого-то на крыше или внутри дворца. Там сверху такая дырища, что туда не один, а целых три дракона разом влететь могут.

– Вот оно как? – неподдельно удивился я. Разумеется, мой интерес вызвала не дырявая крыша катка, а странное поведение летающего монстра. – Любопытно… Значит, говоришь, дракон летел-летел и вдруг ни с того ни с сего завис над дворцом?

– Ага. Точно так все и было, – вновь подтвердил Дюймовый. – Я в этот момент как раз из укрытия высунулся, глядь: ни хрена себе – драконище! Да еще редкой породы! Я такого в Зоне раньше и не встречал!

– А сколько всего драконов ты на своем веку повидал? – с ухмылкой осведомился я.

– Считая этого, то… двух, – признался рыцарь-ренегат. И со смущением добавил: – Правда, мой первый дракон, когда я с ним столкнулся, был уже подбит… Но если бы я в тот день тоже в дозоре шел, а не с основным отрядом, непременно в расстреле этой твари поучаствовал бы. А возможно, даже в самое «Сердце Зверя» попал бы – почему нет? Вы не подумайте, Геннадий Валерьич, я на самом деле метко стреляю.

– Так и быть, поверю на слово, – отмахнулся я от безоружного стрелка. После чего вернул его к теме: – Ну ладно, увидел ты дракона, а потом-то что было?

– Потом?.. А что потом? Потом мы с братьями на фоне подбитого монстра сфотографировались и дальше пошли…

– О, Господи! – Я всплеснул руками и в притворной мольбе возвел очи к небу. Воистину, теперь я понимал, какая гора свалилась у Ипата с плеч, когда он отправил сего нерадивого отрока на убой! – Да плевать мне на твоего первого дракона, Жорик, пусть даже ты его в одиночку голыми руками удавил! Я тебя про сегодняшнего летающего биомеха спрашиваю, неужели не ясно?

– А-а-а, – обиженно протянул брат Георгий. – Так бы сразу и сказали, а то сами меня сначала путаете, а потом крайним выставляете… Ну, короче, я, как этого дракона увидел, сразу подумал: из всех сталкеров, с кем я знаком, такую тварь, пожалуй, только Ипату под силу укротить. А затем на мост глянул – мать честная! Тросы рвутся, арка качается, пули по ней звенят… Короче говоря, смекаю, Геннадий Валерьич, что встряли вы по-крупному и сами из этой переделки ни в жизнь не выпутаетесь…

– И откуда, скажи на милость, ты знаешь, какие переделки для меня серьезные, а какие – шуточные?! – Вот ведь оказия: теперь настал и мой черед почувствовать себя уязвленным! – Да будет тебе известно, юноша, что по пятибалльной шкале моего личного дерьмометра нынешняя заваруха на мосту едва тянула на троечку! Из подобных неприятностей я всегда выхожу не только без посторонней помощи, но и почти не вспотев! Тоже мне задача: объегорить пятерых узловиков! У сказочного колобка с зайцем и то проблем было больше, чем у меня – с твоими бывшими братьями!

Конечно, я нагло бравировал, преуменьшая серьезность стычки с Ипатом. Мечась, будто ошалелый, по Живописному мосту, я отнюдь не отказался бы привлечь на свою сторону пару-тройку надежных соратников. То, что такой добрый самаритянин вообще отыскался, являло собой редкостное, практически библейское чудо. Однако, как стало теперь понятно, не все ниспосланные нам свыше чудеса могут быть благими. Особенно если за их исполнение берутся такие «чудотворцы», как Жорик Дюймовый.

– Я тоже не вчера родился, Геннадий Валерьич, – возразил он в ответ на мое бахвальство. – К тому же неплохо знаю Ипата и его команду. Может, вы и впрямь такой крутой, как говорите, только они – совсем не троечники, клянусь. Вот я и решил, что отвлеку от вас мнемотехника, а с остальными врагами вы сами как-нибудь разберетесь. Собрал немного энергии – всю, какая на тот момент в имплантах накопилась, – и пульнул по биомеху «шаровухой». Слабенькая она получилась, но, чтобы раздразнить дракона, и такая сойдет. А пока она летела, я из канавы выскочил да и задал деру. В жизни, наверное, так не бегал. Боялся, что тварь меня раньше настигнет, чем я ее к Ипату приведу. Но нет – все правильно рассчитал. Стратегически безупречно. Почти до секунды. И это вы отрицать не посмеете – сами видели!

– Еще как посмею, стратег ты недоделанный! – хохотнул я. – Нет, вы гляньте на него: расчеты он производил! Траектории на бегу вычислял и квадратные корни в уме извлекал! Так бы сразу и сказал, мол, крупно подфартило мне, Геннадий Валерьич! Так подфартило, что аж сам диву даюсь, как это вдруг получилось! Я знаю тебя от силы полтора часа, Жорик, но уже убедился: ты и стратегия – вещи столь же несовместные, как молоко и огурцы.

– Ну да… не без этого… Не спорю: мне на самом деле немного повезло. Только везение, оно ведь тоже в мои расчеты входило, а не с бухты-барахты свалилось. – Дюймовый насупился, глотнул еще воды и, завернув на фляжке пробку, продолжил: – И все равно, согласитесь, идея была хорошая. Отчаянная, но хорошая. И если бы вам действительно пришлось на мосту тяжко, вы бы мне сейчас спасибо сказали, а не насмехались надо мной, будто я и впрямь дурень какой-то.

– Больше всего, Георгий Осипович, я боюсь, что ты – не дурень, вот в чем проблема, – признался я, на сей раз безо всяких шуток. – С дурня у меня взятки гладки, но с косящего под него артиста спрошу по всей строгости. Это я тебя заранее предупреждаю перед тем, как ты мне всю подноготную выложишь.

– Какую еще подноготную? – насторожился сталкер и отодвинулся от меня подальше.

– Ту самую, из-за которой ты внезапно воспылал героизмом и даже рискнул жизнью ради того, чтобы набиться ко мне в друзья…

Нет, я, конечно, не исключал, что отторгнутый братьями по Ордену неопытный сталкер хотел заручиться моей дружбой просто от безысходности, не имея за душой никаких черных помыслов. Однако сами понимаете, что параноик вроде меня будет рассматривать подобный вариант лишь в последнюю очередь. То есть уже тогда, когда ищущий моей дружбы человек укрепится во мнении, что она ему даром не нужна. И в том, что он крупно ошибся, решив подружиться с такой мнительной сволочью, как Алмазный Мангуст.

Вот только в случае с Жориком моя интуиция, похоже, не лгала. Чересчур серьезному риску подверг он себя на мосту, чтобы это выглядело лишь оказанием мне ответной услуги. Скорее походило на то, что, пока парень хоронился под плитой, его осенила некая гениальная, по его мнению, идея. Но для ее реализации Георгию непременно был нужен напарник. А кто еще способен помочь отколовшемуся от братства ренегату, если не такой же отщепенец, как он?

Тут простофиля Дюймовый мыслил правильным курсом и даже выказал кое-какие задатки психолога. Так что если он открыто признается мне в чем-то подобном, будем считать, что я его раскусил и опять помиловал. А станет юлить и упорствовать – что ж, юноша, не обессудь. Нечего было, не имея крыльев, сначала взбираться со мной на верхотуру, а потом гневить меня, вешая лапшу на уши.

– Ладно, Геннадий Валерьич, уговорили, – молвил Жорик после тяжкого вздоха. – Раз мы с вами теперь друзья и столько приключений вместе пережили, значит, и впрямь, какие отныне между нами могут быть секреты…

– Эй-эй, попридержи коней, парень! – встрепенулся я. – Какие такие друзья? Где ты тут видишь друзей? Не ты ли, помнится, еще недавно охотился за моим скальпом и шарахал в меня молниями?

– Много воды утекло с тех пор, – резюмировал Жорик, напустив на себя глубокомысленный вид. – Очень много. Нельзя нам с вами дважды войти в одну и ту же реку…

– Это было полтора часа назад! И только мне решать, входить с тобой в реку или утопить тебя в ней, – уточнил я и сунул философу под нос кулак. – Ты мне зубы не заговаривай! А ну отвечай, что за блажь втемяшилась тебе в голову, после чего ты забыл про мое предупреждение и побежал за мной вдогонку! Признавайся, или я за себя не ручаюсь!

– Энергетическая Чаша! – выпалил Дюймовый. – Вот о чем я хотел с вами потолковать.

– Да неужели? – хмыкнул я. Надо признать, ответ самозваного товарища меня слегка огорошил. – И что же любопытного ты хотел поведать мне об Энергетической Чаше, чего нет в общеизвестной сталкерской легенде?

– Я знаю, где она находится! – повторно огорошил меня брат Георгий. Правда, теперь я не столько удивился, сколько разозлился. Выдай мне подобное откровение, к примеру, Мерлин, Механик или даже Командор с Ипатом, я бы им еще поверил. Как поверил бы любому сталкеру, чей авторитет в Зоне был так или иначе, но высок. Ляпнувшему эту новость Жорику я не доверял ни на грош. Ну так и вы бы усомнились, когда какой-нибудь незнакомец заявил бы вам на улице, что ему известно, где зарыто золото Чингисхана. Однако сбрасывать амбициозного вруна со стены я повременил. Просто мне вдруг стало крайне любопытно, насколько далеко он может зайти, пытаясь заинтриговать меня своей тухлой сенсацией.

– И я знаю, где находится Энергетическая Чаша, – с напускным безразличием отмахнулся я. – В Узле. Прямо в лапах Атомного Демона. Поговаривают, будто он лично вручит ее тому сталкеру, который первым проберется в нему и одолеет его в поединке.

– Сказки все это, Геннадий Валерьич, – ответил Дюймовый. – Я таких баек целую уйму знаю, да и вы явно не меньше. На самом деле Чаша давно найдена и находится у Дьякона. Вернее, находилась. Когда год назад военные зачищали Сосновый Бор, и праведники сбежали оттуда в Чернобыль, их пророк спрятал перед этим свою святыню неподалеку от церкви Неопалимой Купины.

– Зачем Дьякон рисковал, пряча такое сокровище под боком у военных? Разве не надежнее было бы «Пламенному Кресту» забрать Чашу с собой?

– Ну, здесь все просто! – оживился Жорик, довольный тем, что я перестал насмехаться над ним и начал задавать конкретные вопросы. Я же делал это лишь затем, чтобы отыскать в его истории логические дыры и натыкать «сказочника» в них носом. – Дьякон побоялся тащить Чашу через гиперпространство. Рядом с таким мощным источником энергии любой маяк даст сбой и вышвырнет тебя черт знает куда. И хорошо, если целого вышвырнет, а то вдруг возьмет и разбросает куски твоего тела по всему Пятизонью. Да и неизвестно, как Чаша вообще себя поведет, если внести ее в «тамбур». Всякое может тогда произойти: от обычной пульсации Узла вплоть до новой Катастрофы. Дьякон, конечно, тот еще псих, но не настолько, чтобы устраивать внеплановый Апокалипсис.

– Логично, – пробормотал я, мысленно отметив, что с этого фланга к истории Дюймового не придерешься. Потом продолжил: – Только я знаю, о какой Чаше ты говоришь. Более того, я ее даже однажды видел. Издалека. В день, когда Дьякон проводил аутодафе над академиком Семеркиным.

– Ух ты! Здорово! Значит, Энергетическая Чаша действительно существует! Нет, я, конечно, поверил Ипату, который нам о ней рассказывал. Но теперь, когда и вы это подтвердили…

– Погоди, рано радуешься, – одернул я расплывшегося в улыбке Жорика. – Я подтвердил лишь то, что видел в руках у Дьякона некий сосуд. Который он, к слову, именует вовсе не Чашей, а ни много ни мало Священным Граалем. С виду же этот сосуд кажется самым обычным кубком. Примерно таким, какой мне в училище на соревновании по бегу вручили. Но ясен пень, что, не будь посудина праведников артефактной, они на нее даже не взглянули бы.

К счастью для меня и на горе бедолаги Семеркина, мне довелось тогда подсмотреть, какими необычными свойствами обладает Грааль «Пламенного Креста»…

Солнце в позапрошлогоднее Рождество светило ярко, на небе не было ни облачка, и лишь следы на снегу могли выдать меня околачивающимся у церкви праведникам. Выполняя поручение Мерлина, я явился в Сосновый Бор разведать, не Дьякон ли, случаем, причастен к недавнему исчезновению видного исследователя Зоны, академика Поликарпа Семеркина. И подоспел аккурат в самый драматичный момент.

Дьякон, этот религиозный фанатик и самозваный пророк, гроза всех работающих в Пятизонье ученых, уже воздвиг возле храма эшафот, привязал к торчащему посреди него кресту свою очередную жертву и готовился сжечь ее во славу святой Троицы и «Пламенного Креста». Так же, как сжег доселе еще десятка два подобных Семеркину «приспешников Сатаны и Антихриста».

Дьякон истово ненавидел ученых, считая их адскими слугами, оскверняющими своим присутствием и деяниями священную землю Зоны. И раз уж на календаре было Рождество, значит, секта «Пламенный Крест» никак не могла обойтись без очередного жертвоприношения. Разве только сегодня сектанты почему-то поторопились и устроили аутодафе не вечером, как обычно, а на рассвете.

По этой причине нам и не удалось вызволить Семеркина из их лап. Благодаря собранной мной информации уже в обед к Неопалимой Купине могли бы прибыть армейские чистильщики. Но поскольку хитрый Дьякон изменил свои праздничные планы, мне оставалось лишь засвидетельствовать гибель еще одного жреца науки, в буквальном смысле сгоревшего на своей опасной работе.

Опасаясь нарваться на дозоры сектантов, я не стал приближаться к Неопалимой Купине, а устроил себе наблюдательную позицию в руинах через дорогу от нее. Облаченные в черные доспехи с ярко-оранжевыми крестами на рукавах, окружившие эшафот праведники напоминали торчащие из снега еле тлеющие головешки. Разве что дыма они не источали, но вскоре и он должен был здесь появиться. Пророк уже толкал свою рождественскую проповедь и готовился вот-вот включить сокрытый под помостом бензиновый факел.

Я был премного наслышан о жутких деяниях «Пламенного Креста», но не припоминал, чтобы мне рассказывали об имеющемся у сектантов ритуальном сосуде с претенциозным названием «Священный Грааль». Стало быть, он появился у них недавно. И, возможно, являл собой обычную чашу для причастия, найденную праведниками либо в Неопалимой Купине, либо в какой другой церкви Пятизонья.

Поначалу я не придал этой утвари особого значения, пусть даже пророк обзывал ее столь напыщенно и не выпускал из рук во время проповеди. Речь его не блистала оригинальностью, но благодаря ораторскому мастерству и артистичности Дьякона единоверцы внимали каждому его слову. И откуда только у бывшего байкера, каким он был в прежней жизни, взялись такие таланты?

Поняв, что опоздал и что академика не спасти, я собрался было ретироваться восвояси – не было никакого желания смотреть на агонию сжигаемого заживо человека, – но тут выступление пророка приняло весьма необычный поворот.

Вырезав церемониальным ножом на груди у Семеркина крест, Дьякон собрал текущую кровь в кубок, провозгласил: «И да свершится суд Господень!» – а затем скинул балахон и остался на морозе перед паствой в одних драных штанах. Это меня заинтриговало и заставило повременить с отступлением. Омовение кровью грешника перед аутодафе – о такой детали мне тоже ничего не было известно. Что ни говори, а фантазия у главного праведника и впрямь кипучая. Жаль только, направлена не в то русло.

Однако я не угадал. Омовением здесь и не пахло. Взойдя на помост к Семеркину, Дьякон громогласно изрек: «И коли взял я на себя бремя быть на земле десницей Божьею, то служить мне вашим проводником и опорой до самого конца! Ибо милостив Всевышний, и готов он поддержать всякого несущего свой крест даже на пути в геенну огненную!» Молвив это, пророк приблизился к жертве и крепко обнял ее, будто прощаясь со старым, добрым другом. И не успел я презрительно сплюнуть при виде этого паясничанья, как вдруг из-под стальной решетки, на которой стоял крест, взметнулся вверх яростный столп огня. Он моментально охватил и Семеркина, и заключившего его в объятья Дьякона. Дикие, безудержные вопли обоих разлетелись по округе вместе со зловещим воем пламени, бившего фонтаном из открытого на полную мощь бензинового факела.

У меня от неожиданности отвисла челюсть. Первое, что промелькнуло в мыслях: кто-то из ассистентов пророка крупно облажался и слишком рано открыл вентиль горелки. Или сделал это со злым умыслом, дабы освободить для себя в секте место лидера и вдохновителя. Но так или иначе, а Дьякону пришел конец, и это известие наверняка обрадует не только ученых, но большинство сталкеров Пятизонья.

И лишь потом мне бросилось в глаза, что толпа праведников ничуть не удивлена случившимся. И все они, в отличие от меня, взирают на эшафот с восторженным благоговением.

Я еще больше оторопел: ну и дела! Пришел на разведку, а угодил черт знает куда! Об отступлении, само собой, пришлось забыть. Хоть и ненавистны мне были такие зрелища, теперь уйти из Соснового Бора, не досмотрев, чем закончится это представление, было бы попросту глупо.

Спустя несколько секунд вентиль на факеле был прикрыт. Обгорелый с ног до головы, орущий Дьякон разомкнул объятья, отшатнулся от оставленного жариться на медленном огне академика и упал подле него на помост. К самоистязателю моментально подскочили два ассистента, которые сбили с него одеялом пламя и не мешкая спустили пророка на землю. После чего один из них расторопно, словно врач реанимационной бригады, поднес ему к губам тот самый кубок с жертвенной кровью.

Поить Дьякона приходилось насильно, поскольку, обезумевший и орущий от боли, он вряд ли сейчас что-либо соображал. Провозившись с ним почти минуту, помощники влили ему в рот последние капли мерзкого пойла и дружно отстранились, оставив все еще дымящегося пророка биться в агонии на снегу.

Затаившая дыхание паства продолжала наблюдать за ним, не обращая внимания на горелый смрад, что уже долетел и до меня – находящегося вдали от места казни невидимого свидетеля.

А дальше началось самое интересное. Дьякон еще кричал и корчился от боли, когда покрывающий его тело сплошной ожог начал исчезать, а кожа – мало-помалу приобретать сначала пунцовый, а потом и нормальный оттенок. Сгоревшие до самых корней волосы и борода пророка тоже принялись отрастать с невероятной скоростью и прекратили свой рост, лишь когда вытянулись до прежней длины. Вырывающийся из горла Дьякона крик стих, вместе с ним исчезли конвульсии, а еще через четверть минуты самоистязатель начал шевелиться и елозить по снегу, явно пытаясь встать.

Бдительные ассистенты вновь подскочили к пророку, накинули на него одеяло и помогли подняться на ноги. Воскресшего качало из стороны в сторону, но выглядел он совершенно не пострадавшим, и взгляд его был вполне осмысленным; вернее, настолько осмысленным, насколько вообще может быть таковым взгляд религиозного фанатика.

А несчастный Семеркин уже не кричал и не дергался в опутывающих его цепях. Безвольно повиснув на них, испустивший дух академик продолжал обугливаться в языках пламени, наполняя свежесть январского утра смрадом и копотью.

– Аллилуйя Дьякон! Аллилуйя Грааль! Аллилуйя «Пламенный Крест»! – раздались возгласы из толпы. Сначала единичные, вскоре они переросли в один сплошной, беспорядочный гам. Восхваляющие своего идола и святыни сектанты попадали на колени. И, воздев руки к небу, казалось, соревновались между собой, кто внесет наибольшую лепту в устроенный ими галдеж.

А закутанный в одеяло Дьякон отстранил ассистентов и, картинно простерев длани навстречу пастве, молча улыбался ей с благодушием отца, взирающего на своих возлюбленных чадушек. Кабы не кряжистая фигура, пивное брюшко, одутловатое лицо, лысина и большая, окладистая борода, пророк «Пламенного Креста» походил бы сейчас на Иисуса, каким его обычно изображают на церковных календарях и открытках.

Любил ли Дьякон на самом деле тех, кто ему поклонялся? Возможно, и нет. Но в эту минуту духовного единения новоявленного мессии и его почитателей даже такой скептик, как я, мог уверовать в его искренность. Равно как и в силу Грааля, чью демонстрацию явно нельзя было назвать мистификацией. Впрочем, в Зоне подобные явления объяснялись гораздо проще, и лишь упертые фанатики-праведники могли всерьез считать их божественными чудесами…

– Нет никаких сомнений в том, что Грааль сектантов – мощный целительный артефакт, – подытожил я свою короткую историю. – Где они его раздобыли, неизвестно, однако такие вещи сталкерам пусть не часто, но попадаются. По крайней мере, я слышал истории о похожих находках. Как видишь, никакая это не Энергетическая Чаша, а просто очень редкая, ценная и довольно эффективная «аптечка». Которую тебе, Жорик, придется искать, увы, в одиночку. Ты знаешь, почему я никогда не пользуюсь современным оружием, имплантами, инъекциями нанороботов и артефактами?

– Потому что ваши алмазы уничтожают все эти вещи, едва вы к ним притрагиваетесь? – неуверенно ответил Дюймовый.

– Не уничтожают как таковые, а лишь полностью выводят их из строя, – уточнил я. О том, что это происходит не моментально, однако, умолчал. К чему умалять зловещую репутацию Алмазного Мангуста, ведь она всегда играла мне на руку? – Впрочем, невелика разница, верно? И стоит мне лишь прикоснуться к Граалю праведников, как он вмиг превратится в обыкновенный кубок. А такие, сам знаешь, здесь можно собирать десятками на стадионах или в школьных музеях. Пользы от этих посудин никакой, разве что тренировочными мишенями послужить еще горазды. Вот так-то, брат Георгий. Прости, но в этом деле я тебе не помощник… У тебя есть еще ко мне вопросы или это все? Если есть, спрашивай, не тяни, да будем прощаться. Давай разойдемся по-хорошему, пока ты меня опять не разозлил.

– Слишком рано вы, Геннадий Валерьич, меня прогоняете, – с огорчением заметил сталкер. – Конечно, вы мне очень интересную историю рассказали, но у меня для вас тоже припасен один любопытный рассказик. Только прежде, чем вы его выслушаете, давайте заключим с вами деловое соглашение. Вы не против?

– Само собой, против, – не колеблясь ответил я, но, подумав секунду, добавил: – Но не против узнать, что за сделку ты мне предлагаешь. Сугубо из любопытства. Страсть как хочется проверить, дура у тебя губа или нет.

– Короче говоря, расклад такой… – Жорик не стал демонстрировать мне оскорбленную гордость и безропотно выложил на стол карты, явно не теряя надежды завлечь меня в свою сомнительную авантюру. – Все очень просто: если вы согласитесь мне помочь, я получаю ровно половину от той прибыли, которую мы с вами в итоге заработаем. Справедливо?

– Если ты лезешь в пекло, а я сижу в сторонке и даю тебе советы, то – да, условия вполне честные, – рассудил я. – Только вот что-то подсказывает мне: все будет наоборот. А значит, помогать тебе у меня нет решительно никакого желания. Тем паче что деньги, которые мы получим за артефакт праведников, при разделе надвое едва покроют риск, на который нам придется пойти.

– А если денег будет гораздо больше? – полюбопытствовал Георгий. – В пятьдесят, в сто раз больше?

– Нам что, помимо поиска Грааля придется заодно и банк твоего отца ограбить?

– Нет-нет, что вы! Я совсем не в этом смысле! – замотал головой блудный отпрыск владельца заводов-газет-пароходов. – Ладно, не хотите сразу заключать соглашение, тогда послушайте сначала мою историю. Готов дать руку на отсечение – то, что я сейчас расскажу, вам стопроцентно понравится.

– Никогда не разбрасывайся такими клятвами, юноша, – пригрозил я ему. – Особенно при взрослых людях, которые могут запросто отсечь тебе не только руку, но и голову.

– А что? Вот возьму и поспорю с вами на это! – сверкнув глазами, с вызовом заявил рыцарь-ренегат. – Не на всю руку, конечно, а, скажем, только на кисть! Причем, если я выиграю, вы ничего себе отсекать не будете, а если победите вы – я на ваших глазах отрублю себе вот… ее!

И он выставил перед собой левую пятерню, на которой верхние фаланги пальцев были заменены имплантами – энергетическими мини-генераторами. Прочая ее часть была самая что ни на есть натуральная.

Я пристально посмотрел Дюймовому в глаза. И сделал это крайне недвусмысленно, дабы он образумился и забрал свои слова обратно. Долго смотрел, давая ему время отступиться, ибо в противном случае мне придется преподать ему урок, который он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Запомнит и будет крепко сожалеть о том, что связался со мной, а не сбежал из Зоны, пока она не выжгла ему последние остатки мозгов.

За те полминуты, что мы буравили друг друга взглядами, решимость в глазах Жорика не ослабла ни на йоту. Похвальное самообладание. Жаль только, гонора в нем куда больше, чем здравого смысла. Что ж, как говорил клон знаменитого шоумена начала века игрокам своей вечно популярной телевикторины: «Я давал вам целую кучу денег, но вы выбрали приз! Это ваше законное право! Приз – в студию!»…

– Хорошо, – скрестив руки на груди, ответствовал я упрямому спорщику. – Дело твое. И впрямь, кто я такой, чтобы мешать совершеннолетнему гражданину свободной страны отрубать себе конечности? Так какая, говоришь, у тебя для меня байка приготовлена? Надеюсь, она не шибко длинная? А то, боюсь, под конец рассказа твой гонор угаснет, и ты станешь умолять меня сохранить тебе руку, забыть о нашем споре и все такое…

– Не бойтесь, не стану. Раз сказал, что отрублю, значит, отрублю, – заверил меня Георгий твердым голосом и без колебаний перешел к делу: – Вам ведь известно, Геннадий Валерьич, что Орден давно выслеживает Механика и что полгода назад мы его все-таки схватили?

– Ходили слухи, – кивнул я. – Только потом он от вас сбежал и нынче прячется где-то в чернобыльских пустошах.

– Механик не сбежал, – поправил меня Дюймовый. – Он от нас откупился. Причем в тот же день, когда мы его поймали.

– Какая занятная подробность! – оживился я. Но сразу же одернул себя, ибо по условиям спора не должен был выказывать интерес. После чего вновь придал себе нарочито равнодушный вид и поправился: – Я имел в виду, что ты – первый, кто сообщает мне эту… хм… запоздалую новость. И какую услугу оказал Механик Священному Узлу, отчего Хантер его так быстро помиловал?

– Его помиловал не Командор, – ответил Жорик. – Это происходило в Сосновом Бору, возле ЛАЭС. А командовал охотой брат Филипп, который вдобавок ко всему приходится кровным братом нашему Ипату. И я там был. Сами догадываетесь, в какой роли, если меня тогда лишь месяц как в Орден приняли. Пока старшие братья облаву организовывали, я бегал за ними в качестве носильщика и оруженосца, но для новичка и это была великая честь. Еще бы – в серьезное дело почти наравне со всеми взяли!.. Хитрую мы операцию тогда провернули, это факт. Но Механик тоже оказался не лыком шит и удирал от нас по таким местам, куда ни один сталкер по доброй воле сроду не сунется. Ему-то – Механику – хоть бы хны, он и с биомехами, и со скоргами общий язык запросто найдет, а вот нам туго пришлось. Однако мы справились, правда, сам брат Филипп на тот момент уже из игры вышел и при смерти валялся. Примерно за час до этого на него накинулась стая мозгоклюев, да не простых, а клещеобразных. Знаете, такие мелкие биомехи, которые намертво вгрызаются в тело, и ничем вы их потом оттуда не вытащите.

– Имею представление, – кивнул я и непроизвольно потер «инкрустированный» мне в шею алмаз.

– Ипат в той охоте тоже участвовал, – продолжал Дюймовый, – и, когда все закончилось, решил он, конечно, мозгоклюев из Филиппа изгнать. Однако сделать это так, чтобы его не убить, оказалось нельзя. Привели пойманного Механика – он-то, как-никак, мнемотехник классом покруче будет. Но и Механик лишь головой покачал. Бесполезно, говорит, даже не пытайтесь – Филипп умрет еще до того, как первый паразит у него из тела вылезет. Ипат пленника за грудки хвать и орет: «Брешешь, гад! Плевать, что ты так нужен Хантеру – если не спасешь моего брата, разорву на части прямо здесь!» – «Ладно, разрывай, – отвечает Механик, – но я тебе чистую правду сказал: спасти этого человека даже мне не под силу. Однако, как помочь твоему горю, я знаю. И помогу, только за эту услугу вам придется меня отпустить».

– И Ипат согласился? – с недоверием поинтересовался я. – Но почему? Ведь он явно осознавал, что Командор с него семь шкур спустит за такое самоуправство. Какие бы родственные узы ни связывали Ипата и Филиппа, для Хантера Механик на порядок ценнее дюжины самых преданных бойцов. Ими в крайнем случае можно пожертвовать, а Механик в Зоне всего один, да еще неуловим, как призрак. Что-то твоя история перестает быть правдоподобной… Кстати, юный ампутатор, у тебя жгут-то в аптечке имеется? Если нет, так и быть, могу одолжить.

– Вы, Геннадий Валерьич, сначала дослушайте, ладно? – попросил брат Георгий, схватив себя за левое запястье, как будто я уже занес над ним тесак. – Да, Ипат согласился пойти на такую сделку. Меня и еще одного салагу в носилки, на которых лежал Филипп, впрягли, и повел нас Механик к Неопалимой Купине. Прямо к сектантам, стало быть, – они в те дни как раз из Чернобыля тайком на какую-то церемонию в церковь пробрались и там околачивались. Конечно, такие гости, как мы, их не обрадовали. Праведники сразу оборону заняли, явно решили, что мы на разборку к ним пожаловали. Нам тоже от этой встречи никакой радости не было, но Механик сказал, что спасти умирающего может только Дьякон, и больше никто. Как – мы тогда еще не знали. Просто поверили пленнику на слово, ведь если он нас поимел, ему только хуже было бы. Потом, когда он с сектантами в переговоры вступил, выяснилось, что «Пламенный Крест» был ему чем-то сильно обязан, и теперь он пришел потребовать возврат этого долга. Отказывать Механику Дьякон, сами понимаете, не рискнул – а ну как обозлится да натравит на церковь стадо бронезавров? – и, немного подумав, согласился нам помочь. Но, кроме пострадавшего, разрешил войти в Купину лишь Механику и Ипату. Они у нас носилки забрали и потопали, а мы вокруг рассредоточились, дабы, ежели чего, сразу по сектантам изо всех стволов шарахнуть. Недолго наши там пробыли – четверть часа, не больше. Зато когда вернулись, Филипп не только на своих двоих шел, но на нем, ко всему прочему, ни одного шрама не осталось! И это после того, как из тела у него полсотни мозгоклюев вытащили, можете себе такое представить?

– Теперь могу, – ответил я, кажется, начиная понимать, куда клонит Жорик и о разделе какой прибыли он заикался. Однако выкладывать ему свою догадку я пока не стал, а полюбопытствовал: – И что насчет всего этого сказал Командор?

– Ясное дело, рассердился. Но о том, что происходило в церкви и как Ипату удалось отбрехаться, он нам лишь недавно поведал. Сказал, что даже простая вода, налитая в Энергетическую Чашу, приобретает могущественную силу. Испив ее, организм исторгает из себя все, что идет ему во вред, и вроде как полностью перерождается. А взамен отпущенного Механика Ипат дал обет, что поймает и убьет Избранного. То есть вас. А потом принесет Командору Чашу. То есть Грааль Дьякона. Или, наоборот, сначала достанет Чашу, а затем расправится с Избранным. Короче говоря, как получится.

– А ты, значит, решил отомстить Ипату? Опередить его с Граалем и наложить лапу на половину моих алмазов, которые планируешь с помощью Энергетической Чаши из меня извлечь? Так же, как Дьякон извлек из брата Филиппа клещей-мозгоклюев?

– Ну… да. Не буду отпираться – именно эта идея пришла мне в голову после того, как Ипат за вами погнался. Но я-то – не он и не хочу вас убивать. А если и продолжал бы хотеть, так вы сами видели – кишка у меня для этого слишком тонка. Но вы ж не станете отрицать, что мечтаете снова стать нормальным человеком и вернуться обратно к своей замечательной семье? Не станете ведь, правда, Геннадий Валерьич?

– Черт бы тебя побрал, Жорик, – пробормотал я, болезненно морщась и опуская глаза. – Тебя, твою идею, Грааль, Ипата и всю вашу треклятую Зону, пропади она пропадом… Так где, ты говоришь, Дьякон запрятал свой воскрешающий артефакт?..

Глава 6

Случилось и впрямь немыслимое – левая рука Жорика осталась при нем. Как, впрочем, и тайна местонахождения сектантской святыни. Раскрыть мне эти сведения сейчас он отказался по вполне очевидным соображениям. Тут я его прекрасно понимал и воздержался учинять ему допрос с пристрастием. Моя вина: я сам подмочил доверие брата Георгия ко мне, наотрез отказавшись признать нас друзьями. И чем сильнее я стал бы на него давить, тем сильнее была бы вероятность, что он направит меня по ложному следу и вконец разуверится в таком отвратительном компаньоне.

Я допустил просчет, и теперь мне приходилось об этом сожалеть. Чтобы добраться до локации Сосновый Бор, нам предстояло пройти через «тамбур», где с Дюймовым могло случиться все, что угодно (со мной – тоже, но, как бы то ни было, мои алмазы являлись более надежными «маяками», нежели сталкерские маркеры). Может статься, что парень попросту сгинет в гиперпространстве, как сотни других канувших там бедолаг-сталкеров, и унесет с собой свой секрет, который он не отважился мне доверить. После чего я утрачу выпавший мне редчайший шанс вернуться к нормальной человеческой жизни. Зыбкий, как первый ледок на осенних лужах, шанс этот был тем не менее достоин того, чтобы за него побороться.

Единственное, в чем признался Жорик: ему доподлинно известно, где спрятано сокровище праведников, в то время как Ипат этого еще не выяснил. Я терялся в догадках, как такое вообще возможно. Но уверенность Дюймового в собственной правоте – та самая уверенность, что подвигла его спорить со мной на собственную руку, – была вполне искренней.

К тому же я в любом случае ничего не теряю. Преследуемому по пятам Ипатом, мне так и так нужно сваливать из Курчатника. Поэтому невелика разница, рвану я с Жориком в Сосновый Бор или куда-нибудь еще. Рыцари Священного Узла чувствуют себя вольготно в любой локации Пятизонья. И раз уж они сели мне на хвост, отвязаться от них я могу, лишь хорошенько запутав следы. Сделать это в Сосновом Бору было не проще и не сложнее, чем в Академгородке или Чернобыле. Только на Казантип я сегодня поостерегусь соваться. Там узловики властвуют практически безраздельно, и бегать от Ипата вокруг цитадели Ордена было бы не самой разумной тактикой выживания.

Я, в свою очередь, не заключал с Жориком никаких договоров, лишь пообещал, что при любом исходе нашей авантюры Грааль останется у него. Дюймовый на это согласился и тоже в конце концов признал: сейчас вести речь о разделе моих алмазов еще глупее, чем делить шкуру неубитого медведя. Кто знает, что с ними станется, когда – а вернее, если я извлеку их из тела? В ходе этого эксперимента они могли и уцелеть, и обратиться в прах или в обычные камни. Равно как и я мог при этом либо выжить, либо запросто откинуть копыта. Любым способом: и естественным, и с помощью компаньона. Мало ли – а вдруг он все же не устоит перед искушением прикончить исподтишка Мангуста, как бы ни старался Жорик заверить меня в обратном.

Впрочем, для начала нам нужно хотя бы добраться до Соснового Бора.

Просто взять и приблизиться к «тамбуру» мы не могли, пускай сегодня я знал все тропки, протоптанные на склонах кратера, в котором очутился бывший научный центр «Курчатовский». Среди нагромождений тамошних руин нас, помимо Ипата, могли поджидать и биомеханические твари, и ловушки, коих там всегда скапливалось до неприличия много.

Считалось, что это неспроста. Многие сталкеры всерьез верили, что смерчи, беспрерывно вращающиеся вокруг входов в гиперпространственные тоннели, разумны. И потому якобы они нарочно окружают себя ловушками, оберегая подступы к святая святых Пятизонья – Узлу. Где именно располагается эта легендарная мистическая локация – место пересечения тоннелей и скопище неисчислимых богатств, – никто в Зоне не ведал. Однако и не сомневался, что «тамбуры» – ближайшие к ней точки. И все потому что иными путями попасть в Узел было нельзя. Так, по крайней мере, гласила все та же легенда, за чью подлинность лично я вряд ли поручился бы.

Диаметр кратера был довольно велик, и вряд ли Ипат предугадает, с какой стороны мы вздумаем прошмыгнуть к смерчу. Чтобы держать под контролем все подходы к нему, мнемотехнику и двум его уцелевшим бойцам придется поручить обязанности дозорного их прирученному дракону. Но сейчас он почему-то не барражировал в небе, и это выглядело подозрительно.

Я не верил, что три богатыря и их дрессированный Змей Горыныч прекратили погоню и отложили охоту за мной до нашей следующей встречи. Узловики не такие. Во-первых, крепко взявшись за дело, они просто так не отступятся, ибо это не в их принципах. Во-вторых, после того, как Ипату не удалось изловить жертву, используя фактор внезапности, ему оставалось лишь блокировать меня в Курчатнике. Вы ведь тоже небось, гоняясь по дому с мухобойкой за мухой, перво-наперво попробуете пришибить ее по-тихому, пока она не раскусила ваших коварных намерений. А уже потом, потерпев фиаско, закроете все двери в той комнате, куда залетело мерзкое насекомое, и покажете ему настоящую кузькину мать. Наглухо перекрыть «тамбур» мнемотехнику было не по зубам, но сильно усложнить нам проникновение в него преследователи могли.

И в-третьих, их побуждала к этому вопиющая об отмщении кровь павших товарищей. Для рыцарей Священного Узла она всегда была веской причиной, чтобы развязать войну против кого угодно и оправдать ее потом перед кем угодно. Впрочем, давно в Зоне миновали времена, когда сталкерские кланы требовали от Ордена каких-либо оправданий. Теперь судьи и подсудимые поменялись местами, но стало ли здесь от этого больше порядка, вопрос весьма спорный…

Отсиживаться в убежище и выжидать, когда у Ипата иссякнет терпение, не резон. К утру он смирит гордыню и вызовет себе на подмогу всех собратьев, какие околачиваются поблизости. Судя по всему, у наших преследователей не оказалось при себе необходимого оборудования, чтобы вычислить местонахождение Дюймового по имплантам, вшитым ему в Цитадели. Ипат явно не ожидал, что ему придется охотиться еще и за бывшим собратом, так как в противном случае на этот час живучего ренегата уже выследили бы.

Утром, когда здешний приор пришлет охотникам подкрепление, подобный сканер у них появится. До рассвета нам нужно было кровь из носу прокрасться к «тамбуру» и слинять из Москвы. У Ипата был в запасе такой же срок, чтобы изловить нас ценой лишь собственных усилий, сохранив тем самым верность данному Командору обету. Короче говоря, ночка назревала бессонная и крайне нервозная…

– Где же дракон? – поинтересовался Жорик, ведя на пару со мной наблюдение из-под обломка здания на кромке кратерного склона. Средств дальнего наблюдения ни у кого из нас не имелось. Дюймовый, по его словам, попросту брезговал вшивать себе в глаза усиливающие зрение импланты. Я не таскал с собой даже самый примитивный бинокль, потому что при моем образе жизни они имели моду часто разбиваться. Да и, болтаясь на поясе, этот увесистый анахронизм больше мешался мне, чем приносил пользу.

– Твой винтокрылый зверь караулит нас в засаде где-то неподалеку, – ответил я. – Ипат нарочно посадил его на землю, чтобы мы почувствовали себя смелее и высунулись. Знаем мы ваши рыцарские выкрутасы! Видали и не такое.

– Ух ты! – вдруг оживился Дюймовый. – Вот это удача! Гляньте, Геннадий Валерьич, вон туда! – Он указал пальцем на нечто, расположенное левее тропы, по которой мы планировали сразу, как стемнеет, спуститься со склона. – Возле столба, скрученного в штопор… Видите?

– Ага, нашел все-таки! – недовольно пробормотал я, не став уточнять, на что обратил внимание брат Георгий. Это и так было понятно. Рядом с вышеуказанным столбом растеклась по земле серебристая, будто подернутая ледком лужица. «Фрич»! Ценный артефакт, кто бы спорил. Я заметил его гораздо раньше, но решил не говорить о нем Жорику. Как и любой другой нормальный сталкер, он вряд ли пройдет мимо такой находки. Однако сейчас я был категорически против того, чтобы компаньон ее подбирал. «Фрич» лежал на ровной площадке в стороне от выбранной нами тропы. Отклонившись от нее, мы рисковали попасться на глаза вражеским наблюдателям, чье усиленное имплантами зрение могло высмотреть нас здесь даже ночью.

– Эх, давненько мне такое везение не выпадало! – Дюймовый потер ладони в предвкушении ценной поживы. Как я и боялся, ее близость затуманила молодому сталкеру рассудок. Теперь он смотрел не на «тамбур» и не по сторонам, а только на обнаруженный нами артефакт.

– Забудь о «Фриче», Жорик! – настоятельно порекомендовал я заерзавшему в нетерпении сталкеру. – Нехай себе и дальше там лежит. Не до него нам сейчас. Да и опасно: слишком уж на видном месте он валяется. Ипат и его бойцы разглядели бы этот артефакт даже с противоположного склона кратера. Однако никто из них тебя не опередил. Почему, как думаешь?

– Да мало ли почему, – пожал плечами брат Георгий. – Может, мы зря насчет Ипата беспокоимся, и его тут поблизости нет. Только «Фрич» мне сейчас очень пригодился бы. Мои импланты лишь к утру полностью перезарядятся, а я без оружия ходить по Зоне не привык.

– Мертвым ты по ней вообще ни шагу не ступишь, – заметил я. Но, видя, что мои слова Жорика не убеждают, сострожившись, добавил: – Сказано тебе: даже не мечтай! И не стыдно: замахнулся на миллионный куш, а собираешься рисковать головой ради нескольких тысяч!.. Короче, объясняю тебе твою задачу на ближайшие несколько часов: идешь за мной след в след, как привязанный, и делаешь все, что я тебе скажу! Уяснил?

– Да, – шмыгнув носом, буркнул Дюймовый, но так и не отвел взгляд от артефакта. – Понимаю, что тут неясного? Я ж не маленький.

Я пристально посмотрел на него, но мои дурные предчувствия не только не исчезли, а, напротив, укрепились еще сильнее.

Вот ведь обуза! Ежели зреть в корень, получается, что до недавних пор Жорику помогали выживать в Зоне лишь деньги его отца. Командиры-узловики, в чьих отрядах довелось служить брату Георгию, наверняка получали от Командора негласный приказ не спускать с богатенького неофита глаз и держать его исключительно на подхвате. В противном случае, воюя плечом к плечу со старшими соратниками, этот охламон вряд ли протянул бы в наших краях так долго.

Впрочем, когда на Курчатник опустилась ночь и мы, покинув убежище, двинули к смерчу, мои сомнения начали мало-помалу рассеиваться. Компаньон вел себя в точности, как я ему наказал, не отступая от меня ни на шаг. Мы медленно крались в темноте друг за другом от камня к камню, обходя все подо-зрительные объекты и участки склона, где нас могли подстерегать ловушки. Это значительно замедляло нашу скорость, но иначе было нельзя.

Трижды нам на пути попадалась «Чертова топь» – расплавленный участок асфальта, так и не остывшего за шесть лет, что миновали со дня Катастрофы. Наступив ненароком в эту горячую липкую заразу, сталкеры рисковали не только испачкаться в гудроне и обжечься, но и могли напрочь лишиться ступни. Вырваться из этой ловушки иным способом, кроме ампутации увязшей в ней конечности, невозможно. Наши ноги были нам еще дороги, и мы постоянно пребывали начеку, тщательно исследуя впередилежащий путь.

Периодически мы натыкались на опутывавшие руины обрывки проволоки. Нельзя было определить издалека, обычные ли это провода или облепленные скоргами «виселицы», способные изловить в петлю и удушить любого проходящего мимо человека. В тот раз я не солгал Жорику: мой бесценный помощник – стальной трос – был действительно сделан из подобной «виселицы», вся нанофауна на которой была расплавлена в сверхпрочную оболочку пропущенной через нее энергией «Сердца Зверя». Препятствующие нам проволочные заграждения никто подобной процедуре, естественно, не подвергал, и потому мы одинаково опасались каждого из них без исключения.

Пару раз мы замечали среди мрачных руин мерцающий свет «Голубых огоньков» – ловушек, разминуться с которыми было уже сложнее. Похожие на экран телевизора, эти светящиеся прямоугольники возникали порой в самых неожиданных местах. Как правило, на потолках, полах и стенах. И если вы, заметив «Голубой огонек», не успевали мгновенно отвернуться или хотя бы прикрыть глаза, то рисковали угодить под зомбирующее воздействие его мерцания. После чего либо надолго впадали в ступор, либо начинали выполнять неведомо чью волю (Узла? Атомного Демона? А может, того, кто втайне властвовал над ними и всем Пятизоньем?). Волю, которая, согласно местному обыкновению, никогда не была доброй и отправляла вас, невменяемого, на какое-нибудь злодейское самопожертвование.

Хорошо, если в этот момент рядом с вами оказывался не угодивший под излучение «Голубого огонька» товарищ, способный по-быстрому вывести вас из транса крепкой терапевтической затрещиной. В таком случае вы отделывались лишь кратковременной потерей памяти и головной болью. При отсутствии дружеской поддержки вы доживали остаток своего века – максимум считаные дни – безвольной, но крайне агрессивной сомнамбулой. И в итоге гибли от тех напастей, в которые, находясь в здравом уме, отродясь не вляпались бы.

«Голубой огонек» являлся одной из немногих ловушек, к которым у меня – носителя аномального паразита – сохранялся стойкий иммунитет. Единственным неудобством, какое он мне причинял, было легкое жжение, возникающее под засевшими в теле алмазами. Однако Жорика зомбирующие экраны могли запросто подчинить себе. Обогнув один такой «огонек», я переполз через завал обломков и почти сразу же заметил прямо по курсу аналогичную ловушку. После чего забеспокоился и решил на всякий случай убедиться, что мне в спину дышит не зомби. Восприимчивость к здешним «телепередачам» – штука субъективная. До зловещего мерцания было еще далеко, но кто знает, с какого расстояния оно начинает влиять на олухов и простофиль…

Обернувшись, я обнаружил, что позади меня никого нет. Решив, что брат Георгий всего-навсего отстал, преодолевая каменную груду, я терпеливо выждал полминуты… Затем еще полминуты… Затем еще… И лишь когда по прошествии полутора минут этот увалень так и не объявился, я понял, что вопреки моей осторожности, он все-таки во что-то влип.

Но во что? Дюймовый начал штурмовать преграду сразу после меня и полз точно по моему следу. Или не полз? Или же полз, но не туда?

Да, последняя догадка, пожалуй, ближе всего к истине, и я рано обрадовался покладистости компаньона. Слишком уж недвусмысленно таращился он на тот «Фрич», чтобы скрыть от меня свой коварный умысел. И тем не менее я посчитал, что у Жорика хватит ума прислушаться к моим словам. Ну и кто из нас двоих, спрашивается, после этого более наивный человек?

Чертыхнувшись, я покарабкался обратно на вершину завала. Как я уже упоминал, мой алмазный глаз видел мир в особом спектре. Это помогало мне пребывать настороже днем и лучше ориентироваться ночью. Сейчас на монотонном полотне темноты я видел четкие, белые силуэты, высвечиваемые аурами попадающих в поле моего зрения предметов – так, словно смотрел на черно-белый негатив. Характерные следы, что обычно оставляли поверх этой бледной мешанины быстро движущиеся объекты крупнее яблока, отсутствовали. Однако ползущего к артефакту сталкера я все равно заметил. Просто потому, что знал, куда нужно глядеть и какого конкретно размера объект искать. А обнаружив его, чертыхнулся снова. Если я сумел легко засечь движущегося по открытому пространству Жорика, наши враги тоже сделают это без труда. И явно не станут пассивно наблюдать за его похождениями.

Судя по тому, как брат Георгий уверенно перемещался, огибая обломки и торчащие повсюду прутья арматуры, он неплохо видел в темноте и без глазных имплантов. Надо отдать ему должное: он не преминул позаботиться о дополнительной маскировке, накинув на себя сверху, как покрывало, обрывок проволочной сетки. Жаль только, пользы от этого было чуть. Возможно, Ипат и не обнаружил «Фрич», но открытый участок склона, на котором лежал артефакт, узловики наверняка изучили со всей дотошностью. И медленно ползущий по нему кусок металлолома, который прежде отсутствовал и вдруг откуда ни возьмись нарисовался, наши враги точно не проморгают.

За несколько часов слежки мы насчитали в кратере множество биомехов. В основном это были всевозможные боты – армейские боевые роботы как колесные, так и паукообразные. Вторые чувствовали себя в труднопроходимых каменных лабиринтах посвободнее первых, чем и компенсировали свое более слабое вооружение.

Ближе к вечеру пришедшая с севера крупная – и удачливая – группа вольных сталкеров с боем прорвалась к «тамбуру», не потеряв при этом ни одного человека. Большинство взбудораженных биомехов стянулось на тот сектор кратера и, по моим прикидкам, все еще оставалось там. На его восточном склоне – том, по которому сейчас спускались мы, – в настоящий момент царило относительное затишье. И потому вероятность наткнуться на бота у нас была куда ниже, нежели влететь в аномалию.

Была, да сплыла. Выгодное нам соотношение потенциальных угроз продержалось ровно до того момента, пока Жорик не пошатнул это хрупкое математическое равновесие своей идиотской выходкой. Мы разминулись с десятком аномалий и, скорее всего, не пересеклись бы с биомехами, но так некстати обнаружившийся на нашем склоне «Фрич» все испортил. Один неверный ход, и наша тактическая игра моментально рассыпалась в прах. Ее сменило прямолинейное, безудержное бегство под плотным огнем противника – последний способ, каким я планировал достичь «тамбура».

Поначалу мне даже стало казаться, что все обойдется и нам еще повезет сохранить в тайне наше присутствие. Укрытый проволочной сеткой Дюймовый подполз к «Фричу» и, закатав правый рукав, недолго думая, по самый локоть погрузил руку в лужицу. Она лишь выглядела застывшей, а на самом деле была мягкая, как повидло. Артефакт полностью обволок предплечье и кисть сталкера, приняв форму мотоциклетной перчатки. Изменился ли при этом ее цвет, я не видел, но, скорее всего, нет, поскольку прежде за «Фричами» подобного не замечалось.

Жорик шел на риск, потому что вместо «Фрича» ему вполне могла подвернуться и маскирующаяся под него ловушка «Хамелеон». Надевшись на руку, она затем оттяпала бы ее или сжала так, что раздробила бы в ней все до единой кости.

Однако нет – этой ночью фортуна подсунула брату Георгию настоящий артефакт, который и впрямь мог стать для него хорошим подспорьем. Вдобавок, как я уже упоминал, этот «Фрич» оказался крупнее обычного. Это означало, что его мощность тоже была выше, и цена, за какую компаньон мог сдать его перекупщику, отличалась бы от стандартной цены на подобный товар в выгодную сторону. Если, конечно, Дюймовый не израсходует раньше времени весь энергетический потенциал своей артефактной перчатки. После чего ее останется разве что спихнуть за бесценок какому-нибудь малоопытному и доверчивому сталкеру. Да и то не всякому. Ныне даже едва пересекшие Барьер салаги были наслышаны, что такое «Фрич» и с чем, фигурально выражаясь, его едят.

Жорик завладел вожделенным артефактом, но на этом его, а заодно и мое везение иссякло. Не успел еще обрадованный энергик налюбоваться на свою добычу, как из-за руин, примыкавших к пятачку, на котором он находился, выкатилось нечто большое и шарообразное. Двигалось оно медленно и довольно тихо. Находясь от него на гораздо большем расстоянии, чем Дюймовый, я вообще не расслышал никакого шума. А обнаружил я этот объект лишь потому, что он возник в той же стороне, куда я в данную минуту таращился.

Искатель сокровищ и неприятностей тоже заметил, а также наверняка расслышал появление неподалеку от него стального шара диаметром более трех метров. Вернее, это был не вполне шар. Конструкция имела форму огромной головки одуванчика: сферическая сердцевина и торчащие из нее во все стороны длинные – в рост человека – и острые шипы. Множество шипов. Их было ровно столько, чтобы объект, опираясь на них, мог без проблем раскатывать в каком угодно направлении. И куда он покатится теперь, стало понятно, как только я присмотрелся и понял, что именно вижу.

Мы с братом Георгием пялились вовсе не на обломок какой-нибудь авангардистской скульптуры и не на деталь сельскохозяйственного комбайна, как можно было ненароком подумать. Это был незамеченный нами ранее один из армейских ботов-охранников. Некогда он патрулировал периметр Барьера, а затем, мутировав, сумел добраться аж до центра локации. Неплохое достижение, учитывая избирательную проходимость этого бота, способного перемещаться лишь по относительно ровным участкам местности.

Мне было неведомо официальное название подобной узкоспециализированной техники, но здесь ее уже давно окрестили по-простому: «Перекати-Зона». Пребывая большую часть времени в состоянии покоя, она реагировала на любые доносящиеся до нее подозрительные звуки и движение. После чего устремлялась во весь опор к обнаруженной цели и приканчивала ее, насаживая сразу на десяток шипов. Будучи телескопическими, они при необходимости втягивались внутрь сердцевины бота, очищаясь таким образом от скапливающегося на них «мусора». И следующей жертвой этой «Перекати-Зоны» должен был стать Жорик.

– Замри и не двигайся! – пошептал я под нос, затаив дыхание и следя за дальнейшим развитием событий. Дюймовый, естественно, меня не расслышал, но предостеречь его окриком я не имел возможности. В округе могли таиться и другие, еще не замеченные нами боты с чуткими акустическими сенсорами и меткими лазерными установками. – Главное, не шевелись! Если бы эта тварь тебя засекла, она бы не мешкала, а катилась прямиком к тебе. Задумайся над этим, кретин! Ну же, включай соображалку!

Кажется, Жорик поймал-таки мой телепатический посыл и застыл без движения под маскировочной сеткой, словно забившаяся в панцирь черепаха. «Перекати-Зона» тем временем выехала на не загроможденный обломками участок склона и медленно покатила вдоль его края, руководствуясь, очевидно, оставшейся у нее в памяти охранной директивой. Ничего сверхъестественного: практически у всех биомехов сохранились остатки заложенных в них до мутации программ, так же как у напрочь сошедшего с ума человека не пропадают навыки ходьбы и речи. Разве что теперь безумец делает это, повинуясь лишь своей непостижимой большинству нормальных людей логике.

Я мысленно похвалил брата Георгия, затаившегося в центре патрулируемой ботом территории, и отправил компаньону посредством телепатии новый приказ. Или, если быть точным, продублировал для верности старый. Все, что требовалось сейчас от сталкера, это терпеливо выждать, пока биомех не уберется с глаз долой, а затем осторожно уползти назад, под защиту руин.

Однако на сей раз в нашей едва установившейся телепатической связи произошел досадный сбой. Жорик не последовал инструкциям, какие я пытался внушить ему силой своей мысли, и повел себя крайне неосмотрительно. Объезжающая границы своих владений «Перекати-Зона» постепенно очутилась вне поля зрения лежащего ничком Дюймового, и он занервничал. Решив не упускать врага из виду, сталкер начал понемногу разворачиваться на животе в направлении, противоположном движению бота. Так, чтобы как можно скорее снова его увидеть. И все бы ничего, но треклятая Жорикова неуклюжесть сводила на нет всю аккуратность, с какой он старался поменять позицию.

– Что творит этот болван, а? – задал я сам себе вопрос, ответ на который был и так очевиден. – Нет, вы гляньте на него! Он бы еще рукой биомеху помахал, конспиратор хренов!

Впрочем, даже вздумай вдруг брат Георгий нарочно привлечь к себе внимание «Перекати-Зоны», это было бы уже лишним. Незначительное расстояние между нею и зашевелившимся человеком позволило боту расслышать поскрипывание железной сетки, а затем и заметить ее перемещение. Резко остановившись, огромная самоходная колючка крутанулась на месте и устремилась к источнику подо-зрительного движения.

Теперь скрываться под ненадежным покровом Дюймовому не имело смысла. Двухтонный биомех шутя пробил бы шипами и проволочную сетку, и рыцарские доспехи, расставаться с которыми за неимением других ренегат пока не торопился. Скинув с себя ржавую маскировку, он сделал сначала несколько перекатов вбок и лишь потом вскочил на ноги и рванул оттуда прочь. Очень грамотный маневр! Надумай брат Георгий поступить иначе, «Перекати-Зона» врезалась бы в него тогда, когда он только встал бы на четвереньки. Но благодаря осенившей увальня находчивости он сумел выиграть у проворного врага первый раунд.

Проскочив мимо Жорика, бот насадил на шипы отброшенную им сетку и, прежде чем остановиться и развернуться, промчался по инерции еще с десяток метров. А отринувший скрытность сталкер метнулся сломя голову к груде обломков, при преодолении которой он давеча от меня по-тихому отстал.

– Ну, Жорик! – в отчаянии прорычал я. – Если выживем – сам тебя, гада, убью!

После чего тоже вскочил на ноги и протянул компаньону руку, готовясь подсобить ему перемахнуть через завал.

На выяснение отношений у нас не было ни секунды лишнего времени. Я ухватил Дюймового за запястье левой руки (излови я его за правую – ту, на которую был надет «Фрич», – и мог бы моментально обратиться в ледяную глыбу), когда «Перекати-Зона» была уже у подножия груды. Взобраться на нее при обычных условиях этот капризный в плане проходимости бот не сумел бы. Но с разгона и вдобавок мчась под откос, тяжелая сферическая колючка грозилась легко преодолеть такую преграду.

Второпях я так сильно рванул брата Георгия за руку, что не удержал равновесие и, перетянув беглеца через груду обломков, покатился вместе с ним по ее противоположному склону. А в этот момент разогнавшийся биомех, не сбавляя скорости, въехал на завал, мгновенно достиг его вершины и, использовав ее как трамплин, взмыл в воздух.

На наше счастье, мы не успели достигнуть подножия завала, а иначе подпрыгнувшая «Перекати-Зона» приземлилась бы точно на меня или компаньона. С грохотом вонзившись в грунт, она сразу рванула обратно, намереваясь дотянуться до нас. Мы валялись от нее всего-навсего в пяти шагах, но без разгона и в крутую гору колючка двигалась уже не так прытко. Ей удалось лишь немного сократить между нами дистанцию, а затем на пути у монстра встали глыбы и прочий хлам, усеивающий подножие завала. Бот в ярости скреб по нему шипами, но дальнейшее его продвижение застопорилось.

– Жорик – «Фрич»! – прокричал я на ухо энергику и для пущей доходчивости отвесил ему легкую затрещину. Слегка растерявшись, он стоял на четвереньках и ошалело таращился на беснующуюся рядом с нами «Перекати-Зону». – Хватай эту тварь за ногу! Живо!

Дюймовый вздрогнул и, сбросив оцепенение, потянулся дрожащей рукой к забуксовавшему биомеху. После чего заработал от меня второй подзатыльник вкупе с уточнением:

– Да не той рукой, бестолочь! Сказано же: «Фричем» его хватай! И поосторожнее! Смотри, чтобы бот не утащил тебя вниз!

Теперь наученный уму-разуму энергик сделал все как положено. Выждав момент, когда колючка снова завязнет в камнях, Жорик изловчился и поймал ее за конец одного из шипов. «Фрич» тоже не подвел. Едва он вошел в контакт с врагом, как тот начал стремительно покрываться густой белой изморозью. Сначала заиндевел шип, за который держался брат Георгий, а через несколько секунд у «Перекати-Зоны» уже замерзли сердцевина и остальные шипы. Только они обрастали инеем не от острия к основанию, как захваченная энергиком конечность, а наоборот.

По мере того как растекающаяся по стали волна лютого холода пробирала биомеха насквозь, его рывки становились все слабее, а сам он – все белее и инистее. Можно было бы поздравить компаньона с удачной находкой, если бы неприятность, в которую мы угодили, не являлась прямым следствием Жорикового корыстолюбия. И не породила, в свою очередь, целый каскад злоключений, посыпавшихся на нас, будто картошка из мешка.

