Евгений Сухов

Марьяжник

Часть 1

Сыщик

Глава 1

Кокаиновый генерал

Матвей Евграфович аккуратно сложил газету, неопределенно пожал плечами и поднял глаза на сидящую напротив супругу. Огромный черный дог носом ткнулся профессору в правое колено, и тот машинально погладил его.

– Это же невозможно читать, – произнес Матвей Евграфович своим обычным чуть хрипловатым голосом с характерным ударением на последнем слове. – Совершенно невозможно! Куда ни глянь, за границей все прекрасно и замечательно, а у нас… Такое ощущение, будто Россия погрязла в пороках. В какой-то степени так оно и есть, конечно, но надо ли столь открыто писать об этом? Выставлять все недостатки напоказ… Ведь это, – тонкий палец Матвея Евграфовича назидательно ткнулся в сложенную газету, – это читает и молодежь. Студенты. Как же тут не возникнуть брожению в умах? Совершенно определенно, что возникнет!..

Теоретически бывший профессор академии права Матвей Головацкий обращался к жене, но в действительности Ульяна Дмитриевна прекрасно знала и понимала, что в такие минуты ее супругу никакие собеседники не нужны. Монологи Головацкого больше походили на обращения внутрь себя, нежели к окружающим. И за те двенадцать лет, что они прожили вместе, Ульяна Дмитриевна успела привыкнуть к этим монологам. Откровенно говоря, она даже и не пыталась соглашаться с мужем или, напротив, опротестовывать его слова. Она лишь молча сидела и слушала.

Однако Матвей Евграфович на этот раз разглагольствовал недолго. Разочарованно махнув рукой, словно осознавая всю тщетность своих высказываний, он откинулся на спинку кресла и подхватил со столика серебряный колокольчик.

– Довольно, – решительно произнес он и через секунду повторился: – Довольно! Давайте обедать, Ульянушка. Обедать, и больше никаких газет! Ровным счетом никаких!

Головацкий позвонил, и на пороге гостиной немедленно появилась пожилая служанка, жившая в доме ровно столько, сколько себя помнил Матвей Головацкий. Виляя хвостом, дог двинулся ей навстречу. Матвей Евграфович слегка повернул голову:

– Подавайте обед, Глафира Карловна. И унесите вот это.

Он протянул служанке газету.

– Унесите ее с глаз моих долой и никогда не смейте приносить ничего подобного.

– Матвей Евграфович, – женщина покорно забрала газету, но исполнять распоряжения Головацкого относительно обеда не торопилась. Это в немалой степени удивило и даже несколько обескуражило бывшего профессора. – К вам два посетителя.

– Посетителя? – недовольно переспросил Головацкий. – Что это за посетители?

– Господа из департамента полиции.

По лицу Ульяны Дмитриевны пробежала едва заметная гримаса. Ее пальцы впились в подлокотники кресла, и она попыталась перехватить взгляд супруга. Но Матвей Евграфович остался спокоен и невозмутим. В последнее время, особенно с тех пор, как Головацкий завершил свою преподавательскую деятельность в академии, подобные визиты для него стали нормой. А уж если брать в расчет те несколько громких дел, которые Матвею Евграфовичу удалось успешно раскрыть минувшей осенью, практически не выходя из дому, такое внимание со стороны столичного департамента полиции к его персоне и вовсе становилось понятным…

– Ну, что ж, – Головацкий нехотя поднялся и привычным движением одернул англицкий бежевый сюртук. И Ульяна Дмитриевна, и все окружавшие Матвея Евграфовича прекрасно понимали, насколько старомодным выглядел весь гардероб профессора, но самого Головацкого сей факт, кажется, ни в коей мере не смущал. – Негоже заставлять ждать господ из департамента. С обедом придется немного повременить, Глафира Карловна. Да-с… Просите их. А вы идите к себе, душенька, – добавил он, обращаясь к жене.

Ульяна Дмитриевна встала, легко подобрав пышную юбку, поколебалась секунду, словно не желая оставлять супруга наедине со столь важными визитерами, но, повинуясь тяжелому и пристальному взгляду Матвея Евграфовича, грозившему в любую секунду стать раздражительным и гневным, все-таки вышла из комнаты.

Головацкий придирчиво осмотрел себя в высоком напольном зеркале. Надо признать, что в свои неполные пятьдесят Матвей Евграфович выглядел значительно старше. Ему вполне можно было бы дать и шестьдесят с хвостиком. Грузный, широкоскулый, с большим двойным подбородком, седыми бакенбардами и такими же седыми закрученными на прусский манер усами, Головацкий после своей вынужденной отставки практически вел затворнический образ жизни. Он редко куда-либо выезжал, редко кого-то принимал у себя, и большую часть времени любил проводить в глубоком удобном кресле, попыхивая сигарой и развлекая себя чтением газет и журналов. Солидно-респектабельный облик Матвея Евграфовича довершал искусственный левый глаз, неподвижно застывший на лице.В силу этого обстоятельства многие из его бывших студентов за глаза звали профессора не иначе как Циклопом. В скором времени прозвище Циклоп стало известно и за пределами академии, хотя, разумеется, никто из знакомых никогда не позволял себе обращаться к нему подобным образом.

Тяжелые шаги заставили Матвея Евграфовича обернуться. Глафира Карловна ввела в гостиную двух визитеров и тут же скрылась за дверью.

– Профессор Головацкий, – один из гостей, тот, что был повыше, шагнул вперед с дежурной и, как показалось Матвею Евграфовичу, несколько неестественной улыбкой. – Я приношу свои искренние извинения за беспокойство, но… Мы к вам по делу, Матвей Евграфович. Я бы даже сказал, по делу чрезвычайной важности.

Они были знакомы. Человек, обращавшийся к Головацкому столь почтительно, был не кем иным, как начальником Третьего отделения департамента полиции Кондратием Ксенофонтовичем Буйчиловым. Головацкому не единожды приходилось оказывать Буйчилову содействие в ходе того или иного расследования, как в свою бытность профессором теории правоведения, так и после выхода в отставку.

Второго гостя, маленького сухонького господина в золоченом пенсне, Матвей Евграфович видел впервые, и Буйчилов не торопился представлять своего спутника.

– Прошу садиться, господа, – Головацкий указал на маленький сафьяновый диванчик. – И я слушаю вас самым внимательнейшим образом.

Сам он вернулся в излюбленное кресло, распечатал сигару, пристроил ее во рту и неторопливо чиркнул спичкой. Дог растянулся у ног Головацкого, подозрительно поглядывая на незнакомых ему мужчин.

– Как я уже сказал, Матвей Евграфович, – Буйчилов положил шляпу себе на колено и невольно понизил голос до полушепота, – дело, по которому мы к вам явились, чрезвычайно важное. Государственно важное, Матвей Евграфович…

Головацкий не торопил сотрудника департамента. Покуривая сигару, он время от времени поглядывал своим единственным глазом на сухонького господина в пенсне. Тот же, в свою очередь, с отсутствующим выражением лица рассматривал собственные ногти.

– Вам известно о смерти генерала Корниевича, Матвей Евграфович? – задал, наконец, первый вопрос Буйчилов.

Головацкий разогнал рукой облако душистого дыма.

– Да, я читал об этом. Очень досадный случай, господа. Насколько мне известно, генерал Корниевич являлся весьма крупной политической фигурой. Особенно в свете нынешних событий, – туманно добавил он. – Потеря такого человека невосполнима для России. Да-с… Но что поделаешь…

– А вам известно, по какой причине последовала кончина Корниевича? – перебил профессора Буйчилов.

– В газете писали о сердечном приступе, но я подозреваю…

– Вы правильно подозреваете, – Буйчилов кивнул, и тут же следом за ним кивнул сухонький господин в пенсне. – И в то же время – неправильно.

– Неправильно?

Буйчилов откашлялся.

– Полагаю, мы можем быть откровенны друг с другом, господин Головацкий. Для вас, равно как и для нас, не секрет, что покойный генерал Корниевич был отъявленным кокаинистом. И официальное заключение о его смерти, которое, разумеется, не попало и не могло попасть в средства массовой информации, – передозировка наркотиков. Кокаина. Но это только официальное заключение…

– А есть еще и неофициальное? – кустистые брови Головацкого сошлись в области переносицы.

– Только предположения, – поспешно вклинился сухонький господин в пенсне.

Матвей Евграфович метнул в его сторону короткий взгляд. Сухонький вроде как стушевался и снова опустил глаза. Головацкий взглянул на Буйчилова. Но начальник Третьего отделения и в этот раз проигнорировал своего спутника. Его личность по-прежнему оставалась для хозяина дома инкогнито.

– Предположения относительно чего, осмелюсь спросить? – Матвей Евграфович вновь пристроил сигару во рту.

– Относительно того, что генерал Корниевич мог быть убит.

– Вот как? Убит? А основания? Основания, господа?

Буйчилов резко поднялся с дивана и, заложив руки за спину, стремительно прошелся по комнате. Его начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги поскрипывали при каждом шаге. Головацкий с неудовольствием поморщился. Буйчилов остановился возле окна, чуть отодвинул тяжелую плюшевую портьеру, выглянул зачем-то на улицу и только после этого обернулся к Головацкому.

– Мы надеемся на вашу помощь в этом деле, господин профессор. Но я предупреждаю еще раз…

– Да-да, – нетерпеливо оборвал его Матвей Евграфович. – Я уже понял. Дело государственной важности. Излагайте, Кондратий Ксенофонтович, излагайте.

Но Буйчилов не торопился. Он вновь прошелся по комнате. Замер за спиной своего спутника в золоченом пенсне и вперил пристальный взгляд в Головацкого.

– Видите ли, Матвей Евграфович, – начальник Третьего отделения говорил настолько тихо, что профессору приходилось изрядно напрягать слух, дабы не пропустить из сказанного ни единого слова. – Вам, полагаю, неизвестно одно прелюбопытнейшее обстоятельство. В последнее время генерал Корниевич проходил курс лечения. Он не употреблял наркотиков.

– Так могли думать все, кроме самого генерала, – вставил Головацкий.

Буйчилов наморщил лоб.

– Возможно, – протянул он с явной неохотой. – Но это уже наводит на определенные размышления, Матвей Евграфович, согласитесь.

Головацкий предпочел промолчать. Лишь обстоятельно взвесив все и имея на руках как можно более полную картину происходящего, он позволял себе открыто высказывать собственное мнение. В противном случае Матвей Евграфович держал собственную точку зрения при себе. К настоящему моменту начальник Третьего отделения сказал слишком мало…

– И это еще далеко не все, Матвей Евграфович, – продолжил тем временем Буйчилов. – Вы прекрасно знаете, как в нынешнее время непросто достать кокаин. Его отпускают в аптеках исключительно по рецептам. И то в самых минимальных дозах. Для генерала Корниевича это, конечно, была не проблема. Но мы отработали все возможные источники и каналы, по которым генерал мог достать кокаин, и как вы думаете, что из этого получилось?

– Думаю, что по всем известным вам источникам генерал ничего не приобретал, – без тени каких-либо эмоций на лице заявил Головацкий.

– Верно! – Буйчилов звонко ударил ладонью по спинке дивана. – Верно, Матвей Евграфович! Не приобретал! И это тоже весьма странно. Более чем странно.

Головацкий лишь лениво пожал плечами. Он загасил свою сигару и осторожно положил ее на краешек бронзовой пепельницы, на краю которой словно бы парил бронзовый орел.

– Но и это опять же не все, – продолжил Буйчилов.

– Довольно уже интриговать меня, Кондратий Ксенофонтович, – не выдержал Головацкий. – Если есть что сказать, говорите.

– Извольте, – казалось, в голосе начальника Третьего отделения просквозило нечто вроде обиды. – На шее покойного генерала Корниевича были обнаружены странные следы. Четыре симметричных коротеньких пореза под адамовым яблоком. По словам людей из ближайшего окружения генерала, опрошенных нами, этих порезов накануне гибели у Корниевича не было.

Легкий, почти незаметный для постороннего глаза огонек вспыхнул во взгляде Матвея Евграфовича. Он чуть подался вперед, заставив лежащего на полу дога навострить уши, и заинтересованно спросил:

– Вы можете подробнее описать мне, как выглядят эти порезы, Кондратий Ксенофонтович?

– Ну… – Буйчилов замялся. – Как вам сказать, профессор?.. Два горизонтальных и два вертикальных пореза. Если продлить и соединить их между собой, то в итоге без сомнения мы могли бы наблюдать неровный квадрат…

– Прямоугольник? – уточнил Головацкий.

– Можно и так сказать.

– Занятно, – буркнул себе под нос Матвей Евграфович.

Это коротенькое высказывание еще больше сбило с толку Буйчилова.

– Занятно? – удивленно сморгнул он. – Боюсь, я не совсем понимаю вас, профессор. Что здесь такого занятного?

– Ничего-ничего. Если возникнет такая необходимость, я позже поясню вам свою мысль. Продолжайте, Кондратий Ксенофонтович.

Буйчилов потеребил ус, затем обогнул диван и занял прежнее место рядом с сухоньким господином. Взял в руки шляпу.

– Еще одно странное обстоятельство связано с адъютантом покойного генерала Корниевича. С Василием Симаковым. По сути, Матвей Евграфович, если вы не знали, Симаков был особой, наиболее приближенной к Корниевичу… Его правой рукой, если так можно выразиться.

Головацкий кивнул. Он знал об этом. Или, во всяком случае, слышал. Имя капитана Симакова частенько мелькало рядом с именем самого генерала Корниевича.

– И что не так с этим адъютантом? – настороженно спросил профессор. Его лицо приобрело озадаченное выражение. Сейчас Матвей Евграфович смотрел на посетителей совсем по-другому, нежели в первые минуты их визита. – Что это за странное обстоятельство? Извольте объясниться, Кондратий Ксенофонтович.

– Охотно. Дело в том, что Симаков также погиб.

– Погиб? Когда?

– Вчера вечером. В начале восьмого. Это в некотором роде и послужило причиной нашего немедленного визита к вам, Матвей Евграфович.

– И при каких же обстоятельствах погиб капитан Симаков?

– Он был застрелен на дуэли.

– Кем?

– Поручиком Преображенского полка Игнатом Рытвиненко. Секунданты утверждают, что дуэль происходила по всем правилам… Негласным правилам, разумеется, – поспешно поправился Буйчилов, словно опасался, что его самого примут за злостного дуэлянта. – Однако оружие Симакова не выстрелило. Он стрелял первым, и его пистолет дал осечку. Поручик Рытвиненко стрелял вторым. И убил капитана.

Рука Головацкого машинально потянулась к сигаре. Теперь он понимал, откуда у департамента полиции появились подозрения в неправдоподобности всей этой истории. Маленькие разрозненные странности… Но если все их свести воедино, то вырастал один большой вопрос. Не слишком ли много этих странностей?

– Вы проверили оружие Симакова? – Головацкий закурил.

– Разумеется. Оно оказалось в полном порядке.

– А что говорит по этому поводу поручик Рытвиненко?

Буйчилов криво усмехнулся. Его спутник в золоченом пенсне после своей единственной короткой реплики по-прежнему не проронил больше ни одного слова. Он только слушал и время от времени качал головой в знак согласия.

– Рытвиненко не говорит ничего, – произнес начальник Третьего отделения тоном факира, готового в следующую секунду извлечь из своего цилиндра крупного белого кролика. – Дело в том, что нам не удалось его найти. Поручик Рытвиненко исчез. Исчез сразу же по окончании дуэли. Поручик покинул часть Преображенского полка без каких-либо объяснений.

Брови Головацкого чуть изогнулись, но никаких новых вопросов задавать он не стал. Впрочем, Буйчилов в этом и не нуждался. После небольшой паузы он добавил:

– По словам сослуживцев Игната Рытвиненко, он исчез потому, что испугался возможных последствий в связи с участием в несанкционированной дуэли. Он попьет, покутит где-нибудь, а потом вернется в часть с покаянной головой. Но это, как вы понимаете, Матвей Евграфович, только их точка зрения. Что на уме у самого поручика Рытвиненко, сказать сложно. Во всяком случае, до тех пор мы не можем найти его. Надо отыскать Рытвиненко. С вашей помощью, надеюсь. И при содействии статского советника Михаила Акимовича Лужанского.

При этих словах Буйчилов кивнул на своего спутника, тот мигом поднялся и отвесил Головацкому легкий полупоклон.

– Губернатор, равно как и обер-полицмейстер, лично заинтересованы в том, чтобы по обстоятельствам гибели генерала Корниевича не осталось никаких вопросов. Никаких темных пятен. Вы меня понимаете, Матвей Евграфович?

– Очень хорошо понимаю, – Головацкий пыхнул сигарой. Люди, прекрасно знавшие Матвея Евграфовича, без труда заметили бы, что в эту секунду мозг профессора приступил к анализу ситуации. Головацкий уже начал работать. – Ничего обещать не буду, Кондратий Ксенофонтович, сами понимаете. Но постараюсь помочь вам и господину статскому советнику. Откровенно говоря, мне и самому стало интересно. Да-с… Кстати, как вы помните, Кондратий Ксенофонтович, у меня есть двое помощников. По части сбора информации и все такое… Милые во всех отношениях ребята. Мои бывшие студенты. Егор Михайлов и Тимофей Орлов…

– Как же, как же, – заулыбался Буйчилов. – Помню, Матвей Евграфович. Очень хорошо помню ваших студентов. По нашим с вами, так сказать, былым расследованиям.

Головацкий перекатил сигару из одного уголка рта в другой. Зажал ее зубами.

– В таком случае я надеюсь, что им и впредь будет оказываться всяческое содействие в работе, ежели возникнет такая необходимость.

– Ну, разумеется. Мы чрезвычайно рассчитываем на вас и ваших помощников, профессор.

Начальник Третьего отделения встал первым и немедленно нахлобучил на голову шляпу. За ним последовал и Михаил Лужанский. Последним поднялся большой черный дог, потянулся, широко зевнул и засеменил к двери, опередив визитеров. Головацкий остался сидеть. Он лишь позвонил в колокольчик и попросил служанку проводить гостей до выхода. Неторопливо докурил сигару.

– Прикажете обедать подавать, Матвей Евграфович?

– Подавайте, Глафира Карловна, подавайте. Я пока побуду у себя в кабинете.

Головацкий, находясь во власти собственных мыслей, тяжело поднялся на ноги, сунул в рот сигару и степенным шагом прошествовал в смежную комнату. Сел за стол, выдвинул ящик и, порывшись в нем, извлек нужную папочку с золотым тиснением.

Ничего нового о покойном генерале Корниевиче из своей личной картотеки Головацкому почерпнуть не удалось. Генерал был действительно крупной политической фигурой, героем кавказской войны, и, на первый взгляд, все его возможные контакты лежали на поверхности. Матвей Евграфович не сомневался, что департамент полиции не обошел вниманием ни одного из возможных свидетелей. А те каналы, по которым Корниевич мог приобретать кокаин, минуя аптечные сети, были известны и самому Головацкому. Их можно было пересчитать по пальцам. А что если генерал приобретал кокаин не сам, а через кого-то из доверенных лиц? Через того же Симакова, например? Или, вообще, через третьи руки? Этот вариант также не стоило сбрасывать со счетов. Найдется непосредственный покупатель – глядишь, найдется и ключик к разгадке. Или, как минимум, к одному из неразрешенных на данный момент вопросов. Матвей Евграфович знал нужного человека, через которого можно будет раздобыть информацию на эту тему. Связи и круг знакомых бывшего профессора академии права были довольно широки.

Закончив с записями по личности Корниевича, Головацкий уделил немало внимания и погибшему вчера вечером капитану Симакову. Интересный факт относительно генеральского адъютанта бросался в глаза практически с первых строк. Симаков слыл завзятым дуэлянтом и не единожды прибегал к столь радикальным методам разрешения спорных вопросов. Однако, насколько мог судить Матвей Евграфович, Симаков за всю свою жизнь не проиграл ни одной дуэли. Даже незначительных ранений не получал. Он был словно заговоренным. А тут… Такое фатальное невезение! Осечка… Головацкий нахмурился, поскреб указательным пальцем кончик носа и с явным неудовольствием покачал головой. Чем больше он думал о произошедших событиях, берущих начало с трагической смерти генерала Корниевича, тем меньше они ему нравились. Прав был Буйчилов. Дело тут явно нечисто…

Мягкий предупредительный стук в дверь нарушил тишину кабинета.

– Да-да!

В дверном проеме появилась голова служанки с седыми, забранными под белоснежный чепец волосами. Головацкий обернулся через плечо.

– Обед подан, Матвей Евграфович.

– А Ульяна Дмитриевна пришла?

– Уже за столом. Вас дожидаются.

– Хорошо. Я иду.

Профессор убрал папочку обратно в стол и запер ящик на ключ. Не то чтобы Головацкий не доверял кому-то из прислуги. Боже упаси! Скорее, сработала выработанная годами привычка. Раз он взялся за расследование очередного дела, все непременно должно было находиться в рамках строжайшей секретности…

А двумя часами позже, когда обед в обществе супруги был завершен и Матвей Евграфович даже позволил себе пропустить два бокальчика красного полусладкого для улучшения мозговой деятельности, он снова вернулся в свой кабинет, куда пожаловали по его личному приглашению и два бывших студента – Михайлов с Орловым.

Они были очень разными. Высокий и нескладный Егор Михайлов с растрепанной соломенной шевелюрой и в длиннополом сером пальто, стиль которого ни в коей мере не мог одобрить Матвей Евграфович, являл собой полную противоположность Тимофею Орлову. Последний, напротив, был невысок, коренаст и чрезвычайно гордился своими черными, как вороново крыло, аккуратно зачесанными на косой пробор волосами. Одевался Тимофей под стать Головацкому, который в силу своего недюжинного авторитета был для бывшего студента бесспорным примером для подражания.

– Ну, что ж, господа, – Матвей Евграфович нередко обращался к своим студентам как к равным. – Нам, а вернее, вам, господа, предстоит определенная работенка. Да-с… Дело, собственно, вот в чем…

Головацкий неторопливо, в привычной для себя манере, мусоля сигару и обволакивая кабинет непроницаемой дымовой завесой, поведал своим помощникам о своем недавнем разговоре с начальником Третьего отделения департамента полиции. Оба молодых человека слушали профессора, не перебивая. Только один раз Михайлов предпринял попытку задать какой-то наводящий вопрос, но был безжалостно остановлен взмахом руки Матвея Евграфовича.

По завершении повествования Головацкий дал молодым людям просмотреть и содержимое папочки с золотым тиснением. Михайлов ознакомился первым и только после этого передал бумаги Орлову.

– Так Корниевич был кокаинистом? – задал он, наконец, тревоживший его на протяжении последних десяти минут вопрос. – Я правильно понял, Матвей Евграфович?

– Совершенно верно, Егор, – к потолку всплыло очередное облако дыма. – Только это строго между нами. Да-с… Я хочу, чтобы вы оба сегодня же отправились на место гибели генерала Корниевича. Дом не опечатан, потому как вследствие естественных причин кончины генерала официальное расследование не назначено. Пока не назначено. Вас будет сопровождать сотрудник департамента полиции. Буйчилов об этом всенепременно позаботится. Так что с проникновением в дом покойного проблем не должно возникнуть…

Орлов завершил чтение, аккуратно закрыл папку и положил на край стола.

– Что мы должны искать, Матвей Евграфович? – по-деловому осведомился он.

Головацкий улыбнулся:

– Боюсь, что я и сам пока этого не знаю, любезный. Но меня интересует все, что вы сумеете найти или подметить. Важной может оказаться любая незначительная деталь. Разболтавшийся шпингалет, огарок свечи, длинный белый волосок на ворсистом ковре… Да-с… И, разумеется, будет не лишним пообщаться с прислугой и адъютантами покойного. Подробности дуэли капитана Симакова интересуют меня не меньше, чем гибель самого генерала Корниевича. Постарайтесь узнать, что послужило причиной размолвки между Симаковым и поручиком Рытвиненко. Судя по всему, у департамента нет никакой информации на этот счет. Иначе Буйчилов непременно бы сообщил мне об этом. Оно и понятно. Подобные вещи в офицерском кругу разглашать не принято. Но всегда найдется кто-то, кто готов поделиться предположением, сплетней… Постарайтесь разговорить тех, кто был причастен к дуэли. Ну, а в остальном… – Головацкий развел руками, отчего зажатая меж его пальцев сигара вспыхнула, и на брюки профессору просыпалось немного пепла. – Не мне вас учить, господа. Здесь важна любая мелочь. Чем занимался в последнее время Корниевич, с кем общался, какие-то оставшиеся незавершенные дела… Записи покойного…

– А что касаемо этих отметин на шее генерала, Матвей Евграфович? – вновь подал голос Михайлов.

Головацкий положил сигару на край пепельницы.

– Отметины – самое главное, Егор, – серьезно произнес он, сверкнув единственным зрячим глазом. – У меня есть предположения, как и от чего они могли появиться. Но мне нужны снимки. Снимки тела покойного генерала Корниевича. Недостаточно описать отметины, о которых говорил Кондратий Ксенофонтович. Я хочу видеть их. А также всю шею и грудь Корниевича.

– И грудь?

– В первую очередь грудь, – загадочно молвил профессор, пригладил пальцами бакенбарды, демонстрируя тем самым крайнюю степень задумчивости, и тут же продолжил: – Уверен, что у Буйчилова такие снимки уже имеются… Так что будьте добры, господа, заехать и в департамент. Скажите господину Буйчилову, что это моя личная просьба. Я непременно хочу взглянуть.

– А Рытвиненко? – напомнил Орлов, недовольный тем, что его напарник первым затронул тему загадочных отметин на шее генерала. – Нам и его придется разыскивать?

– Поручика Рытвиненко мы искать пока не будем, – Головацкий покачал головой. – Я полагаю, что этот человек либо мертв так же, как и погибший от его руки капитан Симаков, либо в скором времени не преминет объявиться сам. Одно из двух, Тимофей, одно из двух. Третьего, как известно, не дано.

Папка перекочевала обратно в ящик стола, и это означало, что к настоящему моменту профессор завершил инструктаж своих подручных. Теперь для дальнейших действий ему требовалась новая, более расширенная информация.

– И будьте предельно осторожны, господа, – предупредил Головацкий, когда оба молодых человека поднялись и двинулись к выходу из кабинета. – Мы ни в коей мере не должны без крайней на то необходимости хоть чем-то запятнать честь покойного генерала Корниевича. Симаков мертв, но другие адъютанты могут не простить вам такой вольности. А мне, знаете ли, совсем не хотелось бы оказаться в числе секундантов на ваших дуэлях. Так что осторожнее, господа…

– Не извольте беспокоиться, Матвей Евграфович, – заверил его Михайлов, и вместе с Орловым они вышли из профессорского кабинета.

Головацкий потушил сигару, придвинул к себе чистый лист бумаги, чернильницу и перо. Несколькими быстрыми штрихами он набросал шею человека без головы и без туловища, а затем сделал на ней две вертикальные и две горизонтальные отметины, означающие легкие порезы кожи. Поднес рисунок поближе к мерцающему пламени наполовину оплавленной свечи. Прищурил единственный глаз…

Определенная догадка относительно этих отметин появилась у Матвея Евграфовича сразу же, как только начальник Третьего отделения упомянул о наличии таковых. Но догадка требовала подтверждений. И если все окажется так, как Головацкий предполагал, вывод будет напрашиваться сам собой. Генерал Корниевич не погиб от передозировки кокаина. Его смерть была насильственной…

Оранжевый язычок лизнул лист бумаги, затем еще один и еще… Рисунок скрылся в огне, и Головацкий, подержав его мгновение на весу, небрежно бросил догорать в пепельницу рядом с потухшей сигарой.

Глава 2

Матвей Евграфович и его подручные

– Я уже отвечал на все эти вопросы и не вижу никакого смысла повторяться вновь. Особенно для вас, господин…

– Орлов, – быстро подсказал Тимофей и тут же пометил что-то огрызком карандаша в своем блокноте. – Я хочу, чтобы вы поняли, капитан. Мы ведь интересуемся гибелью Кирилла Александровича не из праздного любопытства. Нам важно докопаться до истины.

– До истины? – адъютант покойного генерала Корниевича Роман Вилинберг презрительно сморщился. Его тонкая верхняя губа слегка изогнулась, и изящная щеточка усов практически скрылась под большим ноздреватым носом. – О какой истине вы говорите, господин Орлов? Все, что вас интересует, так это любая скандальная история! Я не собираюсь потакать этим интересам.

– Вы ошибаетесь, капитан, – собеседник изрядно раздражал Орлова, но Тимофей славился своим природным спокойствием и терпением. – Дело, собственно, заключается в том, что у нас имеются некоторые подозрения относительно не совсем естественных причин смерти генерала…

– Генерал умер от сердечного приступа, – упрямо заявил Вилинберг.

Он пружинисто поднялся с кресла, и орден Святой Анны четвертой степени, прикрепленный к левой стороне его груди, блеснул в свете колышущегося пламени свечей. Вилинберг одернул мундир, заложил руки за спину и дважды нетерпеливо качнулся на носках. Этот жест явно свидетельствовал о том, что герой Русско-турецкой войны желал как можно скорее завершить аудиенцию с дотошным посетителем. Но Орлов предпочел не заметить подобного настроя капитана. Он снова что-то коротко пометил у себя в блокноте и поднял грустные коровьи глаза на собеседника.

– А кто первым обнаружил тело генерала Корниевича?

Невзирая на кажущуюся ленцу и неторопливость действий, Орлов профессионально успевал подмечать каждую деталь: расположение комнат в генеральском доме, настроение прислуги, количество дверей и окон. Отличная зрительная память Тимофея Орлова была как нельзя кстати в их нелегком сыскном деле, и это не раз отмечал сам профессор Головацкий.

Вилинберг нервно дернул плечом, но все же ответил на неприятный вопрос. Отвязаться от гостя так легко, как ему хотелось бы, оказалось задачей не из легких.

– Симаков.

– Как и когда это произошло? – Орлов помусолил карандаш.

– Черт! Я думал, вам уже все это прекрасно известно. Разве не так?

Вилинберг не торопился опускаться обратно в кресло. Тимофей невинно улыбнулся. Он умел ждать.

– Ну, хорошо, дьявол вас побери! – сдался капитан, однако раздражения в его голосе не убавилось ни на йоту. – Это произошло в пятницу вечером. Все было, как обычно. Кирилл Александрович вернулся поздно. С ним были Симаков и Лагутин. Я и остальные оставались в доме. Кирилл Александрович был не в настроении и почти сразу поднялся к себе…

– А почему он был не в настроении? – поспешил поинтересоваться Орлов.

Вилинберг усмехнулся:

– Вы что же думаете, я осмелился бы спросить у генерала о причинах его плохого настроения? Разумеется, нет. А Кирилл Александрович не счел нужным поделиться со мной своими личными проблемами.

И вновь Орлов оставил сарказм собеседника без внимания.

– Так это были личные проблемы?

– Я не знаю, черт побери! – лицо Вилинберга сделалось каменным. – Я не знаю, какого рода были эти проблемы!

– А предположить хотя бы можете?

– Нет, не могу!

– Ну, хорошо, – в маленьком блокнотике Тимофея появилась очередная недоступная для глаз капитана запись. – А кто такой Лагутин?

– Штабс-ротмистр Даниил Лагутин также один из адъютантов покойного Кирилла Александровича.

– Возможно, он сумеет сказать больше, – предположил Орлов, не столько обращаясь к Вилинбергу, сколько размышляя вслух.

– Возможно. Поговорите с ним.

– Непременно. Ну, а что было дальше, капитан? После того, как Кирилл Александрович, согласно вашим словам, поднялся к себе?

– Ничего не было, – Вилинберг не сел – он буквально плюхнулся в кресло и вытянул длинные ноги. – Часов до двенадцати мы все были в адъютантской. Играли в карты. Потом Симаков поднялся к генералу, а когда спустился обратно к нам, то сообщил, что Кирилл Александрович умер. От приступа.

Глаза Орлова едва заметно блеснули.

– Капитан Симаков поднимался к генералу один?

– Что вы имеете в виду? – высокомерно вскинул подбородок Вилинберг. – Вы в чем-то подозреваете покойного Василия Трифоновича?

– Боже упаси, – с улыбкой открестился Орлов. – Я просто хочу кое-что уточнить и…

– Да, капитан поднимался один, – сдержанно бросил Вилинберг. – Он был человеком особо приближенным к генералу, как вам должно быть известно, и в его обязанности входило получение должностных инструкций на следующий день. Инструкций для всех нас.

– А как долго отсутствовал Симаков? Сколько времени прошло между тем моментом, когда он покинул адъютантскую, и тем, когда снова вернулся в нее?

Вилинберг снова вскочил.

– Что за пошлые вопросы, черт возьми?! – взорвался он. – Говорите прямо, что у вас на уме или!..

– Повторяю, мне необходимо уточнить все обстоятельства этого дела…

– Здесь нет никаких обстоятельств, господин Орлов! И уточнять тут совершенно нечего! Я не желаю и дальше выслушивать ваши некорректные намеки! Потрудитесь оставить меня!

Тимофей вынужден был подчиниться. Вилинберг удалился в смежную комнату с высоко поднятой головой, а помощник профессора Головацкого тем временем в сопровождении камердинера покойного генерала поднялся наверх в личные апартаменты Корниевича.

– Вот здесь капитан Симаков и нашел Кирилла Александровича, – скрипучим голосом поведал старый камердинер, остановившись на пороге генеральского кабинета, и указал Орлову на ворсистый ковер слева от большого дубового стола. – Здесь же увидел его и я, когда поднялся, привлеченный шумом. Никто ничего не трогал до приезда полиции, господин Орлов. Равно как никто ничего не трогал и после их отъезда.

– То есть, начиная с утра субботы, в кабинет никто не входил?

– Точно так.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен. Ключ от кабинета Кирилла Александровича всегда находился при мне…

– А второго ключа не было?

Камердинер отрицательно покачал головой.

Тимофей сделал запись в блокноте, затем прошел дальше и остановился рядом с тем местом, на которое ранее указал ему старик. Опустился на колени, провел пальцем по ворсу ковра. Потянул носом, как хорошая собака-ищейка. Камердинер наблюдал за странными действиями Орлова со стороны.

Орлов поднялся, приблизился к столу, внимательно осмотрел его со всех сторон, прикинул расстояние до ковра и вновь пометил что-то в блокноте.

– Вы видели генерала по его возвращении в пятницу? – спросил Тимофей, не глядя на камердинера и двигаясь по периметру кабинета.

– Точно так. Я сам проводил его сюда.

– В каком он был настроении?

– Кирилл Александрович немного нервничал. Впрочем, как всегда в последнее время. Так что – ничего необычного…

– А почему он нервничал? – остановившись на фоне окна, Орлов обернулся.

– Этого я знать не могу, – старый камердинер неопределенно повел плечами. – Кирилл Александрович не славился многословием. Все держал при себе…

– А ваши личные предположения?

Ответа не последовало. Орлов ждал несколько секунд, но так и не дождался.

– Вы оставили генерала здесь одного?

– Точно так.

– Он никого не ждал?

– Как будто бы никого.

Тимофей вернулся к ковру и снова опустился на колени. В руках у него появилась лупа, при помощи которой он несколько секунд сосредоточенно исследовал ворсистое покрытие. Блокнотик он положил на пол по правую руку от себя.

– Мне не показалось, – задумчиво произнес он спустя некоторое время, но стоящий на пороге камердинер покойного генерала вряд ли мог слышать тихое бормотание Тимофея. – Это странно, но так оно и есть. Скажите, – Орлов встал, стряхнул с брюк невидимые пылинки и уже значительно громче обратился к старику: – Генерал Корниевич ведь не страдал хромотой, верно?

Камердинер помедлил с ответом.

– Не страдал.

– А как насчет капитана Симакова?

– Что именно?

– Он не прихрамывал?

В маленьких подслеповатых глазах камердинера мелькнуло нечто, похожее на удивление. Он облизал губы и по возможности незаметно для Орлова перенес вес тела с одной ноги на другую.

– Признаться, я… Я никогда не обращал внимания. Мы с капитаном Симаковым сталкивались нечасто. Но…

– Что «но»? – Орлов подобрал с пола блокнот и убрал лупу.

– Насколько мне известно, капитан имел застарелое ранение. В левое бедро. Но я никогда не замечал, чтобы он хромал…

– Левое бедро, говорите?

Орлов собирался задать очередной вопрос, но не успел. В коридоре послышались быстрые приближающиеся шаги, дверь в кабинет покойного генерала Корниевича распахнулась, на пороге появились двое мужчин. Одним из них был Михайлов. Под мышкой у Егора покоилась тоненькая папочка, перетянутая серебряной тесемкой. Встретившись взглядами с Орловым, Михайлов выразительно постучал по краешку папки указательным пальцем. Это значило, что при нем уже были снимки, необходимые Головацкому, которые Егор забрал в департаменте полиции.

Орлов с интересом взглянул на спутника Егора. Рядом с Михайловым стоял невысокий смуглый мужчина с холодным колючим взглядом бесцветных глаз. Правую щеку мужчины пересекал по диагонали глубокий застарелый шрам, отчего весь его облик производил весьма устрашающее впечатление. Как и Вилинберг, этот господин был облачен в мундир и в черные хромовые сапоги.

– Мне передали, что у вас есть ко мне какие-то вопросы, господа.

Мужчина обращался одновременно и к Орлову, и к стоящему слева от него Михайлову. Холодный колючий взгляд ни в коей мере не сочетался с мягким и одновременно дружелюбным голосом вошедшего. Орлов подозрительно прищурился.

– Я прошу прощения, а вы кто?

– Штабс-ротмистр гвардии полка Даниил Лагутин, – с достоинством представился мужчина со шрамом.

Орлов улыбнулся и кивнул в знак приветствия.

– Вам уже, наверное, сказали, господин штабс-ротмистр, в силу каких обстоятельств мы здесь находимся?

– Да. Только я не совсем понимаю…

Орлов приблизился вплотную к Лагутину и заглянул в бесцветные глаза адъютанта. Михайлов тем временем уже сместился в глубь кабинета, мазнул взглядом по старику-камердинеру и с откровенным интересом уставился на портрет императора, висевший на стене позади рабочего стола покойного генерала Корниевича.

– Вы были с генералом в тот вечер?.. Накануне его гибели?

– Был, – не стал отрицать Лагутин.

Орлов заметил, что штабс-ротмистр намеренно избегает смотреть на злополучный ковер с высоким ворсом. Взгляд адъютанта касался всего чего угодно, но только не этого ковра.

– Говорят, в этот вечер генерал заметно нервничал.

– В последнее время он всегда нервничал. Находился буквально на взводе. Отсюда и…

– А чем это было вызвано? – мягко поинтересовался Орлов.

Он опасался, что реакция Лагутина будет точно такой же, как у Вилинберга, но ничего подобного не произошло. Штабс-ротмистр в очередной раз опустил глаза на носки своих сапог.

– Я не знаю.

«Врет», – пронеслось в сознании Орлова.

Не нужно было обладать никакими навыками сыскного дела, дабы определить на глаз неискренность адъютанта. Точно такую же неискренность выказывал и Вилинберг, только тот прятал ее за внешней агрессией, а Лагутин избрал совсем иную тактику. Однако и в том, и в другом случае Тимофей натыкался на неприступную крепость. Настаивать было бессмысленно.

– Чем занимался Кирилл Александрович в пятницу вечером? – Орлов решил зайти с другой стороны, но и тут его ждало полное разочарование.

– Обычными делами. Нанес пару визитов, заехал в ресторацию, отужинал, немного выпил…

– Он не ждал гостей?

– Мне об этом ничего не известно, – на этот раз взгляд Лагутина был честным и открытым.

Орлов предпочел промолчать о результатах своих исследований коврового покрытия. Пусть с этим вопросом разбирается Матвей Евграфович. Его, Тимофея, дело собирать улики и информацию. Тем более что все адъютанты генерала по-прежнему придерживались версии с сердечным приступом. Не хотели выносить сор из избы или тут крылось нечто большее? Многое, без сомнения, мог бы прояснить Симаков, но этого человека уже нет в живых.

– А что вы можете сказать по поводу дуэли капитана Симакова с поручиком Рытвиненко, господин штабс-ротмистр?

– Все было по правилам, – вскинулся Лагутин. – Я лично присутствовал при дуэли. Я был секундантом Василия. Смерть Кирилла Александровича и смерть Симакова – не более чем совпадение. Трагическое стечение обстоятельств.

– А что послужило причиной дуэли?

– Это сугубо личное дело, – штабс-ротмистр не проявил агрессии, но при этом насупился. – Я не имею права распространяться на столь щепетильные темы. Хотя бы в память о покойном Василии. И повторяю вам, эти две смерти никак не связаны друг с другом.

Орлов тяжело вздохнул.

– Как знать, – пробормотал он, а затем, обернувшись к Михайлову, добавил: – Мы можем ехать, Егор.

Камердинер проводил молодых людей до выхода из генеральского дома. Пролетка, на которой приехал Михайлов, ждала их напротив крыльца. Орлов первым запрыгнул в коляску. Напарник расположился рядом.

– Ты обратил внимание на императорский портрет? – спросил Егор, когда возница тронул лошадь с места, и та с громким недовольным фырканьем затрусила по булыжной мостовой.

– А что с ним не так?

– Не самый удачный портрет, – туманно протянул Михайлов, быстрым и привычным для него движением взъерошив свою соломенную шевелюру. – Мне почему-то подумалось, что у такого человека, каким был Корниевич, мог бы висеть в кабинете портрет и получше.

– Думаешь, это имеет какое-то значение?

– Может быть. Во всяком случае, мне показалось это довольно странным.

Лошадь тем временем прибавила ходу. Орлов ухватился рукой за край коляски.

* * *

– Одна нога короче другой? – прищурился Матвей Евграфович, внимательнейшим образом выслушав доклад Орлова.

– Не совсем так, профессор, – виновато улыбнулся Тимофей, конфузясь из-за того, что Головацкий неверно истолковал смысл его замечания. – Я хотел сказать, что этот человек, кем бы он ни был, слегка прихрамывал на левую ногу. А вернее, даже не прихрамывал, а как бы слегка подволакивал ее. Вот так.

Орлов попытался наглядно изобразить смысл вышесказанного, но, учитывая тот факт, что актерские способности бывшего студента были далеки от идеальных, получилось скорее нелепо, чем показательно. Михайлов хмыкнул, но Матвей Евграфович остался невозмутим. Пыхнув сигарой и слегка помахав ею в воздухе, он спросил:

– Из чего это следует, Тимофей?

– Следы, Матвей Евграфович. Характерная примятость ворса на генеральском ковре. Камердинер сказал мне, что после гибели генерала в кабинет никто не заходил. Ничего не убирали, ничего не трогали. Ключ был только у самого камердинера. Следы сохранили прежнюю четкость… Сначала я думал, что мне это могло показаться, а потому и исследовал все тщательнейшим образом через лупу. Я понимаю так, что незадолго до своей кончины Корниевич сидел за столом. Затем он встал, но не расхаживал по комнате, а целенаправленно двинулся к тому месту, где впоследствии и умер. Это также несложно определить по тому, как был примят ковер. Генерал двинулся в сторону выхода. Словно кому-то навстречу.

– Таинственный посетитель? – уточнил Головацкий.

– Получается, что так. Причем посетитель, подволакивающий ногу. Им вполне мог быть и капитан Симаков. Все тот же камердинер Корниевича сообщил мне, что капитан имел застарелое ранение в левое бедро. Оно могло беспокоить капитана в определенную погоду, и тогда он начинал подволакивать ногу.

– Неплохое предположение, милейший, – выражение лица Головацкого шло вразрез с его словами. Оно выражало степень крайнего недовольства. – Очень неплохое. Хотя мне кажется, что в нем имеется одна интересная нестыковочка. В последние полторы недели не было никаких существенных изменений в погоде. Вы об этом не подумали, Тимофей?

– Нет… Простите, профессор. – Орлов закусил губы. – Я не подумал, но… Следы все равно остаются следами. И если это даже не следы капитана Симакова, то в любом случае человека, который нам нужен.

– Если такой человек вообще был, – ввернул Головацкий.

– Вы сомневаетесь, профессор?

– Я предпочитаю не торопиться с выводами. Но думаю, что ваше наблюдение со следами на ковре может оказаться весьма ценным. Я возьму это на заметку, – Матвей Евграфович вынул изо рта сигару и, развернувшись всем своим грузным телом к Михайлову, спросил:

– Что у нас относительно снимков, Егор?

Молодой человек порывисто поднялся, быстро приблизился к креслу Головацкого и протянул ему папку.

– Снимки сделаны непосредственно на месте гибели генерала Корниевича, Матвей Евграфович, – отрапортовался он, сгибаясь перед профессором в легком полупоклоне. На Головацкого повеяло ароматом мятного чая. – Но здесь все, что вы просили. И шея, и грудь покойного. Упомянутые вами отметины крупным планом…

– Посмотрим, посмотрим, – Матвей Евграфович раскрыл папку и выудил из нее верхний снимок. – Да-с… Очень хорошо. Просто замечательно. Вот это уже кое-что, господа. Это уже кое-что…

Следом за первым он взял второй снимок, затем третий и, только рассмотрев каждый в отдельности, сложил их обратно в папку.

– Вот исходя из этого уже можно делать выводы, – по лицу Головацкого было видно, что он доволен. Профессор потер руки. – Хотя именно это я и рассчитывал увидеть с самого начала. Кстати, Тимофей, это подтверждает и вашу версию.

– В самом деле?

– Определенно. Посетитель у Корниевича за несколько минут, а может быть и секунд, до его смерти действительно был. Кто он – вопрос по-прежнему открытый, но, так или иначе, этот человек способствовал гибели генерала. Выражаясь более простым языком, никаких сомнений, что генерал Корниевич был убит.

Михайлов с Орловым быстро переглянулись. Головацкий не стал ждать их вопросов и пояснил собственную мысль. Потушив сигару, Матвей Евграфович откинулся в кресле и водрузил на живот руки с переплетенными пальцами.

– Хотите знать, что означают эти отметины в виде порезов, господа? Это следы от нательного креста генерала Корниевича. Креста, который висел у него на груди. Если умозрительно приподнять крест на уровень шеи покойного и приложить к ней, то края креста и отметины совпадут между собой. Корниевич был задушен. Его крест в момент сопротивления угодил под пальцы убийцы, и вследствие оказанного давления оставил порезы на коже.

– Задушен? – эхом откликнулся на слова профессора Михайлов. – Но как же результаты вскрытия, Матвей Евграфович? Генерал Корниевич умер от передозировки кокаина…

– Который его, видимо, заставили принять, – спокойно закончил за молодого человека Головацкий.

– Симаков?

– Очень может быть. Хотя я, знаете ли, господа, склоняюсь больше к мысли, что человеком с легкой хромотой был не генеральский адъютант. Или, во всяком случае, не капитан Симаков.

– Я не заметил хромоты ни у одного из адъютантов, – мрачно произнес Орлов.

– Стало быть, это был кто-то извне. Да-с… Покойный Симаков определенно мог бы внести ясность в ситуацию. Он или камердинер Корниевича.

– Поговорить с ним еще раз?

– Не стоит, Тимофей. Я думаю, он сказал вам уже все, что счел нужным сказать.

Осторожный стук в дверь прервал дискуссию, и Головацкий вскинул подбородок:

– Да-да!

– Там к вам посетитель, Матвей Евграфович. Некто господин Солодовников. Он говорит, что вы просили его…

– Просил, просил, – Головацкий поднялся с кресла. Узлы его шейного платка разъехались в разные стороны и выбились из-под ворота сюртука, но он, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. В глазах профессора появился живой огонек. – Это очень кстати. Да-с… Пригласите его сюда, Глафира Карловна. А вы, господа, – обратился Матвей Евграфович к двум своим подручным, – будьте добры, пройдите пока вот сюда, за перегородку. Я хочу, чтобы вы слышали наш разговор, но не присутствовали при нем. Господин Солодовников – фармацевт, и я надеюсь почерпнуть из общения с ним информацию о возможности приобретения кокаина в обход аптечных сетей. Уверен, что генерал Корниевич пользовался именно таким каналом.