Пока Дюймовый замораживал противника до сверхнизкой температуры, я подобрал увесистый булыжник, собираясь расколошматить им обращенного в ледышку бота, ставшего теперь не прочнее хрустальной вазы. Но едва я занес камень над головой, как в этот момент окутывающее нас пылевое облако прочертил ярко-красный проблеск боевого лазера. Прилетев откуда-то с севера, луч впился в «Перекати-Зону» с другого бока и опередил меня. Раздалось громкое шипение, в воздух взметнулось облако густого пара, и биомех, растрескавшись, начал быстро распадаться на части.

Брат Георгий, судя по его реакции, не заметил, от чего развалилась колючка, и с недоумением уставился на оставшийся у него в руке обломок заледенелого шипа. Зато мне вполне хватило и одного лазерного всполоха, чтобы адекватно оценить надвигающуюся на нас угрозу.

Другие боты! Те самые, сквозь заслон которых два часа назад к «тамбуру» пробилась группа сталкеров. Привлеченная шумом – а может, вызванная сюда по тревоге «Перекати-Зоной» – разношерстная армия роботов-мутантов двигалась к нам, готовясь отразить очередное вторжение в кратер. Прекрасно ориентирующиеся в темноте, водруженные на шасси и оснащенные лазерным оружием, эти малыши охотились, как правило, стаями и могли доставить проблем не меньше, чем полдюжины носорогов или парочка бронезавров. Воевать с двумя десятками ботов в кишащих ловушками каменных дебрях, да еще в темноте, было бы сущим самоубийством. И потому нам оставалось лишь исполниться отваги и идти на прорыв. Но перед этим хотя бы приблизительно разведать, как далеко отсюда стражи «тамбура» и с какого фланга они нас обходят.

– Ложись! – отбросив непригодившийся булыжник, скомандовал я компаньону и распластался на земле, подальше от осколков колючки; задев их невзначай, можно было заполучить серьезные обморожения. Жорик тоже выронил шип и без лишних вопросов плюхнулся ниц в трех шагах от меня.

Еще несколько ослепительных красных росчерков прочертили небо над нами, но, даже стой мы в полный рост, лучи все равно прошли бы мимо. Ага, значит, засекшие нас стрелки еще довольно далеко. Это обнадеживает. Не сказать, чтобы сильно, но тем не менее.

– Достань маркер и держи его наготове. В «тамбур», скорее всего, придется сигать с разбегу, так что гляди, не ошибись с координатами. Соберись: пробежка будет жаркой… А теперь вперед! – Я не стал повторять, чтобы Дюймовый бежал за мной след в след и не отставал. Захочет жить, сам догадается. А снова отвлечется на сбор артефактов – его проблемы. Я больше не намерен рисковать своей шкурой из-за такого своенравного напарника…

Глава 7

Второй раз за сегодня мне приходилось сверкать пятками, на которые нам наступали многочисленные враги. Прыгая с обломка на обломок и стараясь избегать ровных участков склона – некогда было проверять, есть там «Чертова топь» или нет, – я припустил перебежками к центру кратера. Рывок, короткая остановка, беглый осмотр местности, корректировка курса, следующий рывок… И, по возможности, никаких стычек. Любая из них, даже мимолетная, позволит врагам подобраться к нам еще ближе.

Алгоритм нашего прорыва был прост лишь на словах. На практике все это выглядело отнюдь не так безобидно. Без яростных столкновений никак не обошлось. Боты двигались с севера широким фронтом, но с разной скоростью, и в итоге некоторые из них оказались к нам гораздо ближе, нежели я рассчитывал. Стоило лишь одному заметившему нас биомеху учинить стрельбу, и на том месте, куда он палил, сразу сосредотачивали огонь все стрелки, способные в данный момент поддержать зоркого собрата.

Над нашими головами то бушевала, то опять стихала лазерная феерия. Накрытые концентрированными потоками энергии руины и груды хлама разлетались дымящимися осколками и брызгами расплавленного металла. Дым и пыль заволокли почти весь восточный сектор кратера. Это было и хорошо, и плохо. Отвратительная видимость сбивала биомехам системы наведения, но в то же время не позволяла нам отмечать местонахождение врагов. Ладно, хоть бежать приходилось все время под гору – какое-никакое, а преимущество.

Дважды мы сталкивались с ботами лоб в лоб. Осознавая, что разразившийся окрест нас хаос – его вина, Дюймовый старался теперь всячески ее загладить. Что, надо признать, ему отчасти удалось. Завидев первого вырулившего нам навстречу колесного бота, энергик выбросил руку вперед и шарахнул по нему из пальцевых имплантов пучком молний. За день мини-генераторы компаньона успели подзарядиться примерно на треть (лишь нормальный ночной сон или помощь сталкера-бионика могли теперь вернуть им полноценную боеспособность), так что кое-какую огневую поддержку он мне оказать мог.

И оказал. Уничтожить бота таким оружием было нельзя, но дезориентировать на короткий срок – очень даже запросто. И пока подпаленный Жориком противник не пришел в себя, я подскочил и в упор разнес ему из револьвера излучатель армгана – наиболее уязвимую деталь закованных в броню кибернетических солдат. Утратив возможность стрелять, этот биомех еще мог пуститься за нами в погоню, но настичь человека на такой пересеченной местности ему было не под силу.

Колесные боты не могли наброситься на нас также со стен руин и вершин завалов, а вот их шестиногие паукообразные соратники – за милую душу. Именно так намеревался поступить один подобный шустрик, когда мы схоронились от очередного обстрела под стеной высотки, накренившейся круче Пизанской башни, но упорно не желающей падать.

Мы не обратили внимания на посыпавшиеся сверху мелкие камни. В дюжине метров от нас свирепствовал порожденный лазерами огненный гейзер, от которого разлеталась уйма раскаленной «шрапнели». Однако, когда вслед за безобидными камешками прямо перед нами на землю спрыгнул стальной паук, дело приняло совершенно иной оборот.

Подстрелить нас со стены мерзавец не мог – турели его орудий не позволяли вести огонь под таким крутым углом. Рухнуть нам на головы боту также не удалось – помешали опоясывающие здание карнизы. Поэтому он был вынужден пожертвовать своим тактическим преимуществом и сначала предстать пред нами, а уже потом вступить в бой.

Само собой, мы здорово переполошились, когда эта страхолюдина с лязгом грохнулась оземь близ нашего укрытия, едва не задев нас своими растопыренными лапами. Но испуг испугом, а пребывающие на взводе наши инстинкты самосохранения не позволили нам с Жориком удариться в панику. Стрелять по более проворному, чем колесный бот, врагу было неразумно. Если мы не обездвижим его с первой же пули или молнии, паук сам пристрелит нас, причем сделает это практически в упор. Пришлось действовать более рискованным манером и сойтись с биомехом врукопашную, благо габаритами он не превышал средней величины свинью.

Паук еще разворачивался, когда я вскочил ему на спину и задрал спаренные стволы его бортовой пушки вверх, а компаньон без подсказок впечатал «Фрич» прямо в сенсорную панель бота. Орудие выстрелило длинной очередью, но лишь выжгло ряд окон на пятом или шестом этаже высотки. Брызги расплавленного пластика и стекол пролились на нас кратковременным обжигающим дождем. Но это была сущая ерунда в сравнении с тем, что нам могло угрожать, избери мы сейчас иной метод борьбы. А так, можно сказать, легко отделались.

Легко, в отличие от биомеха. Как только разрушительная волна холода дошла до орудийной турели и ослабила ее, я с треском выдрал пушку из паучьего корпуса и соскочил обратно на землю, пока сам не примерз к противнику. А затем, используя отобранное у него оружие словно дубину, разгромил заледенелую половину бота, как до этого намеревался поступить с «Перекати-Зоной». Брат Георгий едва успел отдернуть руку от брызнувших осколков застывшего металла, и только потом мы с компаньоном взялись отрясать с себя горячие капли, упавшие на нас из расплавленных врагом окон.

Я решил было, что караулящие нас неподалеку узловики не станут ввязываться в драку и перепоручат нашу поимку здешнему усердному техносу. Как бы не так! Даже если Ипат нас не видел, он запросто понял по неутихающей канонаде, что мы оказались на диво живучими и вполне можем добежать до выхода из локации.

Я не был удивлен, когда наконец-то узрел зависшего между нами и смерчем уже знакомого нам дракона, но его появление точно не прибавило мне оптимизма. Разгоняя винтами клубы дыма и пыли, мутировавший вертолет снижался над кратером, нацелив нос туда, куда самозабвенно палили его рожденные ползать собратья.

Вероятно, Ипат нарочно выжидал этот момент, дабы не тратить на наши поиски лишние силы. Хитрец не прогадал: сейчас две трети стражей «тамбура» обозначали узловикам наше местонахождение лазерными «указками» своих армганов. Мнемотехнику оставалось лишь навести по этому ориентиру укрощенного дракона, а потом отыскать мое мертвое тело и исполнить половину своего обета Командору. Причем самую трудную половину. Ведь, если верить Дюймовому, Грааль Дьякона не бегал от Ипата по Пятизонью, а преспокойно дожидался своего будущего владельца – неважно, старого или нового, – где-то в Сосновом Бору.

Винтокрылый дракон… Тварь, при виде которой содрогнулся бы сам Дьявол, ибо вряд ли в Преисподней когда-либо обитало нечто подобное. Неживое, ставшее живым, чтобы лишать жизни своих бывших создателей. Воистину, божественная комедия второй половины двадцать первого века!

Правы те, кто утверждает, что Зона меняет людей до неузнаваемости, но с машинами она поступает не в пример суровее. Будучи прежде обычной гражданской и военной техникой, ныне каждый из инфицированных нанопаразитами-скоргами механизмов являл собой уникальное искусственное существо. Причем изуродованное немыслимым по человеческим меркам способом, а то и не одним.

Биомехи… Что за разум ими управлял: то ли искусственный, но не в меру развившийся и вышедший из-под контроля, то ли и вовсе чужеродный – тот, что проник в наш мир из гиперпространства, приоткрывшегося при Катастрофе? Вопрос, не имеющий на сегодняшний день однозначного ответа. Одно было неоспоримо – этот разум не питал к человеку ни малейшей симпатии и считал его заклятым врагом. Отчего и не гнушался использовать против нас наше же оружие: от невидимых глазу нанороботов до тяжелых стратегических бомбардировщиков.

И пусть пока наша война с неведомыми силами шла в границах Барьера, не стоило забывать, что установлен он не нами и без нашего на то согласия. А коли так, значит, и расширен Барьер может быть в любой момент и до любых размеров. Например, на целую страну или материк. А то и на весь мир – почему нет? Разум, который легко поработил то, что мы создавали и совершенствовали на протяжении тысячелетий, рано или поздно поработит и нас. Да что там – он это уже делает. Возьмите, к примеру, хотя бы меня – человека, способного жить лишь в ирреальном, жутком мирке Зоны и начинающего медленно умирать за ее пределами…

Узел – заповедное для сталкеров место, где якобы сходятся все гиперпространственные тоннели. Вот он – машинный ад и колыбель большинства биомехов. Во время периодических пульсаций Узла, которые, по мнению ученых, являются отголоском бушующих в гиперпространстве штормов, вихри вокруг «тамбуров» усиливаются и захватывают всю оказавшуюся поблизости технику и нанороботов. После чего прогоняют их через Узел и выбрасывают обратно такими, какими мы их представляли разве что в ночных кошмарах.

Сколько всего за шесть лет пульсация поглотила вертолетов, не знают, наверное, даже те статистики, которые обязаны скрупулезно подсчитывать ущерб, причиняемый Зоной России и Украине. И все потому, что многие канувшие под куполами Барьеров «вертушки» успели побывать в Узле не по одному и даже не по два раза.

Дракон, который преградил нам путь к «тамбуру», принадлежал к биомехам-ветеранам. Трудно было сегодня опознать в нем старенькую «Пустельгу» – одну из тех «Ка-85», каких немало разбилось здесь и до нашего с «Альфой-12» трагического рейда, и после, когда Узел исторг из себя первую волну техноса. Ту самую огромную орду первых зараженных скоргами машин, которые тут же ринулись на прорыв Барьера. И были остановлены ценой воистину героических усилий и немалых человеческих жертв (начало этого легендарного вторжения как раз и засвидетельствовали тогда мы с Баграмовым).

И все же перед нами была именно «Пустельга», а не какой-либо ее близкий или дальний – из семейства «Ми» – родственник. Уж мне ли не быть в этом уверенным наверняка. Те же хищные очертания, тот же на диво изящный для столь свирепой машины стиль полета… Какая разница, что теперь ее корпус покрывали пупырчатые, кристаллического вида пластины, и впрямь напоминающие драконью чешую, а вместо колес под брюхом у «вертушки» торчали… самые настоящие лапы! Маленькие, кривые и четырехпалые, но зато обладающие изогнутыми стальными когтями! И явно не бутафорскими, а способными запросто разорвать напополам сталкера в полном боевом облачении.

Небо, в которое воспарило чудовище, было затянуто дымом и испещрено красными росчерками лазеров, но мне удалось рассмотреть на теле одраконившейся «Пустельги» еще кое-что любопытное.

Во-первых, у нее сильно видоизменился хвост. Теперь его конец был изогнут не вверх, а к земле, и вместо киля на нем находился устрашающий крюк – плоский и зазубренный, как гарпун. И крюк этот плавно мотался при маневрах из стороны в сторону и вверх-вниз вместе с хвостовой балкой, подобно настоящему драконьему хвосту – мощному и гибкому оружию, действующему по принципу исполинского кистеня! Как при этом вертолет умудрялся сохранять равновесие, уму непостижимо, но держался он в воздухе ничуть не хуже, чем прежде.

Во-вторых, орудийные и ракетные консоли стали значительно больше, обросли уродливыми шипами и двигались, как рыбьи плавники. Вооружение на них выглядело незнакомым и чужеродным, будто его переставили на «Пустельгу» с какого-нибудь инопланетного космического корабля. Невозможно было даже предположить, чем она сегодня стреляет, а узнавать это на собственном опыте не хотелось и подавно.

И в-третьих, кабина пилота… Похоже, что ее и вовсе не было. Или все-таки была, но предназначалась она, по всем признакам, не для пилота-человека. Глубокие симметричные вмятины, изменившаяся конфигурация стекол, жабровидные прорези, напоминающие ноздри нашлепки на носу… Прямо не кабина, а… крокодилий череп с надетыми на него модными солнцезащитными очками! Вот только при взгляде на него смеяться совсем не хочется. А хочется немедля задать стрекача и спрятаться так, чтобы эта летучая тварь вовек тебя не отыскала.

Впрочем, бегство и прятки – совсем не то, что мне и Жорику в настоящий момент необходимо. Некуда нам бежать, да и прятаться, в общем-то, тоже негде. Боты планомерно подбирались к нам все ближе и ближе, но и смерч находился от нас теперь всего в полутора сотнях шагов. И если бы не этот проклятый дракон!..

Будь у меня в эту минуту время на ностальгические воспоминания, я, безусловно, отметил бы, что мы очутились примерно на том месте, куда пилоту потерпевшего крушение вертолета Хомякову предстояло приземлиться на парашюте после катапультирования. Однако ж! И впрямь, было бы очень символично погибнуть именно там, где шесть лет назад мне чудесным образом посчастливилось избежать смерти.

Что есть сие: кармическая неизбежность, гримаса фортуны или просто-напросто роковое стечение обстоятельств? Да хрен бы их знал! Мысли, которые роились сейчас у меня в голове, касались отнюдь не символики и глупых предрассудков, а нарисовавшегося у нас на пути монстра. Который и впрямь грозил не на шутку подпортить мне карму, если я срочно не изобрету какой-нибудь финт и не запудрю им драконьи мозги.

Увы, не изобрел. Даже мало-мальски сносной идейки в голову не пришло. Пытаться ошеломить дракона, рванув врассыпную, означало отправить Дюймового на верную погибель. Без моего зоркого алмазного глаза он был в этом лазерно-дымовом хаосе потенциальным покойником. Да и не станет винтокрылый охотник терзаться дилеммой, кого из нас преследовать. Слишком сильно отличались мы с братом Георгием, чтобы перепутать шустрого и жилистого носителя алмазов с неуклюжим увальнем, ценность коего для Ипата была равна нулю.

Неужто придется распрощаться со своей надеждой вернуться к нормальной человеческой жизни и спасаться самому, бросив компаньона на произвол судьбы? Не знаю, как от вертолета, но от ботов я в одиночку наверняка улизну…

Хотя нет, не все еще потеряно ни для меня, ни для знатока местонахождения Священного Грааля. Есть менее рисковый путь, по которому мы можем прорваться к «тамбуру» даже под огнем дракона. Нельзя, правда, назвать его прямым, но это не беда. Если моя уловка сработает, Сосновый Бор будет сегодня нами взят!..

– Что с вами, Геннадий Валерьевич? Вы… меня слышите? – обеспокоенно поинтересовался брат Георгий. Взмокший, чумазый и запыхавшийся, он устало прислонился к стене и смотрел на меня так, словно я вдруг начал превращаться в бота.

– И слышу, и вижу, хотя радости мне от этого никакой, – ответил я и, в свою очередь, осведомился: – А в чем, собственно, дело?

– Да нет, уже ни в чем, – отмахнулся компаньон. Явно с облегчением. Кажется, до этого он действительно заметил за мной нечто странное и встревожился. – Просто вы смотрели на дракона так, словно он вас загипнотизировал. И тогда, днем, когда я вам о нем рассказывал, у вас тоже взгляд был такой… немного бешеный. Я даже испугался, все ли с вами в порядке.

– Со мной – да. Ты лучше за собой приглядывай, а то влечет тебя ко всяким помойкам, как муху на дерьмо! – огрызнулся я, после чего скомандовал: – Ладно, вперед! На сей раз отстанешь – ждать не буду!

И припустил к лежащей неподалеку от нас гигантской кирпичной трубе. Она не развалилась при падении, как многие здания в кратере, и была настолько широкой, что по ней можно было пробежать из конца в конец, не сбавляя скорости и даже не пригибая головы. Жаль только, грохнулась эта громадина не туда, куда нам хотелось бы. Упади она точно на запад, и ее вершина угодила бы аккурат в смерч, а мы получили бы в свое распоряжение превосходную дорогу к «тамбуру». Но труба завалилась намного южнее, нацелившись дальним концом на корпуса научного центра – такие же незыблемые, как и в тот злополучный день, когда я впервые увидел Курчатовский кратер.

Чтобы засечь в дыму две бегущие человеческие фигуры, развернуться и ринуться в погоню, дракону потребовалось секунд восемь. На то, чтобы добежать до трубы, мы потратили на три секунды больше. И когда я и Жорик юркнули под свод этого стихийно возникшего тоннеля, дракон уже шел на бреющем полете и вовсю поливал по нам из носовой скорострельной пушки.

Прежде она являла собой стандартное импульсное орудие калибра тридцать миллиметров. Чем оно заряжалось ныне, неизвестно, но слабее и медленнее стрелять точно не стало. Нас неумолимо настигал стелющийся по земле, грохочущий вихрь. Он раскалывал и расшвыривал на своем пути камни, обращал в крошево руины и взрывал грунт не хуже траншеекопателя. Вихрь не просто несся вперед – он еще змеился из стороны в сторону на случай, если мы кинемся от него врассыпную. Но мы добежали до трубы и, не останавливаясь, помчались по ней дальше, стараясь поскорее убраться от опасного входа.

Достигнув тоннеля, вихрь в ярости искромсал его жерло так, словно надкусил вафельную трубочку, после чего стрельба сразу прекратилась. Последние снаряды отгремели по покатому боку трубы, но пробить ее из носового орудия дракону не удалось. Немудрено – будь это обычная кирпичная кладка, она развалилась бы еще при падении громадины. Но те аномальные силы, что закалили ее до неимоверной прочности, не позволяли дырявить ее даже такому мощному «ИПК», как вертолетный.

К несчастью, у дракона имелась не только эта пушка. Помимо нее, монстр, как и в бытность его «Пустельгой», нес на борту и куда более разрушительное оружие. Едва по нашей крыше отбарабанил пулевой град, как до нас донеслась череда пронзительных и хлестких шипений. Так, будто некий исполин взялся яростно стегать по воздуху плетью величиной с ванту Живописного моста. Причем, когда раздалось последнее – шестое или седьмое – раскатистое «вж-ж-жих!», первое еще не стихло. И теперь эти протяжные шумы звучали в унисон, не предвещая абсолютно ничего хорошего.

Ракетная атака! Быстро шпарит, дьявольское отродье, – обычный «Ка-85» с его плазменными ракетами так не мог. Впрочем, не думаю, что подчиняющийся мнемотехнику дракон станет жечь нас плазмой. Она превратит эту часть кратера и все, что здесь находится, в кипящее, расплавленное море. Которое потом застынет и образует монолитную плиту площадью в несколько гектаров. Как думаете, сколько времени понадобится Ипату, чтобы раздолбить ее в крошки, затем их просеять и отыскать среди них мои алмазы? Нет, плазменная граната при охоте на Мангуста – еще куда ни шло, но ракета – явный перебор. А тем более полдюжины таких свирепых малышек.

– Стой! – приказал я бегущему за мной Дюймовому и сам замер на месте как вкопанный. Мы углубились в трубу шагов на двадцать, но я и не собирался идти дальше, а тем более добегать до ее противоположного края. Этот маневр был всего лишь уловкой, рассчитанной на продвинутый, но все же предсказуемый интеллект биомеха. – Давай назад! И как выскочишь наружу – сразу за укрытие, а то…

Я не договорил, потому что мои слова потонули в сотрясшем трубу грохоте. Метрах в десяти впереди кирпичная кладка разлетелась в обломки, свод тоннеля рухнул, и в пробой ударило пламя. Обычное – плазма сверкнула бы подобно солнцу. Похоже, выпущенные по нам ракеты были старинного образца, какие повсеместно сняли с вертолетного вооружения сразу после введения импульсных орудий, лазерных установок и плазменных ракетно-ударных комплексов.

Где дракон разжился этими раритетами? В Узле, конечно, где ж еще! Мне доводилось видеть превращенные в бронезавров танки, чей возраст исчислялся сотней лет. Я видел носорогов, сотворенных из автомобилей, безнадежно устаревших еще во времена моего отца. Я даже видел одного дракона, выродившегося из вертолета «Ми-8», который доселе встречался мне лишь в музеях. Так что навешанные на нашего винтокрылого преследователя допотопные НАРы и ПТУРы не являлись здесь чем-то из ряда вон выходящим.

Как и когда подобный антиквариат попал в Узел? Кто-то наверняка знал разгадку сей страшной тайны, но мне она была неведома. В Пятизонье полным-полно всяческих тайн, и эта являлась далеко не самой удивительной из них…

Взрывы я видел лишь краем глаза, поскольку мы с Жориком во весь опор неслись в обратном направлении. Уже на выходе нам в спины ударила упругая волна пронесшегося по трубе горячего воздуха. Нас обоих сбило с ног, и мы со всего маху плюхнулись ниц в проделанные вертолетной пушкой глубокие выбоины. А затем были накрыты вырвавшейся вслед за нами из тоннеля тучей дыма и пыли.

Хороший дракоша! Разозлился, разбушевался, но меня не подвел. Все рассчитал правильно и логично: учел скорость, с которой мы вбежали в трубу, и прилежно расстрелял ее там, где мы, по его мнению, должны были очутиться на момент попадания ракет. Одного только не учел – того, что это не бегство, а фортель, но тут уже биомех не виноват. Пилот-человек наверняка смекнул бы, что беглецы могут его дурачить, и повременил бы открывать огонь вслепую, до тех пор, пока снова не обнаружит цель. Интеллект машины, каким бы модернизациям он ни подвергся в Узле, на такое нестандартное мышление был неспособен. Да, дракон стал метче стрелять и виртуознее маневрировать, но без пилота-человека многие нестандартные тактические задачи были ему не по зубам.

Легкая контузия, которую мы оба получили, угодив под ударную волну, оглушила и ненадолго дезориентировала нас. Однако было слишком самонадеянно разлеживаться в надежде, что дракон сочтет нас погибшими и улетит. Когда биомех просканирует местность в инфракрасном режиме, он живо обнаружит в пыли два человеческих тела. И для острастки выпустит по ним пулеметную очередь. Да и потерявшие нас из виду боты должны вот-вот приблизиться на расстояние прямого огневого контакта. Эти вояки тоже отличаются завидным упорством и нипочем не отвяжутся от своих жертв, не увидев их мертвыми.

Пока не осела вздыбленная взрывами пыль, нужно любой ценой встать на ноги и шпарить к «тамбуру». Толкнув в плечо трясущего головой, дабы поскорее очухаться, Жорика, я без слов указал ему на вращающуюся громаду смерча. После чего поднялся и, пошатываясь, припустил к центру кратера. До него оставалось не больше сотни шагов – куда меньше, чем даже полминуты назад.

Голова гудела и кружилась, но ноги не заплетались, и ладно. У Дюймового дела обстояли похуже. Он нашел в себе силы последовать за мной, только уверенность в его движениях была уже не та, что прежде. Компаньона мотало из стороны в сторону, он часто спотыкался, хватался за стены руин и арматуру, мимо которых мы пробегали, и бранился чуть ли не на каждом третьем выдохе. Ладно, хоть при этом неизменно, как ванька-встанька, возвращался в вертикальное положение и не забыл приготовить маркер.

Стискивая его в кулаке, брат Георгий ковылял к смерчу, словно вконец обессилевший, но гордый и упрямый марафонец – к маячившей впереди финишной ленточке. Глядя на него, я даже был готов простить парню все его недавние выходки – настолько растрогала меня его целеустремленность. Хотя, говоря по существу, для полного искупления Жориковой вины одного лишь этого подвига явно недостаточно.

Да и плевать – главное, чтобы сталкер доковылял до «тамбура». И желательно, не лишился сознания при телепортации. Что или кто встретит нас в Сосновом Бору – неведомо, но в девяноста случаях из ста подобные встречи сулили сплошные неприятности.

Последний, решительный бросок перед финишем… Да, чувствуется, что эти двадцать шагов будут намного горячей, чем предшествующая им сотня. Лазерные всполохи, мелькающие над головой и по обе стороны от нас, проносились все ближе и ближе. А самих всполохов с каждой секундой становилось все больше. Свист вертолетных винтов тоже стремительно нарастал. Пушка дракона пока молчала, но могла заговорить в любой момент. Мне стоило огромных усилий, чтобы сосредоточиться на бегстве и не оглядываться. Бегство, и ничего, кроме бегства, пусть даже весь мир позади меня сей же миг провалится в тартарары…

Я уже взирал не на смерч, а на сплошную серую стену, проносящуюся передо мной с огромной скоростью слева направо. Однако как ни крути, а оглянуться пришлось.

– Ген… дий Вал… ер… ич! – жадно хватая ртом воздух, из последних сил позвал меня Жорик. Как глупо: лучше бы компаньон потратил их на преодоление этих решающих финальных метров. – Постой… те! Я… боль… ше… не… могу!..

Только не сейчас! Десять секунд, Жорик! Неужто нельзя было вытерпеть еще каких-то злосчастных десять секунд?

Негодующе зарычав, я обернулся. Опять споткнувшийся Дюймовый на сей раз не сумел подняться и, стоя на четвереньках, тянул мне вслед руку с зажатым в ней маркером. Лазеры ботов жгли камни всего в нескольких метрах от обессиленного сталкера. Дракон развернулся мордой к нам, и его черный силуэт с каждым мгновением становился все огромнее. Финита ля комедия! Опускайте занавес!

Жорик не может идти. Он обречен. Я могу плюнуть на него вместе с его Граалем и с разбегу нырнуть в «тамбур». Никто не посмеет упрекнуть меня в этом! Никто, даже Господь Бог, из-за глупой шутки которого я здесь нахожусь. У Алмазного Мангуста своя мораль и свои принципы. И если они разнятся с вашими, искренне сожалею!..

И все-таки я возвращаюсь. Даже не знаю, почему. Все происходит будто само собой и независимо от моей воли. Мое сознание рьяно противится этому, а ноги не желают нести меня обратно. Но тем не менее я преодолеваю те несколько шагов, что разделяют меня и Жорика, хватаю его за шиворот, поднимаю с колен и, поддерживая под руку, волоку к «смерчу». Меня раз за разом обдает раскаленными осколками камней. Армганы ботов лупят без остановки, но пыль и дым все еще мешают им прицелиться как следует. Зато, в отличие от них, дракон видит нас превосходно. Его пушка вновь открывает огонь, и сокрушительный вихрь вновь змеится по земле вслед за нами.

Не буйствуй вокруг «тамбура» ветер, чьи сумбурные порывы, помнится, стали первыми неприятностями, с какими я столкнулся в Зоне, дракон шарахнул бы в нас из пушки прямой наводкой. Но воздушная болтанка в центре кратера сильна, и потому биомех корректирует свою стрельбу по оставляемому пулеметной очередью следу. Этот досадный для противника фактор и подарил нам несколько лишних мгновений форы, которые стали для меня и Жорика решающими.

Вздымаемый снарядами вихрь находился в пяти шагах от нас, когда мы буквально ввалились в другой вихрь. Тот самый, что ограждал собой «тамбур» и был порожден куда более могущественными силами. Последнее, что я слышу, прежде чем мы отдаем себя на милость гиперпространству, старт ракет. Судя по всему, дракон выпустил их, дабы компенсировать неточную наводку своей пушки и не дать нам увеличить наши шансы на победу. Сколько было ракет и куда они в итоге попали – этого мы уже не узнаем. И слава богу, ибо нужно быть полным извращенцем, чтобы испытывать тягу к подобным знаниям…

А затем меня полностью парализовало, пронизало до мозга костей жутким холодом, и я, заледенев, начал стремительно распадаться на атомы…

Нет, вы неправильно подумали: Жорик и его «Фрич» были здесь ни при чем. Конечно, недотепа-компаньон вполне мог по неосторожности задеть меня своей артефактной перчаткой, но сейчас он такой оплошности не допустил. Я был в этом абсолютно уверен, поскольку уже не впервые претерпевал подобные «криогенные» муки и атомный распад собственного тела…

Говорят, будто каждый человек переживает телепортацию по-разному. По крайней мере, мало кто из сталкеров, рассказывая собратьям о своих переходах из локации в локацию, может услышать в ответ: «Ух ты! Да ведь я всегда при этом точь-в-точь то же самое чувствую!» Если и случается такое единство мнений в сталкерских беседах, то очень и очень редко.

Вот и я не встречал пока в Зоне бродягу, который описывал бы свои путешествия через гиперпространство аналогично мне. Много чего наслушался я за минувшие годы. «Тамбуры» сжигали людей, растворяли их в едких субстанциях, топили, душили, выворачивали наизнанку, иссушали в прах, расчленяли, скручивали в жгут, расшибали в лепешку, разрывали изнутри, выдирали из них кости и внутренности, ослепляли, оглушали и еще проделывали много всяких гнусностей и членовредительств. Были сталкеры, которые после проникновения в «тамбур» тоже замерзали и превращались в ледяные глыбы, как я. Были и те, кто рассыпался в пыль, разлетался по всему гиперпространству, а затем снова «склеивался» за тысячи километров от точки входа в него. Изредка мне попадались даже такие, кто и замерзал, и рассыпался одновременно. Вот только делали они это все равно иначе, нежели я.

Мы гибли и воскресали. Без конца гибли и воскресали в гиперпространственных тоннелях, мечась в разбросанном по миру Пятизонье, как перепуганные рыбки в аквариуме. Погибали все без исключения, но возвращался к жизни не каждый. Кто-то пропадал бесследно, войдя в «тамбур» и не объявившись затем ни в одной локации. Кого-то выносило оттуда калекой, безумцем или мертвецом, и хорошо, если выносило целиком, а не по частям. Еще, говорят, встречаются и такие, кто вернулся в наш мир живым спустя очень долгое время, хотя, возможно, это лишь обыкновенные сталкерские байки.

Для тех же из нас, кому удавалось не пополнить собой скорбный список погибших и канувших без вести, периодические телепортации стали с годами обыденной и чуть ли не физиологической потребностью. Неизменно болезненной, опасной, но необходимой для полноценного существования в Зоне. Со временем отдельные переходы между локациями сливались для нас в единое воспоминание, как для жителя мегаполиса – его ежедневные поездки на метро. И Алмазный Мангуст в данном плане не исключение. Я давно перестал вести учет тому, сколько раз, превратившись в льдину, разлетался на атомы, а потом снова возвращался из небытия целым и невредимым.

Только одно такое путешествие мне никогда не забыть.

Самое первое.

То, с какого все началось и из которого я до сих пор так и не вернулся…

Глава 8

Шестью годами ранее

Я поразительно четко помню момент, когда катапультировался из разваливающейся на части «Пустельги» и был затянут в бушующий над Курчатником смерч. Так же отчетливо мне врезался в память мой выход из забытья, случившийся в палате московского госпиталя имени Бурденко через месяц после вышеописанного крушения. То, что происходило между этими двумя событиями, я помню смутными урывками. Так, будто все это время тонул в водовороте и, отчаянно барахтаясь, лишь изредка выныривал на поверхность. Ненадолго – лишь затем, чтобы сделать один-единственный глоток воздуха и снова с головой погрузиться в мутную пучину.

Однако, как бы то ни было, я выплыл. Измученный, нахлебавшийся воды, искусанный акулами, но живой. Чем немало удивил и врачей, и тех исследователей новообразовавшейся Зоны, которых крайне заинтересовал мой феномен. Но самое главное: я несказанно обрадовал жену и дочь. Все это время они также находились в Москве, но не могли попасть ко мне в палату, потому что во избежание эксцессов меня содержали в условиях жесткого карантина.

Впрочем, мое возвращение к жизни ознаменовало вовсе не окончание моих злоключений. Нет, это было только начало обрушившейся на меня затем целой лавины неприятностей.

Странные светящиеся сгустки, на которые я напоролся, угодив в аномальный вихрь, меня не прикончили, а, наоборот, спасли. Пожалуй, я – единственный в истории Пятизонья человек, который осуществил не одну, а сразу несколько телепортаций подряд (точно это рекордное число не известно никому, но есть предположение, что я пересек тогда «преисподнюю» не меньше десяти раз). И при этом я не только выжил, но и остался в относительно здравом уме и трезвой памяти.

Более того – мне пришлось мотаться сквозь гиперпространство во время пульсации Узла, что было и вовсе немыслимо. Согласитесь, большая разница – переплыть вплавь, к примеру, Ла-Манш, в хорошую погоду или в шторм. И в первом случае это уже может считаться великим достижением, но во втором – делает рекорд многократно весомее.

Как сказали изучавшие мой феномен специалисты, причиной моей «челночной телепортации» послужил катапультный парашют. Из-за того, что я находился в плавном, свободном падении, стихия вышвыривала меня из «тамбура», а усиленный пульсацией смерч тут же затягивал обратно. И так до тех пор, пока при очередном выбросе я не достиг земли и мой парашют не запутался стропами за арматуру. Я повис вместе с пилотским креслом, к которому был пристегнут, на каких-то руинах и лишь по этой причине не угодил под колеса и гусеницы прущих из Узла биомехов.

Я мог очутиться где угодно. По анализам собранной с моего комбинезона грязи (эти дотошные ученые небось даже мои носки по ниточкам распустили и под микроскопом рассматривали!), за время падения мне довелось побывать во всех пяти аномальных зонах. Однако, по странному совпадению, я приземлился именно там, где и катапультировался – в Курчатнике. И провисел на краю кратера четверо суток, пока геройски отразившие первую волну биомехов военные не отправили по следам «Альфы-12» еще несколько разведгрупп. Одна из них меня и отыскала. Меня – единственного из первопроходцев, проникших в тот день за московский Барьер. Капитан Баграмов и его люди пропали без вести.

Поначалу вытащившие меня через баграмовский тоннель разведчики решили, что я мертв. По крайней мере, издали так оно и казалось: голова поникла, тело неподвижно висит на кресельных ремнях, а из прорех разорванного и залитого спекшейся кровью комбинезона торчат осколки оплавленного стекла. Еще один такой осколок вонзился мне в шею, а один – точно в левый глаз. Разумеется, что спасатели не намеревались бросать здесь даже мой труп, но, едва я был снят со стены и спущен на землю, выяснилось, что во мне еще теплится жизнь. Нитевидный пульс и редкое дыхание – никто и не подозревал в тот момент, почему я не умер, когда любой другой пострадавший на моем месте давным-давно окочурился бы.

Поверхностный медицинский осмотр показал, что извлечь из меня инородные тела в полевых условиях невозможно, и разведчики, так и не обнаружив следов «Альфы», поспешно ретировались обратно. Группы, проникшие за Барьер вместе с ними, тоже никого не нашли. А некоторые вдобавок снова столкнулись с биомехами и понесли потери. Миновала лишь неделя со дня Катастрофы, но уже было совершенно очевидно, что ее последствия сами по себе не утрясутся. Больше всего страшило то, что даже самые выдающиеся умы планеты понятия не имели ни о природе загадочного явления, ни тем более, как с этой заразой бороться.

Мои спасители были уверены, что второго чуда не случится, и я – полумертвый и истощенный – ни за что не переживу путешествие через Барьер. Однако разведчиков ожидало очередное удивление. Я не отдал концы, даже пробыв полтора часа в зоне с утроенной силой гравитации, и, продолжая дышать раз в полминуты, не утратил своего чахлого пульса…

…Зато едва не окочурился на столе у лучших военных хирургов госпиталя имени Бурденко. Они взялись возвращать меня к жизни, решив для начала удалить из моего тела стеклянные, как тогда все считали, осколки. Но едва лазерный скальпель сделал первый надрез, как подключенные ко мне системы искусственного жизнеобеспечения забили тревогу, а на смену хирургической бригаде была срочно вызвана реанимационная.

Трудно сказать, кто меня откачал: врачи или же это сделали мои блестящие импланты после того, как их оставили в покое. Так или иначе, но, когда реаниматоры хотели уже умывать руки, мое сердце снова забилось, а легкие задышали. Я не вышел из комы, но, слава богу, и не отправился из операционной прямиком в морг, что тоже могло считаться большой удачей.

В течение последующих трех дней реаниматоры боролись за мою жизнь еще дважды – после того, как настырные хирурги неизменно передавали меня им на руки. Вины мастеров скальпеля и иглы здесь не было. Они искренне полагали, что имеют дело с обычными осколками стекла, которые необходимо срочно удалить из организма пациента. Ну а сердце у меня останавливается из-за того, что я истощен, перенес сильный стресс и потерял много крови. Вот почему и реагирую так остро на малейшее хирургическое вмешательство.

Хорошо, что мной интересовались не только хирурги, но и исследователи новообразованного Пятизонья, жадно набрасывающиеся на все, попадавшее в наш мир из-за Барьера. Они в итоге и выяснили, что я нашпигован вовсе не стеклом, а самыми что ни на есть натуральными алмазами. Огромными, да вдобавок непростыми, а соединенными между собой сложнейшей сетью опять-таки алмазных нановолокон.

Они пронизывали меня от макушки до пят и от кожных пор до мозга костей. Причем эти тончайшие нити располагались так выверенно, что совершенно не препятствовали работе органов, обмену веществ и не вызывали микротравм. Пытаясь вырезать из меня алмазы, эскулапы повреждали нановолокна и нарушали целостность этой загадочной системы, оккупировавшей мой организм и ставшей фактически его неотъемлемой частью. Что, видимо, и отражалось самым плачевным образом на моем и без того дерьмовом самочувствии.

Узнав эту сногсшибательную правду, хирурги не стали больше рисковать, пробуя избавить меня от паразитов (или паразита – один он, или их все-таки семеро, мне неведомо и по сей день). Воспалительных процессов алмазы в организме не вызывали, и я был оставлен в покое. Но помещен не в обычную палату, а в карантинный бокс, располагавшийся в особом, тщательно охраняемом отделении госпиталя. Там, где лечились лишь офицеры высшего командного состава Вооруженных сил.

Сделано это было из соображений секретности и безопасности как моей, так и окружающих меня людей. Никто ведь не знал, какой заразой я на самом деле инфицирован, зато многие уже успели выведать, насколько она уникальна. И, главное, что она собой представляет в пересчете на денежный эквивалент минус прилагающееся к ней в довесок тело лейтенанта-коматозника, которое после удаления из него алмазов и на органы не распродашь, поскольку все они будут пронизаны обрывками миллионов углеродистых нановолокон.

На момент, когда я очнулся, мое самочувствие по-прежнему оставляло желать лучшего. Несмотря на заботу врачей, я все равно оставался настолько плох, что они и не надеялись на мой скорый приход в сознание. Но спустя примерно месяц после того, как меня доставили в госпиталь, я открыл уцелевший глаз и увидел над собой лепной потолок генеральской палаты. И даже помню, что я при этом подумал. Мне почему-то показалось, что я все еще сижу в кабине «Пустельги» и гляжу с высоты на потрепанный Катастрофой лик Москвы, которую обильно засыпало снегом.

«И когда он только успел выпасть? – удивился я, взирая снизу вверх на вычурную гипсовую лепнину. – Стоило лишь на миг прикрыть глаза, как нате вам: все вокруг белым-бело! Но что ни говори, а под снегом мир внутри Барьера уже не кажется таким страшным, каким он впервые предстал передо мной…»

Иллюзия растаяла бесследно сразу, как только в палате появились врачи и санитары. Я был слишком слаб, чтобы понять, о чем вообще они толкуют, и не мог внятно отвечать на их вопросы. Уразумел лишь одно: меня изрядно потрепало, но левый глаз был единственной моей утратой; при уровне развития современных технологий – утратой вполне восполнимой. Все остальное осталось при мне, в том числе, кажется, и рассудок. По крайней мере, я напряг память и быстро восстановил всю цепочку своих последних воспоминаний еще до того, как обрел силы о них рассказать.

О том, что вместо утраченного глаза я заполучил взамен то, за счет чего мог бы купить сотню лучших в мире глазных имплантов, выяснилось чуть позже. Поначалу ситуация показалась мне крайне забавной. Я даже загнал врачей в тупик вопросом, обязан ли сдавать три четверти своих алмазов государству, как велит закон о нахождении кладов, или все эти сокровища являются исключительно моей собственностью. И лишь когда до меня дошла вся серьезность и безысходность моего положения, я понял, что радоваться здесь совершенно нечему. После чего погрузился в такое беспросветное отчаянье, что хоть ложись да помирай… Вернее, просто помирай, поскольку в те дни я так и так лежал не вставая.

Ходить – в смысле ковылять на костылях – я начал спустя еще месяц. За это время мое здоровье почти не улучшилось. Я оправился от последствий комы и пережитого стресса, мало-мальски свыкся с судьбой и начал банально сходить с ума от скуки. Поэтому и решил, стиснув зубы, заняться посильными тренировками, дабы научиться на первых порах самостоятельно доходить хотя бы до туалета.

Врачи не возражали при условии, что я не буду перенапрягаться. Наблюдающая за мной группа исследователей тоже была «за» – им давно не терпелось узнать, как отразится возросшая физическая нагрузка на мне и моем паразите. Прикончит он меня или нет, в любом случае «толстолобики» – так я их прозвал для себя – получат конкретный результат. А если все-таки прикончит, то они еще и разживутся лишними внебюджетными средствами, ибо вряд ли меня уложат в гроб вместе с моими алмазами.

Упомянув про костыли, я имел в виду именно их – настоящие антикварные костыли, – а не современные, во стократ более удобные кибернетические ходунки. Нет, я вовсе не хотел усложнить таким образом себе задачу. Причина крылась в том, что врачам стало попросту жаль переводить на меня современное оборудование, ведь я и так нанес в этом плане госпиталю большие убытки.

В первые же дни моего пребывания в нем было замечено, что любое подключенное ко мне медицинское оборудование вскоре начинает барахлить, а потом выходит из строя. Поначалу этому не придали значения. Грешили на сбои в подаче электричества и мощные магнитные бури, неподалеку от Барьера практически не утихавшие. Однако нельзя было не отметить, что я притягивал подобные неприятности сильнее прочих больных.

А вскоре обнаружилась еще одна любопытная закономерность. Замененная после очередного отказа моя новая система искусственного жизнеобеспечения оказалась на сей раз далеко не самой современной. Но, несмотря на это, она проработала без сбоев чуть ли не в пять раз дольше предыдущей.

Когда же пришел и ее черед сломаться, мой смекалистый лечащий врач решил проверить кое-какие свои догадки и подключил ко мне еще более древний агрегат. И не прогадал. Та машина прослужила вдвое дольше предшественницы, что позволило сделать вывод: эксперимент удался.

Его итоги вызвали куда более живой интерес у «толстолобиков», пускай они, в отличие от врачей, списали по моей вине не так много оборудования. И потому в день, когда я наконец-то взялся за костыли, на моем счету значилась уйма испорченной в научных целях техники, правда, уже не такой дорогостоящей.

Контактируя с ней, я с равным успехом выводил из строя и нанороботов, созданных для работы в открытом космосе, и предназначенные для аналогичных условий сверхзащищенные компьютеры. Как мне это удавалось – поди догадайся. Разумеется, всему виной был мой алмазный паразит. Но способ, которым он воздействовал на любые электронные приборы, лежал за гранью понимания жрецов современной науки.

Я не испускал электромагнитные импульсы, не светился радиоактивным излучением, не служил источником распространения компьютерных вирусов и вредоносных нанороботов. Я всего-навсего прикасался к подопытным устройствам, и через какое-то время – от пяти минут до полусуток – они выходили из строя. Одно лишь правило оставалось неизменным: чем высокотехнологичнее и современнее были приборы, тем быстрее они накрывались.

Я безропотно участвовал во всех экспериментах «толстолобиков», уповая на то, что им удастся найти способ вынуть из меня распроклятые алмазы. Видит Бог, я был готов пожертвовать их науке все до единого, лишь бы снова оказаться нормальным человеком. Что мне проку от моих нечаянных богатств, если при этом меня содержат под охраной в карантине и позволяют общаться с семьей исключительно через бронированное, герметичное стекло?

Чтобы не напугать своим уродливым глазом дочку, мне приходилось надевать повязку, а торчащий в шее алмаз заклеивать пластырем. Спасибо подполковнику Сафронову: он подыскал Лизе жилье и работу в ближайшем к госпиталю военном гарнизоне, и они с Аней навещали меня почти каждый день. Я усиленно тренировался с костылями еще и затем, чтобы самостоятельно ходить на эти встречи. Не хотелось выглядеть в глазах жены и дочери беспомощным калекой, а хотелось всем своим видом внушать им оптимизм. Ведь они уже столько из-за меня натерпелись, а больше мне радовать их было, увы, нечем.

Усердия не пропали даром. Еще через месяц я ходил без костылей и почти не держась за стену. Физические нагрузки мало-помалу вернули меня в форму, однако на общем моем состоянии это никак не отражалось. Я продолжал портить подсовываемую мне «толстолобиками» различную аппаратуру. Я видел алмазным оком окружающий мир в странном спектре белесых аур. Вселившаяся в меня углеродистая тварь позволяла себя изучать и даже брать на анализы участки моей кожи и кровь. Но стоило кому-то из ученых дотронуться до любого из семи алмазов, как мое здоровье резко ухудшалось.

И больше ничего! Никакого прогресса! Непроходимый, глухой тупик!

Спустя пять месяцев комплексного изучения моего феномена он так и остался загадкой для ученых, а я – еле переставляющим ноги инвалидом. Убедившись, что я не заразен, врачи наконец-то позволили мне общаться с семьей и играть с дочерью безо всяких ограничений. Только радости от тех встреч было мало. Меня по-прежнему держали под усиленной охраной, словно арестанта, не выпуская за пределы госпиталя и выводя на прогулки лишь в сопровождении конвоя.

Через полгода работающая со мной группа «толстолобиков» была и вовсе расформирована из-за отсутствия каких-либо новых результатов. Ее сотрудников перебросили на другие горячие научные фронты, где прогресс постижения тайн Пятизонья был гораздо существеннее. За мной остался приглядывать лишь один великовозрастный аспирант по имени Аристарх Кукуев. В его задачу уже не входил поиск способа, как мне помочь. Кукуев всего лишь отслеживал и фиксировал все происходящие у меня в организме изменения. И поскольку таковые отсутствовали, работенка у парня, сами понимаете, была не бей лежачего.

Ученые расписались в своем бессилии, врачи – тоже. Любого другого неизлечимого больного на моем месте попросту спровадили бы домой, под опеку родственников. Любого, только не меня – носителя сокровищ, средняя оценка коих зашкаливала за триста миллионов долларов (безусловно, скрупулезные ученые не забыли и это подсчитать).

Я был реалистом и прекрасно осознавал: за мной давно внимательно следят не только наука и медицина, но и те государственные структуры, которые вправе распоряжаться и той и другой. И мой не афиширующий себя высший покровитель печется вовсе не о моей жизни, которой я гарантированно лишусь, оказавшись на свободе, а о том, что он лишится при этом «своих» алмазов. Именно так: своих, а не моих, потому что, даже сросшись с моим телом, они мне не принадлежали.

Теперь, когда врачи и «толстолобики» не возились со мной круглые сутки, я был переведен с больничного на фактически санаторный режим, и у меня появилось еще больше времени на раздумья. Чем я и занимался, когда был предоставлен сам себе.

Алмазный паразит не выедал изнутри мое тело, но мало-помалу вытягивал мои жизненные силы. Мое здоровье нисколько не улучшалось. Покамест мне еще удавалось держаться на ногах, но, боюсь, скоро эта непреходящая слабость меня доконает.

Наверняка врачам был известен приблизительный срок моей кончины, с которым они ознакомили и главных претендентов на мое сверкающее наследство. И сейчас они всего лишь милостиво позволяли страдальцу дожить свой земной век. В награду, так сказать, за будущий щедрый и безвозмездный дар государству. Ну, а если я вдруг не откину копыта согласно врачебным прогнозам, мне устроят внезапный сердечный приступ, и дело с концом. Уверен: тот, кому в итоге достанутся мои алмазы, уже разработал в отношении их далеко идущие планы.

Я обречен на смерть и на свободе, и здесь. Но в стенах госпиталя мне была предоставлена хоть какая-то отсрочка. Только как использовать ее с максимальной выгодой, если я понятия не имею, что вообще на этом свете может меня спасти?

Сидя в изоляции, я не испытывал недостатка в поступающей из внешнего мира информации: смотрел телепередачи, читал газеты и журналы, слушал новости, которые рассказывала в часы посещений жена. Был только по описанным выше причинам лишен доступа в Интернет. Хотя сомневаюсь, что мне его предоставили бы, даже не ломайся в моих руках компьютеры и прочие средства связи. А вдруг меня угораздит загнать свое драгоценное тело на каком-нибудь виртуальном аукционе и обеспечить тем самым свою семью деньгами на пару поколений вперед? Впрочем, и без Интернета я не ощущал себя отрезанным от всемирного информационного поля.

Наиболее пристально я следил за сведениями, которые касались Пятизонья и всего, что вокруг него творилось. Несмотря на исходящую оттуда угрозу, жизнь там бурлила могучим гейзером. Чуть ли не ежедневно за Барьеры уходили военные рейды и научные экспедиции. Репортажи оттуда казались стилизованными под документалистику киноужастиками. Ожившая и подвергшаяся невероятным мутациям техника! Взбесившиеся нанороботы, которые объединялись в колонии и отстраивали из подножного материала целые фортификации – так называемые городища. Смертоносные энергетические сгустки, появляющиеся из ниоткуда и исчезающие в никуда. Непрекращающиеся смерчи, бушующие в центрах пяти огромных территорий и засоряющие их всякой аномальной дрянью, как полвека назад химические комбинаты засоряли своими выбросами воздух и водоемы…

Но сделанные под барьерными куполами сног-сшибательные находки вынуждали ученых презреть страх и вновь отправляться навстречу опасностям ради очередных «открытий чудных».

Открытия эти интересовали, однако, не только служителей науки. В первых же теленовостях, которые я увидел после того, как пришел в сознание, уже вовсю обсуждалась проблема так называемых сталкеров – лихих искателей приключений и легкой наживы, неистово рвущихся за Барьеры сквозь армейские кордоны.

Постоянно говорилось и о буйно расцветшей на почве этого явления мафии. Она помогала чокнутым экстремалам проникнуть в Пятизонье за процент с будущей добычи. А также снабжала их оружием и боевыми имплантами, облегчающими выживание в тех диких краях.

И кто только туда ни рвался! Опьяненные историями о несметных богатствах, которые в Зоне валяются прямо под ногами, безумцы всех мастей превращали себя в киборгов. Они шли на любые имплантации, лишь бы гарантированно вернуться из рейда с победой и с кучей уникальных трофеев! Что ни говори, а риск в современном мире стал не только благородным, но еще и весьма дорогостоящим делом.

И все бы ничего, но все сталкерские импланты подвергались за Барьерами тем же мутациям, какие претерпела в Зоне вырвавшаяся из-под контроля техника. Пришедшие подзаработать на жизнь охотники за сокровищами становились заложниками Пятизонья, ибо не могли теперь безболезненно его покинуть. Намертво прирастающие к организму видоизмененные импланты было невозможно удалить, а в нормальном мире они функционировали крайне нестабильно. Да еще и подвергали своего носителя жутким мучениям.

Завлекающая в свой бизнес толпы легковерных, мафия уверяла их, что военные нарочно распускают подобные слухи, чтобы отвадить от Зоны желающих стать сталкерами. А военные всячески предостерегали их от необдуманных действий, чреватых трагическими последствиями. Кандидаты в сталкеры предпочитали верить первым, потому что мафия встречала своих протеже с распростертыми объятьями и сулила им золотые горы. А солдаты стреляли по приближающимся к Барьеру нарушителям из пулеметов.

Зло сверкало дружелюбной улыбкой, добро огрызалось свинцом… Ничего нового под солнцем.

Но ни пули, ни трехкратная гравитация Барьеров не останавливали рвущихся в Зону современных «джентльменов удачи». Сами либо с помощью работающих на мафию проводников они находили лазейки, о которых военные и не подозревали. Изрезанная тектоническими разломами, загроможденная руинами карантинная территория позволила бы при желании провести через нее незаметно даже слона. Вот и стекались в Пятизонье сталкеры со всех концов России, Украины и соседних с ними стран, а затем – и со всего остального мира…

С особым любопытством я внимал историям о людях, которые пережили Катастрофу и все дальнейшие перипетии, находясь в радиусе поражения. Этих счастливчиков осталось не более одной сотой процента от того населения, которое угодило под удар стихии, – вот почему у нас с Баграмовым и не получилось их тогда отыскать. В основном они представляли собой молодых, крепких мужчин и женщин, следовавших за модой и носивших в себе всевозможные импланты. Но не ультрасовременная техника, а отменное здоровье и нахождение в момент катаклизма глубоко под землей – в метро и подвальных помещениях – стали для этих людей спасительными факторами. Которых, увы, оказались лишены прочие миллионы погибших.

Что же испытали они в тот злополучный день, когда это произошло?

Выбравшиеся из-за Барьера беженцы утверждали, что в минуту Катастрофы на них ни с того ни с сего вдруг навалилась неимоверная тяжесть. После чего все они не удержались на ногах, будучи не в силах ни сопротивляться, ни закричать. А тяжесть продолжала расплющивать, казалось, каждую клетку их тел, вынудив в конце концов даже самых стойких своих жертв лишиться сознания.

Очнулись они нескоро, в кромешной тьме, среди уже начавших разлагаться трупов (куда бесследно испарились мертвые тела, оставшиеся наверху, никто тогда не ведал). Некоторые сошли с ума и погибли еще до того, как выбрались из-под земли на поверхность. Многие стали жертвами порожденных Узлом биомехов и скоргов. Кое-кого убил Барьер. Но те выжившие, которые сумели вырваться из Зоны, становились потом благодаря средствам массовой информации настоящими звездами.

И когда часть из них внезапно объединилась и решила возвратиться в Зону, их эпатажный и громкий поступок породил даже не волну, а целое цунами последовавших за ними сталкеров.

Вел эту команду храбрецов сталкер Семен Пожарский по прозвищу Мерлин – талантливый программист и бывший директор довольно известной фирмы по производству компьютерного обеспечения.

Катастрофа едва не похоронила Пожарского в подземном гараже его рухнувшего многоэтажного офиса. Семен выбрался оттуда лишь через пять суток, пролежав все это время без сознания в своей заваленной обломками машине. Лишившись в одночасье практически всего, Мерлин, однако, не впал в отчаянье и вновь проявил себя истинным, несгибаемым лидером. Прежде чем выдвигаться к Барьеру, он собрал вокруг себя всех выживших, кого сумел отыскать, вооружил их, разграбив какой-то охотничий магазин, оснастил водой и припасами и только потом выступил в дорогу. Возглавляемая Пожарским группа из двадцати человек потеряла в пути всего трех своих членов и спустя два дня с боем прорвалась к Барьеру, где ей незамедлительно пришли на помощь патрулирующие территорию военные.

Пресса, телевидение и Интернет превратили Пожарского в известного на весь мир народного героя. На волне своей популярности он мог бы организовать новый бизнес и за счет мощной саморекламы быстро покрыть все понесенные убытки. Но Семен рассудил иначе и вознамерился круто изменить собственную жизнь, отчего обрел еще большую известность. А зарождающееся сталкерское сообщество Пятизонья и вовсе присвоило Мерлину культовый статус, сделав своим кумиром.

Что двигало тогда Семеном? Желание еще больше прославиться? Или, может, это Зона призвала его к себе, пометив неким клеймом, как и всех, кому довелось с ней соприкоснуться? Я склонен полагать, и то и другое. А также стремление получше узнать ту силу, которая отобрала у Пожарского друзей, и отомстить ей. Но отомстить без слепой, самоубийственной злобы, а так, чтобы потомки извлекли для себя из этого урок. И заодно получили в свое распоряжение действенное оружие и тактику для борьбы с этой угрозой.

Чуть позже подобных Мерлину «жженых» сталкеров назовут универсалами или джиннами. А пока они были лишь самыми сильными и опытными из всех вольных первооткрывателей Пятизонья. Катастрофа опалила им импланты, вынудив те стремительно мутировать и наделить своих хозяев целым рядом могучих, почти сверхъестественных способностей.

Семен и его соратники-универсалы могли небрежным жестом поджигать предметы на расстоянии и посредством телекинеза перемещать их с места на место. Они были в силах сделать железо мягким, как желе, и обратить воду в камень, играя с их молекулярными структурами. Джинны умели заживлять любые раны и подчинять себе биомехов, замечали издалека ловушки и чуяли сокрытые глубоко в земле артефакты. Мерлин со товарищи могли практически все. И они это по праву заслужили, ибо не они пришли в Зону, а Зона ворвалась в их жизнь, сломала ее и теперь компенсировала таким способом свое вероломство.

Чтобы довести свои умения до такого совершенства, будущим сталкерам придется годами закаляться в гиперпространственных тоннелях, «перековывая» свои импланты в надежде пусть недорасти, так хотя бы приблизиться к уровню Мерлина. Но никому из сталкеров второго и последующих поколений уже не удастся стать легендой после первого же рейда в Пятизонье, как это удалось Семену Пожарскому и его ближайшим соратникам.

Возвращения первопроходцев ждали миллионы людей во всем мире. К этому событию было приковано столь пристальное общественное внимание, что армейские патрули даже получили приказ беспрепятственно пропустить команду Мерлина через охранный периметр. Все сгорали от нетерпения, что же расскажет Пожарский, а за эксклюзивное интервью с ним телекомпании были готовы рвать друг другу глотки.

И Семен не разочаровал своих поклонников. Сделанное им на весь мир заявление было сенсационным. Пожарский заверял – и подтверждал это документальными видеоматериалами, – что догадки ученых насчет связи пяти аномальных зон верны, поскольку ему удалось побывать за один рейд под тремя из пяти существующих куполов-Барьеров.

Иными словами, Мерлин фактически повторил подвиг Гагарина и был официально признан первым в мире человеком, который пересек гиперпространственный тоннель и при этом выжил.

Единственное, о чем сожалел Пожарский, – это что ему не удалось совершить целенаправленный скачок, а все время приходилось полагаться на авось. Однако он заверил общественность, что у него есть кое-какие идеи насчет упорядочивания телепортации между локациями. И в следующем своем рейде он непременно опробует их на практике. Если, конечно, не будет арестован властями за свою незаконную деятельность и разглашение тайн, которые ученые наверняка намеревались скрыть.