Ничего больше Головацкий не пояснил. Приоткрыв скрытую в стене дверь, он жестом пригласил Михайлова с Орловым пройти внутрь. Молодые люди молча подчинились. Матвей Евграфович плотно прикрыл за ними створку и обернулся. Обернулся как раз в тот самый момент, когда Солодовников, пожилой господин с подстриженными по косой бакенбардами, шаркая ногами, неторопливо переступил порог профессорского кабинета. Фармацевту было за шестьдесят. Он носил очки и постоянно комкал в правом кулаке носовой платок, время от времени используя его для того, чтобы промокать нижнюю трясущуюся губу.

Головацкий гостеприимно указал вошедшему на стул, который несколькими секундами ранее занимал Михайлов. Сам же снова уселся в свое глубокое кресло. Рука Матвея Евграфовича машинально потянулась к сигаре, но в последний момент он передумал и отдернул ее. Солодовников промокнул платком нижнюю губу.

– Итак, профессор, по какому такому делу я понадобился вам на этот раз?

Головацкий не торопился с ответом. Он пристально разглядывал визави и не мог не отметить того факта, как сильно сдал Солодовников за те последние три года, которые они не виделись. Чувствовалось, что фармацевт болен.

– Хотите чего-нибудь выпить, Аркадий Вениаминович? – предложил хозяин. – Чай? Кофе? У меня имеется изумительная настоечка. Не желаете?

– Благодарю, Матвей Евграфович. Но, боюсь, буду вынужден отказаться. Давайте лучше сразу перейдем к делу.

Губы Головацкого тронула едва заметная улыбка. Внутренне Солодовников остался прежним – все таким же деловым и с той же деловой хваткой. Аркадий Вениаминович с уважением относился как к чужому, так и к своему собственному времени.

– Хорошо, – профессор согласно качнул головой, как бы принимая во внимание пожелание гостя. – Буду говорить с вами без обиняков, Аркадий Вениаминович. Мы знаем с вами друг друга давно. Очень давно. Да-с… И все сказанное здесь и сейчас не выйдет за пределы этой комнаты. Можете быть покойны на этот счет.

Солодовников молча взирал на собеседника. Его лицо не выражало и намека на какие-либо эмоции.

– Меня интересует вот что, Аркадий Вениаминович, – продолжал меж тем Головацкий, выбивая негромкую барабанную дробь по подлокотнику кресла. – Скажем, одно могущественное и влиятельное лицо, будучи подвержено определенному недугу, приобретает кокаин. Ни по одному проверенному каналу он это делать не рискует, находясь на лечении и опасаясь огласки. Отсюда следует два варианта, уважаемый Аркадий Вениаминович. Сия влиятельная особа приобретает кокаин либо через третьих лиц, что может быть так же опасно для нее при определенном стечении обстоятельств, а потому на время откинем данную возможность, либо попытается найти какой-то иной канал сбыта. Крайне для нее нетипичный. Такой вариант вообще возможен? Как вы думаете, Аркадий Вениаминович?

Солодовников размышлял над ответом чуть больше пяти минут. За это время он трижды успел коснуться платочком своей нижней губы. Головацкий в ожидании раскурил сигару.

– Как вам сказать, Матвей Евграфович… – Солодовников скомкал платок в кулаке и, наверное, в этот самый момент пожалел о своем отказе попробовать настоечки. – Вопрос, сами понимаете, до крайности щепетильный. Как фармацевт я просто-таки обязан заверить вас, что приобретение кокаина незаконным путем в наше время абсолютно невозможно. Сейчас это очень строго отслеживается. Но как ваш друг, Матвей Евграфович, и как человек, многим вам обязанный, – да! Должен признать, подобные пути существуют. А, кстати, та влиятельная особа, о которой мы говорим с вами, это случайно не покойный генерал Корниевич?

– Именно он, – не стал запираться Матвей Евграфович. – Вам есть что сказать по поводу этой истории?

– Увы, нет, – покачал головой Солодовников и снова поднес платочек к нижней губе. – Я лишь осмелился предположить… Никакой определенной информацией по этому делу я не располагаю, Матвей Евграфович. Я, знаете ли, тоже почитываю на досуге газеты. И о смерти Кирилла Александровича, разумеется, читал. Изумительный был человек, скажу я вам. Великий человек! Герой! Даром что кокаинист… Да и кто сейчас без греха?.. В газетах, правда, писали о сердечном приступе, но я-то сразу догадался что к чему. А тут, стало быть, есть и еще какие-то темные пятна. Так, Матвей Евграфович?

– Так, так. Темных пятен в этом деле хватает. Так что там с приобретением кокаина? – вернул разговор Головацкий в нужное для него русло.

Солодовников зачем-то беспокойно огляделся по сторонам, словно опасаясь, что в комнате мог быть кто-то, кого он ранее не заметил, а затем, понизив голос до шепота, заговорщицки сообщил:

– Аптекарям, Матвей Евграфович, тоже, знаете ли, надо как-то жить. И в обход закона они, конечно, занимаются сбытом кокаина. Клиент на это дело тоже имеется. Нет, не те люди, которые эту гадость по доброй воле сами употребляют… Я не о них сейчас толкую.

– А о ком же?

– Есть один человечек, Матвей Евграфович. С Апраксина двора, с Апрашки, как говорят в Питере.

– Вот как? – Головацкий весь подобрался, словно гончая, почувствовавшая запах дичи. – Кто таков?

– Фамилии и имени я не знаю, – Солодовников развел руками. – Все называют его Кондором. Слышал я как-то краем уха, что он из бывших юнкеров, дворянин, но в силу жизненных обстоятельств примкнувший к шайке налетчиков Сеньки Резаного. После того как Сеньку изловили и публично повесили, Кондор остался сам по себе. Налетами больше не занимался, а вот по части кокаина, например, так ему многие из аптекарей сбывают и по сей день. Так что, ежели достать кому нужно, не привлекая излишнего внимания к своей персоне, так это у Кондора.

Головацкий в задумчивости покрутил левый ус. Рассказ фармацевта заставил Матвея Евграфовича на некоторое время забыть даже о своей сигаре.

– Интересно. Очень интересно. Да-с… А найти его как?

– А вот это не подскажу, Матвей Евграфович. Апраксин двор. С аптекарями Кондор связывается сам. То бишь, когда ему заблагорассудится.

Профессор взглянул на свою потухшую сигару, но раскуривать ее снова не стал. Видно было, что он размышляет на предмет полученной от Солодовникова информации. Размышляет и уже одновременно с этим что-то прикидывает.

– Ну, что ж, – произнес Головацкий после недолгой паузы и открыто улыбнулся собеседнику. – И на том благодарствую, Аркадий Вениаминович. Будем искать Кондора. А там, глядишь, через него и ниточку поинтереснее вытащить удастся.

Продолжая комкать носовой платок, Солодовников неспешно поднялся на ноги. Головацкий последовал его примеру, и мужчины обменялись рукопожатием.

– Только это, Матвей Евграфович… – фармацевт остановился уже в дверях и обернулся к Головацкому. – Ежели вздумаете на Апрашку соваться, поосторожнее там. Народ там шальной. Заподозрят чего, так мигом башку открутят. Фамилии и имени не спросят. Это уж знамо дело.

Профессор поблагодарил гостя за предупреждение, и на этом они расстались. Матвей Евграфович закрыл дверь кабинета.

– Господа! – позвал он своих подручных и, когда Михайлов с Орловым вышли из своего укрытия, тут же отдал четкое и ясное распоряжение: – Нам нужно найти Кондора. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше.

– Будет непросто, Матвей Евграфович, – откликнулся Тимофей. – Нам бы хоть знать, как он выглядит. А так…

– Я понимаю, любезный, – саркастически заметил Головацкий. – А еще лучше было бы взглянуть на человека, убившего генерала Корниевича.

Оба бывших студента понимающе улыбнулись.

– Я не требую от вас результата сегодня или даже завтра с утра, – профессор распустил узел шейного платка и бросил быстрый взгляд на часы. – Будьте так любезны, обдумайте все хорошенько, но… Кондора мне сыщите. Узнаем, кто и каким образом достал для генерала кокаин, там и до душегубца рукой подать будет. Я в этом уверен. А теперь, извините, господа, но я хотел бы какое-то время побыть один. Да-с… Кстати, что сказал Буйчилов? Я могу на какое-то время оставить снимки себе?

Головацкий кивнул на папку, принесенную Орловым.

– Господин Буйчилов сказал, что пока можете, – ответил тот.

– Ну, хорошо, господа, хорошо. Ступайте.

Подручные профессора вышли, и Матвей Евграфович, дождавшись пока звук их шагов смолкнет на лестнице, вернулся в любимое кресло.

Глава 3

Случайная смерть чиновника Сербчука

– Вот уж никак не ожидал увидеть вас так скоро, господа, – Головацкий остановился на верхней лестничной площадке, единственным глазом наблюдая за тем, как Буйчилов и Лужанский поднимаются к нему. – Чем обязан? Появились какие-то дополнительные сведения по делу генерала Корниевича?

– Не совсем так, Матвей Евграфович, – начальник Третьего отделения покачал головой. – Хотя… Давайте пройдем в ваш кабинет. Если вы не против, конечно.

– Ну отчего же? Давайте пройдем, – гостеприимно согласился профессор.

– Вы читали утренние газеты, Матвей Евграфович? – озадачил Головацкого неожиданным вопросом Буйчилов, едва мужчины разместились в том же помещении, где они встречались накануне.

Лужанский, по своему обыкновению, был мрачен и молчалив. Всю инициативу, как и в прошлый раз, взял на себя начальник Третьего отделения. Статский советник лишь буравил взглядом Головацкого из-под золоченого пенсне. Определенно, на уме Лужанского что-то было, но он не спешил излагать свои мысли вслух.

– Признаться, еще не успел. А в чем дело?

– Очередное убийство, Матвей Евграфович. Так-то. Вернее, – Буйчилов откашлялся, – как и в случае с генералом Корниевичем, мы предполагаем, что это было убийство. И даже предполагаем, что эти два инцидента могут быть тесно связаны друг с другом.

– И здесь определенно замешана политика, – быстро вставил Лужанский.

Буйчилов недовольно покосился на своего спутника, но ничего не стал говорить. Видно было, что между двумя визитерами существуют разногласия по некоторым вопросам. Головацкий машинально отметил это. Никогда не знаешь, какая информация может пригодиться в дальнейшем, а какая нет.

– Я сказал это лишь для того, – внес ясность Лужанский, по-прежнему не сводя глаз с профессора, – чтобы вы поняли, Матвей Евграфович, насколько важной может оказаться для государства та разгадка, к которой мы рано или поздно, но придем.

Статский советник говорил так уверенно, словно не сомневался в способности Головацкого распутать дело об убийстве генерала Корниевича. В отличие от него, сам Головацкий такой твердой уверенности не испытывал. Профессор поплотнее запахнулся в шелковый халат, раскрыл коробку с сигарами и выудил из нее одну.

– Всю важность этого дела я в полной мере осознаю, господа. Однако давайте по порядку. Кто же убит на этот раз?

– Чиновник из числа приближенных к губернатору. Антон Антонович Сербчук.

Головацкий не выказал изумления, хотя озвученная Буйчиловым фамилия была ему прекрасно известна. Сербчук занимал при губернаторе далеко не последнее место, и именно при его непосредственном участии решалось множество политических вопросов. Матвею Евграфовичу дважды доводилось лично общаться с Антоном Антоновичем, но оба эти раза случались еще в бытность его преподавателем.

– Как это произошло? – коротко поинтересовался профессор.

– Его сбила лошадь, – Буйчилов вынул из нагрудного кармана часы на цепочке, раскрыл их, посмотрел время и вновь захлопнул крышку. Всем своим видом начальник Третьего отделения департамента полиции демонстрировал свою занятость, давая понять, что его уже ожидают в другом месте. Возможно, у самого губернатора. – На углу Никитинской и Васюкова. Сегодня в четвертом часу утра. Уже само место и время трагедии, Матвей Евграфович, вызывает у нас некоторые вопросы. Что делал Сербчук ночью в этой части города? Довольно странно… Вы не находите?

Головацкий пока вообще ничего не находил. Подобные происшествия случаются сплошь и рядом. В любом месте и в любое время. Тогда что так настораживало Буйчилова? Что погибшим оказался именно Сербчук?

– Есть свидетели происшедшего?

– Всего один. По сути, даже не свидетель, Матвей Евграфович, а… В общем, это тот самый ямщик, под лошадь которого угодил чиновник. Он уже дал показания. Говорит, что прохожий как-то неожиданно появился из темноты и фактически сам бросился под копыта его лошади. Остановить бег гнедого не удалось. Удар пришелся Антону Антоновичу в голову, его отбросило метра на три вперед, и он скончался мгновенно.

– И вы полагаете, что Сербчука кто-то толкнул под лошадь? – осторожно высказал догадку Головацкий, аккуратно срезая ножничками кончик сигары. – Так выходит?

– Именно так.

Головацкий задумчиво пожевал ус.

– А из каких фактов, осмелюсь спросить, Кондратий Ксенофонтович, следует сие смелое предположение? – уточнил он. – Равно как и то, что это происшествие имеет связь с гибелью генерала Корниевича? Вы ведь, помнится, именно так и сказали…

– Совершенно верно, Матвей Евграфович. Как я уже упоминал, нахождение господина Сербчука в четвертом часу ночи на углу Никитинской и Васюкова уже само по себе кажется мне странным. Но самое главное заключается в другом. При Антоне Антоновиче была найдена бумага. За подписью генерала Корниевича.

– Это уже интереснее, – Головацкий кивнул. – Да-с… И что же было написано в этой бумаге?

– Ничего.

– Ничего?

– Ровным счетом, Матвей Евграфович. Это-то и странно. Чистый лист бумаги, на котором внизу имеется подпись и личная печать Кирилла Александровича, – видимо, Буйчилов ждал какой-то реакции профессора, но ее не последовало. – У нас нет никакой информации относительно того, что Корниевич и Сербчук находились в близких доверительных отношениях. Но чистый лист бумаги за подписью генерала наводит на размышления. Согласитесь? Выходит, что на самом деле Корниевич не просто доверял Сербчуку, а доверял безоговорочно. На бумагу можно было поместить любой текст, заранее одобренный генералом.

– Да, это странно, – протянул Головацкий.

– И оба эти человека, – вновь подал голос Лужанский, – которые вроде бы знакомы лишь шапочно, но на деле, получается, знакомые близко, умирают с интервалом в три дня.

– И оба вроде как от несчастного случая, – добавил Буйчилов.

– Тут замешана политика, – напомнил Лужанский. – Определенно политика. Так что, Матвей Евграфович…

– Да-да, я все понял. Не нужно напоминать мне о государственной важности этого дела каждые четверть часа.

Негромкое поскуливание у дверей кабинета отвлекло внимание Головацкого. Оставив гостей, он поднялся с кресла и прошел к порогу. Огромный дог, радостно виляя хвостом при виде хозяина и при этом не забывая настороженно коситься в сторону незнакомцев, потерся о ногу Матвея Евграфовича. Профессор ласково потрепал пса за ушами. Единственный глаз Головацкого сфокусировался при этом на одной абстрактной точке.

– У нас немного времени, Матвей Евграфович, – напомнил профессору о своем присутствии Буйчилов.

Головацкий поднял на него взгляд.

– Ну, разумеется. Я все понимаю, господа. И я в полной мере принял к сведению сказанное вами сегодня. Вы не будете возражать, если один из моих людей потолкует с ямщиком, лошадь которого сбила Антона Антоновича? Возможно, я сумею узнать что-то еще из первых уст.

– Всенепременно. Пусть ваш человек зайдет в департамент, и я дам ему нужный адрес.

Рука профессора машинально продолжала скользить по гладкой шерсти дога. Он не стал говорить Буйчилову о том, что собирался в самом скором времени поговорить и еще кое с кем. Для этого, правда, Матвею Евграфовичу надо будет покинуть дом и отправиться на свидание с нужным человеком. Профессор этого не любил. Но, судя по всему, раскрыть это темное дело, развалившись в кресле, на этот раз не получится. Придется и самому походить…

– Чистый лист бумаги за подписью Корниевича, – пробормотал Головацкий, когда гости покинули его кабинет и он остался один на один со своим псом. – Да-с… Действительно, высшая форма доверия. Но что могло их связывать?

Матвей Евграфович прошел к столу и вновь начал рыться в своей картотеке. На этот раз его интересовала личность Сербчука.

Антон Антонович считался весьма ответственным чиновником, прекрасным семьянином, однако насчет последнего у Головацкого имелась и несколько иная информация. Некоторые из амурных похождений Сербчука хоть и не стали достоянием общественности и законной супруги, но определенно имели место быть. Ночной визит на угол Никитинской и Васюкова вполне мог быть связан с одним из таких похождений. Даже наверняка. Но бумага!..

Бумага с подписью и печатью генерала не шла у Матвея Евграфовича из головы. В своей картотеке он, как ни старался, не сумел отыскать никакой связи между Сербчуком и Корниевичем. А связь явно была…

Головацкий бросил папку в стол и буквально упал в кресло. Дог покорно растянулся у ног профессора в ожидании новых ласк. Но их не последовало. Вместо этого Матвей Евграфович взял перо, чернильницу и принялся быстро писать что-то на подвернувшейся под руку бумаге. Писал он недолго, а закончив, немедленно позвонил в колокольчик. На его зов тут же явилась Глафира Карловна.

– Найдите Ивана, – лаконично распорядился Головацкий, – и велите ему снести это письмо барону фон Дребену. На Колесникова. Впрочем, он знает адрес. Мне нужен ответ. Я буду ждать здесь, у себя в кабинете. И еще, Глафира Карловна… Передайте Ульяне Дмитриевне, пусть тоже поднимется.

– Ульяны Дмитриевны нету. Уехали-с.

– Уехала? – встрепенулся Головацкий. – Куда?

– Сказали, что по магазинам, Матвей Евграфович.

– Ну, пусть. Пусть.

Профессор протянул служанке сложенное письмо.

* * *

– Еду я, значится. Погоняю. Мне ж аккурат к четырем в «Асторию» надобно было. Барин просил. Я и сказал ему-с: непременно буду. Вот и торопился, значится, барина забирать. А как на Васюкова свернул, так там ни одного фонаря нет. Темень, хоть глаз коли. Не видно ничего, в общем…

Степан Ветлов, дворовый при графе Курьянове, оказался крепким высоким мужиком с огромными мускулистыми руками, тыквоподобной головой и слегка свернутым набок носом. Он старательно взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его вслух, говорил вдумчиво, обстоятельно, и Михайлов, встретившийся с Ветловым на крылечке бокового флигеля Курьяновых, где Степан до этого был занят починкой собственных сапог, вот уже минут десять как не мог добиться от него сути произошедшего.

– О том, куда вы ехали и зачем, Степан, я уже понял, – в нетерпении перебил он рассказчика. – Поведайте мне лучше непосредственно о том, как ваша лошадь сбила господина Сербчука.

– Кого?

Ветлов слегка прищурился и уставился на Михайлова с таким видом, будто только сейчас заметил собеседника.

– Господина Сербчука. Антона Антоновича, – пояснил Егор. – Так звали человека, которого вы сбили.

– Так я ж и говорю, – как ни в чем не бывало продолжил свое повествование Ветлов. – В «Асторию» я ехал. За барином, значит. Велено мне было…

– А на углу Васюкова и Никитинской? – вновь подсказал Михайлов.

– Не заметил я его, ваше степенство, – покаянно произнес Степан. – Я о том же самом давеча и в полиции толковал. Не заметил. Темно же было, хоть глаз коли. А он выскочил… Ну, прямо из темени! И под лошадь! Я вожжи натянул. «Стой!» – кричу. Не ему кричу. Лошади. «Стой, родимая!» Но куда там! Разве ее на таком ходу удержишь. Сами посудите, ваше степенство.

– Да, я вас понимаю, Степан.

Михайлов не видел никакого смысла в этом общении. Отправляясь сюда прямиком из департамента полиции, он уже знал, что Ветлов не сообщит ему ничего нового. Но Головацкий хотел, чтобы Егор все же съездил и поговорил с ямщиком. С другой стороны, Михайлову грех было жаловаться. По его мнению, на долю Тимофея выпало еще более неприятное заданьице. Орлов отрабатывал личность таинственного обитателя Апраксина двора по прозвищу Кондор. На саму территорию Апрашки без предварительной информации о Кондоре Матвей Евграфович соваться строго-настрого запретил…

– Скажите лучше, а не заметили ли вы еще кого-нибудь в это время на углу Никитинской и Васюкова? – спросил он Степана, который, решив уже было, что разговор окончен, вновь потянулся к недочиненному сапогу.

– А кого еще я мог там заметить?

– Ну, не знаю… Может быть, были еще какие-то прохожие. Может, хотя бы тень чья-то мелькнула или еще что…

Ветлов озадаченно поскреб пальцами в затылке.

– Не заметил я, ваше степенство. Вот ей-богу! Как на духу говорю. Не заметил. Может, и были, а может, и не было никого. Бес их разберет. Я же вам толкую: тьма там была непроглядная. Могли бы хоть один-одинешенек фонарь повесить, супостаты. А то ведь так и будут там людей давить. На что ж это годится?

– Ни на что не годится, – со вздохом согласился Михайлов и тут же счел нужным уточнить для проформы: – Значит, никого больше не видели?

– Не видел.

– А потом что было?

– А что «потом»? Потом знамо дело что. Остановил я все ж таки лошадку, спрыгнул и к нему, значит. А он лежит и не шевелится даже. Я трогать-то его заопасался. Ну, мертвый, не иначе!.. Испужался сильно. Экипаж бросил, даже не подумал, а ну как барин дознается – не сносить мне головы, и на Никитинскую выскочил. Звать начал. На мое счастье околоточный поблизости оказался. Я к нему. Так, мол, и так. Человека сдушегубил, говорю. Он меня за химок. Показывай, где, говорит. Ну, я его и привел, значится. Не виноватый, говорю, я. Он мужик толковый оказался. Поверил мне. Но в участок все равно ехать пришлось. Давать эти… как их там?..

– Показания, – уныло подсказал Михайлов, отлично понимая, что тратит время впустую.

– Во! Их самых, – возрадовался чему-то Ветлов и, взяв сапог, надел его на руку. Чуть приподнял вверх и лукаво прищурился. В эту секунду ему, видимо, явилось озарение, как лучше всего произвести починку. – Поехали мы, значится, с околоточным в участок, и там я их и дал. Показания эти. Выслушали меня и отпустили. А барину я, слава богу, объяснил, как дело было и почему я его вовремя из «Астории» не забрал. Он уразумел все, вошел в положение. Можно сказать, посочувствовал даже. Хороший человек – барин мой! Так-то…

Завершив ни к чему не приведший допрос Ветлова, Михайлов взял пролетку и приказал вознице доставить его на угол Никитинской и Васюкова. Профессор Головацкий хотел, чтобы Егор также побывал и непосредственно на месте разыгравшейся минувшей ночью трагедии. Но, по мнению Михайлова, это тоже не должно было принести каких-либо результатов. Однако Матвей Евграфович лучше знает, что надо делать…

Егор без особого труда сумел отыскать то место, где Сербчук угодил под лошадь. Темное кровавое пятно на булыжной мостовой еще не успели смыть.

– Обожди меня здесь, любезный, – распорядился Михайлов, обращаясь к вознице, спрыгнул с подножки и прошел к обочине.

Ни одного фонаря по Васюкова действительно не было. Ветлов не соврал. Михайлов встал там, где предположительно должен был находиться Сербчук, перед тем как шагнуть на мостовую. Огляделся. Позади Егора оказался узенький проулок между двумя близко стоящими друг к другу домами. По идее, если продолжать придерживаться версии, что Антона Антоновича толкнули под лошадь, убийца вполне мог сделать это, воспользовавшись темнотой, а затем так же незаметно скрыться меж домами. Ни Ветлов, ни уж тем более подоспевший значительно позже околоточный увидеть его не смогли бы.

Михайлов сам двинулся по проулку, внимательно глядя себе под ноги. Таким образом он вышел на параллельную улицу и снова огляделся. Никаких видимых следов обнаружить Егору не удалось. В конце квартала притулились у обочины два экипажа. Оба кучера, восседавшие на козлах, о чем-то негромко переговаривались. Поразмыслив немного, Михайлов направился к ним.

– Эй, братцы! Вы всегда тут работаете?

– А чего? – живо откликнулся один из молодцов. – Подвезти куда надо, барин? Так это мы мигом.

– Так работаете или нет?

– Ну, работаем, – нехотя ответил второй и, слегка склонившись, сплюнул на мостовую. Он быстрее приятеля сообразил, что господин в сером пальто никуда ехать не собирается, а следовательно, никакого прибытку с него не предвидится.

– А ночью сегодня тут не стояли?

– Не-е. Ночами мы не работаем. А чего случилось-то, барин?

Михайлов оставил вопрос паренька без ответа. Вернувшись обратно к узенькому проулку, он тем же путем прошел к оставленной им пролетке. Угодил ли Сербчук под лошадь случайно или кто-то помог ему в этом – для Михайлова осталось полной загадкой.

* * *

Долго дожидаться в приемной барона фон Дребена Матвею Евграфовичу не пришлось. Отправленная ранее с Иваном записка возымела свое действие. Не прошло и пяти минут с тех пор, как слуга, принявший у Головацкого пальто и шляпу, удалился, как до слуха профессора донеслись приближающиеся шаги. Створки белоснежной двери распахнулись, и перед гостем предстал другой слуга, облаченный в зеленоватого оттенка ливрею.

– Господин барон готов немедленно принять вас. Проходите.

Головацкий последовал за слугой и в скором времени очутился в просторной светлой гостиной с тремя большими панорамными окнами. Садиться он не стал, а, заложив руки за спину, неспешно прошелся вдоль левой стены, изучая картины немецких художников. Ужасно хотелось закурить сигару, но Матвей Евграфович не мог позволить себе подобную вольность в чужом доме. Во всяком случае, без разрешения хозяина.

И снова фон Дребен не заставил себя ждать. Он появился из боковой двери и немедленно окликнул Головацкого в знак приветствия. Невзирая на свою грузную комплекцию, профессор довольно легко развернулся на каблуках.

Барон был в белоснежном смокинге и при бабочке. На безымянном пальце правой руки красовался массивный золотой перстень, инкрустированный изумрудами.

– Господин Головацкий! – воскликнул фон Дребен на чистейшем русском языке. В его речи не было и намека на иностранный акцент. – Не ожидал. Право слово, не ожидал, мой дорогой. До меня доходили разные слухи, в том числе и то, будто вы ведете прямо-таки затворнический образ жизни.

– Так и есть, господин фон Дребен, – Матвей Евграфович открыто улыбнулся. – Я и сам забыл, когда в последний раз выходил из дому. Но сейчас… Признаюсь, я к вам с корыстным интересом. Обстоятельства вынудили меня обратиться к вам за содействием…

– Что такое, мой дорогой? – Барон самолично усадил Головацкого на диван и тут же разместился рядом. – Деньги? Говорите прямо. Вам нужны деньги?

– Нет, не деньги, барон. Мне нужна некоторая информация.

– Ах, вот оно что! Так вы, значит, опять что-то расследуете, господин Головацкий? Говорите прямо. Расследуете?

– Да, расследую.

– Какая прелесть! Очень интересно! Я ведь, знаете ли, господин Головацкий, всегда завидовал гибкости вашего ума. И, конечно, я понимаю, что вам необходима работа для мозга. Необходима как воздух. Говорите прямо. Необходима?

– Совершенно верно, – Матвей Евграфович осторожно разгладил усы и спросил. – Могу ли я закурить, господин барон? Дурная привычка. Ничего не могу с собой поделать.

– Ну, разумеется, курите! – казалось, любая мелочь, любая произнесенная кем-то фраза приводила фон Дребена в неописуемый восторг. Барон для многих являлся образцом оптимизма и жизнелюбия. – Что за вопросы, право слово, господин Головацкий? Вот возьмите пепельницу и курите сколько вам заблагорассудится.

– Благодарю вас.

Профессор извлек сигару из нагрудного кармана жилета.

– И что же за дело вы расследуете? – барон закинул ногу на ногу и откинулся на подлокотник дивана. Он практически принял полулежачее положение. – Говорите прямо. Что это за дело?

– Это касается гибели одного нашего с вами общего знакомого, – неторопливо начал Головацкий, пристраивая сигару во рту. – Вернее, мое знакомство с этим человеком было не слишком тесным, а вот что касается вас, барон, то его, то есть погибшего, можно было смело назвать не просто вашим знакомым, но и другом.

Впервые с момента прихода Матвея Евграфовича фон Дребен нахмурился.

– Вы говорите?..

– Совершенно верно, барон. Речь идет о гибели господина Сербчука минувшей ночью.

– Да, разумеется, мне уже известно о случившемся, – барон приподнялся. – Но я не понимаю, к чему тут расследование?.. Разве не несчастный случай послужил причиной гибели уважаемого Антона Антоновича? Говорите прямо. Разве не так?

– Относительно этого есть некоторые сомнения, господин фон Дребен, – Головацкий разогнал рукой повисший в воздухе клуб дыма от его сигары. – Поэтому я и здесь. Мы пытаемся разобраться, попал ли Сербчук под лошадь сам или же ему помогли.

– Помогли? Кто? Говорите прямо!

Матвей Евграфович пожал плечами:

– Если бы мы знали. У меня к вам, собственно, два вопроса, господин фон Дребен.

– Готов ответить на любой из них, если это поможет делу.

– Будем надеяться, что поможет.

– Слушаю. Говорите прямо.

Головацкий немного помедлил.

– Насколько близкими были при жизни отношения между покойным ныне Сербчуком и опять же таки покойным генералом Корниевичем?

Брови барона фон Дребена удивленно изогнулись, а спустя пару секунд он и вовсе выпрямился на диване, сняв одну ногу с другой. В глазах отразилось явное непонимание вопроса.

– Прошу прощения, господин Головацкий.

– Я спросил… – начал было Матвей Евграфович, но барон нетерпеливо перебил его:

– Нет, я, разумеется, слышал, что вы сказали. Просто мне не совсем понятно, с чего вдруг возник такой странный вопрос. Насколько мне известно, а я хорошо знал Антона Антоновича, как вы сами верно заметили несколькими минутами раньше, у него вообще не было никаких отношений с генералом Корниевичем. Они едва были знакомы. Совершенно разные люди, и потом…

Фон Дребен замолчал, не закончив начатой мысли. Не стал опротестовывать его последние слова и Головацкий. По его мнению, не было никакой необходимости говорить барону о наличии бумаги за подписью генерала у покойного Сербчука. Матвей Евграфович получил достаточно исчерпывающий ответ на свой вопрос. Другого ему и не требовалось.

– Хорошо, барон. Я прекрасно вас понял, – профессор изобразил на лице нечто, напоминающее виноватую улыбку. – В таком случае у меня будет к вам еще один вопрос, и я надеюсь, что вы ответите на него столь же искренне. Вероятнее всего, дело это щепетильное, но в интересах следствия… Ради установления истины… Однако я могу гарантировать вам, что информация не уйдет дальше моих ушей…

– Перестаньте юлить, господин Головацкий! – пожурил собеседника барон с прежним энтузиазмом в голосе. – Говорите прямо! Говорите! Мы же свои люди, в самом-то деле.

– Речь идет о том месте, где погиб Антон Антонович. Вероятно, вы знаете, – несмотря на предложение фон Дребена говорить прямо и откровенно, Матвей Евграфович старательно подбирал нужные слова, – это произошло на углу Никитинской и Васюкова. Что делал Антон Антонович в этой части города ночью? В четвертом часу утра, если быть точным? Тут замешана женщина?

Барон от души рассмеялся и даже хлестко ударил себя пару раз ладонью по отставленному колену. Тактичный вопрос профессора рассмешил его донельзя.

– Вы крайне прозорливы, господин Головацкий! Право слово! И как это вы догадались? А? Говорите прямо. Вам было известно о похождениях многоуважаемого господина Сербчука?

– Да. Кое-что я знал.

– Честь и хвала вам как сыщику! – фон Дребен откровенно ликовал. – Да, вы правы, черт возьми! Тут была замешана женщина. Определенно! Я даже знаю, о ком идет речь. Я знаю ту, что проживала на Васюкова и которая была в числе избранниц сердца бедного Антона Антоновича, – барон снова громогласно рассмеялся, но уже в следующую секунду спохватился и поспешно прикрыл рот рукой. – Я знаю, что это нехорошо. Простите. Антона Антоновича уже нет. Поверьте, я скорблю. Но всякий раз, вспоминая о том, что он умудрялся творить при жизни… Да, это достойно восхищения!

Головацкий оставил замечания хозяина дома без внимания. Его интересовало совсем другое.

– В четыре часа утра он возвращался от этой женщины? Так получается?

– Я в этом уверен, – решительно заявил фон Дребен.

– А могу я узнать ее имя и адрес?

– Однако! – Барон присвистнул. – А вам не кажется, господин Головацкий, что это будет как-то…

– Я понимаю, господин фон Дребен, – поспешно вклинился Матвей Евграфович, – однако, как я вам уже сказал, в интересах следствия это необходимо, но я по-прежнему могу гарантировать…

Их глаза встретились. Голубые и глубокие, как два бездонных озера, глаза немца – и единственный зрячий глаз профессора с матово-черным зрачком. Барон колебался не более минуты.

– Ну, хорошо, господин Головацкий. Я полагаю, вашему слову можно верить безоговорочно. Так? Говорите прямо!

– Можно верить.

– Эта женщина – актриса. Уже в возрасте. Относительно в возрасте, как вы понимаете. – Барон вновь вальяжно откинулся на подлокотник дивана. – Вдова. Сын тоже погиб. Героически погиб на войне, господин Головацкий. Так что сейчас она проживает одна. Антон Антонович был чрезвычайно увлечен ею…

– А имя?

– Анна Кильман. Проживает по Васюкова, 16. Только я прошу вас, господин Головацкий, если надумаете нанести ей визит, сохраняйте тактичность.

– Я всегда тактичен, барон, – заверил фон Дребена Головацкий. – Уверяю вас.

Для себя лично Матвей Евграфович принял решение, что нанесет визит госпоже Кильман сегодня же. Сразу после того как покинет дом барона. Столь деликатное дело, которое, скорее всего, не придется предавать огласке, профессор не мог и не имел морального права доверить кому-то из своих подручных.

– Я вам верю, господин Головацкий.

Глава 4

Мужской клуб

Дом № 16 по Васюкова оказался стареньким и неказистым двухэтажным строением. Головацкий остановился у двери и позвонил. Открыли ему не сразу. Не менее десяти минут, наверное, Матвею Евграфовичу пришлось переминаться с ноги на ногу и заниматься лишь визуальным изучением здания. Он позвонил еще раз, потом еще раз… И лишь после четвертой попытки до профессора донеслись неспешные приближающиеся шаги.

Ему открыла женщина средних лет в сером ситцевом платье с высокой стойкой и повязанным на груди белоснежным фартуком. Головацкий галантно приподнял шляпу и представился.

– Могу ли я видеть госпожу Кильман?

– Проходите, – произнесла служанка настолько тихо, что Матвей Евграфович с трудом расслышал это коротенькое словечко.

Его провели в гостиную на первом этаже.

– Госпожа Кильман сейчас спустится.

И снова потянулись нескончаемые минуты ожидания. Профессор нетерпеливо расхаживал взад-вперед, что само по себе уже было нетипичным для человека его образа жизни. Головацкий не любил совершать лишних и ненужных движений.

Гостиная Анны Кильман была такой же скромной, как и сам ее дом. Минимум меблировки, неприглядные занавесочки на окнах, безворсовые ковры. Матвей Евграфович еще до появления хозяйки имел возможность охарактеризовать ее как человека крайне нуждающегося…

Наконец она появилась.

– Господин Головацкий?

Анна Кильман остановилась на пороге и, безвольно опустив руки вдоль тела, грустно взирала на визитера. Глаза ее были красными и воспаленными от слез. Длинные светлые волосы уложены небрежно. На щеках с едва заметными ямочками ни единого следа румянца. На госпоже Кильман было черное пышное платье.

– Добрый день, – Матвей Евграфович поклонился. – Я вынужден извиниться, госпожа Кильман, за свое вторжение. Вам, наверное, сейчас не слишком удобно принимать кого-либо, но обстоятельства обязывают меня…

– Что это за обстоятельства?

Она села, при этом забыв предложить место гостю. Головацкий вынужденно остался стоять, заложив руки за спину и взирая теперь на женщину сверху вниз.

– Я занимаюсь расследованием гибели Антона Антоновича Сербчука.

Кильман вздрогнула, ее лицо сморщилось, и Матвей Евграфович подумал, что женщина сейчас неминуемо расплачется. Однако этого не произошло. Она лишь опустила глаза и судорожно переплела пальцы рук.

Головацкий поспешил продолжить:

– Мне известно о тех отношениях, что связывали вас с покойным, но уверяю вас, госпожа Кильман, что все это останется строжайше между нами. Вам не придется ничего афишировать, не придется давать никаких официальных показаний, но я был бы вам крайне признателен, если бы вы ответили на несколько моих вопросов.

Она снова подняла на него взгляд:

– Что же тут расследовать, господин Головацкий? Антон… Антонович погиб по неосторожности. Разумеется, это могло случиться с каждым, но… Я чувствую в этом и свою вину.

– В чем же?

Госпожа Кильман грустно и натянуто улыбнулась:

– Он шел ко мне. Определенно ко мне. И в такой час…

Головацкий насторожился.

– Прошу прощения, – вклинился он. – Вы хотите сказать, что не виделись с Антоном Антоновичем в ту… ночь?

– Нет, не виделась, – глаза женщины блеснули от навернувшихся слез. Нижняя губа дрогнула, но она снова сдержалась. – Но, говорю вам, он определенно шел ко мне. Однако… не дошел.

– Вы ждали его?

– Нет. Но Антон… Антонович любил, знаете ли, преподнести сюрприз. Он мог явиться в любое удобное для него время.

– И даже в четвертом часу утра? – гнул свою линию Головацкий.

– На что вы намекаете? – вскинулась Кильман.

Матвей Евграфович, по-прежнему глядя на нее сверху вниз, не мог не отметить, как она была хороша в этом своем легком приступе негодования. Такие женщины, как Анна Кильман, умудряются сохранять природную красоту и свежесть в любом возрасте. Порой случается и так, что с возрастом они становятся только краше…

– Я буду с вами откровенен, госпожа Кильман, – Головацкий все же рискнул без приглашения придвинуть к себе ближайший стул и грузно опустился на него. Теперь его лицо с одним неподвижным глазом оказалось напротив лица собеседницы. – У нас есть некоторые подозрения, что Антон Антонович угодил под лошадь не сам. Его могли толкнуть.

Ладошка женщины испуганно взметнулась вверх и прижалась к губам. Она подавила рвущееся наружу восклицание.

– Убили? – на выдохе произнесла Кильман. – Вы хотите сказать, что Антона убили?

– Я хочу сказать, что такая вероятность существует, госпожа Кильман. Но только вероятность, и не более. Мы разбираемся. А потому я и спрашиваю вас, как часто случалось такое, что Антон Антонович являлся к вам с визитом в четвертом часу утра? Заранее приношу извинения за бестактность, но…

– Я все поняла, – выражение лица Кильман разительно переменилось. Из убитой горем влюбленной женщины она в одну секунду превратилась в решительную особу. – Если Антона действительно кто-то убил и мои слова помогут вам отыскать убийцу, я готова отвечать на любые вопросы. Пусть даже самые бестактные. И знаете что, господин Головацкий? Вы правы. Я только сейчас подумала об этом. Прежде подобного не случалось. Антон мог прийти без приглашения в полночь или около того, но чтобы в четвертом часу – нет. Такого прежде не было ни разу. Это важно? Да? В этом что-то есть, господин Головацкий?

– Возможно, – уклончиво ответил Матвей Евграфович, думая о своем. – А скажите, госпожа Кильман, в последнее время вы не замечали ничего странного в поведении Антона Антоновича? Может быть, он излишне нервничал, опасался чего-то?

– Он переживал, – уверенно ответила женщина. – Это я могу сказать вам совершенно точно. Антон Антонович умел скрывать свои чувства от посторонних, но только не от меня. Я видела, как сильно он переживал.

– Из-за чего?

– Из-за гибели близких ему людей. Сначала это трагическое падение с лошади графа Щадилова, затем самоубийство Доронина. А после случившегося с генералом Корниевичем тремя днями ранее Антон и вовсе поник. Я видела, какой это был для него удар. Он стал рассеянным, и, возможно, поэтому с ним случилось то, что…

Кильман замолчала, заметив, как ее собеседник медленно поднялся со стула. Единственный глаз Матвея Евграфовича прищурился. Он нервно дернул себя за ус.

– Что с вами? – встревожилась женщина. – Вам плохо, господин Головацкий?

– Нет-нет, – поспешно заверил ее профессор. – Со мной все в порядке, госпожа Кильман. Просто ваши слова… Антон Антонович переживал из-за смерти генерала Корниевича? Я вас правильно понял?

– Совершенно верно.

– А разве… Разве они были так близко знакомы?

– Они были почти друзьями, – Кильман говорила об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Как о чем-то, что было известно каждому. – У них были какие-то общие дела, они состояли в одном клубе… Подробностей я не знаю, господин Головацкий. Мы были в добрых отношениях с Антоном… Антоновичем, но он со мной, знаете ли, не откровенничал. В том, что касалось его дел.

Головацкий снова опустился на стул. Даже не опустился, а плюхнулся. В деле появилась весьма интересная ниточка. Интересная, но по-прежнему загадочная.

– Они состояли в одном клубе, – эхом повторил Матвей Евграфович слова Кильман. – Корниевич и Сербчук. А что это был за клуб?

– Не знаю, – женщина пожала плечами. – Но полагаю, обычный мужской клуб. Карты, вино, сигары, разговоры о политике… Ну, вы ж знаете, как это бывает, господин Головацкий?

Да, Матвей Евграфович знал, как это бывает. Но он с огромным трудом мог представить себе генерала Корниевича, рассуждающего о политике за картами и вином. Кого угодно, но только не Корниевича. Тут было что-то другое. Совсем не то, о чем говорила Анна Кильман.

– Вы не знаете, где находился этот клуб? Как он назывался?

– Увы, – Кильман снова натянуто улыбнулась. – Мы не говорили об этом с Антоном Антоновичем… Хотя постойте-ка! Помнится, я что-то такое слышала. Они иногда собирались у Антона Антоновича дома. Но только иногда. А так…

– А вы знаете кого-то еще, кто состоял в этом клубе? – Головацкий подался вперед, напряженно всматриваясь в карие глаза актрисы.

Она задумалась. Пауза затянулась, и у Матвея Евграфовича созрел следующий вопрос раньше, чем женщина ответила на предыдущий.

– Люди, которых вы назвали ранее, госпожа Кильман… Они тоже состояли в этом клубе? Те, из-за гибели которых переживал Сербчук?

– Щадилов и Доронин?

– Именно.

– Да, они были членами того же клуба.

– И один из них упал с лошади, а другой сам свел счеты с жизнью?

Кильман печально кивнула.

В голове у Матвея Евграфовича многое начало проясняться. Разрозненные части мозаики постепенно вставали на свои места, образуя общую картинку. Пока еще неполную, но кое-что уже прояснилось. Клуб, в котором состояли покойные генерал Корниевич и чиновник Сербчук, не был обычным мужским клубом, каким он представлялся Анне Кильман. Скорее, это было похоже даже не на клуб, а на кружок. Антиправительственный кружок. Может быть, даже социал-демократический, каких в последнее время немало развелось по всей территории России. Потому и конкретного адреса у «клуба» не было. Члены кружка встречались на квартирах. Либо Сербчука, либо кого-то еще. Кружок все время перемещался.

Головацкому вспомнилось упоминание Орловым императорского портрета в кабинете покойного генерала. Он показался Тимофею необычным. Оно и неудивительно. Если Корниевич относился к числу заговорщиков, он и не мог повесить у себя в доме иного портрета. Отсюда и несговорчивость адъютантов Корниевича. Становилось понятным, почему все они не желали распространяться о делах погибшего генерала. Кокаин – это тоже пятно на репутации, но антиправительственный заговор!..

Матвей Евграфович был уверен в том, что напал на нужный след. Социал-демократы! Корниевич, Сербчук и все остальные в их клубе. Однако это пока не объясняло главного вопроса. Зачем и кому могла понадобиться смерть членов антиправительственного кружка? И была ли все-таки их смерть насильственной? Смерть генерала Корниевича – наверняка. А вот остальные? Здесь у Матвея Евграфовича имелись только догадки и предположения. Но смерть сразу четырех членов кружка – совпадение ли? Маловероятно. Плюс гибель капитана Симакова на дуэли.

– Так как насчет других, госпожа Кильман? – вернулся профессор к вопросу, оставшемуся без ответа. – Никого не вспомнили?

– К сожалению, так сразу не припоминаю, – виновато призналась актриса. – Антон Антонович упоминал имена и фамилии, но я, честно говоря, не вникала. Если бы я знала, что это окажется важным…

Кильман в отчаянии заломила руки. Слезы вновь навернулись ей на глаза. Головацкий видел, каких трудов женщине стоит держаться и не расплакаться перед ним.

– Не волнуйтесь, госпожа Кильман, – профессор ободряюще улыбнулся. – Право, не стоит. Не помните сейчас, может быть, вспомните позже. Если это произойдет, просто дайте мне знать. Хорошо?

– Хорошо.

Головацкий поднялся:

– В таком случае не буду и далее утомлять вас своим присутствием. Огромное спасибо, госпожа Кильман. Вы очень мне помогли.

Она тоже встала:

– Прошу вас, господин Головацкий, держите меня в курсе. Если Антон действительно был убит, я желаю знать об этом.

– Непременно, – заверил ее Матвей Евграфович.

Покинув дом № 16 по Васюкова, Головацкий немедленно поехал к себе. По дороге он, правда, завернул в гостиницу «Континент» и оставил портье записку для постояльца из двести второго номера. Самого постояльца в «Континенте» не было, но, по словам того же портье, господин обещал вернуться в течение ближайших тридцати минут. Головацкий не стал ждать. Оставленной записки будет вполне достаточно…

Орлов ждал профессора в кабинете. Весь вид молодого человека – его взгляд, нервные рваные движения, небрежно расстегнутый ворот рубашки – все это свидетельствовало о том, что Тимофей находился в состоянии крайнего волнения.

– Удалось что-то обнаружить? – по-деловому осведомился Матвей Евграфович, удобно располагаясь в любимом кресле и неторопливо раскуривая сигару.

Профессору хотелось некоторое время побыть в одиночестве, чтобы обдумать полученную сегодня информацию, но и сведения Тимофея могли оказаться чрезвычайно ценными.

Огромный дог почти бесшумно скользнул в помещение и занял место рядом с правой ногой хозяина. Положил морду ему на щиколотку. Головацкий не шевельнулся.

– Мы нашли Кондора, Матвей Евграфович, – радостно выпалил Орлов.

– Вот как? Так быстро?

– Да.

– Ну, рассказывайте, рассказывайте, любезный. Не томите старика, ради бога.

Головацкий опустил руку и погладил пса.

– Кондор живет на Апраксином дворе. – Тимофей не стал садиться, а продолжал нервно мерить шагами профессорский кабинет. – Его настоящее имя Николай Коломенский. Действительно, из бывших. Из дворян. Все, что сказал Солодовников, верно. Это подтвердил и наш информатор. Я только что прибыл со встречи с ним. Однако есть и еще кое-что интересное, Матвей Евграфович. Для того чтобы взять Кондора, то есть, прошу прощения, Коломенского, нам нет никакого смысла соваться в трущобы рынка. Все можно сделать значительно проще. У Коломенского есть женщина. Возлюбленная, не имеющая ровным счетом ничего общего с хитрованскими барышнями. Это курсистка Елена Аничкова. Проживает по Большому Старообрядническому проезду. Егор уже отправился туда, чтобы детальнейшим образом выяснить все на месте. Информатор сообщил мне, что Коломенский познакомился с Аничковой чуть больше четырех месяцев назад. Часто у нее ночует, и таким образом мы можем…

– Превосходно, Тимофей, превосходно, – Головацкий пыхнул сигарой. В дальнейших пояснениях он не нуждался. – Отправляйтесь на Большой Старообряднический, только умоляю вас, сделайте все без лишнего шума. Особенно не стоит компрометировать девушку. Возьмите Коломенского либо по его приходу к ней, либо когда он от нее выйдет. И привозите его сюда, ко мне.