Реакция поклонников на это заявление оказалась чрезвычайно бурной, а народная любовь к дважды герою Пятизонья столь пылкой, что власти предпочли оставить Пожарского в покое и наказали военным не чинить ему никаких препон. И совершенно разумно поступили. Действительно, зачем выставлять себя в глазах всего мира гонителями известного правдолюба, если он добровольно рвется туда, где в любой момент сам может лишиться своей буйной головы?

Но, несмотря на его пристрастие к тому, чтобы покрасоваться перед телекамерами, Мерлин был настоящий человек-кремень, способный драться с Зоной почти на равных. Заручившись поддержкой крупнейших мировых телекомпаний, Семен стал воистину неприкасаемым. И теперь каждая его экспедиция являла собой беспрецедентное реалити-шоу, вмиг снискавшее бешеную популярность на всех континентах.

Всякий раз по возвращении Пожарского из Зоны он раскрывал уже не одну, а сразу несколько ее тайн; впрочем, тех загадок, какие ему еще предстояло разгадать, оставалось столько, что их с лихвой хватило бы на документальный сериал длиной в целую «Санта-Барбару». Благодаря Семену мир увидел Пятизонье таким, каким видят его сталкеры. Без прикрас, во всей его мрачной суровости и неприглядности. Мерлин не был журналистом. Он рассказывал о том, что повидал собственными глазами, с педантичностью программиста, которым и был в своей прошлой жизни. И эта предельная искренность лишь укрепляла его и без того огромную популярность.

За год, что я провалялся в госпитале, Мерлин совершил пять походов за Барьер и обратно, разведал все локации и, изобретя-таки способ точной телепортации, пересек не по одному разу каждый гиперпространственный тоннель. Пытливый ум Пожарского разработал немало приемов борьбы с монстрами и методов обнаружения ловушек, а также открыл полезные свойства десятков артефактов.

Собратья боготворили своего кумира за то, что его открытия спасли впоследствии множество сталкерских жизней. Ученые были благодарны пронырливому альтруисту за уйму ценной и, главное, бесплатной информации о Зоне. Военные поскрипели зубами, но в итоге все же признали, что беспристрастные, лишенные всякой романтики репортажи Семена значительно снизили количество рвущихся в Зону искателей приключений. Поэтому и власти в конце концов согласились с тем, что общественная полезность Пожарского сполна искупает все числящиеся за ним правонарушения.

Даже барьерная мафия, которая, казалось бы, лишалась из-за Семена множества потенциальных клиентов, тем не менее не питала к нему злобы. И все потому, что в действительности она не несла никаких убытков, а, наоборот, лишь укрепила свой доход. Да, теперь через ее каналы в Зону проникало куда меньше идиотов. Зато, насмотревшись передач о похождениях Мерлина, каждый желающий пойти по его стопам требовал себе только лучшие импланты, оружие и обмундирование. А уменьшившаяся среди сталкеров смертность стабилизировала поток поступающих от них мафии отчислений.

Не прошло и года со дня образования Пятизонья, как Пожарский превратился из обездоленного Катастрофой беженца в общепризнанного лидера борцов с этой аномальной угрозой. После второй экспедиции ему вручили Пулитцеровскую премию за выдающуюся подачу сенсационного материала. После третьего похода Семен был награжден Российской Академией наук за беспримерный героизм, проявленный при освоении гиперпространства, и безвозмездную помощь в сборе фактических данных о нем. Вернувшись из пятого рейда, Мерлин при поддержке своих покровителей добился открытия пяти бесплатных клиник для пострадавших в Зоне сталкеров; по одной – неподалеку от каждого аномального «пузыря». И в день, когда стряслись описанные далее события, благодетель сталкерской братии готовился к очередной экспедиции – не менее опасной и интригующей, чем предыдущие…

Почему я вообще завел рассказ об этом уникальном человеке? Да потому, что, вконец отчаявшись, решил искать помощи у него. Бесспорно, сегодня Пожарский являлся самым сведущим в мире экспертом по Пятизонью. Так что наверняка он мог если не избавить меня от паразита, то хотя бы дать авторитетную консультацию, где и каким образом это можно попытаться сделать.

Ну и, что также немаловажно, я был почти уверен: даже прознай вдруг Мерлин, что я инкрустирован не стеклом, а алмазами, он не прикончит меня из-за них. Не мог сталкер, который тратил львиную долю своих нынешних доходов на содержание пяти благотворительных клиник, так поступить со мной!

Я знал, что хитрые врачи не откажут мне во встрече с Мерлином – с чего бы вдруг? Вот только вряд ли моя просьба до него дойдет. И, прождав в тщетной надежде пару месяцев, я получу примерно такой ответ: дескать, извините, но господин Пожарский слишком занят и не сможет в ближайшее время вас навестить. Или он будет пропадать в очередной экспедиции. Или отыщется еще какая-нибудь причина, но мне так или иначе придется подохнуть, не поведав Семену о своем горе.

Логика моих надзирателей была элементарна до безобразия. Ишь, чего захотел – Мерлина ему подавай! Перебьется. Когда на кону стоят триста миллионов долларов, количество игроков в игре определяет тот, кто ее затеял. И этим инициатором был, к сожалению, не я. Я являлся всего-навсего самым слабым игроком, чьи шансы на победу были практически нулевыми.

И все же выбывать из игры без боя мне не позволяла гордость и жажда жизни, которая лишь обострилась после того, как от меня отвернулись врачи и ученые.

Помочь мне сегодня могла только Лиза. Ей предстояло съездить к Мерлину и добиться у него аудиенции, пока он не отправился в свой шестой рейд по Пятизонью. Сфотографировав меня украдкой во время нашего обычного свидания, она поклялась, что в лепешку расшибется, но сделает так, чтобы Пожарский непременно узнал о человеке, который побывал и выжил в гиперпространстве на пару месяцев раньше его.

– Гагарин обязан пожать лапу Белке, – грустно пошутила жена, целуя меня на прощанье во впалую щеку. – И он ее пожмет, клянусь! Если придется, я отыщу Мерлина даже в Зоне и пригоню его к тебе под дулом пистолета…

Клятва Лизы и ее самоотверженность утешили меня лучше любого успокоительного. Я, правда, волновался, что за нею будет организована слежка и ей попросту не позволят сдержать данное мне обещание. Нет, конечно, никто Лизе вреда не причинит – будь мои покровители настолько жестокими, они давно без лишних церемоний спровадили бы меня к праотцам. Но ее могут поместить в карантин под фиктивным предлогом, что она якобы заразилась от меня какой-нибудь «забарьерной» инфекцией, и вся наша авантюра вмиг накроется медным тазом.

Нашему единственно возможному ходу мои противники по игровому столу были способны противопоставить десяток хитроумных защитных уловок. А надумай мы от отчаянья обратиться в прессу, от чего нам уже неоднократно советовали воздержаться, Лизу вмиг объявят сумасшедшей, а меня – пропавшим без вести в Зоне еще год назад. И это подтвердят даже те, кто впоследствии видел лейтенанта Хомякова живым.

В отличие от Семена Пожарского, о моем возвращении из-за Барьера знали немногие. И каждый из них являлся заложником служебного долга, обязанным подчиняться приказам своего командования. Даже подполковник Сафронов не сумеет в случае чего вступиться за мою жену, если она ослушается выданных нам свыше рекомендаций и обнародует обо мне всю правду. Не говоря об остальных. Вряд ли кому-то из обычных врачей или ученых захочется идти на конфликт с Системой ради какого-то лейтенанта, дни коего на белом свете и так сочтены…

Три дня обивала Лиза порог приемной Пожарского, чья резиденция располагалась в Балашихе, в большом особняке на берегу пруда. Как мы и опасались, встретиться со всемирно известной личностью оказалось крайне нелегко. Рабочий график сотрудничающего с дюжиной телекомпаний Мерлина был расписан по минутам, а поскольку сам он не являлся чиновником, то и никаких часов приема у него не имелось. И вообще, все общение народного героя непосредственно с народом, не относящимся к сталкерскому миру, ныне протекало по принципу «кому из поклонников как повезет».

Все, чего сумела добиться жена благодаря собственной настойчивости, это оставить в приемной Семена мои фотографии, краткую справку обо мне и номер своего телефона. А также взять с секретаря обещание, что он ознакомит босса с историей моей болезни до того, как тот вновь уйдет в Зону. Конечно, не слишком обнадеживающий результат, но на большее мы пока и не рассчитывали. Главное, Лиза трижды добиралась до штаба Пожарского, и никто ей в этом не воспрепятствовал. Хотелось надеяться, что так продлится и дальше.

Дошла бы в итоге до Пожарского моя просьба о встрече или нет, выяснить не удалось. Вполне возможно, что и впрямь дошла бы, кто знает. Однако через неделю после того, как легла она на стол секретаря Мерлина, случилось нечто такое, что круто форсировало ход дальнейших событий. И заодно вернуло меня в реальный мир, от которого я, признаться, успел за минувший год изрядно отвыкнуть.

Готовясь бороться с нависшей надо мной угрозой, я и не подозревал, что она подберется ко мне оттуда, откуда не ожидалось. Причем настолько неожиданно, что ее проморгала даже моя охрана, которая круглосуточно не спускала с меня глаз…

Но это уже другая глава моих не слишком приятных воспоминаний о прошлом…

Глава 9

Легкий шок, какой вы испытаете, выйдя впервые из «тамбура» в Сосновом Бору – явление вполне нормальное. Вместо ожидаемых вековых сосен, которые, к слову, здесь еще кое-где сохранились, и привычных опостылевших руин вы окажетесь… в средневековом европейском городке! Ратуша с часами и флюгером; круглобокие, приземистые башни с бойницами и коническими крышами; крепостные стены, арочные ворота; домики с двускатными кровлями, покрытыми красной черепицей; каменные лестницы с перилами; булыжная мостовая… «В какую это степь меня занесло, черт возьми?! – испуганно недоумевали сталкеры, не удосужившиеся загодя узнать, куда их вынесет этот гиперпространственный тоннель. – Неужто я переместился не только в пространстве, но и во времени? Этого еще не хватало!..»

И, лишь присмотревшись получше, растерянные новоприбывшие замечали, что городок на самом деле необычайно крохотный, строения в нем тоже мелковаты и несерьезны, а улочки узкие даже по меркам Средневековья. И ожидаемые руины никуда не делись – вон они, маячат позади причудливых башенок унылыми серыми контурами.

Что ж, теперь понятно. Никакая это не сказка, пусть даже на одной из стен красуется барельефный портрет известного сказочника Ханса Кристиана Андерсена. Обыкновенный развлекательный комплекс для детей, который уцелел по той же неведомой причине, по какой до сих пор не разрушились корпуса Курчатовского научного центра, Институт ядерной физики в Академгородке и прочие здания, находящиеся поблизости от аномальных смерчей.

Андерсенград – кажется, так, по словам сталкеров-питерцев, раньше звалось это место. Небось в былые времена горожане Соснового Бора обожали прогуливаться тут с детьми. Еще можно было определить, где среди вышеназванных достопримечательностей располагались клумбы, фонтаны, кафе и летний театр. А вот глубокие овраги, изрезавшие землю вокруг Андерсенграда, возникли уже после Катастрофы. Длинные и кривые, они расходились от детского городка, словно раскинувшиеся во все стороны лапы гигантского многоногого паука. И не счесть, для скольких сталкеров эти траншеи стали могилой. Хотя и жизней они спасли тоже немало. Если у вас имелась при себе точная и желательно свежая схема расположения этих оврагов, вы могли, выскочив из «тамбура», легко затеряться в них и запутать следы преследователям – тем, кто знал, в какую локацию вы отправились.

Мне такая схема была не нужна – она давным-давно накрепко отпечаталась у меня в памяти. И не беда, что происходящие здесь время от времени тектонические сдвиги меняли фрагменты траншейного «узора», засыпая одни канавы и образуя другие. Они были не настолько глубокими, чтобы, угодив невзначай в тупик, я не сумел бы шустро перескочить в соседний овраг и продолжить бегство по нему. Хотя сегодня, когда меня сопровождал не слишком расторопный компаньон, мне следовало тщательнее подыскивать маршрут для отступления из опасного района.

Вряд ли, конечно, враги сиганут в «тамбур» следом за нами, ведь им неведомо, куда конкретно мы отправились. Ипат упустил инициативу и теперь не сядет нам на хвост, пока не разузнает по сталкерским каналам, в какой локации сегодняшней ночью в такое-то время вышли из гиперпространства два человека. Раздобыть подобную информацию в Зоне не составляло труда, при условии, что в момент нашего прорыва в Сосновый Бор рядом с местным «тамбуром» дежурила «кукушка».

«Кукушками» называли тех бродяг-наемников, кто зарабатывал на жизнь – или чаще всего лишь подрабатывал, – сидя в укрытии неподалеку от «тамбуров» и ведя подробный учет прибывающим и убывающим в локацию сталкерам. Отдежурив положенное, соглядатай сгребал свои протоколы и нес их приору Ордена – местному или тому, в чьи земли направлялся затем сборщик информации. А приор-покупатель снимал с его файлов несколько копий и переправлял их с оказией братьям в другие локации – авось пригодятся.

Платили «кукушкам» гроши, так как по наемничьим расценкам эта простенькая работа считалась уделом новичков. Однако и матерые наемники, прежде чем перейти из локации в локацию, не чурались порой посидеть полдня в дозоре у «тамбура», дабы, особо не напрягаясь, сшибить себе попутно сотню-другую баксов на карманные расходы.

Высматривать «кукушку» среди окрестных руин было напрасной тратой времени, тем паче что ее вообще могло тут не оказаться. По выходе из «тамбура» мне и Жорику требовалось срочно брать ноги в руки и проваливать отсюда. Неважно куда – потом сориентируемся. Главное, не задерживаться в Андерсенграде, где мы можем в любой момент столкнуться с враждебно настроенными сталкерами или биомехами.

На то, чтобы прийти в себя после телепортации, мне – привычному к этому делу человеку – потребовалось лишь несколько секунд. Смерч выбросил нас в знакомое место: на дно давно пересохшего бассейна-лягушатника с бронзовыми скульптурками дельфинов вдоль бортиков. Все еще дрожа от холода, я помассировал закрытые глаза и отшлепал себя по щекам – старый, проверенный способ унять обычное после такого путешествия головокружение. С ознобом бороться не нужно – он сам исчезнет после того, как пробегу по канаве пару сотен шагов.

«Очухался сам – приведи в чувство товарища, если тот еще жив», – гласит одно из непреложных правил путешественника по гиперпространственному тоннелю. Дюймовый шагнул в «тамбур», будучи на грани обморока, поэтому неудивительно, что, прибыв на место, компаньон находился в отключке. Хорошо, что я заранее напомнил ему о маркере, который вынес брата Георгия туда, куда нужно. Также хорошо, что этот болван не перепутал маркеры. А то отправились бы мы с ним по разным адресам и, учитывая его безалаберность, уже вряд ли когда-нибудь встретились.

У меня с гиперпространственной навигацией хлопот гораздо меньше. Мои маркеры – это воспоминания. Стоит лишь мне при входе в смерч четко представить какой-либо объект из той локации, куда мне необходимо попасть, и мой алмазный паразит тут же прокладывает к нему путь. В Сосновом Бору моим мнемоническим маяком была ратуша Андерсенграда – самое приметное сооружение вблизи здешнего «тамбура». Я всегда старался запоминать лишь те объекты, вероятность разрушения которых в Зоне была минимальной, одним словом, перестраховывался. Несокрушимые здания рядом со входами в гиперпространство подходили для этой цели как никакие другие.

– Жорик, подъем! – приказал я, переворачивая Дюймового на спину и энергично встряхивая его за грудки. – Конечная остановка! Автобус дальше не идет!.. Эй, сталкер, я к кому обращаюсь? Ты меня слышишь?

Никакого взаимопонимания! Голова обмякшего компаньона моталась из стороны в сторону, но веки его упорно оставались опущенными, а рот – приоткрытым.

Нехорошо. Нужно, чтобы все стало наоборот, и желательно сию же минуту.

– Ладно, – сказал я, прекратив трясти компаньона, и потянулся к аптечке за нашатырем. Жорик дышал слабо, но ровно, а значит, умирать он пока не собирался. – Не хочешь по-простому, прибегнем к экстренным мерам… На-ка, взбодрись!

Однако и нашатырь не помог. Дюймовый лишь вяло повел головой и чуть слышно пробормотал всего одно слово: «Грааль». Но очнуться так и не пожелал.

М-да, плохи наши дела. Прежде я уже сталкивался с подобным посттелепортационным синдромом «долгого невозвращения». Случается, что иногда сталкеры испытывают в гиперпространстве чересчур сильную боль и по выходе из него впадают в кратковременную кому. Как правило, от шести до двенадцати часов – не больше. Вот только в эту ночь Дюймовый находился не в компании дюжих узловиков, которые могли без особых усилий транспортировать товарища в безопасное место, где он спокойно отлежится и придет в чувство. Этот увалень и без доспехов весил не меньше центнера, а в боевом облачении волочить его по канаве было и вовсе неблагодарным делом.

Однако ничего не попишешь – не хочется, а надо. В Андерсенграде оставаться небезопасно. В этих игрушечных домиках и башенках толком не спрячешься, а вдруг еще Узел начнет пульсировать да затянет нас обоих в торнадо? Я-то, вполне вероятно, выживу, правда, вылечу черт знает где, а вот брат Георгий из такой передряги уже не выкарабкается. Так что придется попыхтеть. Если, конечно, я еще не утратил желание отыскать Грааль Дьякона. Ибо, как гласит одна из любимых присказок моего давно покойного дедушки: коли впрягся в гуж, не говори, что недюж.

Но не успел я подтащить недвижимого компаньона к бортику бассейна, как из-за ближайшей крепостной стены… или, вернее, стенки послышались голоса. Достаточно громкие, чтобы понять: к «тамбуру» приближается группа сталкеров. И довольно большая. Будь это одиночка или пара бродяг вроде нас с Дюймовым, они крались бы сейчас на полусогнутых и помалкивали в тряпочку. Но, поскольку эти так некстати явившиеся гости осмеливались общаться в полный голос, значит, они шли в открытую, не таясь. А раз не таились, стало быть, являли собой достаточно грозную и боеспособную компанию.

– И понос, и в придачу золотуха! – в бессильной ярости процедил я, бросая волочимого за шиворот Жорика, который тут же мешком плюхнулся обратно на камни. Что ж, прости и прощай, брат Георгий! Я и так выручал тебя сегодня сколько мог, и вот настал момент, когда мне уж точно ничем не помочь тебе. А подыхать с тобой «на брудершафт» неохота. Да и слишком большая честь это для такого бродяги, как ты. Хотя, если к нам приближаются узловики, возможно, тебе и повезет. Это для Ипата ты стал врагом, а для обитающих в Сосновом Бору рыцарей, вероятнее всего, пока еще остаешься собратом по Ордену.

Наскоро оглядевшись, я отринул мысль спрятаться в ратуше, пускай она и находилась ближе прочих построек, и предпочел ей приземистую и неприметную башенку, торчащую чуть поодаль. Перемахнув через бортик бассейна и пригнувшись, я рванул к выбранному укрытию. Хорошо, что сейчас не зима, и я не оставляю следов, а то подобные игры в прятки меня не спасли бы. Зимой даже моя невидимость не всегда помогает, поэтому в заснеженное время года я вообще редко появляюсь на открытой местности.

Пока я обегал башенку и взбирался на ее верхний ярус, к узкому оконцу-бойнице, потревожившие меня сталкеры успели выйти из-за стены и подступили к бассейну. Это были семеро громил, облаченных в одинаковые черные доспехи, и у каждого на рукаве красовалась эмблема: оранжевые языки пламени, расходящиеся в форме христианского креста.

Да, для цели, с какой мы сюда пожаловали, более подходящего комитета по встрече было не сыскать!

Секта «Пламенный Крест», которой верховодил хозяин Грааля Дьякон, была изгнана военными отсюда в Чернобыль примерно полтора года назад. Чистильщики вынудили праведников бросить свою святыню – Неопалимую Купину – и, если верить Жорику, заодно припрятать где-то в этих краях артефакт-супераптечку. Однако нынешнее присутствие здесь сектантов меня не удивило. По слухам, после изгнания они периодически наведывались в Сосновый Бор небольшими компаниями, чтобы втайне справлять на священной для них земле свои кровавые ритуалы.

Куда спешила эта семерка – назад, в Чернобыль, или в иную локацию, – черт бы ее знал. Но, встретив на своем пути валяющееся тело в рыцарских доспехах, сектанты уже никак не могли пройти мимо него.

– Хвала Дьякону, единоверцы! – провозгласил идущий впереди праведник, первым заметив распластавшегося на дне бассейна Дюймового. – Это ли не знамение: мы пришли сюда охотиться на жертвенного агнца, а он лежит и сам нас смиренно дожидается!

– Погоди радоваться, Узал, – осадил его второй сектант. – Сдается мне, что это мертвец. Уж не хочешь ли ты разгневать Всевышнего, принося ему в жертву мертвую плоть?

– Это ты оскорбляешь Господа своими сомнениями, Елифаз, – возразил Узал. – А вот я нисколько не сомневаюсь ни в правоте своих слов, ни в высшем покровительстве, что сопутствует нашей миссии. Разве не в этом заключается сила истинной веры?

– Может, узловик мертвый, а может, и нет, – не стал торопиться с выводами третий член крестоносной компании. – Сейчас выясним, на чьей стороне правда.

Он спрыгнул в бассейн и, склонившись над Жориком, сначала аккуратно стянул у него с руки «Фрич» и только потом стал проверять у сталкера дыхание и пульс. Единоверцы, прекратив спор, в молчании дожидались результата этой экспертизы.

Само собой, что прав оказался тот праведник, чья вера не ведала сомнений. Пристыженный Елифаз виновато покосился на небеса и что-то прошептал – видимо, извинился перед Господом за свой недостойный истинного верующего скептицизм. После чего последовал за воодушевленным Узалом и остальными товарищами в бассейн, дабы подсобить им вытащить найденыша наружу. Но едва тот был поднят со дна и положен на бортик, как праведники вновь всполошились.

– Вы тоже слышали это или мне померещилось? – воскликнул сектант, который обнаружил у Жорика признаки жизни. – Узловик действительно сказал «Грааль»?

– Да, Иафет, мы это слышали! – вновь без тени сомнения в голосе ответил за всех Узал. – Агнец именно это и произнес.

– А может, у него просто… – начал было скептик Елифаз, но тут же опасливо осекся. Однако под вопросительными взглядами товарищей вновь собрался с духом и закончил: – Может, это просто была отрыжка или еще какой горловой звук. Парень-то без сознания, да к тому же явно из «тамбура» выпал. В таком состоянии и мычать проблематично, не то чтобы о чем-то конкретном бредить.

– И это легко проверить, – вновь заявил благоразумный Иафет.

Выбравшись из бассейна, он оттащил Дюймового в сторону и, отвесив ему пощечину, громко спросил:

– А ну повтори, что ты сказал! Быстро!

Невменяемый брат Георгий повторил. Причем сказал в три раза больше, чем от него требовали. Даже я, сидящий поодаль от сектантов, отчетливо расслышал бред сталкера:

– Грааль!.. Крест!.. Гефер!..

Я, правда, не был уверен, правильно ли расслышал последнее Жориково слово, но на сектантов оно произвело столь же сильное впечатление, как и два предыдущих.

– Гефер?! – взвился пожилой, но крепко сбитый праведник, чье имя было мне еще неизвестно. – Эй, вы слышали: этот узловик что-то знает о моем сыне! Значит, он не пропал без вести, а был казнен Орденом! О Всевышний, какое жестокое откровение ты мне ниспослал!

– Угомонись, Рагав, – попросил его невозмутимый Иафет, который, очевидно, был ненамного младше того единоверца, к которому обращался. – У этого узловика синдром «невозвращения», и ничего толкового мы сейчас от него не добьемся. Погоди, вот выйдет он из комы, тогда и спросим, что ему известно о Граале и Гефере. Уверен, Дьякону это тоже будет любопытно услышать, ведь он любил Гефера не меньше, чем ты.

– Да, ты прав, – согласился взявший себя в руки Рагав. – И я попрошу пророка дозволить мне лично учинить агнцу допрос. Он у меня все расскажет, клянусь памятью погибшего в муках сына!

– Это уж точно, – поддержал его Иафет и обратился к остальным: – Ну что, единоверцы, помолимся да двинем в обратный путь? Вот уж не думал, что сегодня божьей милостью все так удачно сложится. Воистину, и не упомню, когда в последний раз рыцаря без единого выстрела в плен брали.

Пока одни сектанты скручивали Жорику руки и ноги, другие отпилили в ближайшей канаве длинный, толстый и относительно прямой кусок древесного корня; вывороченные из земли, они торчали там повсюду. Затем крестоносная братия продела дрын через связанные конечности пленника и, отправив Иафета с Рагавом в дозор, дружно взялась за импровизированные носилки.

Дюймовый беспомощно болтался на них и, если бы не его кома, чувствовал бы себя сейчас пойманным туземцами мореплавателем времен Магеллана и Кука. Впрочем, грядущая участь Жорика мало чем отличалась от судьбы тех горемычных матросов, на чьих обглоданных каннибалами костях зиждились великие географические открытия прошлого. Да, праведники еще не пали так низко, чтобы поедать свои церемониальные жертвы. Но зато сектанты прожаривали их на порядок тщательнее, чем самые привередливые туземные людоеды.

Когда процессия удалилась, я спустился с башни и, держась от праведников на безопасном расстоянии, крадучись побрел следом за ними. Однако, покинув территорию Андерсенграда, остановился и крепко призадумался.

До того как брат Георгий придет в сознание, оставалось еще как минимум часов шесть-семь. То есть случится это в промежутке от рассвета до полудня. Бессмысленно даже думать о том, чтобы силой отбить компаньона у «Пламенного Креста». Семеро охотников на агнца были сегодня явно не единственными праведниками в Сосновом Бору. Как пить дать в Неопалимой Купине их поджидали единоверцы. Удастся мне подслушать, что выложит им на допросе Дюймовый, или не удастся, это еще бабушка надвое сказала. А если даже он проболтается, какова вероятность, что я успею добежать до тайника с артефактом, прежде чем сектанты явятся туда, чтобы его перепрятать?

Или бежать никуда не понадобится? Возможно, фанатики уже забрали свою священную реликвию и принесли ее в церковь для проведения церемонии, о подготовке к которой они упоминали. Это значит, что мне нужно терпеливо дождаться, пока она завершится, затем украдкой проследить за убийцами Жорика до тайника, позволить им спрятать Грааль и уйти, а потом извлечь его и – он мой! А уж как эту добычу унести, не касаясь ее руками, я соображу. Чай, не двухпудовая гиря, а обыкновенный кубок, весящий не больше полкило.

Впрочем, нет, интуиция подсказывает мне – праведники проведут церемонию без этого артефакта. Слишком рискованно засвечивать его, когда поблизости околачиваются военные и Орден. Вон, Иафет со товарищи и на охоту лишь за полночь выбрались, хотя в былые времена их кодла разгуливала по Сосновому Бору практически не таясь. Боятся, что в Неопалимую Купину нагрянут чистильщики или узловики, поэтому, скорее всего, даже сожжение проводить не станут – это ж столько дыму и гари! Запрутся в церкви, справят там скромненький обряд и так же тихой сапой слиняют из локации. А Грааль так и останется в тайнике, местоположение которого после гибели Жорика мне уже никто не раскроет…

Досадно… А я-то губу раскатал!

И все-таки интересно, каким образом брат Георгий проведал о сектантском секрете? Узнал от того самого Гефера – сына Рагава и любимца Дьякона? Готов поспорить, что так и было. Ведь не зря Жорик упомянул в бреду это имя наряду с крестом и Граалем.

Хм, любопытная, однако, всплыла подробность, если задуматься. Вполне может статься, что она не только любопытная, но и ключевая. И потому не подергать ли мне за эту ниточку, пока не взошло солнце?

А что, мысль дельная! Тем более кончик замеченной мной ниточки можно отыскать всего в полукилометре отсюда. И я не только попробую потянуть за нее, но и даже предприму попытку выручить Жорика. Причем с минимальным для себя риском. Надо лишь забросить кое-кому наживку, а затем спрятаться неподалеку от церкви и ждать поклевки. И если Дюймовый родился под счастливой звездой, рассвет, который он сегодня встретит, будет не последним рассветом в его непутевой жизни…

Сказано – сделано. Я проводил глазами маячившие в лунном свете силуэты идущих на север праведников и рванул по другой канаве на северо-восток. Густо поросшая автонами, она тем не менее являлась самой исхоженной из всех уводящих от «тамбура» троп. И все потому, что по ней можно было быстрее всего попасть в знаменитый на все Пятизонье подвальчик Упыря.

Вообще-то этого горбатого, непомерно жадного, но крайне полезного – да что там, фактически незаменимого! – старика звали Федором Тимофеичем. По слухам, в своей прошлой жизни он не имел никакого отношения ни к торговле, ни к спекуляции, а трудился на воистину благородном поприще – был хирургом в местной больнице. Но Катастрофа сломала ему жизнь, как и мне, столкнув лоб в лоб с проблемами, какие заставят повредиться рассудком даже человека со стальными нервами.

Говорят, будто Упырь рехнулся, когда попытался оперировать первых «прокаженных» – тех из переживших Катастрофу людей, чьи организмы были захвачены мутировавшими нанороботами. Поняв, что он бессилен спасти десятки умоляющих его о помощи людей, Тимофеич отчаялся, бросил все и заточил себя в глухом бункере, чтобы не слышать доносившиеся снаружи крики о помощи.

Старик просидел там безвылазно очень долго. На его счастье, тот подвал оказался продуктовым складом сил Гражданской обороны, и Упырь не умер с голоду. А благодаря тому, что прагматичный хирург вел все это время дотошный подсчет оставшегося продовольствия, в наполовину одичавшем, сгорбившемся Тимофеиче вдруг проснулись спящие доселе торгашеские инстинкты. Когда у него закончились батарейки к фонарику, он отпер подвал и выменял у первых сталкеров на консервы все, что ему было нужно. С выгодой для себя, разумеется, – а как же иначе?

Сталкеры, в свою очередь, рассказали о скряжистом и чокнутом, но весьма полезном отшельнике приятелям, которым также нашлось что предложить ему в обмен на продукты. Слово за слово, сделка за сделкой, и вот уже в подвале у Тимофеича вовсю функционирует обменный пункт. А его хозяин подсчитывает первые барыши и понимает, что практически не вставая с кресла заработал на порядок больше, чем он зарабатывал за то же время в поте лица у операционного стола.

Но не деньги вернули в итоге Федору Тимофеичу вкус к жизни, а тот факт, что его таланты вновь оказались востребованы. Пусть иначе, но он, как и прежде, спасал людей, помогая им выживать в нелегких условиях Пятизонья. А дабы у каких-нибудь отморозков не возникла мысль ограбить стратегически ценного горбуна, его взял под свою защиту Орден. И с той поры на двери бункера Упыря красуется красноречивый символ: Кандальный узел.

…Который, впрочем, не уберег его однажды от налета егерей Ковчега (много ходило кривотолков, что именно не поделили тогда Упырь и лидер этой группировки Хистер, но ручаться за подлинность тех слухов я не стану). Вот почему в последний год Тимофеич пользовался услугами двух дюжих охранников. Но не узловиков, а обычных наемников, потому что стерегущие его заведение головорезы Ордена попросту отвадили бы от Упыря половину его постоянных клиентов. В том числе и Алмазного Мангуста – человека, с которым у горбуна были, пожалуй, самые противоречивые, но при этом всегда взаимовыгодные отношения.

Один из его громил и встретил меня возле входа в подвал торговца. Вооруженный до зубов и нафаршированный немыслимым количеством имплантов, во мраке охранник и вовсе казался не человеком, а биомехом-андроидом – близким родственником тех ботов, что гонялись за нами в кратере Курчатника. Не будь я в курсе, что Упырь завел себе телохранителей, именно так и подумал бы. Помимо импульсной картечницы «мегера», которую страж без особого напряжения удерживал одной рукой, на меня были нацелены два закрепленных у него на плечах лазерных излучателя и пальцевые импланты. Примерно такие, как у Дюймового, только, судя по вырывающимся из них язычкам пламени, мечущие не молнии, а огонь.

Серьезный малый, слов нет. А стоит ему свистнуть, и вмиг рядом с ним нарисуется еще один такой ходячий танк. Поэтому, чтобы не провоцировать охранника поупражняться на мне в меткости, я шел к нему, не таясь и держа пустые руки на виду. Алмазный глаз пришлось скрыть под бутафорской окровавленной повязкой. Она создавала иллюзию, будто я совсем недавно пережил некачественную, с осложнениями имплантацию или заразился пожирающим глазные импланты скоргом. Вполне распространенное в Зоне явление. Настолько обыденное, что, когда я скрывал свою личину подобным способом, редко кто у меня интересовался, какая беда со мной приключилась.

– Передай хозяину, что с ним желает встретиться Синдбад, – бросил я охраннику, остановившись в пяти шагах от него.

– С какой целью? – недоверчиво осведомился тот.

– Хочу продать ценную информацию, – уточнил я. Упырь охотно спекулировал и таким товаром. Причем, по-моему, даже предпочитал его материальным ценностям. Информация не занимала места и не доставляла хлопот при хранении, а стоила порой наравне с хорошим оружием и обмундированием. Но больше всего горбун любил ее за то, что он мог перепродавать востребованные сведения до тех пор, пока они не утратят актуальность. С оружием и консервами, само собой, такой фортель не проходил. Однажды проданные, они исчезали со склада Упыря навсегда и без остатка.

Страж велел мне оставаться на месте и удалился. А вернувшись через минуту, позволил пройти внутрь. Сдать оружие не потребовал. Тимофеич знал, что, если он предъявит мне такое условие, никакой встречи не будет, и я унесу то, что хотел ему продать, другому перекупщику. Допустить это старый скряга никак не мог. Мангуст захаживал к нему редко, но всегда снабжал его лишь высокопробным товаром, на котором горбун делал хороший доход.

Сопровождай меня Жорик или кто-нибудь еще, я посоветовал бы ему не удивляться ничему, что могло произойти за дверьми этого бункера. А также не хвататься за оружие, даже когда я выхвачу из кобуры револьвер. Все, что было бы дозволено такому свидетелю, это присесть в уголке и наслаждаться уникальным представлением под названием «Деловая беседа двух параноиков: алчного старого и страдающего манией преследования молодого». Иными словами, наблюдать пример исключительного маразма, который мог бы стать украшением любого учебника по психиатрии или темой для медицинской диссертации.

Едва у меня за спиной с унылым скрежетом закрылась тяжелая, взрывоустойчивая дверь, как я достал «анаконду» и бесцеремонно нацелил ее на хозяина. Он поджидал меня на своем обычном месте и в обычной позе: сидя за столом и держа левую руку под ним. Что за оружие старик там прятал, неизвестно. Возможно, его палец находился не на спусковом сенсоре «карташа», а на кнопке, активирующей какую-нибудь ловушку. Замаскированные в полу люк волчьей ямы, форсунка огнемета, противопехотная мина направленного действия, турель с миниатюрной лазерной пушкой или все это вместе – от Упыря можно ожидать чего угодно. А тем более после вероломного нападения на него егерей Ковчега.

Судя по бодрому виду Тимофеича, я не поднял его из постели, а отвлек от какой-то работы. Впрочем, такой скряга, как он, отродясь не бранился на полуночных клиентов, даже если они приходили к нему за пачкой патронов или парой банок консервов. Что поделать: издержки бизнеса. У торгаша, трясущегося над каждым баксом, спокойного сна не может быть в принципе.

– А, явился, ублюдок! – глядя на меня из-под насупленных бровей, прокаркал Упырь. – Давненько тебя не было. Когда же ты наконец издохнешь, сукин сын?

– Не раньше тебя, старый пердун, – ответствовал я, останавливаясь на пороге склада и стягивая с глаза маскировочную повязку. – И уж тем более не от твоей руки!.. Ну и чего ты ждешь? Каждый раз, что ли, надо об одном и том же напоминать?

Вот и поздоровались. Вполне себе традиционно. Так же, как и в прошлую, и в позапрошлую, и в любую другую нашу встречу.

Горбун, сверкнув глазами, ощерил гнилые зубы – по-иному он сегодня улыбаться не умел, – после чего отодвинулся от стола и, с кряхтением отталкиваясь ногами от пола, выкатился вместе с креслом на середину помещения. Туда, где я мог отлично видеть Упыря и где – гипотетически – таилась его система расправы над нежелательными гостями.

Продолжая удерживать хозяина на мушке, я прошел мимо него и, прихватив со стола толстый гроссбух, уселся с ним у стены. То есть подстраховался, взяв в заложники, фигурально говоря, душу Федора Тимофеича. Которую непременно верну ему в целости и сохранности, когда буду уходить. Опять-таки по нашей давней и неизменной традиции.

– Ненавижу тебя, Мангуст! – процедил Упырь, разворачивая кресло так, чтобы сидеть ко мне лицом. – Честное слово, даже больше, чем Хистера, ненавижу! Гляди, дождешься: однажды я все-таки подговорю охранников, и они тебя еще на подходе шлепнут!

– Так я тебе и поверил! – хохотнул я. – Твои охранники, конечно, идиоты, но не до такой степени, чтобы не проверить, кого именно пристрелили. И когда они меня опознают, могу поспорить: больше ты их не увидишь. Ни их, ни алмазов. А ведь тебе, Тимофеич, хочется заполучить все семь моих стекляшек и ни одной меньше. Поэтому и ловить меня ты будешь в одиночку и в пределах своего бункера… Кстати, что-то у меня снова пальцы зачесались. Да так сильно, что спасу нет! – Я поднес к глазам ладонь и пристально осмотрел ее. – О, нет! Ты что, опять покрыл обложку своей «библии» нанозащитной парализующей пленкой? Причем, чувствую, гораздо более сильной, чем в прошлый раз! И явно не дешевой! Дай-ка, угадаю: это – «Мегаступор-9», верно? Такая хрень небось слона за считаные секунды в истукана превратит, не то что человека. А ты рисковый старик, как погляжу. Не боишься, что у нанороботов программа собьется, и однажды они вместо чужака накинутся на тебя?

Судя по скуксившейся физиономии Упыря, в данный момент его волновал не вероятный бунт нанороботов, а очевидный выброс на ветер внушительной суммы денег. Что ж, я прекрасно понимал Тимофеича. Ультрасовременные средства защиты, да еще такой мощности, стоили на нелегальном рынке дорого. Старому скряге, поди, пришлось не один час торговаться, чтобы сбить на «Мегаступор-9» цену. И что в итоге? Его жертва лишь почесалась да позубоскалила, а нанозащитное покрытие безвозвратно уничтожено. Как и любая другая современная техника, попадавшая в мои разрушительные руки.

– Ненавижу! – прохрипел горбун. Его подбородок дрожал, а пальцы впились в подлокотники кресла так, что на них побелели ногти. – Будь ты проклят, дьявольское отродье!.. – И, молча посопев, уже не так злобно осведомился: – Как вообще житуха-то?

Вопрос следовало трактовать следующим образом: «Не объявились ли у тебя, Мангуст, ненароком враги, чей шанс завладеть твоими алмазами сегодня значительно выше, чем мой?»

– Мое житье-бытье, Тимофеич, в норме, – ответил я, плавно спуская курок, но продолжая держать револьвер в руке. – Спасибо, что спросил. Бывало лучше, бывало хуже. Сам-то как? Родные из-за Барьера пишут? Радикулит не беспокоит?

– Нет у меня за Барьером ни друзей, ни родных, я ж тебе, кажись, всякий раз об этом талдычу! А радикулит, собака, последний месяц, тьфу-тьфу-тьфу, вроде как отпустил, – буркнул Упырь и, немного расслабившись, откинулся на кривую, подогнанную аккурат под горбуна спинку кресла. – Ладно, выкладывай, зачем приперся. Некогда мне с тобой в игры играть – надо до утра еще уйму дел переделать.

– Люди болтают, что когда у тебя чешется левая ладонь – это к убытку, а правая – к прибыли. – Я положил гроссбух и револьвер на колени и взглянул на свои руки, все еще зудящие после контакта с «Мегаступором-9». – Однако ты глянь: не врет народная примета! Обе чешутся! Прямо как чуют, что сегодня я с тобой баш на баш меняться пришел.

– Баш на баш, юноша, только детишки в песочнице разноцветными камушками да прочей ерундой обмениваются, – фыркнул горбун. – А у меня правило железное: ежели я с твоего баша ни копейки не поимею, то он мне и даром не нужен.

– Поимеешь, Тимофеич, не беспокойся, – обнадежил я хозяина. – Мы с тобой не первый год знакомы, и ты меня знаешь: я к тебе со всякой ерундой приходить не стану. Только вот информация у меня сегодня чересчур скоропортящаяся. Промешкаешь хотя бы пару часов – не получишь за нее ни бакса. Однако если подсуетишься, значит, еще до полудня компенсируешь убытки, какие я тебе причинил. А то и на новый «Мегаступор» заработаешь – всякое возможно.

– Кого касается твоя информация? – навострив уши, попросил уточнения Упырь.

– Ордена. Местного приора или любого другого узловика, который в локации вместе с братьями отирается. Главное, чтобы это был отряд не менее дюжины стволов, ибо без стрельбы там никак не обойдется.

– Звучит неплохо. – Тимофеич скрестил пальцы на животе и, похоже, чуток оттаял. – Могу устроить так, что через час твои сведения дойдут до ушей самого приора Глеба. Такой срок приемлем?

– Вполне, – кивнул я. – Приор Глеб – это просто здорово. Лучшего не придумать.

– И какую награду ты намерен получить в ответ?

– Хочу знать, что тебе известно о праведнике Гефере, – выдвинул я встречное условие.

– И это все? – недоверчиво прищурившись, полюбопытствовал горбун.

Я развел руками: мол, да, так и есть – на большее не претендую.

Торговец примолк и нахмурил брови, но раздумья его не продлились и полминуты. А не исключено, и того меньше. Откуда мне было знать, сколько стоит затребованная мной справка по прейскуранту Упыря? Но дабы не выдать преждевременно, что я крупно продешевил, он счел нужным выдержать паузу и продемонстрировать клиенту, что информация о Гефере имеет кое-какой вес и, соответственно, цену.

– Почему бы и нет? – пожав плечами, молвил наконец Тимофеич. – Договорились. Итак, давай, выкладывай свой баш. Я весь внимание…

Торг в нашей сделке, похоже, не намечался. Значит, я действительно, по мнению хозяина, совершил неравноценный обмен. Да и начхать! Если приор Глеб отобьет Жорика у сектантов, а тот удерет от спасителей до того, как сюда явится Ипат, значит, моя авантюра удастся, и я все равно окажусь в выигрыше.

– В Неопалимой Купине сейчас скрываются десяток или полтора праведников, – без промедления перешел я к делу. – Они держат в плену и, судя по всему, готовят к жертвоприношению рыцаря – молодого парня, которого сектанты схватили у «тамбура».

– Ты сам это видел?

– Полтора часа назад собственными глазами, – подтвердил я, после чего переключился на вранье. Впрочем, не слишком наглое, и потому поймать меня на нем было нельзя. – Кажется, этот узловик – гонец, поскольку он пришел в Сосновый Бор совершенно один. И он явно не подозревал, что нарвется здесь сегодня на сектантов. Они набросились на него из засады так внезапно, что парень и опомниться не успел. Но праведники его не убили, а лишь оглушили и поволокли к церкви. Так что, если приор Глеб поторопится, он еще успеет спасти гонца и, возможно, узнать, какие сведения тот ему нес.

– Хм… да… как знать… как знать… – задумчиво пробормотал Упырь, почесывая макушку. – Однако, полагаю, спрашивая меня о Гефере, ты учитывал обстоятельство, что мне может быть о нем ничего не известно? Или я, по-твоему, обязан помнить всех подручных Дьякона и их биографии?

– Это мне ничего не известно о Гефере, – заметил я, – а ты в любом случае хоть что-нибудь о нем да слышал. Уж коли его имя дошло даже до моих ушей, значит, он явно был в секте не последним человеком. Так что давай, старый хрыч, не увиливай от ответа. Ты не блудливая школьница, а я не твоя строгая мамаша! Говори все, что мне необходимо знать, и разбежимся до следующей встречи… Если, конечно, ты к тому времени окончательно из ума не выживешь или не окочуришься.

– За собой получше приглядывай, шут гороховый! – огрызнулся горбун. – Да я всех вас, сволочей, в Зоне переживу! И мангустов, и дьяконов, и хистеров, и мерлинов, и механиков, и командоров! Всех! У каждого из вас на поминках еще спою, станцую и на гармошке сыграю! А у Гефера мог бы уже это сделать, да вот не пригласили! Ходит слушок, сгинул он пару месяцев назад, и с той поры о нем ни слуху ни духу. А до этого он числился в «Пламенном Кресте» хранителем чудотворной посудины. Ну, в смысле того артефакта, какой Дьякон Священным Граалем называл и который он, когда в Чернобыль убегал, якобы где-то здесь припрятал. Этот Гефер совсем молод еще был. Пацан – лет восемнадцать, не больше. Его в секту отец зазвал, Рагав – тот, что одним из самых отмороженных праведников слывет. Чокнутый на всю голову мужик: это ж надо – на склоне лет в Зону отправился, да вдобавок сына несмышленого с собой притащил. Теперь, поди, локти кусает, ежели сам еще концы не отдал. Вот и все, что я могу тебе на сей счет поведать. Негусто, но что поделаешь. А кабы еще чего знал, не стал бы утаивать – на этой информации сегодня не озолотишься. Кого еще, кроме тебя да самого Рагава, без вести пропавший сектант заинтересует? Был бы он жив, тогда понятно – парень-то наверняка знал, где Дьякон Грааль зарыл, – но с мертвого Гефера проку не больше, чем с картофельной шелухи. А подобные известия, какие ты сейчас от меня услышал, я, к слову, постоянным клиентам бесплатно за рюмкой выкладываю. Но ты, паскудник, до подобных привилегий вряд ли доживешь, хоть каждый день мне по ящику Н-капсул притаскивай и за полцены их отдавай!

– А не мог Гефер случайно угодить в лапы Ордену? – поинтересовался я, пропуская оскорбления горбатого маразматика мимо ушей. – Или вернуться сюда втайне ото всех, выкопать Грааль и пуститься с ним в бега? Или перепрятать его в другое секретное место?

– Нашел о чем спросить! – всплеснул руками Упырь. – Могу сказать, что да, мог. Могу сказать, что нет, не мог. И то и другое имело шанс случиться с одинаковой вероятностью. Вот только не мое это дело – догадки строить. Я ведь не воздухом торгую, а конкретным товаром. То бишь проверенными фактами. Хотя, если хорошо заплатишь, так и быть, включу фантазию и выдам на-гора дюжину-две домыслов. А ты уж выбирай, какой из них тебе больше придется по душе.

– Нет, спасибо, Тимофеич, – отказался я. – Домыслы я сам почище тебя горазд придумывать. Жаль только, сбыть их ни оптом, ни в розницу не удается, а так бы с утра до ночи этим занимался… Ладно, раз все, значит, все. Прощай, стало быть. Гроссбух твой я у двери положу, как всегда. Но лишь после того, как ты ее откроешь, учти! Так что, если опять надумаешь к ней электричество подключить, когда я за ручку возьмусь, знай: сгорит твоя «душа» синим пламенем на пару со мной.

– Давай-давай, проваливай отсюда, недоносок! – в ярости замахал руками хозяин. – У-у-у, чтоб ты сдох, и мои глаза тебя больше не видели! Мерзавец!

– От мерзавца слышу!

– Как врезал бы тебе сейчас! Да будь моя воля, я бы с тобой такое сотворил! Дождешься: однажды я тебя прямо на этом столе препарирую! Ненавижу!.. И это… поосторожнее там, снаружи. Не за твою жалкую жизнь, само собой, пекусь, а за стекляшки твои распроклятые. Очень обидно будет, если не в те руки попадут. Век себе этого не прощу, а тебе, ублюдку, и подавно!..

Глава 10

Рассвет я встретил прячась в руинах поблизости от Неопалимой Купины и поглядывая на запад – туда, откуда, по моим расчетам, должны были явиться бойцы приора Глеба. Поглядывал я в ту сторону не один. На крыше храма, рядом с так называемым барабаном, на который была водружена небольшая и единственная церковная маковка, залег дозорный сектантов. Прочие его единоверцы заперлись внутри вместе с пленником. Как и ожидалось, они всячески старались не выдать своего присутствия хозяйничающим ныне в Сосновом Бору чистильщикам и патрулям Ордена.

Праведников мог разоблачить разве что бледный свет ритуальных свечей, пробивающийся сквозь выбитые окна. Впрочем, с восходом солнца он стал незаметен снаружи, и теперь засечь вернувшихся тайком сектантов можно будет, лишь войдя в саму церковь. Но с той поры, как «Пламенный Крест» покинул эти края, его святыня пребывала в запустении и не привлекала к себе внимания нынешних хозяев Соснового Бора.

Почему Дьякон избрал именно ее главным оплотом своего воинственного культа? Ведь в том же Курчатнике или Академгородке имелись гораздо более внушительные, не пострадавшие в Катастрофе храмы. Неужели только из-за причудливого облика Неопалимой Купины, заметно выделяющего ее на фоне прочих религиозных сооружений?

Понятия не имею, к какому стилю относится ее архитектура, но не к готическому или романскому, это точно. Представьте себе здание, напоминающее приземистую, устойчивую треногу, наподобие пулеметной станины, промеж ножек которой втиснут перевернутый кверху дном полусферический казан. Водрузите поверх них обычную церковную верхушку-башенку с маковкой и крестом. Затем проделайте в стенках «казана» арочные ворота и стрельчатые окна, добавьте опоясывающий строение карниз, крыльцо и кровлю, и вот вам вышеназванный храм. Невысокий – два десятка метров без учета креста, – но крепкий, как бетонный дот или крепостной бастион.

При взгляде на Неопалимую Купину складывалось впечатление, что ее изначально строили с таким расчетом, дабы она выстояла во всех уготованных Сосновому Бору катаклизмах. Она и выстояла, чем и привлекла внимание Дьякона, одержимого поисками Антихриста. Надо полагать, пророк узрел в несокрушимости этой церкви знамение свыше и посчитал ее имя родственным названию созданной им секты.

Я надеялся, что узловики прибудут до рассвета и под покровом сумерек подкрадутся сюда незамеченными. После чего возьмут убежище «праведников» лихим штурмом, ворвавшись в храм одновременно через трое его ворот. Однако спасители брата Георгия запаздывали, и это было отнюдь не в его пользу.

Можно было не сомневаться, что «слитая» мной Упырю информация дошла до назначения. Черта с два Тимофеич упустил бы возможность заработать у своих покровителей премию. Так что, скорее всего, это приор Глеб замешкался и по какой-то причине не смог выслать подмогу сразу, как только ему доложили об угодившем в беду собрате. И теперь, с разгоравшейся зарей, шансы рыцарей на внезапную атаку и успех операции начинали неумолимо таять.

А солнце сегодня всходило яркое, разительно контрастируя своей жизнерадостностью с тем настроением, которое охватит Жорика, когда он очнется и поймет, в какую передрягу угодил. Светило едва вынырнуло из-за горизонта, а я уже начал обретать невидимость! Неплохое начало для не сулившего пока ничего хорошего дня.

Еще через четверть часа мне уже можно было в открытую прогуливаться вдоль солнечной стороны церкви. Но вместо этого я, немного поколебавшись, решил подыграть узловикам, обязанным вот-вот выйти на подступы к храму. Устранив маячившего на крыше наблюдателя, пока он не засек противника и не поднял тревогу, я окажу услугу и приору Глебу, и Жорику. Рискованно, но дело того определенно стоило.

Для человека, способного взобраться по ванте на арку Живописного моста, вскарабкаться на Неопалимую Купину было значительно проще. Изобилие выступов и наклонная поверхность церковных стен являлись хорошим подспорьем для не пользующегося страховкой скалолаза.

Обойдя церковь так, чтобы солнце светило мне в спину, я взял разбег и рванул к одной из пилястр – стоек вписанного в облик здания «треножника». Ее крутой и ровный бок был расположен к земле под углом градусов в шестьдесят, и я рассчитывал преодолеть с разгона порядка трех четвертей этого расстояния. А остаток проползти по-обезьяньи, цепляясь пальцами за кромки пилястры.

Скалолазные кроссовки и горнострелковые перчатки позволили мне осуществить задуманное почти идеально. Почти – потому что, каким бы проворным я ни был, проделать восхождение абсолютно без шума мне не удалось. Но когда всполошившийся дозорный нарисовался у края крыши, на который я планировал выбраться, я уже замер без движения, ухватившись за карниз, окаймлявший пилястровую вершину.

Передвигающийся для пущей незаметности на корточках праведник окинул взглядом восточную стену, потом – подступы к ней, но не обнаружил повисшего неподалеку меня. Затем, видимо, решив, что подозрительный шум доносился изнутри церкви, сектант вернулся на пост и, улегшись ко мне левым боком, продолжил прерванное наблюдение.

Стараясь больше не шуметь, я подтянулся и перебрался с карниза на свод широкой арки – одной из четырех, в которых располагались главные храмовые окна, выходящие по одному на каждую сторону света. Обретя под ногами твердую опору, я позволил себе немного передохнуть и отдышаться. После чего снял с пояса нож и, стараясь не греметь, ступая по ржавой кровельной жести, начал шаг за шагом подкрадываться к кольцеобразной площадке, опоясывавшей барабан с маковкой. На этой удобной для наблюдения точке и устроился таращившийся вдаль праведник.

Он укрылся в отбрасываемой куполом тени, и я, ступив в нее, вмиг лишился своего главного преимущества – невидимости. Но, поскольку сектант пребывал в невыгодной для рукопашной схватки позиции – лежа лицом вниз – и совершенно не ожидал, что его атакуют, поэтому и времени на расправу у меня ушло немного.

Бросок! Колено упереть противнику между лопаток, резко оттянуть ему голову за волосы назад, а потом столь же молниеносно рассечь ножом вражеское горло…

За пять лет жизни в Зоне я проделываю это далеко не впервые, так что кое-какой навык имеется. Праведник дергается и пытается закричать, но лишь выплескивает из своей глубокой раны брызги липкой, теплой крови. Я изо всех сил сдерживаю бьющегося в конвульсиях дозорного, стараясь, чтобы он не колотил руками и ногами по площадке. Эти удары можно запросто расслышать и у стен церкви, и внутри ее. Хрипы умирающего – тоже, но уже с меньшей вероятностью.

Борясь с ним, я заодно поглядываю в узкие окошечки купольного барабана, не начался ли переполох, но отсюда не разглядеть происходящее в храме. Что скорее хорошо, нежели плохо. Раз я не вижу врагов, значит, и они не видят меня. А поднятый нашей короткой борьбой шум быстро утихает. Моя обескровленная жертва слабеет с каждой секундой, пока в итоге не издает последний хрип и, обмякнув, не замирает навсегда.

Я тоже застываю неподвижно и весь обращаюсь в слух. Проходит четверть минуты, но грохота ворот не слышно и выбегающих наружу праведников не видно. Что ж, значит, можно вновь переползать на солнечную сторону церкви и подглядеть в восточное окно, как обстоят дела у брата Георгия. Я оставляю труп лежать в тени и аккуратно спускаюсь с наблюдательной площадки туда, где взятая мной штурмом пилястра примыкает к оконной арке…

В Неопалимой Купине царили разгром и запустение, но винить в них следовало не Дьякона и его банду. Похоже, церковь была разграблена и подвергнута вандализму очень давно, еще до того, как ее облюбовал «Пламенный Крест». Наоборот, с приходом сектантов в ней был наведен относительный порядок. Они вышвырнули всю разбитую мебель, смели обломки штукатурки и осколки стекол, а также соорудили вместо выбитых дверей новые, которые, судя по их массивности, были сварены из танковой брони. Короче говоря, праведники сразу же красноречиво продемонстрировали Сосновому Бору, кто отныне в этом храме хозяин.

Сектанты подвергли храм и другим преобразованиям, вот только их уже никак нельзя было назвать благими. Избавившись вместе с разгромленным убранством от всех иконостасов, Дьякон со товарищи покрыли обшарпанные церковные стены новыми росписями, и близко не похожими на старинную иконопись. Многочисленные гербы «Пламенного Креста» перемежались на тех картинах с граффити на темы Апокалипсиса (надо заметить, изображенном довольно талантливо) и цитатами как библейскими, так и, очевидно, взятыми из проповедей самого Дьякона.

В центре храма возвышался новый алтарь – гигантский, отлитый из бетона и покрытый бурыми пятнами запекшейся крови. Приделанные к нему четыре железных цепи с кандальными кольцами явственно указывали на то, кем оставлены эти кровавые отметины. И повсюду, где только можно, стояли зажженные свечи. Полсотни или даже больше толстых, грубо слепленных и покрытых бугристыми потеками свечей. Сегодня такие можно увидеть разве что в исторических кинофильмах. Где, любопытно, сектанты раздобыли столько воска, чтобы сделать свои светильники? Неужто доставили столь специфический товар из-за Барьера? Или это не воск, а стеарин, полученный из человеческого жира? Зная повадки Дьякона, я ничуть не удивлюсь и такому происхождению его ритуальных аксессуаров.

А вот и наш незабвенный Жорик! Все еще лежит, бедолага, связанный на полу у алтаря, в обнимку с дрыном, на котором его сюда приволокли и который сектанты затем поленились вытащить. Или все-таки не бедолага, а счастливчик? Он до сих пор не очнулся и потому пребывал в блаженном неведении того, что его вскорости ожидает. Посттелепортационная кома для него сейчас настоящее везение. Чем больше проваляется в ней Дюймовый, тем меньше придется на его долю пыток. А посчастливится, так он и вовсе погибнет, не успев толком сообразить, куда попал и что с ним вытворяют палачи.

Было очевидно, что у них все давно готово к проведению обряда. И теперь дюжина сектантов, нацепив поверх доспехов церемониальные балахоны, собралась в кружок и вела оживленную беседу, ожидая, когда жертва придет в себя. Надо полагать, Жорика уже не раз пытались привести в чувство, но безуспешно. Вряд ли фанатикам присуще терпение, а особенно когда поблизости шастают враги. Однако приносить в жертву коматозника было для праведников все равно что пить холодное пиво на зимней рыбалке – спорное удовольствие или, образно говоря, швыряние денег на ветер. Терзаемая жертва должна брыкаться, блажить и умолять о пощаде. Лишь это способно по-настоящему согреть кровь адепта «Пламенного Креста», как водочка и горячий чай согревают любителя подледного лова.

Постойте-ка! А кого это я вижу среди праведников? Уж не Дьякона ли собственной персоной?

Матерь божья – и впрямь он! Солидная добыча намечается нынче у приора Глеба… если, конечно, он успеет-таки прибыть к Неопалимой Купине до полудня! Давненько не виделись, Дьякон! А говорили, будто ты засел безвылазно в Чернобыле и теперь носу не кажешь в другие локации. Брешут, стало быть, сталкеры: и тебе, как всем бродягам Пятизонья, не сидится на одном месте. Такое может позволить себе лишь замшелый Упырь, да и то потому, что в его возрасте уже не до скитаний по здешним суровым краям.

Длиннобородый, коренастый пророк праведников сидел на скамье у стены и молчал, в то время как одиннадцать его сподвижников, наоборот, вели о чем-то жаркий спор. Я узнал в дрожащем мерцании свечей уже знакомых мне Елифаза, Иафета, Рагава и Узала. Последний размахивал руками и тараторил энергичнее остальных, как и тогда, у «тамбура», толкуя что-то о божественных знамениях и прочих малоинтересных для меня вещах. При этом Узал непрестанно оборачивался и бросал на пророка подобострастные взоры, видимо, призывая того себе в поддержку. Но Дьякон упорно отмалчивался, явно не желая вступать в дискуссию, хотя, судя по выражению его лица, она вызывала у него некоторый интерес.

Меня же больше заинтересовал не спор сектантов, не Дьякон и даже не Жорик, а кое-что, находящееся на приступке у алтаря. Там были разложены и расставлены рядком приготовленные к церемонии аксессуары: деревянное распятие, устрашающего вида нож, большой пушистый помазок, бутылка с какой-то мутной жидкостью, незажженное кадило, каравай ржаного хлеба и потрепанная книга с золоченым крестом на обложке. А замыкал этот ряд начищенный до блеска, увесистый жестяной кубок! Он-то и привлек всецело мое внимание, словно басенный сыр – лисицу, узревшую его в вороньем клюве.

Чудны дела твои, Господи! Воистину, раз уж здесь собрались Дьякон, отец канувшего без вести хранителя Грааля и оба его искателя, то почему бы в храме не оказаться и самой сектантской святыне?

Кто знает, чем в итоге завершится для нас с Жориком сегодняшнее утро, но началось оно донельзя интригующе. Настолько интригующе, что внутри у меня все затрепетало от предвкушения близкой, практически осязаемой победы.

По причине отсутствия приора Глеба я мог провернуть и собственный налет на церковь. Стратегия проста: проникнуть через окно внутрь Купины, спуститься по тросу прямо к алтарю, схватить Грааль (авось, если сунуть его в холщовый мешок, я не уничтожу артефакт слишком быстро) и броситься прочь, пока увлеченные спором сектанты не опомнились. Вряд ли выходы перекрыты намертво. Может статься, что праведникам самим предстоит уносить отсюда ноги, причем неизвестно, в каком направлении. Поэтому наверняка все трое ворот заперты лишь на один, максимум два засова. Конечно, при свете свечей придется забыть о невидимости, но стоит мне только вновь очутиться на улице, под солнцем, и – сыр выпал – с ним была плутовка такова…

Что вы спросили, простите? А как же бедный Жорик? А почему, спрошу я в ответ, он должен быть теперь моей заботой? Я сделал для него все, что мог, и даже больше: вызвал ему на подмогу лучшую из здешних спасательных «кавалерий». Успеют узловики прийти Дюймовому на выручку – хорошо, не успеют – знать, судьба у него такая: окропить своей кровью алтарь «Пламенного Креста».

В одиночку мне бывшего компаньона не спасти, тем более что он все еще лежит в коме. Единственная помощь, какую я ему сейчас окажу, это отвлеку праведников на себя. Чем ненадолго отсрочу уготованную брату Георгию кару. Или же облегчу его страдания. От потери Грааля Дьякон осерчает и, возможно, впав в слепую ярость, прикончит жертву одним ударом, не подвергая ее церемониальным пыткам.

Ладно, дерзнем. Не в моих правилах отказываться от замыслов, когда на моей стороне – фактор внезапности, способный дать мне сейчас неоспоримое преимущество. Тем более что для вторжения в храм, похоже, и трос не понадобится. Если я хорошенько оттолкнусь, то сумею приземлиться аккурат на алтарь. Он находится на бетонном возвышении, и между ним и восточным окном высота метров десять, не больше. Инерция не даст мне устоять на алтарной плите, так что придется спрыгивать с нее на пол. Зато эта промежуточная остановка позволит сделать соскок менее болезненным, чем если бы я сиганул сразу к подножию алтаря.

Набравшись решимости, я в последний раз оглядел с высоты окрестности и – надо ж было такому случиться именно теперь! – наконец-то заметил движущихся к церкви узловиков. Их было не меньше трех десятков, и вел их, если меня не обманывало зрение, сам приор Глеб. Это хорошо. Вот только они не крались, а двигались в полный рост и подо-зрительно торопливо. Рыцари постоянно озирались и обменивались друг с другом на бегу выразительными жестами. И это сильно настораживало.

Не исключено, что узловики уже изучили издали церковь. После чего, обнаружив мертвого наблюдателя-сектанта, решили, что их кто-то опередил, и потому можно обойтись без конспирации. Впрочем, бросаемые ими назад взгляды свидетельствовали, что у спешки спасателей брата Георгия может быть и иная причина.

Они приближались с юго-запада, продираясь через уничтоженный биомехами парк. При взгляде на него с церковной крыши мне пришли на память старинные фотографии, сделанные в районе падения Тунгусского метеорита. Только там сотни тысяч поваленных деревьев лежали в определенном порядке – верхушками от предполагаемого эпицентра взрыва, – а этот парк был укатан колесами и гусеницами техномонстров как попало. Отчего и выглядел сегодня подобно щетине угодившего под газонокосилку дикобраза.

По замыслу узловиков, гигантский бурелом должен был скрывать их приближение к Неопалимой Купине. Но теперь, когда они перешли на бег, вывернутые с корнями вековые сосны лишь чинили им препоны.

От кого убегал отряд приора Глеба, обнаружилось довольно быстро. Три бронезавра – так сталкеры окрестили мутировавшие в Узле тяжелые танки – преследовали воинов Ордена, продираясь сквозь древесные завалы напрямик и без особых усилий, будто слоны сквозь джунгли. Имелись у бронезавров и хоботы: крупнокалиберные башенные орудия, которые, подобно орудиям драконов, могли быть заряжены ныне чем угодно. Следовало догадаться, что эти чудовища и задержали рыцарей в пути. А те, не сумев от них отделаться, рискнули прорываться вперед, а не назад – к своей штаб-квартире, располагавшейся в здании мэрии, на противоположном краю парка-бурелома.

Бронезавры не открывали огонь лишь потому, что двигались по изрядно пересеченной местности. Они без остановки ныряли в устланные поваленными соснами впадины и взбирались на такие же трескучие склоны парковых холмов. Поймать при таких скачках беглецов в орудийные прицелы было нереально. Вот биомехи и экономили боеприпасы, дожидаясь момента, когда под их гусеницами окажется ровная почва.

Узловики, пользуясь невозможностью врага стрелять, тоже спешили убраться с опасной для них открытой местности. Но не абы куда, а явно стремясь успеть занять оборону в крепкостенном храме. Оттуда им и предстояло вести бой с могучим и твердолобым противником, схватка с которым в чистом поле была чревата для сталкеров неминуемым поражением.

Но сначала приору Глебу требовалось выбить из церкви праведников, заодно попытавшись отвоевать у них и брата Георгия. Ситуация изменилась, и теперь его спасение не являлось приоритетной задачей для столкнувшихся с бронезаврами узловиков. Но у Жорика все равно оставалась надежда, что они вырвут его из лап Дьякона живым и, может быть, даже невредимым.

Пока я суматошно соображал, на руку мне эта перемена обстановки или лучше забыть про Грааль и драпать отсюда, дабы не угодить в крутую заваруху, праведники тоже расслышали приближающийся шум, прервали диспут и бросились к окнам.

Однако снизу было еще не разглядеть, что творится к юго-западу от Неопалимой Купины. Мучители Жорика могли видеть сейчас лишь поднятое бронезаврами облако пыли. Само по себе оно не являлось поводом для беспокойства – мало ли какая биомеханическая нечисть разыгралась в буреломе? А вот молчание дозорного грозило поднять среди сектантов нешуточную тревогу. Еще немного, и Дьякон затребует от него доклад, поскольку сам наблюдатель не счел нужным сделать это без напоминания. Но пока сектанты таращились в окна, Грааль и выходы оставались без присмотра и будут оставаться такими еще несколько секунд…

А большего мне и не надо. Эх, была не была, где наша не пропадала!

Зажав в кулаке вытащенный из рюкзачка холщовый мешок, я отступил на пару шагов назад, взял короткий разбег и, оттолкнувшись от края оконного проема, полетел вниз, на алтарь. Очутившись внутри храма, я вмиг сделался видимым, но это уже не имело значения. Сейчас моими козырями являлись скорость и внезапность. От того, как я их разыграю, зависело, останусь ли я жив или упаду рядом с Жориком. Только, в отличие от него, окончательно и бесповоротно мертвым.

Приземление на бетонную плиту и соскок с алтаря… Все по плану – и не счесть, сколько на сегодняшний день на моем счету подобных прыжков. Как всегда, болезненно, но терпимо. Касание подошвами пола, амортизирующий перекат через плечо и – сразу на ноги! А затем не мешкая хватать Грааль, пока, как говорится, не началось…

«Начинается» чуть раньше, нежели того хотелось бы. Не успел я распахнуть мешок, чтобы накрыть им стоящий на приступке кубок, как под сводами церкви разнесся пронзительный, яростный вопль:

– Антихри-и-ист!!!

Что ж, дело привычное: меня очень часто принимают за разных мифических личностей Пятизонья: Избранного, Шамана, Карачуна… Поэтому немудрено, что праведники уверовали, будто под личиной Алмазного Мангуста скрывается их самый заклятый враг. Безусловно, оказанная мне «Пламенным Крестом» честь весьма льстила. Как-никак, а Антихрист – это вам не какой-нибудь легендарный сталкер или биомех, а фигура куда более авторитетная. Э, да что там мелочиться: злодеев вселенского масштаба с таким многовековым стажем, пожалуй, больше в мире не сыщешь. Вот только, боюсь, Дьякона постигнет жестокое разочарование, когда выяснится, что для уничтожения корня мирового зла было достаточно всего одной короткой очереди из «карташа».

Раньше всех меня заметил и поднял крик не Дьякон, а все тот же зоркий Узал; он, помнится, первым обнаружил ночью и Жорика. И когда я набросил на кубок мешок, это происходило на глазах уже всех двенадцати праведников. Которые, естественно, не намеревались безучастно смотреть, как прямо у них из-под носа воруют их же святыни. А тем более что посягателем на Грааль выступает не какой-нибудь мелкий воришка, а сам Антихрист.

– Именем Господа, изыди обратно в Преисподнюю, богопротивная тварь! – громогласно проревел Дьякон, запросто перекричав всех единоверцев, вместе взятых. После чего простер в мою сторону длань и приказал: – Смерть Антихристу! Смерть дьявольскому отродью, и да помогут нам эти святые стены!

Некоторое преимущество мне давал тот факт, что все «карташи» хозяев были сложены на лавке возле главного входа. Но лишь половина подстегнутых пророком сектантов бросилась в том направлении. Прочие решили не тратить время и, выхватив то оружие, которое осталось при них, отважно ринулись в битву со своим злейшим врагом. Нечестивец! И как только у него хватило наглости вторгнуться в церковь, да еще в такой священный для праведников день!

Я же тем временем втолкнул добычу в мешок, перехватил его за горловину и метнулся к восточным воротам. Маршрут для бегства был выбран с умыслом: пока я буду возиться с засовами, оказавшийся между мной и врагами алтарь послужит мне прикрытием. А когда сектанты обегут его, я уже выскочу на крыльцо и во весь дух устремлюсь навстречу солнцу. Шесть-семь секунд – этого мне вполне хватит. Уверен на девяносто процентов…

Что ни говори, а математика – не только точная, но и весьма коварная наука. Особенно когда спевается с такой стервой, как фортуна. По какому алгоритму они рассчитывали мое везение, известно лишь им одним. Но сейчас, когда вероятность удачного бегства была для меня высокой, случилось так, что выбранный мной выход оказался перекрыт напрочь. Неизвестно, как насчет вторых запасных ворот, но этими праведники не намеревались воспользоваться даже в экстренном случае. Бронированные створы были сварены в единую, непроницаемую перегородку, и открыть их не представлялось возможным.

Похоже, хана пришла «Антихристу»! Но так или иначе, а я не собирался сдаваться, не попытавшись достичь другого выхода.

Двое преследующих меня сектантов обегали алтарь справа, трое – слева. Ножи, импульсные пистолеты «страйк», боевые импланты… Еще шестеро противников вот-вот вскинут «карташи». Сам Дьякон в бой не рвался – не по чину, – но продолжал вдохновлять единоверцев своим праведным гневом. Такова, стало быть, вражеская диспозиция. А снаружи к церкви подступал отряд узловиков и три бронезавра. Полный комплект неприятностей, хотя всего лишь десять секунд назад их у меня не было ни одной!

Эх, не прислушался к голосу разума! А ведь он настойчиво советовал плюнуть на все и удирать отсюда подобру-поздорову! И чем, спрашивается, поможет мне сейчас Священный Грааль? Разве что звездануть им кому-нибудь по темечку, и только…

Западные ворота были ближе, чем парадные, но между ними и мной находились трое праведников. Метнувшись прочь от заблокированного выхода, я выхватил револьвер и дважды выстрелил навскидку, по опыту зная, что если ни в кого не попаду, то хотя бы напугаю врагов грохотом.

На сей раз из двух выпущенных мной пуль одна меня таки не посрамила. Пробила она доспехи сектанта или нет, я понять не успел, но с ног он был сшиблен не хуже, чем от удара тяжелым молотом. Бегущий следом и размахивающий ножом единоверец павшего ублюдка шарахнулся в сторону. А еще один их товарищ, чудом избежав второй пули, вскинул «страйк». Но сделал он всего один выстрел, после чего был вынужден прекратить огонь, дабы случайно не угодить в своих.

Я не побежал навстречу отрезавшей мне путь к выходу, поредевшей вражеской группе, а бросился обратно к алтарю и вскочил на его приступку. Теперь обходящие меня с флангов сектанты и стрелки у парадных ворот находились друг у друга на линии огня и, стреляя по мне, неминуемо могли покосить пулями единоверцев. Мне, однако, осторожничать нужды не было. Припав на несколько секунд спиной к алтарю, я из более устойчивой позиции разрядил остаток револьверного барабана в ближайших праведников, ранил одного из них в ногу, а другого в плечо и, воспользовавшись охватившим их смятением, кинулся к западным воротам.

Там, откуда я только что отстреливался, вспыхнул огненный факел, моментально разлетевшийся на мелкие искры от ударившего туда же телекинетического импульса. Это за меня взялись энергики. Их атаки были намного избирательнее пуль и непременно достигли бы цели, оставайся я подолгу на одном месте. К чему я, разумеется, отнюдь не стремился, ибо лишь отчаянная беготня была моим залогом спасения.

Перепрыгнув через продолжающего лежать в отключке Жорика, я шмыгнул в воротную арку и с замиранием сердца подскочил к бронированным створам. После чего, даже не разглядев толком, заварены они тоже или нет, схватился за ручку верхнего засова. И, лишь отперев его, убедился, что сектанты не закупорили этот выход, как восточный, а приберегли в качестве запасного.

Нижний засов пришлось открывать уже под шквальным огнем. Не поддайся мне задвижка, и меня быстрее завалило бы обломками арочного свода, чем изрешетило пулями. Я нарочно встал так, чтобы прикрыться углом арки от стрелков с «карташами», но они все равно растерзали в клочья выступающую из-за укрытия часть моего рюкзачка. Меня опалило огнем и накрыло отбитой со стен каменной шрапнелью. Я едва успел прикрыть лицо рукой и задержать дыхание, чтобы не обжечь легкие. А когда спустя секунду навалился на тяжеленные ворота, мне в спину ударил второй телекинетический удар.

Он впечатал мое многострадальное тело в железную створу так, что захрустели кости. Ощущения были, прямо скажем, незавидные. Я как будто грохнулся ниц с привязанным к спине центнеровым мешком песка, усугубившим падение и продолжавшим болезненно давить на ребра, даже когда оно завершилось.

Впрочем, имелся у этих мучений и свой плюс. Энергик, что шарахнул по мне ударной волной, сам того не желая, заодно распахнул ею ворота, засовы на которых я успел открыть. В итоге меня не расплющило о металл, а выбросило наружу, изрядно помятого, но не получившего тяжких увечий. А также не лишившегося сознания, хотя в первые мгновения, проведенные мной за порогом церкви, не верилось, что я смогу сейчас встать и рвануть наутек.

А бежать-то было некуда. Я кувырком скатился с крыльца, и когда, превозмогая боль, поднялся со стоном на четвереньки, прямо на меня неслось около десятка узловиков. И все они вели огонь из стрелкового оружия по открытым храмовым воротам. Я заметил краем глаза, как сунувшиеся в них сектанты – те, что погнались за мной, – были вмиг растерзаны автоматными и пулеметными очередями. Не будь я таким избитым и вскочи на ноги с присущим мне проворством, тоже мог бы запросто лишиться головы, отстреленной каким-нибудь штурмовиком с орденским аксельбантом.

Очутившись у подножия крыльца, я выпал на солнечный свет и, вновь обретя невидимость, моментально растворился в воздухе. Однако разлеживаться на пути идущих на захват церкви узловиков было недопустимо. Кое-кто из них точно споткнулся бы о мое незримое тело, чье падение со ступенек они, кажется, не успели заметить.

Разбившись на три команды, братья по Ордену поспешно окружали оплот сектантов, идя в атаку сразу на все храмовые ворота. Одна группа обходила Неопалимую Купину с западной стороны. Вторая – ее вел сам приор Глеб – двигалась вдоль восточной стены к парадному входу. А третьей десятке захватчиков предназначались ворота, которые я им услужливо распахнул.

Это случилось в момент, когда спасатели только разделили силы, но еще не вышли на штурмовые позиции. Вырвавшись на свободу, я невольно ускорил течение событий и позволил праведникам засечь врагов во время их перегруппировки. Это заставило Дьякона и его банду сразу забыть о позорно бежавшем от них Антихристе и переключиться на отражение более опасной угрозы.

Я угодил меж двух огней и был вынужден суматошно искать хотя бы мало-мальски пригодное укрытие. Как назло, рядом с западным крыльцом не обнаружилось даже завалящего бетонного блока или неглубокой канавки. Пришлось удирать на карачках к озаряемой солнцем восточной стене и залечь на фундамент у самого ее подножия. В голове у меня царил кавардак, но, к счастью, мне хватило ума вычислить, где на этом поле боя самое безопасное пространство. Лежа у стены, я находился в мертвой зоне для отстреливающихся из окон сектантов, равно как и ведущие по ним ответный огонь узловики не опускали стволы своего оружия так низко.

Я подозревал, что при таком неравенстве сил штурм не затянется надолго, но он завершился и вовсе в рекордно короткий срок. Мне еще не удалось толком отдышаться, как перестрелка стихла, а на подходе к храму не осталось ни одного рыцаря: ни убитого, ни раненого. Спустя минуту все бойцы приора Глеба уже находились внутри Неопалимой Купины, а шестеро или семеро успевших выскочить из главных ворот сектантов, сверкая пятками, улепетывали на север. Был среди них Дьякон или нет, я, к сожалению, не рассмотрел. Хотя вряд ли его фанатичные приспешники бросили бы своего пророка даже мертвым, а сами трусливо сбежали. Такое вполне могло случиться с наемниками, чье уважение к своим лидерам зиждилось исключительно на деньгах, но не с воюющими за идею праведниками.

Несколько очередей ударило из церкви вслед суматошно отступающим сектантам. Один из них тут же грохнулся ниц на землю и больше не шевелился, а еще один споткнулся, захромал, замахал руками и утратил прыть. Но остальные, пригнувшись и мечась зигзагами, продолжали нестись не оглядываясь к ближайшим развалинам, которые могли укрыть их от пуль.

Уверен, бойцы приора Глеба были отменными стрелками и наверняка перебили бы больше половины убегающих врагов до того, как те достигли руин. Но узловики отказались добивать сектантов, предпочтя вместо этого поскорее запереть все ворота. Новые завоеватели храма готовились к осаде, которую вот-вот грозила учинить им троица бронезавров.

Эти чудища с лязгом вырулили из бурелома, расшвыривая впереди себя многотонные обломки деревьев, будто хворост. После чего сразу встали как вкопанные и начали вращать башнями, рыская орудийными стволами туда-сюда. Ни дать ни взять – хищники, упустившие из виду жертву и теперь вынюхивающие в воздухе ее след.

Суета и гомон в стенах Неопалимой Купины мгновенно стихли. Рыцари тоже обратили внимание на замешательство биомехов и потому затаились, стараясь не проронить ни звука. Авось и впрямь повезет обдурить монстров и избежать схватки с ними. Все-таки три бронезавра – это сила, в битве с которой даже хорошо вооруженный отряд узловиков может понести серьезные потери. Весьма удачно захватившему церковь приору Глебу явно не хотелось утратить благосклонность Фортуны. Как-никак, а она могла отвернуться от него с той же легкостью, с какой встала на его сторону.

Я поднялся с земли и тоже замер без движения, выгадывая момент для бегства. Ладно, ребята, разбирайтесь тут между собой, а мне пора сматываться, покамест солнышко благоволит. Мешок с Граалем у меня, до артефакта я вроде бы не дотронулся, так что миссия, можно считать, выполнена. Теперь дело за малым: найти возле ближайшего водоема укромный уголок, где меня никто не застанет врасплох, и опробовать теорию Жорика на практике.

Зачем нужен водоем, спросите вы? Из-за воды, ясен пень. В запасе у меня всего-навсего фляжка на полтора литра, а для выведения из организма алмазного паразита может понадобиться значительно больше жидкости. Пока он сидит в теле, ядовитая вода рек Пятизонья мне не страшна – вся плавающая в ней зараза мрет в моем желудке, как в СВЧ-печи. Чистая вода из фляжки пригодится на финальном этапе «изгнания беса», когда он наверняка лишит меня своего покровительства… Если, конечно, к тому моменту я буду еще жив.

Да, нелегко мне будет в этом деле без напарника, но придется рисковать. Дюймовый по моей милости вернулся к бывшим братьям (а может, погиб при штурме – и такое не исключено), и дай бог, чтобы он теперь удачно выкрутился из своего щекотливого положения. К Упырю с такой специфической просьбой тоже не подкатишь, хотя он, как бывший хирург, мог бы оказать мне куда более профессиональную помощь. Однако, учитывая, сколько раз он ставил на меня капканы, мнительный горбун не позволит мне выжить, даже клятвенно пообещай я отдать ему все алмазы до единого. Не поверит. Ни за какие коврижки. Решит, что, очнувшись, я так и так заберу себе все до последнего камня, прикончив раскатавшего губу легковерного старика.

Иных знакомых у меня в Сосновом Бору нет. А тащить Грааль в другую локацию нельзя по той же причине, по какой его не забрали в Чернобыль праведники. Короче говоря, раз я сам себя алмазами нашпиговал, значит, самому мне от них и избавляться. Таков он, влачимый мной ныне тяжкий крест, как небось сказал бы мне Дьякон, являйся я верным приверженцем его учения.

Что говорил сейчас этот оголтелый фанатик бегущим с ним бок о бок единоверцам, можно было только догадываться. Но вышло так, что они, сами того не желая, второй раз помогли сегодня приору Глебу. Узловики притихли весьма вовремя, и хищно озирающиеся бронезавры их не заметили. Зато от взора механических чудищ никак не укрылись полдюжины бегущих вдали человеческих фигурок. Взревев, биомехи дружно шарахнули по обнаруженным целям из орудий и, взрывая гусеницами землю, устремились за сектантами.

Бронезавры двигались уступами, пропустив на два корпуса вперед едущего справа собрата. Я все еще топтался у церковной стены, дожидаясь, когда монстры минуют Неопалимую Купину и уберутся подальше. Торопиться было некуда. Пока биомехи раскатывают в пределах видимости рыцарей, те не высунутся из своего «противотанкового» убежища.

После недавних суматошных метаний даже такое наэлектризованное близкой угрозой затишье было мне в радость. А вот радоваться-то раньше времени не стоило. Откуда вдруг взялась тучка, что наползла на солнце именно в это мгновенье? Видимо, невзначай подкралась по загороженному от меня церковью сектору небосклона, не иначе. Да, в Пятизонье всегда так: погожее утро может за считаные минуты стать откровенно непогожим. Причем, как, например, сейчас, перевернуть все с ног на голову в самый неподходящий момент.

Тень набежала на Неопалимую Купину и ее окрестности, когда я был уже почти заслонен от уезжающих бронезавров храмовой пилястрой. Ни раньше, ни позже!.. Или нет – «раньше» было бы гораздо хуже. Заметив меня, возникшего вдруг будто из ниоткуда, остановился лишь один из биомехов – тот, что ехал последним. Остановился, а затем резко развернулся и, выбрасывая из-под шипастых гусениц комья земли и камни, навел орудие на то место, где он засек новую жертву…

И где меня, разумеется, уже не было. Биомех еще только начал разворот, как я, живо смекнув, в чем дело, сорвался с места и бросился туда, откуда прибыли узловики и их стальные преследователи. В сосновый бурелом, устилавший собой пространство площадью в несколько гектаров. Почему нет? Раз уж приор Глеб и его бойцы сумели удрать там от бронезавров, то мне эта задача будет и подавно по плечу.

Наверняка выглядывающие украдкой в окна рыцари тоже меня заметили. И наверняка у них при этом зачесались пальцы на спусковых сенсорах. Вот только выстрелить мне в спину никто из узловиков так и не посмел. Еще бы! От бронезавров моими алмазами не откупишься и погибших товарищей с их помощью не вернешь, так что, парни, сидите и не рыпайтесь!

Возможно, захвати приор Глеб воскрешающий артефакт, он рискнул бы убить зараз и второго зайца – меня. После чего не сдержавшему свой обет Ипату останется лишь кусать себе локти в бессильном гневе.

Но сейчас Алмазный Мангуст и Священный Грааль стремительно удалялись от Ипатовых братьев на юго-запад – в сторону речки Коваши. И где-то на ее берегах, возможно, вскоре произойдет историческое событие: превращение самого драгоценного монстра и вожделенного охотничьего трофея Пятизонья в нормального человека. В Геннадия Хомякова – офицера, гражданина, мужа и отца замечательной дочери, которая не видела меня вот уже пять лет – почитай, половину своей пока еще недолгой жизни.

В предвкушении близкой свободы я летел вперед, словно на крыльях. И даже увязавшийся за мной бронезавр не мог омрачить моего воодушевленного настроения.

Скоро! Уже совсем скоро! Последний, на пределе сил, рывок по финишной прямой! Надо лишь стиснуть зубы и еще немного потерпеть. И, конечно, уверовать в то, что у меня все получится. Не может не получиться! Ведь не зря же, черт побери, я прошел весь этот кровавый путь, начатый от дверей моей госпитальной палаты и продлившийся беспрерывно целых пять лет.

Пять лет в Аду, без отпусков, выходных и даже перекуров! Отправиться в Ад, чтобы выжить, исходить его вдоль и поперек, а потом расстаться с ним и вернуться наконец к нормальной человеческой жизни… А может, и умереть в погоне за этой светлой мечтой, которая сегодня оказалась как никогда близка к своему осуществлению…

Глава 11

Пятью годами ранее

Ожидание ответа от Семена Пожарского наполнило мое заточение в госпитале новой надеждой, возвратившейся ко мне после почти полугодичного отсутствия. Жаль только, она ни на йоту не улучшала моего по-прежнему стабильно ухудшающегося самочувствия. И все равно, страдать с уверенностью в будущем было куда приятнее, нежели просто страдать, лежа на больничной койке и кусая губы в бессильном отчаянии.

Я упорно убеждал себя, что, когда Мерлину расскажут обо мне и покажут мои фотографии, он уже не сможет спать спокойно, пока не добьется встречи со мной. Уж ему-то, с его обширными связями, такое наверняка под силу, думал я, созерцая бессонными ночами звездное небо из окна своей палаты. Нажмет на кого следует, а будут возражать – поднимет шумиху и растрезвонит обо мне всему миру, как до этого Семен рассказывал ему о других чудесах Зоны. И пускай попробуют заткнуть Пожарскому рот – узнают тогда, почем фунт лиха! И большие звезды на погонах не помогут, когда правда о злонамеренно обрекаемом на смерть лейтенанте Хомякове пойдет гулять по свету.

Однако миновала неделя, за ней – другая, а от Семена так и не пришло никакого ответа. Телепередачи Мерлина о его приключениях в Пятизонье выходили с прежней регулярностью. Старые их циклы повторялись ежедневно чуть ли не по всем каналам. В новостях рассказывали об идущей полным ходом подготовке к шестой экспедиции Пожарского и о новых, пока неизведанных рубежах, какие он на сей раз намерен покорить… А я по-прежнему все так же медленно умирал под неусыпным надзором охраны и томящегося от безделья аспиранта Аристарха Кукуева.

В последние пару месяцев этот раздолбай и вовсе взял в привычку появляться на службе два-три раза в неделю, подписывая свои научные отчеты задним числом. Я быстро смекнул, что в науку он подался лишь затем, чтобы кадрить наивных молоденьких лаборанток. Иных талантов, кроме как легко находить с людьми общий язык, у Аристарха, похоже, за душой не имелось.

Зато в этом деле он был большой мастак. По-моему, Кукуев мог запросто вести беседу с кем угодно и о чем угодно. Складывалось впечатление, будто он знает обо всем на свете и имеет воистину безграничный кругозор. В действительности же его знания были довольно поверхностны, и глубокой эрудицией он не блистал практически ни в одном вопросе. Даже в тех, что касались его непосредственной работы.

Очевидно, начальство Аристарха давно это поняло, оттого и спровадило его на эту бесперспективную в карьерном плане службу: вести хронологию моей медленной смерти. Дойти до степеней известных Кукуев мог, лишь обладая в научных кругах мощной протекцией. Но если у него и была когда-то таковая, то сегодня, похоже, все покровители от Аристарха отвернулись. И личное обаяние тут ему уже не помогло. Авторитетные ученые явно не желали рисковать своей репутацией и поручаться за младшего коллегу, чье отношение к работе было откровенно наплевательским.

Конечно, ни о чем таком конкретном великовозрастный аспирант мне не рассказывал. О его натянутых отношениях с начальством я догадался по ядовитым отзывам, какие он частенько отпускал в сторону всех этих «беспринципных карьеристов», «папенькиных ставленников», «чокнутых профессоров», «наглых мухлевателей» и «выклянчивателей бюджетных ассигнований». Сам Кукуев, по его словам, был среди них этаким благородным приверженцем старой ученой школы, ярым и убежденным искателем Ее Величества Истины. Он якобы всю свою жизнь радел исключительно за исследования и новые открытия. Отчего и состоял в немилости у современных дельцов от науки, которые нынче правили бал во всех научных отраслях страны.

За полгода нашего знакомства мы много о чем успели поговорить с Аристархом. Он высказывал мне свое мнение не только насчет курса научной политики государства и всего того, что творится в Зоне и вокруг нее. Мы не однажды обсуждали с Кукуевым перспективы развития российского вертолетостроения и авиации в целом; непростую обстановку в Военно-воздушных силах, что сложилась после назначения в них президентом нового главкома; животрепещущие аспекты медицинского страхования военнослужащих; насущные проблемы госпиталя имени Бурденко, в котором я и Аристарх очутились не по своей воле; новые методы врачебной компьютерной диагностики и даже – кто бы сомневался! – мировой рост цен на алмазы, вызванный введенным ООН эмбарго на их поставку из Южной Африки…

Разумеется, я прекрасно видел, что имею дело с велеречивым профаном во всех вышеперечисленных вопросах. Но в моем ли положении было выбирать себе собеседников? Спасибо Ее Величеству Науке хотя бы за такого! Она ведь могла и вовсе поручить приглядывать за мной какому-нибудь маразматику предпенсионного возраста, который наверняка взялся бы вдобавок к моим проблемам изливать мне свои горести и жаловаться на тяжкую стариковскую судьбину. Вот уж где действительно оставалось бы только лечь да помереть! А болтун Аристарх пусть ненадолго, но отвлекал меня от мрачных дум. Я мог просто, по-человечески, поточить с ним лясы о том о сем и, глядишь, мало-помалу повышал себе таким образом настроение.

За два дня до того, как наша дружба с Кукуевым решительно закончилась, мы с женой договорились подождать известий от Мерлина еще трое суток. И если ничего за это время не изменится, значит, на сей раз Лиза наведается к Пожарскому и не покинет его резиденцию до тех пор, пока лично не увидится с ним.

После этого свидания с женой все мои мысли крутились лишь вокруг ее грядущей – уже четвертой по счету – поездки в Балашиху. Думать о чем-либо другом у меня попросту не получалось. Я замкнулся в себе и потому в тот приснопамятный вечер был поначалу даже благодарен Аристарху за то, что он не надоедает мне дежурными тестами, какие ему поручалось надо мной систематически проводить.

Явившись, по обыкновению, на службу, когда ему вздумалось, мой надзиратель от науки сначала отметился у себя в лаборатории, а затем, по традиции, двинул на обход нашего госпитального крыла. Само собой, уже далеко не с научными целями… ну, если, конечно, чаевничание с охранниками, флирт с дежурными медсестрами и компанейские перекуры с врачами не помогали Кукуеву сдвинуть изучение моего феномена с мертвой точки.

Мне до этих блужданий Аристарха не было абсолютно никакого дела. Хоть торчи он у себя на посту как штык, хоть часами шатайся по госпиталю, прок от его работы оставался нулевым. После года моего сотрудничества с учеными я и сам уже мог бы проводить над собой те опыты, каким они меня подвергали. Жаль было только их дорогостоящее оборудование, которое, угодив в мои руки, потом отправится прямиком в утиль.

Время близилось к полуночи. Я лежал на кровати без сна и думал о завтрашнем дне. И о Лизе, которую за ее настырность могли выставить из резиденции Пожарского взашей, как какую-нибудь сумасшедшую возмутительницу спокойствия. Тем временем в коридоре, за дверью, запертой на кодовый замок, раздавались приглушенные голоса. Все – хорошо знакомые. Один, бубнящий почти без умолку, принадлежал Кукуеву. Два других – дежурящим у моей палаты охранникам. Обычное явление: Аристарх вешает лапшу на уши изнывающим от безделья слушателям. Да, здесь он настоящий виртуоз, а скучающая охрана только тому и рада.

Однако что это за странные звуки? Размеренная беседа и сдержанный смех вдруг сменяются коротким яростным вскриком и грохотом падения на пол чего-то большого и грузного. А затем – тишина. Такая же внезапная, как и предшествующий ей шум.

Сейчас поздний вечер – время, когда накапливающаяся в моем теле за день усталость дает о себе знать особенно остро. Мне лень даже оторвать голову от подушки, но непонятный шум и воцарившееся затем молчание вынуждают превозмочь ломоту в мышцах. Я уселся на кровати, продолжая прислушиваться к происходящему за дверью. Можно было подумать, что кто-то из охранников или аспирант обварился по неосторожности кофе, а потом споткнулся и упал, но вряд ли после этого его собеседники и он сам дружно прикусили бы языки. Наоборот, взялись бы обсуждать этот маленький инцидент вдвое оживленнее, чем разговаривали прежде.

Хотя нет, кое-какие звуки оттуда все же доносятся. Неуклюжая возня. Такое впечатление, что тот, кто упал на пол, после этого не поднялся и теперь его куда-то волокли. Натужно и медленно, с частыми остановками на кратковременные передышки. Так, как может волочить один не особо крепкий человек другого, более крупного и тяжелого.

Черт побери!

Я перевел взгляд с двери на пульт вызова дежурной медсестры – допотопный, как и все оборудование в моей палате. Но что-то – видимо, успевшая развиться к тому моменту паранойя – порекомендовало мне сделать вначале кое-что другое. Какая бы катавасия ни происходила за стенами палаты – дурная или безобидная, – будет нелишне подстраховаться и блокировать вход стулом, подсунув его спинкой под дверную ручку. А уже потом связываться с медсестрой и выяснять, правильно я поступил или у меня просто-напросто разыгралось воображение.

Взяв свою пижонскую бамбуковую трость, с которой я ходил теперь вместо костылей, и опершись на нее, я поднялся с кровати и поковылял к стоящему у тумбочки стулу. Но прошел лишь три шага, когда замок на входной двери щелкнул, открывшись, после чего она распахнулась, и на пороге нарисовался растрепанный и взъерошенный Кукуев. Лицо его раскраснелось, глаза горели безумным огнем, а в руке был зажат пистолет. И не успел я ни испугаться, ни удивиться, как явно спятивший Аристарх шагнул мне навстречу и грубым толчком в грудь уронил меня обратно на кровать.

Будь я в прежней физической форме – такой, в какой пребывал еще год назад, – черта с два этот несчастный аспирант так легко уложил бы меня на лопатки. Но сейчас я не мог дать ему сдачи. Да что там: даже увернуться или отмахнуться от него тростью был не в силах. А двинь меня Кукуев вдобавок пистолетной рукояткой по лбу, я, наверное, и вовсе испустил бы дух.

Рухнув как подкошенный навзничь поперек кровати, я пришел в себя лишь через полминуты – сразу, как только унялось головокружение и ко мне возвратился дар речи. И когда это случилось, моим глазам предстало весьма удивительное зрелище: Кукуев, стоящий надо мной с перекошенным от злобы лицом и целящийся мне в лоб из пистолета.

– Ты!.. Ты!.. – только и сумел вымолвить я осипшим и едва слышным голосом.

– Заткнись! – повелел Аристарх, гневно насупив брови. – Заткнись, полудохлый ублюдок, и слушай меня очень внимательно! Повторять некогда, поэтому хорошенько запоминай все с первого раза! Сейчас твоя семья находится у очень плохих людей. Стоит мне сделать лишь один звонок, как твоей жене и дочери сразу придет конец! Ты меня понимаешь?

«Страйк» в его руке ходил ходуном. Кукуев дрожал, но его страх был совсем иного толка, нежели мой. Это был страх человека, который только что пересек прежде запретную для себя грань и явно не испытывал восторга от случившегося.

– Что ты творишь, Кукуев? – сплел я наконец-то худо-бедно внятную фразу. – И на какого хрена тебе сдалась моя семья, профессор недоделанный?

– А сам не догадываешься? – истерически хохотнул Аристарх. – Впрочем, если ты сделаешь все в точности как я тебе скажу, никто твоих близких не обидит, обещаю… Тем более что многого от тебя и не потребуется.

Конечно, я мог бы в ответ пригрозить ему, что если упомянутые им негодяи хоть пальцем тронут Лизу и Аню, то Аристарх об этом крупно пожалеет. Вот только как при этом убедить его, что «полудохлый ублюдок» не блефует?

Да никак! При взгляде на меня все было очевиднее некуда. Поэтому я и не стал демонстрировать гонор, предпочтя унять его и начать рассуждать трезво. В смысле настолько трезво, насколько я вообще был сейчас на это способен.

– Давай, говори, чего хотел, – смирившись со своей незавидной участью, пробурчал я. – Сам видишь: ты со мной и без оружия запросто справился, так что перечить тебе я вряд ли стану.

– Это хорошо, что ты решил быть покладистым, – с довольным видом заметил шантажист. – Даже очень хорошо! Правильно: не надо меня нервировать, а то я за себя не ручаюсь… Короче говоря, напяливай свою пижаму и пошли за мной. На все про все тебе… – он глянул на наручные часы, – пять минут. Шевелись!

Не сводя с меня ствол пистолета, Кукуев встал так, чтобы видеть одновременно, что происходит и в палате, и в коридоре.

– Охрана будет здесь через две минуты, – сказал я, беря сложенную на тумбочке одежду. – В этой палате небось скрытых видеокамер понатыкано больше, чем в залах Алмазного фонда.

– Верно – понатыкано, – поигрывая «страйком», согласился злодей. – Только все они транслируют картинку в офис к твоим охранникам, а они сейчас дрыхнут, как младенцы, и проснутся еще о-о-очень не скоро. Не надейся: никто тебе на помощь не придет. Ну а придет, сам знаешь, что случится, если я не позвоню в нужное время кому следует. Так что копаться не в твоих интересах. Чем быстрее переоденешься, тем будет лучше и тебе, и твоей семье.

– Мне нужно в туалет, – попросил я. Без какой-либо задней мысли, ибо действительно от волнения у меня скрутило живот. – Правда, нужно, Аристарх. Ты ж не хочешь, чтобы я по дороге обделался, так?

Лицо Кукуева перекосила презрительная гримаса. Очевидно, он собирался сказать мне что-то обидное, но промолчал и, открыв дверь в уборную, придирчиво осмотрел ее. Разумеется, что никакого оружия он там не нашел. Однако все равно смел мои туалетные принадлежности с полочки над раковиной в мусорную корзину, после чего выставил ее в палату. Затем поскреб макушку, гадая, не упустил ли он случаем что-нибудь из виду, еще раз окинул взглядом все подозрительные уголки туалета и лишь потом махнул рукой, дав мне «добро» на свидание с унитазом.

Я надел пижаму и, опираясь на трость, поковылял в уборную. Шагал я не то чтобы быстро, но и не медленно, дабы аспирант не счел, будто мне нарочно хочется потянуть время.

Прикрыв за собой дверь, я оседлал унитаз и, приняв позу роденовского «Мыслителя», крепко призадумался. Отыгранные у шантажиста минуты нужно было потратить с умом. Иными словами, взять себя в руки и взглянуть бесстрастно на собственное горестное положение. Эмоциями и гневом делу не поможешь. Лишь абстрагировавшись от них, я мог раскрыть замыслы Кукуева и отыскать в его стратегии уязвимое место.

Значит, Аристарх решил продать меня со всеми моими алмазными потрохами мафии либо кому-то еще. Что ж, неудивительно. Этому безнадежному неудачнику вполне могла прийти в голову подобная идея. Но вряд ли у него хватило бы ума разработать для моего похищения гениальный план. Наверняка Кукуев пошел по пути наименьшего сопротивления, выбрав простейший и самый быстрый способ переправить меня в Москву.

Двух охранников у моей палаты злоумышленнику, по его словам, удалось усыпить; у одного из них он, вероятно, и отобрал пистолет. Но есть еще несколько громил, которые несут караул в холле первого этажа нашего больничного отделения. А также посты охраны на выездах с территории госпиталя. Каким образом Аристарх намеревался разобраться с этими проблемами, неизвестно, но он наверняка действовал не в одиночку.

Нет, черт побери, не о том думаю, совсем не о том!..

Раз Кукуев начал действовать, стало быть, у него уже все договорено и схвачено. И все-таки кое-что не дает мне покоя: для чего охотникам за алмазами нужно так рисковать, сначала беря в заложники моих жену и дочь, а затем похищая меня из госпиталя? Неужели мое сокровище нельзя было вырезать из моего тела прямо здесь, подослав сюда под видом доктора какого-нибудь мафиозного живодера?

Ага, а ведь данный факт в действительности о многом говорит! Сам Аристарх провести такую хирургическую операцию не может – явно боится, что упадет в обморок при виде крови. Компаньоны Кукуева тоже не всесильны, раз не сумели приставить к нему помощника. Получается, он выдал меня не настоящей мафии, а преступникам более мелкого пошиба, которые не дерзнули пробраться в охраняемый военный госпиталь. И которым совершенно незачем заниматься киднепингом, поскольку на этом деле можно ненароком очень серьезно погореть. А оно им надо, в особенности когда на кону стоит такой притягательный куш?

Зачем, спрашивается, лишний раз подставляться, похищая людей, когда меня достаточно всего-навсего хорошенько припугнуть. Что я скажу в ответ на эту угрозу? Попрошу, чтобы мне дали поговорить с женой по коммуникатору? Никто мне этого не разрешит. Не хватало еще, чтобы нас засекла милицейская программа-пеленгатор, если вдруг от отчаяния я прокричу в эфир что-нибудь вроде «Здесь заложена бомба!» или «Помогите, убивают!». Начну артачиться? Тоже не вариант. Насколько ни был брезглив Кукуев, в безвыходном положении он вполне может преодолеть свою гемофобию и извлечь из меня алмазы собственноручно.

Выход один: быть покладистым и делать вид, что я поверил в то, будто моя семья находится у подельников Аристарха. Пусть почувствует близость победы и станет самоуверенным. А дальше поглядим. Возможно, в холле или на выезде из госпиталя мне удастся поднять тревогу и привлечь к нам внимание охраны…

– Эй, ты что там, заснул? – угрожающе спросил Кукуев, стукнув кулаком в дверь уборной. – Или, может, повесился?

– Уже иду! – отозвался я, поднимаясь с унитаза. Но прежде чем спустить воду, снял с трости резиновый наконечник и, с опаской обернувшись, засунул ее до упора в сливное отверстие ванны.

Шум ватерклозета заглушил треск, который издала бамбуковая палка, когда я, загнув ее книзу, расщепил ее конец на пять неодинаковых лепестков длиной в полтора десятка сантиметров каждый. Выбрав наиболее широкий, я немного оттянул его в сторону, надорвав и сделав вдвое длиннее остальных. Чтобы отодрать его окончательно, нужно было приложить совсем немного усилий, но я предпочел остановиться на этом. После чего собрал щепки в пучок и снова надел на них наконечник. Теперь придется опираться на трость лишь для видимости, а то, не ровен час, растрескавшийся бамбук подогнется и сломается, а я мало того что упаду, так еще лишусь своего единственного оружия.

Хорошо, что я много практиковался гулять без костылей и потому покинул уборную тем же относительно ровным шагом, каким в нее вошел. Это потребовало от меня на порядок больших усилий и концентрации, но чего ни сделаешь ради собственного спасения, верно?

– Поклянись, что вы отпустите Лизу и Аню, когда… все это закончится! – потребовал я у шантажиста, продолжая старательно отыгрывать роль смирившейся с неизбежной смертью жертвы. – Господом поклянись, Аристарх, и всем, что для тебя на этом свете дорого!

– Клянусь Господом и всем, что мне свято: не доставишь мне хлопот, твои жена и дочь останутся целыми и невредимыми, – глазом не моргнув, побожился Кукуев. И для пущей убедительности добавил: – Ты не думай, Гена, – мы же, в конце концов, не звери. И тебя, поверь, убьем самым гуманным способом. Сделаем укол, как старому больному псу, и ты уснешь навек без судорог и мучений. Можно сказать, окажем тебе одолжение, так что ты нам еще и благодарен за это будешь.

Я тоскливо усмехнулся и, дабы не тратить понапрасну силы, оперся на стену в ожидании дальнейших распоряжений.

– Ну что, готов? – осведомился аспирант. Я кивнул. – Ладно, тогда пошли. Топай вперед и слушай, куда я тебя стану направлять.

Велев мне ковылять прямо по коридору, Аристарх запер палату, чтобы открытая дверь не вызывала лишних подозрений, и, догнав меня, поплелся в трех шагах позади.

– Ага, вот куда ты закатился! – пробормотал он и, подобрав валявшийся на полу пневматический инъектор, сунул его в карман халата. Как следовало догадаться, в этом шприце было то самое сильнодействующее снотворное, коим злоумышленник нейтрализовал охранников.

На диване, мимо которого мы прошли, виднелось свежее пятно от пролитого кофе. Эта косвенная улика вполне объясняла то, как не слишком воинственный аспирант умудрился в одиночку разделаться с двумя вооруженными крепышами. Очевидно, по ходу беседы с ними Аристарх вызвался сбегать за кофе к стоящему у лифта автомату. Там «сонная фея» запросто могла незаметно для охранников впрыснуть в их стаканчики немного своего «колдовства».

Однако случилась небольшая накладка: один из собеседников Кукуева от угощения отказался. Впрочем, это Аристарха не остановило. Заправив снотворным лишь одну порцию кофе, злоумышленник угостил ею сидящего на диване громилу, а сам занял позицию рядом с его напарником и приготовился к решительным действиям. И когда испивший сонного зелья охранник отключился, выронив недопитый стакан, аспирант змеей кинулся ко второй своей жертве и ужалил ее инъектором в шею.

Шум их короткой борьбы меня и переполошил. А устранивший помеху Аристарх разжился пропуском и пистолетом, после чего поочередно уволок обоих охранников в их офис, расположенный дальше по коридору. И не забыл, разумеется, уходя, запереть за собой дверь.

Дежурная медсестра также отсутствовала на своем посту. Когда Кукуев успел ее усыпить – до или после устранения охранников, – неизвестно, но где она находилась, было в принципе понятно. Плотно прикрытая дверь ординаторской, располагающейся позади медсестринской стойки, указывала на то, что Аристарх побывал и там.

– Прямо! – приказал он, когда мы достигли холла. Находящийся по правую руку от нас лифт явно не был нужен Кукуеву. Похоже, он гнал меня к двери в дальнем конце коридора, что выходила на пожарную лестницу. Разумный тактический ход. Разъезжать на лифте нам было гораздо опаснее, а появление на любом из этажей могло вызвать массу нежелательных расспросов.

Год назад я спустился бы по лестнице не только с пятого, но и с пятидесятого этажа, преодолев весь этот путь с резвостью молодого архара. Сегодня десять лестничных пролетов – именно столько их отделяло нас от первого этажа – почудились мне нисхождением в саму Преисподнюю.

Впрочем, на поверку все оказалось не столь ужасно. Подойдя к перилам, я оперся на них и, сунув трость под мышку, неспешно, ступенька за ступенькой, начал свой спуск в неизвестность. Кукуев брел следом, нервозно поигрывая пистолетом, но меня не понукал. Видимо, пока что мы укладывались по времени в намеченный шантажистами график.

Я же полз по перилам ненамного быстрее слезающего с пальмы ленивца и задавался вопросом, каким будет следующий шаг Аристарха. Вход на пожарную лестницу он разблокировал отобранной у охранника электронной карточкой. Насчет расположенного на первом этаже выхода злоумышленник тоже, кажется, не волновался. Пост охраны там отсутствовал – все выходящие в лестничную шахту двери были оборудованы надежными замками и всегда держались запертыми. Открывались они охранниками лишь по пожарной тревоге или иной служебной необходимости.

Но что случится, когда мы выберемся во двор госпиталя? Ночью по его территории в открытую не побродишь, поэтому смею предположить, что внизу нас поджидают подельники Кукуева на служебной машине. И когда меня запихнут в нее, вполне вероятно, что живым я оттуда уже не выберусь.

– А ну пошевеливайся! – прикрикнул на меня Аристарх. Догадка насчет машины и близкой смерти была столь очевидной, что я поневоле замедлил шаг. Это сразу разозлило шантажиста, безусловно, смекнувшего, о чем я думаю. – Давай-давай, не стоять! Чем быстрее дойдем до места, тем раньше твоя семья окажется на свободе!

Я с замиранием сердца отмеривал последние шаги по лестнице, пытаясь высмотреть через окна припаркованный у выхода автомобиль. Но сколько я ни напрягал зрение, так и не обнаружил там никакого транспорта. Очень странно. Неужели компаньоны Кукуева выбились из графика или вовсе не сумели организовать нашу эвакуацию? Тогда почему Аристарх не запаниковал, а ведет себя по-прежнему как ни в чем не бывало?

Впрочем, когда мы спустились на площадку первого этажа, выяснилось, что я опять ошибся в своих прогнозах.

– Вниз! – скомандовал конвоир, указав пистолетом на ведущие в подвал два дополнительных лестничных пролета. Я был вынужден подчиниться и, немного переведя дух, поковылял дальше.

Прежде я никогда не интересовался, что располагалось на подвальном уровне нашего госпитального отделения. И вот теперь, по милости Кукуева, был вынужден совершить туда предсмертную экскурсию. Миновав предпоследний пролет, я узрел в конце лестницы массивную дверь с застекленным смотровым окошечком. За ней угадывался полутемный вестибюль, просматриваемый лишь за счет тусклого света, падающего в него из прилегающих к нему помещений.

Вряд ли я определил бы на глаз, что находится за дверью, если бы не приделанная к ней табличка, на которой было написано коротенькое, состоящее всего из четырех букв, слово. Однако стоило мне прочесть его, и весь коварный замысел Кукуева вмиг стал для меня ясен как божий день.

«Морг»!

Вот куда мы сейчас направлялись и где меня – дорогого в буквальном смысле гостя, – очевидно, уже в нетерпении поджидали.

Надо отдать должное Аристарху: его план был действительно хорош. Препроводить меня в прозекторскую, усыпить, извлечь алмазы, спрятать труп в холодильник, а затем, положив добычу в кейс, удрать без лишнего шума и не вызывая у охраны ни малейшего подозрения… При условии, что в сговоре с Кукуевым состоит дежуривший этой ночью патологоанатом, – практически безупречная схема. Уже через четверть часа эти двое преспокойно покинут территорию госпиталя, после чего только их и видели. А мое бездыханное, замерзшее тело будет обнаружено лишь утром, когда поднятая по тревоге служба безопасности начнет оперативное расследование и вычислит маршрут нашего с Аристархом бегства.

Преградившая нам путь дверь была своеобразным Рубиконом. Перейдя его, я лишусь последней надежды на спасение, ведь в морге мне придется иметь дело как минимум с двумя противниками, а это – верная погибель. Она такая же верная и при драке с вооруженным Кукуевым один на один. Но здесь я еще мог пойти на хитрость и напасть на него исподтишка. Надо только срочно – всего за несколько секунд! – придумать, как это сделать, принимая во внимание то обстоятельство, что конвоир идет позади меня.

– Добро пожаловать в царство мертвых! – злорадно провозгласил Аристарх, когда я сошел с лестницы и приблизился ко входу в мертвецкую. – Заходи, не стесняйся. Мы почти пришли.

Я взялся за дверную ручку. Нужно лишь повернуть ее, и дверь откроется. Я понял, что она разблокирована, но поступил иначе: всего лишь подергал за ручку и отпустил ее, делая вид, будто мне не удается совладать с замком.

– Не может такого быть! – усомнился Кукуев, явно уверенный, что на нашем пути невозможны подобные трудности. – Что, совсем силенок не осталось? А ну посторонись!

И, отпихнув меня плечом, ухватился за ручку сам.

А я тем временем наступил тапочкой на наконечник трости, который теперь снимался гораздо легче, чем раньше, и, стянув его, приподнял палку за спиной Аристарха так, чтобы незаметно оторвать нужную мне щепку. Будучи надломанной и держась на одном честном слове, она легко отделилась от палки и превратилась в импровизированный нож – тридцатисантиметровый бамбуковый стилет. Не слишком острый, зато довольно крепкий и вполне подходящий для рукопашного боя.

Жаль только, лишних сил на него, в отличие от оружия, взять было уже негде. И потому я вложил в свою атаку всю энергию, какая еще во мне не оставалась…

Само собой, что у Кукуева замок открылся без малейших проблем. Однако выдать очередную злорадную шутку насчет моей слабости Аристарх не успел. Приоткрыв дверь, он отшагнул в сторону, собираясь пропустить меня вперед, но вместо этого я подступил к нему вплотную и с размаху вогнал щепку ему в кадык. А затем, не останавливаясь, навалился на шокированного противника и уронил его на пол задней подножкой.

Это был единственный посильный мне сегодня борцовский прием, простота которого, впрочем, ничуть не умаляла его эффективности. Тем более что Кукуев был к нему явно не готов. Падая, он все же успел инстинктивно схватить меня за плечо и увлечь за собой. Только ничего он этим не выиграл. Я так и так собирался насесть на него, словно ковбой на заарканенного теленка, дабы любой ценой не дать шантажисту пустить в ход пистолет.

Щепка выдернулась из вражеской шеи, но не отлетела в сторону, а осталась у меня в кулаке. Боясь лишиться своего защитного аргумента, я стискивал его чуть ли не до судороги в пальцах. И пока борьба не выжала из меня последние соки, я спешил воспользоваться своим оружием столько раз, сколько повезет.

Аристарх раззявил рот, намереваясь закричать, но у него ничего не вышло. Щепка проколола ему гортань, и потому аспирант издал лишь булькающий хрип. Из пробитой у него в горле дыры вместе с воздухом вырвались брызги крови. Зрелище было вдвойне омерзительным еще и от того, что именно я, а не кто-то другой изувечил этого человека. Вот почему для второго удара мне пришлось собирать в кулак не столько физические, сколько моральные силы, что также стало для меня серьезным испытанием.

Прижав коленом к полу сжимающую пистолет вражескую руку, я ухватил самодельный нож обеими руками, прицелился и, вложив в удар всю массу своего исхудалого тела, вогнал щепку правее от уже нанесенной мной раны. Туда, где, по моим подсчетам, у врага должна была пульсировать сонная артерия. В глазах у меня помутнело, а к горлу подступила тошнота. Хорошо, что после ужина миновало несколько часов, поскольку иначе мой желудок вмиг исторг бы его сейчас наружу.

В артерию я не попал, но хрипящий и выпучивший глаза Кукуев стал заходиться в жутком кашле, а его сопротивление заметно ослабло. Аристарх захлебывался попадающей ему в разодранную трахею кровью, поток которой было не остановить. Растопырив левую пятерню, он попытался вцепиться мне в лицо, но лишь оцарапал ногтями нос и щеку – мелочь на фоне всего того, что вытворял со своим противником я.

Если бы не мое колено, прищемившее ему пальцы держащей «страйк» руки, бьющийся в конвульсиях аспирант разнес бы пулями всю лестничную площадку. Дрыгая ногами, он лягал бетонные стены, но этот шум был не чета тому, который Кукуев учинил бы пистолетной пальбой. Мы находились на дне лестничной шахты, за запертыми дверьми пожарных выходов, поэтому расслышать нашу возню мог лишь находящийся в морге прозектор. Мне ни в коем случае не стоило забывать о подельнике Аристарха, но сейчас все мое внимание поглощала борьба с непосредственной угрозой. Борьба, в которой я, несмотря на мою слабость и отсутствие опыта убийств голыми руками, мало-помалу одерживал победу…

Что ни говори, а расстреливать с воздуха ракетами окопавшихся в горах террористов было не в пример проще. Раньше я чаще всего даже не видел воочию тех своих врагов, коих уничтожал, участвуя в армейских боевых операциях. Засек предупреждающие метки на радаре или вышел на отмеченную заранее цель, выбрал необходимое бортовое оружие, дождался доклада Марги о боеготовности и разобрался с противником одним нажатием пальца на спусковую кнопку… И никакой вам крови, предсмертных хрипов, агонии и прочих мерзостей, которые в полной мере сопровождали мой нынешний бой. Смехотворный, в сравнении с масштабами моих боевых вылетов, но требующий от меня не меньшей выдержки, чем самые сложные из них.

Бамбуковый клинок стилета переломился пополам на третьем ударе, но мне все же удалось рассечь Кукуеву сонную артерию. Теплая и пронзительно-красная кровь брызнула мне в лицо, и, казалось, весь мир вокруг мгновенно окрасился в этот яркий, но отнюдь не жизнерадостный цвет. Не различая почти ничего за этим багряным маревом, я, однако, сумел сосредоточиться и вырвать пистолет из слабеющей руки Аристарха. После чего практически вслепую встал на четвереньки, отполз в противоположный угол площадки и, привалившись спиной к стене, уселся, чтобы перевести дыхание. Поверженный враг все еще бился в агонии, но жить ему оставалось очень недолго, и причинить мне вред он уже не мог.

За мной тянулся по полу кровавый след, но виной тому была всего лишь моя перепачканная в пылу боя одежда. Иных ранений, кроме вышеупомянутых царапин, я, к счастью, получить не успел. Хотя окажись на месте аспиранта противник более стойкий и привычный к виду крови, я бы с ним уже не справился. Неведомо, насколько решителен ожидающий нас в морге шантажист-прозектор, но гемофобии у него точно нет. И слух в полном порядке. И сейчас, привлеченный шумом борьбы, этот враг спешил к пожарному выходу морга, окликая приконченного мною подельника.

– Кукуев, это ты? – громко вопрошал, приближаясь, мой гипотетический убийца. Его голос и гулкие шаги были отчетливо слышны в приоткрытую Аристархом дверь. А я, будучи не в состоянии подняться на ноги, снимал «страйк» с предохранителя дрожащими, окровавленными пальцами; оказывается, дебютант на поприще шантажа угрожал мне невзведенным пистолетом, а я в горячке даже не обратил на это внимания. – Эй, Кукуев, чего ты там топчешься? Перекур, что ли, решил с пациентом устроить? Нашел время! Давайте, заходите быстрей! Я ж тебя предупреждал: там курить запрещено! Еще не хватало, чтобы пожарная сигнализация сработала!..

Борец с курением в неположенных местах переступил одной ногой через порог, да так и застыл в этой позе, загороженный от меня полуоткрытой дверью. Разумеется, его напугал не изувеченный мертвец как таковой, а то, что он валялся не там, где полагалось лежать всем здешним мертвецам. И вдобавок – что лишь усугубляло жуткую картину – изумленный прозектор взирал на труп человека, которому, по всем расчетам, следовало быть сейчас живым и здоровым.

Да, тут было с чего опешить даже тому, кто повидал в своей жизни немало умерших насильственной смертью людей, причем часть из них он успел изучить как снаружи, так и изнутри.

Подельник Аристарха был ошарашен, но в ступор не впал, и потому быстро заметил тянущийся через всю площадку кровавый след. Дабы выяснить, куда он ведет, патологоанатому нужно было лишь выглянуть из-за двери. Но он поступил практичнее: повернул голову и уставился на меня через смотровое окошко.