– Прямо сюда, Матвей Евграфович? – удивился Орлов. – Может, нам лучше самим потолковать с ним и все выяснить?

– Нет, – профессор покачал головой. – Я желаю поговорить с ним сам, Тимофей. Нет никакого смысла опасаться уголовника из бывших дворян. Я сумею найти с ним общий язык. Да-с… Тем более что он интересует нас исключительно как свидетель. Вам ясно? Поэтому не переусердствуйте, милейший, не переусердствуйте.

– Не извольте беспокоиться, Матвей Евграфович, – Орлов улыбнулся. – Сделаем все в лучшем виде. Но и особо миндальничать с ним не будем. Тут уж, как говорится, не обессудьте.

– Ну, хорошо, ступайте.

Головацкий снова провел рукой по гладкой шерсти лежащего на полу дога. Движение было скорее машинальным, нежели осознанным. Поглаживание любимого питомца всегда настраивало Матвея Евграфовича на позитивный лад и помогало сосредоточиться. Дог редко оставлял хозяина одного, словно догадывался о том, каким образом его присутствие помогает профессору.

Уши пса слегка дернулись – он среагировал на движение Орлова, направившегося к выходу из кабинета. Головацкий вновь дважды пыхнул сигарой и устало смежил веки.

Итак… Речь, несомненно, идет о заговорщиках. Но убийства… Раскол внутри организации? Личные мотивы? И что же это за убийца такой, который так ловко работает либо под самоубийства, либо под несчастные случаи? Как он подбирается к своим жертвам? Кто он? В деле оставалось очень много неясностей, и Матвей Евграфович не горел желанием встречаться раньше времени ни с начальником Третьего отделения департамента полиции, ни со статским советником Лужанским. Он не станет высказывать никаких догадок до тех пор, пока в деле не останется темных пятен. Пока все не прояснится до конца…

В очередной раз обратившись к своей картотеке, Головацкий не обнаружил в ней никаких сведений ни относительно Щадилова, ни относительно Доронина. Персона графа была известна. Матвей Евграфович даже припомнил, как читал о трагической смерти Щадилова в газете двумя неделями ранее. Падение с лошади. Да, кажется, именно так и говорилось. И никаких подозрений со стороны полиции. В этот раз убийца, если таковой имелся, сработал абсолютно чисто. Как и в случае самоубийства Доронина. К слову сказать, фамилия последнего Головацкому и вовсе была незнакома.

Из того же верхнего ящика стола профессор достал снимки покойного Корниевича. Еще раз внимательно разглядел отметины на шее генерала. Сомнений никаких. Задушен. Попытка сопротивления. Все налицо…

За изучением снимков Головацкого и застала появившаяся на пороге его кабинета Глафира Карловна.

– К вам посетитель, Матвей Евграфович. Признаться, какого-то странного вида. И он не представился.

Головацкий знал, кто это.

– Просите, – распорядился он.

Профессор неторопливо сложил все обратно в ящик, запер его на ключ и откинулся в кресле…

Вошедший в кабинет профессора человек неспроста смутил Глафиру Карловну. Воротник его пальто был высоко поднят, огромный клетчатый шарф закрывал нижнюю часть лица, а из-за низко надвинутой на глаза шляпы разглядеть его не представлялось возможным. Однако, оказавшись наедине с Головацким, мужчина соизволил снять шарф и шляпу. Пальто осталось на нем. Он без приглашения занял место напротив Матвея Евграфовича и хмуро взглянул на него из-под широких косматых бровей. Визитеру было чуть больше сорока, он имел широкое скуластое лицо, острый нос и проницательные карие глаза. Под левым глазом красовалось розовое родимое пятно размером с двугривенную монету. Дог приподнял голову и недовольно заворчал. Головацкий успокоил его, потрепав по загривку. Морда пса снова опустилась ему на щиколотку.

– Я получил вашу записку, профессор, – голос у мужчины был слегка хрипловатым, но хорошо поставленным, как у оперного певца. – Зачем вы хотели меня видеть?

Головацкий перекатил сигару из одного уголка рта в другой.

– Помнится, вы обещали мне отплатить услугой за услугу, милейший, – тон Матвея Евграфовича при обращении к этому человеку был совсем иным, нежели когда он говорил с бароном Дребеном или госпожой Кильман. В нем не было ни малейшего намека на светскость. – Я не очень люблю напоминать людям об их долгах, в особенности когда это касается меня лично, но сейчас именно такой момент. Я нуждаюсь в вашем содействии.

Мужчина только кивнул. Это уже само по себе означало согласие со словами профессора, а потому Матвей Евграфович немедленно продолжил:

– Мне доподлинно известно, милейший, что вы имеете самое прямое отношение к так называемой социал-демократической партии. Не меньше, чем мне, об этом известно и вам, полагаю, – Головацкий снисходительно улыбнулся, давая понять, что ему не чуждо некоторое чувство юмора. – Вы знаете, что к политике я равнодушен, но нередко расследуемые мною дела прямо или косвенно пересекаются с политикой. Вот как сейчас, например. Вы поможете мне, и ваш долг будет полностью погашен. Как вы смотрите на подобное предложение?

– Я вынужден подчиниться, – без вызова, но при этом с чувством собственного достоинства ответил посетитель. Он повесил шляпу на спинку стула и снова обернулся к Головацкому: – Что вы хотите, профессор?

– Меня интересует один кружок, – без обиняков начал Матвей Евграфович.

– Социал-демократический?

– Возможно. Во всяком случае, я полагаю, что он таковым является. В этот кружок входил сам генерал Корниевич. Ныне покойный, к сожалению. Мне также известны фамилии еще трех членов этого кружка…

– Тоже покойных? – усмехнулся гость.

– Как вы догадались?

– Я всего лишь предположил, профессор. Не один вы, скажу я вам, владеете методикой дедукции. Если бы вам был известен хоть один из живых членов этого кружка, вы вряд ли бы стали обращаться ко мне за содействием.

– Недурно, – протянул Матвей Евграфович. – У вас определенно талант, милейший. Да-с… Так что вы можете сказать по данному вопросу?

– Я слышал о генерале Корниевиче, – спокойно проговорил мужчина с родимым пятном. – Равно как и о его кончине. Но к социал-демократической партии он не принадлежал.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен. Мне незачем вас обманывать. Тем более сейчас, когда генерала уже нет в живых. Однако, заметьте, я не сказал, что генерал Корниевич не мог иметь сношений с нашей партией.

– Так он имел такие сношения? – живо спросил Головацкий.

Зажатая в зубах профессора сигара успела потухнуть. Матвей Евграфович взял со стола спички и раскурил ее вновь. Из его рта вырвалось густое облако дыма и медленно потянулось к потолку. Мужчина внимательно проследил за этим полетом.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал он после небольшой паузы.

– Но узнать это вы можете?

– Я постараюсь. Не люблю оставаться перед кем-либо в долгу, профессор. Особенно не хотелось бы числиться в списке ваших должников. Вы можете назвать мне фамилии остальных трех покойных членов кружка?

– Извольте. Сербчук, граф Щадилов, Доронин. Запишете?

Головацкий двинул в направлении гостя чернильницу, но тот отрицательно покачал головой:

– Запомню. У меня хорошая память, профессор. Когда вам нужна информация об этом кружке?

– Чем раньше, тем лучше.

– Я сделаю все возможное, чтобы она была у вас завтра. Раньше никак не выйдет.

Мужчина с родимым пятном поднялся и вновь поднял воротник пальто. Намотал вокруг шеи клетчатый шарф. Он, видимо, полагал, что аудиенция на этом закончена. Но Головацкий, как оказалось, придерживался иного мнения.

– Боюсь, что информация – это не услуга, милейший, – лукаво улыбнулся профессор. – Вы сами-то так не считаете?

Мужчина замер. Он уже держал в руках шляпу, но надеть ее не успел. Матвей Евграфович имел возможность видеть теперь только половину лица визитера.

– А что же вы хотите, профессор? Услугу какого рода?

– Мне нужен кто-то, кто состоит в этом кружке. Живой. Я хочу, чтобы вы помогли мне сойтись с этим человеком. Как, по-вашему, могу я сойти за социал-демократа?

Визитер окинул профессора долгим изучающим взглядом.

– С большой натяжкой, – признался он.

– Отчего же?

Мужчина только пожал плечами. Подходящего ответа на этот вопрос у него не нашлось. Однако Матвей Евграфович ничуть не смутился.

– Значит, вам придется убедить кого-то из членов этого кружка, что я таковым являюсь. Мне нужно попасть внутрь. Понимаете?

– Это будет не просто.

– Ну, вы уж будьте любезны, расстарайтесь, милейший, расстарайтесь. Да-с… Долг, он ведь, как известно, платежом красен.

– Ну, разумеется.

Даже широкий клетчатый шарф не смог скрыть того, как мужчина неприязненно поморщился. Понятное дело, что для него было бы лучше, если бы никакого долга перед Головацким и вовсе не было. Но таковой был, и его следовало отдавать. Выбора у мужчины не оставалось.

– Я непременно дам вам знать, как только что-то получится, профессор.

– Завтра, – напомнил Матвей Евграфович.

– Да. Завтра.

Гость надел шляпу, и его лицо скрылось полностью, как и в момент появления в этом кабинете. Головацкий не поднялся из кресла, чтобы проводить визитера до двери. Тот нашел дорогу сам. Вышел и мягко прикрыл за собой дверь. Матвей Евграфович загасил сигару и положил ее в пепельницу. Вновь смежил веки. События текущего дня в свете двух вынужденных визитов отозвались в грузном теле Головацкого приступом невероятной усталости. Однако профессор знал, что расслабляться сегодня еще было рановато. Он снова достал из ящика заветную папочку, взял в руки перо, обмакнул его и, выбрав чистый лист, принялся быстро что-то писать ровным убористым почерком.

Глава 5

Торговец кокаином

Орлов на ходу спрыгнул с пролетки, уже пешком прошелся до конца квартала и остановился на углу Большого Старообряднического проезда и улицы Ломоносова. Едва Тимофей оказался в конусообразном свете фонаря, как от ближайшего дома отделилась крупная тень и двинулась в его направлении. Орлов насторожился, и рука его машинально потянулась к правому карману пальто. Пальцы коснулись холодной рифленой рукоятки, и в этот самый момент он узнал направлявшегося к нему человека. Орлов перевел дух.

– Ну, что тут у тебя? – спросил он Михайлова, когда тот приблизился вплотную.

– Он уже здесь.

– Кондор?

– А то кто же!

– Ты уверен? Ты не мог ошибиться, Егор?

– По описанию сходится, – Михайлов пожал плечами. – В точности так, как ты мне о нем и говорил. Высокий, светловолосый, в бежевом кашемировом пальто. На среднем пальце левой руки серебряный перстень в виде черепа.

– Ты и перстень успел разглядеть?

– Я смог подойти к ним очень близко, – не без гордости заявил Михайлов.

– К ним?

– Он приехал вместе с девушкой. По описанию тоже подходит. Шатенка, лет двадцати пяти, миниатюрная, с раскосыми на восточный манер глазами. На ней был светлый плащ и такие же светлые полусапожки.

– Вроде они, – в голосе Орлова по-прежнему сквозила некоторая неуверенность, но уже в следующую секунду он сумел взять себя в руки. – Да, точно они! В какой дом они вошли?

– Третий слева, – Михайлов коротко взмахнул рукой, указывая направление. – Там до сих пор, как видишь, стоит их пролетка. Кондор попросил возницу обождать. Я сам слышал. Следовательно, он не планирует задерживаться у госпожи Аничковой и скоро пожалует обратно. Это нам на руку. Будем брать?

– Будем. – Орлов снова опустил руку в карман и коснулся пальцами припрятанного оружия. – Матвей Евграфович распорядился доставить задержанного к нему. И не применять грубой физической силы без крайней на то необходимости.

– Ну, я думаю, такая необходимость возникнет, – высказал свое мнение Михайлов. Он уже тоже держал руку в кармане, готовый в любой момент выхватить оружие. – Я успел разглядеть и лицо этого фрукта. Судя по всему, малый не робкого десятка. Свиреп, одним словом.

Орлов настороженно покосился на напарника.

– Как же близко ты к нему находился, если узрел такие детали?

– Довольно близко, Тимофей.

– Уверен, что он ничего не заподозрил?

– Абсолютно, – веско заявил Михайлов. – Кондор был слишком увлечен своей барышней и не замечал ничего вокруг. Свиреп и излишне самоуверен, как видишь.

Он улыбнулся. Едва заметная улыбка тронула и тонкие губы Орлова. Тимофей явно нервничал. Одно дело собирать для профессора недостающие улики, и совсем другое – выходить против такого субъекта с наганом в руках. Это принципиально разные вещи. И пусть здесь, на Большом Старообрядническом, не трущобы Хитрова рынка, где за каждым углом незваного гостя может подстерегать реальная опасность, но все же… У Кондора наверняка тоже имеется оружие, и сдаваться просто так в планы торговца кокаином не входит.

– Вот и он! – Михайлов дернул соратника за рукав.

Орлов повернул голову. С крыльца спускался высокий мужчина в распахнутом кашемировом пальто. Голова его была непокрыта, и ветер трепал светлые волосы. Мужчина держал руки в карманах, по сторонам не смотрел, а целенаправленно двинулся к ожидавшей его пролетке.

Михайлов первым стремительно сорвался с места. Гигантскими скачками он за считаные секунды преодолел расстояние, отделявшее его от Кондора.

– А ну, стой!

Мужчина резко обернулся. Его реакция на приближение незнакомца была мгновенной. Он выдернул правую руку из кармана, и Егор заметил блеснувшее в лунном свете дуло нагана. Оружие выстрелило, ослепив Михайлова яркой вспышкой, однако молодой человек своевременно успел отпрыгнуть в сторону. Удержать равновесие не получилось, и Михайлов завалился на бок. Он тоже выхватил наган и пальнул из положения лежа. Промахнулся. Кондор перевел оружие в его сторону. Очередной выстрел мог бы оказаться для Михайлова последним, если бы Орлов своевременно не вмешался в ситуацию. Он жахнул из своего нагана прямо через пальто, тоже угодил в «молоко», но на долю секунды сумел переключить внимание Кондора с Михайлова на свою персону. Торговец кокаином лихо крутнулся на каблуках. Михайлов перекатился через голову и оказался справа от него. Кондор выстрелил, метя в Орлова. Страх буквально парализовал Тимофея, когда пуля просвистела в дюйме от его виска. Он лишь втянул голову в плечи и понял, что более не способен даже пошевелиться…

Лошадь громко заржала, шарахнулась, и сидящий на козлах возница даже не попытался удержать ее. Напротив, он в испуге вскинул кнут и что было мочи хлестко опустил его на круп лошадки. Гнедая стремительно сорвалась с места, и случилось это в тот самый момент, когда Кондор уже готов был вскочить на подножку. Но он не успел. Вскинул вверх обе руки, пошатнулся и с проклятиями упал на мостовую. Орлов вскочил и кинулся Кондору на спину. Стрелять с такого близкого расстояния было уже неразумным. Егор побоялся убить противника, ведь он нужен был им целым и невредимым. Рукоятка нагана Михайлова впечаталась Кондору промеж лопаток. Торговец кокаином крякнул от боли, завел свободную от оружия руку за спину и ухватил Егора за волосы. Потянул. Орлов тем временем очнулся и бегом устремился к месту схватки.

Превозмогая боль, Михайлов ударил противника еще раз, а затем впечатал его лицом в булыжную мостовую. Клок соломенных волос остался у Кондора в пальцах.

– Лежать! – гаркнул Михайлов и приставил дуло нагана к мощной бугристой шее своей жертвы. – Убью, паскуда! Лежать смирно, я сказал.

Но прикосновение холодного металла не оказало на Кондора никакого действия. Он умудрился лихо извернуться, скинул с себя Михайлова, откатился в сторону и поднял руку с оружием на уровень лица. Егор тоже целился в неприятеля. Еще секунда, и один из них непременно спустил бы курок. А дальше… Тут уж кому больше повезет. Откровенно говоря, Михайлов не питал иллюзий относительно собственного умения пользоваться огнестрельным оружием. Именно такая мысль и пронеслась у него в сознании, когда он лежал на мостовой и смотрел в черный направленный на него зрачок нагана.

Но Орлов подоспел как нельзя вовремя. Ударом ноги он выбил оружие из руки Кондора. Наган отлетел в сторону и заскользил по булыжной кладке к центру проезжей части. Второй удар Орлова угодил Кондору в плечо. Михайлов опустил оружие…

Бывший дворянин, юнкер, а ныне один из обитателей Апраксина двора еще некоторое время пытался оказывать сопротивление, но вдвоем помощники профессора Головацкого сумели скрутить безоружного противника. Орлов завел пленнику руки за спину и стянул их веревкой. Михайлов для гарантии врезал Кондору еще раз рукояткой нагана в челюсть. Из разбитой нижней губы задержанного на ворот кашемирового пальто закапала кровь. Он наконец оставил попытки сопротивления.

– Возьми пролетку, Тимофей, – распорядился Михайлов. – И едем к профессору.

Кондор настороженно прищурился.

– Вы – не легавые? – он все еще тяжело дышал после минувшей схватки.

– Нет. Но вскорости ты сможешь увидеться и с ними. Я тебе обещаю. Топай вперед.

Егор толкнул пленника в спину, и тот едва сумел удержать равновесие. Орлов подобрал оброненный Кондором наган. Прежней агрессивности в поведении и словах задержанного уже не наблюдалось. Он словно смирился со своей дальнейшей участью…

Тимофей остановил первую попавшуюся пролетку, вдвоем с напарником они усадили в нее Кондора, расположились сами по бокам и дали вознице адрес Головацкого. Держа оружие в кармане, Михайлов все равно развернул его дулом в сторону пленника и тем самым подстраховывался от возможных кульбитов последнего. Но Кондор не двигался. Сидел спокойно, лишь мрачно насупившись и глядя в одну точку прямо перед собой.

Доехали минут за десять.

– Слезай!

Кондор вновь беспрекословно подчинился. Михайлов с Орловым ввели его в дом и, все так же не снимая веревок, сопроводили на второй этаж в кабинет профессора.

Головацкий встретил их, сидя в любимом кресле. Только не рядом с рабочим столом, а возле окна с раздвинутыми шторами. Бледный лунный свет падал на лицо Матвея Евграфовича с правой стороны, и подобная подсветка делала скулы профессора еще более тяжелыми, а нос более заостренным.

– Славно, господа, славно. Я ни в коей мере не сомневался, что вы сумете справиться с поставленной задачей. Да-с… А теперь можете развязать его.

– Но, Матвей Евграфович…

– Развяжите его, Тимофей.

Орлов не стал спорить. Веревки слетели с запястий Кондора и упали к его ногам. Михайлов достал наган, но ничего неожиданного не последовало. Бывший юнкер не кинулся к двери в попытке бегства, не рванул в направлении сидящего Головацкого. Он будто бы и не заметил того обстоятельства, что обрел некоторую свободу действий. Он продолжал с интересом взирать на Матвея Евграфовича.

– Кто вы такой?

Головацкий слегка повернул голову.

– Мне кажется, это вопрос не по существу, молодой человек, – снисходительно произнес он, и губы профессора тронула едва заметная улыбка. – Я полагаю, у нас с вами есть более интересные и куда более важные темы для разговора. Сделайте одолжение – присаживайтесь.

Рука профессора указала Кондору на один из свободных стульев вдоль правой стены кабинета. Задержанный чуть дернул плечами, прошел и опустился на предложенное место. Снимать пальто он не стал. Ни Михайлов, ни Орлов не взяли на себя смелость присоединиться к бывшему юнкеру. Они оба остались стоять в дверях, и Егор по-прежнему держал наготове заряженное оружие. Головацкий предпочел не заметить последнего обстоятельства.

– Очень хорошо, любезный, – профессор крутил меж пальцев нераскуренную сигару. – А теперь давайте-ка сразу обратимся к сути дела. У меня нет намерений долго рассусоливать с вами и тратить свое драгоценное время. Кстати, хочу сразу предупредить вас: от вашей искренности будет зависеть очень многое. И в первую очередь для вас, господин Коломенский. Я правильно к вам обращаюсь?

Кондор подозрительно прищурился. Тот факт, что собеседнику была известна его истинная фамилия, заметно удивил хитрованца, но тем не менее он оставил последний вопрос Головацкого без внимания. Вместо этого он поинтересовался, растирая друг о друга перетянутые до этого веревкой руки:

– И что же будет зависеть от моей искренности?

– Здесь два варианта, милейший, – Матвей Евграфович разгладил усы. – Либо я передаю вас в руки полиции, либо мы разрешим все вопросы полюбовно прямо здесь и сейчас. В любом случае, я намерен получить интересующую меня информацию. Так или иначе.

Профессор замолчал и выжидательно уставился на Кондора. Последний не торопился с ответом. Было видно, что он старательно взвешивает все «за» и «против». Михайлов все еще держал Кондора под прицелом своего нагана. Орлов держался чуть в стороне, но при этом тоже не спускал глаз с пленника, готовый броситься на него в случае необходимости.

– Что вас интересует? – разбитая нижняя губа Кондора слегка дрогнула.

Головацкий кивнул и улыбнулся:

– Разумно. Весьма разумно, молодой человек. Да-с… Я рад, что нам с вами удалось так быстро найти общий язык, господин Коломенский. А интересует меня, собственно, вот что. Мне нужно знать, кому вы продавали кокаин в течение последних полутора недель. Может быть, даже дня три-четыре назад…

– Надо полагать, вас интересует какой-то определенный человек? – спросил Кондор, прежде чем профессор успел завершить начатую мысль.

– Разумеется. Только загвоздка в том, господин Коломенский, что мне неведомы ни имя, ни фамилия этого человека. По сути, я даже не имею представления, как он выглядит. Мужчина это или женщина… Но… – Головацкий выдержал небольшую паузу. – Учитывая специфику вашей деятельности, у вас, должно быть, имеется постоянный круг клиентов. У меня есть основания подозревать, что человек, о котором мы говорим, в этот круг не входит. Это должен быть кто-то со стороны. Тот, кто обратился к вам впервые или обращается время от времени. То есть нечасто…

И снова последовало недолгое молчание. Кондор криво усмехнулся, затем обернулся на вооруженного Михайлова.

– Кажется, я догадываюсь, о ком идет речь, – медленно и с расстановкой произнес он. – Ко мне действительно обращался некий незнакомец. Шесть дней назад. И я продал ему… то, о чем он просил. Это не мой клиент. Я никогда прежде этого человека не видел. Я редко имею дела с теми, кто не был заранее рекомендован мне, но этот человек хорошо заплатил, и он явился в трактир Филиппова один. Я не усмотрел для себя никакого риска и…

– Этот человек как-то представился?

– Разумеется, нет.

– Опишите нам его, господин Коломенский.

Кондор снова обернулся на Михайлова.

– А я могу доверять вашему слову, господа? То есть я хочу сказать, действительно ли я смогу покинуть ваше милое общество сразу же после того, как вы получите необходимую информацию?

– Не сомневайтесь, – сдержанно откликнулся Матвей Евграфович. – Я никогда не даю обещаний, которые не в состоянии выполнить.

Кондор пристально окинул профессора взглядом с головы до ног. Он составлял свое собственное представление об этом человеке. И в итоге оно оказалось в пользу Головацкого.

– Хорошо. Я вам верю, господин Кто Бы Вы Ни Были. В трактире ко мне подошел мужчина лет сорока или около того, невысокий, слегка упитанный, с темными волосами. Смуглый цвет лица, раскосые глаза, губы полные, нос… Ну, нос вполне обычный. Без каких-либо характерных признаков. Ну, что вам еще сказать? На нем было темное пальто с этаким отложным воротником и котелок. В правой руке саквояжик имелся. Небольшой такой, малинового цвета… И еще этот человек прихрамывал.

– Прихрамывал? – выпалил в нетерпении из-за спины Кондора Орлов.

Бывший юнкер не обернулся. Он продолжал смотреть в лицо Головацкому.

– Да, немного прихрамывал. На левую ногу, кажется. В общем, вполне респектабельный господин, каким не место в трактире. Это меня и насторожило поначалу. Но, как я уже имел честь сказать вам выше, господин этот был один, и он предложил мне хорошие деньги.

– И вы продали ему кокаин?

– Продал. После чего он сразу ушел, и я не видел его более. Ни после этого, ни до. Так что… – Кондор пожал плечами. – Больше мне вам сообщить нечего.

Матвей Евграфович в задумчивости потянулся к коробке с сигарами. Похоже, что задержанный торговец кокаином действительно описал как раз интересующего их человека. Хромота господина в котелке и черном пальто указывала на то, что именно он мог побывать двумя днями позже в кабинете генерала Корниевича. Это уже что-то.

Головацкий закурил.

– Да-с… – протянул он и тут же обратился к Орлову: – Тимофей, проводи господина Коломенского до выхода.

Кондор поднялся на ноги и шагнул к порогу. Михайлов вынужденно посторонился, но оружия не убрал. Глаза Егора на мгновение встретились с глазами бывшего юнкера. Кондор, как это ни странно, первым отвел взгляд.

– Идемте за мной, – предложил Орлов.

– Присядь, Егор, – негромко бросил Матвей Евграфович, когда двое мужчин вышли, и они с Михайловым остались в кабинете наедине. – И ради бога, спрячь наконец оружие! Какая теперь в нем необходимость?

Михайлов заметно смутился, нелепо покрутил «наган» в руках, словно недоумевая, откуда он мог у него взяться, и быстро спрятал оружие под пальто. Прошел вперед и опустился на краешек стула, минуту назад занимаемого Кондором.

Головацкий вновь повернулся лицом к окну.

– Ты так и не рассказал мне, Егор, что удалось выяснить у ямщика, чья лошадь сбила Антона Антоновича Сербчука.

– А что удалось? – Михайлов нервно поерзал. – Ничего не удалось выяснить. Говорит, Сербчук сам выскочил из темноты, удержать лошадь не получилось. Столкновение, затем ямщик кликнул околоточного и…

– Он никого не видел?

– Нет, – Егор покачал головой. – Я об этом спрашивал, но…

– Я хочу, чтобы ты снова отправился на угол Васюкова и Никитинской, – прервал его Матвей Евграфович, жадно затягиваясь сигарой. Дым почти наполовину скрыл его лицо. Поблескивал только искусственный глаз профессора. – Обойди все трактиры поблизости, опроси жильцов по Васюкова, и по Никитинской тоже. Если кто-то видел в ту ночь или в тот вечер невысокого человека лет сорока, прихрамывающего на левую ногу, я хочу знать об этом. Если убийца существует, он – не невидимка. Да-с… А нам сейчас, Егор, нужно хотя бы как можно больше доказательств того, что эта личность мелькала и близ Корниевича, и близ Сербчука. Я хочу быть уверенным, что… – В кабинет вернулся Орлов, и Матвей Евграфович моментально переключил свое внимание на него: – А ты, Тимофей, будь добр, съезди еще раз в дом Корниевича. Поговори с адъютантами, с прислугой… Не мог же наш хромой незнакомец проникнуть в дом никем не замеченный. Его должны были видеть если не в самом доме, то хотя бы вблизи него.

Орлов разочарованно качнул головой в знак согласия. Его версия относительно того, что убийцей генерала Корниевича мог оказаться погибший чуть позже капитан Симаков, не выдержала испытаний. Под описание, данное Кондором, Симаков никак не подходил. И тем не менее гибель капитана на дуэли по-прежнему выглядела подозрительно. Тимофей не стал говорить об этом Головацкому. Профессор и сам все прекрасно понимал. Это было написано у него на лице. Такое сосредоточенно-задумчивое выражение появлялось у Матвея Евграфовича лишь тогда, когда он чувствовал, что разгадка находится где-то рядом, но недостающие звенья в цепи не позволяли воссоздать целостность картины. Профессор силился отыскать эти звенья, но пока не получалось.

– А заодно постарайся ненавязчиво выяснить, что это за мужской клуб такой, в котором состоял покойный генерал. Я сомневаюсь, что с тобой будут готовы поделиться данной информацией, но всякое может быть. Всякое, Тимофей. Да-с… Ты уж расстарайся, любезный. Начни издалека. Дескать, что могло связывать Корниевича с Сербчуком. Ищите, господа, ищите, – Головацкий теперь обращался к обоим молодым людям. – Ройте, копайте. Я не могу делать все в одиночку. А ежели вы не в состоянии ничего нарыть, так и скажите! Распишитесь в собственной беспомощности, господа, и делу конец. Да-с…

Подобная тирада также была в духе Матвея Евграфовича. И Орлов, и Михайлов знали, что в эту секунду профессор злится не столько на них, сколько на себя самого. В такие минуты лучше всего было оставить Головацкого наедине со своими мыслями.

– Мы расстараемся, профессор.

Орлов отвесил легкий полупоклон и первым ретировался из кабинета. За ним последовал и Михайлов.

Головацкий вынул изо рта потухшую сигару, бессмысленно посмотрел на нее, потянулся было за спичками, но в последний момент передумал. Сигара плавно приземлилась на краешек пепельницы, стоящей на подоконнике. Матвей Евграфович поднялся и задернул шторы. Кабинет погрузился во мрак. Профессор прошел к двери, открыл ее и спустился на первый этаж. Супруга его, Ульяна Дмитриевна, оторвалась от журнала и подняла глаза на Матвея Евграфовича. Озабоченное выражение лица профессора не ускользнуло от ее взгляда.

– Что случилось, Матвей?

Головацкий огляделся по сторонам в поисках дога, но пес, как назло, куда-то запропастился. Матвей Евграфович мог припомнить, что видел последний раз любимого своего питомца не менее полутора часов назад. Общество дога, как это ни парадоксально, было бы сейчас предпочтительнее для Головацкого, нежели общество Ульяны Дмитриевны, которая, по существу, не интересовалась ничем, кроме модных заграничных журналов и городских сплетен. Профессор недовольно поморщился, но все же опустился рядом с супругой на диванчик. Ульяна Дмитриевна покорно сняла босые ноги с подлокотника, освобождая Головацкому место.

– Ты выглядишь мрачнее тучи, дорогой. Это из-за того дела, которым ты сейчас занимаешься? Те господа, что… Они уже ушли?

– Ушли, – Матвей Евграфович оставил без внимания первый вопрос супруги.

Но Ульяне Дмитриевне, похоже, наскучило одиночество, и она была совсем не прочь поговорить с мужем.

– Расскажи мне, в чем дело, Матвей, – она переместила раскрытый журнал на столик, подвинулась ближе к Головацкому и осторожно запустила тонкие пальчики в седую непослушную шевелюру супруга. – Я ведь знаю, как тебе иногда необходимо выговориться. Я ничего не понимаю в твоих делах, и советчик из меня – никудышный, но, выговорившись, ты сам сумеешь найти решение. Сумеешь выйти из тупика.

Головацкий тяжело вздохнул. В словах Ульяны Дмитриевны, бесспорно, было зерно истины. Так уже было не раз. Он говорил, она молча слушала, а затем в сознании Матвея Евграфовича словно вспыхивало что-то… Какая-то ниточка, которую он в слепоте своей не видел прежде, но теперь, увидев, понимал: достаточно только потянуть за нее и…

– В этом деле немало загадок, – начал Матвей Евграфович, прикрыв единственный свой зрячий глаз. – Очень много странного и необъяснимого. Преступник хитер и ловок. Однако я уверен, что, как минимум, три несчастных случая – это в действительности убийства. И они определенно должны быть связаны между собой. Должны! И они связаны. Другое дело, что пока у меня нет ровным счетом ничего, кроме разрозненных догадок. И человек… Да-с…

Матвей Евграфович замолчал, и Ульяна Дмитриевна вынуждена была спросить:

– Что за человек, Матвей?

Головацкий открыл глаз. Она внимательно смотрела на него, внимательно слушала, профессор чувствовал ее легкое дыхание на своей правой щеке. Он уже намеревался было продолжить, но что-то остановило Матвея Евграфовича. Слова так и застряли в его горле.

– Я не знаю, – через силу улыбнулся он. – В том-то и дело, душенька, что я ничего не знаю. Да-с… А знать бы хотелось. Определенно хотелось. Кстати, ты уже ужинала?

Резкая перемена темы немного озадачила Ульяну Дмитриевну.

– Нет… Я ждала тебя.

– Вот и славно, душенька, вот и славно, – Матвей Евграфович машинально поправил выбившийся локон из прически супруги, а затем решительно поднялся на ноги. – Я скажу Глафире Карловне, чтобы она подавала немедленно.

Мысли профессора так и остались не высказанными вслух.

* * *

– Потолкуем? – Михайлов небрежным жестом швырнул на стол золотой.

Глаза массивного широкоплечего мужчины с двумя сильно выпирающими передними зубами алчно блеснули. Он даже не взглянул на подсевшего к нему человека. Все его внимание сосредоточилось на блестящей монете. Михайлов слегка щелкнул пальцами, напоминая завсегдатаю трактира «Кувалда» о своей скромной персоне.

«Кувалда» была уже третьим по счету заведением из семи, располагавшихся в относительной близости от пересечения Никитинской и Васюкова. В двух первых Егор не сумел раздобыть никакой информации о невысоком мужчине, прихрамывающем на левую ногу. Ни в тот злополучный вечер, ознаменованный трагической гибелью губернского чиновника Сербчука, равно как и в никакой иной, никто не видел человека, схожего с описанным Кондором. Впрочем, Михайлов и вел расспросы без всякой надежды на успех. Он лишь выполнял четкие инструкции профессора Головацкого…

Мужчина с двумя выступающими передними зубами сумел-таки оторваться от предложенных Егором денег и поднял глаза на своего визави. Михайлов открыто улыбнулся:

– Ты тут каждую ночь, приятель?

Это был стандартный вопрос, с которого Егор начинал общение с трактирными завсегдатаями. Причем он вовсю старался сойти среди этого контингента за своего. Получалось не очень убедительно, а потому и приходилось заинтересовывать собеседников звонкой монетой. Вот как сейчас.

– Ну, каждую не каждую, а бываю частенько, – невразумительно ответил мужчина. – Меня тут каждая собака знает. Фрол.

Он протянул Михайлову руку, и Егор пожал ее чуть поспешнее, чем следовало. Человек, представившийся Фролом, выразительно хмыкнул. В таких местах, как трактир «Кувалда», выражать столь открыто свои эмоции было не принято. «Свои» так не поступали. Но Фролу, видимо, сегодня было наплевать на условности. Он находился в изрядном подпитии, а следовательно, и в прекрасном расположении духа. Михайлов запоздало понял, что погорячился с предложением золотого. Фрол и без того мог рассказать все, чего бы ни пожелал собеседник.

– Егор, – представился он в свою очередь и тут же вернулся к прерванной теме разговора: – А минувшей ночью был здесь?

– Вчерась, что ли? – переспросил Фрол.

Михайлов кивнул.

– Ну, так бы сразу и говорил! А то «минувшей»! И где только словечек таких мудреных понабрались. Ну, был я тут вчера, был. И кто тебя интересует, мил человек? Тока сразу предупреждаю, на хороших людей я ни в жисть доносить не стану.

Фрол хоть и был в подпитии, но сразу понял, что незваный гость подсел к его столику неспроста. Михайлов это отметил. Тем лучше. Открытый разговор без разного рода экивоков и околичностей его и самого устраивал.

– Меня интересует один человек, – Егор склонился над столиком так, чтобы его слова были слышны только Фролу, и никому больше. – Невысокий, плотного телосложения. Лет сорока. Прихрамывает на левую ногу. Одет предположительно в черное пальто и котелок. Был здесь такой?

Фрол вновь покосился на лежащую между ним и Михайловым монету.

– И что, неужто за то, чтобы узнать это, золотой готов отдать? – не без сарказма бросил он.

– Готов.

Фрол потянулся к монете, но Михайлов поспешно накрыл ее ладонью.

– Так как насчет того человека? – напомнил он.

Завсегдатай «Кувалды» неспешно налил себе новую порцию, выпил и промокнул губы рукавом мятого сюртука.

– Был вчера тут такой, – спокойно изрек Фрол. – Часа в три ночи.

Михайлов подозрительно прищурился и руки с золотого не убрал. За деньги такие, как Фрол, могут сообщить тебе все, что угодно. Даже то, чего и не было вовсе. А потому он намеренно с самого начала не выдал всех примет интересующего его человека.

– Опиши его.

Фрол плеснул в стакан новую порцию вина. Несколько красных капель, похожих на кровь, скатились по его указательному пальцу.

– Ну, все, как ты и сказал только что, – нехотя протянул он. – Невысокий, плотный. Лицо у него такое смуглое. Глаза раскосые. Сам прихрамывает, и одет в точности так же, как говоришь. Тока это… Саквояжик у него еще был. Малиновый, кажись.

Сердце Михайлова учащенно забилось. Неужели есть? Неужели все-таки повезло ему в третьем по счету трактире? Был, значит, минувшей ночью на Никитинской тот же самый тип, что у Кондора на прошлой неделе кокаин покупал. И этот же человек предположительно последним видел в живых генерала Корниевича. И время… Время, в которое видел в «Кувалде» Фрол невысокого мужчину в котелке, приблизительно совпадало со временем гибели Сербчука.

– В три часа, говоришь, тут был? – уточнил на всякий случай Егор.

Фрол поднял стакан на уровень глаз и сосредоточенно изучал его содержимое, то так, то эдак поворачивая к свету.

– Где-то так. Пришел он чуть раньше, конечно. Ну, может, без четверти три. У меня-то самого часов нет. Я, вона, по количеству выпитого соображаю. Как сморит меня, значится, рассвет близок, – с этими словами Фрол выпил. – Но где-то без четверти три…

– А что делал этот человек?

– А что все тут делают? – вопросом на вопрос ответил завсегдатай «Кувалды». – То и он делал. Выпил, погрелся и пошел себе с богом. Вон за тем столиком он сидел. Точно помню.

Фрол указал рукой направление, но Михайлов не обернулся.

– Он общался с кем-нибудь? Один приходил?

– Один. И ни с кем не общался. Он словно торопился куда-то всю дорогу, – вспомнил Фрол.

– С чего это такое предположение?

– Часики при нем были золотые. На цепочке. Так он на них и поглядывал постоянно. Хорошие часики. Я, собственно, на него и внимание-то обратил из-за часиков этих. Как на духу говорю, посидел бы он еще с часок, да дождался, пока во мне кровушка взыграет, так я бы за ним и пошел. А там по темечку чем-нибудь. Это, вон, не золотой какой-нибудь. Такие часики знаешь на сколько потянут?..

– И ушел он тоже один? – Михайлова интересовало совсем другое.

– И ушел один.

– А в какую сторону, не заметил?

– Говорю ж тебе, мил человек, – рука Фрола в очередной раз потянулась к наполовину опустошенной бутылке. – Не пошел я за ним. Не взыграла еще во мне кровушка, значит. Вот кабы дело около четырех было…

Ничего нового из этого собеседника Егор уже выудить не сумел бы. Он убрал ладонь и сам подтолкнул в направлении Фрола заработанную тем монету. Фрол бросился на золотой словно коршун. Схватил и мгновенно спрятал в карман сюртука.

– Может, чего еще знать надобно? – живо поинтересовался он.

– Нет. Ничего больше не нужно.

Михайлов поднялся и запахнул пальто. Идти в другие трактиры смысла уже не было. Подтвердилось единственное, что могло подтвердиться. Таинственный незнакомец в котелке был здесь. А причастен ли он к гибели Сербчука, так в этом вопросе свидетелей уже не сыщешь. Тут только сам Сербчук смог бы ответить на этот вопрос. Или убийца. Если он был…

Глава 6

Список растет

– На этот раз у нас нет никакой уверенности, Матвей Евграфович. – Буйчилов предпочел не садиться, а нервно расхаживать по кабинету Головацкого, то и дело попадая в свет холодных лучей ноябрьского солнца, проникавших в помещение через окно. – Откровенно говоря, у нас нет даже и малейшего предположения, что это дело каким-то образом может быть связано с предыдущим. Однако же я решил поставить вас в известность о случившемся по двум причинам. Во-первых, уважаемый Матвей Евграфович, мы с вами вновь сталкиваемся с гибелью не последнего человека в городе… Да и России в целом. А во-вторых, налицо вновь несчастный случай. Якобы несчастный, возьму на себя смелость заявить. Хотя… В общем, я решил вас информировать. Кто знает, Матвей Евграфович, кто знает…

Сегодня Буйчилов явился к профессору без Лужанского. Головацкий не стал спрашивать почему, но у него имелись некоторые догадки на сей счет. Вероятнее всего, статский советник был попросту отстранен от этого дела в силу некомпетентности. Оно и понятно. Время шло, а отдельно взятые вопросы не только не находили логических ответов, а, напротив, все множились и множились. Равно как и количество трупов.

Матвей Евграфович был уверен, что и начальник Третьего отделения приехал к нему не только для того, чтобы сообщить о смерти князя Рушанского, но и в первую очередь узнать, какими темпами продвигается расследование. Буйчилова торопило начальство, и он сам вынужден был торопить человека, к которому обратился за содействием. Только вот профессора Головацкого проблемы сотрудника департамента волновали мало. Он до сих пор не мог сказать ничего определенного. Разрозненные факты, догадки, предположения, личность таинственного мужчины, прихрамывающего на левую ногу, антиправительственный кружок, если он был таковым… Но все это пока не удавалось сложить в общую картину. И Головацкий не торопился с выводами.

– И какое же несчастье случилось с князем Рушанским? – спокойно спросил Матвей Евграфович, переплетая пальцы в замок и водружая их себе на живот.

– Он утонул.

– Утонул? – в недоумении переспросил Головацкий. – В это время года? Где, осмелюсь спросить?

Буйчилов нервно дернул плечом и наконец-то замер напротив сидящего в кресле профессора.

– В проруби, Матвей Евграфович, в проруби. Любил князь, знаете ли, на досуге закалкой собственного тела заняться. Каждую зиму в прорубь и нырял, едва речку льдом скует… А у нас, почитай, уже недели две как морозец-то стукнул. Константин Макарович и нырял в проруби последние две недели. А тут…

Буйчилов замолчал.

– Он был один? Рушанский?

– Слуга при нем был. Как обычно. Старик уже. Прохор. Только князь любил, знаете ли, еще и водочки употребить для сугреву. Одну бутылку откушали, и Прохора за второй послали, а когда тот вернулся, Константина Макаровича и нет уже. Утонул. Вещи есть, а князя нет.

Буйчилов заложил руки за спину и вновь принялся мерить большими шагами кабинет профессора.

– Ищут? – спросил со своего места Головацкий.

– Искать-то ищут, – поморщился начальник Третьего отделения. – Только будто вы сам не знаете, Матвей Евграфович, что найти человека подо льдом шансов мало. Очень мало. Вот по весне – тогда да… Как лед сойдет, так Константина Макаровича и отыщут. Это уж не сомневайтесь. А так…

Буйчилов в сердцах махнул рукой.

– И вы полагаете, господин Кондратий Ксенофонтович, что смерть князя Рушанского как-то связана?..

Однако Буйчилов не дал Головацкому закончить начатый вопрос. Он опять резко остановился и взглянул профессору в лицо.

– Да ничего я не полагаю, Матвей Евграфович! – голос начальника Третьего отделения почти сорвался на крик. – Может быть, связана, а может быть, и нет. Кто ж его знает. Говорю вам, решил вот нарочно заехать и информировать вас. На всякий случай. У меня ведь, знаете ли, тоже начальство имеется.

– Знаю, знаю…

– Вот то-то и оно! А дело ведь не движется, Матвей Евграфович. Не движется ведь?

Буйчилов все ж таки решился озвучить мучавший его вопрос. Словно побитый пес, с надеждой заглядывал он в этот момент в единственный зрячий глаз профессора. Но надеждам начальника Третьего отделения оправдаться было не суждено. Головацкий не стал щадить его чувств.

– Пока, как видите, не движется, – сухо изрек он.

– Вот то-то и оно, – со вздохом и без прежней запальчивости повторил Буйчилов. – А хотелось бы, Матвей Евграфович. Очень хотелось бы, знаете ли, чтобы оно сдвинулось.

Головацкий лишь пожал плечами и привычным жестом выудил из коробки сигару. Буйчилов молча наблюдал за тем, как профессор неспешно прикуривает от зажженной спички. Обстоятельного разговора на крайне интересующую Кондратия Ксенофонтовича тему не вышло. Головацкий всем своим видом демонстрировал, что он сказал все и добавить к сказанному ему нечего. Буйчилову ничего не оставалось, как откланяться.

– В любом случае, я сообщил вам, что имел сообщить… Что счел, так сказать, необходимым… Ну, а в остальном… – начальник Третьего отделения прочистил горло. – Надеюсь получить от вас хорошие новости в самом ближайшем времени.

– Разумеется. Я информирую вас незамедлительно.

– Удачи вам, Матвей Евграфович.

– И вам того же желаю.

По своему обыкновению, профессор не стал вставать с кресла, чтобы проводить гостя. Он лишь мазнул коротким взглядом по подтянутой фигуре сотрудника департамента, когда тот оказался в дверях, и вновь погрузился в сосредоточенные размышления. Попыхивая зажатой в зубах сигарой, Головацкий щелкнул пальцами, подзывая вальяжно растянувшегося у камина дога. Пес неохотно поднялся, не смея ослушаться команды хозяина, и, мягко переступая с лапы на лапу, приблизился к Матвею Евграфовичу. Рука профессора опустилась на холку огромной собаки.

Для того чтобы воспроизвести в памяти данные о князе Рушанском как о личности, Головацкому не нужно было обращаться к своей хваленой картотеке. Константин Макарович всегда был на виду, не скрывал пристрастий, пороков и в силу своего высокого положения в обществе мог открыто высказываться по любому вопросу. То есть личность совершенно незакомплексованная. Дерзкий, экспансивный, большой любитель водочки, как и сказал Буйчилов… А вот о пристрастии Рушанского к купанию в проруби Матвей Евграфович не знал. Это было для него новостью. Зато он совершенно точно знал другое, хотя и не стал опять же таки раньше времени делиться предположениями с начальником Третьего отделения. Князь Рушанский находился в дружеских отношениях с генералом Корниевичем. Разумеется, это ни в коей мере не доказывало еще, что Рушанский был убит, равно как и Корниевич, но некоторые вопросы невольно напрашивались. А не состоял ли Рушанский в том же самом закрытом кружке, что и все предыдущие жертвы так называемых несчастных случаев и самоубийств?.. Это стоило выяснить. Возможно, через ту же госпожу Кильман. Упоминая фамилии Доронина и Щадилова, Сербчук вполне мог проговориться и о персоне Константина Макаровича…

В дверях кабинета показалась Глафира Карловна.

– К вам господа Орлов и Михайлов, Матвей Евграфович.

– Пусть проходят.

Головацкий продолжал методично гладить пса, когда двое его подручных переступили порог профессорского кабинета.

– Ну, что, господа? Что удалось вам выяснить на этот раз? Или снова с пустыми руками?

Михайлов первым предоставил Головацкому отчет о проделанной им работе в трактирах близ места гибели губернского чиновника Антона Антоновича Сербчука. Собственно, результат этой работы был один. Человек, видевший таинственного незнакомца в котелке, все-таки обнаружился. Следовательно, возрастала и вероятность того, что Сербчука под лошадь все-таки толкнули. Но мотив?..