Трудно было понять по перекошенному лицу шантажиста, как он на все это отреагирует. Струсит и убежит? Поднимет тревогу и станет потом оправдываться, что он тут абсолютно ни при чем? Или схватит какое-нибудь оружие и доведет дело до конца, раз уж я так и так находился в двух шагах от прозекторского стола?

Не будь мои нервы на пределе, а тело вконец ослаблено, возможно, я позволил бы врагу сначала сделать выбор и лишь потом решил бы его участь. Но поскольку, даже вооружившись пистолетом, я не чувствовал себя защищенным, то и милосердие мне теперь было чуждо.

Моя расправа над компаньоном Кукуева оказалась бескомпромиссной и скорой. Не успел он толком разглядеть меня и определить, жив заляпанный кровью пациент или тоже окочурился, как я вскинул «страйк» и всадил охотнику за алмазами пулю в лоб прямо сквозь дверное окошко.

Само по себе импульсное оружие стреляет практически беззвучно, но его пули, попадая в твердые препятствия, наносят по ним довольно мощные удары. Находясь в бетонном подвале, я, однако, умудрился не наделать своим выстрелом много шума. «Страйк» начисто снес вражью голову и мог бы заодно разворотить половину дверного косяка. Но пуля прошла мимо него и закончила свой полет в стене, угодив в нее под острым углом. Оставив на ней глубокую борозду, мелкокалиберный снаряд с противным визгом завяз в бетоне и остановился.

Впрочем, с перепугу и этот незначительный, в общем-то, грохот показался мне едва ли не концом света.

«Ну, сейчас сюда точно сбежится весь госпиталь! – успел подумать я, прежде чем сознание мое затуманилось, руки обмякли, а голова безвольно поникла на грудь. – И здесь такое начнется! Такое!..»

Когда я пришел в себя, ничего «такого» в подвале еще не началось. Да и в обмороке я провалялся минуты три, не больше. Упавшее поперек дверного проема обезглавленное тело прозектора все еще конвульсивно подергивало ногой, а выбитая пулей из стены пыль оседала на бездыханного Кукуева. Его глаза уже остекленели, а рот оставался открытым в немом вопле, который так и не вырвался из растерзанного горла аспиранта. В морге же теперь стояла вполне соответствующая этому заведению гробовая тишина.

Надо отметить, что тайм-аут, взятый моим организмом без моего на то согласия, оказался хоть и рискованным, но весьма своевременным. Несколько минут полной отключки избавили меня от головокружения и нормализовали дыхание. Сил при этом, увы, не прибавилось, но минимальный двигательный потенциал в мышцах восстановился. Я со стоном поднялся на ноги и, опираясь на стену, направился к месту учиненной мной бойни. Мой спасительный пистолет был при этом нацелен вперед, готовый и дальше защищать меня от врагов.

Итак, что мы на данный момент имеем? В плюсе: оружие и относительную свободу дальнейших действий. В минусе: два трупа за душой (все равно ведь предстоит доказывать следователям, что меня похитили насильственно и что инициатором моего побега был не я, а убиенные мной люди) и перспективу перевода в закрытую тюремную больницу или на отдаленную военную базу. Там и охраны будет гораздо больше, и скомпрометировавших себя ученых теперь не подпустят ко мне даже на пушечный выстрел. И Мерлину, если он, конечно, снизойдет до встречи со мной, устроить наше свидание станет на порядок сложнее. Короче говоря, возвращение в палату не сулит мне ничего, кроме целой лавины новых, куда более серьезных проблем.

То же самое обещает мне побег из госпиталя. Но, согласитесь: если я слиняю из-под надзора и замету за собой следы, решить неразрешимые прежде вопросы станет для меня уже не такой непосильной задачей. И потому даже с наполовину помутившимся рассудком – а именно так я ощущал себя после двух совершенных смертоубийств – мне не составило труда сделать правильный выбор.

Перво-наперво стоит вывернуть вражеские карманы и посмотреть, не окажут ли мне мертвецы на прощанье безвозмездную помощь. Все пригодится: кредитки, наличные деньги, голографические коммуникаторы, ключи от машин… Но самое главное – одежда! Беготня по улицам в залитой кровью больничной пижаме была бы сродни экстремальному виду спорта, в котором я вряд ли обрету единомышленников. А особенно – среди наводнивших Москву военных.

Цивильные шмотки, что были надеты под медицинским халатом Аристарха, также пришли в негодность, кроме, пожалуй, обуви. Но это не беда. Во избежание лишнего риска Кукуев и его подельник наверняка планировали смотаться прямо отсюда, а значит, их верхняя одежда должна висеть в раздевалке морга. Туда-то нам и дорога. А пока проверим, чем удалось разжиться новоиспеченному мародеру Хомякову на оставленных им за собой трупах.

Кукуев предоставил мне свой коммуникатор – архаичный ретроналадонник, – кредитки и единый проездной на все виды общественного транспорта. Последний трофей был сомнителен в плане полезности – мне ли теперь соваться в московские автобусы? – но я на всякий случай приберег и его. Мало ли? А вдруг придется в безвыходной ситуации пойти на такой риск?

Патологоанатом, который, как выяснилось по найденным у него документам, являлся капитаном Виктором Чертуховым, преподнес мне прощальный подарок куда весомее: ключи от допотопной, небось еще отцовской «Лады-Каприфоли». Она же служила косвенным доказательством тому, что с деньгами у Чертухова было не ахти, и, как следствие этого, у него имелся веский повод возжелать себе парочку моих алмазов. Также я позаимствовал у безголового капитана его кроссовки. Они, в отличие от лакированных туфель Кукуева, пришлись мне аккурат по размеру. Ну и сами документы – все, какие наличествовали у Виктора, – тоже прихватил, поскольку они должны были помочь мне выехать с госпитальной автостоянки.

Настал черед проверить шкафчики с одеждой. Ну и заодно потренировать уверенную походку, которая должна была во мраке выдавать меня за Чертухова. Добиться полной ее аутентичности было невозможно в принципе, ведь я не успел рассмотреть, как двигается капитан. Но каждодневная практика ходьбы без трости вновь пришла мне на выручку. Немного поэкспериментировав, я вскоре наловчился шагать так, как ходят люди, подвернувшие ногу: слегка прихрамывая, но вполне уверенно.

Это, кстати, была весьма удобная отговорка, почему прозектор покидает дежурство раньше времени. Служебная травма – вывих стопы. Скользкий пол в душевой, черт бы его побрал. Говорил же регистратору, чтобы мылся аккуратнее, не расплескивая воду. Нет, все понапрасну, и вот вам, нате, полюбуйтесь! Теперь месяц, а то и больше хромать придется!..

Догадка о наверняка имеющемся в морге регистраторе осенила меня сразу, как только я увидел шкафчик, располагавшийся рядом с тем, на котором висела табличка «к-н Чертухов». Капитанская кабинка была заперта, дверца же этой, наоборот, распахнута. А находившиеся в ней вещи беспорядочно разбросаны по полу. Кажется, тот, кто порылся в шкафчике – неважно, хозяин или воришка, – искал в жуткой спешке нечто конкретное. И произошла эта возня тогда, когда я пребывал без сознания, поскольку иначе мне удалось бы ее расслышать.

А может, она случилась и раньше. Может, перед нашим с Аристархом появлением Чертухов устранил нежелательного свидетеля и, будучи меркантилистом, проверил, чем можно поживиться в его гардеробной кабинке. Любопытная, однако, деталь: вся выброшенная на пол одежда – мужская, а возле нее валяется футлярчик губной помады. Золотистый, под ретро сработанный. А неподалеку от него – второй, точно такой же. На один из них я наступил, вот почему и заметил эти штуковины в тусклом свете дежурных ламп.

Хм… Если этот регистратор не гей, он что, спекулировал среди сослуживцев косметикой, а жадный Чертухов умыкнул у него напоследок партию товара? Или все-таки это не губная помада, хотя и похожа? Футлярчик не захрустел под ногой и не сломался – так, словно был сделан из железа…

Боже праведный! Да ведь это старинные револьверные патроны крупного калибра! Сорок четвертый, не меньше! Оружейный антиквариат, но за его нелегальную продажу такой срок светит, что уж лучше действительно косметикой спекулировать. А где антикварные патроны, там под стать им можно встретить и оружие!

Вот что, значит, искал в шкафчике сослуживца Чертухов! Или нет, не он! В этом случае капитан держал бы револьвер при себе, но нас он встретил безоружным…

Все предыдущие версии о том, куда подевался регистратор, вмиг рассыпались в прах. А им на место пришла новая – четкая и ясная, какой и полагается быть истине. На самом деле заговорщиков было не двое, а трое! И один из них втайне прихватил с собой на дежурство старый пороховой револьвер – возможно, семейную реликвию. Револьвер был слишком громоздок и тяжел, чтобы носить его под одеждой, поэтому регистратор – прапорщик Коркин, как гласила табличка на шкафчике, – и оставил его в кабинке.

Наверное, он все же доверял подельникам и был уверен, что они его не обидят, ибо иначе держал бы ствол наготове. Однако до дележа добычи дело не дошло. Находясь на своем посту – или, говоря воровским языком, стоя на стреме, – Коркин заслышал из морга подозрительный шум, заглянул туда и, узрев мертвого Чертухова, метнулся к своему шкафчику. Волнуясь, регистратор откопал впопыхах из-под одежды револьвер и патроны и приготовился защищать свою жизнь при помощи этой столетней реликвии.

Задержавшись из-за обморока на лестнице, я явно заставил притаившегося Коркина понервничать. Однако то, что он не поднял тревогу и не попытался себя выгородить, говорило о многом. Судя по всему, коварного прапорщика удержал от этого выпавший ему шанс стать единоличным хозяином добычи, на которую охотились трое злоумышленников. И сейчас он, наученный на ошибках Кукуева и Чертухова, продолжал таиться в одном из темных углов прозекторской, дожидаясь, когда я попаду в прицел его револьвера.

Коркин ничуть не сомневался, что рано или поздно я войду в морг. Шантажисты явно знали о том, что я слишком слаб и не могу подниматься по лестницам, так что обратный путь для меня отрезан. И не исключено, что мне слишком поздно искать себе укрытие, поскольку палец врага уже нажимает на спусковой крючок…

И все же кротко встречать нависшую надо мной гибель я не желал. Так быстро, как только смог, я подковылял к стене и притаился за крайним шкафчиком. Вряд ли он пуленепробиваемый, но иного подходящего укрытия поблизости не имелось.

Гром не грянул, но я все равно мысленно перекрестился и возблагодарил Бога за то, что еще жив. Все ясно: значит, прапорщик меня не видит или видит, но боится промазать и взбудоражить госпиталь грохотом напрасного выстрела. А если мне из моего угла попробовать расстрелять все предполагаемые убежища Коркина? Патронов у меня еще предостаточно. Даже не попав в противника, я припугну его и, возможно, заставлю выдать мне свое местоположение.

Мысль была здравая, но она, к несчастью, безнадежно запоздала.

Вскинув «страйк», я с ужасом обнаружил, что на нем погасли все до единого индикаторы.

– Только не это! – пробормотал я, с дрожью в коленях осознавая, что стряслось с моим оружием. – Только не сейчас! Ну почему именно сейчас, а не минутой позже?

Несколько безрезультатных нажатий на спусковой сенсор лишь подтвердили мои опасения. Находившийся у меня в руке около десяти минут «страйк» вышел из строя, подобно любому другому современному оборудованию. Да, я знал, что рано или поздно это случится, но надеялся, что к тому моменту оружие мне уже не понадобится. Увы, у судьбы имелось на сей счет иное мнение.

Осерчав, я собрался было шарахнуть со злости пистолет об пол, но вовремя одумался. Какого дьявола? Это мне доподлинно известно, что теперь я безоружен. А вот робкий регистратор таких подробностей пока не знает. И потому продолжает считать, что в данную минуту я все еще являюсь для него крайне опасным противником.

– Эй, Коркин! – прокричал я. Речь моя звучала сипло и надтреснуто. Но надрывать голос в пустом, отделанном кафелем помещении было вовсе не обязательно. – Слушай сюда, прапорщик! Я знаю, что ты еще здесь и что ты решил меня убить! Только это не так просто, как тебе кажется! Не веришь – спроси у Кукуева и Чертухова, если, конечно, ты умеешь разговаривать с мертвецами! Но лучше вместо этого реши-ка одну задачку! У меня в руке импульсный пистолет, в котором почти полсотни патронов. У тебя – какая-то ржавая хренотень с пятью или шестью зарядами в барабане. Каждая моя пуля может запросто продырявить толстую бетонную стену. Твои не пробьют насквозь даже холодильник. А теперь, внимание, вопрос: у кого из нас больше шансов дожить до рассвета, когда через десять секунд я начну расстреливать здесь все подряд?.. Девять секунд, Коркин!.. Восемь!..

Я блефовал и поэтому шел на немалый риск. Если регистратор меня видел, он мог броситься сейчас в отчаянную атаку, ведя на бегу пальбу, а я был совершенно не в состоянии отстреливаться. И мне останется лишь пуститься наутек, уповая на то, что, войдя в морг, Коркин оставил двери незапертыми. Вот только при моей нерасторопности я вряд ли успею доковылять до них, не получив в спину револьверную пулю…

Ситуация сдвинулась с мертвой точки при счете «четыре». И, к моему вящему облегчению, не в сторону нового кровопролития.

– Л-ладно-л-ладно! – послышался из дальнего угла морга сбивчивый и дрожащий голос. Похоже, мой незримый враг засел или в трупомойке, или за стеллажами с анатомическими образцами и видел оттуда разве что мою бледную тень. – Н-не стреляйте, н-не надо! Я… н-не хотел причинять вам зла! И Кукуеву говорил, что его затея ничем хорошим н-не кончится! Давайте это самое… просто разойдемся по-мирному, без стрельбы, хорошо? Берите все, что вам нужно, и уходите! А я тут потом… разберусь!

– Договорились! – отозвался я, весьма довольный покладистостью Коркина. – Но сначала ты отдашь мне свое оружие! Все, какое у тебя есть. Швыряй его сюда! И поторопись – у тебя осталось на это всего четыре секунды!

Регистратор засуетился – как я и предполагал, он прятался в трупомойке, за пластиковыми занавесками – и, показавшись мне на глаза, перебросил через анатомические столы сначала револьвер, а затем длинный ампутационный нож, взятый, видимо, про запас из инструментов покойного Чертухова.

Держа «страйк» нацеленным на прапорщика, я покинул убежище и доковылял до револьвера, пнув попавшийся мне по дороге нож под шкаф. После чего подобрал длинноствольный «кольт-анаконда», взял его в левую руку и приказал испуганно выглядывающему из-за занавески и держащему ладони на виду Коркину:

– Выходи и ложись на пол лицом вниз! Живей!

– Мы же договорились!.. – обиженно загнусавил он. Но я его успокоил:

– Не бойся, все будет нормально! Сам посуди: на кой мне тебя на пол укладывать, если с пулей во лбу ты ляжешь на него без моей команды. Просто хочу, чтобы ты был все время на виду, пока я не переоденусь… И руки вперед вытяни! Их я тоже должен все время видеть!

Прапорщик с протяжным, мученическим стоном повиновался. Уперев ему в затылок ствол «страйка», я прошелся по карманам капитулянта и тоже выгреб из них все ценное. Плюс к этому разжился пачкой патронов «магнум 44», от которой Коркин попросту не успел избавиться за тот короткий срок, что был отпущен ему на разоружение.

– Это не оружие! – поспешил оправдаться регистратор, почувствовав, как я вынимаю у него из кармана запасные патроны. – Вы сказали только про оружие, и я вам отдал все, какое у меня было!..

– Расслабься, все в порядке, – отмахнулся я, не став придираться к несущественным мелочам. Хоть не отыщи я у прапорщика ничего, хоть обнаружь у него второй, сокрытый от меня револьвер, участь Коркина была бы одинаковой. Переложив патроны в карман пижамы, я взял «анаконду» за ствол и будто молотком огрел ею регистратора по макушке. Не изо всех сил, а так, чтобы вырубить его на некоторое время. Коркин хрюкнул от неожиданности, обмяк и, уткнувшись щекой в кафель, замер без движения, ничем не отличимый от трупа.

Два смертоубийства или три – по-моему, для меня это уже не имело принципиального значения. Но я все равно счел нужным удостовериться, что прапорщик дышит. Забавное, согласитесь, проявление гуманизма после той бойни, какую я здесь учинил. И тем не менее это несостоявшееся убийство – а Кукуев, к счастью для него, дышал – стало для моих нервов чем-то вроде успокоительного и одновременно тонизирующего лекарства. Причем довольно эффективного – по крайней мере, эффективнее тех препаратов, какими меня пичкали в госпитале.

Головокружение не исчезло окончательно, но стало вполне терпимым, отступив от той обморочной грани, на которой я балансировал после выхода из последней отключки. Руки-ноги тоже не перестали дрожать, но позволили мне переодеться в один присест, без передышек, и застегнуться на все пуговицы. Не прошло и пяти минут, как я был готов покинуть морг и отправиться на автостоянку госпиталя, к ожидающей меня трофейной «Ладе-Каприфоли».

Ретроналадонник Кукуева приказал долго жить, как и «страйк», поэтому их пришлось без сожаления оставить в морге. Подельники Аристарха, очевидно, пользовались более современными коммуникаторами – вшитыми в череп имплантами, – потому что иных мобильных устройств я больше нигде не обнаружил. Что ж, придется обойтись без средств связи. Как, очевидно, и без денег. Интуиция подсказывала мне, что все отобранные у охотников за алмазами кредитки, побывав в моих пальцах, уже не пройдут проверку.

И лишь ключи от старенькой «Лады-Каприфоли» вселяли уверенность, что этот тарантас прослужит мне хотя бы ближайшие двенадцать часов. Вся техника, сделанная в России не позже двадцатых-тридцатых годов нынешнего века, демонстрировала при контакте со мной рекордную живучесть. Также я был уверен насчет неожиданно угодившего мне в руки раритетного револьвера. Пускай он не такой мощный, точный и многозарядный, как импульсный пистолет, зато его простая и проверенная временем механика не подведет меня в самый ответственный момент, как это случилось со «страйком».

Повешенный на грудь идентификационный пропуск Чертухова и закрывший алмазный глаз медицинский монокль-анализатор (треть врачей госпиталя расхаживала с такими, не снимая их даже в столовой) позволили мне без проблем дойти до автостоянки и отыскать там нужную машину. Я больше года не сидел за рулем, но навыки вождения никуда не исчезли. Доехать до ворот госпиталя оказалось для меня ненамного сложнее, чем выпить стакан воды. Пристроившись в конец короткой очереди из трех автомобилей, я, как и их водители, так же небрежно выставил пропуск в приоткрытое боковое окошко. После чего, притворившись смертельно усталым (что не потребовало от меня больших усилий, ибо я и впрямь был вымотан до предела), подкатил к пропускному пункту.

Столь же усталый и позевывающий в кулак охранник считал сканером информацию с моего пропуска и окинул беглым взором пустой салон. Я не сомневался, что, планируя перевозку алмазов, Чертухов сделал все возможное, чтобы охрана не придралась к нему в воротах. Внешне же мы с капитаном походили лишь в одном: наши лица были одинаково простыми и неприметными, разве что чертуховское на пропуске выглядело чуть поскуластее. Впрочем, сейчас, в ночи, этого было вполне достаточно. Я стал для охранника всего лишь очередным заурядным служащим – одним из тех, которым он сегодня уже махнул и еще не раз махнет рукой, давая «добро» на выезд или въезд.

Я был готов в случае чего ударить по газам и сломать шлагбаум, но тот поднялся передо мной сам, выпуская меня в ночную Москву – ныне мрачную, холодную и нелюдимую. Я вырулил из госпитальных ворот и покатил на восток – туда, где жили в предоставленной моим командованием квартире жена и дочь. Нужно было убедиться, все ли с ними в порядке, а потом забрать их с собой и ехать прямиком в резиденцию Пожарского. После моего кровопролитного побега моя семья могла уже завтра лишиться помощи здешних властей, которые, скорее всего, быстро выдворят Лизу и Аню назад, в Саратов. Туда, где их никто и ничто не защитит от участи наживки, в какую их непременно превратят ищущие меня охотники за алмазами.

Перед нами лежал лишь один путь – к Пожарскому. И если он ничем не сумеет помочь нашему горю, даже ума не приложу, на чью еще помощь мне тогда уповать…

Гора не соизволила явиться к запертому в четырех стенах Магомету. И потому Магомет был вынужден с боем вырваться из своей тюрьмы и двинуть на поклон к горе… Или, учитывая мое свирепое состояние, – на битву с горой, пусть даже наши с ней силы были откровенно не равны…

Глава 12

Бежать по бурелому не было для меня слишком сложной задачей. Это обычному сталкеру требовалось искать проходы среди нагромождений выкорчеванных сосен. Я же мог просто перепрыгивать со ствола на ствол, подобно белке или все тому же мангусту, продвигаясь вперед со скоростью бегущего человека. Что и делал бы, не увяжись за мной бронезавр. Эта тварь заставляла меня мчаться не напрямик, а зигзагами, поскольку у нее хватило бы ума выпустить снаряд на опережение и подстрелить меня влет.

Солнце, благоволившее мне с самого рассвета, спряталось за тучу. Я опять был вынужден уповать не на камуфляж-невидимку, а на быстрые ноги и цепкие руки. Кратчайший путь до речки Коваши составлял около полутора километров и пролегал на юго-запад: через изрезанную разломами улицу Ленинградскую, мимо штаб-квартиры Ордена, а затем через еще один бурелом. Последний тоже некогда являл собой сосновый парк, раскинувшийся на берегу Финского залива. Там же располагалось и речное русло, к которому я стремился.

Забиться у кромки воды под груду сухих древесных стволов и опробовать Грааль в деле – таков был мой план на ближайшее время. С виду – элементарный, но воплотить его в действительность оказалось не так-то легко. И все по вине проклятого биомеха, увязавшегося за мной, словно назойливая уличная шавка. Вот только весу в этой шавке были все полста тонн, да и кусалась она во стократ больнее самой бешеной и зубастой собаки.

Перебежав Ленинградскую неподалеку от крепости узловиков, я углублюсь в новые дебри, понадеявшись, что там преследователь от меня отстанет. Биомехи – они ведь почти как звери. Стоит в их поле зрения угодить другой, более легкой жертве, и они напрочь забывают о той, за какой гонялись до сего момента. Резиденция приора Глеба окружена охранниками, которые, завидев бронезавра, поднимут тревогу и наверняка привлекут его внимание… Так, по крайней мере, хочется думать, слыша за спиной треск бурелома и лязг гусениц скачущей на буераках махины.

Черта с два! Узловики – те, что остались охранять штаб-квартиру, – все как один попрятались за стенами и не горели желанием дразнить кружащее окрест мэрии чудовище. И потому оно, не задержавшись на Ленинградской, покатило дальше, вслед за мелькающим в прицеле его орудия прыгуном…

Я «домелькался», когда до речного берега оставалась от силы сотня шагов. То ли это вышло случайно, то ли бронезавр и впрямь умудрился сделать столь удачный выстрел, но он действительно получился одновременно и эффективным, и эффектным. Жаль только, полюбоваться им мне не привелось, и я оценил меткость биомеха не восторженными, а бранными воплями.

Я оттолкнулся от очередного соснового ствола и взмыл в воздух, прицеливаясь к тому месту, куда намеревался приземлиться, – верхушке груды лежащих вповалку деревьев. Однако едва я пошел на снижение, как внизу подо мной промелькнул огненный росчерк. Который, угодив в нужный мне завал, взял и единым махом снес его почти до основания! Древесные стволы разметало во все стороны, и вместо присмотренного мной плацдарма для следующего прыжка под ногами у меня осталось лишь трескучее месиво из оседающих обломков.

Падать на них было равносильно самоубийству. Извернувшись в воздухе, я все же постарался попасть ногами в комель отброшенной снарядом огромной сосны. Однако она не успела толком улечься после встряски и под моим весом просела еще глубже. Соскользнув с нее, я перекувыркнулся вверх тормашками и покатился прямо в гущу бурелома.

Изловчившись ухватиться в падении за какой-то сук, я развернулся ногами вниз, но тот не выдержал нагрузки и отломился. Больше между мной и землей никаких спасительных поручней не было. Упав на ощетинившуюся щепками кучу толстых веток, я плотнее прижал локти к телу, а сложенные вместе ладони выставил перед лицом. Руки приняли на себя удар деревянных «копий», заполучив несколько колотых ран, зато ребра, шея и лицо остались целы.

Впрочем, везением это все равно назвать было нельзя. Сильно ушибив бедро о ствол корявой сосенки, я в конце концов достиг земли. Но если моя левая нога при этом встала на относительно ровную поверхность, то правая попала в переплетение сосновых корней. Лодыжка хрустнула и вдобавок к исколотым рукам и отбитому бедру я заработал такое повреждение, что у меня перехватило дыхание, а перед глазами все померкло. Благо, сломанная нога не застряла в корнях и легко высвободилась из капкана, стоило лишь мне подтянуть колено к груди и скорчиться от боли, подобно травмированному подножкой футболисту.

Это был не первый и даже не второй перелом ноги, который я получал в Зоне. При моем скачущем образе жизни подобных травм никак не избежать. Главное сейчас, это перетерпеть несколько минут, пока моя алмазно-волоконная начинка собирает поврежденные ткани, скрепляет их и заключает в прочный подкожный бандаж. Настолько уникальный, что спустя сутки я уже начну ходить, хромая, но без костылей, спустя еще неделю хромота исчезнет, через две недели я вновь смогу вернуться к верхолазанию, а через три – делать это в своей привычной манере, безо всяких поблажек на перенесенную травму.

Как видите, дело привычное. Помнится, пару лет назад в Академгородке я сломал сразу обе лодыжки и ключицу, и ничего – выжил. Вот только раньше мне всегда удавалось встревать в подобные неприятности при менее рисковых обстоятельствах, не сверкая пятками перед оскаленными вражьими пастями. Сегодня я был впервые застигнут врасплох по-настоящему, вмиг лишившись по милости меткого бронезавра своего последнего преимущества.

Как бы ни терзала меня боль, нужно срочно уползать отсюда, пока биомех не явился удостовериться, что цель поражена. Лязг гусениц становился все громче – монстр неумолимо приближался. Ощущая сквозь адскую муку, как нановолокна-паразиты начали свою восстановительную работу – читай, приступили к борьбе за собственное выживание, – я суматошно огляделся. Ползти можно было в двух направлениях: на север и на юг. Причем ни там ни там, кроме буреломов, не имелось никаких надежных укрытий. Разве что, пробираясь южным курсом, я мог достичь реки чуть раньше, да и то лишь передвигаясь на своих двоих, а не на животе.

Но как бы то ни было, разлеживаться здесь и вовсе недопустимо. Прикусив зубами палочку, дабы не орать при вспышках боли, я, энергично загребая руками и отталкиваясь здоровой ногой, пополз на юг. Раны на руках кровоточили, но сепсис мне не грозил. Раз уж мой алмазный симбионт умел сращивать за неделю сложнейшие переломы, то от заражения крови он меня и подавно убережет.

Намотанный на руку мешок с Граалем я, естественно, не оставил. Дойдет теперь до него дело или нет, но проще было бы собаке бросить найденную кость, чем мне – с таким трудом добытый артефакт. А тем более бросить его у самого берега реки, к которой я держал свой нелегкий путь.

Я отполз совсем недалеко от места, на котором бронезавр меня подстрелил, когда он, сметая завалы, нарисовался у меня за спиной. Разогнавшаяся махина была столь сокрушительна, что буквально перескочила через пятачок, на котором я давеча лежал. После чего, даже не притормозив, помчалась дальше, с треском прокладывая себе дорогу.

Я замер, прислушиваясь, как теперь поведет себя разбушевавшееся чудовище. Судя по его агрессивному настрою, сейчас оно наверняка начнет утюжить гусеницами местность. Ведь ему куда проще разделаться со мной, раскатав в труху гектар бурелома, чем петлять по этим лабиринтам, пытаясь снова напасть на мой след.

Резвящийся бронезавр домчался до Коваши. Это стало понятно по шумному всплеску, раздавшемуся, когда биомех окунулся с разгона в речные воды. Ни дать ни взять купающийся слон, который только водой из хобота брызгаться не умеет. Впрочем, если однажды это вдруг станет ему необходимо, причудливая эволюция техноса запросто обучит бронезавров и такому фокусу…

А затем грянул гром. Раскатистый и близкий, от которого содрогнулась земля и у меня моментально заложило уши. Древесные завалы вокруг покачнулись, а с вершин некоторых скатились сухие ветви и обломки стволов. От реки нахлынула волна нестерпимого жара, и мне пришлось, как вчера у Живописного моста, опять зарыться лицом и ладонями в песок, дабы уберечь их от ожогов.

Однако, когда жар схлынул, над берегом уже стояла тишина. И мои заложенные уши были тут совершенно ни при чем. Больше не ощущалось ни громовых раскатов, ни дрожи земли, сопровождавшей движущегося бронезавра, ни треска разрушаемых им буреломов, ни шума воды… Это была обычная тишина, что воцарялась над пустынными уголками Пятизонья, когда там заканчивались войны или выводилась вся нечисть. Вполне умиротворенная атмосфера – такая, какую я обожал больше всего. И если бы не запах гари, долетавший сюда со стороны реки, была бы и вовсе благодать.

Я застонал – боль в сломанной лодыжке свирепствовала, пусть даже восстановительный процесс там шел вовсю, – затем посмотрел на мешок с артефактом и, стиснув зубами палочку, пополз дальше. Тоже в сторону реки. Но я планировал выйти к воде выше того места, где умолк (и как хотелось думать – навеки) гусеничный монстр…

Через полтора часа этого неимоверно медленного для меня путешествия я добрался-таки до берега и осмотрелся. Первым делом мне на глаза попался не подающий признаков жизни бронезавр… а вернее, то, что от него осталось. Его башня была сорвана и валялась на прибрежном песке, дымясь и задрав в небо погнутый орудийный ствол. Обгорелый танковый остов наполовину утонул в воде, откуда торчала лишь угловатая корма и задние колеса биомеха. По его измятой, изъеденной скоргами, а теперь еще и изорванной в клочья броне пробегали голубые зигзаги молний. «Сердце Зверя» еще билось в груди чудовища, но вернуть к полноценной жизни оставшуюся от него груду металла было уже невозможно.

Кем и из какого оружия был подбит бронезавр, теперь определить было бы трудно, но только не мне – бывшему военному вертолетчику. Такие повреждения ни с какими другими не спутаешь. Судя по характеру деформации башни, в ее лобовую броню – аккурат над орудием – ударила мощная ракета. И выпустили ее с воздуха примерно под углом в сорок пять градусов к цели. Ракета не плазменная, а такая, какими вчера в Курчатнике нас обстреливал дракон. Уверен на сто процентов, ведь иначе я обратился бы в пепел вместе с биомехом и всеми окрестными буреломами.

Все указывало на то, что, выскочив на берег, мой преследователь привлек внимание находящегося поблизости дракона. Который, недолго думая, его и поджарил. Однако была ли эта винтокрылая тварь той, вчерашней, или же другой – оставалось загадкой.

Биомехи грызутся не только со сталкерами, зачастую вступают в смертельные схватки и друг с другом. Начинаются эти стычки по неведомым нам причинам и заканчиваются сразу, как только один из противников или действующая заодно группа таковых оказывались полностью уничтоженными. В стычке бронезавра и дракона тоже не было ничего экстраординарного. Хищники не поделили территорию для охоты, только и всего. Меня больше интересовало, куда после боя подевался победитель: затаился где-то поблизости или отправился искать себе новые ползающие жертвы.

Повернув голову налево, я увидел подвесной пешеходный мост, давным-давно лопнувший посередине и упавший в реку. Ныне от него остались лишь береговые П-образные опоры да нисходящие от них в воду края оборванного пролета, а также тросы, что некогда поддерживали его над речной гладью. На голом песчаном берегу фрагмент разрушенного моста был единственным укрытием, до которого я мог доползти и прячась в котором имел возможность без труда дотянуться до воды.

Схоронюсь возле одной из опорных стоек, в шаге от береговой кромки. Так что, если вдруг потеряю сознание, мое тело останется сокрытым в тени, под нависающим мостовым настилом. Конечно, обнаружить меня при желании будет несложно. Но те сталкеры или биомехи, которые выйдут на берег, ничего на нем не выискивая, вряд ли обратят внимание на мое убежище. Места здесь обычно пустынные, все ценное находится либо в Сосновом Бору, либо пятью километрами южнее – на ЛАЭС. Даже не планируй я воспользоваться Граалем, мне все равно нужно отлежаться до тех пор, пока я вновь не обрету возможность ходить. То есть до ночи, а сейчас еще только полдень.

Глянув с досадой на предательский след, тянувшийся за мной по песку, я улегся под мостовой опорой, снял рюкзачок и вынул револьвер, который успел перезарядить во время одной из передышек, пока подползал к Коваши. Разложив возле себя харчи и воду, перекусил, затем немного передохнул и потянулся за мешком с артефактом. Незачем откладывать судьбоносный выбор – каждая минута дорога. Не хватало еще, чтобы из-за неуместных сомнений и колебаний все сорвалось в полушаге от вероятной победы.

Но сначала нужно успокоиться.

Я отложил мешок, достал офицерский билет и, вынув из него снимок Лизы и Ани, прикрепил его к опоре так, чтобы он находился у меня перед глазами. Ну вот, совершенно другое дело! Отныне моя рука точно не дрогнет, ведь я же не хочу проявить нерешительность в глазах своей семьи?

Я вытряхнул кубок из мешка на песок и лишь теперь получил возможность как следует его осмотреть. Старая, потертая и потускневшая жесть. На ней еще видны отчеканенные герб Советского Союза, пять олимпийских колец и «пляшущие человечки», символизирующие – я вгляделся получше – все легкоатлетические дисциплины. На боку Грааля проглядывала почти стершаяся памятная гравировка, но кому его вручали и за какие заслуги, ныне уже не прочесть. Да и черт с ним! Сегодня эта награда по праву принадлежит мне – человеку, завоевавшему ее в честной… ну или в относительно честной спортивной борьбе.

Обмотав ножку кубка мешком, дабы замедлить свое вредоносное тактильное влияние на артефакт, я набрал в него до краев речной воды и поднес сосуд ко рту. Что ж, если он действительно всемогущ, значит, заодно вылечит и мою сломанную ногу, и раны на руках, и, вполне вероятно, вырастит мне новый глаз. Я видел, на что способен Грааль праведников, поэтому не считал свои запросы к нему слишком высокими. В конце концов, я ведь не старик из сказки про Золотую рыбку, и каждое мое желание – не сумасбродная блажь, а жизненная необходимость.

Вода в кубке не очистилась и вообще никак не изменилась, оставшись такой же мутной, какой она текла в реке. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Кто сказал, что Грааль обязан быть еще и фильтром-дистиллятором? На запах и вкус жидкость тоже осталась прежней: сильно отдавала ржавчиной и целым букетом прочих «технических» ароматов, оттого и послевкусие оставляла соответствующее. Собравшись с духом, я залпом выпил кубок до дна, а затем разлегся на песке и стал прислушиваться к собственным ощущениям.

От ожогов Грааль излечивал довольно быстро, от клещей-мозгоклюев, если верить Жорику, – чуть дольше. Так что, по всем предпосылкам, мои травмы и переломы должны зажить еще до того, как тело начнет исторгать из себя инородные объекты. Однако сломанная нога и раны как болели, так и продолжали болеть. Разве что кровоточили меньше, но это была заслуга уже не Грааля, а алмазного «лекаря-хранителя».

Провалявшись полчаса без движения и без каких-либо признаков исцеления, я повторил процедуру, выдув на сей раз не один, а два кубка воды подряд. Может быть, подумалось мне, ее количество также играет немаловажную роль. Ведь чем крепче паразит вкогтился в организм, тем больше энергии требуется на изничтожение захватчика. Хотя это вовсе не объясняло отсутствие каких-либо отголосков идущей внутри моего тела борьбы Света и Тьмы.

И вновь я улегся на песок в томительном и тревожном ожидании. Теперь меня обуревали в основном безрадостные думы, мало-помалу душившие во мне и без того зыбкую надежду. Спать я, разумеется, сейчас не собирался, однако вскоре мои глаза сомкнулись, и я провалился в беспокойный сон, который, тем не менее, оказался на диво крепок. – видимо, давала о себе знать накопленная за последние сутки усталость.

Это был даже не сон, а тяжелое и серое, будто каменная глыба, забытье, напрочь лишенное всяческих сновидений. И когда чья-то могучая, незримая рука наконец-то избавила меня от этого груза, я почувствовал на душе и в теле такую легкость, что, если бы не осознавал, где нахожусь, наверняка запел бы в голос. Правда, пропел бы не больше куплета, потому что по возвращении в реальность ко мне опять вернулись и боль, и усталость, и мрачное настроение.

И вдобавок мой переполненный мочевой пузырь буквально разрывался от желания вернуть реке три литра воды. Те, которые я позаимствовал у нее в лечебных целях и которые, увы, не оправдали моего доверия.

Кряхтя, я встал на колени и, развернувшись к реке, отдал ей этот не пригодившийся должок. Последняя надежда на исцеление покинула меня вместе с последней каплей мочи и потекла за компанию с ней по направлению к Финскому заливу.

Что ж, туда им и дорога! Какой постыдный и горький финал!

Застегнув ширинку, я глянул на западный горизонт. Багровеющее солнце уже клонилось к нему, но до темноты было еще далеко. Неплохо выспался, черт бы меня побрал! И за все время, что у меня в желудке плескалась вода из Грааля, она ничегошеньки для меня не сделала. Как вошла, так и вышла. Уж лучше бы пиво из этого кубка попил, честное слово! Пользы было бы ровно столько же, зато удовольствия – на порядок больше.

Боль в покалеченной ноге ослабла и стала теперь тупой и нарывающей. Опухоль на лодыжке не уменьшилась, но обнаружить на ней место перелома было невозможно. Алмазный «доктор» уже склеил ее, и через пару-тройку часов я вполне смогу прыгать на одной ноге. Сам же паразит покидать мое тело явно не собирался. И даже таких попыток, пока я спал, кажется, не предпринимал.

То есть, выходит, все было напрасно? Да, как ни прискорбно это признавать. И более того – не пустись я через бурелом к реке, глядишь, и не сломал бы себе ногу.

Но к чему теперь сокрушаться? Никто, кроме меня, не виноват в крахе моих хрустальных надежд. Ведь это я узрел среди ритуальных аксессуаров праведников этот кубок и загорелся желанием его заполучить. А с чего, скажите на милость, я вообще взял, будто он – тот самый Грааль, а не обычная чаша? Издали эти два сосуда и впрямь были друг на друга похожи, но не более того. И лишь на этом основании я решил, что завладел сектантским артефактом? Да, и даже на миг не усомнился, что это – он.

Жестокое заблуждение! И под стать ему совершенно заслуженная расплата. Тот, кто обуян жадностью, слеп и, как любой слепец, обречен рано или поздно споткнуться. И хорошо, если это произойдет на ровном месте, а не на краю пропасти, что едва не приключилось со мной.

Я вспомнил о висящей на мосту фотографии и вернул ее обратно в карман. После чего, подбросив в руке жестяной источник своих сегодняшних бед, хотел было швырнуть его в реку, но остерегся поднимать шум и просто воткнул кубок в песок у кромки воды.

Тень, которую отбрасывала в лучах закатного солнца мостовая опора, удлинилась и выглядела донельзя странно. Перекошенный фрагмент пролета у меня над головой не позволял разглядеть сквозь настил верхушку П-образной конструкции. Но именно она – верхушка – имела на теневой проекции опоры самые диковинные очертания.

Создавалось впечатление, что поперек ее верхней перекладины лежит, балансируя, нечто, похожее на гигантский десятиметровый нож. Его клинок с крюком на конце и рукоять были приблизительно одной длины; первый нацелился острием к реке, а вторая свисала в сторону берега. И этот нож вдобавок покачивался, а также неторопливо вращался туда-сюда, словно дрожащая стрелка компаса.

Что могло отбрасывать подобную тень – решительно непонятно. Когда в полдень я полз к мосту, ничего такого на нем не наблюдалось. А может, это просто какой-нибудь оптический обман?

Я прикоснулся к опоре – ее железная поверхность подрагивала. И происходило это в такт движениям странного «дамоклова меча», который был виден мне пока лишь в образе устрашающей тени.

Чтобы взглянуть на него воочию, я должен был выползти из-под моста. Вот только делать это мне страсть как не хотелось. Чем дольше я таращился на маячащую надо мной тень, тем сильнее угадывал знакомые формы в ее искаженных закатом очертаниях. И тем меньше сомневался в том, что моя догадка может оказаться неправильной.

На верхней перекладине мостовой опоры, будто птица на жердочке, примостился дракон; крепко же я спал, если не расслышал, как он подлетел! Судя по очертаниям его тени, это был тот самый, хорошо известный мне биомех, которого втравил в нашу историю Жорик Дюймовый. Я опознал врага по характерному изгибу хвостового крюка – у каждого дракона он был по-своему уникален. И то, что я вновь встретился с этой тварью, вряд ли было простым совпадением.

Как дракоша здесь очутился, не являлось загадкой. Мнемотехнику уровня Ипата вполне под силу протащить одного дрессированного биомеха через гиперпространственный тоннель. Даже такого крупного биомеха, как дракон. Миновало достаточно времени, и Ипат явно успел выяснить, куда мы смылись из Курчатника. Так что появление нашего одержимого преследователя не нарушило мои прогнозы. Правда, я надеялся, что он не отыщет меня так скоро, но, как видно, в его жизни наконец-то наступила светлая полоса.

Я же, наоборот, ступил на черную полосу невезения, что началась для меня с того рокового выстрела бронезавра. Сломанная нога, досадная оплошность с Граалем, и вот теперь дракон, который наверняка обнаружил мое присутствие, но почему-то мешкает с расправой…

Стараясь не шуметь, я лег на бок, аккуратно накинул на плечи рюкзачок, подобрал револьвер, а потом перевернулся на живот и занял наблюдательную позицию. Дракон сидел на опоре, подобно настоящей охотящейся пустельге, терпеливо выжидающей, когда забившийся в нору суслик высунется наружу. К чему, хотелось бы знать, все эти игры? Неужели биомех впрямь меня не видит и выбрал это место лишь потому, что с него удобно следить за округой?

Гадания кончились, когда спустя четверть часа дракон оживился: заревел и заходил по перекладине, отчего сломанный мост затрясся под ним, как при землетрясении. Но ревел монстр не злобно, а словно бы кого-то призывая. Глас его разнесся по округе и, как выяснилось спустя еще пару минут, действительно был подан не от избытка чувств. Зов дракона предназначался его нынешнему хозяину, который приближался к реке с полудюжиной собратьев-узловиков.

Ипат и его вновь разросшаяся свита шли по следу, оставленному бронезавром, и появились на берегу из бреши, проделанной биомехом в буреломе. Рыцари остановились, чтобы оглядеться, после чего Ипат указал на зовущего его дракона и двинул вдоль берега в нашем направлении. Шестеро соратников, растянувшись в короткую цепь, поспешили за мнемотехником.

Приехали! Sic, как говорится, transit gloria mundi…

И финал мой, что обиднее всего, самый бесславный из всех возможных. Подходи и бери прежде неуловимого Мангуста голыми руками, будто перевернутую на спину черепаху. Ни убежать, ни уползти, ни уплыть… Разве что показать напоследок зубы – те, которые у меня еще остались. А что еще мне остается?

Ладно, потреплем Ипату нервы и сделаем его победу не такой триумфальной, а мое поражение – чуть менее горьким.

– Стой, Ипат! – хрипло проорал я, вновь беря в руку кубок. Но так, чтобы видевшему настоящий Грааль Ипату было не понять, что я блефую. – Стой на месте, а иначе я разнесу Энергетическую Чашу из револьвера! Две пули – и от нее ничего не останется! Думаю, Командор не обрадуется, когда ты доставишь ему вместо Чаши бесполезный, искореженный кусок металла!

Ипат остановился в полусотне метров от моста и жестом придержал идущих за ним братьев, тут же вскинувших оружие.

– Мангуст! – злорадно воскликнул он, продолжая оставаться на месте. – Я ведь обещал тебе, что мы скоро встретимся? Обещал! Как видишь, я свое слово держу! Однако что с тобой стряслось? Не бегаешь, не скачешь, а валяешься под мостом и огрызаешься, словно побитая собака! Как это прикажешь понимать, а?

– Понимай как знаешь! – отозвался я, отползая под прикрытие опоры. – Главное, хорошенько усвой одну истину: сейчас я держу в руках Грааль Дьякона! И если ты попытаешься схватить меня силой, то одна из двух твоих клятв Командору останется неисполненной!

– Любопытная угроза, – усмехнулся мнемотехник, после чего где стоял, там и уселся на песок. Затем подал знак держащим меня на прицеле соратникам, и они последовали его примеру. – Ладно, раз хочешь потолковать, давай потолкуем. Я никуда не спешу, да и ты теперь – тоже. К тому же будет слишком банально, если я просто подойду и вышибу тебе мозги, не дав на прощание высказаться. Живая легенда Зоны… в смысле, пока еще живая легенда вполне может получить от меня перед смертью маленькое снисхождение… Так что ты там твердил про Энергетическую Чашу?

Я не счел за труд повторить, добавив для ясности, где и когда мне довелось разжиться Граалем праведников.

– Ага, значит, братьям не померещилось: ты действительно выскочил сегодня утром из церкви перед тем, как наши ее захватили, – подытожил Ипат выданную мной информацию к размышлению. – И ты утверждаешь, что тебе повезло умыкнуть у Дьякона его самую священную реликвию? Хм, и такое не исключено – с твоими-то талантами… Только вот ответь, почему ты лежишь сейчас здесь, в обнимку с Энергетической Чашей, и даже не пытаешься убежать? Ты что, угодил в ловушку или это моя летающая крошка Сикстинья загнала тебя в западню?

Услыхав от хозяина свою кличку, «крошка», о которой шла речь, громогласно рыкнула и вновь заерзала на перекладине, того и гляди норовя обрушить мостовую опору.

– И то и другое, – ответил я, не став уточнять, из-за чего именно застрял на этом проклятом берегу. – Твоя Сикстинья, или как ее там… ловкая стерва, это факт. Даже невидимому от нее не скрыться – все чует, ни один шорох мимо ушей не пропустит. Но если ты вздумаешь ее на меня науськать, будь спокоен: я успею уничтожить Чашу до того, как дракон нас сцапает! Не веришь – рискни, проверь!

– И какие же условия ты намерен в таком случае мне поставить? – осведомился мнемотехник, зевая и потягиваясь. В отличие от меня, он, судя по всему, за минувшие сутки ни разу не сомкнул глаз.

– Взаимовыгодные, – сказал я, успев на скорую руку продумать дальнейшую стратегию своего блефа. – Я слышал, что однажды Механику уже удалось от тебя откупиться. Вот и мне хочется заключить с тобой такую же сделку. Ты знаешь пирс, который находится в устье Коваши?

– Допустим. Ну и что?

– Так вот, если вы и ваш дракон просидите на этом месте ровно час и дадите мне уйти, я могу пообещать, что оставлю Энергетическую Чашу на пирсе, откуда ты сможешь ее затем забрать. В этом случае ты исполнишь одну свою клятву, и у тебя все еще останется шанс исполнить вторую. При ином раскладе артефакт будет уничтожен, и тебе придется оправдываться перед Командором, почему это случилось…

Идея была отчаянная, но она могла сработать. Если я пущусь вплавь по течению реки, через четверть часа она вынесет меня в Финский залив. Прямиком к тому пирсу, о котором я упоминал. Окрест него, на побережье, я знавал несколько укромных местечек, где никто в жизни не догадается меня искать. Лишь бы только выторговать у Ипата необходимую фору и заставить его Сикстинью не подниматься в воздух пусть не час, а хотя бы вдвое меньше. И тогда, если я поднажму…

Кстати, что за странное имя дал мнемотехник своей дрессированной зверушке? Поначалу я решил, будто оно – из старорусских женских имен, вроде Аксиньи или Ефросиньи, либо имеет какое-то отношение к Сикстинской капелле. Но сейчас до меня вдруг дошло, что я заблуждаюсь. И то, что тайна этого имени сокрыта в нем самом, причем сокрыта не столь глубоко, как кажется…

– А где гарантия, что на пирсе нас будет ожидать именно Энергетическая Чаша, а не бесполезная посудина или вообще хрен с маслом? – резонно полюбопытствовал узловик. – С Механиком-то все просто было: он нам помог – мы его отпустили. А ты ишь какой шустрый: отпустите, мол, тогда и помогу… может быть. Нет, Мангуст, так дело не пойдет. Боюсь, что если я тебя послушаюсь, то окажусь не с синицей в руках, а с дохлой синицей – чувствуешь разницу? Дохлая синица и улетевший в небо журавль – вот что мне уготовано на твоем пирсе. Ну а сейчас из двух пойманных нами птиц журавль, по крайней мере, никуда от нас не денется. И то, что он грозится склевать синицу… да черт с ней. Я готов пожертвовать ею и смириться с потерей. Тем более что, попав в лапы такого журавля, как ты, она и так, скорее всего, уже мертва. Я не первый год в Зоне, Мангуст, и много слышал о твоем таланте приканчивать технику и артефакты. Судя по тому, как жадно ты лапаешь эту Чашу, ей теперь и таракана не воскресить. Можешь начинать ломать ее прямо сейчас, потому что мы идем за тобой!

И, вскинув армган, выпустил луч по мостовой опоре…

Глава 13

Вспышка и разлетевшиеся фонтаном брызги расплавленного металла на миг ослепили меня. Но я уже знал, что мне делать, и поэтому не растерялся.

Отбросив вновь не спасший меня кубок, я скатился в воду, после чего, яростно загребая руками и отталкиваясь от дна здоровой ногой, ринулся на глубину. Не получилось уплыть по-хорошему, уплыву по-плохому. Лучше уж такое бегство, чем вообще никакого. Хотя, как показывал опыт уже упомянутого мной намедни комдива Чапаева: плаванье под пулеметным огнем крайне полезно для повышения адреналина в крови, но здоровья оно, увы, не прибавляет и срок жизни не продлевает.

Плохо, что солнце почти достигло горизонта и утратило свою дневную яркость, а то я мог бы плыть, держа голову над водой и оставаясь невидимым. Теперь же приходилось уповать на ныряние и задержку дыхания. Ширина Коваши здесь не превышала сорока метров и потому, отдавшись течению, я быстро достиг середины реки. А затем, попав на стремнину, уподобился Ихтиандру и поплыл в мутном потоке по направлению к Финскому заливу.

Алмазное око пронизывало взором подводную мглу и позволяло худо-бедно ориентироваться в ней и не врезаться в валявшийся на дне хлам. Воздуха мне, по грубым прикидкам, должно было хватить минуты на четыре. Я мог покрыть под водой на одном вдохе довольно приличное расстояние, но выигрыш от этого был невелик. Учитывая, что узловики тоже не стояли на месте, а бежали по берегу, когда я вынырну, они меня непременно увидят. А ведь с ними за компанию был еще дракон – обожаемая Ипатом проклятая «крошка Сикстинья».

Град ударивших по воде пуль продолжался всего несколько секунд, после чего разом стих. Ага, понятно: Ипат боится, что меня подстрелят и мое тело застрянет среди устилающего дно мусора. После чего перед охотниками встанет громадная проблема: как отыскать во мраке вод мой труп, пока его не унесло в море или не разорвали на клочки биомехи-гидроботы.

Однако обстрел не утих, а лишь изменил характер. Несколько узловиков взялись палить по воде из армганов, решив не прикончить меня, но сделать мое плаванье на порядок мучительнее. Водная гладь надо мной вздыбилась фонтанами паровых гейзеров. И хоть река кипела лишь у поверхности – там, где попадающие в нее лазеры растрачивали всю энергию, – тем не менее температура окружающей меня воды неуклонно возрастала.

Я опустился почти на самое дно, в наиболее прохладные потоки, и со страхом думал о предстоящем выныривании. Как сделать это, не получив ожогов? Придется молить Бога о том, чтобы к моменту, когда у меня в легких иссякнет воздух, лазерная буря наверху улеглась. А иначе я, скорее всего, предпочту утонуть, нежели свариться заживо, ибо первое будет явно не так болезненно, как второе.

Впрочем, вынырнуть мне пришлось вопреки моей воле. Что, несомненно, было к лучшему, поскольку сам я вряд ли сумел бы так быстро покинуть кипящую реку. Плывя у самого дна, я не заметил, когда Коваши вынесла меня на песчаную отмель, где глубина была от силы мне по пояс. Я лишь ощутил, что вода начала стремительно нагреваться, но едва это стало причинять мне боль, как вдруг надо мной раздался громкий всплеск. И вслед за этим в реку погрузилось нечто, напоминающее связку гигантских рыболовных крючков.

И не успел я увернуться, дабы не быть придавленным этой штуковиной, как все-таки она всей тяжестью навалилась мне на спину. А потом обхватила меня с боков крючьями (не подцепила за ребра, хотя ей ничего не стоило это сделать) и рванула вверх с такой силой, что я выскочил из реки, словно пойманный пескарь, едва успев почувствовать ее обжигающую поверхность.

Собственно говоря, пойманной рыбиной я сейчас и был. Только поймали меня не на удочку или сетью, а гораздо более экзотическим способом – с помощью прирученного ловчего монстра. Летя над самой водой, он только и ждал, когда я покажусь на поверхности, чтобы схватить меня когтями и преподнести своему хозяину. Подвернувшаяся мне на пути отмель здорово упростила дракону задачу. Он заметил мелькнувшую под водой жертву еще до того, как я решил вынырнуть, а все остальное было для него уже делом техники.

Полет продлился недолго. Я даже толком не испугался, а лишь сделал жадный глоток воздуха, как драконья лапа разжалась и уронила меня на прибрежный песок. Сломанная лодыжка тут же отозвалась резкой болью. Хорошо, что я успел перевернуться в воздухе и упал на спину, а не на ноги. И хоть за минуту до смерти это не имело для меня принципиального значения, я все равно не горел желанием терпеть лишнюю боль и выказывать палачам свои страдания.

Однако выудившее меня из пучины чудовище на этом не успокоилось. Плавно опустившись на берег неподалеку, оно остановило винты (причем сделало это так быстро, как обычный вертолет точно не сумел бы), сложило их, будто веер, и, опершись на все четыре лапы, неуклюжей крокодильей походкой приблизилось ко мне.

Как я уже говорил, этот дракон и впрямь походил на гигантского уродливого аллигатора с укороченным туловищем и гарпунообразным хвостом. То, что биомех подержал меня в когтях, не причинило ему ни малейшего вреда. Эх, да мог бы я убивать технос таким легким способом, давно бы стал непререкаемым королем Пятизонья! Нет, выходцев из Узла моей тактильной магией не пронять. Касаясь их брони, я лишь повреждал покрывающий ее защитный слой скоргов-симбионтов, который моментально восстанавливался и заделывал оставленную мной язву. Чтобы прикончить голыми руками даже мелкого бота, мне нужно было беспрерывно контактировать с ним несколько часов, а с бронезавром или драконом и того больше. И то – лишь в теории, поскольку, сами понимаете, – я никогда не пробовал проверять на деле столь непрактичный метод убийства биомехов.

Вновь драконья лапа накрыла меня и, вонзившись когтями в песок, прижала к берегу. Не с целью убить – видимо, хозяин намеревался сделать это сам, – а только чтобы воспрепятствовать моему бегству. Напоминающая крокодилий череп в огромных солнцезащитных очках, деформированная кабина «Пустельги» нависла надо мной, и я не удивился бы, распахнись сейчас в ней широченная клыкастая пасть. Давно гуляет молва о том, что в Зоне существуют драконы, у которых есть и пасти, да не простые, а извергающие огонь. Но, кажется, этот биомех к таковым не принадлежал. Что, впрочем, ничуть не умаляло его воинственного облика.

Морда чудовища загородила мне почти весь обзор, но сейчас я таращился не на нее, а на чешуйчатый драконий бок. Закатное солнце отражалось от его черных кристаллических пластин, на которых под наростами и слоем грязи до сих пор проглядывала не до конца стершаяся надпись. Она была нанесена белой краской в те незапамятные времена, когда Барьеров не существовало в помине, а сам дракон еще не отрастил лапы, хвост и чешую и являл собой обычный вертолет «Ка-85» «Пустельга». Короткая, длиной всего в три символа, надпись, которая совершенно ни о чем не говорила ни Ипату, ни любому другому сталкеру. Лишь для одного-единственного обитателя Пятизонья она имела смысл – для меня. Ведь именно я шесть лет назад пригнал сюда этого дракона и скормил его Узлу, который в ответ одарил меня алмазным проклятьем.

«016» – стандартный бортовой номер, какими отмечается любая, не обязательно летающая военная техника. Единственная зацепка, по которой я мог отыскать в Зоне свой утерянный вертолет… Если, конечно, после крушения он угодил в Узел, а не был навечно погребен под обломками на склоне Курчатовского кратера.

Зачем я занимался этими поисками, зная, что встреча с драконом не сулит мне ничего хорошего? Трудно сказать. Это в последние двое суток моя жизнь обрела конкретную и, казалось бы, достижимую цель, которой я лишился много лет назад, когда понял, что и в Зоне мне не избавиться от моего паразита. А до вчерашнего утра я скитался по локациям, запутывал следы охотникам за алмазами да лелеял надежду, что однажды мне выпадет случай, подобный тому, какой выпал вчера. Периодически – раз или два в месяц – меня находил Мерлин или его люди, которые поручали мне какую-нибудь посильную работенку. В остальные дни я был волен делать все, что душа пожелает. И поскольку мой выбор занятий не блистал разнообразием – забиться в нору и медленно сходить с ума, как это делал Упырь, или скитаться по Пятизонью в поисках счастья, – то и выслеживание драконов со временем превратилось для меня в основное хобби.

Мне было невдомек, что предпринять, если я все-таки выслежу свой «борт шестнадцать». Я не чувствовал за собой моральный долг убить чудовище, к рождению коего был косвенно причастен. Я сам являлся по сути таким же чудовищем. Коварным монстром, которого требовалось давным-давно уничтожить, дабы он не заражал сталкеров алмазной лихорадкой, со всеми вытекающими из нее последствиями и реками крови.

Возможно, за пять лет от моей руки погибло даже больше покушавшихся на меня людей, чем их уничтожила за это же время моя мутировавшая «Пустельга» – разумеется, если она все-таки уцелела. Быть может, я искал ее, повинуясь инстинктивному желанию обрести родственную душу, пусть даже при этом нам никогда не довелось бы подружиться. Однако, твердо зная, что «шестнадцатый» жив, я был бы уверен в том, что не одинок, ведь здесь – за Барьером – присутствовала неотъемлемая часть прежнего мира лейтенанта Хомякова.

Я не мог вступить в прямой контакт с «Пустельгой», но подать ей знак было в моих силах. Одним из самых излюбленных мест обитания драконов являлся остров Серебряный Бор – тот, что находился на Москве-реке. Что привлекало туда винтокрылых биомехов, неизвестно, но мимо него не пролетал ни один появляющийся в Курчатнике дракон. Будучи в курсе этого, я взобрался пару лет назад на крышу Ледового дворца спорта в Крылатском и начертал на ней яркой краской гигантскую надпись: «Борт 016. Кайман. Тольтек. Марга». После чего проделал то же самое на крышах зданий, которые располагались вблизи остальных известных мне «драконьих базаров» в других локациях Пятизонья.

Мой расчет был элементарен. Начертанные мной послания не могли остаться незамеченными идущими на посадку драконами. И если при виде моего привета в мутировавшем электронном мозгу «шестнадцатого» вдруг возникнет ностальгический проблеск, биомех наверняка спустится на ту же крышу и оставит на ней ответный знак. Или, на худой конец, следы от когтей – красноречивый намек на то, что я был не прав и мне лучше держаться отсюда подальше.

Миновало два года, но ни знаков, ни следов рядом с моими надписями так и не появилось. И лишь вчера, когда я уже и не чаял, что мой сигнал дойдет до адресата, Жорик огорошил меня известием о любопытном драконе, который настойчиво крутился над крышей Ледового дворца. Вот почему в кратере при встрече с этой тварью я таращился на нее, как загипнотизированный. Вот почему данное ей Ипатом имя Сикстинья показалось мне очень подозрительным. Вот почему сейчас, когда дракон попирал меня лапой, я не прощался с жизнью, а смотрел во все глаза на едва заметный бортовой номер «Пустельги». Смотрел и понимал, что более неудачного времени и места для нашей с ней встречи судьба нам подарить не могла…

– Отставить Сикстинью! – громко проговорил я, стараясь придать голосу прежний командный тон, каким я всегда беседовал со своим виртуальным штурманом. Получилось, честно говоря, не очень убедительно. Ну, а что вы хотели? Попробуйте-ка сами покомандовать драконом, который держит вас в когтях, будто ястреб – дрожащего воробышка. И все же я решил идти до конца, потому что иные средства борьбы за свою жизнь были мной полностью исчерпаны. – Отставить Сикстинью! – решительно повторил я, косясь на приближающихся рыцарей. – Тебя зовут Марга! Мар-га, понимаешь?! А я – Кайман! Ну-ка вспомни: Кайман ко взлету готов! Повторяю: Кайман ко взлету готов!

– Ыр-р-р-г-г! – раскатисто пророкотал дракон, шибанув по песку хвостом. – Мыр-р-рг-га-а-а!

– Штурман Марга! – четко, с расстановкой произнес я. Биомех после этих слов мотнул мордой, как будто нюхнувшая перца собака. – А я – лейтенант Геннадий Хомяков! Кайман!

– Айм-м-м-м! – промычал монстр и яростно скребанул свободной передней лапой по песку. – Хайм-м-м-ма-а-ан!

– Отлично, Марга! – воскликнул я, хотя на самом деле ничего отличного не происходило. Дракон просто повторял за мной слова, как попугай, а его когти все так же держали меня скованным по рукам и ногам. – А теперь взлетай! Курс: три километра на северо-запад! НИИ оптики! Вперед!

На сей раз биомех взревел так, что задрожала земля, а по речной поверхности пошла рябь. Удерживавшая меня драконья лапа взметнулась вверх и тут же с лязгом опустилась обратно. Но не на то же место, а правее. Она вонзилась когтями в песок с такой силой, что угоди я под этот удар, он вмиг перерубил бы меня пополам. Хвост разгневанной твари мотнулся туда-сюда, вздымая за собой пыль и бороздя крюком берег.

Узловики в замешательстве остановились, не дойдя до нас всего три десятка шагов. Ипат вытянул вперед руку и, закатив глаза, попытался воздействовать на дракона своей мнемотехнической магией, очевидно, решив, что тот ненароком вышел у него из-под контроля. Биомех отшатнулся, словно цирковой тигр, получивший от дрессировщика по морде плеткой, и попятился, но, сделав пару шагов, остановился.

– Мар-р-р-га! – гораздо отчетливее и не так грубо произнес он, как будто настраивая свой звуковой процессор на нужную частоту. – Кайм-м-манн-н!

Ипат вытянул вперед и вторую руку, явно смекнув, что произошедший сбой гораздо серьезнее, чем ему представлялось. После чего, приняв полноценную боевую стойку, начал свой шаманский танец – такой же, какой он исполнял вчера на Живописном мосту. Собратья без напоминаний вскинули оружие и, обступив командира, стали его прикрывать. Полностью отрешенный от реальности, он был фактически беззащитен и потому позарез нуждался сейчас в телохранителях.

При всей самоотдаче, с какой мнемотехник делал свою работу, куда интереснее было, однако, следить не за ним, а за мишенью, которую он подверг телепатической атаке. Дракон, припав передними лапами к земле, мотал хвостом из стороны в сторону, будто изготовившаяся к прыжку кошка. Я не силен в психологии животных, но вряд ли подобная поза означала, что зверь покоряется воле укротителя. Больше походило на то, что в этот раз тварь не желает сдаваться так легко и вообще ее терпение вот-вот лопнет.

Я понятия не имел, как мне помешать Ипату вернуть контроль над биомехом и потому решил, не мудрствуя лукаво, продолжать настойчиво бить в одну точку. Тем паче, предыдущие удары по ней показали, что она у «шестнадцатого» – болевая.

– Марга, я отдал тебе приказ на взлет! – сострожился я. – Если ты сейчас же не подчинишься, я извещу о твоем отказе Тольтека! Немедленно свяжись с ним и доложи, что происходит!

За рокотом и шипением, вылетевшим из железной глотки монстра, узловики вряд ли могли понять, о чем я с ним говорю, – вероятно, полагали, что пленник с перепугу несет всякий вздор. Но дракон слышал меня превосходно. И, кажется, не только слышал, но и делал из этого одному ему понятные выводы.

– Тольтек! – проговорил «шестнадцатый» голосом, в котором – я был готов поклясться! – прозвучали знакомые мне интонации Железной Леди. – Кайман! Марга! Приказ-з-з на вз-з-злет! Файс-с-с… семзаг-г-г… загр-р-р!.. Вос-с-с… сек-к-к!..

Монстр начал заикаться, как будто его звуковой процессор не справлялся с нагрузкой. Или это Ипат мало-помалу одерживал верх над заартачившимся драконом?

Нет, насчет последнего я ошибся, в чем убедился практически сразу же. Припавший к земле, дергающийся биомех вдруг словно стряхнул с себя оторопь, выпрямился и развернул пропеллеры с решимостью выхватившего меч самурая. А потом шагнул ко мне и вновь сграбастал меня когтистой лапой.

Исполняющий свою боевую пляску мнемотехник отпрянул и схватился руками за голову. Колени его подкосились, и он, все еще дрожа, рухнул ниц на песок. После чего начал кататься по нему, не открывая глаз и продолжая биться в судорогах.

Телохранители Ипата расступились в замешательстве и не зная, как на это реагировать. Впрочем, когда дракон запустил винты, один из узловиков – видимо, второй по старшинству среди них – вмиг осознал всю ответственность момента. И, смекнув, что Сикстинья вот-вот утащит драгоценного пленника, скомандовал: «Огонь!»

Однако эту команду расслышали не только рыцари. Прежде чем их пальцы нажали на спусковые сенсоры «карташей» и армганов, биомех рванулся, развернулся мордой ко вскинувшим оружие стрелкам и «плюнул» в них очередью из бортового орудия.

Расстояние между нами было слишком коротким, а тридцатимиллиметровая вертолетная пушка – слишком скорострельной, чтобы дать узловикам даже малейшую возможность выжить. Превентивный драконий удар всего на миг опередил грозивший нам шквал пуль и лучевых импульсов. Но именно этот миг решил исход нашей молниеносной схватки. Все шестеро охотников за две секунды превратились в жалкие ошметки. Они кровавым дождем разлетелись во все стороны и оросили собой берег вокруг корчившегося в конвульсиях Ипата.

Над ним пронесся целый рой снарядов, но попал ли хоть один из них в мнемотехника, я уже не видел. Разделавшийся с противниками дракон взмыл в воздух, развернулся и, задрав хвост, полетел в сторону заката. А точнее, на северо-запад. Туда, куда я и приказал лететь этому чудовищу…

Наш полет продлился не больше полутора минут и завершился на крыше высокой бетонной башни без окон. Она торчала на территории НИИ оптики и, судя по всему, являлась прежде частью какого-то грандиозного научного объекта. Я не уточнял, куда следовало приземлиться дракону, но выбранное им место для посадки оказалось весьма символичным, и очутились мы тут явно не случайно.

Двумя километрами северо-восточнее НИИ оптики раскинулся большой пустырь – здешний «драконий базар». По этой причине крыша башни, на которую мы сели, была мне отлично знакома. На ней, как и на Ледовом дворце в Крылатском, тоже красовалась начертанная моей рукой огромная надпись: «Борт 016. Кайман. Тольтек. Марга». И тот факт, что восставший против Ипата «шестнадцатый» притащил меня сюда, говорил о многом. Но при этом и настораживал. Что бы ни случилось сегодня на берегу Коваши, все-таки я имел дело с драконом – одним из самых свирепых монстров Пятизонья, совершенной машиной для убийств и разрушений.

В этот раз биомех обошелся со мной гораздо почтительнее. Я практически не почувствовал боли, когда он разжал когти и опустил меня на крышу. А затем отошел в сторонку, сложил винты, поджал лапы и улегся на брюхо. После чего повернулся ко мне мордой и замер, подобно выползшему на сушу сытому аллигатору.

Стараясь не делать резких движений, я принял сидячее положение и, прислонившись к торчащему из дырявой кровли швеллеру, уставился на своего зловещего и удивительного спасителя. Мы находились на круглой площадке диаметром в два десятка шагов, расположенной в полусотне метров от земли. Стоило лишь дракону махнуть хвостом, и я снова отправлюсь в полет, только теперь безо всякой надежды на удачное приземление…

Ладно, отставить панические мысли! Несмотря на свою мощь, монстр уже доказал, что способен при необходимости проявить аккуратность. А также человеколюбие, как бы немыслимо это ни звучало применительно к дракону. Вот только где находятся пределы его гуманизма, поди-ка угадай. Впрочем, то обстоятельство, что после моего пребывания в драконьих когтях моя голова все еще оставалась на плечах, уже могло считаться громадным достижением. Трудно поверить, что передо мной – тот самый биомех, который вчера стрелял по мне из пушки и ракетных установок. И тем не менее глаза меня не обманывали – так оно и было.

– Марга, ты меня слышишь? – неуверенно поинтересовался я у замершего без движения монстра.

На мутных, деформированных стеклах вертолетной кабины, которые я принял за глаза дракона, замельтешила рябь непонятных помех.

– Файс-с-с… семзаг-г-г… загр-р-р!.. Вос-с-с… сек-к-к!.. – хрипло произнес «шестнадцатый». Не слишком похоже на Железную Леди. Но у меня не осталось сомнений в том, что со мной говорила именно она. Даже по прошествии стольких лет я сразу опознал Маргу по голосу, хоть он и звучал теперь донельзя искаженно.

– Прости, но я тебя не понимаю. – Я виновато развел руками. Очевидно, звуковой процессор биомеха не был приспособлен к общению с человеком и мог генерировать лишь простые слова, а при обработке фраз испытывал затруднения.

Дракон проурчал что-то совершенно непереводимое, после чего, однако, не счел за труд продублировать свой ответ. И, надо отдать ему должное, теперь его речь зазвучала на порядок вразумительнее.

– Файл… с-семья… заг-гружен! – повторил биомех. Судя по напряженному дребезжанию его голоса, общение со мной отнимало у «шестнадцатого» немало сил. – Вр-ремя проигр-рывания файла: восемь с-секунд!

Мерцание помех в «глазах» чудовища заметно ослабло, и за их полупрозрачной рябью проступило изображение. Разделенное на два канала – по одному на каждый монитор, – оно представляло собой тот самый короткий видеоролик, где Лиза и Аня провожают меня в полет…

Если бы сейчас кто-то подкрался ко мне сзади и двинул палкой по темечку, я, наверное, никак на это не отреагировал бы, поскольку и так сидел ошарашенный, с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью. Лишь поневоле задрожавшие руки и подбородок выдавали, что я нахожусь в сознании и не обратился в истукана, как те сталкеры, что попадали в ловушку «Голубой огонек».

Я ожидал от нашей встречи с драконом всевозможных сюрпризов, но только не этого. Каким образом выжженная Узлом память монстра умудрилась сохранить заложенные в нее еще до Катастрофы воспоминания? Очередная невероятная загадка для ученых. А мне приходилось лишь констатировать факт: мои знания о диковинной технофауне Пятизонья являлись далеко не полными, а суждения – предвзятыми.

Кое в чем мутация техноса была сродни сталкерской: биомехи менялись и внешне, и характером поведения. Но где-то в глубинах своей механической души они, как и люди, тоже оставались прежними. И стоило только хорошенько напомнить им об их прошлом, как тут же в ностальгическом порыве они исполнялись миролюбия. Если, конечно, им, как Марге, было что вспоминать. Все-таки вряд ли кто-то другой на моем месте сумел бы так быстро освежить дракону память. Дракон с наибольшей вероятностью освежевал бы этого храбреца куда раньше.

– Спасибо, Марга, – вымолвил я спустя минуту севшим от волнения голосом. Это была не та награда, которой заслуживал «шестнадцатый», но больше мне его отблагодарить было нечем.

– Добр-рый вечер, лейтенант, – сказала Железная Леди, исполнив нашу с ней, как выяснилось, отнюдь не забытую предполетную традицию. Заикание у Марги мало-помалу пропадало. Видимо, по ходу нашего общения она продолжала регулировать звуковой процессор, приближая его рабочие параметры к прежним стандартам. – Довожу до вашего с-сведения, что официально вы еще ч-числитесь моим пилотом, хотя сегодня я не зап-программирована на выполнение ваших п-приказов.

– А чьи приказы ты теперь выполняешь? – осведомился я.

В глазах-экранах биомеха за пеленой помех мелькнула непонятная картинка: не то причудливая маска, не то какая-то абстракция. Или у меня всего лишь разыгралось воображение, тем более что Марга это никак не прокомментировала, ограничившись скупой отговоркой:

– Информац-ция недоступна.

– Понимаю. – Я не стал упорствовать, побоявшись нарушить наше шаткое взаимопонимание, и предпочел зайти с другого боку. – Но ты все-таки подчинилась моему приказу там, на берегу. Почему?

– Офиц-циально вы еще числитесь моим пилотом, – повторил дракон. – Директиву оберегать ваши жизнь и зд-доровье никто не отменял. Поэтому приношу свои извинения за то, что была вынуждена вчера стрелять в вас. Я наход-дилась под несанкционированным дистанционным контролем. К тому же плохая видимость не позволяла мне идентифицировать с высоты вашу личность. У вас есть право обжаловать мои халатные действия, подав рапорт команд-дованию. Я обязуюсь взять всю вину на себя и подтвердить, что у вас не было ни малейшей возможности предотвратить данный инцидент.

– А, ладно, забудем, – поспешил отмахнуться я. – В нынешние времена всякое может случиться. Да и где оно сегодня, наше командование?

– Информация недоступна.

– Вот и я о том же… – Я тяжко вздохнул, помолчал и решил больше не ворошить былое. После чего перешел к животрепещущим насущным вопросам, коих перед нами стояла целая уйма: – Ты мне лучше объясни, что мы с тобой дальше делать-то будем?

– Уточните, что вы имеете в виду, лейтенант, – попросила Марга.

– Хотелось бы выяснить: если, считаясь твоим пилотом, я не могу отдавать тебе приказы, то каким же тогда образом мне… э-э-э… исполнять свои пилотские обязанности? – Я старался формулировать вопросы подчеркнуто дипломатично, ибо продолжал побаиваться своего нового – или, вернее, вновь обретенного старого – биомеханического товарища.

– Ваш вопрос понятен, – ответил дракон. – Ответ на него таков: вы не можете управлять «бортом шестнадцать». Во-первых, у вас нет сегодня на это полномочий. А во-вторых, у данного вертолета больше нет пилотской кабины и привычных вам органов управления. Теперь он – полностью автономная боевая единица, характер выполняемых задач которой, впрочем, принципиально не изменился.

– И директива, предписывающая тебе заботиться о пилоте, вшита в самую важную – боевую – часть твоего электронного мозга! Ту, которую нынешнее командование «борта шестнадцать» предпочло оставить без изменений! – осенило меня. – Вот, значит, в чем кроется корень парадокса под названием «пилот беспилотного вертолета»!

– Информация недоступна, – отрезала Марга, чем фактически признала мою правоту.

– Ну хорошо, – продолжал я, – управлять тобой я не могу, что, в общем-то, меня и не удивляет. А если огорчает, то самую малость, ибо на роль повелителя драконов я не претендую. Однако, раз уж ты меня не убила и вдобавок избавила от врагов, значит, я могу рассчитывать на твою помощь и впредь, верно?

– Так точно, – подтвердила Железная Леди. – Теперь вы можете на это рассчитывать, лейтенант. С учетом кое-каких оговорок, разумеется.

– И отсюда следует, что обращаться к тебе с просьбами мне все-таки дозволено?

– Просьба – это не приказ, – резонно рассудил «шестнадцатый». – Если ваше предложение не будет противоречить ни одной из полученных мною директив или же являться для меня заведомо невыполнимым, скорее всего, я постараюсь удовлетворить вашу просьбу.

– А вдруг твое командование, разузнав про это, возьмет и сотрет у тебя из памяти директиву, согласно которой ты обязана мне помогать? – не унимался я.

– Тогда, вероятнее всего, мне придется вас уничтожить, – заявила Марга с феноменальной прямотой, присущей, наверное, лишь драконам да электронным штурманам-стервам. – Поэтому на всякий случай заранее примите мои извинения и соболезнования. Знайте: служить под вашим командованием было для меня большой честью. И если насчет вашей казни не поступит никаких особых инструкций, будьте уверены: я убью вас быстро и без мучений. В знак величайшего почтения, какое я всегда к вам испытывала…

Хотите верьте, хотите нет, но я действительно почувствовал себя польщенным и тронутым до глубины души. Я уже упоминал, как редко нам – пилотам – удавалось получать от Железных Леди благосклонные отзывы. И как дорожили мы каждой их скупой похвалой; дорожили не меньше, чем собственными заслуженными в боях орденами и медалями. Вот почему в последнем ответе Марги – существа, которое не умеет лгать в принципе, – я расслышал прежде всего слова благодарности и лишь потом – все остальное. И это «остальное», клянусь, показалось мне столь несущественным, что о нем не стоило и думать, пускай даже оно являлось, по сути, неприкрытой драконьей угрозой.

– Что ж, так или иначе, но я рад, что мы прояснили самое главное, – сказал я, довольный услышанной правдой, суровой и прямой, будто смертный приговор. Хотя почему «будто»? Это и есть самый настоящий приговор, разве что его исполнение отложено до поры до времени. – И раз уж я и ты сидим сегодня на этой крыше, грех было бы не задать тебе еще дюжину-другую вопросов… Ты, случаем, никуда не спешишь?

– Человек, несанкционированно установивший надо мной контроль, подверг меня внеплановой переброске, – ответил дракон. Под переброской он, очевидно, подразумевал свою вынужденную телепортацию из Курчатника в Сосновый Бор. – Чтобы вернуться обратно, я должна дождаться… кажется, вы называете это явление пульсацией Узла. Это значит, что мне придется пробыть здесь еще двое суток. Все это время вы можете мною всецело располагать.

– Так, значит, вы – биомехи – на самом деле знаете точное время пульсаций, – отметил я доказанную невзначай правдивость одного из сталкерских домыслов. – Весьма полезная информация. Учту на будущее. Однако в данный момент меня интересует вот что: когда ты находилась под контролем того человека… Ипата, тебе удалось запомнить, где он был и что делал? Вчерашний день меня не интересует – только подробности сегодняшнего. Полагаю, поскольку эти люди держали тебя в плену, ты ведь не станешь их покрывать, так?

– Могу ли я, в свою очередь, спросить, лейтенант, с какой целью вы интересуетесь этими сведениями? – задала встречный вопрос Железная Леди. Ее, служившую сегодня иным, неведомым мне силам, видимо, беспокоило, не выпытаю ли я у нее исподволь какие-нибудь секреты.

– Хочу с твоей помощью проведать о судьбе одного нужного мне человека, – уточнил я, не став скрывать от помощницы свои планы. – Ипат пришел на берег по моим следам со стороны церкви, а значит, он наверняка виделся с приором Глебом.

– Информация доступна. Встреча Ипата с группой, которой командовал некий брат Глеб, действительно состоялась сегодня в пятнадцать часов сорок шесть минут возле здания церкви, – подтвердила Марга.

– Замечательно, – обрадовался я. – В таком случае меня интересует, присутствовал ли в составе той группы некий брат Георгий и в каком он пребывал статусе: равноправного члена или пленника.

Я не сомневался: если Дюймовый выжил при штурме Неопалимой Купины, к трем часам пополудни он уже должен был прийти в сознание. А вот как бывшие собратья поступили с Жориком дальше, а особенно после их встречи с Ипатом, я мог лишь догадываться. Одно было ясно: после всего случившегося ренегату точно не приходилось рассчитывать на прощение.

– Перед встречей с братом Глебом Ипат приказал мне держаться от них на расстоянии и не протоколировать это мероприятие, – сообщил «шестнадцатый». – У меня в памяти осталось лишь тридцать фотоснимков, сделанных системой поиска и распознавания целей. Воспроизвести вам эти файлы?

– Да, окажи любезность, – кивнул я, но уже без особой радости.

Упомянутая Маргой система не была предназначена для ведения визуальной разведки. Она лишь фиксировала на карте попадающих в радиус ее действия людей, а также все подозрительные объекты, сохраняя на всякий случай в бортовом журнале их фотографические образы, качество которых оставляло желать лучшего, поскольку за день они накапливались там тысячами. И, будучи востребованными лишь при разборе полетов, также тысячами удалялись затем автоматически с цифровых накопителей. На этих снимках можно было отличить человека от бота-андроида или же мужчину от женщины, но опознать их личности – а особенно если вы не знали, кого конкретно ищете, – удавалось с большим трудом.

Пелена помех на мониторах вновь стала полупрозрачной, и за ней проступили нечеткие изображения. Железная Леди меняла их по моей команде, демонстрируя снятых с одного ракурса (судя по всему – с крыши расположенной неподалеку от церкви многоэтажки) сталкеров в рыцарских доспехах. Снимки делались по мере того, как Марга фиксировала новых людей, едва те попадали в зону ее видимости. Принимая во внимание, что на момент съемки почти все узловики покинули церковь, бронезавры им больше не угрожали. А отсутствие в фотоотчете беглых праведников, не заметить которых с высоты дракон попросту не мог, говорило о том, что к этому сроку они уже слиняли далеко от тех мест.

Я наконец-то обнаружил того, кого искал, когда просмотрел примерно две трети представленных фотографий. Опознать на нечетких снимках Жорика в окружении дюжих узловиков в таких же, как у него, доспехах было сложно. Понятия не имею, удалось бы мне это в итоге или нет, если бы не приор Глеб. Поначалу – а все фотографии шли в строгой хронологической последовательности – он и примкнувший к нему Ипат стояли и беседовали отдельно от остальных собратьев. Так продолжалось до тех пор, пока брат Глеб не вытянул руку и не указал пальцем на самую большую группу сталкеров, столпившуюся в отдалении от приора и гостя. После чего действие на презентуемом мне слайд-шоу заметно оживилось, и я сумел воссоздать для себя по смазанным, отрывочным кадрам дальнейшую участь брата Георгия.

Пустить приору пыль в глаза и выдать себя за кого-либо другого он явно не мог. Жорику доводилось бывать в Сосновом Бору, а значит, его здесь хорошо знали. Придя в сознание и выяснив, что с ним стряслось, Дюймовый наверняка сумел изобрести какую-нибудь правдоподобную легенду о том, что с ним приключилось. Если не растерялся, вероятно, соврал, что шел по следу Дьякона и угодил впросак. Или же, ничтоже сумняшеся, просто выдумал себе кратковременную амнезию. Подобная напасть иногда случалась у сталкеров, переживших синдром «долгого невозвращения».

Почему я так уверен, что у Жорика не было настоящей амнезии? Это более чем очевидно. Когда у церкви нарисовался Ипат, Дюймовый явно почуял неладное и ретировался за спины братьев, надеясь, что бывший командир не заметит его в толпе. Мнемотехник, возможно, и впрямь не заметил бы, как, впрочем, и я не сумел вычислить своего компаньона на первых фотоснимках. Но когда приор Глеб направил в сторону спасенного им собрата свой указующий перст, судьба вновь перестала благоволить бедолаге Жорику.

Разумеется, приор устроил ему подлянку отнюдь не нарочно. Больше походило на то, что Глеб решил поведать гостям о том, почему он и его бойцы захватили церковь, и без задней мысли указал на виновника недавнего переполоха. После чего, надо думать, был обескуражен бурной реакцией Ипата, когда тот взбеленился и, замахав руками, тоже взялся тыкать в Дюймового пальцем.

Нечеткие фотографии не могли в полной мере передать всю силу ярости мнемотехника. Но у меня хватило воображения, чтобы представить, как он, брызжа слюной, орет на растерявшихся братьев, чтобы они не мешкая хватали коварно затесавшегося в их ряды изменника. Также было нетрудно вообразить и посуровевшее лицо приора, который, рискуя собой и своими бойцами, самоотверженно пришел на выручку, как выяснилось, гнусному предателю.

Вскорости – или, говоря точнее, на следующем снимке – двуличный ренегат был пойман, повален наземь и скован наручниками. Иными словами, вернулся в то стреноженное состояние, в каком он провел половину минувшей ночи и все сегодняшнее утро. История повторилась, однако вопреки наблюдению классика фарсом она и близко не пахла. Конечно, если только не считать за фарс купание в дерьме, из которого Жорик в минувшие двое суток почти не вылезал. А выныривал он оттуда лишь затем, чтобы глотнуть воздуха и снова окунуться с головой в засасывающую его зловонную трясину.

На последнем показанном мне Железной Леди изображении Дюймовый был еще жив и следовал под конвоем в сторону резиденции приора Глеба вместе с ним и его людьми. Гости же, взяв небольшое подкрепление, двинули по следу, оставленному гнавшимся за мной бронезавром. Который был подбит Маргой три часа назад, когда только что прибывшие в Сосновый Бор Ипат со товарищи и их дракон пробирались из «тамбура» к здешней штаб-квартире Ордена. В тот момент я находился от них не более чем в двухстах шагах и, не скрывай меня бурелом, точно попался бы на глаза барражирующему в небе биомеху.

Брату Георгию опять крупно не подфартило. Крутой нрав приора Глеба был в Пятизонье притчей во языцех, и он мог без лишних церемоний расстрелять ренегата прямо у стен Неопалимой Купины. Но теперь, когда Жорика препроводили в орденскую резиденцию, я почти не сомневался, что обманутый мной приор удумал сполна отыграться на Дюймовом за свое унижение.

Это значит, что вместо банального расстрела Жорика ожидала особенная экзекуция. И я был почти на сто процентов уверен, что знаю, какая именно. О да, знаю! И уж лучше бы Дюймовый принял смерть от руки Дьякона, ибо тот убивал пусть мучительно, зато наверняка. А злостные отступники Ордена, согласно его традиции, отправлялись исполнять особую миссию туда, откуда им возврата уже не было. Что в равной степени обещало им и верную гибель, и вечные муки, подобные тем, какие мы испытываем при телепортации.

Поэтому, если назавтра у приора Глеба не было запланировано иных, более важных и неотложных дел, ему предстояло торжественно провожать брата Георгия на поиски Священного Узла. И путь, которым было суждено пройти Жорику, начинался отнюдь не в Андерсенграде – у здешнего «тамбура», – а намного западнее. Прямо в мутных водах Финского залива…

Именно там, а не в Неопалимой Купине было суждено навеки кануть тайне, которую компаньон мне так и не раскрыл. Разве только он выдаст ее приору Глебу, попытавшись выменять у него на Грааль собственное помилование. Последнее я был, к сожалению, не в силах предотвратить, а вот спасти Жорика от смертельного купания мог попробовать. Все зависело лишь от того, как на это посмотрит мой винтокрылый помощник.

– Помнишь, Марга, тот день, когда мы впервые очутились в Зоне? – спросил я, закончив просмотр драматичного слайд-шоу. – И тех людей, которых мы попытались тогда спасти, но ничего у нас не получилось?

– Так точно, – отозвалась Железная Леди и не преминула уточнить: – Но если вы требуете предоставить вам подробный отчет о той операции, должна вас разочаровать: большая часть моих данных за тот временной период уничтожена и не подлежит восстановлению.

– Теперь это не имеет значения, – отмахнулся я. – Дело в другом. Скажи, ты сожалеешь о том, что нам не удалось помочь группе капитана Баграмова?

– В тот день мы столкнулись с незнакомым и многократно превосходящим нас по силе противником, – сказала Марга, – и потому потерпели закономерное поражение. И хотя, анализируя его, я не нахожу в нем нашей вины, оно вынуждает меня признать несовершенство моих технических систем и вооружения. И, как следствие этого, мою полную непригодность для осуществления подобных боевых операций в будущем. Мне неизвестно, что такое настоящее сожаление или огорчение, но факт, что я оказалась неспособной оказать помощь группе «Альфа-12», накладывает отпечаток на весь модельный ряд вертолетов «Ка-85» «Пустельга». Что чревато для нас множеством негативных последствий, какие я также не в состоянии предотвратить. Это обстоятельство почти укладывается в смысловые рамки толкования слова «сожаление». А значит, я могу ответить на ваш вопрос положительно: да, мне жаль, что мы не сумели спасти капитана Баграмова и его людей.

– Завтра или в крайнем случае послезавтра у тебя и у меня будет шанс доказать, что нас еще рано списывать со счетов, – заметил я. – Человек, которого я собираюсь избавить от возмездия тех негодяев, которые держали тебя под несанкционированным контролем, владеет крайне ценной для меня информацией. Да хоть и не владей он ею, все равно было бы несправедливо, имея возможность спасти ни в чем не виноватого человека, не воспользоваться этим. Ведь на самом деле не он предал своих братьев, а они обошлись с ним самым гнусным и недостойным образом. У нас с тобой не хватило сил прикрыть группу спецназа, так давай попробуем защитить хотя бы одного безмозглого остолопа, тем более я тоже причастен к той неприятности, в какую он угодил… Но сначала, будь другом, загрузи, пожалуйста, еще раз файл «Семья». А то, не ровен час, опять с тобой рассоримся, и кто еще подарит мне потом в этом гадюшнике столь дивный вечер ностальгических воспоминаний?..

Глава 14

Пятью годами ранее

Будь я матерым шпионом, возможно, мне удалось бы засечь «хвост» сразу, как только я покинул госпиталь на машине покойного Чертухова. Тем более что следовавший за мной огромный черный внедорожник «Тигр-1000» особо и не таился. Но я был настолько вымотан и издерган, что совершенно не догадался оглянуться и проверить, все ли в порядке. А подозрительный джип, похоже, «пас» меня от самых госпитальных ворот. По выезде из них я вроде бы заметил краем глаза припаркованный у тротуара точно такой же автомобиль. Заметил и не придал этому значения, за что в скором времени едва не поплатился жизнью как своей, так и моих близких…

Точнее сказать, изначально внедорожник следил не за мной, а за капитанской «Ладой-Каприфолью», поскольку вряд ли мои преследователи ожидали, что я сбегу из госпиталя живой и на своих ногах. Зато они вполне могли караулить кого-либо из уничтоженной мною шайки вымогателей. Это означало, что ехавшие в «Тигре» ублюдки были в курсе того, что нынешней ночью с территории госпиталя будет вывезен крайне ценный груз и кто именно должен его вывезти. Очень даже вероятно, что сразу после этого Кукуеву, Чертухову и Коркину предстояло передать алмазы людям в черном джипе, с которыми у них заранее была такая договоренность.

Какая награда ожидала затем моих несостоявшихся убийц – денежный куш или экстренная отправка вслед за мной в чистилище, – также осталось загадкой. Не исключено, что они на самом деле могли выжить и разбогатеть. Я сужу об этом по тому обстоятельству, что преследователи довольно долго не решались наброситься на меня. Иначе говоря, вели себя так, будто думали, что, прежде чем затребовать расчет, Чертухов решил увести их подальше от госпиталя, где вот-вот могла разразиться тревога. Уверен, терпение покупателей иссякло бы гораздо раньше, планируй они отнять товар силой.

А пока они пребывали в заблуждении, я безнаказанно забрал семью, живущую неподалеку от Измайловского парка, и доехал с нею до Реутова. И лишь после того, как миновав его, мы рванули окольными путями к Балашихе (я не рискнул делать это напрямик, по запруженному войсками шоссе Энтузиастов), движущийся за нами по пятам «Тигр» решил, образно говоря, оскалить зубы…

Как ни старался я не напугать своим ночным вторжением Лизу и Аню, они все равно изрядно переволновались. Не стану тратить время, описывая, ценой каких нечеловеческих усилий я сохранял спокойствие, рассказывая жене об инциденте в госпитале и двух убитых мною преступниках. Скажу лишь, что вспоминать о случившемся было столь же мерзко и жутко, как творить эти непотребства в реальности.

И все-таки очень кстати, что это произошло именно теперь, а не, к примеру, на полгода раньше. Во времена, когда мы еще надеялись на то, что медицина и наука мне помогут, я ни за что не убедил бы Лизу вот так, с бухты-барахты, собрать среди ночи вещи и ехать черт знает куда на угнанной машине, хозяину которой я вдобавок отстрелил голову. Сегодня все было иначе. Проведав о моих планах, отчаявшаяся не меньше меня Лиза лишь утерла слезы и, молча кивнув в знак согласия, покорно отправилась складывать чемодан и будить Аню…

Через четверть часа мы уже мчались сквозь ночь на восток, сопровождаемые пока не замеченным нами эскортом. И когда на одной из подмосковных улочек громадный внедорожник внезапно вынырнул из темноты и начал подрезать мне дорогу, я, разумеется, поначалу сильно растерялся. Но когда спустя несколько секунд смекнул, что имею дело не с шутниками, а с очередными охотниками за алмазами, рассвирепел. И хорошо, что праведный гнев проснулся во мне до того, как «Тигр» вытолкнул бы нашу «Ладу» на обочину, а иначе весь пройденный мною сегодня кровавый путь оказался бы напрасным.

– Пригнитесь! – грозным голосом приказал я расположившейся на заднем сиденье семье. – И заткните уши! Как можно крепче!

Некогда было проверять, успела позаботиться Лиза о себе и дочери или нет. Схватив засунутый между передними сиденьями «кольт», я высадил его рукояткой стекло водительской дверцы, а затем, приставив револьверный ствол к стеклу правой передней дверцы приблизившегося джипа, спустил курок…

Впоследствии мне доведется выпустить из этого револьвера сотни пуль, но свой первый выстрел из него я запомнил не хуже нашего первого с женой поцелуя. То есть на всю оставшуюся жизнь.

Я, конечно, ожидал, что этот антикварный громила рявкнет так, что мало не покажется, но не подозревал, насколько он в действительности громогласный. Наказав жене и дочери поберечь барабанные перепонки, сам я, борясь с управлением машины, не имел такой возможности и потому вмиг оглох на левое ухо. Но так или иначе, а дело того стоило, поскольку преследователи одной лишь глухотой не отделались.

Помимо выбитого бокового стекла, у «Тигра» также начисто сорвало приоткрытый люк в крыше салона; дорожный просвет у «Лады-Каприфоли» был гораздо ниже, поэтому мой выстрел и оказался произведенным под таким углом. Однако список моих преступлений пополнился не только нанесенным врагу материальным ущербом. Это были лишь мелочи, а вот еще один повисший на мне труп – уже нет. Голова моей очередной жертвы очутилась аккурат между входным и выходным отверстиями, пробитыми револьверной пулей в корпусе внедорожника, и уж точно не стала для нее серьезной преградой.

Тусклый свет в кабине джипа позволил мне увидеть через разбитое стекло, как человек на переднем пассажирском сиденье «Тигра» резко мотнул простреленной головой, всплеснул руками и повалился на водителя, продолжающего теснить нас к краю дороги. Также я успел заметить, что всего преследователей в салоне трое. И что тот из них, который сидит сзади, сжимает в руках оружие; кажется, это был пистолет-пулемет.

Следующим своим выстрелом я мог бы попытаться прикончить водителя внедорожника, однако вместо этого мне пришлось ударить по тормозам и позволить врагам проскочить вперед. Не сделай я так, и через секунду наверняка врезался бы под их натиском в придорожный столб. От резкого торможения «Ладу» развернуло поперек улицы, но в связи с отсутствием на ней в этот час всяческого движения наш лихой маневр обошелся без происшествий.

Промчавшийся мимо джип последовал нашему примеру спустя лишь десять секунд и, прежде чем остановился, успел несколько раз метнуться зигзагом из стороны в сторону. Глядя на его рысканья, я понадеялся было, что он все-таки перевернется. Увы! Хваленая устойчивость «Тигра» не позволила его напуганному моим выстрелом водителю опрокинуть автомобиль.

Как преследователи поведут себя дальше, я выяснять не намеревался. Бросив взгляд назад и убедившись, что с Лизой и Аней все в порядке (девочка плакала, но это был всего лишь испуг и только), я не стал возвращаться на прежний курс, а пересек проезжую часть и направил «Ладу» в ближайший проулок. По всем предпосылкам, он должен был вывести меня на улицу, которая примерно километром севернее примыкала к шоссе Энтузиастов.

К дьяволу конспирацию! Привлеку я к себе внимание военных или нет, теперь неважно. В данный момент вся моя надежда была на скорость и более высокую, чем у громоздкого «Тигра», маневренность маленькой юркой «Лады-Каприфоли». До Балашихи оставалось не более пяти километров, до резиденции Пожарского – чуть больше, и я рассчитывал, что, если хотя бы немного оторвусь от преследователей, они уже нипочем нас не настигнут.

К сожалению, с математическими задачками на движение у меня в эту ночь откровенно не заладилось. То ли движок у чертуховской машины оказался слишком изношен, то ли у вражеского джипа он был форсированным, но уйти от врагов нам не удалось. Фору, которую я отвоевал у них, петляя по узким проулкам, «Тигр» свел на нет, не успели мы проехать по шоссе и минуты. Он стремительно сократил между нами дистанцию и вновь крепко сел нам на «хвост», держась всего в десятке метров от заднего бампера «Лады».

Армейские автоколонны, которых я давеча боялся, сейчас служили нашим прикрытием. Лишь из-за них преследователи не отваживались стрелять в нас, хотя могли бы уже давно это сделать. Все могло измениться, как только мы свернем с шоссе и въедем в Балашиху. Ее пустынные в комендантский час улицы грозили стать для нас последним и на сей раз самым серьезным испытанием.

Наверняка устроенная нами гонка привлекла к себе внимание всех, кого мы встретили и обогнали на этих шоссейных километрах. Уверен, о нашем дорожном безобразии было доложено куда следует, и, попадись нам на пути патруль автоинспекции, он, безусловно, не преминул бы присоединиться к погоне. Но, к счастью наших врагов, на участке между Реутовым и Балашихой в эти минуты не оказалось ни одного патрульного экипажа. И потому, когда мы достигли нужного поворота, нас по-прежнему не сопровождали ни сверкание «мигалок», ни вой сирен, ни выкрикиваемые в громкоговоритель приказы прижаться к обочине и остановиться.

Мне такие сопровождающие тоже, в принципе, были не нужны, поскольку арест в мои планы совершенно не входил. Но военный или милицейский патруль мог бы создать серьезную помеху нашим преследователям, которые, надо думать, отнюдь не стремились вступать в конфликт с законом. Что ж, настал и их черед снискать свою долю везения. И когда настало время нам покинуть шоссе, охотники тут же набросились на нас, словно выпущенный из клетки, где его морили впроголодь, зверь на первую подвернувшуюся ему навстречу жертву.

Для противника не имело значения, попадусь я ему живым или мертвым. Джип таранил «Ладу» бампером с таким самозабвением, что ее багажник и задние крылья превратились в скомканные жестянки еще до того, как мы миновали первый балашихинский микрорайон. И если бы не усердное виляние, в какое я пустился сразу после того, как съехал с шоссе, наша «Каприфоль» давно бы впечаталась в дерево или фонарный столб.

Но больше всего я опасался находящегося во внедорожнике вооруженного человека. Если мне не почудилось и у него действительно был «шторм», он пробьет «Ладу» навылет, будто бумажную. Стрелок поостережется высовываться в боковое окно – на таких крутых маневрах наши автомобили могли в любой миг зацепить бортами препятствие. В крыше салона «Тигра» имелся люк, весьма удобный для ведения огня на ходу. Враг не мог появиться оттуда незаметно, и я старался как можно чаще поглядывать назад, дабы не проморгать этот ответственный момент.

Аня кричала от ужаса, а жена, прижав ее к себе, пыталась связаться по коммуникатору с Пожарским. Безуспешно. Дозвониться до его резиденции ночью по известным Лизе номерам не получалось. А даже и удалось бы, чем бы нам там помогли? В лучшем случае перенаправили бы наш вызов в службу спасения. В худшем – сочли бы его глупым розыгрышем и вообще не стали бы с нами разговаривать.

Наученный горьким опытом водитель «Тигра» больше не желал обходить нас справа или слева и подставляться под мои пули. Попробовав поймать маячивший сзади внедорожник на прицел, я в итоге оставил это занятие. Оно лишь отвлекало меня от ведения автомобиля, что при такой скорости и безостановочном маневрировании было вдвойне опасно. Чертыхнувшись, я уже хотел отложить револьвер, но тут мне на помощь неожиданно пришла Лиза. Глядя на мои суетливые действия, она догадалась, что я намеревался предпринять.

– Дай сюда свою пушку! – решительно потребовала она, отвлекшись от попыток успокоить дочь. – Отсюда тоже можно стрелять!

– А ты уверена, что удержишь эту штуку? – усомнился я, хотя мне в голову уже приходила мысль о том, чтобы попросить жену расстрелять в преследователей оставшиеся в револьверном барабане патроны.

– Не бойся, удержу, – заверила меня Лиза. – Тоже мне наука: целиться и жать пальцем на курок!

– Ладно, попробуй, – не стал противиться я и передал ей «кольт», подумав при этом, насколько неуместен мой скептицизм. Это на мои почти иссякшие силы не было никакой надежды, и это мне не стоило бы доверять сейчас ни оружие, ни автомобиль. К сожалению, из нас двоих лишь я умел управлять машиной, и жена при всем желании не смогла бы заменить меня в водительском кресле.

Высадив револьверной рукояткой растрескавшееся заднее стекло, Лиза наказала кричащей Ане вновь закрыть уши, после чего развернулась, уперлась локтями в спинку сиденья и, взяв «кольт» обеими руками, навела его на приближающийся для очередного тарана джип.

Несмотря на внушительный вес и габариты револьвера, нажатие на его спусковой крючок не требовало слишком большого усилия и не стало для Лизы невыполнимой задачей. Как, впрочем, и сама стрельба, хотя тут жене уже пришлось поднапрячься. Пять произведенных ею подряд выстрелов громыхнули в салоне так, что у меня окончательно заложило уши и закружилась голова. Мне даже почудилось, что с каждой выпущенной нами пулей «Лада» делает рывок и набирает дополнительное ускорение, будто сзади у нее включается на секунду маленькая турбина. Прямо удивительно, как от такого грохота у «Каприфоли» не повылетали оставшиеся стекла.

Чудо не произошло, и Лизе не удалось преподать мне урок снайперского мастерства. Когда отгремел последний выстрел, я бросил мимолетный взгляд назад и с досадой отметил, что «Тигр» по-прежнему уверенно движется следом за нами, а за его простреленным тремя пулями лобовым стеклом виднеются два силуэта. Еще одну пулю жена всадила внедорожнику в капот, а оставшаяся, судя по всему, ушла мимо. Все, чего добилась Лиза, это лишь потрепала преследователям нервы. Что, естественно, никак не могло считаться нанесенным врагу уроном. Тем паче в сравнении с тем, каков он мог быть, имейся у моей жены хотя бы небольшой стрелковый опыт.

Истратив последний патрон, Лиза уронила револьвер на сиденье и, болезненно скривив лицо, схватилась за правое запястье – судя по всему, мощная отдача от выстрелов растянула ей кистевое сухожилие. Однако больше всего я переживал, разумеется, за Аню. Разбуженная в суматохе среди ночи, она угодила по моей вине в настоящий ад. И если нам не повезет из него выбраться, получится, что я сам погубил собственную дочь. От близости такой перспективы у меня разрывалось сердце, волосы вставали дыбом и все сильнее свербела в голове мысль о том, что спасти свою семью я могу одним-единственным способом.

Лишь прекратив погоню и добровольно сдавшись, я мог бы надеяться выпросить у преследователей пощаду для жены и дочери. Только так, и больше никак. В противном случае все обернется гораздо трагичнее и непоправимее, и мое бегство будет лишено всякого смысла.

Определив, из какого оружия мы в них стреляем, враги наверняка смекнули, что сейчас оно разряжено. И потому решили воспользоваться моментом, чтобы нанести ответный удар. Вместо очередного тарана «Тигр» лег на ровный курс и чуть приотстал – это водитель создавал напарнику условия для меткого выстрела. Мы как раз вырулили на берег пруда и помчались по длинной прямой аллее, ведущей к воротам особняка Мерлина. Но до них нужно было проехать еще около километра, чего высунувшийся из джипа стрелок явно не намеревался нам позволить.

Ну а я, в свою очередь, не мог позволить ему изрешетить пулями Лизу и Аню. Моя песенка спета, это очевидно. Так зачем, спрашивается, тащить за собой в могилу жену и дочь, которых я так неосмотрительно подставил под удар? Много грехов я натворил нынешней ночью, но этот на мою совесть не ляжет…

Я ударил по тормозам, съехал на обочину и, распахнув дверцу, вывалился из машины еще до того, как та окончательно остановилась. «Тигр» пронесся мимо, но спустя пару секунд тоже завизжал покрышками, засверкал стоп-сигналами и замер посреди аллеи черным призраком моей неминуемой смерти.

Встав с земли, я первым делом отошел подальше от машины, а затем, подняв руки над головой, двинулся шаткой походкой к торчащему впереди внедорожнику. Мне вослед летели отчаянные крики Лизы и Ани, но жена, к счастью, сохранила благоразумие и, думая прежде всего о дочери, не бросилась за мной вдогонку.

– Не стреляйте! – прокричал я. Оставленные включенными фары «Лады» светили мне в спину и позволяли врагам рассмотреть, что я один и безоружен. – Не стреляйте, я сдаюсь!..

Вынужденный ухватиться за крышу джипа, чтобы не упасть при торможении, стрелок опять вскинул автомат и что-то проорал мне в ответ. Что именно, я не расслышал, поскольку уши мои были заложены, но, вполне вероятно, это был приказ остановиться. Не опуская рук, я замер на месте, успев проковылять половину разделяющего «Каприфоль» и «Тигр» расстояния.

– Сдаюсь! – повторил я. – Только ради бога не стреляйте!

То ли от переутомления, то ли от нервного перенапряжения, но внезапно меня посетило удивительное, почти библейское наваждение. Над головой высунувшегося из джипа стрелка – а точнее, его темного силуэта – начал разгораться самый настоящий золотистый нимб. Да такой яркий, что мне пришлось поневоле зажмурить здоровый глаз, а другой заслонить ладонью, поскольку свет нимба вызывал под алмазом сильное жжение.

А сияние между тем на миг окрасилось из золотистого в ярко-красное и пропало, продлившись в общей сложности не более пяти секунд. Однако пропало не только оно. Вместе с ним разом погасли фары обоих автомобилей, освещение в салоне внедорожника и направленный мне в грудь лазерный целеуказатель вражеского автомата.

Стрелок суматошно оглянулся, что выглядело немного забавно, ибо в стремлении увидеть свой нимб он напоминал собаку, попытавшуюся укусить собственный хвост. Не узрев за спиной никакого сверкания, преследователь снова повернулся ко мне, «шторм» в его руках вздрогнул, затем еще раз… Сердце у меня екнуло, колени задрожали, но ничего не произошло. Без сомнения, ублюдок нажимал сейчас на спусковой сенсор, вот только аккумулятор «ИПП», похоже, постигла та же участь, что и электронику автомобилей. Распространялось ли это явление на встроенные во вражеские тела импланты, неизвестно. Но я был бы совершенно не против, откажи сейчас у врагов какие-нибудь жизненно важные искусственные органы.

Впрочем, такое небывалое счастье на меня уже не обрушилось. Потерпев неудачу со «штормом», стрелок прямо через люк выпрыгнул из машины, которую за миг до этого покинул и водитель. И не успел я опомниться, как оба они подбежали ко мне, после чего автоматчик с ходу огрел меня прикладом по голове. Что было, в общем-то, лишним – в моем теперешнем состоянии вышибить из меня дух можно было и обычной затрещиной. Но враги об этом не знали и потому не сделали мне никакой поблажки, пусть я и стоял перед ними, капитулирующе задрав руки к небу.

Понятно, что добавки мне уже не потребовалось, и я лишился сознания еще до того, как рухнул на дорогу. Что ни говори, а для насыщенной приключениями ночи более бесславный конец не удалось бы придумать…

И все же это опять-таки еще не было концом. Как и тогда, после моей эвакуации из-за Барьера, мне вновь довелось очнуться и обнаружить перед глазами белый потолок. Голова раскалывалась от боли и почему-то жутко чесалось в носу, но мыслил я не в пример яснее, чем год назад, после выхода из месячной комы. По крайней мере, теперь я сразу понял, что гляжу именно на потолок, а не на что-либо иное. И первым делом подумал о том, что сталось с брошенными мной в угнанной машине женой и дочерью. Выжили они, или мой план провалился, и те мерзавцы убили их, дабы не оставлять лишних свидетелей?..

– Как вы себя чувствуете, лейтенант? – осведомился раздавшийся неподалеку спокойный голос.

– Бывало и лучше, – честно признался я, после чего кое-как дотянулся до чешущегося носа и с превеликим облегчением помассировал его. Отлегло – зуд прекратился. Я ощупал больную голову – она была забинтована. И не на скорую руку, а довольно профессионально. Ага, стало быть, я вернулся в больницу. И – что также выяснилось на ощупь – со всем своим «алмазным фондом». По крайней мере, глазной и шейный камни пребывали на прежних местах.

– Сколько пальцев я вам показываю? – Интересовавшийся моим самочувствием человек подошел к кровати и, склонившись надо мной, выставил перед собой ладонь тыльной стороной вперед. Четыре пальца на ней были растопырены, а один – большой – намеренно согнут так, чтобы я его не видел. В другой руке у человека был пузырек, по всей видимости, с нашатырем (за год пребывания в госпитале я научился определять содержимое многой лекарственной тары, даже не глядя на этикетку). Следовало догадаться, что им я и был приведен в чувство, заработав попутно кратковременный зуд в ноздрях.

Я ответил на вопрос о пальцах и по удовлетворительному кивку человека смекнул, что, несмотря на пережитый мною удар по голове, в глазах у меня не двоится. А также, присмотревшись, понял, что этот субъект мне определенно знаком. Но видел я его не среди медперсонала госпиталя Бурденко и не в компании исследующих мой феномен ученых, это точно. И видел притом совсем недавно. Вот только где, дай бог памяти?

– Что с моими женой и дочерью? – спросил я, не сомневаясь, что знакомый незнакомец осведомлен о судьбе Лизы и Ани.

– Девочка, конечно, сильно напугана, а вашей жене мне пришлось вправить вывихнутое запястье, но в остальном с ними все в порядке. Так что можете не беспокоиться, – ответил доктор. – Я позволил себе погрузить их до утра в релаксирующий гипнотический сон. Часа через три-четыре все случившееся с вами этой ночью станет для ваших близких лишь смутным, неприятным воспоминанием. Вам, в общем-то, такая терапия тоже не повредила бы. Однако после всего того, что мы услышали от вашей жены, нам не терпится о многом вас расспросить. Сказать по правде, лишь благодаря ей и ее рассказу мы решили повременить с обращением в милицию и военную комендатуру.

– Кто это «мы»? – с откровенным недоверием полюбопытствовал я.

– Странный вопрос, – хмыкнул незнакомец. – Что значит «кто»? Вы ведь, если не ошибаюсь, именно к нам и ехали, разве не так?

Я прищурился и вгляделся в его лицо более пристально. Продолжая ухмыляться, человек повернулся к свету и великодушно позволил мне себя рассмотреть. Ничего особенного: средний рост; чуть выше среднего возраст; плотное телосложение; тронутые сединой, пепельно-серые волосы; большие, до самой макушки, залысины… Не хватает лишь сталкерских доспехов, в которых он определенно выглядел суровее и гораздо фотогеничнее.

– Асклепий! – узнал я наконец вернувшего меня в сознание субъекта. – Вы – тот самый бионик, который присоединился к Мерлину сразу после Катастрофы, когда он выводил из-за Барьера выживших. Я много слышал о ваших лекарских способностях. Даже если половина из этих слухов правда, вас действительно нужно признать настоящим чудотворцем.

– Чудес не бывает, лейтенант, – покачал головой один из самых известных членов легендарной команды Пожарского. – Три четверти слухов обо мне – ложь, а остальные лишь отчасти правдивы. Мертвых воскрешать я не умею и травмы далеко не все могу излечивать. И с вашим аномальным паразитом мне совладать, увы, не под силу. Я практически сразу это понял, как только увидел, в чем состоит ваша проблема. Ваша редчайшая… да что там – уникальная болезнь кое в чем сродни нашей. Той, которой страдают почти все, кому довелось выжить при Катастрофе и перебраться через Барьер. Она выжгла нам импланты, намертво впаяв их в наши тела, и, образно говоря, навсегда сплавила нас с Зоной. Однако с вами она обошлась куда более жестоко…

Асклепий внезапно умолк, коснулся пальцем закрепленного у него на виске коммуникатора и отвел глаза в сторону.

– Да, он очнулся, – коротко ответил бионик тому, кто его вызывал. После чего вновь посмотрел на меня и добавил: – Полагаю, вы можете побеседовать, хотя я все-таки не советовал бы вам слишком утомлять его разговорами… Хорошо, ждем.

– Вы говорили с Пожарским? – поинтересовался я, когда врач оставил в покое свой коммуникатор.

– Совершенно верно, – подтвердил он. – И раз уж вы устроили нам сегодня грандиозный ночной переполох, Мерлин вправе незамедлительно потребовать от вас объяснений, согласны?

Разумеется, я не возражал. А пока мы дожидались хозяина резиденции, мне удалось выяснить у Асклепия, что происходило в промежутке между тем, как я решил сдаться на милость преследователей, и моим возвращением в сознание пять минут назад.

Дело обстояло следующим образом. Несмотря на то что с властью, военными и барьерной мафией Пожарский жил в относительной дружбе, за год в Пятизонье успело образоваться несколько влиятельных сталкерских группировок, не одобряющих общественно-просветительскую деятельность Мерлина. По этой причине он и окружил свою резиденцию неприступным кольцом охраны, которая во избежание всяческих провокаций денно и нощно вела наблюдение за окрестностями. И едва этой ночью на ведущей к особняку аллее появилась пара несущихся во весь опор автомобилей, служба безопасности Семена была сразу же поднята по тревоге.

Помимо обычных охранных систем Пожарский оборудовал свой штаб кое-какими не имеющими аналогов защитными технологиями. Их создал сам Мерлин на основе доставленных им из-за Барьера уникальных артефактов. При посредстве одного такого изобретения, названного «Око Властелина», и была отключена электроника «Тигра» и «Лады». А также выведено из строя оружие наших преследователей.

Нимб, замеченный мной у моего несостоявшегося убийцы, был всего-навсего лучом обычного прожектора, обнаружившего нас во мраке ночи с крыши особняка. И как только мы угодили под этот луч, поверх прожекторного стекла был опущен специальный артефактный светофильтр – полупрозрачная рубиново-красная пластина. Пройдя через нее, обычный свет обретал свойства мощного электромагнитного импульса, который, однако, не распространялся за пределы светового круга. Это позволяло «Оку Властелина» наносить выверенные, точечные удары, накрывая ими атакующих резиденцию врагов, не нанося ущерб живущим по соседству мирным гражданам Балашихи.

Выстрелив из «Ока», служба безопасности Мерлина незамедлительно выслала навстречу остановленному неподалеку от резиденции подозрительному кортежу оперативную группу. Завидев движущийся к нам на трех машинах взвод вооруженных охранников, наши преследователи сразу кинулись прочь с аллеи и пустились наутек. Их розыск не принес результата – злоумышленники успели скрыться в парковых зарослях и замели следы. Так что охранникам пришлось довольствоваться лишь поимкой меня и моей семьи. Это оказалось значительно проще, поскольку мы никуда и не убегали. Я валялся посреди дороги без сознания и с разбитой головой, а Лиза и Аня заходились в истерике в салоне измятой внедорожником «Лады».

Охрана Пожарского состояла сплошь из сталкеров, каждый из которых наверняка поимел в свое время немало неприятностей с законом. И потому слезная мольба Лизы о том, чтобы наши спасители не сообщали о нас властям, а позволили нам сначала встретиться с Семеном, были услышаны. Начальник службы безопасности явно не горел желанием объясняться с милицией из-за лежащего в «Тигре» обезглавленного трупа и приказал, пока не рассвело, убрать джип и «Ладу» с аллеи, отбуксировав их в гараж резиденции. А нас, соответственно, препроводить в особняк для дальнейшего разбирательства. И поскольку мы не тянули на злоумышленников даже с большой натяжкой, к нам отнеслись не так строго, как это случилось бы, например, с попавшимися охране врагами Мерлина.

На момент моего возвращения в сознание стараниями Лизы начальнику охраны и Асклепию было уже многое обо мне известно. А когда выяснилось, что имя моей жены неоднократно фигурировало в списках посетителей местного секретариата, наша выдача милиции вновь была отложена на неопределенное время. Насколько конкретно, теперь зависело лишь от Пожарского…

Я не желал выглядеть перед ним чересчур немощной развалиной и, собравшись с силами, переместился в стоящее у окна кресло, несмотря на то что Асклепий не рекомендовал мне вставать с кровати; как стало понятно, нас держали на втором этаже, в одной из спален этого многонаселенного дома.

Самый известный и популярный в мире сталкер явился к нам спустя пять минут после разговора по коммуникатору с присматривающим за мной биоником. Просто взял и вот так, буднично, безо всяких церемоний, легонько постучав, вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

В действительности легендарный Мерлин оказался не таким рослым и широкоплечим, каким я представлял его по телепередачам. Высоким и подтянутым – да, но вместе с тем его фигура была как-то не по-легендарному угловата и непропорциональна (наверное, на телеэкране все ее недостатки скрывались под сталкерскими доспехами). Семену еще не стукнуло и сорока, но выглядел он почти ровесником Асклепия, который, как я знал, был старше его на двенадцать лет.

Лица обоих были осунувшимися и помятыми, но явно не из-за слишком раннего подъема или, возможно, пристрастия к крепким напиткам. Нет, это была напасть иного рода, слишком специфическая, чтобы я ее не узнал. Такая же лежала и на моем челе, когда я оклемался после комы, но продолжал каждодневно терять жизненные силы, отдавая их, как дань, отметившей меня своей печатью Зоне. Печатью, которая через год переродилась в натуральное клеймо. И сегодня мое лицо в сравнении с лицами этих двоих казалось заскорузлой курагой рядом с чуть подсохшими на солнце абрикосами.

Подстриженные ежиком снежно-белые волосы Пожарского и его антикварные круглые очки – единственные неоспоримые признаки, по которым я сразу определил, что передо мной – именно он, а не пытающийся выдать себя за него телохранитель; кто знает, какую проверку вдруг вздумает учинить мне служба безопасности? Подделать эти характерные приметы Мерлина было крайне сложно.

Являясь натуральными, его волосы словно фосфоресцировали изнутри неугасимым матово-инистым светом. Они отличались ото всех виденных мной подобных париков или искусственных окрасов, как сочная луговая трава отличается от газонной – вскормленной удобрениями и генетически модифицированной.

Что же насчет очков, то тут Семена выдавали не они как таковые, а манера, с которой он их носил. Они всегда сидели на носу у Пожарского на каком-то хитром, строго выверенном месте, и он, казалось бы, не наклоняя головы, умудрялся глядеть на собеседника то сквозь золотистые стекла, то поверх них. Эту любопытную привычку я подметил за Семеном еще во время просмотров его телепередач и вспомнил о ней сразу, как только он взглянул на меня наяву, а не через экран телевизора.

– Сидите, прошу вас, – отмахнулся Мерлин, когда я, желая ответить на его рукопожатие, попытался встать.

Развернув второе кресло так, чтобы было удобнее наблюдать за мной, хозяин уселся напротив меня, после чего придержал за рукав решившего было оставить нас наедине Асклепия.

– Погоди, не торопись, – добавил при этом Пожарский. – Думаю, тебе также будет интересно послушать нашего удивительного гостя… – И обратился ко мне: – Понимаю, что сейчас вам трудно разговаривать, но вы все-таки постарайтесь, раз уж втянули меня в ваше щекотливое дело…

На протяжении получаса, занятого моим рассказом, Мерлин выслушивал меня, не перебивая и не переменив позы. Асклепий, наоборот, не присел ни на минуту, прохаживался из угла в угол по комнате и периодически задавал мне уточняющие вопросы. Я не скрывал от них ничего, даже того, что наверняка являлось военной тайной. Чисто формально, разумеется. Вряд ли спустя год мое командование знало о Пятизонье что-то такое, чего не знал его знаменитый первопроходец Семен Пожарский. Так что никакого нарушения Устава я не допустил, и совесть моя осталась чиста.