Вопрос с мотивом по-прежнему оставался открытым. И с большой долей вероятности ответ на него мог дать только один-единственный человек. Человек в котелке, прихрамывающий на левую ногу.

– Да-с… – протянул Матвей Евграфович, когда Михайлов замолчал. – Ну, а что у тебя, Тимофей?

Орлов в ответ только виновато пожал плечами.

– А вот я-то как раз, профессор, с пустыми руками, – сознался он, избегая встречаться взглядом со зрячим глазом Матвея Евграфовича. – Таинственного незнакомца в день гибели генерала ни в доме, ни на подступах к нему никто не видел. Или мне не захотели об этом сообщить. Я расспросил кого только можно, но…

– Но человек в котелке был в доме, – решительно перебил своего молодого подручного Головацкий. – Вы сами определили это по следам на ковре, милейший. Следовательно, этот человек либо невидимка, либо кто-то провел его в дом. Кто-то из близких людей покойного генерала. Наиболее подходящей кандидатурой мне представляется капитан Симаков, – Матвей Евграфович, окутавшись густыми облаками дыма, не столько обращался к двум молодым людям, сколько просто рассуждал вслух. – И, вероятно, убийца генерала убрал Симакова как ненужного свидетеля или сообщника. Поручик Рытвиненко не объявлялся?

Орлов не сразу сообразил, что профессор обращается к нему.

– Нет… Во всяком случае, мне ничего не известно об этом.

– Ну, что ж, – Головацкий помусолил кончик сигары еще немного и с явной неохотой выудил ее изо рта. – Кажется, нам пришло время вплотную поинтересоваться персоной поручика. И отыскать его, если он еще жив. Сдается мне, господа, что убийца, а в том, что мы имеем дело с хорошо спланированными убийствами, я практически не сомневаюсь, не любит оставлять за собой следов. Да-с… Займись-ка поисками поручика Рытвиненко, Тимофей. А для тебя, Егор, – Матвей Евграфович слегка повернул голову в сторону Михайлова, – у меня тоже найдется небольшое заданьице. У меня только что был Буйчилов…

– Новое убийство? – живо отреагировал Егор.

Топтание на одном месте, в силу отсутствия конкретных улик и доказательств, не прибавляло молодым людям бодрости и оптимизма. С другой стороны, если бы в деле появился хоть какой-то относительный просвет… Но Головацкий привык идти до конца при любых обстоятельствах.

– Предположительно убийство, – сухо поправил он своего подручного.

И после этого поведал Орлову с Михайловым о том разговоре, который состоялся у него с Буйчиловым несколькими минутами ранее. Тимофей, выслушав профессора, сделался еще мрачнее прежнего.

– Это может быть и не связано с нашим делом, – высказался Михайлов.

– Может быть, Егор. Все может быть. Но тем не менее мне хотелось бы, чтобы ты лично побывал у той злополучной проруби и посмотрел все на месте. Как обычно, меня интересует любая деталь, любая незначительная мелочь. Одним словом, все, что сумеешь отыскать. Да-с… И не забудь пообщаться с Прохором, со слугой покойного князя. Выясни, как долго он отсутствовал, не слышал ли чего, не видел ли… И акцент на человеке в котелке, разумеется. Может быть, он сумеет вспомнить такового среди знакомых Рушанского. Рассчитывать на удачу не приходится, но…

Головацкий, так и не закончив фразы, поднялся с кресла, не удостоил молодых людей даже прощальным кивком и вышел из кабинета. Дог засеменил следом за профессором. Приятели только переглянулись. Обоим было понятно, что Матвей Евграфович находился в пресквернейшем расположении духа. Подобное с ним случалось и прежде, когда поставленная задачка никак не желала решаться…

А Головацкий меж тем спустился на первый этаж, ни на кого не глядя, прошел в переднюю, надел пальто и шляпу и через секунду покинул дом в сопровождении верного пса.

Никакой конкретной цели в этой прогулке Матвея Евграфовича не было. Он только собирался подышать свежим морозным воздухом, пройтись немного и привести разбредшиеся мысли в порядок.

Пять несчастных случаев кряду и вдобавок к ним одно самоубийство. Четверо из шестерых погибших являлись членами некоего сомнительного клуба, суть которого Головацкому пока была неизвестна. Но, в любом случае, вряд ли это простое совпадение. Значит, связующее звено – клуб, и тянуть ниточку следовало именно с этой стороны, а не гоняться по всему Петербургу в поисках убийцы-невидимки. И, разумеется, нужно было выяснить, не принадлежал ли князь Рушанский к этому клубу. С капитаном Симаковым была совсем другая история. Во всяком случае, так, как видел ее на настоящий момент Матвей Евграфович. Имелась у него и еще одна догадка. Но догадка – не факт…

Головацкий остановился, скорее почувствовав, нежели услышав осторожные шаги за своей спиной. Дог успел убежать куда-то вперед и скрылся за ближайшим поворотом. Матвей Евграфович не стал его окликать. Равно как и не стал стремительно оборачиваться.

Шаги приблизились.

– Добрый день, профессор. Вот уж никак не ожидал встретить вас на улице, а не сидящего в кресле перед камином.

За этой фразой последовал ядовитый смешок, но Головацкий все равно обернулся не сразу. Он и без того узнал голос обратившегося к нему человека.

– Вы всегда так подкрадываетесь к людям?

– Прошу прощения, – последовал ответ, впрочем, без малейшей тени раскаяния. – У меня это вышло невольно. Я как раз направлялся к вам. Хотел дать знать с запиской. Предварительно, так сказать. Но потом посчитал это излишним…

Как в предыдущую встречу, на этом человеке было пальто с высоко поднятым воротником, шарф и шляпа. Лицо было полностью скрыто от посторонних глаз.

Головацкий коротко свистнул, подзывая дога.

– Пойдемте в дом.

– В этом нет необходимости, – возразил мужчина. – Я вполне могу сообщить вам и здесь.

– Слушаю.

– Я нашел то, что вы просили, профессор. Вернее, того, о ком вы просили, – человек в пальто негромко откашлялся и на всякий случай огляделся по сторонам. – Человек, принадлежащий к кружку, в который входили и все упомянутые вами люди. Его фамилия Гурьянов. Вы должны были слышать об этом человеке. Он – один из высокопоставленных чиновников.

– Я слышал о господине Гурьянове, – Матвей Евграфович нахмурился.

– Так вот, он один из них. Ежели вы по-прежнему желаете, профессор, я могу…

– Постойте, постойте, – перебил собеседника Головацкий. – Давайте-ка не так скоро, милейший. Скажите лучше, вам удалось выяснить, что это за кружок?

– Только в общих чертах, – мужчина слегка приподнял шляпу, промокнул лоб платком и вновь скрыл верхнюю часть лица. – Вы были правы, профессор. Это антиправительственный кружок. Но не социал-демократический. Организатором кружка был генерал Корниевич. Кружок насчитывает порядка пятнадцати членов. Может быть, чуть больше. На этот счет проверенной информации у меня нет. Но Гурьянов, вероятно, сможет ответить на все интересующие вас вопросы.

– Чем занимается этот кружок?

Огромный черный дог замер рядом с левой ногой хозяина и настороженно взирал на человека в пальто. Собеседник Головацкого тоже покосился на пса. Дог слегка обнажил зубы и негромко зарычал. Ему требовалась всего одна-единственная команда Матвея Евграфовича, чтобы незамедлительно броситься на подозрительного типа.

– Увы, этого я сказать не могу, – мужчина покачал головой.

– Не можете или не хотите?

– Не могу, профессор. По той простой причине, что не знаю. У меня было слишком мало времени для наведения более детальных справок. Скажу только одно. Некоторые из членов этого кружка, в том числе Гурьянов и покойный генерал Корниевич, поддерживают или поддерживали, коль скоро речь идет об умершем, определенные отношения с социал-демократами. То есть с нами, – зачем-то живо поправился человек в пальто и снова покосился на дога. – Но мне не известно, чем они занимаются внутри своего кружка. Какие у них планы, какие идеи – ничего этого я не знаю.

Некоторое время Головацкий насупленно молчал. Затем вплотную приблизившись к человеку в пальто, он мягко взял его под руку и вместе с ним двинулся по аллее. Пес последовал за ними на почтительном отдалении, но по-прежнему бдительно следя за тем, чтобы незнакомец, не дай бог, не причинил какого-либо вреда его хозяину.

– Ну, хорошо, милейший, – медленно с расстановкой продолжил Матвей Евграфович. – Тогда давайте вернемся с вами ко второй части моей просьбы. Вы сумеете свести меня с Михаилом Германовичем Гурьяновым?

– Об этом я вам и толкую, профессор, – мужчина недовольно дернул плечом, но вырывать свой локоть из руки Головацкого не стал. – С Гурьяновым могу. Только с ним и ни с кем больше из их кружка. Я отрекомендую вас как одного из законспирированных членов нашего движения. Разумеется, я сильно рискую, и вы должны обещать мне…

– Не волнуйтесь, никаких последствий для вас лично это дело иметь не будет.

– Так вы обещаете?

Если на момент предыдущей встречи, состоявшейся в кабинете Матвея Евграфовича, человек в пальто старался держаться с достоинством, то теперь он вел себя совершенно иначе. Он откровенно нервничал. Головацкий не мог не заметить этого по тому, как его спутник то и дело оглядывался по сторонам, понижал голос до шепота, периодически поправлял поднятый ворот и шарф…

– Я вам обещаю, – заверил профессор.

– Хорошо. Когда вы хотите устроить встречу?

Головацкий подумал всего мгновение:

– Почему бы не сегодня, милейший?

– Сегодня?

– Да. Скажем, ближе к вечеру. Часу в седьмом, например. Сможете это устроить?

Теперь пришел черед задуматься человеку в пальто. И думал он, не в пример Матвею Евграфовичу, значительно дольше. Затем с каким-то отчаянием и даже некоторым ожесточением решительно качнул головой:

– Пусть будет сегодня в семь.

Головацкий остановился. Вынужденно остановился и его собеседник. Оглянулся на дога.

– Куда я должен прийти? – спросил профессор.

– Знаете трактир на Конной? «Буриме»?

– Найду.

– На втором этаже есть нумера… Для определенных целей, знаете ли… Поднимайтесь в четвертый. Я и Гурьянов будем ждать вас там.

– Оригинальное место для встреч, – усмехнулся Матвей Евграфович.

Мужчина в пальто, кажется, обиделся.

– Мы вынуждены соблюдать конспирацию, профессор, – с достоинством заявил он, и Головацкий искренне пожалел, что в этот момент не может видеть лица собеседника. – Для нас это первейшее дело. Вы должны понимать…

– Я понимаю, понимаю, милейший, – заверил Матвей Евграфович. – Нет нужды… Что ж, давайте на том и договоримся. Сегодня в семь в трактире на Конной. «Буриме», говорите?

Человек в пальто согласно кивнул.

– Тогда до вечера, – подвел черту профессор.

Он попрощался с мужчиной кивком головы, подозвал пса и совсем в ином расположении духа отправился обратно домой. Головацкий верил, что эта сегодняшняя встреча с господином Гурьяновым может в корне изменить ход дела. Только к встрече этой следовало основательно подготовиться. И для этой цели профессору нужно было участие Буйчилова…

Уже оказавшись у себя в кабинете, который Орлов и Михайлов успели покинуть до возвращения Головацкого, Матвей Евграфович написал коротенькую записку, адресованную начальнику Третьего отделения, и отправил ее с Иваном в департамент полиции.

Откинувшись на мягкую спинку кресла, профессор с удовольствием раскурил сигару.

Глава 7

Головацкий выходит на след

Трактир «Буриме» на Конной представлял собой старенькое двухэтажное здание, расположенное небольшим полукругом. Вернее, сам трактир находился только на первом этаже особняка, некогда принадлежавшего разорившемуся купцу Ермолаеву, а второй этаж новый хозяин приспособил под отдельные нумера, используемые подвыпившей клиентурой для любовных утех с девицами легкого поведения. Теперь Головацкий знал, что нередко эти же самые нумера используются и совсем для иных целей. Например, для конспиративных встреч.

Покинув пролетку, Матвей Евграфович неспешно протянул вознице деньги и едва заметно произнес одними губами:

– Двадцать минут, милейший. Мне нужно двадцать минут. Не меньше. Так и передайте господину Цуревичу.

Возница ничего не ответил, но Головацкий знал, что он прекрасно расслышал его слова. Расслышал и понял…

С сыщиком царской охранки Христофором Романовичем Цуревичем Головацкого свел Буйчилов. Кондратий Ксенофонтович мотивировал это тем, что его ведомство, и в особенности его отдел, не занимается политическими преступниками. А, судя по всему, господин Гурьянов, с которым у профессора была назначена встреча в «Буриме», относился именно к такой категории. Следовательно, это было по ведомству охранки.

Цуревич, как ни странно, не выказал особого оптимизма, узнав, что речь идет об аресте одного из членов антиправительственного кружка. То есть отнесся к этому достаточно спокойно и сдержанно. Головацкого данное обстоятельство удивило, однако он предпочел оставить свое мнение при себе.

Матвею Евграфовичу без особого труда удалось выторговать у Цуревича и его людей некоторое время для общения с Гурьяновым. Но Христофор Романович дал ему только двадцать минут. После этого сыщик должен будет произвести арест заговорщика…

Головацкий зашел в «Буриме» и огляделся. Посетителей в столь ранний для завсегдатаев час было немного. Многие покосились на профессора с удивлением. Новое лицо в трактирах подобного толка не вызывало большого доверия.

Матвей Евграфович решительно шагнул в направлении трактирщика, маленького востроносого старичка с трясущимися руками.

– Мне нужно в четвертый нумер, – профессор кивнул в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. – Меня ждут…

Трактирщик слегка прищурился и цепким взглядом профессионального оценщика смерил добротную фигуру визитера с головы до ног. Трясущиеся руки скрылись у него за спиной.

– Поднимайтесь.

Головацкому не требовалось повторного приглашения. Все еще чувствуя спиной взгляд трактирщика, профессор стал неторопливо подниматься вверх по скрипучим ступенькам лестницы. Номер с потертой цифрой четыре располагался по правую сторону. Матвей Евграфович снова огляделся, не заметил на этаже ни единой живой души и постучался в нужную дверь.

– Да! – почти рыкнули изнутри.

Головацкий расценил этот рык как приглашение, повернул ручку, приоткрыл дверь и с трудом протиснул свое грузное тело в образовавшийся проем.

В нумере находились двое. Тот самый человек, с которым Матвей Евграфович встречался днем, только без пальто и без шляпы, и мужчина с огненно-рыжей шевелюрой. Человек с родимым пятном представил Головацкому рыжего как господина Гурьянова. Мужчины обменялись крепким рукопожатием, после чего профессор опустился на диван и достал из нагрудного кармана сигару.

– Об этом человеке я вам и рассказывал, Михаил Германович, – человек с родимым пятном потянулся за шляпой. – Это наш человек. Испытанный, проверенный… Ну, на этом, я полагаю, моя миссия исчерпана. Позвольте откланяться, господа.

До тех пор пока он не покинул нумер, ни Головацкий, ни Гурьянов не произносили ни слова. Матвей Евграфович пускал под потолок густые клубы дыма, понимая, что его новому знакомому требуется время для визуального изучения гостя.

Наконец Гурьянов разомкнул губы:

– Могу я поинтересоваться вашими политическими взглядами, профессор?

– Ну, разумеется, – Головацкий вынул изо рта сигару и открыто улыбнулся. – Для этого, я полагаю, и необходима была эта сегодняшняя встреча. Хотя я уже и излагал свои взгляды в предыдущий раз…

– Излагали? – не понял Гурьянов. – Кому?

– Я имел честь встречаться с Антоном Антоновичем в минувшую пятницу. Мы успели о многом поговорить, и, признаться, у меня не было бы никакой необходимости тревожить еще и вас, Михаил Германович, если бы… Если бы не тот досадный случай, произошедший с господином Сербчуком…

Подобным поворотом в разговоре Матвей Евграфович убивал сразу двух зайцев. Во-первых, избегал скользкой темы о своих политических взглядах, в которой опасался допустить какую-либо промашку, в полной мере не имея представлений о задачах и целях кружка, а во-вторых, элементарно подводил Гурьянова к тому, что интересовало его самого. Из двадцати отпущенных ему Цуревичем минут иссякло уже не менее четырех.

– Вы были знакомы с Антоном Антоновичем? – Гурьянов легко заглотил наживку.

– С недавних пор мы имели некоторые сношения, – туманно откликнулся Головацкий. – Антон Антонович хотел, чтобы я вошел в кружок. Он говорил о рекомендациях, о том, что ему необходимо переговорить на эту тему с генералом… Подумать только, – профессор грустно усмехнулся. – Какое трагическое недоразумение! Сначала погибает генерал, а затем и сам Антон Антонович.

– Если это действительно только недоразумение, – поморщился Гурьянов.

Нужная фраза была брошена, и Головацкий не мог не зацепиться за нее.

– В каком смысле? – он изобразил на лице откровенную заинтересованность. – Уж не хотите ли вы сказать, Михаил Германович, что смерти генерала Корниевича и бедного друга нашего Антона Антоновича не случайны?

Гурьянов мгновенно нахмурился. По лицу его было видно, что он досадует на самого себя за излишнюю болтливость. Однако Головацкий не дал собеседнику время на исправление собственной оплошности.

– Вот давеча и тот самый человек тоже об этом толковал. Он, правда, говорил только касаемо генерала…

– Какой человек? – встрепенулся Гурьянов.

С него слетел весь налет конспиративности. За непроницаемой маской промелькнуло живое человеческое лицо. Головацкий видел, как его слова попадают в нужную цель. До сих пор блеф Матвея Евграфовича выглядел достаточно успешным. И останавливаться на достигнутом не имело смысла. Тем более что отпущенное охранкой время стремительно иссякало.

– Меня познакомил с ним Сербчук. Как бишь его имя?.. – профессор старательно наморщил лоб, словно и в самом деле рассчитывал припомнить нужного человека. – Ну, надо же! Запамятовал. Как есть запамятовал. Ну, да вы его наверняка знаете, Михаил Германович. Невысокий такой, смуглый, плотного телосложения… Он еще на левую ногу прихрамывает…

Появившийся было блеск в глазах Гурьянова моментально погас. На этот раз он не нашел для себя в словах собеседника ничего стоящего.

– Вы про Звонарева говорите, что ли? – небрежно бросил он.

Теперь пришел черед Головацкого внутренне подобраться. Но виду он не подал. Неужели вот так вот выстрелом наугад ему удалось выйти на интересующую его личность? Предположительно на личность убийцы. Хотя выстрел и нельзя было назвать совсем уж неприцельным. Учитывая то, как убийца подбирался к своим жертвам, выходило, что он должен был их хорошо знать. То есть орудовал кто-то из своих. Из тех, кого члены антиправительственного кружка знали в лицо. Возможно, убийца также был членом клуба.

– Вероятно, про него, – протянул Матвей Евграфович. – Он говорил, что находит смерть генерала Корниевича странной и…

Гурьянов в раздражении махнул рукой:

– Звонарев – сам странный. Его слова ни в коем случае нельзя брать в расчет.

– Разве он не один из нас? – ввернул Головацкий.

Профессор намеренно употребил слово «нас». Таким образом, он как бы подчеркивал, что уже является абсолютным единомышленником Гурьянова и других членов кружка. Это могло покоробить сидящего напротив рыжеволосого мужчину, но не покоробило. Он не придал того значения сказанному, которое вкладывал Головацкий. Видимо, мысли Михаила Германовича в эту секунду были заняты совсем другим.

– Не совсем, – туманно ответил он. – Откровенно говоря, я в этом человеке и сам до конца толком не разобрался. Он слишком скрытен и слишком себе на уме.

Гурьянов откровенно полагал, что последней фразой дал наиболее емкую оценку Звонарева. Во всяком случае, после этого он замолчал и ничего больше говорить уже не собирался.

Головацкий незаметно для Михаила Германовича бросил короткий взгляд на часы. До того момента, как жандармы под руководством Цуревича ворвутся в «Буриме», оставалось чуть более пяти минут.

– Как же в таком случае мы можем доверять человеку, который себе на уме? – почти искренне вознегодовал Матвей Евграфович. – Кем был рекомендован господин Звонарев?

Гурьянов удивленно взглянул на своего визави.

– Этого я не знаю. Он был рекомендован не мне, и я посчитал излишним интересоваться… Позвольте! – Михаил Германович, казалось, наконец опомнился. – Я до сих пор не услышал ничего о вас, господин Головацкий. Сказанного тем человеком, явившимся ко мне от социал-демократов, – он кивнул на дверь, через которую несколькими минутами ранее нумер покинул мужчина с родимым пятном, – совершенно недостаточно. Мне нужно лично знать ваши убеждения, вашу позицию, вашу принадлежность к социал-демократическому движению, наконец. Почему вас заинтересовал именно наш кружок?

– Антон Антонович убедил меня…

Но на этот раз Гурьянов не позволил профессору пуститься в туманные рассуждения на отвлеченные темы.

– С Антоном Антоновичем закончили. Что касается ваших с ним разговоров, мне уже все понятно. Сегодня вы пришли ко мне, господин Головацкий, а не к Антону Антоновичу.

– Да, конечно…

У Матвея Евграфовича была заготовлена коротенькая речь. Или, во всяком случае, начало этой речи, подходившее, как казалось Головацкому, для разговора с любым из представителей антиправительственных кругов. Однако он и рта раскрыть не успел, как снизу донесся грохот сорванной с петель двери. Кто-то что-то громко выкрикнул, завизжала какая-то девица, и в завершение коротенькой какофонии качестве финального аккорда грянул оглушительный выстрел.

Гурьянов мгновенно вскочил на ноги. Его примеру последовал и Головацкий. Лицо Михаила Германовича покрылось мертвенной бледностью. Он быстрым движением расстегнул сюртук и откинул полу. Правая рука Гурьянова скрылась в кармане.

– Полиция! – раздалось совсем близко. – Именем императора!

Ворвавшиеся уже находились на втором этаже здания.

– Вы!.. – Гурьянов быстро взглянул на Матвея Евграфовича. – Это вы?.. Вы привели их? Не так ли?

Головацкий не стал ничего отрицать. В эту секунду его куда больше беспокоили не слова обвинений из уст Михаила Германовича, а его полускрытая под полой сюртука правая рука. В том, что Гурьянов вооружен, сомневаться не приходилось. И уже в следующее мгновение стало понятным, что Матвей Евграфович не ошибся…

В дверь резко ударили, и в ту же секунду Гурьянов выхватил оружие. Это был маленький компактный пистолетик, словно и рассчитанный на то, чтобы его можно было легко спрятать под сюртуком. Движения Михаила Германовича были быстрыми и уверенными. Однако и Головацкий, не раз уже оказывавшийся в подобных ситуациях, продемонстрировал самые настоящие чудеса реакции. Его кулак рванулся вперед, подобно выпущенному из пушки ядру, впечатался Гурьянову в челюсть, а затем уже рубящим движением опустился на запястье вооруженной руки. Из разбитого носа Михаила Германовича брызнула кровь. Пистолетик выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол.

– Вы!.. – снова выкрикнул оглушенный Гурьянов.

Он обеими руками толкнул Головацкого в грудь, но эта атака возымела столько же действия, сколько и потенциальная попытка сдвинуть с места двенадцатипудовую каменную глыбу. Иными словами, Матвей Евграфович остался непоколебим.

В дверь снова ударили снаружи, и в этот раз удар оказался значительно сильнее.

Гурьянов, издав что-то наподобие звериного рыка, нырнул вниз и попытался подобрать оброненное оружие, но и это его стремление было заранее обречено на провал. Головацкий, казалось, был готов к этому, а потому едва его противник наклонился, профессор оттолкнул оружие носком сапога. Гурьянов вцепился пальцами в щиколотку Матвея Евграфовича. Дверь в нумер слетела с петель. В помещение ворвались двое вооруженных жандармов.

– Не двигаться! – громовым голосом гаркнул один из них. – Именем императора никому не двигаться!

Окрик подействовал на Гурьянова. Он замер, а через мгновение второй жандарм оторвал его от Головацкого и скрутил руки за спиной.

– Вам это просто так не сойдет, – прошипел Михаил Германович, даже не предпринимая попыток стереть с лица собственную кровь. – Помяните мое слово…

– Посмотрим-посмотрим, – на пороге возникла еще одна фигура в мундире. – Можете увести его. А вам… вам, Матвей Евграфович, огромное спасибо за содействие.

И вновь Головацкий не сумел прочесть в голосе Цуревича ни малейшего намека на эмоции. Христофор Романович вел себя так, словно ему каждый день удавалось схватить кого-нибудь из числа недоброжелателей государя. Не глядя больше на Головацкого, он вышел из нумера вслед за задержанным Гурьяновым.

Матвей Евграфович знал, что допрос Михаила Германовича должен быть проведен немедленно, какое-то время понадобится на то, чтобы результаты этого допроса стали известны Буйчилову, и уже потом информация через начальника Третьего отделения департамента полиции сможет дойти до него.

Но Буйчилов явился к профессору лишь утром следующего дня. Вид у Кондратия Ксенофонтовича был потрепанным. Скорее всего, по каким-то причинам он провел бессонную ночь. Оказавшись в кабинете Головацкого, Буйчилов некоторое время молча смотрел на профессора и не торопился садиться. Но Матвей Евграфович умел ждать.

– Мне это дело совсем не нравится, – заявил начальник Третьего отделения и, наконец, рухнул на стоящий позади него диванчик. – Определенно не нравится, Матвей Евграфович.

– Я понимаю, Кондратий Ксенофонтович. Убийства множатся, но…

– Я вовсе не об этом, – в голосе Буйчилова сквозило неприкрытое раздражение. – Я о том, во что нам пришлось ввязаться.

– И во что же?

– Политика, Матвей Евграфович, политика. Вот что неприятно, черт возьми! Я имел разговор с Цуревичем в пятом часу утра. И знаете, что он изволил сказать мне?

Головацкий не знал, а потому воздержался от какого-либо ответа. Буйчилов продолжил сам:

– Он сказал мне, чтобы мы не слишком усердствовали. Понимаете? Это он мне! Начальнику Третьего отделения! Но я понял, что имеет в виду Цуревич. Равно как понял и то, что говорить он изволит не от своего лица. Ему самому даны указания свыше! – Кондратий Ксенофонтович назидательно поднял вверх указательный палец и ткнул им куда-то в направлении потолка. – А почему, спрашивается, возникла такая постановка вопроса? Я отвечу вам, уважаемый Матвей Евграфович. Охотно отвечу. Политика!

– Да-с… – Головацкий пыхнул сигарой. – Я понял. И что же? Мы прекращаем расследование?

Сообщать Буйчилову о личности господина Звонарева, равно как и обо всем остальном, что удалось выяснить ему самому в разговоре с Гурьяновым, профессор не торопился. Но Матвей Евграфович успел составить свой план действий. В течение ближайшего часа он ждал человека. Все того же человека, на помощь которого и рассчитывал. А тут выходило…

– Я не знаю, – честно признался Буйчилов. – Официальных распоряжений о прекращении дела пока не поступало. Я сказал вам лишь то, что услышал от Цуревича. «Не слишком усердствуйте, Кондратий Ксенофонтович». Пока только намек, как вы сами должны понимать, и не более того…

– А что сказал Гурьянов? Вам что-нибудь известно об этом?

– Да, в общих чертах, – Буйчилов закинул ногу на ногу, затем тут же сбросил ее, вознамерился подняться с дивана, но в последний момент передумал. Не нужно было обладать излишней наблюдательностью, дабы понять, в каком раздерганном состоянии пребывал начальник Третьего отделения. – Корниевич готовил заговор. Корниевич и остальные члены кружка. Но генерал, разумеется, был ключевой фигурой в планируемом перевороте. Социал-демократическое движение оказывало поддержку Корниевичу, но только поддержку. Заговор строился самим генералом. В чем именно заключался заговор, мне не известно. Хотя я подозреваю, что и сам Гурьянов не знал этого. Не велика птица, Матвей Евграфович. Другое дело – Сербчук. Или тот же граф Щадилов. Князь Рушанский, наконец…

– Так, значит, князь Рушанский тоже состоял в их кружке? – живо отреагировал Головацкий.

Торчащая изо рта профессора сигара давно потухла. Матвей Евграфович вынул ее и опустил в пепельницу.

– Да. Гурьянов показал на него как на одного из организаторов кружка. То есть Рушанский был одним из тех, кто имел наиболее близкие сношения с генералом Корниевичем.

– Очень интересно… Да-с… А на кого еще показал Гурьянов?

– Он назвал много имен, – Буйчилов поморщился. – Вы же знаете, каким умением выуживать информацию славится Цуревич. Не выуживать даже, а выбивать. Я бы сказал именно так. Охранка планирует провести облаву с целью ареста действующих руководителей и рядовых членов антиправительственного кружка. Сегодня вечером. Но… Кого-то, разумеется, возьмут, а кого-то упустят. Всегда уж так получается. Но это не наши проблемы, Матвей Евграфович, не наши. Это проблемы Цуревича и его ведомства…

– Это я понял. – Головацкого интересовало совсем другое. Раз дело не приостановлено официально, он имел полное право действовать решительно и безапелляционно. – Я спрашивал о том, на кого конкретно показал Гурьянов из руководителей кружка. Из ныне живых и действующих.

Буйчилов открыл было рот, собираясь сказать что-то, но вдруг резко осекся. До него дошло, к чему клонил профессор.

– Вы хотите сказать, Матвей Евграфович?.. Нам следует ожидать новых жертв?

– Скажем так, у меня есть такое подозрение, Кондратий Ксенофонтович. У нас имеются какие-то имена?

– Два, – Буйчилов помрачнел еще больше. – Сейчас верхушку антиправительственного кружка, созданного когда-то генералом Корниевичем, представляют два человека. Во всяком случае, именно так выходит со слов Гурьянова.

– Фамилии?

– Некто профессор Шевельков и женщина по имени Белла Розенталь. Однако лично мне, Матвей Евграфович, эти две фамилии ни о чем не говорят. А вам?

Профессор покачал головой. О Шевелькове и Розенталь он, равно как и Буйчилов, слышал впервые. Разумеется, Головацкий собирался свериться чуть позже, по уходе начальника Третьего отделения, со своей картотекой, но сейчас навскидку фамилии были ему незнакомы. Не нашел он в своей картотеке минувшей ночью ничего и на человека по фамилии Звонарев.

– Это могут быть вымышленные имена, – высказал предположение Матвей Евграфович. – Для заговорщиков данный прием – довольно частое дело.

– Возможно, вы и правы. Но нам в любом случае необходимо найти этих господ, если вы полагаете…

– Я не полагаю, Кондратий Ксенофонтович. Я лишь не исключаю подобной возможности…

Спустя десять минут озадаченный туманными намеками собеседника Буйчилов ушел, а Головацкий, как и собирался, немедленно обратился к картотеке. Профессора ждало полнейшее разочарование. Как и в случае с господином Звонаревым, ни на Шевелькова, как бы его ни звали, ни на Беллу Розенталь в заветной папочке не нашлось ни крупицы информации. Но, по словам Гурьянова, выходило, что такие люди должны были существовать в реальности. Мало того, они обязаны были иметь немалый вес, чтобы войти в число доверенных лиц покойного генерала Корниевича. Или Шевельков с Розенталь встали во главе кружка от безысходности? По причине того, что до этого вся верхушка была обезглавлена?..

В связи с этим у Матвея Евграфовича зародились некоторые подозрения. Шевельков и Розенталь вполне могли оказаться причастными к гибели Сербчука, Корниевича и всех остальных. А Звонарев – только исполнитель. Но это лишь предположения, основываться на которых Головацкий не имел права… Ему, в любом случае, необходимо было отыскать каждого из этой троицы.

Матвей Евграфович с немалой долей разочарования положил папку обратно в ящик стола и вернулся в кресло. Пристроил во рту потухшую сигару, чиркнул спичкой. Визитер должен был явиться с минуты на минуту. Глафира Карловна получила от профессора четкие инструкции немедленно препроводить гостя в его кабинет. Без всякого предварительного доклада или уведомления…

Так оно и произошло.

Ровно в половине девятого дверь отворилась, и человек со скрытым под воротником пальто, шарфом и шляпой лицом переступил порог личных апартаментов Матвея Евграфовича и прикрыл за собой дверь. Шляпа визитера сдвинулась на затылок, шарф размотался, и взору Головацкого, как и прежде, предстало небольшое родимое пятно размером с двугривенную монету под левым глазом. Выражение лица гостя было до крайности недовольным.

– Помнится, мы уже обо всем с вами договорились, профессор, – начал он без всякого приветствия и демонстративно игнорируя гостеприимный жест Головацкого, указавшего ему на диванчик, занимаемый несколькими минутами раньше Буйчиловым. – Я оказываю вам услугу, и мой долг перед вами автоматически погашается. Разве не так?

– Разумеется, так, – невозмутимо отозвался Матвей Евграфович.

– Тогда в чем же дело? Насколько я слышал, дело ваше, относительно Гурьянова, успешно завершилось еще вчера. Он арестован. Не так ли? Я теперь только и жду, что неприятностей за свой неблаговидный поступок.

Головацкий слегка сместил взгляд и заметил, как руки человека с родимым пятном сотрясает мелкая дрожь.

– Не стоит, – попытался успокоить мужчину Матвей Евграфович. – Я ведь вам сказал, что вы можете быть абсолютно спокойны.

– Я рекомендовал вас. Гурьянов…

– Гурьянов уже ничего не сможет сделать. Он сломался и выдал всех, кого нужно было выдать. Следовательно, ему сейчас не до вас. В охранке умеют работать, милейший.

Человек с родимым пятном заметно побледнел.

– Так чего же вы еще желаете от меня?

– Мне нужна еще одна услуга, – жестко заявил Головацкий.

– Еще одна? Но, повторяю, разве вы не говорили, что…

– Я готов заплатить вам.

– Меня не интересуют деньги, – мужчина с презрением в голосе отверг данное предложение. – Мои поступки продиктованы высокой идеей. Идеей, в которую я верю и ради которой готов сложить на жертвенный алтарь всю свою жизнь.

Головацкий усмехнулся, но гость не мог этого видеть за окутывающими лицо профессора клубами дыма.

– Похвально, мой дорогой, очень похвально, – Матвей Евграфович перекатил сигару во рту. – Да-с… Ну, что ж, будь по-вашему. Не хотите помочь мне ради денег, помогите во имя вашей великой идеи.

– В каком смысле? – человек с родимым пятном удивленно сморгнул. – Боюсь, что я не совсем понимаю вас, профессор…

– Я охотно поясню вам свою мысль. Мы занимаемся сейчас поисками одного человека. Убийцы. И жертвами этого убийцы совершенно определенно являются члены того самого антиправительственного кружка, к которому принадлежал и Гурьянов. Генерал Корниевич, чиновник Сербчук, князь Рушанский, граф Щадилов – все эти люди были убиты человеком, которого мы ищем. И который, фактически, убивает ваших единомышленников. Я пока не могу знать причин, по которым он это делает… Вполне возможно, что убийства имеют под собой политическую основу, – Матвей Евграфович помолчал. – Так вы по-прежнему отказываетесь помочь мне?

Человек с родимым пятном обдумывал свой ответ недолго. Видно было, что доводы Головацкого убедили его. На этом и строился расчет профессора.

– Что вам от меня угодно? – последовал вопрос гостя.

– Меня интересуют три человека.

– Три человека?

– Один из них вполне может оказаться убийцей, – Матвей Евграфович ни в коей мере не собирался раскрывать перед собеседником всех своих карт. – Или это тоже потенциальные жертвы. Из числа ваших соратников.

– И кто эти люди?

Гость по-прежнему не садился. Стоя на фоне дверного проема, он нервно расстегнул пальто. Черный сюртук и белоснежная манишка совершенно не шли к его внешности. Впрочем, Матвей Евграфович предпочел не заострять на этом внимания.

– Фамилии этих людей следующие: Звонарев, Шевельков, Розенталь. В последнем случае речь идет о женщине. Белла Розенталь. Имена мужчин мне неизвестны. А вам?

Человек с родимым пятном отрицательно покачал головой.

– Я не исключаю вероятности, что фамилии могут быть и вымышленными, – поделился своим предположением Головацкий. – В любом случае, мне нужны все те, кого я перечислил. И в первую очередь – господин Звонарев.

В лице человека с родимым пятном что-то неуловимо переменилось. По нему пробежала какая-то тень и тут же исчезла. Но Головацкий заметил это.

– Из этого я делаю вывод, что Звонарев и является тем самым убийцей, о котором вы говорили, – высказался гость.

– Да, возможно, – мягко произнес Головацкий. В его планы совершенно не входило, чтобы социал-демократы занялись самосудом. Тем более что сам Матвей Евграфович до конца ни в чем не был уверен. – Или первой из предполагаемых жертв убийцы. Так что вам крайне необходимо сохранять осторожность и быть предельно внимательным в своих действиях и поступках.

– Я это учту.

Визитер попрощался с Головацким быстрым кивком, развернулся в направлении выхода, но, сделав всего лишь шаг, остановился.

– Так вы говорите, Гурьянов сдал своих?

Матвей Евграфович слегка изменил свою позу. Ноги вытянулись в струнку, голова откинулась назад.

– Всех без исключения. Впрочем, – запоздало поправился профессор, – я имел в виду лишь тех, кто имел касательство до кружка генерала Корниевича. А о вашем движении он не сказал ни слова. Равно как и никого не назвал. Но царской охранке хватило и этого. Михаил Германович – отыгранная карта, и, я повторяю, вам не стоит беспокоиться относительно вчерашнего инцидента. Все это останется строго между вами и мной.

Подобный ответ полностью удовлетворил человека с родимым пятном. Уже на выходе из кабинета Матвея Евграфовича он застегнул пальто, поднял по привычке воротник, замотался шарфом и надвинул на глаза серую широкополую шляпу. Дверь мягко хлопнула, выпустив гостя в коридор.

Головацкий не сомневался, что уже завтра он получит от этого человека полезные сведения. Мужчина с родимым пятном сделает все, что угодно, во имя своей идеи. И Матвей Евграфович не соврал ему. Он действительно не знал мотивов убийцы, но факт оставался налицо: от его рук погибали исключительно состоявшие в заговоре против царя люди. Во главе с генералом Корниевичем. Кое о чем профессор начинал догадываться, и с каждой минутой его догадка все больше перерастала в убеждение, но поделиться своими сокровенными мыслями Головацкий не рисковал пока даже с самим собой. Он не любил голословных обобщений и предпочитал лишний раз все тщательно проверить и перепроверить, прежде чем обвинять кого-то в чем-то.

Сейчас Матвею Евграфовичу оставалось только ждать. Ждать и уповать на человека с родимым пятном. Только с этой стороны, по мнению Головацкого, можно было надеяться на положительные результаты. Улик убийца, как правило, за собой не оставлял. Работал чисто и грамотно. Это в некоторой степени тоже настораживало Матвея Евграфовича и тоже наводило на дерзкие предположения…

А ближе к обеду приехал Орлов. По взбудораженному виду помощника профессор сразу догадался, что тому есть о чем сообщить. Так оно и вышло в действительности.

– Он нашелся, Матвей Евграфович! – прямо с порога выпалил Тимофей.

Головацкий остановил взгляд единственного зрячего глаза на молодом человеке. Сигары во рту профессора не было. Потухшая, она лежала в пепельнице по правую сторону от кресла. Дог растянулся на полу, водрузив морду сразу на обе ноги хозяина. На появление Орлова пес никак не отреагировал. Он даже не приоткрыл глаз. Запах, точно так же как и личность Тимофея, ему были прекрасно знакомы.

– Кто нашелся?

– Поручик Рытвиненко.

Головацкий слегка изогнул одну бровь.

– Вот как? Живой, значит? Честно говоря, это немного странно, но… Да-с… И где он сейчас?

– Насколько мне известно, поручик только сегодня появился в расположении части, а затем почти сразу отправился к себе. Это было без малого час назад, профессор.

Головацкий энергично поднялся, потревожив пса, отчего последний недовольно заворчал.

– Вам известен адрес, по которому квартирует поручик Рытвиненко, Тимофей?

– Да, я выяснил…

– В таком случае мы выезжаем немедленно, мой дорогой. Иначе может оказаться и поздно. Как кстати… Ах, как кстати! Очень хорошо, Тимофей. Ну, едем же, едем.

Матвею Евграфовичу понадобилось не более пяти минут на сборы. Орлов не мог припомнить, когда в последний раз профессор был так внутренне собран и энергичен. Видно было, что он действительно торопится и боится опоздать.

Извозчик, на котором прибыл к дому Головацкого Орлов, все еще стоял у подъезда. Матвей Евграфович принял решение ехать на нем. Запрягать собственных лошадей было слишком долго.

И профессор, и его молодой подручный разместились в санях, после чего Орлов назвал кучеру нужный адрес. Скользя по заснеженной мостовой, санки помчались по названному Тимофеем адресу. Возница нещадно погонял, словно чувствуя нетерпение пассажиров.

– Поручик уже виделся с кем-то из своей части? – спросил Матвей Евграфович, нарушая воцарившееся на некоторое время между ним и Орловым молчание.

– Только со своим непосредственным начальством. Со штабс-капитаном Лебядкиным и ротмистром Збруевым.

– Ему уже вынесли какой-то приговор за дуэль?

– Этого я не знаю, – Тимофей пожал плечами. – Но, вероятнее всего, да. Иначе поручик не провел бы так мало времени в части и не отправился бы после этого к себе.

– Ты видел его лично, Тимофей?

– Да, видел.

– И в каком он был настроении?

– Мне показалось, что в подавленном. Но ведь могло только и показаться? Верно, профессор?

– Могло, – Матвей Евграфович согласно кивнул. – Хотя я в этом сильно сомневаюсь. Да-с…

Глава 8

Деликатные подробности из личной жизни покойного капитана Симакова

Орлову не показалось, когда он упомянул в разговоре с Головацким о подавленном настроении поручика Рытвиненко. Поручик действительно был подавлен. А к моменту визита на его квартиру Матвея Евграфовича он был еще и пьян…

Рытвиненко оказался молодым человеком лет двадцати четырех, высоким, по-военному подтянутым, с правильными и красивыми (может быть, даже слишком красивыми для мужчины) чертами лица. Такие мужчины определенно нравились женщинам, как сразу отметил Головацкий при первом же взгляде на поручика, и частенько именно их имена были связаны с различными скандалами по амурной части.

Рытвиненко принял гостя, сидя на столе в гостиной своей съемной квартиры. По правую руку от него стояла початая бутылка красного вина, по левую – лежал пистолет с посеребренной рукояткой. Точно такой же, какой большинство задир используют на дуэлях. Длинные светло-каштановые волосы поручика были всклокочены и местами спутаны. Мундир расстегнут, равно как и рубашка, что позволило Матвею Евграфовичу разглядеть болтавшуюся на груди Рытвиненко золотую ладанку с изображением святого Пантелеймона.

– Кто вы такой? – не слишком вежливо и в то же время с долей вызова бросил поручик, коротко взглянув на профессора. – И что вам угодно?

Головацкий представился и, не дожидаясь приглашения, опустился на свободный стул в метре от собеседника. Поручик сделал очередной глоток вина, приложившись губами к бутылочному горлышку. Покосился на пистолет. У Матвея Евграфовича возникло стойкое убеждение, что, накачивая себя алкоголем, Рытвиненко морально готовится к волевому поступку, намереваясь пустить себе пулю в лоб в самые ближайшие минуты.

– Я расследую обстоятельства гибели генерала Корниевича, – неспешно принялся излагать Головацкий, старательно подбирая нужные слова. Собеседник явно находился на взводе, и совершенно не стоило провоцировать его сейчас на опрометчивые поступки. – И в связи с этим у меня возникло несколько вопросов к вам, Игнат Назарович. Я слышал, что вы пропадали некоторое время, а вернувшись только сейчас…

– Я не имею никакого отношения к смерти генерала! – безапелляционно заявил поручик. – Я с ним и знаком-то толком не был. Слышал только и не более.

– А я и не говорю, что вы имели к этому отношение, – Головацкий выудил из нагрудного кармана сигару, после чего неторопливо размял ее между пальцами. – Вы имели отношение к гибели другого человека, Игнат Назарович. К гибели капитана Симакова, и об этом, собственно, я и желал с вами…

Рытвиненко стремительно спрыгнул со стола, схватил пистолет и шагнул к сидящему Матвею Евграфовичу. Бутылка опасно покачнулась, но каким-то чудом устояла на месте.

– Какого черта?! – вскричал поручик. – Вы явились добить меня, господин Головацкий? Вы что, не видите, что я и так на взводе? Вам всем этого мало? Так?

– Не кипятитесь, Игнат Назарович, – спокойно парировал профессор и сунул сигару в рот. – Прошу вас успокоиться и выслушать меня. Дело это действительно важное, и я бы не обратился к вам…

– Еще бы не важное! Это дело стоило мне всего – службы, положения в обществе и… – Рытвиненко взглянул на пистолет, – и даже жизни.

– С последним я бы на вашем месте не торопился, – предостерег его Головацкий. – Во всяком случае, пока все не прояснится. А там, глядишь, вернется к вам и служба, и положение в обществе.

– Что это значит? – нахмурился Рытвиненко.

– А значит это, уважаемый Игнат Назарович, что есть у нас опасения о нечистоплотности этой дуэли. Не с вашей стороны, конечно…

– Я вас не понимаю.

– А я готов объяснить, – Матвей Евграфович улыбнулся и чиркнул спичкой. – Только вы бы убрали покамест оружие, Игнат Назарович. Не ровен час выстрелить может. Не себя, так меня пораните. Уберите, уберите. Ни к чему это. Тогда и разговор у нас с вами деловой выйдет.

Пару мгновений Рытвиненко стоял без движений, лишь переводя взгляд со своего пистолета на Головацкого и обратно. Затем все же решил последовать совету странного человека, явившегося к нему с неожиданным визитом. Поручик вернулся к столу, вновь взгромоздился на него, положил пистолет на прежнее место и немедленно сделал новый глоток из бутылки. Глаза Рытвиненко совсем осоловели.

– Ну-с, – сказал он, энергично встряхивая головой. – Я вас слушаю, господин Головацкий. Извольте теперь объясниться.

– Охотно. Как я уже сказал выше, есть у нас подозрения, что дуэль ваша с капитаном Симаковым была спровоцирована. С целью его дальнейшей смерти, Игнат Назарович. Так-то. Вы стали всего лишь орудием убийства в руках профессионального интригана. Если нам удастся доказать это и истинный преступник будет пойман, вас ждет полное оправдание в случившемся. Вас ведь разжаловали, как я понимаю?

– Час назад, – Рытвиненко вновь потянулся к бутылке. Его пальцы сомкнулись на стеклянном горлышке, но сейчас пить он не торопился. – Оно и понятно. Я ожидал чего-то подобного. И я не скрывался, скажу вам прямо, господин Головацкий. Я просто… Мне требовалось все это обдумать.

– И как? Обдумали?

– В общих чертах. И вы правы. В нашей с капитаном дуэли было немало странностей. И в первую очередь то, почему не выстрелил пистолет Симакова. Признаться, я даже не задумывался о провокации… Хотя… Черт возьми! Скажите, с чего такое предположение? Вы подозреваете, что капитан Симаков намеренно искал смерти?

– Боюсь, что нет, – Матвей Евграфович покачал головой. – Его смерти искали другие. Эта история тесно связана с гибелью генерала Корниевича.

– Как? Почему?

– Я задам вам один вопрос, Игнат Назарович, если вы не против, конечно.

– Ну, задавайте.

Пальцы поручика, лежавшие до сих пор на горлышке бутылки, разомкнулись. Он так и не выпил. Напротив, казалось, Рытвиненко усилием воли старался согнать с себя хмель, но тщетно – процесс этот требовал немалого времени, как минимум, до утра.

– Вопрос этот щепетильный, уважаемый Игнат Назарович, и я прекрасно понимаю, что, как человек благородный, я не имею права его задавать, а вы, как человек не менее благородный, имеете полное право не отвечать на него… Да-с… Однако от вашего ответа зависит очень многое. Поверьте. И я уверенно могу обещать вам, что все сказанное вами, если вы все же решитесь ответить, останется строго между нами…

– Ну же! – поторопил собеседника Рытвиненко.

– Из-за чего состоялась ваша дуэль с капитаном Симаковым? Какова причина, Игнат Назарович?

Поручик вспыхнул, казалось, до корней волос, и его правая рука снова зашарила по столу в поисках пистолета. Он даже нащупал его, но в последний момент опомнился, взяв в расчет все то, что говорил Матвей Евграфович несколькими минутами ранее. На лице Рытвиненко появилась гримаса боли, затем она сменилась выражением отчаяния, и в итоге поручик попросту тяжело опустил взгляд.

Головацкий терпеливо ждал.

– Это личное, – негромко произнес Рытвиненко.

– Я понимаю. И все-таки? Я должен знать, Игнат Назарович.

– Капитан Симаков обесчестил мою сестру! Я, сами понимаете, не мог не…

– Вы уверены в этом? – профессор слегка подался вперед.

– Уверен в чем?

– В том, что вы сказали… про вашу сестру?

– Черт возьми!

Рытвиненко спрыгнул со стола, но Головацкий, как и в первый раз, остался абсолютно невозмутим.

– Успокойтесь, Игнат Назарович. Я убедительнейшим образом прошу вас успокоиться. И также прошу вас хорошенько подумать. Откуда вы узнали о вашей сестре и капитане Симакове?

– От одного человека.

– Кто этот человек?

– Он отрекомендовался одним из адъютантов генерала Корниевича и близким другом Симакова. Однако, как он сказал, поступок капитана претит его пониманиям о чести и…

– Этот человек назвал свою фамилию? – в нетерпении перебил поручика Головацкий.

Рытвиненко наморщил высокий лоб.

– Да, он, кажется, представился, но у меня в памяти как-то не отложилась его фамилия. Гораздо важнее то, что этот человек сообщил… И у меня, помню, словно разум помутился. Я немедленно отправил Симакову вызов, и мы…

– А описать того человека можете?

Матвей Евграфович почти не сомневался в том, что услышит. И не ошибся.

– Ну, он был невысок, относительно упитан, – Рытвиненко на время забыл и о бутылке вина, и о своем заряженном пистолете. Не говоря уже о том, с какой целью он собирался использовать оружие. – Смуглая кожа, чуть раскосые глаза…

– И прихрамывает на левую ногу, – закончил за поручика Головацкий. – Одет в темное пальто и котелок.

– Откуда вы знаете? – вскинулся Рытвиненко. – Вы с ним знакомы?

– К сожалению, пока еще нет, – вздохнул профессор. – Но очень, знаете ли, мечтаю познакомиться. Это именно тот человек, которого мы ищем, Игнат Назарович. Он представился как Звонарев, не так ли?

– Да! Черт возьми, да! Вы правы! Звонарев! Вы сказали сейчас, и я вспомнил… – поручик осекся. – Постойте-ка… Как же это?.. Вы хотите сказать, что он обманул меня? Он не друг Симакова?

– Не друг. И не адъютант покойного генерала Корниевича. Так что вполне вероятно, что и вся эта история с вашей сестрой, уважаемый Игнат Назарович, – не более чем выдумка. Вам следовало бы сначала…

– Я убью его! – Рытвиненко снова схватился за пистолет. – Я убью этого сукина сына! Вы знаете, где он?

Матвей Евграфович покачал головой:

– К сожалению, пока нет.

По-прежнему сжимая сигару зубами и время от времени попыхивая ею, профессор встал. Он уже выяснил все, что хотел выяснить. Да и поручику Рытвиненко сейчас будет нелишним побыть наедине с собственными мыслями. Единственное, что беспокоило Головацкого, так это – как бы Звонарев сам не заявился к Рытвиненко, чтобы избавиться от очередного свидетеля. В этом случае избежать перестрелки между двумя мужчинами будет весьма затруднительно.

– У меня к вам последний вопрос, Игнат Назарович, – обратился к поручику Матвей Евграфович уже с порога. – Относительно того, почему не выстрелил пистолет капитана Симакова. Чьи пистолеты использовались при дуэли? Его или ваши?

– Разумеется, его, – Рытвиненко ответил таким тоном, словно усмотрел что-то обидное для себя лично в словах Головацкого. – Вызов посылал я, следовательно, выбор оружия оставался за Симаковым.

– А кто первым брал пистолет?

– Я.

Ответ поручика в немалой степени озадачил Матвея Евграфовича, но виду он не показал. Коротко попрощавшись с Рытвиненко, профессор покинул его квартиру и спустился вниз. Орлов ждал его, сидя в извозчичьих санках.

– Куда теперь? – спросил он.

– Домой, – бросил Матвей Евграфович, но уже через секунду поправился: – Вернее, я домой, милейший, а тебе необходимо будет остаться здесь. Я хочу, чтобы ты приглядывал за поручиком, Тимофей. И если появится человек, прихрамывающий на левую ногу, немедленно дай мне знать.

По дороге домой у профессора упорно не шел из головы разговор о пистолетах. Получалась явная нестыковка. Нет, по всем неписаным законам дуэлянтов все было сделано грамотно. Рытвиненко вызывал Симакова, тот предоставлял оружие для дуэли, а выбирать пистолет первым уже вновь предоставлялось поручику… И даже если предположить, что Звонарев до этого прикасался к дуэльному оружию капитана, он не мог изначально знать, какой пистолет кем будет выбран. В этом случае ему необходимо было бы вывести из строя оба пистолета. Но тогда никто бы не смог никого убить. Значит, существовало еще что-то, чего Матвей Евграфович попросту не взял в расчет, просмотрел…

Но то, что таинственный убийца, пока известный Головацкому под фамилией Звонарев, приложил руку и к гибели капитана Симакова, теперь было очевидным. К антиправительственному кружку Симаков не принадлежал, следовательно, убийца все-таки избавлялся от него либо как от свидетеля, либо как от сообщника. Становилось понятным, что именно капитан Симаков ввел Звонарева в дом генерала, затем в его кабинет, и после этого Корниевич был убит. Задушен. А вернее, следы на шее были не столько следами от удушения, сколько остались, вероятно, после того, как генерала насильно заставили принять кокаин…

Все в той же задумчивости Головацкий сошел с пролетки возле своего дома, щедро расплатился с извозчиком и зашел внутрь.

– Кто-нибудь спрашивал меня, Глафира Карловна?

– Никто, Матвей Евграфович. Никого не было.

Михайлов до сих пор не объявлялся. Не было вестей и от человека с родимым пятном. Хотя для последнего было еще слишком рано.

Головацкий скинул с себя пальто и услышал, как к дому подкатил еще один экипаж. Оставшись дожидаться в прихожей, Матвей Евграфович увидел, как спустя несколько секунд дверь распахнулась, впуская в дом поток морозного воздуха, а затем на пороге предстала Ульяна Дмитриевна. Головацкий удивленно вскинул брови.

– Где ты была, душа моя?

Супруга от неожиданности замерла на месте. Видно было, что она никак не ожидала столкнуться с мужем в прихожей. Матвей Евграфович покидал дом нечасто, и потому даже его появление на нижнем этаже выглядело удивительным. Ульяна Дмитриевна несколько раз растерянно сморгнула.

– Ты меня напугал, право слово. Что ты здесь делаешь, Матвей?

– Я только что приехал. Отлучался по делам.

– Опять в связи со своим расследованием?

Ульяна Дмитриевна сокрушенно покачала головой. В такие дни, когда Головацкий помогал в каком-нибудь деле департаменту полиции, он становился совсем другим человеком. Замкнутым, раздражительным, немного нервным. И до крайности подозрительным к окружающим. Даже к самым близким для него людям, к которым Ульяна Дмитриевна не без оснований относила и себя лично. Вот и сейчас…

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил Матвей Евграфович.

Ульяна Дмитриевна сняла сначала шляпку, а затем и пальто.

– Мне нужно было навестить Дроздовых, – ответила она, уже не глядя на мужа. – Ольга Степановна захворала и просила навестить ее. А ты посчитал, что я слежу за тобой, Матвей? Знаешь, когда-нибудь все эти твои загадки, которые ты так любишь решать, непременно сведут тебя с ума. Непременно. Вот увидишь.

Головацкий и сам уже понял, что излишне погорячился. Видно, сказывалось напряжение последних дней.

– Прости, – буркнул он, развернулся и решительно зашагал прочь.

Ульяна Дмитриевна с сожалением посмотрела вслед супругу и не смогла удержаться от тяжелого вздоха. В тот день и даже вечер она Матвея Евграфовича больше не видела. Он не спустился ни к обеду, ни к ужину… Ульяна Дмитриевна знала, что муж неподвижно сидит в своем кресле, смотрит в одну точку и пыхтит своей противной сигарой. Она это знала. И понимала, что, может быть, Головацкому нужна сейчас ее поддержка, нужно общение с ней, однако подняться в его кабинет Ульяна Дмитриевна не отваживалась…

А уже в одиннадцатом часу вечера к профессору явился Буйчилов. Ульяна Дмитриевна сама видела, как начальник Третьего отделения, доложив о своем приезде через Глафиру Карловну, подождал всего лишь минуту, а затем стремительно поднялся наверх. Слышно было, как хлопнула дверь в кабинете Матвея Евграфовича…

Он и впрямь сидел в кресле. И не поднялся даже тогда, когда вошел Буйчилов.

– Я к вам буквально на пару минут, профессор, – прямо с порога заявил начальник Третьего отделения, комкая в кулаке перчатки. – Подумал, что вам, должно быть, будет небезынтересно узнать… То есть это вполне может оказаться важным… В общем, в любом случае я решил заехать к вам по пути и сообщить…

Головацкий поднял взгляд.

– Что еще случилось, Кондратий Ксенофонтович? Опять кого-то убили? Очередной несчастный случай?

– К счастью, нет, – Буйчилов натянуто улыбнулся. – Господь с вами, Матвей Евграфович. Мне и так уже этих несчастных случаев с избытком хватает. Нет. Здесь дело совсем иного толка. Я ведь вам говорил с утра, что Цуревич готовит облаву…

– Да, говорили.

– Так вот облава уже состоялась. Насколько я знаю, не с таким результатом, на который рассчитывал Христофор Романович, но кое-кого на квартире Гурьянова, где заговорщики и планировали собраться в очередной раз, задержали. Ни профессора Шевелькова, ни Беллы Розенталь среди задержанных не оказалось.

– Вот как? – усмехнулся Матвей Евграфович. – Отчего же так вышло, господин Буйчилов?

Головацкий заранее предвидел ответ начальника Третьего отделения и не ошибся в своих прогнозах.

– Шевельков и Розенталь должны были приехать на встречу, – Буйчилов переложил перчатки из одной руки в другую. – Должны, но не приехали.

– Словно их кто-то предупредил заранее о готовящейся облаве? Верно?

– Вы это предвидели? – удивился Буйчилов.

– Признаться, у меня была такая мысль, Кондратий Ксенофонтович, – со вздохом произнес Головацкий и слегка изменил положение тела в кресле. – Ну, а что же остальные задержанные? Сколько их всего?

– Четыре человека. Одна женщина и трое мужчин. Женщина уже дала показания, а с мужчинами Цуревич еще пока не разговаривал. Перенес допрос на утро, хотя я подозреваю, что, как и в случае с женщиной, ему не удастся почерпнуть никакой новой информации…

– Задержанные ничего толком не знают?

Буйчилов пожал плечами:

– Об интересах и общей направленности кружка – много чего, но о самом заговоре нет. По их словам, об этом было известно только верхушке, – начальник Третьего отделения выдержал небольшую паузу. – Однако женщина сказала о том, что в предстоящем заговоре ключевую роль должен был играть именно генерал Корниевич. Без него, то есть после его гибели, кружку ничего не удалось бы сделать. Однако у Сербчука, кажется, имелся какой-то запасной план. Но в чем он опять же таки заключался… Тут, увы, Матвей Евграфович, тайна, покрытая мраком. Как бы это, знаете ли, тривиально ни звучало.

Головацкий, казалось, и не слушал собеседника. Его хмурое выражение лица свидетельствовало о том, что он думает совсем о другом. О чем-то, что, по мнению самого Головацкого, являлось куда более важным, чем все эти разговоры о таинственном заговоре.

– Скажите, Кондратий Ксенофонтович, а человека по фамилии Звонарев не оказалось среди задержанных сегодня?

Буйчилов немного помолчал.

– Насколько мне известно, нет. Человека с такой фамилией среди тех трех мужчин не было.

– А просто человека, прихрамывающего на левую ногу? Невысокого, плотного телосложения, смуглого?

– Никого, кто мог бы подойти под это ваше описание, – медленно и настороженно откликнулся Буйчилов. – А в чем дело, Матвей Евграфович? Вам известно что-то, что неизвестно мне? Скажите откровенно!

– Нет. Пока только догадки, Кондратий Ксенофонтович.

Поверил ли профессору начальник Третьего отделения, или в его душу закрались некоторые подозрения – неизвестно, но, не сказав больше ничего, Буйчилов раскланялся и уехал.

Сидящая в гостиной Ульяна Дмитриевна машинально отметила, что визит сотрудника департамента к ее мужу занял не более пяти минут. А ведь обычно Буйчилов засиживался значительно дольше независимо от времени суток.

У Ульяны Дмитриевны вновь возникло желание подняться наверх и нарушить уединение супруга, но, поколебавшись немного, она решила отложить это свое намерение на чуть более поздний срок…

Но Головацкий не спустился и к завтраку следующего дня.

Глава 9

Последняя ли жертва?

И почему только ему доставались от профессора столь неблагодарные задания? Михайлов уже не единожды обращался к самому себе с этим риторическим вопросом и всякий раз не мог найти на него ответ…

Конечно, с Прохором, слугой покойного князя Рушанского, оказалось общаться не в пример проще, нежели с Ветловым, но тем не менее занятие это было такое же бесперспективное и ни к чему не ведущее. Прохор не мог сообщить Михайлову ничего, кроме того, что им уже было сказано ранее в разговоре с сотрудниками департамента.

Но Егор, то и дело коротко поглядывая в окно, вновь возвращался взглядом к собеседнику и старательно заносил все его показания в блокнот. Этот самый блокнот чуть позже он и намеревался представить на рассмотрение Матвею Евграфовичу.

– Это был первый день нынешней зимой, когда князь отправился купаться в проруби?

– Да как же первый, барин? – то ли удивился, то ли оскорбился за своего покойного хозяина Прохор. – Он уж в этом году, почитай, раз пять нырял. Через день мы с ним ходили. Как лед на речке образовался, его сиятельство недельку выждало, для верности, значит, и прямиком туда. На речку. И всякий раз водочку с собой брали-с. Без этого никак. Без этого вмиг можно какую-нибудь хворь подхватить. Вот я с собой и брал завсегда. А тут, вишь, не хватило. Мне его сиятельство и говорят: «Сбегай-ка ты, Прохор, еще за одной». Ну, а мне чего? Коли приказывают? Я и побежал. А как вернулся, его сиятельства и нету нигде. Вещи лежат, где и сложены были, а самого не видно. Вот я и думаю: утонул, не иначе. Но до сих пор ищут…

– Так, может, не утонул все же? – поделился своим собственным предположением Михайлов и тут же пожалел о сказанном.

Глаза Прохора испуганно округлились.

– Да куды ж ему деться-то, барин? Не в духа же он бесплотного превратился, прости меня, господи, – при этом старик истово перекрестился.

– Ну, хорошо, хорошо, – с неудовольствием поморщившись, вынужден был сдаться дознаватель. – Оставим темные истории с исчезновением князя в стороне. Утонул так утонул. Тут уж ничего не попишешь. Расскажи-ка мне лучше, что делал его сиятельство до того, как в тот день отправился к проруби?

– А чего делали? Ничего такого и не делали. Обедали сначала, потом почивали, письма, помню, какие-то разбирали… В общем, все как обычно было, ничего такого.

– А что за письма?

– Этого я не видел, барин, – Прохор развел руками.

– А был у его сиятельства кто с визитами?

– Нету. В тот день не было никого.

– А накануне? – не отступал Михайлов.

Прохор пытался вспомнить что-то, затратил на это не менее двух-трех минут, в течение которых Егор откровенно маялся в ожидании, но тот так ничего и не вспомнил. Только покачал головой.

– Накануне, наверное, и были. Разве ж теперь упомнишь, барин.

– Ясно! – Михайлов уже собирался было захлопнуть блокнот, но решил напоследок попытать счастья еще в одном вопросе: – А скажи-ка мне, Прохор, не видел ли ты в последнее время в доме или поблизости от него невысокого смуглого человека в темном пальто и котелке, прихрамывающего на левую ногу.

На этот раз, как ни странно, Прохору не понадобилось ни секунды на раздумья.

– Был такой человек, – уверенно заявил он и очень подивился тому, когда собеседник едва не подпрыгнул от неожиданности. – Он к его светлости раза два, а то и три в последнее время захаживал. Солидный такой барин, как вы и описали его. При нем еще саквояж был.

– Малиновый?

– Точно, малиновый. Как есть, говорю.

Михайлов сделал быструю пометку в блокноте. Настроение его мгновенно переменилось. Выражение скуки и обреченности стерлось с лица, а вместо него появился самый настоящий азарт охотника.

– Так, может быть, этот господин и в день смерти у князя был? Как его звали, Прохор? Не припомнишь?

– Не-е, в день смерти не было, – протянул старик. – Я же вам говорил уже, барин. В день смерти у их сиятельства никого не было. А тот человек, о котором вы толкуете, до этого все захаживал. Только имя я его не припомню. Извиняйте, барин. Да и не слышал я имени его, если уж на то пошло. К чему мне оно? Я с ним чаи распивать не собирался. Пришел – ушел… Мое дело маленькое, барин.

Михайлов разочарованно захлопнул блокнот. В любом случае то, что он узнал, само по себе уже было немало. Человек в пальто, прихрамывающий на левую ногу, умудрился и тут засветиться. А значит, и здесь просматривалась несомненная связь с предыдущими несчастными случаями.

Егор поднялся на ноги. Его примеру мгновенно последовал и Прохор. Выжидательно уставился на гостя. Дескать, не будет ли еще каких вопросов. Но новых вопросов со стороны Михайлова не последовало. Он лишь пожелал побывать на том месте, где предположительно утонул князь Рушанский, и попросил Прохора сопроводить его к той самой злополучной проруби.

– Сей момент, барин. Я только тулупчик накину – и мигом.

Михайлов обождал его на улице. Быстро дошли до речки, от которой, как оказалось, до дома князя Рушанского рукой было подать, но покойный, как объяснил по дороге Прохор, все равно любил к проруби на санях подъезжать. В санях и одежду князь свою оставлял.

– Вот здесь это было, – возвестил старик, внезапно остановившись, и идущий позади него Михайлов с трудом избежал столкновения. – Вот прорубь, в которой их сиятельство купаться в последний раз изволили. А вот тут сани ихние стояли.

Михайлов склонился. Искать на покрытой льдом речке следы уже не имело смысла. Если таковые и были, то за минувшие сутки с лишним их давно уже снежком припорошило. Не осталось даже следов от саней князя Рушанского. Егор обернулся назад и приблизительно прикинул расстояние от этого места до дома князя. Дом Рушанского стоял немного на взгорке и был хорошо виден. Чуть левее небольшой подлесок, справа, но уже на более значительном расстоянии, частное поселение, деревенька… Если человек, прихрамывающий на левую ногу, приложил руку к смерти князя Рушанского, то действовать ему пришлось весьма быстро. В противном случае он непременно угодил бы в поле зрения Прохора.

– А когда князь тебя за водкой посылал, ты пешком отправился или на санях поехал?

– Знамо дело, пешком, – ответил Прохор. – Как бы я на санях-то, барин? Никак. На них ведь одёжа их сиятельства лежала. Я ведь давеча говорил вам.

– Ну да, ну да, – мрачно буркнул себе под нос Михайлов.

Данное обстоятельство с санями также упрощало задачу предполагаемого убийства. Однако делиться своими мыслями с Прохором Михайлов не стал.

* * *

Головацкий взял со стола газету, расправил ее, но уже через секунду скомкал и бросил на прежнее место. Коротко взглянул на часы. Половина первого. А от человека с родимым пятном по-прежнему не было никаких известий. Это настораживало Матвея Евграфовича. Либо человек с родимым пятном отказался от затеи помогать профессору, либо он решил сам расправиться с убийцей, одержимый своими политическими идеями и взглядами. В конце концов, если последнее предположение верно, он и сам мог быть уже мертв. В схватке этих двух людей Головацкий без малейших сомнений поставил бы на профессионального убийцу…

Время тянулось бесконечно долго. Больше всего на свете Матвей Евграфович ненавидел ожидание.

– Ты даже не притронулся к кофею, – подала голос с противоположного конца стола Ульяна Дмитриевна. – Он уже, наверное, остыл.

Головацкий ровным счетом никак не отреагировал на слова супруги. Вместо этого он пристально посмотрел на нее своим единственным глазом и спросил:

– Скажи-ка, душа моя. Ты ведь часто бываешь у Дроздовых. Верно?

Ульяна Дмитриевна удивленно вскинула брови:

– Случается. Мы весьма дружны с Ольгой Степановной. Ты же знаешь. Вместе воспитывались в пансионе, вместе…

– Да-да, – нетерпеливо перебил супругу Матвей Евграфович. – Я все это отлично помню. Меня интересует другое. До меня доходили некоторые слухи. Относительно той же Ольги Степановны.

– Какие слухи?

– Говорят, вроде бы она и все их семейство придерживаются вольнодумства. Или как это сейчас модно выражаться… свободных политических взглядов, что ли?

Головацкий уже не смотрел на жену. Взяв в руки чашку остывшего кофе, он бессмысленно крутил ее вокруг оси против часовой стрелки. Ульяна Дмитриевна, как завороженная, наблюдала за этими его действиями. Состояние Матвея Евграфовича и, главное, его вопросы заметно удивили и обеспокоили супругу.

– Да, до меня тоже доходили такие слухи, – призналась Ульяна Дмитриевна. – Но я предпочла не обращать на них внимания. Все это только досужие разговоры, Матвей.

– То есть ты хочешь сказать, дорогая, что в твоем присутствии ни Ольга Степановна, ни кто-либо другой из ее дома не затрагивали никаких политических тем в разговоре.

Ульяна Дмитриевна категорично покачала головой:

– При мне никто никогда не высказывался на этот счет.

– Понятно, понятно, – протянул Головацкий. Он все еще крутил в руках чашку, но пить, похоже, из нее не собирался. Черный дог профессора, вопреки своему обыкновению, расположился не у хозяйских ног, а поперек порога гостиной. Пес, как и жена Матвея Евграфовича, с интересом наблюдал за машинальными действиями Головацкого. – Да-с… А не могли бы вы сделать мне одолжение, душенька Ульяна Дмитриевна?

Матвей Евграфович редко обращался к жене на «вы» и по имени и отчеству. Это свидетельствовало о крайней степени его задумчивости. Подобное уже случалось прежде. Ульяна Дмитриевна отодвинула от себя блюдце. Ее рука слегка дрогнула, но Головацкий этого не заметил.

– Ну, разумеется, – сдержанно ответила она. – Что за одолжение?

– Съездите сегодня к Дроздовым и попытайтесь вызвать Ольгу Степановну на откровенный разговор.

– Ольга Степановна нездорова, – напомнила Ульяна Дмитриевна. – Я ведь давеча тебе говорила, Матвей.

– Все равно. – Головацкий наконец оставил чашку в покое. Стул жалостливо скрипнул под его грузной фигурой, когда профессор тяжело откинулся на высокую резную спинку. – Я не могу ждать, Ульяна Дмитриевна. Мне нужна определенная информация. И чем скорее, тем лучше. Вы меня понимаете?

– Какая информация?

– Меня интересует политический настрой Петербурга. Что представляют сейчас из себя антиправительственные кружки? Какой из них является наиболее опасным для царской охранки?

Ульяна Дмитриевна сделалась еще бледнее прежнего.

– Ты расследуешь дело, связанное с политикой, Матвей?

– В некотором роде да. Так ты сможешь сделать для меня то, о чем я тебя прошу?

– Я попытаюсь, Матвей. Но мне не совсем нравится…

Что именно не совсем нравилось Ульяне Дмитриевне, осталось для Головацкого неизвестным. Появившаяся в гостиной Глафира Карловна доложила профессору о приходе посетителя. Матвей Евграфович встрепенулся.

– Тот самый человек? – он быстро поднялся из-за стола.

– Нет, Матвей Евграфович, это господин Буйчилов.

– А-а! – по лицу Головацкого скользнуло разочарование. – Просите его подняться ко мне в кабинет, Глафира Карловна. Я сейчас там буду…

Когда Матвей Евграфович вошел в свои личные апартаменты на втором этаже, Буйчилов уже сидел на диване слева от профессорского стола. По выражению лица визитера Головацкий сразу понял, что и на этот раз начальник Третьего отделения пожаловал не с утешительными новостями. Матвей Евграфович даже осмелился сам предположить, что привело к нему Буйчилова.

– Очередной несчастный случай, Кондратий Ксенофонтович?

Буйчилов поднял на него глаза и горько усмехнулся. На лбу начальника Третьего отделения появились две морщинки, которых не было прежде. Да и сам Буйчилов как-то весь осунулся, сдал…

– Не совсем так, Матвей Евграфович, – уныло бросил он, встал и пошел навстречу Головацкому, протягивая руку в знак приветствия. Профессор вынужден был ответить на предложенное рукопожатие. – На этот раз все гораздо серьезнее. Убийство, Матвей Евграфович, убийство!

– И кто убит?

Головацкий опустился в кресло.

– Профессор Шевельков. Назар Илларионович.

– Вот как! – невольно вырвалось у Матвея Евграфовича.

Нельзя сказать, что он не ожидал подобного поворота событий. Скорее наоборот. Но то, что убийство Шевелькова произошло так скоро, в некоторой степени стало для Головацкого сюрпризом. К тому же с первых слов Буйчилова выходило, что в данном случае речь идет именно об убийстве. Преступник не стал маскировать свои действия. Он уже действовал открыто и не таясь.

– Да, – начальник Третьего отделения нервно потеребил ус. – Профессора нашли на его же собственной квартире. Два часа назад. Я собирался информировать вас раньше, Матвей Евграфович, но меня задержали некоторые неотложные дела…

– Как был убит профессор Шевельков? – перебил собеседника Головацкий.

– Он был задушен. Однако прислуга в доме профессора, равно как и его жена, показали, что в дом никто не входил и никто не выходил из него. Профессор отправился в спальню, почувствовав себя усталым, а когда жена решилась проверить, как его здоровье, несколькими часами позже, то нашла Назара Илларионовича на полу. Рядом с кроватью. Приехавший по просьбе все той же супруги покойного профессора доктор совершенно определенно констатировал смерть от удушья. Насильственную смерть…

Плечи Буйчилова опали. Словно последний монолог лишил его остатка сил. Некоторое время в кабинете Головацкого сохранялась абсолютная тишина. Или так показалось самому Матвею Евграфовичу? Он был настолько погружен в себя, что не мог даже слышать равномерного хода старых напольных часов. Затем Головацкий в волнении поднялся с кресла.

– Убийца перестал таиться, – вполголоса, но достаточно твердо изрек он. Собеседника для Матвея Евграфовича в этот момент не существовало. Он обращался к самому себе. – И это может означать только одно. Он торопится.

– Торопится? – вклинился начальник Третьего отделения, и его блестящие сапоги предательски скрипнули при перемене позы. – Позвольте узнать, с чего бы это, Матвей Евграфович? Почему он торопится? Что заставляет его поступать таким образом.

Головацкий рассеянно посмотрел на визитера единственным зрячим глазом. Садиться обратно в кресло профессор не стал, но во рту его словно сама по себе появилась нераскуренная сигара. Матвей Евграфович в задумчивости пожевал ее.

– Он знает, что мы подобрались к нему слишком близко. А скорее всего, чувствует это, как я полагаю. Да-с…

Буйчилов нахмурился. Усталость и некоторая нервозность начальника Третьего отделения испарились как по мановению волшебной палочки. Перед Головацким вновь появился опытный сотрудник департамента полиции.

– Я ничего не понимаю, Матвей Евграфович! Извольте объясниться! – приосанился Буйчилов. – Мы подобрались к нему слишком близко? Что это значит? Я думал, что у нас… Вам известно что-то, о чем я и не подозреваю. Говорите, Матвей Евграфович! Немедленно говорите!

Но ни требовательный тон Буйчилова, ни его слова не произвели на Головацкого ровным счетом никакого впечатления. Профессор продолжал хранить сосредоточенно-задумчивое выражение лица. Кондратий Ксенофонтович по примеру хозяина кабинета тоже поднялся на ноги. Головацкий обернулся к нему.

– Вы торопитесь, господин Буйчилов?

Вопрос удивил и несколько озадачил начальника Третьего отделения.

– Прошу прощения…

– Вы сейчас куда-нибудь торопитесь? – в голосе Матвея Евграфовича появились едва заметные нотки раздражения.

– Нет. Я… Я никуда сейчас не тороплюсь. Сейчас мне хотелось бы получить разъяснения…

– Вы их получите, – перебил собеседника Матвей Евграфович. – Но не сейчас. В отличие от вас, я безмерно тороплюсь, Кондратий Ксенофонтович. Нужно ехать. Немедленно. Чтобы, так сказать, еще по горячим следам, и возможно… Дайте мне адрес покойного Шевелькова. Я желаю говорить с его супругой.

– Верхний Конный проезд, 10. Это недалеко…

– Я знаю, где это, – Головацкий уже застегивал сюртук.

– Но…

– Раз уж вы никуда не торопитесь, Кондратий Ксенофонтович, будьте любезны обождать меня здесь. Я распоряжусь, чтобы вам подали чаю. Обождите-обождите. Я скоро вернусь, и тогда, думаю, у меня будет что сказать вам.

С большой долей вероятности Буйчилов имел намерение остановить Головацкого или хотя бы отправиться с ним, но не успел сделать ни того, ни другого. Чересчур стремительно для своей комплекции Матвей Евграфович выбежал из своего кабинета, спустился по лестнице вниз, едва ли не перепрыгивая на ходу через две ступеньки, и, оказавшись на улице, остановил первого попавшегося извозчика. Тяжело дыша, профессор забрался в коляску.

– Верхний Конный, милейший, – распорядился он, не вынимая по-прежнему нераскуренной сигары изо рта. – Да поспешай, поспешай!

Глава 10

Отчаяный шаг Матвея Евграфовича

– Ирина Александровна принять никак не может, – известили Головацкого на пороге дома Шевелькова. – У них траур-с. Господин профессор…

– Я знаю, – резко перебил старого слугу Матвей Евграфович. – По этому самому делу и прибыл к Ирине Александровне. Извольте доложить, мой дорогой. Скажите, что я не займу много времени. Всего пару вопросов, но это крайне необходимо, ежели госпожа Шевелькова желает знать, кем и по какой причине был убит ее супруг.

Слуга поколебался еще некоторое время, но пристальный настойчивый взгляд визитера заставил его отступить. Матвей Евграфович прошел в дом. Слуга проводил его в гостиную и пообещал, что Ирина Александровна спустится через пару минут. Однако Головацкому пришлось ждать не менее четверти часа…

Вдова профессора Шевелькова оказалась маленькой сухонькой женщиной за пятьдесят. На ней было простенькое черное платьице, что, впрочем, ничуть не мешало Ирине Александровне держаться с огромным достоинством.

Головацкий галантно раскланялся, дождался, пока хозяйка займет место на низеньком турецком диванчике с горчичного цвета обивкой, и только после этого сел сам. От намерения закурить сигару пришлось отказаться. По какой-то причине Матвей Евграфович счел неприличным даже испрашивать на этот счет у Ирины Александровны особого разрешения.

– Я занимаюсь расследованием обстоятельств гибели вашего супруга, – осторожно начал Головацкий.

Ирина Александровна восприняла эту фразу на удивление стойко.

– Мне уже доложили, – ответила она, глядя не на гостя, а немного в сторону. – И мне сказали, что мои ответы на те вопросы, которые вы намерены предложить, господин Головацкий, могут пролить свет на…

– Всенепременно. Я в этом уверен.

– Что ж, – Ирина Александровна нервно подернула плечами. – В таком случае спрашивайте.

Головацкий предпочел не ходить вокруг да около, а сразу перейти к главному.

– Вам известно о том, что ваш муж… ваш покойный муж… принадлежал к одному из антиправительственных кружков?

Ирина Александровна ответила не сразу, а через паузу. И при этом впервые посмотрела в лицо визитеру.

– Скажем так, я догадывалась об этом, господин Головацкий. Его постоянные отлучки, подозрительные личности, частенько бывавшие в нашем доме…

– Вот об этих личностях я и желал бы говорить с вами, Ирина Александровна, – невольно выдал свое нетерпение Матвей Евграфович.

Женщина неспешно сложила руки на коленях. По ее сухому востроносому лицу пробежала едва заметная тень, но она тут же вновь мужественно взяла себя в руки.

– Кто вас интересует, господин Головацкий?

– Вам знаком человек по фамилии Звонарев?

– Степан Германович?

Головацкий виновато развел руки в стороны:

– К сожалению, мне неизвестно ни имя, ни отчество этого человека. А разве среди знакомых вашего покойного супруга было много людей по фамилии Звонарев?

– Нет. – Ирина Александровна слегка прикусила нижнюю губу. – Только один. Степан Германович Звонарев.

– Невысокий, упитанный, смуглый? – предпочел уточнить Головацкий. – Прихрамывает на левую ногу?

– Да, это он, – кивнула Шевелькова.

– И часто он бывал в вашем доме?

И вновь ответ на поставленный Матвеем Евграфовичем вопрос последовал не сразу. Ирина Александровна подозрительно прищурилась.

– Так это Звонарев – убийца?

– Я не знаю, – уклонился Головацкий. – Выясняем. Так как часто, Ирина Александровна?

– В последнее время довольно часто. Он бывал практически через день. Обедал, иногда ужинал… Много рассказывал о своих приключениях в Германии…

– Он из Германии?

Ирина Александровна кивнула:

– Эмигрант. Вернулся с год назад.

– А когда Звонарев был у вас последний раз? – Матвей Евграфович, желая скрыть волнение, степенно разгладил усы.

– Вчера, – на этот раз без запинки ответила Ирина Александровна. – Он приехал уже под вечер, ужинать отказался, и они с Назаром уединились в кабинете. Назар был очень взволнован приездом Степана Германовича. Мне показалось, что Степан Германович привез какое-то дурное известие…

– Степан Германович был один?

– Один.

– И во сколько он уехал?

– Я не видела.

Головацкий сверкнул единственным зрячим глазом.

– Вы хотите сказать, что не видели, как Звонарев уезжал вчера от вашего мужа? Я правильно истолковал ваши слова, Ирина Александровна?

– На что вы намекаете? – живо подобралась хозяйка.

– Пока ни на что, – Матвей Евграфович решительно поднялся с кресла. – Я могу осмотреть место гибели вашего мужа?

– Вы хотите подняться в спальню?

– Если вы не против.

Ирина Александровна не выказала протеста, и, покинув гостиную, вместе с гостем поднялась на второй этаж. Маленьким ключиком, спрятанным до этого в рукаве, отперла дверь спальни. Покорно отступила в сторону, пропуская Головацкого вперед.

Матвей Евграфович вошел в помещение. Бегло осмотрелся, едва удостоил взглядом предположительно то место, где был найден убитым хозяин апартаментов, и тут же решительно двинулся по периметру спальни. Наибольший интерес профессора вызвала дверь в смежное помещение.

– Куда ведет эта дверь? – обернулся Головацкий к Ирине Александровне, продолжавшей скромно стоять в метре от порога.

– В кабинет Назара.

– В тот самый кабинет, где он накануне принимал Звонарева?

– Да.

– Можете открыть эту дверь?

Ирина Александровна отрицательно покачала головой.

– Ключ от этой двери был только у мужа. И я, к сожалению, не знаю, где он его держал…

– А есть возможность попасть в кабинет иным путем?

– Да. Из общего коридора.

– У вас есть ключ?

– Есть.

– Идемте.

Матвей Евграфович еще раз окинул взглядом спальню, словно удостоверяясь, что от его цепкого взгляда не ускользнула ни одна деталь, а затем вышел в коридор вслед за хозяйкой. Ирине Александровне потребовалось время для того, чтобы спуститься за ключом вниз, и, лишь вернувшись, по просьбе гостя она отперла нужную дверь. Головацкий вошел и почти сразу же удовлетворенно качнул головой. Розовая ажурная подушечка, прислоненная к изголовью дивана, и характерная ее примятость явственно свидетельствовали о том, что здесь кто-то провел ночь. Подозрения Матвея Евграфовича полностью подтвердились. Убийцу никто не видел входящим в дом профессора Шевелькова сегодня, потому что он никуда и не уходил со вчерашнего вечера. Звонарев провел ночь здесь, в доме. И, надо полагать, с согласия самого Шевелькова. Но почему?.. Головацкий подозревал, что он уже знает ответ и на этот вопрос. В этом запутанном деле для Матвея Евграфовича практически не осталось ни одной неразрешенной загадки. Равно как и то, что профессор с огромной долей вероятности мог предсказать следующий шаг убийцы. Вопрос заключался лишь в том, чтобы опередить палача, как про себя Матвей Евграфович успел окрестить Звонарева. А помочь в этом мог теперь только человек с родимым пятном. Только он – и никто другой…

Головацкий прошел к окну, отдернул штору и выглянул наружу. Вид из окна открывался на небольшой садик с противоположной стороны дома. Убийца, сделав свое дело, ушел этим самым путем. Матвей Евграфович склонился и детальнейшим образом изучил оконный шпингалет. Здесь тоже обошлось без загадок.

– Что-то не так? – раздался за спиной профессора голос Ирины Александровны.

Он обернулся.

– Еще один вопрос. Последний, пожалуй… – Матвей Евграфович достал из нагрудного кармана сигару и вставил ее в рот. Задумчиво и в то же время довольно нервно пожевал ее. Прикуривать не стал. – Я хотел бы поинтересоваться у вас, Ирина Александровна, относительно еще одного человека. Белла Розенталь. Вам это имя знакомо?

– Да, – по лицу Шевельковой, как и прежде, пробежала легкая тень. – Эта женщина также относилась к числу сомнительных знакомых моего мужа. Она бывала у нас. Иногда со Степаном Германовичем.

– А вчера? – нетерпеливо бросил Головацкий. – Вчера ее не было? То есть я слышал о том, что Звонарев явился один, но… Может быть, госпожа Розенталь приходила ранее? Или чуть позже?

– Нет, вчера ее не было, – ответила Ирина Александровна. Она была бледна, и Головацкий понимал, что женщина держится из последних сил. Не стоило злоупотреблять ее вниманием. – Но мне известно, что муж отправил ей записку с каким-то уличным сорванцом.

– Вечером? После прихода Звонарева?

– Именно. Это важно, господин Головацкий?

– Важным может оказаться все, Ирина Александровна, – нераскуренная сигара перекатилась из одного уголка рта в другой. – Огромное вам спасибо за содействие, и извините, что мне пришлось…

– Я все понимаю.

Они спустились вниз, Ирина Александровна попрощалась и, слегка ссутулившись, прошла через гостиную в соседнюю комнату. Головацкий покинул дом профессора. Легкие санки с извозчиком на козлах стояли там же, где Матвей Евграфович и просил его обождать. Он сел и распорядился отвезти его обратно к дому.

Буйчилов встретил Головацкого у дверей.

– Однако же вы долго, Матвей Евграфович, – с укором произнес он, едва профессор шагнул на тротуар.

– Пройдемте в дом? – по-деловому предложил Головацкий.

– Боюсь, уже никак, – начальник Третьего отделения нервно кусал ус. – Я только что получил уведомление. Мне надлежит немедленно вернуться на службу. Но… Мне, знаете ли, все же хотелось бы получить от вас некоторые объяснения, Матвей Евграфович. Были вы у Ирины Александровны?

– Был. И узнал все, что хотел узнать. Я близок к разгадке, как никогда, Кондратий Ксенофонтович, – в голосе Головацкого не было ни радости, ни торжества.

– Извольте объясниться. – Буйчилов бросил короткий взгляд на часы. – Вам известен убийца?

Санки, на которых вернулся Матвей Евграфович, уже уехали прочь. Навстречу пронеслись запряженные парой лошадей низкие сани с двумя барышнями на жестком сиденье. Молодой человек в форменном кителе и фуражке, шествовавший по противоположной стороне улицы, проводил их долгим заинтересованным взглядом. Редкие кружевные снежинки, плавно кружа, оседали на булыжную мостовую у ног Головацкого. Матвей Евграфович неторопливо раскурил сигару.

– Известен, Кондратий Ксенофонтович, известен. Да-с…

– И кто же он?

– Некто Звонарев. Степан Германович. Хотя я подозреваю, любезнейший, что и имя, и фамилия у этого человека вымышленные… Этот человек принадлежит к антиправительственному кружку, организованному генералом Корниевичем и князем Рушанским. Во всяком случае, с недавних пор, я так думаю… – попыхивая сигарой, продолжил Матвей Евграфович, в то время как стоящий напротив Буйчилов, не перебивая, слушал своего собеседника. – И сейчас Звонарев занят планомерным истреблением людей, относящихся непосредственно к верхушке кружка заговорщиков. Могу предположить опять же таки, что изначально работа его должна была ограничиться гибелью генерала, а потом… Потом, видимо, этого оказалось недостаточно. Что-то нарушило планы исполнителя, и в первую очередь заказчиков…

– Заказчиков? – впервые словно бы очнулся начальник Третьего отделения. – Стало быть, и заказчики убийств имеются, Матвей Евграфович? Я вас правильно понял?

– Вне всяких сомнений, Кондратий Ксенофонтович, – спокойно ответил Головацкий. – В случае почти любого убийства есть люди, которым это убийство необходимо. Вы должны это понимать не хуже меня.

– Но мотивы! Каковы мотивы, Матвей Евграфович?

– Мотивы просты. Предотвратить заговор, к которому готовился Корниевич и иже с ним.

Мертвенная бледность покрыла и без того лишенное природного румянца лицо Буйчилова.

– Вы намекаете на то, что?..

Головацкий не дал ему закончить начатой фразы. Впрочем, начальник Третьего отделения не шибко к тому и стремился. Недосказанность в данном случае была выразительнее любых слов. Она буквально повисла в воздухе, как густой октябрьский туман.

– Именно так, Кондратий Ксенофонтович, – кивнул профессор. – Я не могу знать, кто является этим самым заказчиком… Или заказчиками. Вполне возможно, что нам и не удастся этого выяснить… А натолкнуло меня на подобную мысль как раз то, что вы сказали давеча о поступившем из охранки недвусмысленном предупреждении в ваш адрес. Не усердствовать.

– Но это значит!..

– Это значит, что делу, скорее всего, не будет дан официальный ход.

Матвей Евграфович замолчал. Он знал, что прав в собственных предположениях. Но он также знал и еще кое-что, о чем не следовало говорить начальнику Третьего отделения. Палача в любом случае необходимо было остановить. Хотя бы потому, что в списке у того значилась как минимум еще одна жертва. Женщина по имени Белла Розенталь. Головацкий в этом не сомневался. И потом… Он сам сможет спать спокойно только тогда, когда дело будет завершено. Благополучно завершено. Никаких иных вариантов для Матвея Евграфовича не существовало…

Буйчилов невыразительно крякнул, а затем в полной растерянности оглянулся зачем-то по сторонам. Вновь бросил взгляд на часы.

– Вы меня, признаться, здорово озадачили, Матвей Евграфович, – словно через силу произнес он. – С этим Звонаревым… И вообще… Дело еще не прекращено, и я… Одним словом, я обязан во всем этом разобраться… Мне нужно бежать, Матвей Евграфович, однако… Наш разговор еще не закончен. Мы вернемся к нему, полагаю…

И вновь Головацкий предпочел промолчать. По его твердому убеждению, «вернуться к разговору» позже уже не получится. Палач не станет ждать. И не станет медлить. Все непременно разрешится сегодня. Возможно, в самые ближайшие часы. Матвей Евграфович глубоко затянулся. Дым вперемешку с клубочками пара на мгновение скрыл его лицо.

– Желаю вам удачи, Кондратий Ксенофонтович.

– Спасибо.

Буйчилов резко развернулся и зашагал прочь, слегка размахивая при ходьбе правой рукой. Минуту или чуть больше Головацкий смотрел ему вслед, а затем стремительно оглянулся через плечо в тот самый момент, когда у тротуара притормозили санки, и из них ловко выскочил человек в пальто с высоко поднятым воротником и в надвинутой по самые глаза широкополой шляпе. Матвей Евграфович узнал его без особого труда. Он уже слишком долго ожидал его появления. Человек в пальто споро приблизился к профессору.

– Я наблюдал за вами со стороны, – признался он почти шепотом. – И ждал, когда он уйдет.

– Конспирация? – усмехнулся Матвей Евграфович.

– Именно так.

– У вас есть для меня что-то определенное, милейший?

– Есть. – Человек в пальто хотел было машинально взять Головацкого под локоть и немного отвести в сторону, но в последний момент передумал. – Я нашел для вас тех людей, которыми вы интересовались. Только… Один из них к настоящему моменту уже мертв.

– Профессор Шевельков. Я уже знаю. Что вы выяснили относительно двух других?

– Степан Звонарев появился в Петербурге семь месяцев назад. В то время еще под другим именем, которое мне, увы, неизвестно, но это был определенно он, – все тем же заговорщицким шепотом принялся излагать человек в пальто. – Он квартировал на Лаврова. Потом съехал оттуда. Некоторое время жил в гостинице «Сильвия», затем снова квартировал, но уже где-то в районе Исаакиевского. Точный адрес мне неизвестен. Около месяца назад Звонарев сошелся с кружком Корниевича. Причем мне доподлинно известно, что в кружок его ввел сам генерал.

– Вот как? – не удержался от восклицания Матвей Евграфович. – Забавно. Да-с…

– Забавно, – не столько осознанно, сколько машинально согласился с профессором собеседник. – И в то же время, то есть около месяца назад, Звонарев снова сменил место жительства. В настоящий момент он квартирует на Гороховой. Дом восемнадцать…

– Он и сейчас там? – моментально подобрался Головацкий.

Человек в пальто коротко кивнул:

– Там. Я сам только что приехал с Гороховой… Так сказать, лично убедился. А пока оставил вместо себя пацаненка. Приглядывать. Если Звонарев решит отлучиться, пацан последует за ним в любом направлении, а мне даст знать.

Зажатая в зубах Головацкого сигара потухла, но он, казалось, и не заметил данного обстоятельства. Все, что волновало в эту секунду Матвея Евграфовича, так это личность таинственного убийцы, на след которого ему все же удалось выйти.

– Он один? – последовал новый вопрос, обращенный к человеку в пальто. Головацкий уже принял для себя определенное решение. – Степан Германович один на Гороховой?

Собеседник профессора загадочно улыбнулся и одним легким движением поправил свою шляпу. Холодный по-зимнему луч солнца на мгновение высветил его глаза.

– В данный момент не один. Он принимал гостью перед самым моим отъездом с Гороховой.

Головацкий почувствовал, как внутри него все похолодело от нехорошего предчувствия.

– Беллу Розенталь?

– Именно так, профессор, – подтвердил человек в пальто. – Ваша прозорливость не имеет границ. Рассказать вам о ней? Об этой женщине и о том, как она оказалась замешана в заговор генерала Корниевича?

– Нет, не сейчас, – рассеянно бросил Матвей Евграфович. – Увольте. Нужно немедленно ехать! Едемте со мной, милейший. Покажете дом на месте, да и вообще… Мало ли что. Даю слово, я отпущу вас сразу же, едва мы убедимся, что Звонарев на месте. Едемте! Едемте скорее!