– Так, значит, вы, Геннадий, фактически являетесь владельцем состояния стоимостью в триста миллионов долларов! – присвистнул бионик после того, как я поведал хозяевам, что чувствует человек, когда его бьют прикладом по голове, и, разведя руками – мол, судите сами, вру я или нет, – завершил свое повествование. – Неудивительно, что тот, кто держал вас взаперти, не дал вам возможности выбраться в Зону и узнать, как поведет себя ваш паразит в своей естественной среде.

– Будь оно проклято, это состояние, – устало заметил я. – Покамест оно не принесло мне ничего, кроме бед. А теперь вот еще вынудило отнять три человеческих жизни. Я клянусь, господа, что добровольно вручу вам шесть из семи своих алмазов, если вы хотя бы дадите подсказку, как мне извлечь их из тела и при этом не окочуриться.

– Простите моего друга, Геннадий, за его слегка несдержанную реакцию, – молвил Пожарский, выразительно глянув на Асклепия и укоризненно покачав головой. – Уверяю вас: это он от волнения и без какой-либо задней мысли. Я и сам, признаться, после вашего рассказа ощутил немалое беспокойство. Названная вами гипотетическая цена вашего хм… семиглавого паразита способна помутить разум у кого угодно. Однако мы – сталкеры, собравшиеся в этом доме, – не такие. Есть принципы, которые нас объединяют и не позволяют нам убивать людей из-за денег. Настоящие принципы, а не камуфляж из красивых и благородных слов, под какими обычно прячут алчность и политические амбиции. Мы не желаем уподобляться дельцам, что, прикрываясь высокими целями, пытаются сегодня подмять под себя Зону и наживаться на ней, как на нефтяной скважине или парке аттракционов. Мы зарабатываем на жизнь – и, чего греха таить, неплохо зарабатываем – лишь тем, что максимально полно освещаем человечеству правду. Правду о странном и жестоком мире, образовавшемся внутри нашего мира, будто пять оставленных на бумажной карте сигаретных ожогов. У нас есть заветная мечта: вернуть все на круги своя. И мы всячески стараемся найти путь, каким можно было бы это осуществить. Вот только чем дольше мы скитаемся по Пятизонью, тем больше осознаем: заделать прожженные в карте дыры, чтобы она стала такой же, как прежде, вряд ли удастся. Нарушена сама целостность нашего мира, и, боюсь, нарушена безвозвратно… Зачем я говорю сейчас все это? Просто хочу дать вам накрепко уяснить: вы нам не чужак. Можете со мной не соглашаться, но вы – один из нас, непосредственных жертв Катастрофы, которых я вот уже год пытаюсь объединить в братство. Не фирму, не кооператив или иное деловое товарищество, а именно братство. С момента образования Пятизонья мы – выжившие в тот злополучный день – больше не являемся детьми «большого» мира. Теперь наша родина – это мир внутри Барьеров. И, находясь вдали от нее, каждый из нас испытывает ностальгию. Взгляните на меня и моего друга. Не слишком мы похожи на тех Мерлина и Асклепия, которых вы видели по телевизору, верно?

– Да, отличие есть, – подтвердил я, после чего, немного поколебавшись, уточнил: – И, извините за прямоту, вряд ли эти отличия приведут в восторг ваших поклонников, которые доселе ни разу не видели вас наяву.

– Все правильно, – продолжал Семен, не выказав ни малейшего признака обиды. – Мы лишь месяц как вернулись из очередной экспедиции, а выглядим так, будто все это время ни дня не просыхали от пьянства. Нам приходится сидеть на анальгетиках, ведь наши «жженые» импланты постоянно болят и не дают заснуть по ночам. С каждой неделей, проведенной вне Зоны, мы стараемся все реже появляться на публике и все чаще отказываемся от выступлений в прямом телеэфире. Нас гложет необъяснимая тревога, мы становимся раздражительными, и лишь крепкие, проверенные временем узы дружбы не позволяют нам рассориться друг с другом в пух и прах. Страшно подумать, что стало бы с нами и в какие развалины мы превратились бы, проведя вне Зоны целый год, как вы. Впрочем, пока что нам это не грозит. Стоит лишь мне и моим товарищам снова очутиться за Барьером, не пройдет и часа, как все мы преобразимся буквально на глазах, и нам уже станет не стыдно покрасоваться перед видеокамерами. Понимаете, к чему я клоню?

– Вы полагаете, что там, за Барьером, я смогу избавиться от мучений и снова стану прежним человеком? – догадался я.

– Не забывайте: ведь вы – член нашего братства, – напомнил вместо Пожарского Асклепий. – С одним лишь отличием: вы носите в себе не «жженые» импланты, а, предположим, некую разновидность инородной плазмы. Энергетическое вещество, которое, попав в ваше тело при переходе из гиперпространства в наш мир, затвердело, не успев обрести окончательную форму и, возможно, свойства. Оттого вы и приводите в негодность высокотехнологичное оборудование всего лишь одним прикосновением пальца. Все равно что та сигарета, которая прожигает карту и уничтожает часть отображенного на ней мира. Однако, как вы в курсе, у нас тоже имеется ряд довольно уникальных и зачастую не менее разрушительных талантов, которые становятся гораздо мощнее и многограннее, едва мы переступаем рубеж нашей новой родины. Так что не удивлюсь, если в пределах Зоны «смертельное касание» окажется далеко не единственным вашим феноменом.

– Единственное, чего я сегодня хочу, – это избавиться от своего паразита и вернуться к семье полноценным человеком, – повторил я. – Каким образом – совершенно неважно. Если ради этого мне придется вступить в ваше братство, почему бы и нет, пусть даже в нынешнем моем состоянии пользы от меня ни на грош… – И, заметив, как Асклепий не сумел сдержать ехидную ухмылку, пояснил: – В смысле, пользы как от человека, а не от ходячей шкатулки с бриллиантами, какой видят меня сегодня люди, независимо от того, что за принципы они исповедуют.

– Понимаю, – кивнул Семен. – Значит, ваше недоверие, как ту плеть – обухом, словами не перешибешь. Впрочем, будь я на вашем месте, тоже начал бы относиться подобным образом ко всем встречным и поперечным, неважно, кто они – друзья, родственники, знакомцы или незнакомцы. Но, на ваше счастье, у меня есть быстрый и верный способ убедить вас, что мы вам не враги. Вот уже четыре месяца наша резиденция находится на полном энергетическом самообеспечении. Отопление, электричество, горячая вода – сегодня за все это отвечает один-единственный артефакт, найденный нами в новосибирском Академгородке. «Красный карлик» – так мы прозвали нашу находку. Величиной она не больше грейпфрута, вся покрыта ребрами и до Катастрофы, судя по всему, служила радиатором системы охлаждения компьютерного процессора. Однако, подобно многим вещам, которые, побывав в Узле, радикально изменили затем свою сущность, ныне эта штуковина являет собой автономный и неугасимый источник тепла. Причем настолько мощный, что, к примеру, всего за четверть часа «Красный карлик» разогреет вот эту комнату до температуры доменной печи…

– Не пойму, зачем вы мне об этом рассказываете, – недоуменно перебил я хозяина.

– Поэтому можно сказать, что с недавних пор у нас в подвале находится не котельная, а маленькая плавильня, – продолжал Мерлин, жестом попросив меня повременить с вопросами. А затем подался вперед и, пронзительно уставившись мне в глаза поверх очков, уже на полтона ниже добавил: – Из чего следует, что в случае нужды у нас не возникнет проблемы с избавлением не только от трупов незваных гостей, но даже от автомобилей, на которых они к нам пожаловали. Теперь понимаете, о чем я веду речь?

– Да, намек прозрачнее некуда, – невесело улыбнулся я. – И то, что час назад вместо скальпеля в руке у многоуважаемого Асклепия оказался нашатырь, тоже, надо думать, красноречивый аргумент в защиту ваших слов?

– Куда уж красноречивее, – пожал плечами Семен, вновь откидываясь на спинку кресла и пряча глаза за золотистыми стеклами очков. – Истинно говорите: взалкай мы ваших сокровищ, они стали бы нашими еще до того, как вы пришли в сознание. Но мы – не звери, хоть и пасемся с ними на одной территории. Мы объединились, чтобы донести людям правду о Зоне, потому что, кроме нас, это больше некому сделать. Правду, и ничего, кроме правды. И ваша история вполне достойна того, чтобы о ней узнали миллионы. Скажу больше: она могла бы считаться одной из лучших историй, которые мы когда-либо рассказывали человечеству. Вот только… – Он замялся, потупил взор и побарабанил пальцами по подлокотнику. – Только я сильно сомневаюсь, что вам захочется такой громкой славы. Она погубит вас еще до того, как вы начнете ею наслаждаться.

– Вы правы, – обреченно констатировал я. – Нам с семьей не удалось бы самим отделаться и от одних охотников за алмазами, а если таковых по мою душу сбежится несколько тысяч? В данный момент мы загнаны в беспросветный тупик. Тот факт, что я жив и разгуливаю на свободе, не устроит ни тех, кто прежде держал меня взаперти, ни тех, кому минувшей ночью едва не повезло стать мультимиллионерами. Вот почему я вынужден умолять о помощи вас, Мерлин. Вероятно, в ваших клиниках отыщется специалист, способный избавить меня от паразита, или же такой человек может обитать в Зоне, но я не верю, что вы не подскажете мне выход из моего тупика. Или, на худой конец, направление, где можно этот выход отыскать.

– Наши реабилитационные клиники пока по всем статьям и близко не сравнятся с госпиталем Бурденко, – покачал головой Асклепий. – Да и вам будет слишком небезопасно там находиться. Для вас существует один путь – в Зону. Найдете вы там то, что ищете, или нет, сказать трудно. Но за Барьером у вас хотя бы появятся силы на эти поиски. И на то, чтобы защитить себя от множества неприятностей.

– А кто защитит оставшихся здесь моих жену и дочь? – спросил я.

– Дайте мне пару-тройку дней, и я смогу ответить на этот вопрос более конкретно, – пообещал Пожарский. – У меня есть кое-какие связи. А кое-кто из способных помочь вам влиятельных людей кое-чем крепко мне обязан. Разумеется, я не буду распространяться, за кого конкретно прошу, и если никто не спутает нам карты, значит, вскоре мы наверняка чем-нибудь вас обнадежим. А пока располагайте нашим гостеприимством и отдыхайте. Только настоятельно прошу: не покидайте пределы этого этажного крыла. Думаю, не надо объяснять вам прописную истину о том, чем опасно ваше появление во дворе, на балконе и даже в открытых окнах?..

Четверо суток, последовавших за этим судьбоносным разговором, я вспоминаю с тех пор изо дня в день, из года в год. И пусть за эти дни в нашей с Лизой и Аней жизни не случилось ничего примечательного, тем не менее я знаю, что даже моя дочь запомнила, как мы гостили в резиденции Пожарского. Еще бы, ведь тогда нам с семьей довелось в последний раз побыть вместе.

Мы провели эти четыре дня никуда не спеша и не расставаясь практически ни на минуту. Где-то в подвале особняка «Красный карлик» уже бесследно уничтожил все компрометирующие нас улики ночной погони. А двумя этажами выше мы – ее несостоявшиеся жертвы – продолжали жить и, насколько это было возможно, радовались данному обстоятельству. Или, вернее, лишь старательно делали перед Аней вид, что все невзгоды позади и отныне нам никто и ничто не угрожает. Но как бы то ни было, наш раздутый на углях вялого оптимизма блеф удался. И дочка, чьи недавние крики ужаса все еще звенели у меня в ушах, не однажды порадовала нас за это время своей лучезарной улыбкой.

Говорить нам с Лизой было особо не о чем. Наше будущее виделось донельзя туманным, а вспоминать прошлое – тем более недавнее – и вовсе не хотелось. Поэтому мы жили одним лишь настоящим: играли с Аней, а когда она засыпала, просто сидели в тишине, обняв друг друга, и молчали. Мы еще понятия не имели, что вскоре нам придется надолго – если не навсегда – расстаться. Однако, уверен, оба тогда предчувствовали: этот момент не за горами.

И когда он все-таки настал, это не явилось для нас шокирующим откровением.

За себя я волновался куда меньше, чем за семью, потому что смирился с теми перспективами, какие в общих чертах обрисовали мне Мерлин и Асклепий. Участь же Лизы и Ани оставалась для меня загадкой вплоть до моей следующей беседы с Пожарским. Как он и обещал, предпринятые им меры по нашему спасению принесли-таки плоды, не прошла и неделя со дня моего бегства из госпиталя. Я мог лишь догадываться, насколько обременительным стало для Мерлина наше знакомство и как сильно он рисковал, ввязываясь в эту историю. Но, в отличие от меня – бесправного и беспомощного, – Семен и впрямь имел в рукаве кое-какие козыри. Не сказать, чтобы чересчур грозные, но пасовать с таким раскладом было еще рано…

– Один мой старый и очень надежный друг, с которым мы начинали после университета общий бизнес – Самуил Блюмберг, – теперь владеет весьма солидным состоянием и вот уже пять лет проживает на Мадейре, – сказал Пожарский, когда пригласил меня к себе в кабинет для продолжения начатого четыре дня назад разговора. – А поскольку ваша жена – переводчик и свободно говорит на португальском и испанском, вот я и решил, что смогу посодействовать устроить ее к Блюмбергу гувернанткой или домоправительницей. Отказать мне в такой малости он, естественно, не мог, и много вопросов Елизавете тоже задавать не станет. Я соврал, что у нее были кое-какие неприятности с кавказской мафией, которую Самуил люто ненавидит, так что придется вам с женой поразмыслить над подходящей легендой. Фиктивные документы на выезд для Елизаветы и Ани доверенные люди Блюмберга подготовят завтра к обеду. И завтра же вечером вашей семье будет лучше не мешкая покинуть страну. У вас осталось мало времени на прощание, но, надеюсь, вы не будете на меня за это в обиде?

– Огромное спасибо вам и вашему замечательному другу, – не на шутку растрогался я. О лучшем варианте в нашем безнадежном положении нельзя было и мечтать. – Клянусь, что я тоже сдержу свое обещание и, как только разберусь со своей проблемой, сполна отплачу вам за эту услугу.

– Отплатите, конечно, кто бы сомневался, – улыбнулся Мерлин. – Тем более что с вами мы так скоро не распрощаемся. Поздравляю вас, Геннадий: вчера на собрании нашего сталкерского совета вы были единогласно зачислены ко мне в экспедиционную команду. И поскольку послезавтра мы намерены выступить в наш очередной поход, значит, времени тосковать по семье у вас почти не останется. Итак, что вы на это скажете?

– Скажу одно: можете всецело на меня рассчитывать, – только и оставалось ответить мне. – Однако, беспокоюсь, не стану ли я при моей неопытности для вас обузой?

– Не беспокойтесь: я лично проведу с вами краткий инструктаж перед путешествием, – обнадежил меня Семен. – Да и вам ли сокрушаться насчет отсутствия опыта? Неужто позабыли: ведь вы уже дважды пересекали Барьер. Причем оба раза в предельно экстремальных условиях: туда – по воздуху, а обратно – находясь в коме!.. И, кстати, в связи с зачислением вас в команду извольте получить от меня два памятных подарка. Без первого вам в Зоне никак не обойтись, ну а второй… Если хотите, можете считать его символом укрепления нашего взаимного доверия. Вот, держите.

После этих слов Пожарский выложил на стол уже знакомый мне «кольт-анаконду» и маленькую красную книжицу размером с ладонь; судя по надписи на корочке – офицерский билет. Я мог, не заглядывая в него, догадаться: сей документ принадлежит не кому-нибудь, а присутствующему здесь лейтенанту Геннадию Хомякову.

– Каким чудом вам удалось его раздобыть?! – искренне изумился я. В последний раз я держал в руках свое служебное удостоверение перед тем злополучным боевым вылетом. После моего возвращения из-за Барьера выяснилось, что мой офицерский билет уцелел и, доставленный в госпиталь вместе со мной, хранился с той поры в его картотеке. Никто, разумеется, на руки мне такой важный документ не выдавал, а в последние полгода рассчитывать на это и вовсе не приходилось. Тем удивительнее было увидеть его сейчас на столе у Мерлина, рядом с трофейным револьвером, отобранным мной у прапорщика Коркина.

– Кое-кто кое-чем мне крепко обязан, – с ухмылкой напомнил Семен. – Да вы бы знали, какой в госпитальном архиве царит бардак и сколько бумаг исчезает там бесследно за год. Так что одним больше, одним меньше… Но, если без шуток, скажу откровенно: ваши документы понадобились мне затем, чтобы устроить проверку. И не обычную вроде милицейской, а нашу – особую, сталкерскую. На всякий случай, ведь вы же понимаете, сколько у нас сегодня врагов. По вашим словам, этот офицерский билет тоже побывал вместе с вами в Зоне и вернулся обратно. Так вот: то, что вы сказали, – истинная правда. Билет был там точно в указанное вами время. И не просто был, а пересек гиперпространственный тоннель. Причем – в такое почти невозможно поверить! – сделал это действительно не один раз! Из чего следует… – Мерлин поднялся из кресла и, почтительно склонив голову, протянул мне ладонь для рукопожатия, – что вы на самом деле умудрились побывать в гиперпространстве раньше меня!

– Вот только радости от этой пальмы первенства мне совершенно никакой, – тяжко вздохнул я, но все равно пожал протянутую мне руку. Жаль, с нами не было Лизы, и она упустила исторический момент, который, помнится, заочно обозначила так: «Гагарин признал заслуги Белки».

Однако, в отличие от легендарной космической собаки, мне предстояло пережить еще один «полет в космос». Как долго он продлится, я понятия не имел. Но мысленно поклялся, что не вернусь из Пятизонья, пока раз и навсегда не разберусь со своей проблемой.

Проблема осталась неразрешенной по сей день. Но когда я, донельзя польщенный, пожимал руку зачислившему меня в свою команду Мерлину, казалось, что победа находится совсем близко – буквально сразу за Барьером. Да и как было не уверовать в успех, идя в Зону плечом к плечу с такими матерыми соратниками?..

А ведь тогда меня даже не называли Алмазным Мангустом. И никого в Пятизонье еще не свел с ума и не погубил манящий блеск моих сокровищ…

Впрочем, до рождения легенды оставалось совсем немного времени. Гораздо меньше, нежели она затем проживет. И если бы я заранее знал, чем все это в итоге обернется…

…То все равно ничего не стал бы менять, ибо иного, более светлого и менее кровавого будущего для меня в тот момент попросту не существовало…

Глава 15

Сталкеры называют эту уникальную тварь по-разному.

Дьякон, поговаривают, не мудрствуя лукаво, окрестил ее Левиафаном. И всякий раз при упоминании этого имени трижды осеняет себя крестным знамением.

Одержимый высокими технологиями лидер «Ковчега» Хистер, узрев однажды самого огромного из всех водоплавающих биомехов, пополнил список местной фауны определением «технокракен».

Наемники, торговцы, искатели артефактов и остальная прагматичная часть сталкерской братии выражаются с присущим им презрением к заумным научным словечкам: «Та здоровенная дрянь, что живет в воде».

Чуждые подобному вульгаризму ученые присвоили, в свою очередь, «дряни» длиннющее латинское название. Которое, пожалуй, только они сами и могли запомнить и выговорить.

Военные, будучи адептами строгой дисциплины и порядка, наградили могучее чудовище безликим канцелярским термином «изделие № 744». Ни больше ни меньше. Именно так, как и предписывал им приказ от 2054 года «О классификации совокупности самопрограммирующихся изделий (техноса) Зоны».

Питерцы и прочие следопыты, пашущие на мафию, переводя через Барьер новичков, вообще не верят в существование монстров, которых они не видели собственными глазами. И поскольку проводники в большинстве своем избегают труднопроходимых водных путей, значит, и до живущего там техноса этим парням нет никакого интереса.

И лишь Орден Священного Узла относится к механическому Левиафану за номером «744» подобно тому, как моряки древности относились к мифической грозе океанов тех лет – кракену. То есть с должным пиететом. Поэтому Командор Хантер и присвоил гигантскому водоплавающему биомеху почтительное звание – Император гидроботов. А любой из узловиков, который применит в отношении его оружие, был обязан немедля покаяться. Причем, согласно орденским традициям, просить прощения надлежало, пав на колени перед самим Императором. Который, разумеется, не питал ни малейшего человеколюбия как к узловикам, так и к кому-либо из сталкеров вообще и принимал извинения, унося кающегося с собой в водную пучину.

Чем же объяснялось подобное отношение Командора и его братства к этому монстру?

Никакой загадки здесь нет. Каждый сталкер знает, как истово ищет Орден вход в недостижимую ему пока святая святых – Узел. Настолько истово, что Хантер не гнушается использовать для этого любые, в том числе нестандартные методы.

Немалую долю своей легендарности Император гидроботов снискал за счет того, что был воистину вездесущ. Его не однажды видели баламутившим прибрежные воды Финского залива и Обского моря, у берегов полуострова Казантип, а также в черных омутах Москвы-реки и Припяти. И поскольку ни на сушу, ни даже на мелководье технокракен никогда не выползал, значит, он перемещался между локациями собственным, одному ему ведомым способом. Каким именно, и стремились разузнать узловики. Для чего у них также имелся свой способ, эффективность которого они, правда, до сих пор не доказали.

Существует, конечно, и альтернативная, причем более логичная версия, что вездесущность «изделия № 744» – это миф, и на самом деле Император не один, а их пятеро. По одному на Чернобыль, Казантип, Курчатник, Сосновый Бор и Академгородок. Чем, дескать, и объясняются загадочные перемещения тысячетонной стальной туши на тысячекилометровые расстояния без посредства привычной сталкерам системы «тамбуров».

Но Орден Священного Узла был с такой трактовкой категорически не согласен. Как не соглашался он с и любыми другими теориями, которые противоречили его представлению об Узле.

«Столь гигантские биомехи всегда уникальны и не могут существовать более чем в одном экземпляре!» – твердо настаивал на своем Командор. Еще одним веским контраргументом в защиту его правоты служил тот факт, что ученым никак не удавалось засечь синхронное появление в разных локациях даже двух Левиафанов, не говоря уж о большем их количестве. То, что они – или все-таки он? – вообще крайне редко выныривают из глубин на поверхность, Хантер в расчет не брал. Он и его люди верили, что у технокракена есть своя лазейка в Узел, а значит, рано или поздно она будет обнаружена. И поскольку сделают это, несомненно, узловики, то и принадлежать она по праву будет исключительно им.

Однако давайте не станем отвлекаться на бесполезные споры. Вернемся к способу, который Орден использует время от времени для поиска этой лазейки. Он не слишком сложен и основан на принципе «С паршивой овцы хоть шерсти клок». В роли жертвенных агнцев, с коих, впрочем, не одна шерсть стриглась, но и сдиралась вся шкура целиком, здесь выступали – опять же по традиции – отступники Священного Узла. Не только те, кто по глупости или с перепугу провинился перед Императором, а все, кому не посчастливилось вовремя унести ноги от бывших собратьев.

Стратегия Командора и его приоров – только они обладали правом решать, как поступить с отступником, – была на первый взгляд даже гуманной. Да, подсудимого отдавали в щупальца технокракену, но зато по возвращении из Узла (каким бы образом оно ни состоялось) отступнику гарантировались не только полная амнистия, но и пожизненный аксельбант героя, позволяющий тому отдавать приказания даже приорам.

Заманчивая перспектива? Для обреченного на смерть – да. И, если утянутый под воду монстром, он не захлебнется до тех пор, как Император затащит его в Узел, а потом, выжив и там, изыщет способ вернуться и поведать братьям о своих приключениях, значит, задача первопроходца будет считаться успешно завершенной.

Насколько мне известно, из множества отправленных на выполнение этой миссии отступников назад не возвратился никто. Вот почему я не питал надежд, что, возможно, именно брата Георгия угораздит стать подобным счастливчиком. Народная примета «Дуракам всегда везет» была в его случае неприменима, ибо он являлся неправильным дураком. Пускай ему действительно эпизодически фартило в мелочах, конечный итог неизменно складывался один, и все для Жорика оборачивалось бедой. А в случае с технокракеном беда Дюймового оказалась вдобавок ко всему, как сказал бы классик, обла, озорна, огромна… ну разве что не стозевна и не лаяла, зато плавала под водой и размахивала множеством длинных стальных щупалец.

Короче говоря, не самый жизнеутверждающий эпиграф для уготованного Жорику путешествия из Петербурга в Узел…

Я был наслышан о том, где в Сосновом Бору у Ордена находится «стартовая площадка» для убывающих под воду отступников: Ленинградская АЭС, чей комплекс сооружений протянулся с севера на юг вдоль Финского залива почти на пять километров. Не столь зловещая, как Чернобыльская, но тоже крайне малоприятное место. Классическая индустриальная архитектура ЛАЭС с преобладающими в ее дизайне прямыми углами и линиями, плоскими бетонными стенами, хитросплетением металлоконструкций и торчащими в небеса трубами навевает уныние даже при рассказе о ней. А при взгляде на нее – серую и заброшенную – можно и вовсе удавиться от тоски.

Давно замечено, что во время спорадических пульсаций Узла в энергоблоках ЛАЭС, ничуть не пострадавших ни при Катастрофе, ни впоследствии, начинают происходить необъяснимые процессы. В эти часы станция словно оживает и напоминает исполинский трансформатор, в который плеснули ведро воды. Корпуса, сравнимые по габаритам с ангарами для аэробусов, озаряются изнутри всполохами сотен молний. Не меньше их буйствует и снаружи. Высоковольтные опоры, эстакады и прочие железные сооружения гудят, дребезжат и раскачиваются; повсюду, будто многотысячные стаи светляков, мельтешат искры, а треск от электроразрядов стоит такой, что его слышно аж на противоположном краю локации.

И тем не менее каждый подобный катаклизм заканчивается для ЛАЭС без тяжких последствий. Реакторы, которые, по идее, должны были перегреться и взорваться еще шесть лет назад, продолжают жить своей нынешней непонятной жизнью, как, очевидно, и обслуживающие их системы, без которых они попросту не функционировали бы. Чудеса да и только! Даже по здешним, довольно-таки завышенным в этом плане понятиям.

Если бы не сотрясающие станцию аномальные припадки, ее уже давно оккупировали бы военные или Орден. Но сегодня этот объект считается стратегическим разве что для тех загадочных сил, которые учиняли в нем вышеописанное бесчинство. Они же, как можно было догадаться, и поддерживали энергоблоки в работоспособном состоянии.

Изредка – обычно сразу после пульсаций – сюда наведывались для замера радиационного фона вояки и ученые. Близко к ЛАЭС они подходить не рисковали – ее округа всегда кишела биомехами, – оперативно делали свою работу и убирались восвояси.

Узловики забредали сюда лишь при крайней необходимости. Как, например, сегодня – для того, чтобы проводить на исполнение рыцарского долга брата Георгия, чье великое грехопадение вопияло о безотлагательном искуплении.

Четырьмя километрами севернее станции находился длинный пирс, куда я, как вы помните, хотел удрать вчера от захватившего меня врасплох Ипата. То место тоже вполне подходило для выманивания технокракена, к тому же оттуда до резиденции приора Глеба было практически подать рукой. И тем не менее всякий раз при проведении этого ритуала он предпочитал совершать опасный рейд на юг, рискуя нарваться по пути на биомехов или застать станцию в ее активной, «припадочной» ипостаси. Почему?

Тут тоже не было никакого секрета. Риск, которому в этих походах подвергал себя и братьев Глеб, был не чета той угрозе, какая нависала над ними, когда чудовище откликалось на зов и подплывало к берегу. Ни одному, даже самому могучему мнемотехнику не удавалось подчинить себе Императора гидроботов, а если таковые удальцы когда и выискивались, история о них умалчивала. По этой причине узловикам приходилось держаться подальше от вызванного из глубин технокракена и поближе – к укрытиям, способным в случае чего обезопасить людей от его щупалец. На открытом всем ветрам северном пирсе защитить себя было нельзя. Вот рыцари и плелись на станцию, где таковая проблема перед ними не стояла.

Подводящие и сбросные каналы, по которым в систему охлаждения реакторов поступала и сливалась обратно морская вода, были закованы в бетон. Края канальных ограждений уходили в море наподобие пирсов, а на берегу, почти у самой его кромки, имелось множество строений. Оттуда можно было следить за появлением Императора, не показываясь ему на глаза. И блокировать отступнику дорогу, если тот вдруг запаникует и рванет на попятную.

Впрочем, перед тем, как отпустить кандидата в первопроходцы навстречу судьбе, ему предельно доходчиво разъясняли: альтернатива путешествию под воду с технокракеном станет значительно болезненнее и растянется на несколько суток. В то время как искупительная миссия может завершиться в считаные секунды. И пусть тогда ее, увы, нельзя будет назвать успешной, но в любом случае попытка – не пытка. Зато отказ от попытки – это уже совсем плачевное дело…

Дабы не попасться на глаза узловикам и прочим нежелательным свидетелям, мы с Маргой рванули к ЛАЭС ночью. Алмазный паразит продолжал неустанно выхаживать мою сломанную лодыжку, словно стараясь доказать мне, что идея расстаться с таким незаменимым помощником, как он, была откровенно глупой. И потому на момент нашего вылета я уже смог не только встать на обе ноги, но и неуклюже ковылять, ни за что не держась и ни на что не опираясь.

Но идти при таком помощнике, которого я себе вчера отыскал, никуда не пришлось. Поразмыслив с ним на пару, как решить проблему отсутствия пилотского кресла, мы не придумали ничего практичнее все тех же драконьих лап. Сплетя передние конечности вместе, «шестнадцатый» соорудил для меня вполне пригодное сиденье, в котором даже имелась спинка. Учитывая, что в границах Барьера полеты на большие расстояния были невозможны в принципе, я мог довольствоваться и такими незамысловатыми удобствами. Главное – пореже задумываться над тем, что мою задницу поддерживают когти биомеха, которые способны в любой миг шутя порвать ее на части, – и я обрету необходимый комфорт и душевное равновесие.

Второй раз мне пришлось совершать воздушную прогулку под брюхом «Пустельги», словно какой-нибудь подвешенной к оружейной консоли бомбе или ракете. Непривычно было очутиться в роли пассажира, неспособного – ну, или почти неспособного – управлять вертолетом, на котором я когда-то успел налетать немало часов. И все-таки снова почувствовать себя частью сокрушительной боевой машины было чертовски приятно. Даже если нынешние хозяева Марги сотрут у нее в мозгу охраняющую меня директиву, я не стану сожалеть перед смертью о том, что связался с биомехом. Честное слово, за те изрядно подзабытые, ностальгические ощущения полета, которые подарил мне дракон, было не жаль пожертвовать и жизнью.

Совершив посадку на плоскую крышу одного из гигантских корпусов станции, мы огляделись. Над Сосновым Бором занимался рассвет, а значит, приор Глеб и его команда либо уже выступили в путь, либо вот-вот это сделают. Или, возможно, отложат экспедицию до завтра или послезавтра, и мне придется томиться здесь в ожидании, пока они не объявятся.

Однако делать нечего. Напасть на хорошо укрепленный штаб Ордена у нас элементарно не хватит сил. Отбить Жорика у его конвоиров по дороге тоже не получится. Какой тропой они пойдут, мне неведомо. Начни мы барражировать над берегом, узловики засекут нас раньше, чем мы их, и фактор внезапности будет утерян. А затешись среди них Ипат – что вероятнее всего и случится, если он вчера выжил, – наш коварный замысел и вовсе окажется под угрозой срыва.

Нет, наш удар должен быть нанесен тогда, когда его никто не ждет. В самый драматичный момент, который наступит лишь после появления технокракена. Это будут идеальные условия для спасения Жорика. Он явно не побежит вприпрыжку на встречу с монстром – напротив, начнет всячески ее оттягивать. Тут-то мы отступника и схватим. Стрелять в нас узловики не будут, поскольку побоятся попасть в Императора. А мы, изловив компаньона, повернем затем не в сторону берега, а обогнем пирс и на бреющем полете помчимся над морем так, чтобы всплывший гигант продолжал маячить между нами и противниками. И когда он снова погрузится в воду, позволив бойцам приора Глеба выйти из укрытий, нас уже и след простынет. Повезет, так мы и вовсе провернем нашу авантюру за считаные секунды и без единого выстрела. Вот почему никак нельзя допустить, чтобы я и «Пустельга» попались на глаза рыцарям раньше времени.

Приказав… э-э-э… то есть вежливо попросив дракона отойти подальше от края крыши и спрятаться за надстройками, сам я занял наблюдательный пост и устремил взор на север. Даже скройся солнце за тучами, я все равно останусь незаметным в своем потертом черном комбинезоне на грязной, выцветшей кровле. Да и «шестнадцатый», улегшись на брюхо и сложив лопасти винтов, будет напоминать в тени надстроек груду железного хлама, но никак не горделивого повелителя здешних небес.

И если бы к моей незаметности добавить еще неиссякаемое терпение, каким обладала Марга, мне явно не составило бы труда пролежать в засаде и двое суток, и больше. К сожалению, наличие у меня далеко не бездонного мочевого пузыря и отсутствие такового органа у биомеха не позволяли нам устраивать соревнование, у кого из нас двоих крепче выдержка.

– Запрещено, – ответила Железная Леди, когда я спросил, разрешено ли ей открывать огонь по технокракену. – То уникальное существо, какое вы мне описали, лейтенант, принадлежит к особой – неприкасаемой – категории существ, которых вы именуете биомехами. Я не имею права ввязываться с ним в бой даже в целях самозащиты. Также примите к сведению, что мною будет проигнорирована любая ваша просьба атаковать не проявляющего к вам агрессии биомеха…

– …поскольку это противоречит твоим новым директивам, – закончил я за «шестнадцатым». И с ходу озадачил его вторым, более каверзным вопросом, логически вытекающим из драконьего ответа: – А если вдруг случится так, что неприкасаемый биомех набросится на меня? Какой из двух директив ты тогда подчинишься?

– Если у меня будет возможность спасти вас от неприкасаемого, не прибегая к оружию, я сделаю это. Если нет, мне придется отступить и считать миссию по вашей охране проваленной, – без колебаний разобралась с дилеммой Марга. – Прошу меня простить, лейтенант, но при необходимости одновременного соблюдения двух взаимоисключающих директив я всегда руководствуюсь той, которая считается приоритетной.

– То есть не моей. Что ж, спасибо. Хорошо, что наконец-то все встало на свои места, – поморщился я, начиная мало-помалу привыкать к фирменному цинизму этой стервы. Он и прежде был для нас – пилотов – равносилен скрипу железа по стеклу, а после посещения Железной Леди Узла, похоже, вышел на новый виток своего развития.

– Однако, проанализировав все детали вашей просьбы, – добавила Марга, – хочу заверить вас, что на уничтожение бойцов Ордена Священного Узла у меня ограничений нет. Можете принять во внимание данное обстоятельство и внести в ваш план соответствующие коррективы.

– Отставить уничтожение! – отрезал я, но спохватился и, мысленно шлепнув себя по губам, тут же поправился: – В смысле, покорнейше благодарю, но все же должен попросить тебя воздержаться от этого. – И пояснил: – Видишь ли, дело в том, что я тоже вынужден соблюдать кое-какие обязательные директивы. И одна из них запрещает мне убивать приоров Ордена и их приближенных. Конечно, многие скажут, что эти люди заслуживают смерти, да я и сам не расстроюсь, если однажды их не станет, но бросать столь дерзкий вызов Командору я сегодня не готов. Не хочу усугублять свое и без того дерьмовое положение. Короче говоря, приор Глеб и его бойцы для меня вроде как тоже неприкасаемые. Даже Ипат. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил дракон. – Невыгодное стечение обстоятельств вынуждает вас пойти на стратегическое милосердие. Не беспокойтесь – будет учтено.

– Очень хотелось бы на это надеяться, – пробормотал я…

Всему свое время, как сказал мудрец Екклесиаст. Банальнейшая, ежели вдуматься, истина, но сегодня я был вынужден в который раз признавать ее правоту. Сколь бы велика ни была моя ненависть к Ипату, дерзко убивать его на глазах стольких собратьев – означало еще пуще разъярить приора Глеба. А ведь он и без того осыплет нас завтра ужасными проклятьями. Такими, что не летай я с драконом по воздуху, земля Соснового Бора начнет гореть у меня под ногами похлеще пороха.

И все-таки усугублять свою грядущую участь смертью, а то и смертями узловиков я решительно отказывался (вчерашняя бойня у Коваши, как хотелось надеяться, была приписана вышедшему из-под контроля мнемотехника дракону, а не мне. Так что с Ипата за нее и спрос). Похищение Жорика во время орденского ритуала и так будет являть собой брошенное Священному Узлу оскорбление. Но все же не объявление войны, которое грозило случиться, пролей я вдобавок при этом кровь рыцарей. Их обиду я еще могу пережить – одной больше, одной меньше, невелика разница. Но спровоцированную мной на самого себя полномасштабную охоту по всем локациям – вряд ли. Отсюда и проистекал мой сегодняшний гуманизм. Или, вернее, «стратегическое милосердие», как назвала его чуждая гуманистическим принципам Марга…

Просто здорово, что мои вчерашние прогнозы оправдались, пусть и делались они мной лишь на основе собственных догадок. Причем можете считать, что повезло не только мне, но и вам. Явись приор Глеб со товарищи и братом Георгием к ЛАЭС не этим утром, а следующим или, того хуже, послезавтрашним, и пришлось бы вам выслушивать мой долгий и скучный рассказ о том, как я часами изнывал от безделья, пролеживая бока на продуваемой всеми ветрами крыше. А так я даже сам не успел толком заскучать, как глядь – узловики уже тут как тут!

Они подступили к станции тремя группами, по десять бойцов каждая; судя по всему, этот рейд рыцари проводили в том же составе, что и вчерашний. Два отряда двигались друг за другом, соблюдая дистанцию, вдоль береговой кромки, а один – прикрывающий – параллельно им, держась сотней шагов западнее. Жорик со скованными за спиной руками находился в головной команде. Разглядеть его лицо не удавалось – мы с драконом засели слишком высоко и далеко. Но, судя по согбенной фигуре, понурой голове и прихрамывающей походке, ночка у Дюймового выдалась бессонная. Вчера, когда его уводили от церкви, он выглядел на фотографиях Марги значительно бодрее и не таким забитым.

В отличие от дважды порадовавшего меня своей предсказуемостью брата Глеба, Ипат повышать мне настроение наотрез отказался. Он не издох вчера у Коваши, как его невезучие напарники. И теперь, живой и на вид вполне здоровый, тоже следовал к станции, шагая одесную приора по прибрежному песку.

Ладно, одержимый ублюдок, позже свидимся и окончательно выясним, кто ты на самом деле: бессмертный герой или просто не в меру скользкий мешок с дерьмом. Не до мести мне сейчас, а жаль. Вдобавок ты мне еще должен спасибо сказать. За то, что сегодня я отвел от тебя гнев обиженного тобой дракона, а иначе за Маргой точно не заржавело бы…

Приблизившись к северной границе станции, отряды противника собрались вместе, после чего принялись осматриваться и совещаться. Притихший в центре крыши «шестнадцатый» был с той точки уже не виден, но я, лежа на краю, затаил дыхание, пригнул голову и еще сильнее припал к кровле. В этот момент лучше полностью воздержаться от наблюдения. Неизвестно, с какой тщательностью узловики изучают местность. Если по пути сюда им удалось засечь на ЛАЭС что-либо подозрительное, они не успокоятся, пока не обшарят взорами каждое потенциальное вражеское укрытие.

Обошлось. Когда спустя пару минут я рискнул высунуться и взглянуть на прибывшую делегацию, она уже топала дальше и почти достигла первого подводящего канала. Очевидно, там приор Глеб и планировал остановиться.

Местечко являлось для узловиков удобным во всех отношениях. Бетонные стенки водозаборного сооружения уходили в море на четыре сотни метров двумя узкими, параллельными стрелами-пирсами, в то время как ширина канала не превышала пятидесяти. Неизвестно, как до Катастрофы, но сегодня течение в нем было неимоверно сильным – забор воды для охлаждения «мутировавших» реакторов шел колоссальными темпами. Дрогни вдруг Жорик и прыгни в воду, она за считаные секунды вынесет его обратно, к началу пирса. Туда же прибьют отступника и морские волны, омывающие канальные ограждения с севера и юга. Иными словами, все, даже море было в это утро против разнесчастного брата Георгия.

Осмотрев береговые укрытия и, видимо, оставшись ими довольным, брат Глеб поручил половине бойцов рассредоточиться на берегу и приглядывать за подступами к каналу. Остальные, включая Ипата и Жорика, отправились вместе с приором на конец пирса. Там им предстояло заняться самой ответственной частью ритуала – вызовом из морской пучины Императора гидроботов.

Тонкости этой процедуры Орден всегда хранил в тайне. Что давало его врагам лишний повод утверждать, будто Командор опасается, как бы завладевшие его секретом ученые не доказали существование других технокракенов, синхронно выгнав их из воды сразу во всех локациях. Так оно на самом деле или нет, было доподлинно известно лишь Хантеру и его приближенным. Но в любом случае таинство призыва одного из самых могучих монстров Пятизонья являлось стратегически важной технологией. И Священный Узел имел полное право ни с кем ею не делиться.

Одну лишь ее деталь не могли скрыть узловики: чтобы подманить Императора, требовались усилия как минимум десяти сталкеров. И часть из них непременно должна была являться метаморфами – специалистами по изменению молекулярной структуры предметов. Водрузить перед собой и товарищами щит из окаменелого до кристаллического состояния воздуха или превратить землю под ногами врага в жидкую трясину – одни из множества боевых способностей этих по-своему талантливых личностей.

Что за фокусы проделывали с морской водой метаморфы приора Глеба и чем помогали им маячившие на подхвате энергики, я вряд ли определил бы, даже стоя у них за спинами, а со своей нынешней «колокольни» не мог сделать этого и подавно. Мне были видны лишь последствия их коллективного десятиминутного труда. Весьма энергоемкого, надо отметить. Когда компания будораживших море сталкеров отступила от края пирса, все они утирали с лиц пот и тяжело дышали, словно пересекшие финишную прямую бегуны.

Между тем в радиусе полукилометра от входа в канал волны Финского залива окрасились рубиновым цветом и натуральным образом закипели. Я мог оценить это зрелище сверху во всей его своеобразной, прямо-таки инфернальной красе и поневоле им восхитился. Миллионы вырывающихся из глубины, лопающихся пузырей были величиной с яблоко, а бурлящая вода фосфоресцировала багрянцем так, будто под ней текли негасимые потоки лавы.

Только это была вовсе не лава, поскольку над взбудораженным непонятной стихией морем не поднялось ни единого облачка пара. Я засомневался, не повредит ли аномальная вода охладители реакторов. Но, несмотря на, казалось бы, стремительное течение, в канале она моментально становилась прежней, как будто на входе в него стоял невидимый фильтр. Морская граница зоны водных метаморфоз тоже была отчетливой – так, словно они происходили внутри гигантской прозрачной чаши, а не в открытом море.

Его кипение продолжалось около четверти часа. За это время волнение в заливе заметно усилилось, хотя ветер по-прежнему дул слабый и ничто не предвещало шторм. Тем не менее волны, что били сейчас в пирсы и обрушивались на берег, выглядели довольно внушительно и грозно. А те из них, которые имели багровый цвет и пузырились, были вдвойне зловещими – прям бери и рисуй с них иллюстрации к библейскому Апокалипсису.

И запах со стороны моря исходил довольно странный. Не похожий ни на один из известных мне запахов, он не вызывал отвращения и все равно пробуждал во мне чувство тревоги. И это здесь, в полукилометре от кромки прибоя! Нетрудно догадаться, какому испытанию подвергалась в эти минуты психика Жорика, который и без того был охвачен полнейшей безнадегой.

А затем вдали над бушующим морем выросла и вновь осела блестящая черная гора. Ее тоже можно было бы принять за крупную волну, вот только двигалась она, сильно выбиваясь из общего ритма, с каким катились к берегу пенистые валы. Да и цвет ее заметно контрастировал с красными водами, на фоне которых она возникла и сразу пропала.

Пропала, правда, ненадолго. Следующее появление черной громадины состоялось спустя пять секунд, и произошло оно уже на сотню метров ближе к оконечности пирса, на которой к этому времени из полутора десятков человек остался лишь один, тогда как остальные со всех ног дружно бежали к берегу.

Впрочем, вряд ли стоящий на оконечности четырехсотметровой бетонной стрелы человек был храбрецом. Обдаваемый рубиновыми брызгами Жорик глядел на запад, но вид у него при этом был отнюдь не героический. Вжатая в плечи голова, ходящие ходуном руки, полусогнутые колени и нервозное дерганье выдавали, что отступнику тоже хочется припустить наутек, вдогонку за бывшими братьями. Но обещанная ему в случае малодушия жестокая кара не позволяла Дюймовому ослушаться приказа приора Глеба.

Бедолага сталкер угодил между Сциллой и Харибдой и, похоже, не мог окончательно решить, какую участь себе избрать. Не удивлюсь, если оставшиеся на берегу узловики уже заключили между собой пари насчет того, что в итоге возобладает над братом Георгием: паника или верность долгу. И в некотором смысле это была действительно азартная игра, подтасовать результат которой не смог бы никто. Глядя на судорожные метания отступника, совершенно нельзя было предугадать, как он поступит. Так что наверняка соотношение ставок у спорщиков держалось сейчас в пропорции один к одному.

Любопытно, рискнул бы кто-нибудь из них сделать ставку на столь маловероятную ситуацию, как вмешательство в грядущее действо третьей силы? Пусть даже не на ее победу, а всего лишь на участие? Найдется среди узловиков такой провидец или нет, но этот счастливчик гарантированно оказался бы сегодня в выигрыше.

Возможно, впервые за всю историю Ордена в Пятизонье отыскался наглец, осмелившийся сорвать эту рыцарскую церемонию. Причем сорвать сознательно, отдавая полный отчет в своей несусветной дерзости. Едва Жорик оказался на краю пирса в полном одиночестве, как наступил мой черед вступать в игру. Махнув рукой неотрывно следящей за мной Марге, я дал ей понять, что настала пора действовать, и чем решительнее, тем лучше. Пока одни узловики неотрывно таращатся на приближающегося технокракена, а другие несутся во всю прыть с пирса, мы с «шестнадцатым» провернем свой «финт ушами», оставив ни с чем и Сциллу и Харибду.

Развернув винты, дракон воспарил над крышей станции, завис ненадолго у края, дождавшись, пока я влезу в свое «пилотское кресло», после чего задрал хвост, нацелился на канальные ворота и по крутой дугообразной траектории пошел на снижение. За два наших предыдущих коротких полета я успел немного обвыкнуться с неподконтрольными мне виражами новой «Пустельги», и все равно, до полного привыкания к ним мне было еще далеко.

Шесть лет – шесть долгих лет! – я не испытывал ничего подобного. И хоть при моей теперешней сноровке не приходилось жаловаться на вестибулярный аппарат, от лихого драконьего полета у меня моментально захватило дух, а к горлу подкатила тошнота. Конечно, имелась в этом и изрядная доля ностальгии, но момент предаваться ей был откровенно не подходящий. В отличие от приора и прочих «церемониймейстеров», мы неслись сейчас не от Императора гидроботов, а навстречу ему. Что придавало нашему и без того головокружительному полету еще большую остроту ощущений.

Пока я подзывал дракона и усаживался в кресло, море у станции прекратило кипеть и багроветь, но вызванный узловиками рукотворный шторм не унимался. Жорик так и стоял, съежившись от страха и вздрагивая при каждом ударе волн в бетонное ограждение. «Пустельга» шла в крутом вираже, и мир у меня перед глазами был развернут так, что водная поверхность не лежала подо мной, а стояла слева высоченной наклонной стеной. И все же, несмотря на это, я сумел разглядеть, как очередное явление черной горы произошло всего в сотне метров от входа в канал. Но меня страшила не покрытая уродливыми наростами и шипами спина технокракена, а его длинные стальные щупальца. Вытянув их под водой на всю длину, он вот-вот сможет достать отступника, так что нам нельзя было мешкать ни мгновения.

«Шестнадцатый» нарочно пронесся как можно ниже над головами узловиков, чтобы те грохнулись в испуге наземь и не расстреляли нас в небе на подлете. Шутка удалась. Рев шторма заглушил свист винтов низколетящего дракона, и он, нарисовавшись откуда ни возьмись, произвел на бойцов приора Глеба должное впечатление. Опустись Марга на полметра ниже, я точно зацепил бы кроссовками шлемы некоторых из них.

Впрочем, враги и без моих оплеух бросились врассыпную и попадали ниц. При этом каждый, наверное, успел мысленно распрощаться с жизнью, а затем несказанно удивиться, что все обошлось. И благодарили рыцари за это, естественно, Всевышнего, но никак не меня – своего подлинного спасителя, чьему милосердию они были обязаны слагать хвалебные песни отныне и до конца своих дней.

А вот для нас с Жориком все самое страшное было еще впереди, и Божья помощь нам очень даже не помешала бы. Благодаря тому, что «Пустельга» заходила на цель без моего участия, у меня имелась возможность глядеть по сторонам. И то, на что я таращился сейчас во все глаза, вряд ли позволило бы мне сохранить хладнокровие, управляй я вертолетом, как прежде. Прямо по курсу у нас вырастала черная, шевелящаяся стена, с которой низвергались потоки воды. И чем выше она поднималась, тем ничтожнее казались омывающие ее волны, пирс и торчащий у него на краю остолбеневший от ужаса человек.

Наткнись я в одном из своих прежних боевых вылетов на подобную преграду, перво-наперво, не раздумывая, отвернул бы от нее, а уже потом выяснял, с чем мне пришлось иметь дело. У дракона нервишки были явно покрепче. Даже исполняя не приказ, а всего лишь просьбу, Марга полагала, что риск, которому она себя подвергает, вполне приемлем и у нас нет повода идти на попятную.

По идее, это должно было меня утешить. Расчетливая Железная Леди не сунулась бы в пекло, отсутствуй у нее реальный шанс оттуда выбраться. Вот только никакого спокойствия не было в помине. Чем ближе подлетали мы к нашей цели, тем сильнее укреплялся я в мысли, что задуманный мной спасательный план был заведомо обречен на провал. Но ни я, ни Марга так и не сумели понять эту, казалось бы, очевидную истину.

Щупальца, щупальца, куда ни плюнь – одни сплошные шевелящиеся щупальца… Толстые, как трубы нефтепровода, имеющие в длину более тридцати метров, эти стальные отростки способны в считаные секунды затопить катер и за пару минут прорвать здоровенную дыру в обшивке военного корабля. Вместо присосок на щупальцах технокракена – сотни крючьев, коротких и загнутых, будто серпы. И если он опутает своей конечностью, к примеру, бетонный столб, а потом стиснет его, то тот моментально обратится в крошево. Наличествуют у Императора и другие отростки – потоньше и без шипов, – но среди чудовищных «орудий главного калибра» они меркнут и кажутся безобидными – все равно что лобзики рядом с зубастыми двуручными пилами.

Пасть растопырившего щупальца монстра нам не видна. Возможно, она скрыта под водой, как гласят легенды, а возможно, ее и вовсе нет, ибо к чему вообще технокракену рот? Согласно другим, более правдоподобным слухам, он питается от собственного ядерного реактора, поскольку являет собой бывшую подводную лодку – экспериментальную высокоскоростную модель, существовавшую на момент Катастрофы лишь в виде прототипа. Как прежде выглядела эта субмарина, никто в Пятизонье понятия не имеет, но явно не такой уродиной, какой «изделие № 744» описано в современных армейских инструкциях.

Многие сталкеры бахвалились, что им доводилось повидать Императора, но никто по сей день не ведает, как он выглядит целиком. Гигантский клубок щупалец; приплюснутая, будто мыльница, макушка продолговатого черепа; спина, напоминающая по форме вершину горного хребта, и хвостовой плавник, похожий на оперение крылатой ракеты, – вот и все, что высовывает из воды технокракен. Всем известно, что он огромен, но насколько в действительности, боится предположить даже всезнающий Мерлин.

Впрочем, в данный момент меня волновала лишь морда водоплавающего исполина, и ничего кроме нее, ведь исключительно благодаря морде он завоевал свою одиозную репутацию. Которая, готов поспорить, ничуть не пострадает, даже если вдруг наш Левиафан растеряет половину своих щупалец.

Как бы крепко ни стискивал я зубы, стараясь удержать стремящийся наружу крик ужаса, он все равно вырвался у меня из глотки, словно ветер из лопнувшего пополам паруса. Да и кто из смертных сохранил бы на моем месте невозмутимость, когда рядом с ним творилось такое? На каком кругу Ада грешников поджидает подобный мучитель, я не знал, да и знать не хотел. Но если уже на первом, мне следовало срочно начать искупать свои смертные грехи, дабы застраховаться от экскурсии в самые дебри Преисподней.

Марга отнеслась к моему, мягко говоря, не слишком героическому поведению с пониманием – то есть деликатно промолчала. А может, что и сказала по этому поводу – не знаю. За грохотом волн, свистом вертолетных винтов и леденящим душу скрежетом стальных щупалец я и свой-то вопль едва различал, не говоря уж о прочих доносящихся до меня звуках. Полагаю, Дюймовый в эту минуту вопил ничуть не тише. Но я не только его не слышал, но и, к моему великому стыду, вообще позабыл от страха, зачем мы сюда явились.

Хорошо хоть драконья память не была подвержена таким досадным провалам и предательским эмоциям. Пока я, глядя на вздыбившуюся вблизи шипастую гору, трясся и орал благим матом, «шестнадцатый» упорно шел к цели. И, уворачиваясь от щупалец, демонстрировал такие чудеса автопилотажа, какие никогда не исполнил бы под моим командованием.

Только теперь я окончательно сообразил, какие преимущества мутировавшей «Пустельге» дает ее гибкий хвост. Благодаря ему маневренность вертолета с двумя соосными винтами возросла на порядок. Один взмах утяжеленного крюком хвоста, и контролируемая драконом сила инерции мгновенно разворачивала его в нужную сторону на какой угодно угол. Раньше от таких стремительных выкрутасов я махом потерял бы управление, после чего непременно во что-нибудь врезался бы и уронил машину на землю. Ну так то раньше! А сегодня «Пустельга» могла вращаться в полете относительно вертикальной оси со скоростью жонглерской булавы. И при этом удерживала равновесие, на какое, подозреваю, конструкторы этой техники и близко не рассчитывали.

Исполнив в воздухе череду головокружительных петель, дракон увернулся от растопыренных щупалец и спикировал на оконечность пирса, буквально на голову Жорику. Перед глазами у меня все мельтешило и плыло, поэтому момент похищения отступника с эшафота я проморгал. И лишь когда вой винтов стал усиленно нарастать, а сам вертолет вновь пошел на взлет, я понял, что, кажется, мы своего добились. Или же безнадежно опоздали, и теперь самое время проваливать отсюда, пока нас не постигла участь, аналогичная Жориковой. Иными словами, что бы тут ни произошло, наше участие в этом спектакле подошло к концу, и мы удалялись со сцены.

И, хвала Марге, не с пустыми руками… или, точнее, лапами! На сей раз перед ней стояла куда более сложная задача, нежели вылавливание из реки человека. Но дракон и здесь не ударил мордой в грязь, сцапав брата Георгия с той же впечатляющей сноровкой.

Оглянувшись, я заметил, как Жорик отчаянно вырывается из драконьих когтей, решив, по-видимому, что это технокракен дотянулся до него одной из своих конечностей. Впрочем, вряд ли Дюймовый обрадуется, когда поймет, что заблуждается. Как пить дать решит, что стальная «валькирия» и меня где-то по дороге сцапала и прихватила с собой. Ладно, лишь бы он от страха при этом не умер. В такое суматошное и насыщенное адреналином утро подобная трагедия могла легко постигнуть не только Жорика, но и меня.

А теперь – прочь отсюда! Технокракен не умеет летать, и стоит «шестнадцатому» сделать один стремительный рывок, как все сегодняшние ужасы останутся далеко позади. Сожмутся в точку и исчезнут за горизонтом. Несколько секунд, и можно будет с чистой совестью улюлюкать от радости и горланить победные песни…

Однако как же все-таки долго тянется время!

Дракон вновь берется отчаянно маневрировать, и мы с Жориком мотаемся у него в лапах так, будто монстр нарочно решил взболтать наши внутренности. Трижды вертолет со скрежетом врезается во врага бортами, дважды винты задевают за щупальца и высекают из них тучи искр, а однажды эта шипастая дрянь проносится прямо у меня под ногами, едва не задев подошвы кроссовок. Давно доказано, что повредить закаленные в Узле броню и винты летающего биомеха довольно проблематично. Но ведь, как гласит поговорка, против лома нет приема, если нет другого лома, а технокракен бывает в обители Атомного Демона намного чаще любого дракона.

«Шестнадцатый» стойко претерпел все удары, и вот я замечаю, как за сонмом колышущихся щупалец становятся видны торчащие из воды макушка и спина чудовищной твари. Мы облетаем ее по дуге с юга, как и намеревались, выставляя Императора в качестве щита между нами и пушками узловиков. Уже не всякая его конечность может до нас дотянуться, и с каждой секундой шансы на это у него тают.

Врешь, проклятая железная каракатица-переросток, тебе нас не взять! Уплывай обратно в свой Узел несолоно хлебавши или, если хочешь, стребуй компенсацию за ложный вызов у тех, кто выманил тебя к берегу. А нас оставь в покое, ибо я, Жорик и Марга тебе не по зубам!..

Я набрал в грудь воздуха, чтобы испустить победоносный клич, но в этот миг из дебрей толстых щупалец выскочил гораздо более тонкий, похожий на плеть отросток. Будучи толщиной всего с фонарный столб и не имея шипов, он оказался почти в два раза длиннее своих более грозных собратьев и на порядок проворнее их. Хлестанув по драконьему хвосту, коварная конечность обернулась вокруг него в несколько оборотов и потащила «Пустельгу» обратно, в колючий ад, из которого мы только что чудом вырвались.

Не придав поначалу значения этим мелким щупальцам, после такой убедительной демонстрации я был вынужден резко изменить свое мнение об их боеспособности. Как, очевидно, и угодивший в капкан дракон. Его турбина взвыла на пределе мощности, а хвост яростно заходил из стороны в сторону – все указывало на то, что сдаваться без борьбы Марга не собиралась.

Она решила взлететь как можно выше, дабы вновь не очутиться в зоне досягаемости главной ударной силы монстра, и попыталась стряхнуть с себя его цепкую плеть. Первое у «шестнадцатого» практически получилось. Тонкий отросток был значительно слабее остальных конечностей Императора. Дракону не удалось вытянуть привязь как струну, но наше снижение существенно замедлилось. А вот избавиться от нее, трепыхаясь, оказалось невозможно. Даже не имея крючьев, щупальце вцепилось в вертолетный хвост так основательно, что держало его мертвой хваткой, несмотря на все драконьи старания.

– Лазер!!! – истошно заорал я, выпуская из груди тот самый воздух, что изначально был приготовлен для триумфального вопля. – Чего медлишь: жги эту дрянь лазером!

Ни пулемет, ни ракеты «Пустельги» до конечности технокракена не дотянулись бы. Турель же лазерной пушки позволяла ей разворачиваться на сто восемьдесят градусов и стрелять назад. Мы могли бы отделаться от приставучего чудовища за считаные секунды, но нашу проблему усугубляло одно немаловажное для Марги обстоятельство.

– Операция невозможна! – отозвалась Железная Леди столь же железным, усиленным почти до грохота голосом. – Применение оружия в отношении неприкасаемого биомеха запрещено на директивном уровне! Ваша безопасность может быть соблюдена лишь при строгом регламентировании защитных действий!

– Хорошенькая защита! – вскипел я, ерзая в раскачивающемся, как поповское кадило, кресле. – Какой такой, на хрен, регламент?! Ведь это не мы касаемся неприкасаемого, а он – нас! К тому же твой лазер – не оружие, а инструмент инженерной поддержки, о чем ты и без меня прекрасно знаешь! Подумаешь, чуть-чуть подрежем Императору один из его коготков! Да он этого даже не почувствует!