Человек в пальто не стал возражать. Однако нужно заметить, что и особенной активности по примеру Головацкого в предстоящей операции он не принял. Он просто стоял и со стороны наблюдал за тем, как Матвей Евграфович ловит извозчика. Профессору удалось привлечь внимание лишь третьего по счету возницы. Даже со стороны было заметно, насколько он возбужден.

– Ну же! – окликнул Головацкий своего информатора, когда извозчик остановился. – Не стойте! Едемте! Дорога каждая секунда! Хотя постойте…

Он вдруг замер, спрыгнул обратно на мостовую и быстро устремился к дому.

– Стойте здесь! Ждите меня!

Не понятно было, кому адресовалось данное требование Головацкого. Извозчику или человеку в пальто? Однако ждать остались и тот, и другой.

Задыхаясь от волнения и быстрого шага, Матвей Евграфович поднялся по лестнице, отпер кабинет и стремительно прошествовал к своему рабочему столу. Выдвинул верхний ящик. На этот раз профессора интересовала вовсе не его хваленая картотека. Головацкий отодвинул бумаги в сторону, просунул руку в глубину ящика и почувствовал, как пальцы коснулись холодной рукоятки нагана. Обезопасить себя перед встречей со Звонаревым будет не лишним…

Матвей Евграфович сунул оружие в карман, запахнулся и так же быстро покинул кабинет. Человек в пальто уже ждал профессора, сидя в санках. Головацкий сел рядом.

– Говорите, куда ехать! Скорее! Скорее! – торопил спутника Матвей Евграфович.

– Я уже сказал, – спокойно откликнулся его спутник.

Возница взмахнул хлыстом, щелкнул пегую по крупу, и лошадка быстро засеменила по мостовой, с каждым мгновением набирая скорость. Когда свернули через пятнадцать минут на Гороховую, она мчала уже во весь опор.

– Здесь! – крикнул человек в пальто. – Останови здесь.

Возница резко натянул поводья. Лошадка, фыркая и отплевываясь, встала. Матвей Евграфович выскочил первым.

– Вот этот дом, – человек в пальто слегка придержал профессора за плечо и взмахом руки указал на красное двухэтажное строение. – Звонарев снимает наверху. Крайняя дверь направо. И он никуда не отлучался. Мальчишка, которого я оставил, до сих пор на месте. Вон он…

– Оставьте. – Головацкий раздраженно скинул с плеча чужую руку и энергично зашагал в заданном направлении. – Ничего больше от вас не требуется, милейший. Ни от вас, ни от парнишки. Я сам. Сам!..

Человек в пальто не стал его догонять. Свистнул, привлекая внимание дозорного, и едва мальчишка обернулся на зов, подал знак рукой. Матвей Евграфович тем временем уже поравнялся с крыльцом. В голове стучала только одна мысль: «Не опоздать бы! Не опоздать!». Головацкий быстро огляделся по сторонам, поглядел на окна, а затем, толкнув дверь плечом, вошел внутрь. В подъезде было темновато, но Матвея Евграфовича это нисколько не волновало. Он даже не заметил данного обстоятельства. Буквально взлетел по лестнице на второй этаж, остановился перед нужной дверью и прислушался. Ему показалось, что из недр квартиры, где, по словам информатора, квартировал Звонарев, доносились едва различимые на слух голоса. Мужской и женский. Значит, не опоздал… А что дальше? Только сейчас Головацкий задумался над тем, какой опасности подвергает себя лично. Впрочем, задумался всего лишь на секунду. Он не имел права оставить дело. Только не он…

Рука профессора сама скользнула в карман, и пальцы сомкнулись на рукоятке. Холод металла добавил Матвею Евграфовичу еще большей решимости. Он лихорадочно и, скорее всего, не задумываясь, коротко перекрестился свободной рукой и достал «наган». Черное дуло взглянуло в направлении двери. Головацкий все еще слышал приглушенные голоса внутри квартиры. Однако терять времени было нельзя.

Матвей Евграфович поднял руку с «наганом» и негромко постучал. Голоса смолкли и сменились абсолютной непроницаемой тишиной. Головацкий постучал еще раз. Столь же негромко, но гораздо более настойчиво. И тут же, на всякий случай, сместился немного вправо, уходя с линии возможного выстрела. Послышались приближающиеся шаги. Судя по тяжести, мужские. Матвей Евграфович ни на секунду не усомнился в том, что ему предстоит встреча с тем самым Степаном Звонаревым. Или как там его звали в действительности? Последний вопрос Матвея Евграфовича волновал в наименьшей степени. Он слышал учащенное биение собственного сердца.

Шаги замерли рядом с дверью. Головацкий поднял оружие на уровень лица. Щелкнул замок. Палец, лежащий на спусковом крючке «нагана», побелел от напряжения…

Часть 2

Палач

Глава 1

Политический заказ

– Присаживайтесь, господин… Эээ…

Высокий мужчина с грустными миндалевидными глазами сделал гостеприимный жест рукой, в котором сквозило нечто царственное и высокомерное, и демонстративно выдержал паузу, надеясь на то, что гость все же представится.

Однако тот и не думал этого делать. Он принял приглашение, сел, поставил на пол малиновый саквояж и только после этого изучающе посмотрел на своего визави. Высокий мужчина нервно дернул правым плечом. Обозначить собственное превосходство перед рекомендованным ему наемным убийцей с первых же слов не получилось. Гость вел себя сдержанно и независимо. Он словно делал ему одолжение. Впрочем, этого и следовало ожидать. Это соответствовало всему тому, что о нем говорили. А говорили о нем немало…

Высокий сплел пальцы в замок и медленно водрузил их себе на живот. Слегка откинулся в кресле.

– Ну, хорошо, – скрывая раздражение, произнес после недолгой паузы высокий мужчина с грустными миндалевидными глазами. – Не хотите называть своего имени, не надо. В конце концов, я могу вас понять. Учитывая ваш образ жизни и то, чем вы изволите заниматься за деньги…

И вновь со стороны гостя не последовало никакой реакции. Задеть его последним замечанием не получилось.

– В любом случае, мне как-то нужно к вам обращаться.

– Можете звать меня Степаном Германовичем, – впервые разомкнул губы гость. Его голос был ровным и спокойным, как у абсолютно уверенного в себе человека. – Да. Звонарев Степан Германович. Вас это устроит?

– Но это, разумеется, не настоящие ваши имя и фамилия? – поморщился хозяин кабинета.

– Разумеется, – лаконично подтвердил гость. – А теперь, если вы не против, давайте закончим с формальностями и сразу перейдем к делу. Господин Цуревич сказал, что у вас есть для меня какая-то работа. Я его правильно понял?

Едва заметная улыбка тронула его губы. В отличие от высокого мужчины с грустными миндалевидными глазами, он отлично знал, с кем имеет дело. Несмотря на все меры предосторожности и конспирацию, не узнать высокого мужчину было невозможно. Великого князя, императорского брата, знал в лицо каждый. И гость не являлся исключением из правил. Да, его немного настораживал тот факт, что князь изъявил желание встретиться лично, оставив в стороне Цуревича, человека, который, собственно, и вызвал его из Германии пять месяцев назад для выполнения определенной работы. Причем, как вскоре выяснилось, работы долгосрочной… Поначалу к нему приглядывались, но он ожидал этого, и непосредственно первый заказ поступил лишь чуть больше месяца назад. За ним второй… И вот теперь личная встреча с великим князем. Это настораживало…

Однако никакой открытой опасности он пока не чувствовал.

– Вы правильно поняли, господин… Звонарев, – князь достал портсигар, раскрыл его, но в последний момент изменил решение и снова захлопнул. – У меня есть для вас работа. Тонкая и весьма опасная. Потому я и настоял на личной встрече с вами, господин Звонарев.

Это уже было кое-что!

Представившись собеседнику Степаном Звонаревым, гость не сильно погрешил против истины. У него имелись документы на это имя. На это и еще на несколько имен. Однако настоящего имени его не знал никто. Он и сам его уже успел основательно подзабыть…

– Я внимательнейшим образом слушаю вас, – по-восточному раскосые глаза Звонарева слегка прищурились.

– Господин Цуревич информировал меня о том, что вы успешно выполнили для нас два крупных заказа, – князь как бы невзначай проглотил слово «нас». – Успешно и в первую очередь чисто. Ни у кого не вызвали подозрений ни падение с лошади графа Щадилова, ни самоубийство уважаемого Харитона Даниловича Доронина. Похвально, господин Звонарев, похвально. Я ценю профессионализм в любом его проявлении. Однако… Я, кажется, отвлекся, – он прочистил горло. – Дело, собственно, заключается в следующем. Во-первых, насколько мне известно, господин Цуревич все это время использовал вас втемную. Проверял, так сказать. А теперь… Теперь пришло время раскрыть перед вами все карты, господин Звонарев. И это, как вы сами понимаете, означает, что пути обратно для вас не будет.

Звонарев удивленно вскинул левую бровь, но ничего не сказал. Князь тоже предпочел не заострять излишнего внимания на последней вырвавшейся у него фразе. Он живо продолжил:

– Против императора назревает заговор. Заговор против помазанника божьего! Вы меня понимаете, господин Звонарев? Думаю, понимаете. Должны понимать. Равно как и должны понимать, что мы не имеем права оставаться в стороне, коль скоро речь идет о таком заговоре, – князь выдержал очередную небольшую паузу. – Щадилов и Доронин были в числе заговорщиков. Но они не представляли из себя основную силу. Следовательно, для вас, господин Звонарев, их устранение было не более чем разминкой. – Губы великого князя тронула неприятная ухмылочка. – Разминкой перед серьезной работой… То есть я хочу донести до вас, что мы планируем остановить заговорщиков путем устранения главных зачинщиков. Вернее, зачинщика. Вдохновителя, так сказать…

На лице гостя отобразилось лишь ничем не прикрытое выражение скуки. Князь не мог этого не заметить.

– В чем дело, господин Звонарев? – нахмурился он.

– Ни в чем. Просто у меня, знаете ли, зародился интересный вопрос. Сразу, пока вы не продолжили излагать и не дошли до главного. До имени предполагаемой жертвы.

– Что за вопрос?

– Если охранке известно о заговоре, известны имена зачинщиков и вдохновителей, почему не осуществить арест заговорщиков? Мне кажется, это было бы гораздо проще и эффективнее, нежели прибегать к моим услугам.

– Я в этом не уверен, – не без раздражения в голосе отозвался великий князь. – Вдохновитель, о котором идет речь, крупная политическая фигура, и его арест…

– Гораздо более крупная, чем вы? – саркастически ввернул Звонарев.

Замечание не понравилось князю, но он мужественно сдержался.

– Я бы сказал, более популярная, – сквозь зубы процедил он и тут же поспешил добавить: – В определенных кругах. Речь идет о генерале Корниевиче.

По лицу Звонарева пробежала едва заметная тень.

* * *

Когда-то его звали Андрей. Он редко вспоминал об этом, как и вообще обо всем том, что осталось в прошлой, казалось бы, уже совершенно нереальной жизни. Разве что во сне. Или в какие-то определенные мгновения жизни, когда кто-нибудь невольно бросал знакомую фразу или произносил знакомую фамилию…

Фамилия Корниевича, например, была ему отлично знакома. И вовсе не потому, что имя бравого генерала и национального героя было у всех на устах. Он знал его раньше, когда Кирилл Александрович, не будучи генералом, принял самое деятельное участие в его судьбе. Откровенно говоря, он был обязан Корниевичу жизнью…

А началось все со смерти отца Андрея, когда самому парнишке было пятнадцать. Хотя сказать, что это была просто смерть – явное преуменьшение. Это было убийство. Жестокое, обдуманное, хладнокровное убийство. Но сейчас он вспоминал об этом без малейшего содрогания. Отец сам напросился на пулю! Вернее, на шесть пуль, выпущенных кряду из «нагана». А что ему еще оставалось делать? Стоять и смотреть, как отец одаривает своими ласками соседскую семнадцатилетнюю Аришу, на которую Андрей и сам поглядывал с замиранием сердца. Да что там поглядывал? Андрей любил ее. Определенно любил. И выбери отец кого-нибудь другого в качестве объекта своих домогательств, он, может быть, и стерпел бы, но Ариша… И случилось то, что случилось. К тому же отец откровенно подначивал его.

– Чего ты встал, щенок? Чего ты сверкаешь глазенками? Или закрой дверь с той стороны и не смей нам мешать больше, или прояви себя как мужчина! Что? Ты способен на это? – Голос отца еще долгие годы преследовал его в ночных кошмарах. – Она ведь тебе нравится? А, щенок? Нравится! Такая не может не нравиться! Но кому-то все, а кому-то ничего. Понял? А теперь пошел вон, щенок!

Отец никогда не называл его иначе как щенок. Так уж повелось с раннего детства. Ровно столько, сколько Андрей себя помнил. То ли отец мстил ему за смерть матери, скончавшейся при родах, то ли…

Так или иначе, Ариша стала последней каплей. Он повел себя как мужчина. Опрометью бросился в соседнюю комнату, вскрыл ящик отцовского стола, достал «наган», вернулся и всадил в родителя шесть пуль кряду. Все в спину. Ариша закричала.

– Заткнись!

Он направил ствол на нее и выстрелил. Но патронов в обойме больше не осталось. Ей повезло…

Бросив оружие на пол и закрыв руками лицо, он стоял так целую вечность, раскачиваясь из стороны в сторону и слушая, как капельки крови, срываясь с воротника отцовской рубахи, противно и мерзко стучат по дощатому полу. Ариша, кажется, успела выскочить из дому. А спустя какое-то время он и сам кинулся вон.

Кинулся прямиком к Корниевичу, своему всегдашнему благодетелю, человеку, к дому которого некогда и принадлежало их семейство в качестве крепостных. Кирилл Александрович всегда относился к нему на удивление внимательно, благосклонно и даже, можно сказать, по-отцовски.

Точно так же он отнесся и в этот раз, узнав о случившемся. Андрей не стал ничего скрывать. Он выложил Корниевичу все. И удивился тому обстоятельству, что сам при этом не проронил ни слезинки. Даже раскаяния в содеянном в нем не было ни на грош.

Кирилл Александрович долго молчал, затем резко придвинул к себе перо и чернильницу, взял лист бумаги и принялся быстро-быстро что-то писать.

– Оставаться тебе здесь более нельзя, Андрей, – не поднимая головы, бросил Корниевич. – Всю жизнь себе загубишь. Отправят на каторгу за отцеубийство и глазом не моргнут. Я эту публику знаю. И не посмотрят, что тебе пятнадцать… Конечно, то, что ты сделал, ужасно, но ведь ты… Ты – еще совсем мальчик. Я не могу допустить такого. Не могу!

– Куда же мне теперь? – растерянно моргнул он. – Кирилл Александрович?

– Я сейчас письмо тебе дам. Рекомендательное. К одному человеку. В Швейцарии. Он и укрыться на какое-то время поможет, и с образованием пособит. А годков через десять…

Корниевич сделал все именно так, как и сказал. И спас его… Только вот он сам на поводу у судьбы не пошел. Приехал в Швейцарию, осмотрелся, а к знакомому Кирилла Александровича с рекомендациями не явился. Затянула жизнь разгульная, новые знакомые подвернулись, тоже из эмигрантов, и загудел, как это принято выражаться. Долгов понаделал… Однако после того, как двоих из его кредиторов нашли на окраине Женевы с перерезанными глотками, остальные требовать с него долги как-то сами собой поостереглись.

В убийствах не было ничего сложного. Знай себе спускай курок или орудуй ножичком! А совесть как-то помалкивала, да и не прислушивался он особо к ее предательскому голосу.

К двадцати двум годам молва о нем разнеслась по Швейцарии настолько, что появились «добрые люди», готовые нанять отчаянного парнишку для решения собственных щепетильных вопросов за определенное вознаграждение. Андрей не стал противиться. Один из клиентов выправил ему новые документы. В двадцать пять другой такой же клиент помог удалить большую приметную родинку на подбородке и изменить разрез глаз. Андрей получил швейцарское подданство. И продолжал работать внаем. Одно заказное убийство сменялось другим, появился некоторый азарт, росло мастерство исполнения…

В тридцать четыре он уже получил заказ за пределами Швейцарии. В Париже. Рекомендовали проверенные люди. И работенка во французской столице оказалась непыльной. Кончить банкира вместе со всей его семьей, обставить это дело как ограбление – и под занавес уничтожить все улики с помощью поджога. Но так, чтобы пожар не успел обезобразить трупы до неузнаваемости.

Он справился с заданием за неделю. И на некоторое время остался во Франции. Не в самом Париже, конечно, а в Марселе. И тут же появился еще один клиент, за ним еще…

После Франции была Испания, затем Германия, где он и задержался на целых семь лет. Заказы продолжали сыпаться как из рога изобилия. За ним прочно закрепилась слава профессионального и, главное, фартового наемного убийцы. Палача. Удача лишь однажды едва не отвернулась от Ганса Миллера (именно такое имя значилось у него в документах при покушении на жизнь известного немецкого политического деятеля). Расправившись с жертвой в одном из нумеров публичного дома, он уходил через окно и спрыгнул практически на головы ночного патруля. Пришлось отстреливаться. Уйти-то в итоге удалось, но не без серьезного ранения. Один из противников умудрился попасть ему в левую ногу и перебить сухожилие. Заказчик расщедрился и договорился об операции. Но легкая хромота осталась. Какое-то время это нервировало его, но через пару лет привык…

А осенью 73-го к нему обратились из России. Разумеется, с очередным заказом. В Дюссельдорф приехал человек и представился Игнатом. Просто Игнатом. Без отчества и без фамилии.

– Я представляю серьезного заказчика, – сухо излагал он, расхаживая по комнате из угла в угол и заложив при этом руки себе за спину. – Гонорар высокий. Вне всяких сомнений, останетесь довольны, господин… Простите, не знаю, как вас величать…

– Это не важно.

– Ну, добро, добро. Обойдемся без всяких официальных обращений.

О предстоящей работе в России Игнат знал немного. Если не сказать ничего. Однако оказался готов уже сейчас выплатить существенный аванс только за то, что наемный убийца отправится с ним и уже непосредственно в России встретится с неким господином Цуревичем…

– Господин Цуревич все вам и объяснит. В наилучшем виде. А эти деньги… – Игнат рядком разместил на столе несколько туго перетянутых банковских пачек, – вы в любом случае сможете оставить себе. Даже если договориться с господином Цуревичем вам не удастся… Мне кажется это выгодным. Не так ли?

Он согласился. Согласился уже хотя бы потому, что давно мечтал побывать на родине. Посмотреть, как там все изменилось, да и вообще…

Через знакомых были выправлены надлежащие документы на имя русского эмигранта Степана Звонарева, и он отправился в Россию. Без Игната. Один…

Цуревич оказался пожилым седовласым мужчиной, работавшим в царской охранке (еще в Германии он сумел навести некоторые справки относительно личности потенциального заказчика), и первая встреча с ним произошла на фоне вечерних сумерек в городском парке столицы. Цуревич пришел один. Остановился за спиной палача и некоторое время молча наблюдал за тем, как гость из Германии щиплет жесткими пальцами краюху хлеба и бросает этот нехитрый корм уткам. Он наивно полагал, что остается для немца незамеченным. Но тот отлично его видел. Просто не подавал виду.

– Господин Звонарев? – окликнул его, наконец, Цуревич.

Он обернулся. Иссиня-черные зрачки слегка раскосых по-восточному глаз сверкнули в лучах заходящего солнца под тонкими прямыми бровями. Губы скривились в некоем подобии улыбки.

– Да, это я. Мне сказали, что у вас ко мне какое-то предложение.

– Именно так. Не хотите прогуляться?

Он разломил остатки краюхи пополам и бросил их в воду. Сразу несколько уток с кряканьем бросились делить добычу. Гость из Германии поднял с земли малиновый саквояж.

– Охотно.

Они двинулись по пустынной аллее парка, как два закадычных приятеля, встретившихся вечером на традиционном моционе. Цуревич выложил свое предложение без обиняков.

– Персоны, которые вам надлежит устранить, милостивый государь, достаточно известны и популярны в петербуржском обществе, – вещал сотрудник охранки, глядя себе под ноги. – А потому и задание это сопряжено с немалой долей риска. И для нас и, конечно же, в первую очередь для вас. Мы не видим смысла торопиться. И, как нам кажется, будет гораздо разумнее, если вы просто какое-то время поживете в столице. Примелькаетесь, так сказать, обрастете соответствующими связями… Разумеется, все это затраченное вами время будет щедро оплачено. А уж потом… Потом мы с вами перейдем и к непосредственному сотрудничеству.

Убийца понимал, что к нему хотят как следует присмотреться, проверить на благонадежность. С подобными приемами ему уже приходилось сталкиваться по ходу своей богатой практики.

– То есть имена интересующих вас персон, о которых вы говорили в самом начале, я сейчас не узнаю? – скорее для проформы уточнил он.

– Совершенно верно, – Цуревич позволил себе скупую улыбку. – Всему свое время, милостивый государь, всему свое время…

Далее сотрудник охранки оповестил его, в каких кругах Петербурга ему следует сделать особый упор на знакомства, подкорректировал легенду гостя из Германии, а в заключение объяснил, каким образом между ними все это время будет поддерживаться связь. Новоиспеченный господин Звонарев говорил мало. Больше слушал. А затем, совершив круг по парку, они с Цуревичем расстались возле того же самого пруда, где и состоялась их встреча. Утки успели расправиться с нежданным угощением и мирно покачивались на девственно чистой водной глади. Звонарев постоял еще немного в одиночестве, после чего, прихрамывая на левую ногу, тоже неспешно покинул территорию парка…

О том, что Корниевич в Петербурге и теперь являет собой весьма легендарную личность, он узнал через неделю. Искушение нанести бывшему благодетелю визит было слишком велико, чтобы Звонарев мог позволить себе отказать в нем. Тем более что заказчик ясно дал понять: необходимо примелькаться. А как это сделать без прежних связей? Мысль показалась удачной.

За минувшие годы бывший отцеубийца сильно изменился, чему немало способствовали и годы, и проделанные операции, однако Кирилл Александрович каким-то непостижимым образом почти сразу узнал своего протеже.

– Андрей!

– Вообще-то, нет, – со спокойной улыбкой возразил Звонарев. – Степан Германович, ваше превосходительство.

– Ну да, ну да, – Корниевич покрутил ус. – Я понимаю. Это весьма… Впрочем, хотелось бы знать, мой дорогой, что послужило причиной вашего непослушания тогда?

– Обстоятельства, Кирилл Александрович, обстоятельства. И ежели желаете, я готов немедленно вернуть вам все те деньги, которые вы вручили мне перед отъездом.

– В этом нет никакой необходимости, – небрежно отмахнулся генерал. – Значит, снова в России? Я рад, что ты вернулся. Рад! Надолго ли в Петербург?

– Это как получится.

Он не счел нужным посвящать Кирилла Александровича во все перипетии своей заграничной жизни, равно как и говорить о том, что привело его на родину. В разговоре с бывшим благодетелем, как и со всеми другими, с кем познакомил его Корниевич, Степан твердо придерживался той легенды, которую они выдумали вместе с заказчиком…

Время шло. Один месяц сменялся другим, а от Цуревича не поступало никаких новых распоряжений. Хотя он по-прежнему исправно перечислял Звонареву деньги. По большому счету, наемного убийцу подобный расклад дел полностью устраивал. Но в то же время он понимал, что такое бездействие не может продолжаться бесконечно долго. И, естественно, не ошибся в предположениях…

Цуревич объявился в конце октября. По заранее условленному каналу передал о том, что желает встретиться. На том же самом месте, что и в прошлый раз. Звонарев приехал.

– Вашей первой жертвой должен стать граф Щадилов, – все так же прямо, без экивоков, как и в предыдущую встречу, заявил сотрудник охранки. – Причем нам необходимо, чтобы все было сработано либо под самоубийство, либо под несчастный случай. Никаких подозрений со стороны властей…

Звонарев мысленно усмехнулся. Цуревич говорил так, словно он сам не имел никакого отношения к властям.

– Какой срок?

– Скажем, неделя, – немного подумав, выдал сотрудник охранки. – Управитесь?

Личность графа Щадилова была Звонареву отлично известна. Граф относился к одному из тех, кому Степан лично был представлен генералом Корниевичем. В доме Щадиловых его не раз принимали, а потому исполнение заказа, по мнению Звонарева, не обещало ему каких-либо трудностей.

– Управлюсь, – заверил он Цуревича, и на этом они расстались.

Работу удалось исполнить в три дня. Искусно подрезанная подпруга на необъезженном еще жеребце из конюшни графа Щадилова сделала свое дело. Жертва упала во время вечерней прогулки и свернула себе шею. Несчастный случай! Не подкопаешься. Заказчик остался доволен качеством исполнения. И не поскупился на вознаграждение. А еще через две с половиной недели Цуревич поставил перед убийцей новую задачу…

– Господин Доронин. Харитон Данилович. Слышали о таком?

Он слышал. Доронин также принадлежал к числу близких знакомых Кирилла Александровича. Равно как и ныне покойного графа Щадилова. Фигура не самая заметная в петербуржских кругах, особенно учитывая тот факт, что сам Доронин не был уроженцем столицы, но многие, в том числе и сам Корниевич, относились к нему с подчеркнутым уважением…

– Срок? – снова уточнил Звонарев.

– Прежний.

На этот раз он провозился с исполнением заказа чуть дольше. Пять дней. Но результат оправдал затраченное время. Ни у кого не возникло ни малейших сомнений относительно того, что Доронин собственноручно свел счеты с жизнью. Всем были известны финансовые проблемы Харитона Даниловича, немало тяготившие его в последнее время, а найденная рядом с телом предсмертная записка, исполненная рукой покойного (вот тут-то и пришлось изрядно потрудиться), и вовсе поставила жирную точку в этом деле.

– Мы вами крайне довольны, милостивый государь, – расщедрился на скупую похвалу Цуревич. – Настолько довольны, что… Одним словом, для вас есть более крупный заказ. Но я не имею права распространяться на эту тему лично. Увы, не уполномочен.

– А кто уполномочен?

– С вами желает встретиться одна высокопоставленная особа, – Цуревич невольно понизил голос до шепота, и в этот самый момент холодный ноябрьский ветерок взлохматил его седую шевелюру. – Она вам все и объяснит. Самым надлежащим образом. Так что здесь, милостивый государь, – он виновато развел руками, – мои полномочия заканчиваются. А вам желаю удачи.

Он словно хотел было добавить: «Приятно было познакомиться», но не сделал этого. Втянув голову в плечи, Цуревич резко развернулся и зашагал прочь.

А тремя днями позже Звонареву была назначена встреча с той самой высокопоставленной особой, о которой и говорил сотрудник охранки. Без каких-либо колебаний Степан отправился на это рандеву…

* * *

– Генерал Корниевич? – спокойно переспросил Звонарев, осознав вдруг, что молчит довольно долго, а князь выжидательно смотрит ему в лицо. – Он – заговорщик?

– Вне всяких сомнений, – грустные глаза великого князя, казалось, стали еще грустнее. Он словно сожалел о том, что действительность выглядела именно так. – И я вполне могу понять ваши колебания, господин Звонарев.

– Неужели?

– Да. Представьте себе. Задача не из легких, – на самом деле князь истолковал все по-своему. – Подобраться к Корниевичу гораздо сложнее, чем к тому же Щадилову или Доронину. Генерал почти круглосуточно окружен несметным количеством адъютантов. А уж если попытаться обставить его смерть как несчастный случай, что, собственно, нам и требуется, господин Звонарев, то… В общем, я все понимаю. Но, во-первых, мы надеемся на ваш профессионализм, а во-вторых, вы же вроде как уже состоите в близких отношениях с Корниевичем. Именно по его рекомендации вам удалось войти в определенный круг людей, что и позволило в итоге подобраться к двум предыдущим персонам…

– Да, все это так, – предпочел оборвать рассуждения собеседника Звонарев. – Но вы, надеюсь, понимаете, какой резонанс может вызвать смерть генерала?

– Понимаю. Однако несчастный случай, надеюсь, подобного резонанса не вызовет. Мы хотим, чтобы все выглядело естественно… А обезглавленная группа заговорщиков, в свою очередь, уже ничего не сможет сделать. Ваша работа в России на этом завершится, господин Звонарев, вы будете щедро вознаграждены и сможете вернуться обратно к себе в Германию. Ну, или в любую другую страну, куда захотите…

Возвращаться в Германию он был не намерен. На этот счет у Звонарева давно уже созрели вполне конкретные планы. Но убийство Кирилла Александровича!.. Нет, угрызений совести или чего-то в этом роде Звонарев не испытывал. Он знал, что это непозволительная роскошь для наемного убийцы. И вчерне он уже имел представление о том, как можно без особого труда выполнить поставленную перед ним задачу. Несмотря на все то, что сказал великий князь, сложностей в данном вопросе Степан не видел. Однако он чувствовал себя немного неуютно…

– Когда я должен осуществить заказ?

Князь развел руками:

– Чем скорее, тем лучше. Впрочем, мы ни в коей мере вас не торопим, господин Звонарев. Результат важнее, чем сроки.

Аудиенция была завершена. Звонарев поднял с пола саквояж, а затем встал и сам, слегка припадая на левую ногу. Князь вежливо встал. Степан не мог не оценить бравой военной выправки великого князя. Заметил он и то облегчение, которое испытал его собеседник, осознав, что их встреча завершена. Звонарев усмехнулся. Ему было не привыкать к тому, что люди чувствуют себя в его обществе неуютно. Причем люди любого «калибра». Любого социального положения.

Степан поправил ворот пальто.

– Я информирую вас, как только завершу работу, – сдержанно произнес он на прощание.

Князь слегка улыбнулся:

– Думаю, в этом не будет необходимости, господин Звонарев. О завершении вашей работы прокричат все питерские газеты. Да и не только питерские, я полагаю, – светлейший выдержал небольшую паузу. – А что касается вашего вознаграждения, будет лучше, если мы избежим повторной встречи и поручим это дело господину Цуревичу. Вы не против?

Звонарев только пожал плечами и ничего не ответил. Прихрамывая на левую ногу, он покинул кабинет великого князя, вышел на улицу и остановил первую попавшуюся пролетку.

– Куды? – сонно поинтересовался извозчик.

– Апраксин двор.

От прежней сонливости возницы не осталось и следа. Он весь словно встрепенулся, с опаской повернул голову на пассажира, но, определив в нем человека приличного и состоятельного, слегка успокоился.

– Как скажете, барин. Апраксин так Апраксин. Нам-то что? Доставим в лучшем виде-с. Не извольте беспокоиться.

Звонарев и не беспокоился. Откинувшись на жесткую спинку сиденья, он уже мысленно прикидывал все свои дальнейшие действия.

Операция по устранению генерала Корниевича должна быть проведена в два этапа. Само убийство генерала, сымитированное под несчастный случай, что легко, по мнению Звонарева, было сделать, используя давнее пристрастие Корниевича к кокаину, а затем и устранение пособника, без которого осуществление первого этапа было бы невозможным. В качестве пособника Степан избрал для себя одного из адъютантов генерала. Василия Симакова. Устранить именно его и вовсе не составит труда. На этот счет у Звонарева также имелся совершенно четкий план.

Ни нервозности, ни суеты в действиях и мыслях наемного убийцы не было. Впрочем, как всегда…

Пролетка остановилась за два квартала от того места, где начиналась территория Апраксина двора.

– Дальше не могу, барин, – виновато протянул извозчик. – Не извольте гневаться, но… Шибко опасно это…

– Ничего страшного, – Звонарев легко соскочил с подножки, вынул из кармана портмоне и рассчитался с возницей. – Дальше я уж как-нибудь сам. Прогуляюсь.

Он переложил саквояж из правой руки в левую, поправил на голове котелок и, прихрамывая, двинулся в сторону хитросплетений Апраксина двора.

Кого и где ему надлежит искать в запутанных трущобах, Степан тоже отлично знал.

Глава 2

Хладнокровие – надежный помощник

У трактира Филиппова Звонарев остановился и коротко огляделся по сторонам. Двое оборванцев лет четырнадцати в старых потрепанных тулупах и сдвинутых на затылок треухах наблюдали за ним из ближайшего полутемного арочного свода, но нападать пока не решались. Степан не испытывал опасений на этот счет. Покоившийся в правом кармане пальто немецкий «браунинг» мог дать отпор любому обидчику. Тем более что с быстротой реакции Звонарева мало кто мог поспорить. Да и стрелять он умел на редкость метко. А уж в крайнем случае… В крайнем случае, навыками рукопашного боя Степан владел не хуже, чем навыками стрельбы. Местная шпана ему не чета…

Толкнув дверь плечом, Звонарев вошел в трактир. Букет ароматов, состоявший из вонючего папиросного дыма, запаха немытых тел и даже человеческих испражнений, заставил Степана невольно поморщиться. Несколько пар глаз зыркнули в его направлении. Кое-кто характерно спрятал руки под большими дубовыми столами. Нужный человек сидел за самым дальним столиком в окружении двух собутыльников. Ни на кого больше не глядя и не обращая внимания на заговорщицкое перешептывание за спиной, Звонарев уверенно зашагал к этому самому дальнему столику.

– Ты – Кондор? – коротко обратился он к слегка сутуловатому мужчине с недельной небритостью на щеках.

Разговоры за столиком мгновенно смолкли. Кондор поднял голову. Он выглядел именно так, как его и описывали Звонареву. Ошибки быть не могло.

– Ну?

– На пару слов, – Звонарев мазнул взглядом по лицам двух других обитателей Хитровки, составлявших Кондору компанию. – С глазу на глаз.

Богатый жизненный опыт позволял Степану находить общий язык с любым представителем из разных социальных сословий. Кондор не стал исключением из правил.

Он медленно поднялся, расправил плечи, подал нехитрый знак двум своим собутыльникам, что все, дескать, в порядке, и в сопровождении Звонарева вышел из трактира на улицу.

– Я желаю приобрести у тебя товар, – без предисловий выдал Степан.

Кондор ухмыльнулся:

– Товар? Какой товар? Боюсь, я не совсем понимаю, о чем вы говорите…

– Да брось, Кондор! – слегка раздосадованно бросил Звонарев. – Меня информировали о том, что именно у тебя можно приобрести кокаин.

Кондор повел взглядом по сторонам. Двое парнишек в обветшалых тулупах, заметив, с кем разговаривает незнакомец, дружно пожали плечами и скрылись в темноте. Никого больше в освещенном единственным стареньким фонарем переулке перед трактиром не было.

– Кто информировал? – небрежно через губу бросил торговец.

– Это не имеет значения. Я готов заплатить за товар любую сумму, которую ты укажешь. Даже если она существенно будет превышать стандартные расценки, – последней фразой Звонарев недвусмысленно давал понять собеседнику, что эти самые расценки ему отлично известны. – Решайся, Кондор! У меня мало времени.

На некоторое время в их разговоре повисла пауза. Торговец прикидывал, взвешивал, размышлял. Степан не выказывал намерения торопить его. Однако тот факт, что Звонарев был один, сыграл немаловажную роль в принятии последующего решения. Кондор небрежно сплюнул на мостовую и озвучил цифру. По его тону можно было понять, что торговаться он не намерен. Звонарев согласился. Хитрованец еще раз пристально окинул его изучающим взглядом с головы до ног, а затем решительно качнул головой, словно соглашаясь с какими-то собственными мыслями.

– Идем за мной.

Они вернулись в трактир, но на этот раз Кондор не остановился ни перед одним столиком. Ведя за собой прихрамывающего незнакомца, он прошел к лестнице и практически птицей взлетел вверх. Степан изо всех сил старался не отставать, но хромота не давала ему возможности соревноваться с Кондором в беге по лестнице.

– Сюда.

Кондор провел его в маленькую неосвещенную комнатку со скрипучей дверцей и низким потолочным перекрытием. Зажег огарок свечи. Единственным предметом меблировки этой комнаты оказался слегка покосившийся стол с водруженной на него кипой газет. Рядом с правой передней ножкой стояла пара высоких армейских сапог. Кондор со свечой в руке прошел вперед, нагнулся и поднял с пола один сапог.

– На одну дозу? – поинтересовался он, не оборачиваясь.

– На три.

Торговец снова кивнул, достал из сапога маленькие весы и поставил их на стол. Сапог вернулся на прежнее место. Кондор взял второй, наклонил его, и Звонарев увидел в свете свечи, как из недр армейского сапога на левую чашу весов медленно посыпался белый порошок. На правой чаше стояли гирьки. Степан брезгливо поморщился.

– Пробовать будешь? – Кондор закончил ссыпать порошок.

– Нет. Я тебе доверяю. Если что, всегда смогу вернуться. Верно?

– Верно. Я не обманываю клиента.

Звонарев это знал.

Кондор расстелил на столе газету и хотел уже было пересыпать на нее с весов кокаин, но стремительно шагнувший вперед покупатель перехватил его руку чуть выше локтя.

– Не стоит. Я сам.

Степан раскрыл саквояж, а секунду спустя в руке у него появился маленький аптечный флакончик со стеклянной пробкой в виде верблюжьей головы. Кондор хмыкнул и сместился в сторону. Звонарев сам заполнил флакончик. Убрал его обратно в саквояж и аккуратно защелкнул замок.

– Добро. – Кондор дунул на свечу, и комнатка с двумя ее обитателями вновь погрузилась в непроницаемый мрак. – Надо будет, обращайся.

Они снова вышли в коридор, и Степан расплатился. Кондор сунул деньги за пазуху. Видно было, что, несмотря на преимущество «родной» территории и привычный образ жизни, ему хотелось, чтобы странный незнакомец, явившийся без рекомендаций, поскорее убрался.

Звонарев так и сделал. Покинув трактир, он вновь прогулялся пешком до окраины Апрашки, как называли это место в народе, и уже там остановил пролетку. Начало было положено. Степан бережно водрузил малиновый саквояж себе на колени.

К четырем часам дня он прибыл в особняк Корниевича. Самого генерала на месте не оказалось, ибо, по словам камердинера, его превосходительство отбыл еще до обеда, но капитана Симакова Звонарев нашел в адъютантской в обществе Вилинберга и еще одного молодого человека, имя которого Степану известно не было. Капитан был немного навеселе. Играли в карты. Звонарев присоединился, словно у него и не было никаких неотложных дел, в результате чего просидел в адъютантской за вином и картами до половины седьмого. Корниевич не возвращался. Впрочем, как раз Кирилл Александрович и не шибко требовался гостю…

Когда разморенный спиртным Симаков изъявил желание проветриться и выкурить папиросу на свежем воздухе, Звонарев вышел на улицу вместе с ним. Полная луна в безоблачном небе смотрела на них, как огромный светящийся блин. Заводить важный разговор следовало именно сейчас.

– Мне нужна встреча с Корниевичем с глазу на глаз. – Звонарев сдвинул котелок на затылок.

Симаков неторопливо повернулся к нему. Лунный свет отразился на его высоком покатом лбу.

– Что-то случилось, Степан?

– И да, и нет, – уклончиво ответил тот. – Это касается деятельности организованного генералом кружка. – Звонарев блефовал, но расчет строился на том, что капитану, как человеку наиболее приближенному к Корниевичу, прекрасно известно о планах заговорщиков. Хотя бы в общих чертах. – И недавних смертей Щадилова и Доронина. У меня, знаешь ли, зародились некоторые подозрения…

– Относительно чего? – Облачко дыма вырвалось изо рта Симакова и плавно поднялось вверх. – Относительно того, что их смерть могла быть не случайна? Так?

– Это только подозрения, Василий. Подозрения, и ничего больше. Но я хотел бы поговорить с Кириллом Александровичем. Конфиденциально.

– А я при чем?

– Тебе я доверяю, – без паузы ответил Звонарев. – Но другим… Среди окружения генерала может оказаться предатель.

– Кто именно? – встрепенулся капитан. – Лагутин?

– Не обязательно. Любой. Ну, кроме тебя, разумеется. Поэтому я и не хочу, чтобы о моей встрече с Кириллом Александровичем узнал кто-то еще. Равно как и о зародившихся у меня подозрениях. Все это строго между нами, Василий.

– Самой собой. Будь покоен.

– Я приеду с визитом завтра, – ни волнения, ни предательской дрожи в голосе. Степан говорил мягко и уверенно. – Вечером, когда Кирилл Александрович вернется, будь с ним. А потом проведешь меня в дом незамеченным. Ни Лагутин, ни Вилинберг, ни кто-либо другой не должны меня видеть. Даже камердинер. Устроишь?

– Если это нужно для дела…

Симаков уже выкурил папиросу, но возвращаться в дом не торопился. Они стояли со Звонаревым лицом к лицу.

– А сам-то как думаешь? Все это может принять очень серьезный оборот, Василий. Возможно, у нас есть шанс предотвратить трагедию.

– Думаешь, Кириллу Александровичу что-то угрожает?

– Скорее, не ему, а общему делу. Понимаешь?

Симаков кивнул. Степан не ошибся в своих прогнозах. Адъютанту генерала было прекрасно известно о том готовящемся заговоре, о котором сообщил Звонареву великий князь.

– Я все устрою, – заверил Симаков. – Пошли пригубим еще немного винца.

Он развернулся с намерением ступить на крыльцо, но очередной вопрос собеседника заставил капитана остановиться.

– Слушай, а как у тебя с этой девушкой? С Лизой? Дело близится к свадьбе? Да?

Счастливая улыбка озарила лицо Симакова.

– Ну, не знаю… Официального предложения я еще не делал. Откровенно говоря, мы и с ней-то даже не затрагивали еще этой темы. Но, думаю, да. Я люблю ее, Лиза тоже ко мне неравнодушна… Свадьба будет, вне всяких сомнений.

– Я рад за вас, – бесстрастно молвил Звонарев.

Они вернулись в адъютантскую. Вилинберг с мрачным выражением на лице перетасовывал колоду. Второй молодой человек завороженно наблюдал за движением его ловких пальцев.

– Сдавай, – предложил Симаков, занимая прежнее место и наливая себе вина.

Звонарев тоже пригубил вина. Вилинберг сдал карты. Игра продолжилась. Часов в девять в адъютантской появился Лагутин.

– Вернулись? – не поднимая головы, обратился к нему Симаков.

– Только что. Генерал поднялся к себе.

– Зайдешь? – коротко спросил Звонарева Вилинберг.

Степан устало потянулся:

– Не сегодня. Глаза смыкаются. А завтра с утра ехать в уезд.

– Надолго? – живо поддержал предложенную игру Симаков.

– Вряд ли. Денька на два, может, три. Но, скорее всего, на два. Послезавтра вечером уже буду. А сейчас извиняйте, господа…

Он поднялся из-за стола, и Лагутин, недолго думая, занял его место. К сдаче карт готовился четвертый партнер – молоденький парнишка. Симаков подмигнул Звонареву на прощание, и удовлетворенный исходом договоренности Степан покинул генеральский особняк. Его демонстративный отъезд видели многие…

А вот то, как он вернулся на исходе следующего дня под покровом уже безлунной ночи, осталось незамеченным для постороннего глаза. Симаков предварительно известил Степана о предполагаемом времени возвращения генерала домой. Звонарев дожидался этого момента, стоя в тени арочного свода в доме напротив. И, конечно же, не пропустил момента, когда у подъезда остановилась генеральская коляска, и из нее первым спрыгнул штабс-ротмистр Лагутин. Следом за ним показался и сам Кирилл Александрович. Распахнув шинель и придерживая левой рукой под мышкой какую-то папочку, он стремительно, никого не дожидаясь, прошел в дом. Последним Степан заметил Симакова. Капитан, как обычно, на пару минут задержался возле коляски, попыхивая зажатой в зубах папиросой.

– Ты идешь, Вась? – окликнул его Лагутин.

– Один момент.

Корниевич уже скрылся из виду. Штабс-ротмистр продолжал топтаться на крыльце, ожидая Симакова. Капитан докурил, бросил окурок под ноги, растер его носком сапога и тоже решительно направился в дом. На пороге Симаков обернулся и незаметно для Лагутина подал знак Звонареву. Он не мог его видеть, но резонно предполагал, что наблюдатель где-то поблизости. Знак выглядел, как три поднятых вверх пальца. Степан догадался, что это означает. Три четверти. Ему следовало обождать еще три четверти часа. Что ж, можно и обождать. Торопиться Звонареву было некуда.

Он ждал…

Симаков, как и обещал, объявился на пороге через три четверти часа. Вновь взмахнул рукой, но на этот раз подзывая невидимого для него Звонарева. Степан отлепился от каменной кладки стены и двинулся навстречу капитану.

– Зайдем с черного хода, – объявил Симаков, когда они сблизились. – Я проведу тебя через западный флигель, а там по запасной лестнице на второй этаж. Прямехонько к кабинету Кирилла Александровича. Он у себя и уже ждет.

– Ты сказал ему, что я должен прийти?

– Да.

– Когда?

– По пути сюда.

Последний ответ успокоил Звонарева, хотя по его лицу и нельзя было определить какого-либо напряжения. То, что Корниевич ожидает его, может быть и к лучшему. Главное, не отправил бы генерал с кем-нибудь записки. Впрочем, зачем?..

– Кто-нибудь еще знает о моем визите?

– Никто. Мы с Кириллом Александровичем приняли надлежащие меры, – по голосу Симакова было понятно, что он гордится собственными конспиративными действиями. – Он отослал камердинера и объяснил мне, в котором часу лучше будет принять тебя. Все наши в адъютантской. В западном флигеле практически никого не бывает. Так что… Никаких поводов для беспокойства, Степан.

– Это хорошо, – одними губами улыбнулся Звонарев.

Заветный саквояж надежно покоился в его правой руке. Симаков остановился у входа в западный флигель и отпер дверь. Первым зашел внутрь, потом пригласил Звонарева.

– Я пойду чуть впереди, – предупредил капитан. – На случай, если мы все-таки кого-нибудь встретим. Я подам сигнал.

Но им никто не встретился. Оба благополучно добрались до генеральского кабинета, и Симаков постучал в дверь согнутыми костяшками пальцев.

– Да! – откликнулся из недр помещения Корниевич. – Входите!

– Иди, – напутствовал Звонарева Симаков. – Я покараулю здесь, в коридоре.

Степан не обратил внимания на его слова. Он уже повернул ручку двери, слегка толкнул ее от себя и шагнул через порог. Кирилл Александрович, восседавший до сего момента за своим рабочим столом, с дружелюбной улыбкой поднялся и даже приветственно раскинул руки в стороны.

– Я уже начал волноваться, Андрей, – он вышел в центр кабинета и, мягко ступая по дорогому персидскому ковру с высоким ворсом, направился в сторону гостя. – Что случилось?

– Степан, не Андрей, – сухо поправил генерала Звонарев.

– Ну, Степан, Степан. Господи, какая разница? Василий сказал, у тебя ко мне какой-то важный разговор. Это так?

– Так.

– И что же?

– Я кое-что принес для вас, Кирилл Александрович.

Звонарев поставил на пол саквояж, раскрыл его и выудил миниатюрный флакончик с кокаином. Продемонстрировал его Корниевичу на вытянутой руке. Брови бравого генерала сошлись над переносицей.

– Что это?

– Кокаин, – спокойно ответил Звонарев. – Самого лучшего качества, ваше превосходительство. Можете не сомневаться. Достать было непросто, не скрою, но мои связи в определенных кругах… И в том числе за границей…

Корниевич перебил его.

– Я уже этого не употребляю, – сказал он, впрочем, без прежней уверенности в голосе.

– Так ли? – невинно улыбнулся гость.

– Да. Прохожу курс лечения. Эта пагубная привычка уже сожрала меня изнутри. Я решил, что если не буду бороться… – Генерал вскинул глаза на своего визитера. – Ты для этого и пришел, Андрей?

– Степан.

– Пусть так, – взмахнул рукой Корниевич. – Так для этого? Да? Василий намекал мне, что тебе якобы что-то известно о Щадилове. И о Доронине тоже. Он ошибся?

– Нет. Но сначала я хотел отблагодарить вас, Кирилл Александрович. – Звонарев снял пробку с флакона и сделал один-единственный шаг в сторону генерала. Теперь они находились на расстоянии вытянутой руки друг от друга. – Вам не по душе пришелся презент?

– Я же сказал тебе, что…

Договорить Корниевич не успел. Левая свободная от флакона рука Степана, подобно гремучей змее, рванулась вперед, и жесткие стальные пальцы сомкнулись на горле генерала. Однако буквально за долю секунды до этого Кирилл Александрович испуганно отшатнулся. Его нательный крест, не прикрытый распахнутой на груди рубахой, взметнулся вверх и угодил под ладонь Звонарева. Сдавленный стон вырвался изо рта Корниевича. Убийца усилил давление на горло. Крест острыми краями впился в кожу. Кричать генерал не мог. Не хватало воздуха. В отчаянной попытке он пытался добрать этот самый недостающий воздух носом, и Звонарев немедленно подставил под рельефно изогнутые генеральские ноздри флакон с кокаином. У Корниевича был выбор. Или не дышать вовсе, или огромными порциями втягивать через нос вместе с воздухом наркотик. Он предпочел второе. Продолжая держать жертву за горло, Степан слегка наклонил флакон. Порошок, ссыпаясь на краешек стеклянного корпуса, немедленно всасывался Корниевичем. Дюйм за дюймом, пока не исчез весь…

Глаза генерала налились кровью, затем остекленели, на посиневших губах выступила пена. Бледность кожи можно было сравнить разве что с чистым листом бумаги, которые в избытке покрывали рабочий стол Корниевича у него за спиной. В какой-то момент Звонарев почувствовал, что жертва перестала оказывать сопротивление.

– Ничего личного, Кирилл Александрович, – с грустью и почти виновато негромко произнес Степан. – Это всего лишь моя работа.

Он разомкнул пальцы и отступил на два шага назад. Крест, оставив на шее Корниевича четыре характерные отметины, с глухим шлепком вернулся на прежнее место. Генерал как подкошенный рухнул на пол. Глаза его безжизненно закатились. Звонарев оглянулся на дверь. Находящийся в коридоре Симаков не мог ничего слышать, но это грузное падение тела… Степан бросил пустой флакон в саквояж, быстро нагнулся, защелкнул замки и уже через секунду принял прежнюю позу. Саквояж был зажат в его правой руке.

– Черт! – испуганно вскрикнул он. – Ваше превосходительство!..

На последнем произнесенном им слове дверь за спиной Степана распахнулась, и в кабинет без приглашения ворвался Симаков.

– Что тут слу… – капитан осекся, заметив на ковре распростертое тело. – Господи! Степан! Что с ним?

– Я не знаю, – голос Звонарева вполне естественно дрожал. – Мы начали разговаривать, а потом он… Может, сердце? В конце концов, Кирилл Александрович уже…

Но Симаков не слышал его. Опустившись на колени рядом с телом, он ахнул:

– Кокаин!

– Что? – Звонарев отступил еще на шаг назад.

– Он принимал кокаин!

– Разве он не излечился от этого недуга?

– Я тоже так считал.

Капитан в растерянности запустил пятерню в густую шевелюру на голове. Видно было, что он лихорадочно пытается сообразить, как же ему нужно поступить в сложившейся ситуации, и не может. Звонарев сам решил прийти Симакову на помощь:

– Наверное, нужно врача. Он… Он жив, вообще?

– Не знаю, – капитан резко поднялся. – Но ты прав. Нужен врач! И ничего не надо трогать. Уходи тем же путем, каким пришел, а я… Я в адъютантскую. И немедленно послать за врачом.

– Василий… – Звонарев уже пятился к двери.

Тот обернулся:

– Да?

– Только ты обязательно… Слышишь, обязательно! Сообщи мне. Ладно? Я чувствую свою вину…

– Ты ни в чем не виноват, Степан. Иди же!

Убийца бочком вышел из генеральского кабинета, дошел до лестницы, спустился вниз и уже совершенно неспешно, спокойным размеренным шагом двинулся по западному флигелю к двери, ведущей на улицу. Замечен он никем не был, а значит, и проведенную операцию можно было считать успешной. Вот только следы от креста на шее… Досадно! Ну да ничего. В конце концов, Корниевич и раньше имел возможность пораниться. Кто обращал на это внимание? Пустяки. А Василий… Василий ни о чем не проговорится. Во всяком случае, в ближайшее время. Два-три дня в запасе. А потом он устранит ненужного свидетеля. И тоже так, что смерть капитана Симакова для всех будет выглядеть вполне естественно.

Звонарев улыбался. Отдалившись на приличное расстояние от генеральского особняка, он свернул направо и еще какое-то время шел пешком. И лишь на Казачьей поймал извозчика. Сегодня с чистой совестью можно поехать на съемную квартиру. И как следует отдохнуть. А все остальные вопросы обождут и до завтра. Время терпит. Звонарев был в этом уверен.

Глава 3

Роковая дуэль

– Поручик Рытвиненко?

Звонарев перешагнул порог скромной холостяцкой квартирки и огляделся. Скудная, но с претензией на чистоту обстановка. Как и следовало ожидать. В духе характера поручика. Это соответствовало предположениям Степана, и он удовлетворенно кивнул, отвечая на какие-то свои потаенные мысли. В немалой степени его интересовало и еще одно обстоятельство. По дороге сюда он пришел к выводу, что будет лучше, если его разговор с Игнатом Рытвиненко состоится тет-а-тет. В этом Звонареву тоже сопутствовала удача. Поручик как раз был один.

– Да, это я. С кем имею честь?

– Моя фамилия Звонарев, – Степан по-военному щелкнул каблуками и склонил голову в едва заметном поклоне. – Адъютант его превосходительства генерала Корниевича. Увы, покойного генерала, – запоздало поправился он, сокрушенно вздохнув при этом.

– Да, я слышал об этой трагедии, – Рытвиненко рассеянно поправил ворот рубашки. В правой руке у него была зажата шпага, заточкой и чисткой которой он занимался накануне прихода незваного визитера. – Сожалею. И… Я чем-то могу быть вам полезен?

– Скорее, я вам, – губы Звонарева скривила виновато-сочувственная улыбка. – Мы можем поговорить?

– Разумеется. Проходите.

Поручик поставил шпагу острием вниз и отошел в сторону, пропуская Звонарева в квартиру. Степан вошел.

– Прошу сюда. В мою скромную, так сказать, гостиную. Тут нам, полагаю, будет удобнее.

– Мне все равно, – с прежней грустью в голосе откликнулся Звонарев, но приглашение принял.

Рытвиненко указал гостю на диван, а сам взял стул, поставил его напротив дивана и сел. Выжидательно уставился на гостя, однако тот некоторое время продолжал молчать, словно не зная, как подступиться к теме своего визита, и оглядывался по сторонам.

– Хотите коньяку? – предложил поручик. – Или, может быть, вина?

– Не сейчас… – Звонарев вновь тяжело и чересчур шумно вздохнул, словно окончательно преодолевая робость, и начал: – Дело, по которому я к вам явился, поручик, признаюсь, и мне не совсем приятно. К тому же я собираюсь заявить на человека, которого до сих пор считал одним из своих близких друзей. Однако его поступок не имеет оправдания… Дворянская честь не позволяет мне…

Рытвиненко энергично и нетерпеливо встряхнул головой:

– Ради бога! Прошу вас, говорите яснее. Я ничего не понимаю, – острые бакенбарды поручика будто бы подергивались в такт каждому произносимому им слову. – Кому вы собираетесь заявить?

– Вам.

– Мне?

– Да, именно вам, – Звонарев поставил малиновый саквояж себе на колени и обнял его обеими руками.

– Позвольте, но я же…

Однако визитер тут же перебил пытавшегося воспротивиться Рытвиненко.

– Я считаю, что это дело касается только вас. Ну и, разумеется, того человека, о котором пойдет речь. Я же, в свою очередь, буду хранить молчание, поручик. В этом уж можете положиться на меня…

– Я, кажется, просил вас говорить яснее, – в голосе Рытвиненко появились нотки раздражения.

Звонарев ждал этого. Ему требовалось именно такое внутреннее состояние собеседника.

– Хочу предупредить, поручик, – продолжил «плясать» он вокруг да около. – Наша с вами сегодняшняя встреча носит исключительно конфиденциальный характер. Мне и так ужасно неловко, вы должны понять…

– Да, говорите же вы, черт вас дери! – взорвался Рытвиненко.

При этом он даже вскочил со стула и едва не опрокинул его. Звонарев тоже поспешно поднялся с дивана. Теперь можно было заканчивать со вступительной частью.

– Что ж, извольте, – он открыто взглянул поручику в лицо. – Дело, собственно говоря, в том, что речь идет о вашей сестре.

– О моей сестре? – Плечи Игната Рытвиненко угрожающе распрямились. – А что, черт возьми, не так с моей сестрой? Яснее, прошу вас, яснее.

– Можно и яснее, – все с той же грустью в голосе согласился Звонарев. – Я вынужден с прискорбием сообщить вам, что ваша сестра Елизавета Назаровна обесчещена.

– Что?! – вне себя от гнева взревел поручик. – Что вы сказали?

Он кинулся к Звонареву и ухватил его за отвороты пальто. Ткань угрожающе затрещала. На скулах Рытвиненко явственно проступили желваки. Казалось, еще секунда – и он нанесет своему гостю страшной силы удар по лицу. Но Звонарев продолжал открыто и в высшей степени спокойно смотреть на обезумевшего молодого человека.

– Повторите, что вы сказали! – требовал Рытвиненко.

– Извольте отпустить меня, поручик, – несколько прохладно отозвался Степан. – Я могу вас понять. Прекрасно могу понять, поручик. Я принес вам ужасное известие… Не знаю, как я сам реагировал бы, узнав такое о своей сестре, которой, к счастью или, может быть, к сожалению, у меня нет. Но вам нет нужды вымещать зло на мне. Напротив, я явился к вам с добрыми намерениями. Заявить, так сказать, о вопиющем факте, как, заметьте, мною и было сказано сразу…

Рытвиненко, кажется, опомнился. Во всяком случае, помедлив секунду-другую, он отпустил отвороты пальто своего собеседника и даже сделал в растерянности шаг назад. Однако желваки у него на скулах никуда не делись.

– Кто? – выдавил он почти через силу. – Кто это сделал? Говорите! Немедленно говорите!

– Капитан Симаков, – виновато потупился гость.

Из горла поручика Рытвиненко вырвался самый настоящий звериный рык. Звонарев заметил, как он стремительно бросил взгляд в сторону стоящей на каминной полке шкатулки с пистолетами.

– Я убью его! Клянусь честью, я прикончу этого негодяя! Да как он смел? Как он мог поступить таким бесчестным… – Рытвиненко забегал было из угла в угол по своей маленькой гостиной, но вдруг резко остановился, вскинул подбородок и вновь остановил взгляд на шкатулке с пистолетами. – Секунданты! Я должен немедленно отправить к этому мерзавцу секундантов! В такой ситуации и речи не может быть о каких-либо извинениях или… Я намерен драться.

– Я прекрасно вас понимаю, поручик, – ввернул Звонарев. – Понимаю и поддерживаю. Я даже могу лично оказать вам услугу и отправиться к Симакову с вызовом от вашего имени. Я передам.

– Да! Это было бы неоценимой услугой. Вот если бы вы еще согласились…

– Секундантом? – догадался Степан, но тут же категорически покачал головой: – Извините, тут никак не могу, поручик. Сегодня вечером я вынужден покинуть Петербург. Дела неотложной важности… Передать вызов – передам, а в остальном… Вы уж не обессудьте.

– Да-да! – Рытвиненко опять забегал по комнате. В эту секунду он весь был во власти охвативших его эмоций. – Я нисколько не обижаюсь. Дела так дела. Все понимаю, все… В любом случае, я и так должен быть вам благодарен. И я благодарен, поверьте. – Он остановился в центре гостиной. – Передайте капитану Симакову, что я желаю встретиться с ним сегодня же. Вечером. В семь. О месте встречи я сообщу дополнительно через моих секундантов. Передадите?

– Передам.

Звонареву не было нужды и дальше задерживаться на квартире Рытвиненко. Он, как и в момент своего прихода, по-военному щелкнул каблуками, кивнул головой и вышел прочь из комнаты. Поручик остался один в крайне смятенных чувствах. Ничего более Звонареву и не требовалось.

Взяв пролетку, он, не желая терять драгоценного времени, немедленно отправился к Симакову. Капитан был дома один, если не считать стоявшей напротив наполовину опустошенной бутылки вина, с которой Симаков, по всему видно, и вел общение. На полу, рядом со столом, рядком стояло еще четыре бутылки. Он был здорово пьян.

– Подумать только, – начал Симаков без всяких приветствий и предисловий, едва Степан появился на пороге его комнаты. – Мы все думали, что генерал отказался от своей пагубной привычки. Никто в последнее время и не видел его употребляющим кокаин. А тут такое… Мне ведь и в голову не могло прийти. Ах, как жаль! Приди мы с тобой, Степан, хотя бы на пять минут раньше, трагедии можно было бы избежать.

– Меня и самого посещали подобные мысли. – Звонарев придвинул стул и расположился напротив. – Но, как говорится, судьба. Тут уж ничего не попишешь.

– Да-а, – пьяно протянул Симаков, не столько соглашаясь с высказыванием Звонарева, сколько отвечая на какие-то свои потаенные мысли. – Выпьешь?

– Налей, – не стал отказываться Степан и тут же спросил: – А что говорит полиция?

– Нам удалось замять историю с кокаином и с передозировкой. Официальная версия смерти Кирилла Александровича – сердечный приступ. И всех такая версия, понятное дело, устроила. Негоже выносить сор из избы.

– Полностью с этим согласен.

Звонарева действительно данный вариант устраивал еще больше, чем версия с передозировкой. Заказчик останется доволен. Надо только закончить с единственным свидетелем, который в настоящий момент и находился перед Степаном, а тогда и работе конец.

– Помянем? – предложил Симаков.

Звонарев не отказался. Они молча и не чокаясь выпили.

– А я ведь к тебе с плохими вестями, Василий, – признался гость.

– Что еще? – Капитан припечатал пустой стакан к столешнице и вскинул голову.

– Уполномочили меня. Я поначалу пытался было отказаться, но потом подумал, что лучше уж, если ты примешь вызов через меня.

– Вызов?

– Вызов, Василий, вызов, – с прискорбием покачал головой Звонарев. – Брат Лизы, поручик Рытвиненко, намерен вызвать тебя на дуэль. Сегодня вечером. В семь. Место встречи, как он выразился, сообщит позднее посредством своих секундантов. Мне лишь было поручено…

– Какого черта?!

Симаков предпринял попытку подняться из-за стола, но не сумел удержаться на ногах и тут же плюхнулся на прежнее место. Бутылка с вином опасно покачнулась, но Степан, молнией выбросив руку вперед, успел перехватить ее за узкое горлышко.

– Дуэль? Из-за Лизы? С какой стати?

Звонарев пожал плечами:

– Я пытался воздействовать на поручика. Объяснить, что между тобой и Лизой… В общем, о пристойности ваших отношений. Но он и слушать ничего не стал. «Убью!» – кричит. И глаза кровью так и наливаются. Так что, боюсь…

– Ну и черт с ним! – Симаков бухнул кулаком по столу. – Он хочет драться? Что ж… Я охотно удовлетворю это его желание. В конце концов, не я посылаю вызов… – Он на мгновение запнулся. – А Лиза знает?

– Не уверен, – Звонарев с улыбкой наблюдал за тем, как капитан с трудом, но все же поднялся из-за стола и нетвердой походкой двинулся в направлении секретера. – Причем, мне кажется, тебе и не стоит информировать девушку о происходящем. Нет никакого смысла причинять ей излишнее беспокойство. Впрочем, если ты желаешь…

– Нет, ты прав, Степан. Нет никакого смысла. Я со всем этим разберусь сам. Будешь моим секундантом сегодня?

Симаков отпер секретер, и в руках у него появилась инкрустированная золотом шкатулка с дуэльным оружием. Гораздо более богатая и в некотором роде более помпезная, нежели та, что покоилась на каминной полке у поручика Рытвиненко. Держа шкатулку двумя руками, капитан вернулся к столу. Поставил ее рядом со Звонаревым. Раскрыл. Выудил один из пистолетов. Рукоятки оружия были инкрустированы позолотой, повторяя тот же рисунок, что и на самой шкатулке.

– Я не смогу, Василий, – Звонарев вроде бы совершенно неосознанно вынул из шкатулки второй пистолет. – Меня не будет вечером в городе. Да и не понимаю я, если честно, ничего в этих дуэлях. Равно как и в самом оружии.

Словно в подтверждение его слов пистолет выскользнул из пальцев Степана и с глухим стуком упал на пол. У самого основания рукоятки откололся кусок позолоты. Звонарев стушевался и нагнулся за оброненным оружием.

– Прошу прощения…

– Ничего страшного, – небрежно взмахнул рукой Симаков. – Это пустяки, право. Пистолеты фамильные, но далеко уже не новые. Я использовал это оружие на подобных дуэлях несметное число раз.

– Охотно верю.

Звонарев с чрезвычайной осторожностью положил пистолет на стол. Симаков, прищурив один глаз, сначала проверил боеготовность того пистолета, который держал в руках, а затем и оброненного Степаном. По его решительному кивку можно было догадаться, что осмотр оружия полностью удовлетворил капитана.

– Я незамедлительно отправлю кого-нибудь с запиской к Лагутину. Он будет моим секундантом сегодня. Если понадобится второй, он сам его отыщет. И тогда… – Симаков налил еще вина себе и гостю. Очередная бутылка опустела. – Тогда я буду готов принять тех, кто явится от Рытвиненко. Спасибо, Степан.

Звонарев лишь пожал плечами.

– Подожди секунду.

Симаков развернулся и вышел из комнаты с целью составить, а затем и отправить надлежащего содержания записку. Звонарев остался один. Лицо его закаменело. Он вновь потянулся к шкатулке и достал из нее один пистолет. Тот самый, на котором образовался скол. Движения Степана были четкими и уверенными. Сейчас никто бы не смог сказать, что этот человек не умеет обращаться с огнестрельным оружием. Звонарев прекрасно знал, что и как следует делать. Он знал также и то, что перед дуэлью секунданты непременно будут проверять оружие еще раз. А возможно, и не единожды. Та же самая проверка последует и по окончании дуэли, каким бы ни был ее исход. Но никому (Звонарев знал это наверняка) не удастся обнаружить результата его нынешних действий. В отличие от этих дилетантов, невзирая на всю их браваду, Степан знал любой пистолет и принцип его действия как свои пять пальцев. Для него оружие было гораздо больше, чем просто оружие…

Симаков воротился к тому моменту, когда его гость уже завершил с нужным пистолетом все необходимые манипуляции. Обе фамильные гордости капитана, как и прежде, уютно покоились в раскрытой шкатулке.

– Отправил? – с участием поинтересовался Звонарев.

– Отправил. Лагутин приедет, максимум, через час. С ним будет еще кто-то. Либо Вилинберг, либо Арсеньев. Я не могу этого знать сейчас. Выпьем еще?

– Охотно.

Симаков захлопнул шкатулку, сдвинул ее в сторону, а затем достал откуда-то из-под стола новую бутылку вина. Лихо сорвал пробку зубами, обнаружил, что и у него, и у Звонарева налито еще с прошлого раза, и наливать пока не стал. Призывно поднял стакан.

– За предстоящую дуэль! – с пафосом провозгласил он. – И за то, что по ее завершении одним идиотом станет меньше. Я не знаю, что так взбесило поручика Рытвиненко и толкнуло его на столь отчаянный шаг, но, клянусь, сегодня вечером он будет убит. Мною. Лизу жаль… Но ведь это не я был зачинщиком, верно?

– Совершенно верно, – согласно кивнул Звонарев.

Они выпили, Симаков разлил еще, но Степан отказался и стал откланиваться:

– Не могу более задерживаться, Василий. Дела.

Симаков, впрочем, и не очень настаивал. Звонарев ушел. До предполагаемой семичасовой дуэли оставалась еще уйма времени. Более пяти часов. Степан планировал провести их с пользой в одном из петербуржских публичных домов, где он за последние пять месяцев стал едва ли не самым постоянным клиентом. В женском обществе со всеми вытекающими из этого последствиями Звонарев находил для себя некоторую разрядку. Так было и сегодня…

А в половине седьмого он вновь вернулся к дому Симакова. Однако заходить не стал. Остался сидеть в нанятой на весь вечер пролетке и наблюдать за домом с противоположной стороны улицы. Степан не опасался быть замеченным. В наклеенных рыжих усах и такого же цвета бороде узнать его не представлялось возможным. Звонарев походил скорее на зажиточного купчишку среднего пошиба, чем на человека, не один год прожившего за границей…

Ожидания Степана были недолгими. Уже через пять минут после его прибытия капитан появился на пороге. С ним были Лагутин и еще один мужчина в летах, которого Звонарев прежде не видел. Симаков был трезв, собран и полон решимости. Об этом говорило не только его сосредоточенное лицо, но и уверенная походка, горделивая осанка истинного дворянина, величественно вскинутый подбородок. Заветная шкатулка с дуэльным оружием находилась в руках Лагутина. Штабc-ротмистр нес ее так бережно, словно она была хрустальной. Все трое разместились в поджидавшей у парадного подъезда карете, которая сразу же тронулась с места.

– Следуй за ними, – распорядился Звонарев, обращаясь к своему извозчику. – Только особо не приближайся. Они не должны нас видеть.

– Не извольте беспокоиться, барин, – послушно откликнулся сидящий на козлах пролетки человек…

Далеко ехать не пришлось. Карета миновала Лиговский проспект, затем прокатилась немного по Жестяной и свернула в небольшой пролесок, располагавшийся позади Староказанского монастыря. Звонарев остановил свою пролетку у самого монастыря, на небольшом взгорке, с которого пролесок просматривался как на ладони. Спрыгнул с подножки.

Карета Симакова остановилась. Рядом находилась еще одна карета, возле которой в крайнем волнении переминался с ноги на ногу высокий сухощавый мужчина в цилиндре, почти с таким же саквояжем, как и у Звонарева. Степан догадался, что это доктор, привезенный поручиком Рытвиненко. Сам зачинщик дуэли, также в окружении двух секундантов, поджидал своего противника метрах в трех от кареты. Он поприветствовал вновь прибывших сдержанным кивком головы, после чего немедленно отвернулся. Секунданты с двух сторон двинулись друг другу навстречу. Они о чем-то недолго поговорили, и Лагутин на вытянутых руках протянул шкатулку с оружием. Возможного примирения меж дуэлянтами, как это порой случалось, сегодня не предвиделось.

Звонарев с улыбкой на губах продолжал наблюдать за происходящим. Он не испытывал ни волнения, ни каких-либо других признаков беспокойства. По его твердому убеждению, все должно было пройти исключительно по намеченному им плану. Взрывные характеры молодых людей, таинственная ситуация с Лизой, отношения с которой Василий упорно не желал до поры до времени предавать огласке, безмерная любовь поручика к сестре – все это в совокупности, без сомнения, работало «на мельницу» Степана. Он знал, что через минуту-другую все будет кончено, и тогда, как говорится, все концы в воду…

Оружие проверяли по очереди. Сначала Лагутин, затем секунданты Рытвиненко и последним – мужчина в летах, приехавший с Симаковым. Впрочем, осмотр был весьма беглым.

Поручик по-прежнему стоял в стороне, ни на кого не глядя. Симаков прохаживался, разминая при этом плечи. Доктор предпочитал не вмешиваться в ход событий до тех пор, пока в том не возникнет необходимости…

Один из секундантов Рытвиненко удовлетворенно качнул головой. Звонарев криво усмехнулся. Как и следовало ожидать, неполадка в одном из пистолетов осталась незамеченной. Секундант окликнул поручика. По негласным законам именно ему полагалось первым выбирать оружие. Это Звонарев также предвидел.

Рытвиненко взял один пистолет, критически осмотрел его со всех сторон, недовольно поморщился и положил на прежнее место. Это означало, что первым ему попалось оружие со сколотой позолотой на рукоятке. Будучи от природы эстетом, он не мог остановить свой выбор на пистолете с видимым изъяном, взял другой, осмотрел его и, видимо, остался доволен. Оружие со сколотой позолотой выпало на долю Симакова. Лагутин захлопнул шкатулку. Дуэлянты стали расходиться. Шаг, другой, третий… Наконец, они остановились и развернулись лицом друг к другу. Капитан вскинул руку первым, спустил курок, но выстрела не последовало. Улыбка наблюдавшего за событиями Звонарева стала еще шире. Грохнул выстрел, произведенный поручиком Рытвиненко. Симаков покачнулся, на долю секунды припал на одно колено, вяло вскинул вверх руку, сигнализируя о том, что с ним, дескать, все в порядке, а затем безжизненно рухнул лицом вниз. Первым к упавшему устремился Лагутин. За ним последовал доктор, на ходу раскрывая саквояж. Рытвиненко опустил руку с оружием. Лицо его осталось совершенно непроницаемым.

Доктор коротко бросил что-то Лагутину, который посторонился, и склонился над капитаном. Осмотр не занял у него много времени. Он поднял голову, окинул долгим взглядом всех присутствующих, а затем характерно развел руки в стороны. Убит…

Звонарев неторопливо развернулся и двинулся обратно к пролетке.

– Назад, на Лиговку. Да поскорее.

Задача наемного убийцы была полностью выполнена.

Глава 4

Губернский чиновник и его тайные пристрастия

– Что-то вышло не так? – игнорируя собеседника, Звонарев демонстративно разглядывал ногти на руках. – Признаться, я полагал, что наша предыдущая встреча была первой и последней. Вы сами изволили недвусмысленно намекнуть на это обстоятельство. А теперь вот выходит… Из чего я, естественно, делаю вывод, что мною в моей работе была допущена некоторая ошибка. Так?

– Не совсем, господин Звонарев, – мягко, хотя ему и стоило немалых усилий справиться с внутренним раздражением, откликнулся великий князь. – Вернее, я хочу сказать, что вы исполнили все в лучшем виде, но… Скорее, это в наши расчеты закралась непредвиденная ошибка…

Князь замолчал, но и Звонарев не спешил задавать вопросы. Уже сегодня вечером он собирался покинуть Россию и, скорее всего, навсегда, а потому записка от Цуревича с просьбой о немедленной встрече стала для него сюрпризом. Звонарев исправно явился в назначенный час на привычное место у пруда, но сотрудник охранки в устной форме передал ему только то, что уже известная Степану особа настаивает на повторном свидании. И тогда он явился к великому князю.

– Дело в том, что мы ошибочно предположили, что с гибелью генерала Корниевича вопрос о предстоящем заговоре будет окончательно снят, – в руках князя появился батистовый платочек, которым он старательно протер лоб и шею, а затем уже пальцами пригладил светлые, почти золотистые бакенбарды. – Однако все вышло несколько иначе. Корниевич подстраховал себя и свою организацию. У заговорщиков в наличии имеется несколько чистых бланков за подписью и печатью генерала… Я не стану утомлять вас разговором о том, что это означает, господин Звонарев… Суть в том, что созданная Корниевичем организация продолжает существование, и ее члены все еще горят жаждой деятельности. В связи с этим мы хотим поручить вам новую работу.

Звонарев небрежно пожал плечами. Для него это могло означать только то, что отъезд из России откладывается на неопределенный срок.

– Появилась очередная жертва? – уточнил он.

– Появилась.

– Одна?

Вопрос, похоже, застал князя врасплох. Его грустные миндалевидные глаза подернулись дымкой, но он достаточно быстро согнал ее. Взгляд скользнул куда-то в сторону. Внешне князь старался выглядеть спокойным, но его давно уже выдавали и манипуляции с платком, и нервное разглаживание бакенбард. Ничто из вышеперечисленного не ускользнуло от внимания гостя. Звонарев легко подмечал характерные детали поведения собеседников.

– На данный момент одна, господин Звонарев, но я не могу знать наверняка, как будет развиваться ситуация, – словно через силу заговорил великий князь после непродолжительной паузы. – Возможно, мы ограничимся еще одной жертвой, а возможно… Возможно, нам придется обезвредить всю верхушку тайной организации.

– Ну, хорошо, – Звонарев кивнул. – В таком случае мы и не станем пока забегать вперед, а будем решать проблемы по мере их поступления. Я внимательнейшим образом слушаю все то, что вы намерены сообщить мне прямо сейчас.

Князь в очередной раз пригладил бакенбарды. Затем слегка изменил позу и бросил едва заметный взгляд на стену кабинета слева от гостя. Однако и этот факт не ускользнул от внимания Звонарева. Он почти не сомневался в том, что стена имеет потайную дверь, приводимую в движение каким-то хитрым механизмом, и с большой долей вероятности в эту самую минуту за дверью кто-то находится. Кто-то, кто слушает происходящий в кабинете князя разговор. Возможно, тот же Цуревич. А может быть, и кто-то еще. В любом случае, Звонарев решил до поры до времени не придавать значения этому обстоятельству.

– Губернский чиновник Антон Антонович Сербчук, – выдал, наконец, великий князь. – Известен ли вам такой человек?

Звонарев отрицательно покачал головой, хотя эта фамилия была у него на слуху. Генерал Корниевич упоминал ее несколько раз, да и сам Степан знал, что Сербчук принадлежит к тому самому антиправительственному кружку, однако личного знакомства с губернским чиновником Сербчуком Звонареву завести не довелось.

– Но вы хотя бы о нем слышали? – князь буквально прочел ход его мыслей. – Не так ли?

– Слышал, – не стал отрицать Звонарев.

– Вот он, собственно, и является вашим следующим – э-ээ – объектом… – Князь уже не пользовался платком, но убирать его не спешил и нервно комкал в кулаке. – Задача прежняя, господин Звонарев. Смерть господина Сербчука не должна вызывать подозрений. То есть это вновь должен быть либо несчастный случай, либо самоубийство…

– Боюсь, что уже само количество несчастных случаев может навести кое-кого на определенные мысли, – осторожно заметил Звонарев. – Тем более столь часто повторяющиеся несчастные случаи.

– Я это понимаю, – великий князь слегка повысил голос. – Но мы не можем ждать. Счет, возможно, идет на дни, и безопасность императора, равно как и остальных членов его семейства, – для нас первостепенное дело.

Князь определенно намекал на безопасность своей собственной персоны, но Звонарев удержался от каких-либо замечаний.

– Разумеется, – кивнул он. – Каким сроком я располагаю относительно господина Сербчука?

Князь судорожно промокнул лоб платком.

– Как я уже сказал, время играет не на нас, господин Звонарев. Однако… Я понимаю, что не могу торопить вас с исполнением, а потому будет разумнее, если вы сами обозначите срок, который вас устроит.

Степан мысленно прикинул что-то и уже через мгновение дал ответ:

– Дайте мне два дня.

– Хорошо.

Убийца уже начал было подниматься с кресла, попутно подхватывая с пола свой неизменный малиновый саквояж, но князь остановил гостя:

– Есть еще кое-что, господин Звонарев…

– Слушаю вас.

– Некоторое дополнение к вашей работе… Но, разумеется, после того, как вы выполните этот заказ. Это дополнение также будет щедро оплачено и…

– Что за дополнение? – Звонарев не любил ходить вокруг да около.

– Насколько нам известно, – на этот раз князь сделал особенное ударение на слове «нам», – по рекомендации покойного генерала Корниевича вы тоже уже являетесь членом кружка… Но всего лишь рядовым членом.

– Это так.

– А нам хотелось бы, чтобы вы в нем, так сказать, укоренились. Стали своим, господин Звонарев. На случай возможного развития событий…

– Я вас понял. Можете быть спокойны, – ответил Звонарев и, раскланявшись, покинул кабинет князя, легко придерживая малиновый саквояж правой рукой.

Не в его правилах было откладывать дело в долгий ящик, но для начала нужно было составить план действий…

От великого князя Степан прямым ходом отправился с визитом к князю Рушанскому. Его приняли. Не то чтобы он находился с Константином Макаровичем на короткой ноге, но два или три раза за последние пять месяцев ему доводилось бывать в доме князя вместе с Корниевичем. А последний раз они и подавно виделись с Рушанским два дня назад на похоронах Кирилла Александровича…

– Очень рад, Степан Германович, очень рад, – Рушанский славился природным дружелюбием и гостеприимством. – Меня редко кто посещает, особенно в последнее время. Положение в обществе – штука непостоянная. Ну да это я так, к слову. А вы по делу ко мне или так, мимоходом?

– По делу, Константин Макарович.

Звонарев опустился на предложенный ему стул. Выражение лица его было предельно серьезным. Рушанский тоже нахмурился, принимая сосредоточенный вид.

– Иного я и не ожидал, – признался он. – Итак?.. Что за дело привело вас ко мне?

– Все то же, Константин Макарович, все то же. Общее дело нашего кружка. Вернее, одно крайне важное, как мне кажется, обстоятельство. На похоронах Кирилла Александровича я, увы, не имел возможности перекинуться с вами и полусловом. А между тем разговор у меня к вам серьезный.

– Что же это?

– Накануне своей кончины генерал вручил мне кое-какие бумаги… Да, в общем-то, и не бумаги это вовсе, – Звонарев понизил голос до шепота и вроде как невольно покосился в сторону незапертой двери. – Это чистые листы за подписью генерала и с его печатью. Он велел мне сохранить их…

– Как? И вам тоже? – искренне удивился Рушанский.

– Да-с.

– А разве?.. – Взгляд князя неожиданно сделался испытующим и в некотором роде настороженным. – Разве вы входите в круг посвященных, Степан Германович?

– В некотором роде, – уклончиво ответил Звонарев. – Вам ведь наверняка известно, Константин Макарович, что нас с генералом связывает весьма давнее знакомство…

– Да, он упоминал об этом.

– Так вот, Кирилл Александрович мне многое объяснил. Далеко не все, конечно, скрывать не стану, но вы ведь понимаете… постоянная нехватка времени. Я должен был быть посвящен на ближайшем заседании кружка…

– В эту пятницу? – подобрался Рушанский.

– Именно.

– Однако… – Настороженность Константина Макаровича сменилась задумчивостью, – я ничего не знал об этом… Стало быть, в пятницу вы будете?

– Непременно буду. Только… – Звонарев вновь покосился на дверь. – Как же относительно бумаг, Константин Макарович? Я ведь не в полной мере, да и вообще…

Он замолчал, ожидая, что скажет собеседник, но Рушанский сидел в состоянии все той же напряженной задумчивости и не произносил ни слова. Наконец он решительно поднялся с дивана и прошел к огромному, в полстены, секретеру.

– Я снабжу вас запиской, Степан Германович, – пояснил он. Взяв перо и бумагу, князь живо подсел к столу и принялся быстро писать. – Отправляйтесь с этой запиской к Антону Антоновичу. Вы знакомы?

Звонарев ничем не выдал охватившего его внутреннего ликования. Все складывалось так, как он и рассчитывал.

– Я много слышал об этом человеке, – только и ответил он.

– Вот и прекрасно, – Рушанский продолжал писать. – Передайте ему эту записку от меня, и он вас примет. Может быть, не сегодня, но до пятницы обязательно. Ему и надлежит передать бумаги, оставленные вам на хранение покойным Кириллом Александровичем.

– Сделаю все, как вы говорите, – покорно отозвался Звонарев.

Рушанский закончил писать, поднялся из-за стола, сложил записку в четыре раза, предварительно помахав ею, чтобы чернила высохли, и протянул ее визитеру.

– Отправляйтесь сейчас же, – напутствовал он Звонарева. – Антон Антонович должен быть у себя. Адрес я указал на обороте.

Степан учтиво поклонился, спрятал записку в карман и, подхватив саквояж, направился к выходу.

Того, что история с бумагами, которых у него не было, выйдет наружу и вызовет определенные подозрения, он не боялся. На заседании кружка в будущую пятницу, где Звонарев действительно собирался присутствовать, исполняя вторую часть полученного от великого князя задания, он прямо и открыто заявит, что бумаги были переданы Сербчуку при их личной встрече. А подтвердить или опровергнуть его слова к этому моменту уже будет некому. Антон Антонович будет убит. Вернее, с ним произойдет несчастный случай. Недоразумение. Увы и ах!..

Уже сидя в пролетке и улыбаясь собственным потаенным мыслям, Звонарев развернул записку, составленную князем Рушанским, и бегло прочел ее.

В записке говорилось следующее:

«Дорогой Антон Антонович!

Убедительнейшим образом прошу вас принять и выслушать человека, обратившегося ко мне по протекции покойного Корниевича, Звонарева Степана Германовича, о котором вы, должно быть, уже слышали все от того же генерала. Уведомляю вас также о том, что на руках господина Звонарева имеется часть известных вам бумаг, оставленных Корниевичем на случай возможного осложнения ситуации. Господин Звонарев намерен передать вам их лично.

С глубочайшим уважением и безмерной симпатией к вам князь Р.».

Звонарев прочел записку еще дважды, а затем приказал извозчику доставить его на Гороховую, где и находилась нанятая Степаном квартира. Содержание записки Рушанского натолкнуло его на определенные мысли. План устранения губернского чиновника Антона Антоновича Сербчука стал принимать видимые очертания. Во всяком случае, Звонарев уже знал, как и от чего ему следует отталкиваться. Весьма кстати припомнился и недавний разговор с Кириллом Александровичем, состоявшийся менее месяца тому назад. Память никогда не изменяла Звонареву, вот и сейчас он вспомнил, как генерал обмолвился в том самом разговоре об одной из пассий Антона Антоновича, проживающей на Васюкова. Речь шла о том, чтобы провести очередную встречу как раз на квартире этой дамы. Кажется, ее звали Анна. Фамилии Корниевич не упоминал. Но это Звонареву было и не нужно. Равно как и адрес этой особы. Достаточно было самого наличия тайного пристрастия Антона Антоновича. Дело оставалось за малым – слегка изменить содержание записки, адресованной Рушанским Сербчуку. Именно этим Степан и намеревался заняться по прибытии к себе на Гороховую…

Умение подделывать почерк, имея непосредственно перед глазами образец руки писавшего, также относилось к числу уникальных способностей Звонарева. Эти способности он не раз применял на практике. В том числе и в России, когда столь удачно была проведена операция с самоубийством господина Доронина. Предсмертная записка Доронина была делом рук Звонарева.

Сегодня ему требовалось исполнить тот же самый трюк, но уже с несколько иной целью…

– Обожди меня здесь, – приказал Звонарев извозчику, выбираясь из пролетки.

– А долго ли ждать, барин?

– Жди столько, сколько потребуется. Заплачу, не обижу…

Ему понадобилось больше часу на то, чтобы исправить записку. Почерк у Рушанского оказался еще сложнее, чем у Доронина, но результатом Степан остался доволен. В измененном виде записка выглядела следующим образом:

«Дорогой Антон Антонович!

Убедительнейшим образом прошу вас принять и выслушать человека, обратившегося ко мне по протекции покойного Корниевича, Звонарева Степана Германовича, о котором вы, должно быть, уже слышали все от того же генерала. Уведомляю вас также о том, что на руках господина Звонарева имеется часть известных вам бумаг, оставленных Корниевичем на случай возможного осложнения ситуации. Господин Звонарев намерен передать вам их лично. Однако в интересах дела будет лучше, если вы примете господина Звонарева не у себя, а на квартире известной вам особы, проживающей на Васюкова. Я сообщил господину Звонареву нужный адрес, где он и будет ожидать вас в начале четвертого часа сегодняшней ночью для передачи вышеозначенных бумаг.

С глубочайшем уважением и безмерной симпатией к вам князь Р.».

Звонарев свернул записку и спустился с ней вниз. Извозчик ждал его на том же месте, где Степан и оставил коляску часом ранее. Он спал. Звонарев растолкал его и вручил бумагу.

– Отправляйся-ка на Каргановскую, милейший, вот по этому адресу, что указан на обороте, и передай записку господину Сербчуку, Антону Антоновичу. Не забудь сказать, что записку вручил тебе в руки сам князь Рушанский. Все запомнил?

– Запомнил, барин. Чего уж тут не запомнить?

Щедро расплатившись, Степан отпустил извозчика и снова поднялся к себе. Записка, вне всяких сомнений, попадет по назначению и не вызовет излишних подозрений. А значит, и на предлагаемую встречу к назначенному часу он должен явиться. А там уж Звонарев знал, что ему нужно делать. Задание, полученное от великого князя, будет выполнено уже сегодня. Что же касается странных совпадений во всей этой истории, то тут все тот же великий князь ясно дал понять наемному убийце, что это не его проблема. Стало быть, и беспокоиться не о чем…

Во втором часу ночи с неизменным малиновым саквояжем в руке и слегка прихрамывая на левую ногу, Звонарев покинул дом на Гороховой и пешком отправился на Васюкова. Прошелся вдоль улицы, сосчитал количество домов и лишь после этого свернул на Никитинскую. Отсюда Степану представлялся самый удачный обзор. С какой бы стороны ни появился Сербчук, он непременно увидит его. Он сверился с часами. Время в запасе еще было, а холодный северный ветер не позволял Звонареву торчать на открытом пространстве. К тому же одинокая фигура в третьем часу ночи могла привлечь нежелательное внимание со стороны пристава, плотную фигуру которого Степан также приметил неподалеку.

Он нырнул в ближайший трактир под названием «Кувалда» и разместился за самым дальним и самым, казалось бы, неприметным столиком. Заказал себе кружку пива. Вновь взглянул на часы.

– Может, желаете чего-нибудь откушать?

Звонарев поднял голову и увидел хозяина сего третьесортного заведения. Это несложно было определить по замызганному фартуку, надетому поверх просторной рубахи.

– Нет, благодарю вас. Я хотел только выпить.

На лице трактирщика отразилось неприкрытое разочарование, смешанное с чувством презрения. Звонарев заметил, что хозяин косится на его дорогие часы. Впрочем, он был не единственным, кого заинтересовала дорогая вещица. Степан вроде бы между делом опустил руку в карман и проверил боеготовность своего «браунинга». Стрельба и ненужная шумиха были сегодня ему ни к чему, но если дело дойдет до этого, что ж… ему придется постоять за себя.

– Ежели надумаете, барин, дайте мне знать.

С этими словами трактирщик оставил его в покое…

Через полчаса Звонарев заказал еще кружку. Однако, не выпив и половины, он поднялся из-за столика и шагнул к выходу. Пора! Сербчук мог появиться с минуты на минуту. Степан вышел на улицу. В очередной раз сверился с часами…

Антон Антонович появился в десять минут четвертого. Он, как и Звонарев, шел пешком, размахивая на ходу левой рукой. Степан огляделся, убедился в том, что плотная фигура пристава потонула во мраке, и двинулся навстречу жертве. Они сошлись точно на пересечении Васюкова и Никитинской.

– Антон Антонович? – по-деловому, как непременно и должен был говорить человек, явившийся на важную встречу, осведомился Степан.

– Вы – Звонарев? – немедленно последовал встречный вопрос.

Голос у Сербчука был низким, с властными жесткими нотками.

Губы убийцы тронула легкая улыбка, которую, впрочем, никак нельзя было заметить в плотной, как саван, темноте.

– Да, это я. Константин Макарович сказал мне…

– Оставьте! – раздраженно перебил его Сербчук. – Рушанский взял на себя слишком много, как мне кажется, ну да это уже все равно. Вы принесли бумаги, о которых он говорил?

– Принес, – Звонарев коротко кивнул на зажатый в руке саквояж. – Только давайте-ка отойдем немного в сторонку, Антон Антонович. Вот сюда.

Он уже заранее приглядел не освещенное фонарями место в двух метрах от перекрестка, где к Васюкова примыкал узкий переулок. Уходить незамеченным этим переулком после того, как все будет кончено, казалось Звонареву наиболее удачным.

– Что ж, вы правы, – все так же высокомерно согласился Сербчук. – Давайте отойдем.

Он направился за Степаном. В конце улицы появилась несущаяся полным ходом пролетка. Цокот копыт звонко разносился эхом в ночной тишине. Звонарев шагнул в темноту и раскрыл саквояж. Сербчук находился к нему лицом. Он терпеливо ждал. Пролетка приближалась все ближе и ближе.

– Один момент, – негромко бросил Звонарев.

Последующие события произошли настолько стремительно, что никто, кроме убийцы, так ничего и не успел сообразить. Ни Антон Антонович Сербчук, жить которому оставалось буквально считаные секунды, ни сидящий на козлах летящей пролетки возница… Звонарев вдруг перебросил раскрытый саквояж в левую руку, а правой с силой толкнул губернского чиновника в грудь. Не ожидавший нападения Сербчук отлетел назад, споткнулся о тротуар и вывалился прямехонько на мостовую. Звонарев быстро шагнул в тень проулка.

– Тпру! – возница натянул поводья. – Стой! Кому говорят!

Но бег лошади был слишком стремительным, чтобы можно было вот так с ходу остановить ее. С диким ржанием лошадь врезалась мощной грудью в голову ни с того ни с сего появившегося у нее на пути пешехода. Антон Антонович на мгновение взлетел вверх, подобно тряпичной кукле, затем жестко приземлился, и еще метра три его тело, безжизненно кувыркаясь, катилось по булыжной мостовой. Он даже не успел вскрикнуть.

– Ах ты черт! – испуганно выругался возница. – Да стой же, тебе говорят! Ах, черт!

Все было кончено. Звонареву не было необходимости приближаться к жертве, чтобы выяснить, жив он или мертв. Все было и без того очевидно. Защелкнув замок саквояжа, убийца снова переложил его в правую руку, развернулся и быстро пошел по темному узкому проулку, слегка приволакивая левую ногу. Ловко лавируя в тесных закоулочках, он вышел на параллельную с Васюкова улицу. В конце квартала стоял экипаж, но Степан предпочел не воспользоваться услугами этого извозчика, а спокойно двинулся по улице в противоположную сторону. Где-то за спиной раздался пронзительный свисток то ли пристава, виденного им ранее, то ли случившегося поблизости околоточного. Звонарев не обернулся. Пройдя до Соборной, он свернул вправо, затем еще через пару кварталов ушел на Шиляева, и только у закрытой на ночь скобяной лавки «Корф и Маникиль» взял коляску. Место гибели губернского чиновника Антона Антоновича Сербчука осталось далеко позади.

– На Полежаевскую, – на всякий случай распорядился Степан.

Там уже до Гороховой пешком было рукой подать. Убийца сдвинул котелок на затылок, промокнул лоб платком и блаженно откинулся на спинку сиденья. Очередное задание, полученное накануне от светлейшего, было выполнено. Звонарев испытывал самое настоящее удовлетворение от качественной работы. К тому же теперь у него имелся в запасе один день на заслуженный отдых.

Глава 5

Госпожа Белла Розенталь

На заседании кружка в пятницу вечером председательствовал сам князь Рушанский. Им же, собственно говоря, и была предоставлена для встречи нанятая через третье лицо квартира на Кузьминской. После гибели Сербчука, о которой кружку уже было известно, князь оставался единственным из организаторов заговора. Ситуация, откровенно говоря, была критической.

– Я считаю, мы не только не имеем права сейчас останавливаться на достигнутом, а напротив, должны действовать более решительно, – вещал Рушанский, поочередно вглядываясь в мрачные лица присутствующих. – Генерал говорил, что именно сейчас наиболее благоприятная обстановка для изменения структуры власти, ослабления централитета и, может быть, частичной смены кабинета. Я готов лично подписаться под этими словами. Зачем же в таком случае, спрашивается, тянуть время и выжидать еще чего-то? Я категорически против промедления.

Сидящий по правую руку от князя штабс-капитан Беспалов тактично откашлялся.

– Однако, ваша светлость… – осторожно начал он, подбирая наиболее подходящие для своей речи слова. – Мне кажется, что социал-демократическая партия, которая, как вы, вероятно, знаете…

Но Рушанский не дал ему возможности договорить:

– Оставьте, Валерьян Дементьевич! Оставьте вы эти разговоры о социал-демократических партиях! Ради бога! Я не одобрял связи Корниевича с этими людьми раньше и уж тем более не одобряю сейчас, – он даже как будто приосанился, чувствуя себя полноправным хозяином положения. – Нет никакой партии!

– Как нет? – нервно вскинулся Гурьянов.