– Операция невозможна! – упрямо талдычила свое Марга. Ладно, хоть бороться не прекращала, что, правда, больше напоминало не борьбу, а судорожное барахтанье утопающего. – Применение оружия в сложившейся ситуации строго запрещено!..

– Вот напасть! – в сердцах воскликнул я, готовый от безысходности рвать на себе волосы. Турбина «Пустельги» свистела, как проклятая, винты рубили воздух изо всей мочи, хвост мотался на привязи без остановки, но все было тщетно – шипастый ад продолжал неумолимо приближаться. – Да пропади пропадом все твои директивы!..

– Операция невозможна! У вас нет прав на удаление моих директив!..

Я издал протяжный, нечленораздельный звук – нечто среднее между злобным рычанием и тоскливым воем – и открыл было рот, намереваясь разразиться потоками брани, но в последний момент передумал. После чего, чуть помедлив, озадачил Железную Леди очередным вопросом:

– Эй, а что будет, если я нападу на неприкасаемого? Ты меня убьешь?

– Это нецелесообразно, – невозмутимо ответила Марга. Так, словно она не вырывалась сейчас из смертельной вражьей хватки, а давала мне дежурную предполетную консультацию. – Я обязана вас защищать. Я обязана также защищать любого неприкасаемого биомеха. Я воспользуюсь компромиссным решением: как можно быстрее разведу вас и вашего врага на расстояние, исключающее любую вероятность нанесения вами друг другу каких-либо повреждений.

– Отлично! – оживился я. – Спасибо: именно это мне и хотелось от тебя услышать! Что ж, в таком случае приготовься нас разнять! Сейчас я задам твоему Императору трепку!

И, подтянув ноги, взобрался на кресло. А затем, стараясь не глядеть вниз, оттолкнулся здоровой ногой и перепрыгнул на держащую Жорика, заднюю пару драконьих конечностей. Дабы не причинить боль сломанной лодыжке, я сначала крепко обхватил лапу монстра руками и лишь потом нашарил кроссовками худо-бедно надежную точку опоры – один из когтей. На словах это, конечно, кажется не так уж сложно. Но на деле, с учетом высоты и болтанки, какую мы испытывали, даже эта примитивная акробатика заставила меня изрядно понервничать. И потому пришлось весьма кстати, что на бронированной чешуе «шестнадцатого» хватало неровностей, за которые можно было уцепиться пальцами без опаски, что они соскользнут.

– …надий…ерьич?! – донесся до меня сквозь шум удивленный возглас Жорика. Он находился в сознании и, болтаясь в когтях, подобно тому, как вчера болтался в них я, глядел на меня вытаращенными от изумления глазами. Наверняка он был убежден, что перед ним – галлюцинация. Поймавший его дракон еще мог быть настоящим. Но висящий под брюхом у чудовища Мангуст явно казался Дюймовому горячечным бредом его помутившегося от ужаса рассудка. И тем не менее во взоре сталкера из-под пелены страха просвечивала надежда. Действительно, на что еще уповать обреченному на смерть отступнику, как не на блаженное безумие, способное оградить его разум от жестокой реальности?

Некогда было объяснять брату Георгию, что он еще не окончательно сошел с ума. Да и разве поверил бы он на слово собственной галлюцинации? Развернувшись лицом к технокракену, я ухватился покрепче и вытащил из кобуры револьвер. До опутавшего «шестнадцатого» щупальца было почти пять метров. А до остальных, к которым оно нас тянуло – и которые, в свою очередь, яростно тянулись к нам! – в два раза дальше, но это расстояние быстро сокращалось. Дракону оставалось трепыхаться не больше минуты, и было совершенно очевидно, что ему не вырваться из этого капкана своими силами.

Однако для чего, спрашивается, существуют на свете друзья? Или скажете, что у биомехов их нет и не может быть в принципе? Ошибаетесь: у этого дракона один такой друг теперь имелся. И, в отличие от него, не питал ни малейшего почтения к неприкасаемым особям здешней технофауны.

Обняв обеими руками драконью лапу, я таким образом освободил их и встал в относительно устойчивую позицию. После чего направил «кольт» на щупальце и взвел курок. Можно было, конечно, попросить Маргу поумерить пыл, но я и так достаточно уверенно держал цель на мушке. К тому же метания биомеха, напротив, приходились мне очень кстати. Даже если пули не отстрелят привязь, а лишь надорвут ее, пара-тройка хороших ударов хвостом непременно довершит начатую мной работу.

Старушка «анаконда» не подвела. Марга – тоже. Перфорация, которую я проделал пятью точными выстрелами перед первым витком щупальца, не выдержала такой нагрузки и лопнула, едва его пробила последняя пуля. Купированный на полдюжины метров отросток тут же, извиваясь, улетел вниз. А получивший свободу дракон рванулся ввысь во всю мощь, какую он на данный момент развил.

Просто здорово, что при этом, больше похожем на катапультирование старте я держался за лапу с передней стороны, а не наоборот. Ураганное ускорение чуть ли не до реберного хруста вжало меня в опору, но не сбросило с нее, что непременно случилось бы, смотри я сейчас вперед, а не назад.

И пусть дышать при такой перегрузке было трудно, я все равно не мог не заорать от переизбытка чувств, что нахлынули на меня при виде стремительно удаляющегося технокракена. А также берега, на котором маячили не отважившиеся стрелять в нас узловики. Наш план едва не пошел коту… или, точнее, технокракену под хвост, но мы выкрутились! Выкрутились и оставили приора Глеба, Ипата и их кодлу недоуменно чесать затылки и гадать, что за, мать ее, свистопляска здесь происходила.

Узнают, конечно, ведь наверняка кто-нибудь из рыцарей протоколировал церемонию на видео и успел заснять с берега наше беззастенчивое хулиганство. Вот только случится это тогда, когда ни нас, ни Жорика поблизости уже не будет, и стрелять узловикам придется разве что в небо. Тоже от переизбытка чувств, правда, далеко не таких радостных, как мои.

Оторвавшись от Императора, Марга, как и было задумано, сразу понизила уровень полета так, чтобы гигант продолжал прикрывать нас своей тушей от пуль. Лишенная эмоций, а потому мыслящая во сто крат трезвее меня, Железная Леди четко следовала своему предписанию, разводя нас с технокракеном по разным углам ринга. Дабы, как накануне она выразилась, мы с «неприкасаемым» не могли наносить друг другу повреждений. Звучало, конечно, смешно, особенно с учетом разницы наших весовых категорий и количества боеспособных конечностей. Но так или иначе, а разок врезать громиле я все-таки успел. И был собой весьма горд, что бы там ни думала по этому поводу Марга.

А она тем временем уносила нас с Жориком все дальше и дальше и повернула к берегу лишь тогда, когда я начал ощущать первые признаки усиления гравитации. Но нет, преодолевать Барьер мне было еще рано. Пять лет назад я поклялся себе, что сделаю это лишь после того, как избавлюсь от алмазного паразита. И вот теперь я с боем выбил на это у судьбы еще одну попытку. Так что, если бывшие собратья не отшибли Дюймовому память, а дракон составит нам компанию хотя бы до завтра, мы добудем Грааль праведников в течение ближайших часов.

Или даже часа – все зависело от того, как скоро брат Георгий оклемается от пережитого ужаса и вновь сможет безошибочно ориентироваться на местности…

Глава 16

– Это здесь! – уверенно заключил Жорик после того, как спустя полтора часа «шестнадцатый» опустил нас на землю в сотне метров от Андерсенграда. – Так, по крайней мере, мне сказал сектант Гефер. И я ему верю, ведь он поклялся в правдивости своих слов именем Господа. А для праведника, сами знаете, подобная клятва священна. Священнее даже, чем… э-э-э… – Дюймовый наморщил лоб, подбирая нужное сравнение, но оно так и не пришло ему в голову, обработанную кулаками бывших собратьев. – Ну, в общем, вы понимаете, о чем я говорю.

– И когда ж ты, юноша, расстанешься наконец со своей патологической наивностью? – Я покачал головой и помассировал затекшую в полете больную ногу. – Неужто никогда не слышал о такой банальной истине, как ложь во спасение? Твой Гефер под дулом «страйка» в чем бы угодно не моргнув поклялся. И при этом остался бы чистым пред Богом, потому что врал, спасая собственную шкуру. А это, как ни крути, вполне простительный грех… Кстати, как тебя угораздило познакомиться с этим праведником? Кто он такой, мне тут добрые люди уже на ухо шепнули. Но вот с какого боку к его исчезновению причастен ты и почему о твоей тайне не ведает Ипат, я, признаться, теряюсь в догадках…

Высадив нас, дракон заглушил турбину, сложил винты и, будто огромная ящерица, уполз в ближайший овраг. Туда, где «шестнадцатому» было проще всего спрятаться и, дожидаясь нашего возвращения, не попасться на глаза сталкерам, которые могли прибыть сейчас в Сосновый Бор. Обнаружить нашего винтокрылого товарища они могли лишь в том случае, если, покинув «тамбур», уйдут отсюда ненароком по той же траншее, в какой притаился биомех. Учитывая, что от Андерсенграда отходило не менее сорока подобных рвов, шанс нарваться на дракона у новоприбывших бродяг был невелик. Разве только они окажутся хроническими неудачниками наподобие Жорика… Но тут, как говорится, на все воля Фортуны. Зона всегда была сродни русской рулетке, и раз уж вы сели играть, будьте добры, крутите барабан и спускайте курок.

В общем, не прошло и полутора суток, как мы с компаньоном снова стояли там, откуда стартовал каскад наших злоключений в Сосновом Бору. Возвратились, так сказать, на исходную. Само собой, что мы приперлись в Андерсенград не просто так, а по наводке Жорика. После предпринятой мной в одиночку охоты за Граалем, завершившейся для меня сокрушительным фиаско и сломанной ногой, пришлось опять вручить все карты в руки инициатору этой авантюры и покорно следовать его указаниям.

Я по-прежнему не доверял брату Георгию. И считал, что он, еще толком не очухавшись, привел меня сюда лишь затем, чтобы освежить себе память и начать поиски Грааля с точки отсчета. Жорик, в свою очередь, не доверял дракону и откровенно его побаивался. Но поскольку даже я – человек, который знал этого биомеха, образно говоря, с его промасленных заводских «пеленок», – ныне вздрагивал при любом его резком движении, то и драконобоязнь Дюймового была совершенно естественной реакцией.

Доверял ли нам «шестнадцатый», неведомо, но страх перед нами он точно не испытывал. И я ни на миг не забывал, что наша дружба с драконом есть результат его программного сбоя, являющего собой, вероятно, негативный побочный эффект общения с мнемотехником. Как скоро хозяева Марги устранят поломку? И, главное, успеем ли мы понять, когда это произойдет, прежде чем избавленный от неподобающих мыслей биомех оторвет нам головы? Я надеялся, что, пока Узел не призовет его к себе для «мозговой перезагрузки», наш с Жориком спаситель не причинит нам вреда.

Хотя, конечно, все мои прогнозы писались на воде вилами, и риск, которому мы себя подвергали, был весьма велик. Как, впрочем, была велика и оказанная нам драконом помощь. Так что одно сполна искупалось другим. Мы остались в живых и продолжали поиски Грааля лишь благодаря самоотверженности «шестнадцатого», и он, при всем нашем к нему недоверии, заслужил и наше уважение. Причем немалое…

– …Я не люблю вспоминать эту историю, – признался Жорик, когда мы с ним, оставив биомеха в овраге, двинули к Андерсенграду. – Но раз вы настаиваете… Погодите-ка: а откуда вы сами-то узнали про Гефера? Ведь я вроде бы никогда при вас о нем не упоминал!

– Болтать меньше надо, когда в кому впадаешь, – ответил я, после чего справедливости ради все же поправился: – Не сказать, конечно, что ты бредил без умолку, но несколько важных слов все же проронил. Вернее, их было три: Грааль, крест и Гефер. Сам понимаешь, что последнее слово меня очень заинтриговало. Особенно после того, как схватившие тебя праведники и папаша этого самого Гефера так бурно отреагировали на твой бред.

– Во-о-он оно, значит, как! – протянул компаньон. – А я что, и про крест заикался? Вот дурак!

– Заикался, – подтвердил я. И, заметив, как при упоминании этого, казалось бы, самого малозначительного из трех вышеупомянутых слов Жорика охватило волнение, поинтересовался в ответ: – А в чем дело? Почему именно крест, а не Гефер тебя вдруг так обеспокоил?

– Потерпите еще немного, Геннадий Валерьич, – попросил Жорик. – Скоро сами все узнаете, я вам обещаю… А с Гефером у нас не слишком красивая история получилась. Пару месяцев назад все это произошло. Мы тогда с братом Ипатом и его командой в Чернобыле торчали, выжидали удачный момент, чтобы в Казантип вернуться. В тот день у тамошнего «тамбура» шибко неспокойно было, наверное, еще хуже, чем позавчера у московского. Сидели мы, можно сказать, без дела, от скуки маялись, вот я и решил до ближайших развалин тихонько прошвырнуться, посмотреть, нельзя ли там чем-нибудь поживиться. За два дня до этого как раз пульсация случилась, ну я и подумал, что бродяги в округе еще не все добро успели собрать, а значит, наверняка и на нашу долю что-нибудь осталось. Ипат не возражал и отпустил меня на полчаса – чем черт не шутит, а вдруг мне и впрямь повезет?.. Короче, в тех руинах мы с Гефером и столкнулись. Прямо нос к носу. Этот сопляк тоже к «тамбуру» подбирался, но нас не заметил. А когда я на него из-за угла случайно налетел, он хотел было удрать, но споткнулся и упал. Ну а я не будь дураком мигом накинулся на него и ствол ко лбу приставил. Смотрю: доспехи у пленника сектантские, и потому хочешь не хочешь, а придется его грохнуть. Так, мол, и так, говорю, извини, пацан, пускай у тебя еще молоко на губах не обсохло, но раз ты не на нашей стороне, значит, и разговор у нас с тобой будет короткий. А он вдруг взял и заплакал. Жалобно, прямо как девчонка. И о пощаде начал молить. «Не стреляйте, – говорит, – пожалуйста! Ради всего святого, отпустите! А я, Христом Богом клянусь, вам такую тайну открою, что вы потом меня век за это благодарить будете!» Представляете себе картину: распустивший нюни праведник?.. Вот и я малость растерялся и вместо того, чтобы пристрелить засранца, решил его сначала выслушать…

– Занятно. Что ж, теперь понимаю, как тебе удалось завладеть этим секретом в обход Ипата, – пробурчал я, однако в искренности Дюймового не усомнился. Судя по его неохотному тону, компаньон действительно не горел желанием вспоминать эту историю, и я был почти уверен, что знаю, чем она закончится. Но удостовериться в своей правоте все-таки не преминул. – И что же случилось потом? Пацан раскрыл тебе душу в обмен на пощаду, а ты не сдержал данное ему слово?

– Я бы его сдержал, Богом клянусь! – вспыхнул явно задетый за живое Жорик. – Просто этот Гефер… он сам виноват в том, что мне пришлось в него стрелять! Даже не знаю, что на него вдруг нашло: то ли он вдруг испугался и пожалел, что выдал мне тайник с Граалем, то ли просто не поверил моему обещанию – кто теперь разберет? Я всего на миг отвернулся, а праведник схватил камень и ка-а-ак заедет им мне по голове! Благо, по шлему попал, а не по лицу, так что я лишь назад отлетел. Оружие не выронил и на ноги почти сразу вскочил, но поздно. Гляжу – а Гефер уже к «тамбуру» со всех ног чешет. И ведь добежал бы, точно вам говорю! Вся нечисть в эту минуту куда-то на другую сторону вихря дружно шарахнулась. Но до него праведнику было еще далеко, а «шторм» вот он – у меня в руках и на боевом взводе стоит… Вам когда-нибудь приходилось убивать в спину?

– Ты бы еще, друг сердешный, спросил бродячего кота о том, ловил ли он воробьев! Да я, почитай, у каждого второго из тех, кого мне здесь довелось прикончить, лица не видел! – кисло усмехнулся я, припомнив ненароком и коварно убиенного мной пять лет назад аспиранта-шантажиста Кукуева, и вчерашнего дозорного сектанта, чей труп, видимо, все еще лежал на крыше церкви.

– А я вот до Гефера еще ни с кем так подло не поступал, – сказал Дюймовый. – И до сих пор не могу забыть, как он тогда упал. Молча, даже не вскрикнул. Лишь руками взмахнул, и все. Бежал – был еще жив и надеялся, что выживет. А через мгновение – бац! – лежит, и уже мертвый. Он, наверное, даже боль почувствовать не успел… Глупая смерть.

– Вполне обычная для здешних мест. Причем далеко не самая плохая, – заметил я в утешение помрачневшему компаньону. – Можно сказать, что Гефер еще счастливо отделался. Нарвись он тогда впопыхах у «тамбура» на бота или химеру, те его гораздо худшим способом умертвили бы… Ладно, давай забудем про пацана. Это его родной отец за собой в Зону притащил, вот пусть он теперь локти и кусает… Итак, завладел ты Геферовым секретом, вернулся к Ипату и что дальше?

– А что Ипат? – пожал плечами Жорик. – Ну да, хотел я ему поначалу обо всем случившемся доложить. Только пока назад шел, подумал: а вдруг Гефер все-таки наврал и никакого тайника там на самом деле нет? И что тогда? Ладно, просто легковерным идиотом обзовут, по шее накостыляют и на этом все. Так ведь и такой позор был мне даром не нужен. Вот я и решил, что лучше сейчас промолчу и тем самым не нарвусь на головомойку. А потом, когда нас в Сосновый Бор отправят, первым делом, как из «тамбура» выйду, проверю, солгал мне сектант или нет. Тем более что тайник, по его словам, расположен всего в сотне метров от вихря. В кресте, который находится на одной из башен.

– Э, да, похоже, Жорик, твой Гефер перед смертью и впрямь тебя круто поимел! – вмиг огорчился я. – Где ты, спрашивается, видел в Андерсенграде кресты? Это ж как-никак детский городок, а не монастырь!

– Вот тут вы, Геннадий Валерьич, не правы! – возразил брат Георгий, и его распухшие от братских побоев губы расплылись в победоносной улыбке. – Есть здесь один крест, и вы, ручаюсь чем угодно, сами не однажды мимо него проходили. Просто он не бросается в глаза, как крест на Неопалимой Купине, и потому его легко не заметить. Но если я вам чуть-чуть намекну, где именно его искать, вы мигом все вспомните… А впрочем, к чему эти дурацкие игры в шарады? Мы ведь и так уже почти пришли…

Замерев ненадолго у низенькой крепостной стены, мы навострили уши, пытаясь расслышать, нет ли за ней кого-нибудь, кто мог бы нам помешать. Проведенная нами воздушная разведка не выявила в этот час окрест вихря ни одного сталкера, но они могли прибыть сюда за те десять минут, пока мы добирались от места посадки до городка.

Не обнаружив ничье присутствие, я и компаньон вошли в ворота Андерсенграда – столь же низенькие и потешные, как и все здешние постройки. Миновав арку, Жорик уверенной походкой направился прямиком к ратуше – той самой башне с часами, чей образ, как вы помните, я использую в качестве путеводного маяка при телепортации в Сосновый Бор.

Я недоверчиво хмыкнул: уж чего-чего, но крестов на этой постройке точно нет. Флюгер, парочка стилизованных под старину фонарей, большие часы со стрелками и бутафорским маятником, балкон – все это есть, а вот кресты… Нет, не припоминаю.

Однако зачем гадать? Не проще ли пройти полсотни шагов и самому в этом убедиться, дабы раз и навсегда отринуть всяческие сомнения.

– Вон он – крест, который нам с вами нужен, – с азартным блеском в глазах изрек Дюймовый, встав под башенным балконом и указав пальцем на часы. Они прекратили свой ход, очевидно, еще в день Катастрофы, но выглядели так, будто все последующие годы за ними продолжал вестись тщательный косметический уход.

Я всмотрелся туда, куда был нацелен перст компаньона. И, разглядев то, что он мне демонстрировал, скептически заметил:

– Вообще-то, это больше напоминает не крест, а цветок с четырьмя лепестками или нож от мясорубки… Ну да бог с тобой: будем считать, что здесь Гефер тебя не обманул. Сектантам и впрямь кресты и распятия могут мерещиться где угодно. Итак, мы нашли условный знак. Что дальше?..

Жорик был прав. Надумай мы поиграть-таки с ним в шарады, возможно, я действительно припомнил бы этот крестообразный узор, украшавший маятник на ратушных часах. Спаянный из медных или бронзовых полос – с земли было не определить, – простенький символ-свастика: расходящиеся в четыре стороны листообразные концы и полая сердцевина – квадрат со вделанной в него вогнутой полусферой. Размах лепестков «цветка» не превышал полуметра, а диаметр центральной части фигуры был величиной с кокосовый орех. Обычное бесхитростное украшение, не несущее в себе абсолютно никакого скрытого смысла…

Хотя, пожалуй, Дьякон мог бы со мной сейчас поспорить. Для него даже любые перекрещенные между собой палки могли стать знамением, а подобная символика – так и вовсе Господней печатью.

– Грааль хранится в кресте – так мне было сказано, – приоткрыл Жорик еще один фрагмент своей страшной тайны. – И, кажется, я уже вижу, где Гефер мог его припрятать… Ваша нога сильно болит? До часов добраться сумеете?

– Постой-ка! – встрепенулся я после того, как хорошенько припомнил тот образ часовой башни, который отложился у меня в памяти еще во время моего первого похода с Мерлином. – Матерь Божья! Провалиться мне на этом месте, если ты, сукин сын, ошибся!.. Что ты сказал? Нога? А, ничего страшного! Эта башенка все же не Эверест – раз надо, я на нее и на трех конечностях взлезу. Но вынимать артефакт, если, конечно, он там, все равно будешь ты. Мне к таким ценным вещам прикасаться крайне противопоказано.

– Да вы, Геннадий Валерьич, только проверьте, а все остальное я сам сделаю, – махнул рукой Жорик, пританцовывая от нетерпения. – Достану, не волнуйтесь. Дело нехитрое – главное, было бы что доставать…

Уверенность моя окрепла после того, как я вспомнил, что пять лет назад узор на часах выглядел определенно иначе. Являясь бесполезной декоративной деталью, их маятник представлял собой лишь часть часового корпуса и был накрепко приделан к стене. Нужный нам металлический символ был припаян поверх него, и раньше в квадратной сердцевине четырехлистника не наблюдалось ничего лишнего. Можно утверждать это совершенно уверенно, поскольку на том месте, где сейчас находилась полусфера, прежде была видна белая корпусная обшивка. Ныне ее заслоняла объявившаяся там невесть откуда круглая деталь. Тоже медная или бронзовая, но явно чужеродная. Даже с земли было заметно, как выгнулись пластинчатые бока квадрата, когда в него втискивали эту не вполне подходящую по размеру штуковину.

Опустив ненужные подробности моего восхождения на башню, стоит лишь заметить, что, будучи здоровым, я проделал бы этот вертикальный путь раза в четыре быстрее, без брани и со спокойным, а не перекошенным от боли лицом. Зато мучения мои были не напрасными. Нам действительно удалось обнаружить искомый тайник сектантов – незамысловатый и в то же время воистину гениальный. И в нем оказалось-таки то, ради чего мы отмахали весь этот проклятый путь и претерпели столько невзгод.

Я подозревал, что, когда военные гнали праведников из Соснового Бора, у последних оставалось крайне мало времени на то, чтобы припрятать свою святыню. Но у меня и в мыслях не было, что они сделали это практически в двух шагах от «тамбура» и даже оставили артефакт на виду! Представляете, как все могло бы у нас сложиться? Ведь не угоди позавчера брат Георгий в посттелепортационную кому, и моя история была бы наполовину короче!

Да ладно, к чему теперь оттаптывать самому себе больную мозоль. На нас обоих и так живого места не осталось, чтобы еще вдобавок терзаться мыслями о том, чего мы были не в состоянии изменить.

Кубок… или, нет, все же лучше назвать его чашей… так вот, эта чаша была засунута в сердцевину узора подставкой внутрь так, что, глядя на него снаружи, мы видели лишь небольшую вогнутую полусферу, и больше ничего. Опознать в ней сосуд было возможно, лишь зная, что конкретно вы ищете. В противном случае ваш взор не задерживался на этом символе, ибо сокрытый в нем артефакт никоим образом не нарушал его примитивной гармонии.

Описывать реальный Грааль праведников будет еще скучнее, нежели ту жестяную фальшивку, которую я украл из-под носа у самого Дьякона. Грубая, помутневшая от времени полулитровая бронзовая посудина с ножкой. И все. Ни гравировки, ни выцарапанных инициалов и прочих опознавательных знаков и отметин. Хотя простых царапин, потертостей и вмятин на ней хоть отбавляй. Да, это был однозначно не спортивный приз, а церковная утварь, которой лет сто пятьдесят, а может, больше. Не будь наш трофей артефактным, можно было бы сдать его Упырю баксов за двадцать. Он хоть и не разбирается в антиквариате, но подобное старье старательно копит. После чего сдает так же за бесценок оптом мафиозным перекупщикам – какой-никакой, а доход.

Что ж, теперь осталось выяснить, оправдает ли этот артефакт наши ожидания. Возложенные на него надежды были столь же велики, как и усилия, затраченные на его розыск.

– Порядок! – доложил я топчущемуся в нетерпении под балконом Жорику. – Грааль на месте. Надеюсь, ты уже придумал, как сюда забраться, поскольку я тебе в этом деле не помощник. Разве что трос могу одолжить да помолиться, чтобы ты шею себе не свернул…

Впрочем, то, что однажды удалось ныне покойному Геферу, в конце концов получилось и у его убийцы. Брат Георгий действовал по принципу «тише едешь – дальше будешь», что при его неуклюжести было оптимальной стратегией для занятий альпинизмом. Мне даже не пришлось давать компаньону советы. Действуя ответственно и старательно – иными словами, не в своем обычном разгильдяйском амплуа, – Жорик, к его чести, не нуждался ни в рекомендациях, ни в понукании.

Однажды, когда верхолаз уже почти достиг цели, ему пришлось поспешно бросать все и ретироваться внутрь башни, а мне – залегать в укрытие у ее подножия. Причиной нашей тревоги стала возникшая неподалеку группа егерей Ковчега. Они вынырнули из «тамбура» и наверняка заметили бы нас, не успей мы затаиться, пока боевики Хистера продирали глаза после гиперпространственного перехода.

К счастью, обошлось: прибыв в Сосновый Бор, эта компания не стала задерживаться в Андерсенграде и сразу убралась куда-то на восток. Что она забыла здесь – в землях, где хозяйничали Орден и вояки, – нас совершенно не волновало. Едва окрест городка снова воцарилось безлюдье, Жорик продолжил выемку артефакта из тайника, а я – оказание компаньону столь нужной ему там, в горних высях, моральной товарищеской поддержки…

Спустя полчаса я и Дюймовый сидели друг напротив друга неподалеку от равнодушного к нашим затеям дракона и с чувством выполненного долга взирали на стоящий между нами артефакт. Прежде чем лететь в Андерсенград, я велел Марге приземлиться на берег Коваши и запасся речной водой, поэтому ничто не мешало нам опробовать целебную силу Грааля прямо здесь. Чем мы и намеревались заняться с минуты на минуту.

А сейчас нам обоим требовалось немного времени, чтобы прийти в себя и обрести душевное равновесие. После всего случившегося с нами сегодня унять нервный мандраж было не так-то просто, если не сказать – невозможно. Но очень уж не хотелось подходить к судьбоносному делу сгоряча, с трясущимися руками и все еще храня в душе осадок из пережитых страхов, злобы и взаимных подозрений.

– Если вы позволите, то я хотел бы быть первым, – с решимостью в голосе заявил Жорик после долгого, усталого молчания. – Можно, конечно, начать и с вас, но мы ведь не знаем, действует ли вообще эта штука. Да и вдруг вы ее сразу прикончите, а я тоже хотел бы свои синяки подлечить и остатки бурной студенческой молодости из печени вывести.

– Не возражаю, – ответил я. – Мой папаша тоже всегда любил приговаривать: береги, сынок, кроссовки снову, а печень – смолоду… Только перед тем, как к чаше прикладываться, ты бы водичку на всякий случай электричеством продезинфицировал. Это мне она хоть бы хны, а тебе запросто внутренности выжрет, если наша драгоценная посудина вдруг не целебной, а бесполезной окажется. Выглядит-то, сам видишь, не слишком презентабельно. За Барьером я бы из такой посудины даже кота поить поостерегся, не то что сам из нее стал бы пить.

– Ваша правда, – кивнул сталкер и, открыв стоящую подле него вертолетную канистру, поднес к ее горловине один из своих боевых пальцевых имплантов.

Восприняв мое предостережение со всей серьезностью, Дюймовый почти минуту сверкал молнией, прикончив в воде, надо полагать, даже самые живучие наноорганизмы, какие только в ней плавали.

Я внимательно пронаблюдал за тем, как компаньон наполняет Грааль до краев, усаживается поудобнее и, резко выдохнув, словно в чаше была не вода, а водка, большими глотками осушает сосуд. После чего аккуратно ставит его рядом и, откинувшись навзничь на склон оврага, замирает в ожидании животворного эффекта. Немигающий взгляд брата Георгия при этом с надеждой устремлен в небо. Так, будто испытатель пытается рассмотреть витающих там ангелов или еще какое знамение, обязанное сопровождать чудотворную очистку Жориковой печени.

Я же с нескрываемым интересом взялся следить за лицом компаньона. Оно хранило на себе памятные «автографы», наверное, всех узловиков, кто вчера рисковал жизнью, освобождая этого бесстыжего отщепенца и клятвопреступника из лап Дьякона. Только усеянная синяками и кровоподтеками физиономия Жорика должна была стать для меня первейшим мерилом нашего сегодняшнего успеха либо, наоборот, неудачи.

Конечно, неплохо бы заодно для пущей гарантии проверить у Дюймового и печень, но это было, увы, выше моих возможностей. Впрочем, даже обладай я рентгеновским зрением, вряд ли сей жизненно важный орган компаньона подошел бы на роль лакмусовой бумажки. Во-первых, я не являлся врачом-диагностом, а во-вторых, понятия не имел, насколько в действительности бурной была у Жорика юность. Не исключено, что он, как и многие его ровесники, всего лишь корчил передо мной прожженного гуляку, а на самом деле печень у него была чиста и непотрепанна, как парадное одеяние римского папы.

Как именно случилось то, что затем случилось, я, к своему великому сожалению, проморгал. В полном смысле этого слова. Не сводя глаз с «индикатора», я самым обыкновенным образом моргнул. А когда через долю секунды распахнул веки, лицо Жорика было чистым и розовощеким, как будто он только что вышел из бани. С него сошли не только ссадины и синяки, но даже грязь! Ну и плюс к этому его исцелившееся тело исторгло из себя – прямо сквозь кожу! – кажется, все до единого импланты! Причем на месте тех, которые заменяли Дюймовому ампутированные за ненадобностью пальцы, эти самые пальцы отросли заново! В единое мгновенье и без единой опять-таки капли крови!

Чудо? Еще какое! Но свершилось оно настолько обыденно, что я не на шутку оторопел. А потом разразился бранью, хотя любой другой на моем месте наверняка взялся бы сейчас истово молиться.

– Жорик, сукин ты сын! – воскликнул я, подскакивая к компаньону и тряся его за плечо. – Получилось, дери тебя за ногу! Сущая правда: у нас действительно все получилось! Ну, как ощущения? Да говори же, не тяни мне нервы!

Брат Георгий молчал, пребывая без движения и таращась в небеса выпученными, немигающими глазами.

И не дышал!

– Чтоб тебя! – Я отпрянул от исцеленного и очистившегося «мертвеца», словно он не сидел истуканом, а попытался меня укусить.

Должно ли было все закончиться именно так? Кто знает, ведь мы действовали на свой страх и риск, а инструкция к Граалю не прилагалась. Черт побери! За что, спрашивается, боролись? За то, чтобы избавиться от всех ран и болезней, после чего, извините за каламбур, не сходя с места, сойти в могилу?.. Вам смешно? А вот мне как-то не очень. Но что ж поделать, если у судьбы испокон веков столь плоские шутки…

Я не стал продолжать трясти брата Георгия и испробовать на нем приемы искусственного дыхания. К чему эти бессмысленные действия? Когда вас убивает могучий целитель, посвященный в самые сокровенные тайны жизни и смерти, будьте спокойны: никакая реанимация вам уже не поможет. А поможет лишь тот, кто вас прикончил. Если пожелает, конечно. И каково было на этот час настроение у похищенного нами Грааля – мстительное или великодушное, – поди-ка разберись…

Впрочем, на этом фокусы нашего трофея не закончились. И хвала Небесам, потому что следующий преподнесенный им сюрприз, вопреки ожиданию, оказался приятным.

Я уже начал высматривать поблизости подходящую яму для могилы, как компаньон внезапно вздрогнул всем телом, словно по нему пропустили заряд электричества, и сделал резкий, глубокий и шумный вдох. После чего рывком вскочил на ноги, но не удержал равновесие и, упав на колени, зашелся в надрывном кашле. Я решил было, что воскресший мне на радость «мертвец» чем-то поперхнулся и хотел постучать ему по спине. Но Жорик лишь отмахнулся, дав понять, что все в порядке и помощь ему не требуется.

Отдышавшись и прокашлявшись, Дюймовый утер с лица пот, снова уселся на склон и, покачав головой, с неимоверным облегчением вымолвил:

– Вот, блин, хренотень! По мозгам шибает так, что ой-ей-ей! Полный отвал башки, как говорил один мой школьный приятель. Честное слово, Геннадий Валерьич, нечто подобное я чувствовал, когда на свет рождался! Пускай и не помню, как это происходило, но что-то такое в памяти, видать, все равно отложилось. Даже заорать хотел, но, слава богу, мысли вовремя прояснились, поэтому и не заорал, а то точно бы…

– Ну и как самочувствие? – в нетерпении перебил его я.

– Так это… нормально вроде бы… – Жорик подвигал руками и ощупал лицо. – Ух ты! Да нет, вру: очень даже не нормально, а гораздо лучше! Будто и впрямь второй раз родился… И пальцы, вы гляньте-ка, заново отросли! Только колется что-то по всему телу непонятное, будто репьи или еще какая мелкая зараза за шиворот попала… Нет, так нельзя – надо бы с этим разобраться.

Брат Георгий снял доспехи и взялся с глупым смехом вытряхивать из-под одежды не репьи, а импланты, которые, как и их пальцевые разновидности, вышли у него через кожу, не оставив на ней никаких шрамов.

– А я в них и в их апгрейд столько «бабок» вбухал! – разочарованно заметил он, глядя на сыплющийся с него мусор. – Это ж как мне теперь без «начинки» быть? Я ведь к ней привык и теперь все равно что голый или инвалид какой-нибудь.

– Радуйся, дубина, что избавился от этой дряни, пока она у тебя в организме никаких необратимых осложнений не вызвала, – посоветовал я. – Сколько бы доктора с тебя за эту процедуру содрали, знаешь? А ты прошел ее сегодня совершенно бесплатно, да еще и с полным восстановлением здоровья в придачу!.. – И, собравшись с духом, добавил: – Ладно, напарник, не будем мешкать – давай теперь моими паразитами займемся. Словами не описать, как ты меня сейчас обнадежил. И если все у нас устаканится, клянусь: ты получишь то, что просил у меня за свою услугу. Только, главное, не забывай во-о-н про ту железную зверушку. Будь уверен: она не спускает с тебя глаз и ей очень не понравится, если, пока я буду в отключке, тебе на ум взбредет что-нибудь нехорошее.

– Эх, Геннадий Валерьич! – укоризненно произнес Жорик. – Мы с вами уже не первый день друг друга знаем, разве не так! Не один пуд соли, можно сказать, на пару съели, а вы до сих пор обо мне всякие гадости думаете! Я ж к вам от чистого сердца, с добром, а вы меня так обижаете! И как только вам не совестно, а?

– «Не первый день» – это, Георгий Осипович, еще не «не первый год», – ответил я. – Хотя про поедание соли – это ты, пожалуй, в точку подметил. Давненько на мою долю таких горячих деньков не выпадало. Впрочем, сейчас у тебя будет великолепная возможность заслужить мое доверие, так что постарайся ее не упустить. И не забудь, о чем я полчаса назад тебе говорил: когда станешь поить меня из Грааля, следи, чтобы он не касался моих губ. Чем черт не шутит: может, и удастся не прикончить артефакт. Ну и, само собой, не дай мне захлебнуться, а то такому неуклюжему детине, как ты, ненароком утопить товарища – раз плюнуть.

– Не волнуйтесь – все будет исполнено в лучшем виде, – с воодушевлением отозвался Дюймовый, показав мне большой палец – тот самый, что отрос не далее как пять минут назад. Меня это не слишком обнадежило, но выбирать ассистента, к сожалению, не приходилось. – Только вы, когда очнетесь, постарайтесь не дергаться и не махать руками, ладно? А то разлетятся ваши камни по оврагу, ищи-свищи их потом в этой грязи.

– Постараюсь, – пообещал я, но тоже без особой уверенности. После чего, следуя примеру компаньона, улегся поудобнее спиной на склон, уставился в небо и приготовился к перерождению.

Будь что будет. И прочь сомненья – разве не к этой переломной минуте я шел целых долгих пять лет?

Жорик наполнил Грааль по второму разу и, четко придерживаясь моих рекомендаций, стал аккуратно, тоненькой струйкой вливать мне в рот живительную влагу. А мне оставалось лишь пить и вновь между делом отмечать, как обыденно и неромантично выглядят порой даже самые судьбоносные моменты в нашей жизни. Сделал несколько глотков обычной воды из бронзовой чашки, лежа в грязной канаве, – глядь, и через пять минут превратился в совершенно другого человека. Самого что ни на есть обычного, зато по-настоящему счастливого. А если вконец повезет, то еще и богатого.

Говорите, чудес не бывает? А вот сейчас мы это и выясним! Тем более что на сей раз провести такую проверку – проще простого, а усомниться в грядущем чуде не сумеет никто…

Глава 17

Двумя месяцами позже

Все хорошо, что хорошо кончается…

Или вы принадлежите к тем закостенелым пессимистам, которые убеждены, что реальные жизненные истории крайне редко завершаются хеппи-эндом?

Позволю с вами не согласиться. Я многократно становился свидетелем того, как в Пятизонье сталкеры выбирались из, казалось бы, совершенно безнадежных передряг лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. А некоторые не просто спасали свою шкуру, но при этом еще и умудрялись остаться не в накладе, вынося с собой из пекла на зависть впечатляющую добычу.

Всякое случается в этих непредсказуемых краях, где каждый пройденный километр равносилен метанию жребия с поставленной на кон собственной жизнью. И потому, как в любой азартной игре, здесь также есть и свои везунчики, схватившие птицу-удачу за хвост, и те, кому от того вожделенного хвоста не перепало даже мелкого перышка.

Впрочем, ярый радикализм в духе «все или ничего» не является основополагающим жизненным принципом большинства вольных сталкеров. Эти бродяги не рискуют головой без особой нужды и довольствуются той добычей, какая сама идет к ним в руки. И пусть никто, в том числе я сам, никогда не причислял Алмазного Мангуста к сталкерской братии, тем не менее я тоже жил по ее любимому правилу «золотой середины» – разумного риска и политического нейтралитета. Обычные рутинные правила, повергающие в скуку тех, кто избрал для себя судьбу героя – яркую и насыщенную острыми ощущениями, но зачастую до обидного короткую.

Любит Фортуна таких храбрецов или нет, вопрос спорный, но она к ним определенно неравнодушна. Чего нельзя сказать об остальных сталкерах, с кем ей, судя по всему, попросту скучно общаться. И даже когда кто-нибудь из этого осторожного, прагматичного большинства отваживается порой заигрывать с удачей, ее это, похоже, не раззадоривает. Она не рукоплещет такому игроку и не стирает его безжалостно в пыль. Фортуна просто зевает и, махнув рукой, отворачивается от него со всем присущим этой даме высокомерием. А отвергнутый ею соискатель остается в итоге с тем, что имел – как тот сказочный старик со своей стервозной старухой и ее разбитым корытом.

Или как я со своими алмазами, сколь бесценными, столь и осточертевшими мне хуже кандальной гири…

– Кто бы мог предположить, что все обернется именно так! – сочувственно заметил Жорик, когда по прошествии двух месяцев, миновавших с того приснопамятного приключения, нашел меня в одном из моих потайных убежищ. – Оно ведь, ежели рассуждать логически, совершенно нелогично получилось. Вы своими глазами видели, как из меня тогда все импланты повыпали. И историю с Ипатовым братом и клещами-мозгоклюями я тоже не выдумал – чистая правда это; ни единого лишнего слова не приплел. Да вы и сами рассказывали, какие экстремальные шуточки Дьякон обожает вытворять со своим Граалем. Несправедливо: на всех он действует безотказно, а на вас – уперся и ни в какую! Прямо как нарочно! Кому он был больше всех нужен, именно тому он не помог, а уроду вроде Дьякона, поди, ни разу до этого в воскрешении не отказал!

– Все в порядке, Жорик, угомонись, – устало отмахнулся я, давно свыкнувшись со своим катастрофическим фиаско в последней схватке с моим алмазным паразитом. – Горячишься, будто это тебе, а не мне амнистию отменили. Ладно, не убил меня твой Грааль, и на том спасибо. Зато теперь я точно знаю, что у моих алмазов нет абсолютно ничего общего с мутировавшими сталкерскими имплантами. Какой-никакой, а все-таки результат. К тому же ты выдержал мое испытание – сказать по правде, я до конца сомневался, что ты устоишь перед таким искушением. Однако ведь устоял, шельмец! И даже дракона не попытался обмануть, хотя за те полчаса, что я валялся в отключке, можно было найти способ пустить ему пыль в глаза.

– Ага, а потом ваша Марга меня сама по Сосновому Бору распылила бы! – буркнул Дюймовый, но по его довольной физиономии было видно, что мое признание ему здорово польстило. – Но я все равно никак не возьму в толк, почему вы так спокойно на это отреагировали. Или просто передо мной крепитесь, а когда один остаетесь, небось локти от отчаянья кусаете и в подушку рыдаете? Не бойтесь, мне вы можете в этом признаться – я же ваш друг и готов в любую минуту вас утешить.

– Послушай-ка, утешитель! – вмиг посуровел я и вперил в собеседника ледяной взор. – Ты говори, да не заговаривайся! Дружба дружбой, но моим исповедником тебе не быть! Ишь, размечтался! Да о чем ты вообще толкуешь? Я что, по-твоему, похож на слизняка, который станет кусать себе локти и жаловаться подушкам на несправедливость жизни?

– Нет, конечно! И близко не похожи! Это я, Геннадий Валерьич, совершенно не подумавши, сдуру брякнул, – поспешил откреститься от своих слов брат Георгий. – Только верите, нет, а мне до сих пор нормально заснуть не удается. Все размышляю, как с вами судьба отвратительно обошлась. Не из-за алмазов переживаю, которые я не получил, боже упаси – было бы о чем волноваться! Просто, выходит, я вроде как вас подвел, не сказать – обманул. Вы ради меня столько раз жизнью рисковали – от Ипата и Дьякона спасли, до Грааля проводили, против брата Глеба и технокракена в мою защиту выступили, – а я вам взамен – никакой благодарности… Но вы не думайте: я долги привык возвращать и теперь это дело просто так не оставлю!

– Ладно, Жорик. Раз ты не послушался моего совета и не свалил из Зоны, когда у тебя был шанс, возможно, однажды и впрямь пригодишься, – смягчился я, потому что не привык сердиться на идиотов, а на потенциально полезных идиотов тем более. – Но не в счет уплаты долга, которого за тобой, в общем-то, и не числится. А исключительно в качестве дружеской поддержки или взаимовыгодного сотрудничества. Вояка ты, конечно, аховый, но зато на тебя можно положиться. А это в Зоне гораздо более редкостное и ценное качество, чем меткий глаз и продвинутые импланты.

– То есть как это понимать, что я вам ничего не должен?! – удивился Дюймовый. – Или вы просто пошутили?

– Какие тут могут быть шутки? – ответил я со снисходительной ухмылкой. – Все наши взаимные долги давным-давно погашены. Грааль я испортил? Испортил. А ведь это был твой артефакт, поскольку я от своих прав на него еще загодя отрекся. Ты говоришь, что остался должен мне, а я, как видишь, кое-что задолжал тебе. Вот и подбей баланс нашего взаиморасчета – ты же, как-никак, потомок денежного воротилы и в таких делах кумекаешь получше меня.

– Но как вам удалось узнать, что Грааль все-таки испортился? – продолжал недоумевать Жорик. – Я вам об этом еще только собирался рассказать, а вы будто мои мысли прочли. В тот день, когда мы распрощались, это еще не было известно. А когда назавтра артефакт и на мне перестал срабатывать, я сбагрил его за пятнадцать баксов Упырю. Который, могу ручаться, в упор не заподозрил, что имеет дело с бывшим Граалем Дьякона!

– Все верно – не заподозрил, – подтвердил я. – И когда до Тимофеича дойдет, какую на самом деле драгоценную вещь он упустил, старика наверняка инфаркт хватит.

– И чего в той чашке теперь осталось ценного? – пожал плечами брат Георгий. – Да, старая она, да, антикварная, ну и что? В куче барахла, куда ее Упырь швырнул, такие красивые вещицы валялись, рядом с которыми наш Грааль – все равно что консервная банка.

– Сразу видать, юноша, что вы прессу не читаете. И очень напрасно делаете. Положим, что биржевые сводки нам с вами сегодня малоинтересны, но за новостями следить никогда не помешает. А они порой бывают гораздо любопытнее, чем здешнее сарафанное радио, – с укоризной заметил я и выложил перед Дюймовым на стол двухнедельной свежести газету. Одну из тех, которые я подобрал неподалеку от Обочины – крупнейшего сталкерского рынка Пятизонья. – Открой передовицу и поищи в заголовках знакомое слово из шести букв или фотографию не менее знакомого предмета. И заметь: я дал тебе не какую-нибудь «желтую» газетенку, а весьма серьезное печатное издание, которому можно доверять. Впрочем, ты читай, читай, а я пока посмотрю, не завалялся ли у меня в аптечке валидол. Кто знает, вдруг он тебе потом потребуется.

Конечно, насчет валидола я пошутил, и ничего подобного у меня в убежище отродясь не имелось. Но глядя на то, как белеет, а потом покрывается багровыми пятнами физиономия читающего газету Жорика, можно было умозаключить: на здоровье старика Упыря эти новости и вовсе скажутся самым разрушительным образом. Как бы действительно не накаркал я насчет инфаркта. Несмотря на наши, мягко говоря, сложные взаимоотношения с Тимофеичем, у меня не было никакого резона желать ему преждевременной кончины.

В рекомендованной мною Жорику и крайне противопоказанной Упырю статье раздувалась очередная сенсация. И раздувалась, надо заметить, не на пустом месте. Поскольку газеты мне в руки попадаются, как вы понимаете, нерегулярно, начало этого занимательного скандала я пропустил. Хотя оно и к лучшему. На момент, когда мною была найдена эта газета, к освещаемой ею истории успели подключиться ученые. Что избавило меня от необходимости отделять зерна от плевел – их сепарация была уже скрупулезно проведена авторитетными экспертами.

Все началось с одного антикварного интернет-аукциона, на котором месяц назад была выставлена на продажу старинная бронзовая чаша. Ее продавец пожелал остаться неизвестным, однако едва лот появился в аукционных каталогах, как на него тут же заявили права двенадцать весьма солидных и, что характерно, ничем не связанных друг с другом компаний. В поданных ими требованиях говорилось примерно одно и то же: данная чаша по праву принадлежит им и в данный момент числится украденной. Поэтому ни о какой ее продаже не может идти речи. А хозяевам аукциона, во избежание проблем с законом, надлежит как можно скорее снять вышеуказанный предмет с торгов и вернуть его правомочным владельцам.

Само собой, каждая претензия была подкреплена всеми необходимыми документами. С юридической стороны – совершенно безупречными. Разнились они лишь датами зафиксированного похищения чаши, самое раннее из которых состоялось двести лет назад, а последнее – во втором десятилетии нынешнего века.

Ситуация выдалась воистину уникальной. Да, случались в истории аукциона подобные скандалы – не без этого. Но чтобы количество претендентов на спорный лот – да еще столь влиятельных претендентов! – составляло дюжину, такого устроители сего мероприятия – тоже, к слову, довольно уважаемые люди – на своем веку не припоминали. Причем молниеносная реакция, с какой откликнулись на начало продаж чаши все ее якобы настоящие владельцы, свидетельствовала: каждый из них давно и неусыпно следил за тем, когда информация о ней всплывет на просторах Мировой паутины.

Попытка выйти на контакт с продавцом и призвать его к ответу не удалась. Прознав каким-то образом, против кого ему придется иметь дело, нынешний владелец чаши предпочел исчезнуть и тщательно замел за собой следы. Надо полагать, он понятия не имел, что за вещь очутилась у него в руках, а иначе вряд ли вообще стал бы сбывать ее таким рискованным путем.

Зато проведенная дотошная экспертиза яблока этого раздора имела куда более любопытный результат.

Оказавшись перед толпой воинствующих истцов, для которых было впору открывать отдельные торги на право владения чашей, аукционисты не поскупились и исследовали ее у лучших экспертов на ультрасовременном оборудовании. Выяснилось, что возраст данного бронзового изделия исчисляется двумя тысячами тридцатью годами и отлито оно было на Ближнем Востоке, а конкретно – в Палестине. Также не осталось секретом и то, что совсем недавно чаша была вынесена из Пятизонья, откуда вот уже пять лет тек неиссякаемый ручеек «черного» антиквариата.

Само по себе это, конечно, еще ни о чем не говорило. Мало ли было сделано в тот эпохальный для человечества период в Палестине бронзовой посуды? Однако знаковый возраст находки и неожиданная – синхронная и бурная – реакция на нее акул делового мира вызвали у аукционистов закономерную оторопь. Кому бы из двенадцати истцов они ни передали чашу, одиннадцать других ее зубастых соискателей это дело явно так не оставят и покажут заложникам непредвиденных обстоятельств кузькину мать.

И загнанные в угол антиквары приняли единственное спасительное для них решение: переложили свою проблему с больной головы на здоровую, сдав злополучную чашу в Интерпол вместе со сведениями о всех претендентах на нее.

Откуда при этом произошла утечка информации в прессу – уже из полиции или от самих решивших подстраховаться аукционистов, – пока никто не выяснил, но шумиха поднялась знатная. Охочие до сенсаций журналисты быстро разнюхали, что половина компаний-соискателей Святого Грааля (а иначе его теперь никто не называл) была тесно связана с высшими кругами различных церковных течений, а то и вовсе основана их представителями. Выведать подноготную прочих участников скандала было намного сложнее. В итоге дотошные репортеры высказали предположение, что эти фирмы вполне могут принадлежать каким-нибудь тайным мистико-религиозным орденам и обществам. Подобная версия легко объясняла повод, побудивший, казалось бы, никак не связанных между собой солидных людей со всех концов света затеять этот закулисный спор.

История сенсационного артефакта, наличие у него чудодейственных свойств и причина, по которой он очутился в России, а впоследствии – на территории Зоны, – в данный момент выяснялись. Активно, но пока безуспешно. Церковь и оскандалившиеся дельцы благоразумно воздерживались от каких-либо комментариев, дожидаясь окончательных результатов расследования. А взбудораженный научный мир и обычные, желающие поверить в чудо люди взывали подключиться к разбирательству…

Правильно – Мерлина!

Только ему – общепризнанному эксперту по Пятизонью – было по силам пролить свет на московский этап одиссеи Грааля. И именно Пожарского, а не Жорика дожидался я в своей чернобыльской берлоге, собираясь как на духу рассказать Семену все, что мне известно о нужном ему и прочему миру артефакте…

– Не могу в это поверить! – ошалело молвил Жорик после шумного, протяжного выдоха, коим он подытожил прочтение сенсационной статьи. – Матерь Божия! Да ведь я держал в руках тот самый Грааль и даже пил из него!..

– И теперь, согласно легенде, ты должен обрести вечную жизнь, – добавил я. – Хотя то, что ты, балбес, не послушался меня и остался в Зоне, вряд ли даст тебе шанс проверить, доживешь ли ты до следующего миллениума или поединка с Дунканом Маклаудом. Впрочем, меня больше тревожит не то, что ты загнал Упырю величайшую историческую реликвию за пятнадцать баксов, а то, что я, испив из нее, лишил Грааль всей его чудодейственной энергии. Вполне вероятно, что навсегда. Ты хоть представляешь, Жорик, что я наделал? Да Герострат по сравнению со мной – малолетний поджигатель скворечников!

– Ну… вы ведь это не нарочно, – робко попытался утешить меня брат Георгий. – Мы же изо всех сил старались не «убить» артефакт. Но кто бы знал, что ваша зараза может с такой скоростью передаваться по воде!

– Я знал, – признался я, – но до последнего момента надеялся, что Грааль окажется сильнее моего паразита. И что он за тварь такая, если против нее спасовала реликвия, прежней мощи которой хватило бы на то, чтобы сокрушить даже Сатану? Или, может быть, Дьякон говорит правду: в меня действительно вселилась сатанинская сущность, напрямую причастная к Катастрофе и образованию Пятизонья?.. Тогда, мой друг, пожалуй, ты тоже прав: мне и впрямь пора начинать кусать локти и рыдать в подушку. А еще лучше взять револьвер и вышибить себе мозги, покамест я не натворил в мире еще больших бед.

– Зря вы так думаете, Геннадий Валерьич! Очень даже зря! – категорически не согласился со мной Дюймовый. – Не знаю, сколько вы успели в Зоне зла наделать, но, уверен, – намного меньше, чем тот же Дьякон или этот маньяк с нацистскими замашками – Хистер. Но ведь они-то по-настоящему добрые дела неспособны совершать в принципе. А вы, когда захотите, вполне это можете. Почти как Механик, только он, конечно, гораздо реже вас сталкерам в помощи отказывает.

– Чтобы творить добро, Жорик, надо иметь к этому расположенность, – возразил я в свою очередь. – У меня же за годы моей «алмазной» жизни развилась настолько тяжелая форма мизантропии, что отпало всякое желание становиться местным супергероем. Уж извини за прямоту, но и тебя я спас не из дружеских побуждений, а исключительно потому, что ты знал, где находится настоящий Грааль. И кабы ты выболтал мне в бреду свой секрет до того, как тебя схватили праведники, боюсь, сегодня мы с тобой вряд ли разговаривали бы.

– А если бы на моем месте вдруг оказался Мерлин, который ничего не знал о дьяконской чаше? – с коварным прищуром вопросил брат Георгий. – Ему, полагаю, вы помогли бы безо всяких предварительных условий, так?

– Мерлин – это совсем другой разговор, – ответил я. Жорик был в курсе того, кто является моим покровителем. Я сам рассказал Дюймовому об этом еще в первый день нашего знакомства, когда пытался дать понять компаньону, кого он прогневает, если заманит меня в западню. – Даже твой всемогущий отец, Жорик, не сумел бы сделать для меня и половины того, что в свое время сделал Пожарский. Прими это к сведению и впредь не задавай мне больше глупые вопросы.

– Ага! – непонятно с чего оживился вдруг сталкер. – Стало быть, если я попрошу вас пойти со мной и помочь мне отыскать Мерлина, вы согласитесь? Я угадал?

Несмотря на мое подавленное настроение, я не мог не засмеяться. Но смех мой по большей части был горьким. Святая простота и наивность этого оболтуса выглядели бы забавными за пределами Зоны, но здесь они являлись верными признаками того, что однажды брат Георгий плохо кончит. Хотя сегодня я, пожалуй, не стал бы утверждать это с прежней уверенностью. Мы не виделись с Дюймовым два месяца, и пусть за это время ума у него явно не прибавилось, тем не менее он – узловик-ренегат – умудрился каким-то образом выжить и не попасться опять в плен к бывшим собратьям. Это означало, что кое-каким жизненным опытом Жорик все-таки обогатился. Не знаю, как вас, но меня сей факт не мог не порадовать.

– Не хочу даже спрашивать, зачем тебе, раздолбаю, вдруг понадобился Мерлин, – продолжая посмеиваться, сказал я. – Но если ты согласишься побродить в этих краях еще денек-другой, я, так уж и быть, устрою вам очную встречу. Только заранее предупреждаю: Пожарский отвергнет любое твое деловое предложение с вероятностью девяноста девяти процентов.

– Про себя вы тоже, помнится, так говорили, – ехидно заметил сталкер, после чего, однако, сразу посерьезнел и продолжил: – Спасибо, конечно, вам, Геннадий Валерьич, за доверие, вот только боюсь, что ни завтра, ни послезавтра Мерлин тут не появится. Тоже уверен в этом примерно на девяносто девять процентов… А вы не иначе его дожидаетесь, да?

– Как прикажешь это понимать: «не появится»? – насторожился я. Жорик пришел ко мне со стороны Обочины, а значит, он, в отличие от меня, знал все последние здешние новости.

– Позавчера Пожарский со своим отрядом бесследно исчез где-то на севере этой локации, – сообщил, нахмурившись, брат Георгий. – На Обочине и в «Пикнике» нынешним утром все только про них и трепались. Многие видели, как группа Мерлина вышла из «тамбура» и, переправившись через Припять, двинула на Кулажин. Там их вроде бы ждали три проводника, но они своих клиентов так и не встретили. И на связь Мерлин больше с ними не выходил, а ведь он – человек добросовестный и пунктуальный. Короче говоря, он и все его люди как сквозь землю провалились. Причем без единого выстрела! При мне двое сталкеров, хорошо знающих Пожарского, несколько раз пытались с ним связаться – все без толку. Вот такие пироги.

– Хреновая начинка у твоих пирогов. Такая хреновая, что и не прожуешь, – помрачнел я, не видя резона сомневаться в правдивости Жориковых слов. И, посидев немного в угрюмой задумчивости, догадался: – Теперь понимаю, что ты имел в виду, когда сказал, что хочешь найти Мерлина! Спасательно-поисковую экспедицию, значит, решил организовать! Похвальная инициатива! Нет, правда, Жорик: действительно похвально – ты идешь на выручку человеку, с которым даже не знаком! Благородно, слов нет. Снимаю перед тобой свою несуществующую шляпу. Однако с чего ты так уверен, что тебе удастся отыскать Пожарского?

– Мне одному – разумеется, не удастся, – ответил брат Георгий. – Но с вашей помощью, могу поспорить, мы его быстро отыщем… Ну, или, на худой конец, то, что от него осталось. Разве не так?

– Очень хотелось бы надеяться на первое, – пробормотал я. – Но даже если не отыщем, попытаться все равно нужно. Непременно нужно. Безо всяких, как ты сказал, условий и причем незамедлительно. – Я решительно поднялся со стула. – Но сначала мне тоже будет нелишне кое с кем связаться… Вот что, Жорик: сейчас я сбегаю в одно место – тут неподалеку – и до темноты вернусь. А ты посиди пока здесь, газетку почитай и хорошенько припомни все, о чем еще сегодня болтали сталкеры на Обочине и в «Пикнике». Наверняка в твоей могучей памяти сохранилось еще много чего любопытного – такого, что нам обязательно поможет в поисках… Ладно, бывай!

– Что вы еще задумали? – осведомился Дюймовый, обеспокоенно встрепенувшись.

– Подам условный знак и назначу встречу одному нашему общему другу, – отозвался я, направляясь к выходу из убежища. – Кладезь моего опыта плюс твой кипучий энтузиазм – это, безусловно, великая сила. Но с драконьими крыльями, когтями и пушками мы добьемся гораздо большего, чем на одних голых теориях и энтузиазме. Так что надо этим пользоваться, пока Марга играет на нашей стороне. Или ты против?

Жорик лишь молча развел руками. Естественно, он не возражал. А я, бросив ему «До скорого!», подался на переговоры с «шестнадцатым». И хоть тот понятия не имел, кто такой Мерлин и на кой он нам сдался, я был уверен, что Железная Леди вновь не откажет в моей просьбе.

Лихо одноглазое, Змей Горыныч и Иванушка-дурачок! Что ни говори, веселая подобралась компания для спасения сгинувшего невесть куда знаменитого на все наше тридевятое царство волшебника!

А впрочем, как люблю я приговаривать в таких случаях, это уже совсем другая история…

Content

Роман Глушков
Стальная петля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17