– Нет! – повторил Рушанский, и его широкая ладонь со свистом разрезала воздух. – Люди, которые ныне представляют эту так называемую партию, не способны ни на что, кроме как заниматься пустым словоблудием и разбрасыванием дешевых прокламаций. Да-да, именно дешевых! А времена нечаевских пятерок, которые я, к слову сказать, также ни в коей мере не одобрял, давно уже канули в Лету. Это были жестокие методы, согласен. Но они хотя бы действовали. Они стремились что-то делать, что-то изменить, знаете ли. А сейчас… Сейчас ничего. И не говорите мне о мифической партии.

– Но волнения среди студентов… – вновь попытался вставить Гурьянов и даже приободрился, заметив, как в ответ на его слова последовали согласные кивки со стороны Беспалова и многих других собравшихся.

Однако Рушанский отмахнулся от молодого человека точно так же, как и в прошлый раз.

– «Волнения»! – презрительно скривился он. – Что значат эти ваши «волнения»? Я вам отвечу. Ровным счетом ничего. Пустяки, да и только. Будущее не за студентами, господа. И не за рабочими, хотя, как я слышал, ваши хваленые социал-демократы успешно распространяют прокламации и вносят таким образом смуту в заводских рядах. Нет, нет и еще раз нет! Будущее России только за нами! Мы, а не они своими никчемными волнениями способны вывести Россию из тупика. Из той грязи, в которой она погрязла. И я предлагаю действовать, господа! Действовать сейчас же, без промедления!

Казалось, Рушанский сам себя распалил этой пламенной тирадой. Над столом пролетел легкий шепоток.

– Что же вы предлагаете, Константин Макарович? – взяла слово Ольга Степановна Дроздова, прекратив помешивать ложечкой чай, чем она и занималась на протяжении последних нескольких минут, и даже решительно отодвинула от себя стакан. – Пустить в ход бумаги за подписью покойного генерала, которыми мы располагаем?

– Именно, Ольга Степановна, именно, – горячо заверил свою новую собеседницу Рушанский. – Хотя мы и потеряли большую их часть со смертью Антона Антоновича, но все же…

Сидящему в углу и до сих пор не проронившему ни единого слова Звонареву показалось, что князь при последних словах как-то странно покосился в его сторону. Более того, он заметил, что этот самый взгляд Рушанского перехватила женщина, сидящая рядом с Дроздовой. Белла Розенталь. Во всяком случае, все знали ее здесь именно под этим именем. Знал ее и Степан. Причем знакомство это состоялось не сегодня. Однажды Звонареву уже доводилось столкнуться с этой женщиной в приемной у Корниевича. В тот раз она приезжала с визитом тоже в обществе Ольги Степановны.

Не обратить внимания на госпожу Розенталь, откровенно говоря, не представлялось возможным. Как истинный ценитель женской красоты, Звонарев не мог не отметить удивительно милого и даже где-то по-детски наивного личика Беллы.

Большую часть сегодняшнего заседания Звонарев смотрел на нее, что, впрочем, ни в коей мере не мешало ему ловить каждое произносимое слово. Степан знал, что суть этих разговоров понадобится ему для отчета перед великим князем. И с большой долей вероятности можно было предположить также, что кто-то из ныне присутствующих здесь способен стать для него очередной мишенью…

– Мы обязаны воспользоваться подписью и печатью покойного генерала, пока его былой авторитет не похоронен вместе с ним, – решительно заключил Рушанский. – Тянуть, знаете ли, нельзя, господа. Поверьте моему слову.

– Я с вами согласна, Константин Макарович, – поддержала его Дроздова.

Белла Розенталь также подтвердила свое согласие легким, едва заметным кивком. Звонарев улыбнулся…

Далее начались пламенные дебаты, в которых стремились принять участие все. Степан тоже произнес несколько слов, но все же старался больше слушать. И при этом искоса наблюдал за госпожой Розенталь.

По истечении нескольких часов споров и взаимных обвинений даже Рушанский иссяк.

– Я продолжаю считать мое предложение единственно приемлемым в сложившейся ситуации, – устало и совершенно без прежнего запала бросил он, после чего уронил голову на грудь.

Заговорщики начали расходиться, так и не придя к общему знаменателю. Однако Звонарев подметил опытным глазом, что князю удалось заронить нужное зерно в отдельных умах. Не сегодня, так завтра его радикальное предложение будет поддержано единомышленниками.

Он подошел к Белле.

– Госпожа Розенталь? – Степан продемонстрировал девушке одну из самых обворожительных своих улыбок. – Кажется, я до сих пор не имел чести быть представленным вам.

Она удивила его своим ответом:

– Это все условности, господин Звонарев. Я знаю, кто вы. Много слышала о вас, и вообще…

– Не хотите прогуляться?

Он галантно предложил ей руку, и Белла после секундного колебания все же взяла его под локоть.

– У вас ко мне какой-то разговор?

– Можно сказать и так, – последовал уклончивый ответ.

В действительности ему совершенно не хотелось говорить с ней ни о возможностях предстоящего заговора, ни о результатах только что закончившегося заседания на Кузьминской. Едва ли не впервые в жизни Степан чувствовал себя не профессиональным убийцей, готовящимся к очередному исполнению задания, а просто человеком, бредущим по улице рука об руку с красивой женщиной.

– Вас рекомендовал сам Кирилл Александрович? – этим вроде бы невинным вопросом Белла безжалостно разрушала установившуюся идиллию вечера.

– Да.

– Это был великий человек! – с чувством произнесла она. – Жаль, что его уже нет с нами.

– Действительно, жаль, – согласился Звонарев.

Госпожа Розенталь помолчала какое-то время, а затем так же горячо продолжила:

– На генерала можно было положиться. Вне всяких сомнений. Я ему верила. Верила в его идеи.

– А другим, стало быть, не верите? – улыбка тронула губы Звонарева.

В этот момент они как раз остановились напротив входа в небольшой, но с виду довольно приличный трактирчик. Он предложил зайти, и женщина охотно согласилась. Большая часть столиков пустовала. Звонарев и Розенталь заняли тот, что поближе к окну, и мужчина заказал ужин на двоих. Белла зябко куталась в черный салоп и почему-то беспрестанно оглядывалась по сторонам. Она словно опасалась, что кто-нибудь из знакомых может увидеть ее здесь в обществе Звонарева.

– Ну, не то чтобы я не верю, – продолжила она прерванную на улице дискуссию. – А так, знаете ли… Константин Макарович – не лидер. И Ольга Степановна тоже. И остальные. Мысль Рушанского хороша… То есть не его, конечно, мысль, а опять же генерала Корниевича… И я с ним согласна. Но далеко не все пойдут за Рушанским. В конце концов все закончится тем, что кто-нибудь донесет. Непременно донесет. А дальше куда? За социал-демократами? Я принципиально против, господин Звонарев. Здесь я на все сто согласна с Константином Макаровичем. Кроме распространения прокламаций да переливания из пустого в порожнее они ничем больше не занимаются.

Степан не столько слушал, сколько следил за движением ее прекрасных губ. Он давно уже взял себе за правило ни с кем особо не сближаться и всегда оставлять свое сердце свободным, но это вовсе не означало, что он чурался женского общества. Как раз напротив… И Белла Розенталь относилась к той самой категории женщин, которые увлекали его…

Однако суть сказанного Звонарев уловил.

– А вы исключительно за идею? – не без доли иронии, впрочем, глубоко скрытой, поинтересовался он.

– Да, я за идею, – гордо ответила женщина, демонстрируя свой остро вскинутый подбородок. – Наше общество окончательно прогнило, и с этим непременно нужно что-то делать. А что? В корне менять систему, конечно. Государственное устройство…

Им принесли заказные блюда, и Белле на некоторое время пришлось прервать свои пылкие речи. Звонарев разлил вино по фужерам.

– За вас! – поднял он тост. – За идейных женщин, готовых бороться с прогнившим обществом.

– Вы надо мной издеваетесь? Да?

– Ну что вы? Нисколько. За вас, Беллочка, и за вашу неземную красоту, способную сотворить гораздо большее чудо, нежели переустройство государственной системы!

– А теперь вы беззастенчиво льстите, – улыбнулась она, и было понятно, что комплимент все же пришелся женщине по вкусу.

– И снова нет.

Они выпили. В трактире заметно прибавилось публики. Звонарев успевал отслеживать пристальным взглядом каждого из входящих. Не то чтобы он опасался чего-то, а, скорее, в нем на бессознательном уровне срабатывала чисто профессиональная привычка.

– Белла – это ваше настоящее имя? – поинтересовался он несколько минут спустя.

– Нет, – она ловко подцепила лист салата и отправила его в рот. – Я предпочитаю пользоваться псевдонимом.

– Мне так и подумалось.

– Это удобнее. На случай, если все же кому-то вздумается написать донос. Генерал знал мое настоящее имя. И Ольга Степановна знает тоже. А остальные… Для них сгодится и Белла Розенталь. Мне показалось это красивым. Вы не находите?

– Очень красиво. И все же… я хотел бы быть в числе тех, кому вы можете открыть свое настоящее имя.

Белла игриво улыбнулась. По всему было заметно, что она пытается кокетничать с мужчиной, но делает это крайне неумело. Звонарев пришел к выводу, что у этой женщины, кем бы она ни была в действительности, по-настоящему еще не было ни одного серьезного романа. Что ж, это поправимо…

– Это возможно, но только в том случае, если мы сведем с вами более короткое знакомство. И если я смогу вам доверять.

– Я непременно постараюсь, чтобы это случилось. И как можно скорее.

Белла продолжила трапезу и вновь взгромоздилась при этом на своего излюбленного «конька». Долго и убедительно говорила о том, каким в ее представлениях должно быть новое общество, как этого добиться, какие трудности должны поджидать их на этом тернистом пути. Звонарев, как и прежде, избрал для себя роль благодарного слушателя.

– Рано или поздно Россия все равно встанет с колен, – говорила госпожа Розенталь, переходя от основных блюд к десерту. – Поймите, господин Звонарев, этого не может не случиться. Старые порядки изжили себя, а новые… Мы должны подтолкнуть. Подтолкнуть историю, так сказать. Никакого иного пути не существует, и мне хотелось бы знать, что и я своими действиями способствовала ускорению этого процесса.

Звонарев решительно подался вперед. Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Беллы.

– Вы – замечательная женщина! – искренне произнес он. – Просто удивительная. И я, простите, не могу не выразить своего восхищения.

Она на мгновение смутилась, уронила салфетку, хотела было нагнуться, поднять ее, но в последний момент передумала. Щеки госпожи Розенталь залились пунцовой краской. Однако Степан не торопился ничего добавлять к уже сказанному.

Они расплатились по счету и вышли из трактира.

– Вас проводить? – предложил Звонарев.

– Нет-нет, не стоит. Возьмите мне только экипаж.

Ей не хотелось, чтобы он знал ее адрес, и Степан это понял. Настаивать не стал. Остановил пролетку, помог Белле подняться, а затем приподнял котелок над головой в знак прощания. Она протянула ему руку для легкого пожатия.

– Спасибо вам за ужин и за все, – пропела госпожа Розенталь. – Надеюсь, еще увидимся.

– Непременно. Я буду ждать этого. До свидания.

– До свидания, Степан Германович.

Она уехала. Некоторое время Звонарева одолевали сомнения, не последовать ли за ней, выяснить ее адрес, узнать, кто она на самом деле, но все же он отказался от этого плана. Пока он здесь, в России, и пока выполняет задание великого князя, ему, вероятно, еще не раз доведется встретиться с этой женщиной. Так куда торопиться?..

По приезде на Гороховую Степан обнаружил записку. «Завтра в девять часов будьте у известной вам особы. Дело, не терпящее отлагательств». Он узнал руку Цуревича. И сразу понял, о какой особе идет речь. Великий князь вновь пожелал личной встречи.

Звонарев выехал заблаговременно и без четверти девять уже входил в знакомые апартаменты, где состоялись их предыдущие встречи.

– Вы были вчера на заседании кружка, как мне известно, – без всяких приветственных речей выложил великий князь, останавливаясь на фоне окна и закладывая руки за спину.

Он стоял так, что Звонарев не мог видеть его лица. Впрочем, с некоторых пор ему это было и не нужно. Он лишь лениво пожал плечами. Осведомленность заказчика нисколько не удивила Степана. Он и прежде догадывался о том, что у князя есть свои осведомители внутри организации, которую госпожа Розенталь и ее единомышленники считали тайной. И это был кто-то из тех, кто так же, как и Звонарев, был сегодня на заседании.

– Был.

Князь не двинулся с места. Его статная фигура в серебристом свете луны казалась еще более подтянутой и величественной.

– Поведайте в общих чертах, о чем там говорилось.

Звонарев сдержал уже готовую скользнуть по губам кривую усмешку. Выходило, что осведомителей внутри организации ни у великого князя, ни у охранки не было. Скорее, где-то на подступах к ней. Иначе он не стал бы расспрашивать его о заседании. Но тем не менее Степан выложил все, что услышал на Кузьминской. Князь долго молчал, затем отошел от окна, сместился влево, но сел не в кресло напротив гостя, как обычно, а разместился за столом. В руках князя появился портсигар, который Звонареву уже доводилось видеть однажды. Князь закурил.

– Итак, ситуация обостряется, господин Звонарев. Не правда ли?

– Об этом судить вам, а не мне, – уклончиво парировал Степан. – Я лишь рассказал о том, что слышал.

– Ну, да. Разумеется, – теперь лицо князя скрылось за окутавшими его клубами сигарного дыма. – Я ценю вашу сдержанность не меньше, чем качество выполняемой вами работы, господин Звонарев. Однако же вы не могли не обратить внимания на то, что ныне покойный губернский чиновник Сербчук являлся не единственным обладателем бумаг за подписью генерала Корниевича. Точно такие же бумаги находятся и у других заговорщиков…

– Да, я обратил на это внимание.

– И наибольшую активность проявляет Рушанский, – князь слегка стукнул кулаком по столу. – Одна лидирующая фигура сменяется другой.

– Далеко не все члены кружка видят в князе Рушанском лидера, – позволил себе высказаться Звонарев, припоминая недавний разговор с Беллой. – Разумеется, у него есть сторонники, но пойдут за ним немногие.

– Вы в этом уверены, господин Звонарев? – даже за дымовой завесой было видно, как жестко блеснули миндалевидные глаза великого князя.

Степан снова пожал плечами и поправил едва не съехавший с колен саквояж.

– Так говорят.

– «Говорят» еще не значит «сделают», господин Звонарев, – с нотками пренебрежения в голосе бросил князь. – Вам ли этого не знать. У таких людей, как Рушанский и ему подобные, разговоры нередко расходятся с делом. Мы не имеем права рисковать!

Звонареву уже было понятно, к чему клонит собеседник. Впрочем, ему это стало понятно уже тогда, когда он прочел записку, доставленную на Гороховую. Великий князь наметил очередную жертву из числа заговорщиков. И, судя по тому, как складывалась текущая беседа, жертвой этой предстояло стать не кому-нибудь, а князю Рушанскому. Так оно и оказалось в действительности.

– Вам надлежит избавиться от Рушанского, – безапелляционно и все так же жестко возвестил великий князь после непродолжительной паузы.

Огарок его сигары ткнулся в пепельницу и был немедленно самым безжалостным образом смят ногтем большого пальца.

– И вновь несчастный случай? – уточнил Звонарев, заранее готовый предугадать ответ собеседника.

– Именно. Меня не волнует, что кто-то о чем-то может догадаться. Напротив, пусть знают. Несчастный случай неизменно настигает любого, кто встает во главе организации. Наглядный пример, господин Звонарев. Таким образом, в скором времени кружок их распадется изнутри.

В словах князя было зерно истины, и Звонарев не мог не признать этого. Однако имелось и кое-что еще, чего великий князь в расчет не брал. Личность самого Степана Германовича Звонарева. Вояж по России затягивался для наемного убийцы, число приговоренных росло, и все это вместе создавало для палача определенный риск. Рано или поздно где-то может произойти накладка. Чем скорее Звонарев покинет страну, тем лучше для него… Но в то же время отказываться от заказа было не в его правилах. И он задал традиционный вопрос:

– Каким я располагаю сроком?

– И вновь, господин Звонарев, я отвечу вам в прежней манере. Давайте ни сейчас, ни впредь, если таковое случится, не будем связывать себя определенными сроками. – Князь сделал попытку дотянуться до платка в боковом кармане, но так и не завершил начатого движения. – Нам нужно скорее, а вы… как сможете, господин Звонарев. То есть на ваше личное усмотрение. Вознаграждение за проделанную работу, как обычно, получите через господина Цуревича. Я полагаю, у вас нет каких-либо претензий по этому вопросу?

– Ни малейших.

– Вот и славно. И кстати, – великий князь подержал значительную паузу, в течение которой и он сам, и его гость продолжали пристально смотреть в глаза друг другу. – Продолжайте поддерживать отношения с членами кружка, господин Звонарев. Мы по-прежнему не имеем возможности предугадать, как будут развиваться события в дальнейшем.

– Можете не сомневаться. Мы ведь уже, помнится, уговорились, что это часть моей работы.

– Верно. И раз уж мы затронули этот вопрос, князь Рушанский не говорил о том, где и когда планируется следующий организованный сбор?

– Не говорил, – Звонарев покачал головой. – Вчера все расстались в крайнем волнении, ни о чем толком не договорившись, а потому, я думаю, о дне и месте следующей встречи каждый будет уведомлен отдельно. И, может быть, даже не каждый…

Последней фразой Звонарев явственно давал понять собеседнику, что внутри организации, некогда сформированной генералом Корниевичем, уже намечается некоторый раскол, а значит, не было никакой гарантии, что в следующий раз ему удастся так же легко проникнуть в круг посвященных, как и вчерашним вечером. Но князь пропустил этот намек мимо ушей. Или сделал вид, что пропустил.

– Тогда, – князь демонстративно развел руками, – на этом все, господин Звонарев. Не смею вас более задерживать. Если возникнут какие-либо сложности или непредвиденные обстоятельства в нашем общем деле, держите меня в курсе…

– Непременно.

Очередная задача была Степану предельно ясна… По большому счету, он даже знал, как и когда осуществит выполнение заказа. Трудностей с устранением князя Рушанского должно было возникнуть еще меньше, чем в предыдущих случаях. Однако делать что-либо сегодня Звонарев уже не намеревался. До завтрашнего дня жертва никуда не денется.

По пути на Гороховую, под равномерный стук колес о булыжную мостовую, мысли Степана вернулись к Белле Розенталь. Что если не сегодня, так завтра великий князь наметит ее очередной жертвой? Нет, разумеется, Звонарев выполнил бы и эту работу, но ему совершенно не хотелось, чтобы дело дошло до этого. Женщина определенно нравилась ему. И такого не случалось уже давно. С тех самых памятных пор, как… Но Звонареву не хотелось вспоминать об этом. Лицо его вдруг сделалось жестким и непроницаемым. Усилием воли он отогнал от себя неприятные воспоминания, к которым однажды поклялся самому себе никогда более не возвращаться.

А спустя пару секунд все под тот же равномерный перестук колес Степан задремал. Его охватил сон человека, не знающего, что такое муки совести. Так было всегда.

Глава 6

Последствия зимних купаний

Он заехал с визитом к Дроздовым без всякого определенного повода. Словно что-то подтолкнуло Степана изнутри. Ехать к Рушанскому, по его мнению, было еще рано, и он вполне мог провести это время дома, а не разъезжать с визитами по городу. И, тем не менее, поехал.

– Проходите. Ольга Степановна в гостиной, – слуга принял из рук Звонарева пальто и котелок, а затем жестом указал, в каком направлении ему необходимо проследовать.

Гостиной в доме Дроздовых была огромная светлая зала с большими окнами.

Женщины пили чай за резным кривоногим столиком возле окна. Именно женщины! Предчувствия не обманули Степана. ОНА тоже была здесь. Сердце гостя болезненно сжалось, что уже само по себе было нетипичным для него. Он продемонстрировал широкую добродушную улыбку. Госпожа Розенталь ответила тем же. Без сомнений, она была рада его видеть. Точно так же, как и хозяйка дома.

– Степан Германович! Дорогой! – Ольга Степановна не встала, но, изменив позу, грациозно протянула Звонареву руку для поцелуя. – Какой приятный сюрприз! Желаете чаю?

– Не откажусь.

Ему предложили стул, и Звонарев сел таким образом, чтобы держать в поле зрения обеих женщин. Госпожа Розенталь смущенно потупила взор. Ольга Степановна, впрочем, этого не заметила.

– Вы ведь по поводу вчерашнего? Верно? – обратилась она к Звонареву.

– Именно так. Всю ночь, знаете ли, не сомкнул глаз. Думал… А утром решил: поеду. Хотел было сначала пожаловать с визитом к Константину Макаровичу, но потом передумал. Уж лучше к вам.

– Да-да. А мы вот как раз с Беллой говорили о том же. Как вы находите предложение Рушанского, Степан Германович?

Звонарев сделал вид, что некоторое время раздумывает, взвешивает слова, а затем сдержанно произнес:

– Откровенно говоря, оно кажется мне толковым. К тому же я уверен, что и покойный Кирилл Александрович одобрил бы подобные действия. В конце концов, это была его идея.

– Определенно его, – ввернула Розенталь.

– Но… – Звонарев выдержал небольшую паузу, – удастся ли осуществить задуманное без участия генерала? Вот в чем вопрос, Ольга Степановна. Вам, вероятно, известно, что у меня также находилась на хранении часть бумаг, упомянутых Рушанским.

– Да, я знаю, – Дроздова сделала глоток чаю. – И вы, к сожалению, так несвоевременно успели передать их Антону Антоновичу.

– Именно…

– Однако нам вполне хватит и оставшихся. Кирилл Александрович продумал все самым детальнейшим образом. Но вы правильно заметили, уважаемый Степан Германович. Справимся ли мы без генерала? Белла вот, например, утверждает, что нет. Князь Рушанский не годится на роль лидера. И, по большом счету, я вынуждена согласиться с ее мнением.

– А остальные? – осторожно заметил Звонарев.

Ему подали чай, он бросил в чашку два кусочка сахара, размешал и сделал маленький глоточек. Разговаривая вроде бы непосредственно с Дроздовой, он искоса поглядывал на Беллу. Сегодня она казалась ему еще более привлекательной, чем накануне.

– А что «остальные»? – переспросила Ольга Степановна. – Вы хотите спросить, видят ли они в Рушанском лидера?

– Нет, я хотел сказать вовсе не это, – Звонарев покачал головой и, держа в одной руке чашку, а в другой блюдце, вольготно откинулся на спинку стула. – Способен ли кто-то другой взять на себя бремя лидерства? Кто-то, кроме Константина Макаровича?

Ольга Степановна надолго задумалась. Возможно, она опасалась сказать лишнего человеку, которого недостаточно хорошо знала, а может быть, взвешивала подходящие кандидатуры.

– Это маловероятно, Степан Германович. В определенной степени мы могли бы положиться на профессора Шевелькова или на Беллу, но им еще недостает опыта. Про себя я не говорю. Лидер из меня – никудышный. Ну, а все остальные… Гурьянов, Беспалов, Керн и так далее. Повторяю: маловероятно.

– Может быть, вы, Степан Германович? – неожиданно, но не без доли воодушевления, предложила вдруг госпожа Розенталь.

Звонарев все с той же улыбкой повернулся в ее сторону:

– Боюсь, я вынужден ответить вам теми же словами, что и Ольга Степановна. Лидер из меня никудышный…

Они втроем просидели в гостиной до половины двенадцатого, обсуждая возможные последствия предложенного Рушанским плана действий, после чего Звонарев начал собираться. Розенталь тоже сказала, что ей пора ехать. У Степана возникли стойкие подозрения, что женщина хочет уйти с ним. Вчерашний вечер приносил свои плоды.

Дроздова проводила гостей до выхода.

– Я не хотела говорить при Ольге Степановне… – Белла сама, без всякого предложения со стороны мужчины, взяла Звонарева под локоть, – посчитала излишним вносить дополнительную смуту. – Одним словом, я хочу сказать, что есть еще кое-что настораживающее, господин Звонарев.

– Что же?

Невзирая на морозную погоду, они двинулись пешком по тротуару. У Степана возникло намерение пригласить сегодня Беллу к себе, и он почему-то был уверен, что не получит отказа. К тому же госпожа Розенталь могла стать для него превосходным дополнительным алиби в намеченном на сегодня предприятии.

– Все эти несчастные случаи, произошедшие с членами нашей организации… О, нет! Я не хочу сказать, что кто-то намеренно обезглавливает верхушку кружка, хотя подобные слухи среди наших уже ходят…

Звонарев насторожился:

– Что вас беспокоит, Белла?

– Полиция. Несчастные случаи определенно должны были привлечь внимание со стороны полиции. Внимание к нашей организации, Степан Германович. И что самое неприятное, у меня есть подозрения, что департамент полиции обратился за помощью к одному питерскому частному сыщику. А он способен доставить нам немалые проблемы.

– Что это за сыщик?

– Это господин Головацкий.

Лицо госпожи Розенталь было мрачным, когда она произносила фамилию сыщика. Звонарев заметил это, и его раскосые глаза невольно сузились в прищуре. О Головацком он слышал впервые, но если Белла отзывалась о нем как о хорошем сыщике, способном доставить проблемы гораздо большие, нежели хваленый департамент полиции, стоило навести некоторые справки об этом человеке. Не в правилах Звонарева было отмахиваться от потенциальных неприятностей.

– Он уже каким-то образом вышел на нашу организацию? – как можно небрежнее бросил Степан.

– Я не знаю, – честно ответила женщина. – Говорю вам, Степан Германович, это не более чем мои подозрения, потому я и поделилась ими только с вами.

– Вы правильно поступили, Белла. Нам во всем следует проявлять осторожность.

С этими словами он легко пожал ее руку. Фраза вышла двусмысленной, как того и хотел Звонарев. Белла поняла ее и неожиданно для самой себя ответила на пожатие мужчины. Ничего более Звонареву и не требовалось.

– Хотите зайти ко мне? – открыто спросил он. – Здесь недалеко, и мы могли бы поговорить без посторонних глаз.

Она не ответила, но молчание Беллы было красноречивее любых слов. Звонарев чуть склонил голову и поцеловал ее руку в перчатке. Они свернули на Гороховую, зашли в нужный подъезд и поднялись в квартиру Степана. Уже в темной прихожей он привлек ее к себе, и их губы слились в страстном поцелуе. Белла буквально задохнулась от нахлынувших чувств. Ее руки заскользили по плечам мужчины, она крепко обняла его. Он помог расстегнуть ей салоп. Волосы Беллы почему-то пахли дыней. Звонарев поцеловал ее еще раз.

– Я…

– Не говорите ничего, – предостерег женщину Степан. – Пусть наши чувства говорят за нас.

– О!

Верхняя одежда ненужной грудой осталась лежать в прихожей, Звонарев, подхватив Беллу на руки, бережно отнес ее в комнату. Она прикрыла глаза. Степан опустил ее на кровать. Его мощное атлетическое тело накрыло хрупкую фигурку женщины. Губы в очередной раз нашли друг друга, и в течение целой вечности составляли единое целое. А потом время остановилось и вовсе…

– Мне необходимо отлучиться, – Звонарев сел на кровати, нагнулся, поднял с пола рубаху и набросил ее на плечи. – Ненадолго, душа моя. Дела… Я уже договорился. Обождешь меня здесь?

– Ну, я не знаю… – Белла бросила взгляд в сторону больших напольных часов с совиной головой.

Ее обнаженное тело, которое Степан оценил как самое совершенное из всех, которые ему доводилось видеть прежде, просвечивало сквозь легкую простыню. Звонарев справился с накатившим на него желанием, но сердце его забилось в ускоренном ритме.

– Я вернусь через час. Самое позднее – через полтора, – заверил он. – И мне было бы приятно…

– Хорошо. Я дождусь тебя.

Как только Звонарев переступил порог своей квартиры, его лицо мгновенно изменилось. Из счастливого и улыбчивого оно как-то само собой превратилось в жесткую и предельно сосредоточенную маску. Карманные часы Степана показывали начало третьего часа. По его расчетам, Рушанский должен был находиться там, где ему и должно было быть в это время.

Звонарев взял экипаж и доехал до Столыпинской. Дальше прошелся пешком. На окраине Петербурга взял немного левее и углубился в небольшой пролесок. Через пару-тройку метров стал виден княжеский дом, стоящий на возвышенности, а вскоре взору Степана предстало и замерзшее озеро со стоящими на его открытом пространстве санями. Звонарев остановился. Он видел, как Рушанский в одном нижнем белье по пояс высунулся из проруби и, опираясь локтями о твердую кромку льда, налил себе из бутылки добрую порцию водки. С удовольствием выпил, подставляя лицо холодным лучам зимнего солнца. Степан невольно поежился. Пристрастие князя к купаниям в ледяной воде не поддавалось его пониманию. Он поднял воротник пальто.

Рушанский был не один. Старик слуга находился тут же, при нем, но, в отличие от барина, лезть в прорубь не собирался. Он сидел в санях, укутавшись в старенький, но теплый тулуп. Князь со слугой переговаривались о чем-то, но разобрать их слова с такого дальнего расстояния было невозможно.

Трижды окунувшись в воду по самый подбородок, Рушанский снова высунулся по пояс и налил себе еще водки. Осушил стакан залпом, поморщился и снова обратился к слуге. Старик широко развел руки в стороны. Этот жест вызвал у князя негодование. Он повысил голос, и до Звонарева долетели несвязные обрывки слов.

– …неси… спешай… братец…

Впрочем, Степан уже догадался, о чем идет речь. Этого момента он и дожидался, стоя в кустарнике на некотором удалении от озера. Время было выбрано наемным убийцей точно. Он прежде уже два раза наблюдал за подобными купаниями Константина Макаровича.

Слуга неохотно спрыгнул с саней, поправил едва не свалившуюся в снег верхнюю одежду князя, а затем твердым, но неспешным шагом направился вверх к хозяйскому дому. Полы большого, не по размеру тулупа оставляли за собой едва заметные борозды…

Звонарев дождался, пока старик скроется из виду, а затем решительно вышел из-за деревьев. Он направился прямиком к проруби. Рушанский заметил приближение Степана.

– Господин Звонарев? – не без удивления воскликнул он, когда его и незваного гостя разделяло всего метров пять. – Вот уж не ожидал. Вы никак ко мне с визитом?

– Совершенно верно, Константин Макарович. Заехал, а вас нет. Ну, думаю, не иначе как на озере его светлость. Купаются.

– Но… – выпитое сказалось на общем состоянии Рушанского, но не настолько, чтобы он полностью утратил чувство реальности, – вы ведь идете не со стороны дома, господин Звонарев. А совсем с другой стороны.

– Мне захотелось пройтись.

Звонарев вплотную приблизился к проруби. Князь находился в воде, высунувшись всего лишь по грудь. Его волосы слегка подернулись инеем. Степан коротко оглянулся на дом. Терять драгоценное время было слишком рискованно. Старик, несмотря на всю свою нерасторопность, мог вернуться в любую минуту. Звонарев опустился на корточки.

– Прогуляться? – переспросил Рушанский.

Ответа не последовало. Звонарев резко подался вперед, опустил тяжелую ладонь на макушку князя и надавил. Рушанский с головой ушел под воду, однако секунд через десять каким-то чудом ему удалось вывернуться, он пулей выскочил на поверхность, отбросил руку убийцы и сделал глубокий вдох, собираясь крикнуть, но Звонарев был готов к подобному повороту событий. Его реакция оказалась молниеносной. Рука в перчатке с силой врезалась Рушанскому в зубы. Готовый было сорваться с губ крик оборвался. За первым ударом последовал второй, не менее сокрушительный. Кулак Звонарева угодил жертве в ухо, и из ушной раковины потянулась тонкая струйка крови. Глаза Рушанского закатились. Считаные доли секунды он еще отчаянно скреб пальцами по кромке льда, но затем обмяк и потерял сознание. Звонарев вновь надавил князю на макушку и с головой макнул его в воду. Сопротивления не было. Поглядывая в сторону дома на холме, убийца продержал так свою жертву пару минут, затем резко надавил еще раз и толчком отправил тело влево под лед.

Старика все еще не было видно.

Звонарев снял пальто и замел им следы рядом с прорубью. Точно так же он замел свои следы, тянувшиеся от проруби до пролеска. Лишь скрывшись за деревьями, Степан накинул пальто и только тогда увидел спускавшегося с холма слугу Рушанского. Старик шел не торопясь, не подозревая, какое несчастье случилось с его барином. Звонарев не стал дожидаться того момента, когда обнаружится исчезновение его светлости. Прежним путем он вернулся на окраину и нанял первый подвернувшийся экипаж. Спустя время возница доставил его на Гороховую.

Белла ждала его возвращения у окна. Она уже была одета и причесана, но покидать квартиру не торопилась. Степан обнял ее и получил в ответ пламенный поцелуй.

– Как и обещался, полтора часа. Я всегда держу данное слово. Особенно если речь идет о таких хорошеньких женщинах, как ты.

И снова хладнокровный убийца уступил в нем место чуткому и внимательному кавалеру. Минувший инцидент у проруби Звонарев уже благополучно выкинул из головы. В данный момент для него существовала только Белла. Она, и никто больше.

– Останемся здесь или хочешь куда-нибудь поехать? – спросил он.

– Пока я хотела бы остаться здесь.

И сцена, имевшая место чуть более двух часов назад, повторилась снова. Полные страсти поцелуи, чувственные признания, ласки… Мир существовал только для них двоих. Удачно выполненная работа удвоила энергию Звонарева. На этот раз он вел себя с женщиной более дерзко и уверенно. Белла стонала и извивалась под ним, как кошка. Никогда прежде ей не приходилось испытывать такого наслаждения… Наконец они смогли оторваться друг от друга и некоторое время, утомленные, молча лежали рядом, слушая завывание разыгравшейся за окном метели.

– Я хочу кататься, – заявила она.

– Кататься? – Звонарев чуть приподнялся на локте. – Прости, я не совсем понимаю, что именно ты имеешь в виду.

– Я хочу кататься по городу. В санях. Вместе с тобой.

– В такую погоду?

– Именно в такую погоду!

– Ну, хорошо. Будь по-твоему.

Сегодня он готов был ради нее на все. Любой ее каприз непременно был бы исполнен. Степан и сам хотел бы сегодня быть другим, не таким, как всегда. Совсем скоро он покинет Россию навсегда и вряд ли когда-нибудь еще встретит эту женщину…

Они спустились вниз, взяли сани, и Звонарев отдал распоряжение кучеру просто катать их по городу. Из одного конца в другой. Заснеженный Петербург буквально сиял в своем очаровании. Белла жмурилась от ветра, и ажурные снежинки застревали у нее в ресницах. Она смеялась. Степан тоже улыбался, отвечая настроению своей спутницы…

Лишь с наступлением темноты он повез ее к дому. На этот раз госпожа Розенталь была не против того, чтобы кавалер проводил ее. Однако из саней они вышли за два квартала до нужной улицы, потому что Белла изъявила желание пройтись пешком. Она взяла своего провожатого под руку.

– Знаешь, а я ведь сегодня не шутила, – призналась она после непродолжительного молчания. – Там, у Ольги Степановны. Я всерьез считаю, что ты мог бы возглавить наше общее дело.

Тень набежала на лицо Звонарева. Своими словами Белла невольно вернула его к суровой действительности. К действительности, о которой за последние несколько часов он умудрился забыть.

– Это не самый лучший вариант.

– Почему же?

– Ну, хотя бы потому, что я недостаточно посвящен в суть дела. Моя личная преданность покойному генералу Корниевичу привела меня в вашу организацию, но, насколько мне было известно, Кирилл Александрович намеревался вводить меня в суть дела постепенно. Он не торопился откровенничать. Кое-что открыл, а кое-что предпочел на время оставить за завесой тайны. Чуть позже, благодаря Рушанскому и Сербчуку, я кое-что понял. И все же я не владею ситуацией в полной мере…

– Я тебе помогу, – живо откликнулась Белла и еще теснее прижалась к Звонареву.

– Не знаю, дорогая, не знаю, – Степану был неприятен этот разговор, и он постарался по возможности сменить тему. – Давай для начала будем исходить из того, что Рушанский сумеет справиться и без чьей-либо помощи, а там… Все может быть.

Она не стала настаивать.

– Хорошо. Вернемся к этому разговору после очередного заседания.

– А когда очередное заседание?

– Этого я пока не знаю…

Они почти дошли до дома, где проживала госпожа Розенталь, когда из темноты им навстречу неожиданно двинулась тень. Звонарев моментально заслонил женщину собой и потянулся рукой в карман пальто за «браунингом». Но стрелять ему не пришлось. Неизвестный мужчина остановился, пристально оглядел обоих и негромко осведомился:

– Белла Розенталь?

– Да, это я.

– У меня есть для вас устное послание. Можно даже сказать, два послания.

– Говорите.

Белла мгновенно сделалась серьезной. Она отпустила руку Степана, однако он сам не спешил никуда уходить. Незнакомый мужчина по-прежнему не вызывал доверия у Звонарева.

– Пару часов назад царская охранка арестовала Гурьянова. Он в настоящий момент дает показания. Гурьянову было известно о том, что князь Рушанский назначил очередной сбор на завтрашний вечер, так что теперь он не состоится. Мне поручено предупредить всех, кого смогу… Я полагаю, будет лучше, если на некоторое время вы, госпожа Розенталь, и вы, – незнакомец бросил короткий взгляд на Звонарева, – покинете Петербург. Многие именно так и собираются сделать. Уезжайте, мой вам совет, господа. В любой город, в любую губернию. До тех пор, пока здесь все не уляжется.

– Какие показания дал Гурьянов? – вмешался в монолог мужчины Звонарев.

– Этого я не знаю. Никто не знает. Знаю, что дает, и только.

Степан повернул голову и даже в темноте смог заметить, каким мертвенно-бледным сделалось лицо Беллы. Он подхватил девушку под руку. Она дрожала.

– А второе?.. – язык едва слушался госпожу Розенталь. – Каково второе послание, о котором вы упомянули в самом начале?

– Второе еще ужаснее, – голос незнакомца понизился до свистящего шепота. – Судя по всему, погиб князь Рушанский.

– Погиб? А почему «судя по всему»? Я не понимаю… Ничего не понимаю.

– Тело Константина Макаровича еще не нашли. Он утонул в проруби во время купания.

– Очередной несчастный случай? – ахнула женщина.

– Боюсь, что именно так, – незнакомец помедлил немного, растерянно оглянулся по сторонам, а затем выпалил едва ли не скороговоркой: – В любом случае, я вас предупредил, господа, а уж далее… Вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится. Честь имею.

С этими словами мужчина растворился во мраке так же неожиданно, как и появился до этого. Белла продолжала в изнеможении опираться на руку Звонарева.

– Ты слышал? – выдавила она. – Ты это слышал, Степан?

– Да. Не волнуйся, дорогая, – он нежно обнял ее за плечи. – Отправляйся домой, приляг, а я постараюсь более обстоятельно выяснить, что же все-таки случилось с Гурьяновым… Ну, и с Рушанским, разумеется. Иди, душа моя, иди. Или хочешь, чтобы я зашел вместе с тобой?

– Нет, – Белла растерянно покачала головой. – Я сама. А ты постарайся выяснить…

– Непременно.

– И попробуй тоже предупредить кого-нибудь из наших. Кого сможешь… Боже! Что с моей головой? У меня, видимо, жар.

– Тебе нужно прилечь, – настоятельно посоветовал Звонарев.

– Да-да. Я лягу. Обязательно лягу. Сейчас же.

Она сумела взять себя в руки и дошла до подъезда собственного дома. Степан, наблюдавший за ней со стороны, дождался, пока женщина скроется в доме, и только после этого поспешил к себе. Разумеется, ничего выяснять и уж тем более никого предупреждать он не собирался. Лично для него арест Гурьянова вряд ли мог иметь какие-то негативные последствия, а потому и не слишком его взволновал.

Дома, на Гороховой, его поджидала записка от Цуревича. Однако текст записки показался Звонареву странным.

«Позвоните по номеру (номер прилагался тут же). Это очень срочно. Воспользуйтесь телефоном в кондитерской на углу Мучного и Садовой».

Прежде чем вновь выйти из дома, Звонарев внимательно изучил номер телефона. Вряд ли он мог принадлежать светлейшему князю или кому-либо из членов императорской семьи. Скорее всего, это номер самого Цуревича. Но почему он просит позвонить, а не назначает Степану встречу? К чему вдруг такая конспирация? Кто-то из них под подозрением? А если так, то кто – он или сотрудник охранки?

На всякий случай Звонарев решил несколько изменить внешность, налепив на лицо рыжие усы и бороду. Он надел другое пальто и только после этого явился в указанную кондитерскую на углу Мучного и Садовой. Ни за ним самим, ни за угловым зданием слежки вроде бы не наблюдалось. Помедлив секунду, Степан вошел внутрь.

– Тысяча извинений, любезный, – обратился он к хозяину, растягивая слова, – могу ли я воспользоваться вашим телефоном?

– Только за плату.

– Ну, разумеется.

Звонарев заплатил, и хозяин кондитерской проводил его в служебное помещение.

Дождавшись, когда кондитер оставит его одного, он снял трубку и по памяти набрал нужный номер. Ответил Цуревич. Объяснение сотрудника охранки оказалось до банальности простым и не подразумевало под собой ни тени конспирации.

– Известная вам особа не имеет сейчас возможности провести с вами личную встречу. Равно как и я. Много неотложных дел, знаете ли, накопилось. Деньги за последнюю работу, столь блестяще исполненную вами сегодня днем, я передам вам через надежного человека завтра утром. Надеюсь, вы не будете возражать?

– Нет, – спокойно ответил Звонарев, он, как и его собеседник, предпочел не обращаться по имени. – Я вполне могу подождать и до завтра. А что, собственно говоря, случилось? Зачем вы просили связаться с вами, да еще упомянули о срочности звонка?

– У нас для вас имеется новый заказ. И очень хотелось бы, чтобы вы выполнили его как можно быстрее.

– Кто на этот раз?

В глубине души Звонарев надеялся, что сегодняшний заказ будет последним. Его пребывание в России и так слишком затянулось. И вот теперь очередной заказ.

Цуревич помедлил с ответом.

– Профессор Шевельков. Вы с ним знакомы?

– Немного. – Степан оглянулся на дверь, за которой находился хозяин кондитерской, и понизил голос. – Как всегда, несчастный случай?

– Не обязательно, – на удивление небрежно бросил сотрудник охранки. – Вовсе не обязательно. На этот раз можете действовать так, как вам будет угодно. Никаких особых пожеланий на этот счет мы не имеем.

Звонарев был несколько удивлен. Что это означает? Почему вдруг такая спешка и неограниченная свобода действий? На ум приходило только одно. Очередной заказ каким-то образом должен быть связан с сегодняшним арестом Гурьянова. Похоже, планы Цуревича и стоящей за его спиной монолитной фигуры светлейшего князя рассыпались, подобно карточному домику. Моментально припомнился и утренний разговор с Беллой о личности неизвестного Звонареву господина Головацкого. Уж не хваленый ли частный сыщик умудрился поднять такую волну в рядах его заказчиков? Что же он за птица такая? Степан дал себе слово выяснить это как можно скорее. Опасный противник – все равно что спрятавшаяся под колодой гремучая змея.

– Вы меня слышали? – донесся до Степана голос сотрудника охранки.

– Да… Да, разумеется. Я вас прекрасно слышал. И поставленная вами задача мне в полной мере ясна. Можете передать известной нам особе, что причин для беспокойств нет. Я сделаю все в лучшем виде.

– Отрадно слышать, – Цуревич сухо откашлялся. – Мы очень рассчитываем на вас. Кстати, когда закончите ваше дело, дайте мне знать. Нам, возможно, потребуется личная встреча. На том же месте, где и всегда.

Звонарев аккуратно повесил трубку на аппарат, вернулся в зал кондитерской и, поблагодарив хозяина, вышел на улицу…

Поиски профессора Шевелькова и подготовительные действия для решения поставленной задачи не должны занять много времени. Степан был знаком с профессором, ему был известен его адрес, привычки, а сам он не раз бывал в доме у Шевельковых. Однако тут имелась и некоторая сложность. В свете последних событий Назар Илларионович мог затаиться, проявить чрезмерную осторожность, сменить место жительства, наконец. Звонарев посчитал необходимым подстраховаться. Следовало многое прояснить. И он знал, кто ему в этом поможет. Белла! А почему бы и нет?..

Однако встретиться с Беллой сегодня еще раз вряд ли получится. После недолгих размышлений Звонарев решил посвятить вечер решению другого вопроса. Взяв экипаж, он приказал доставить его к церкви Святой Анны. По дороге избавился от усов и бороды, аккуратно уложив их в малиновый саквояж.

Глава 7

Лучший сыщик Петербурга

Владимир Маронский, долгое время проживший в Париже, вернулся в Россию семь лет назад. Устроить личную жизнь во Франции у Владимира Всеволодовича не получилось, хотя к этому и было приложено много усилий как с его стороны, так и со стороны его хороших друзей. Пребывание в Париже оставило только неприятный осадок в душе Маронского. Однако пришедшее из России известие о безвременной кончине Маронского-старшего заставило его забыть обо всем. Владимир поспешил вернуться в родные пенаты, чтобы вступить в законное наследство. А отец, у которого не было иных отпрысков, оставил ему немало…

Это было, пожалуй, все, что знал о Владимире Всеволодовиче Звонарев. Хотя ничего более ему знать и не следовало. Ну, за исключением того, во что Маронский сам посчитал нужным посвятить Степана Германовича восемь лет назад, когда наемный убийца выполнял для него заказ в Париже. Теперь Звонарев намеревался обратиться к бывшему своему клиенту за содействием. А вернее, за некоторой интересующей его информацией.

Маронский принял его не слишком дружелюбно.

– А! Мсье Гаспар Д’Арвен! Вот уж, признаться, не думал, что нам с вами когда-либо придется встретиться снова. Давно ли в России?

Маронский грузно плюхнулся в глубокое кресло, сцепил руки на животе и небрежным кивком головы предложил гостю занять место напротив. Звонарев сел. За истекшие восемь лет Владимир Всеволодович сильно изменился. Он прибавил немало фунтов, в лице его появилась некоторая одутловатость, свойственная людям, ведущим исключительно праздный образ жизни, а густая шевелюра подернулась сединой. Но что самое главное, из его голубых глаз исчез тот живой огонек, который Звонареву приходилось наблюдать прежде.

– Около полугода, – Степан аккуратно поставил саквояж на пол.

– Очередная работа?

– В некотором роде.

– А ко мне что же? По делу?.. – Маронский вытянул было ноги, но неожиданно посетившая его мысль заставила хозяина моментально подобраться. – Надеюсь, вы ко мне не по долгу службы, мсье Д’Арвен? Я – не очередная ваша жертва?

– Нет, Владимир Всеволодович, – успокоил собеседника Звонарев. – Если бы это было так, я не явился бы к вам столь бесцеремонно.

– Право, не знаю, – Маронским все еще владели сомнения. – Наше с вами сотрудничество приучило меня к мысли, что вы большой оригинал, мсье Д’Арвен. Впрочем, оставим это… Хотелось бы знать, чем вызван ваш сегодняшний визит?

– Мне нужна кое-какая информация, Владимир Всеволодович, – Звонарев не видел смысла ходить вокруг да около. – Вы совершенно правильно заметили, я действительно нахожусь в России по делам…

– Хотите, чтобы я стал вашим соучастником? – испугался Маронский.

– Ни в коей мере. Вы же знаете, что я не пользуюсь услугами помощников. Привык, знаете ли, справляться в одиночку. – Звонарев выдержал небольшую паузу. – Меня интересует личность одного частного сыщика, который, возможно, идет сейчас по моему следу.

– И что же вы хотите от меня? Я по-прежнему не могу понять…

– Вы в России уже семь лет, Владимир Всеволодович, – проявил осведомленность убийца. – И я рискнул предположить, что сыщик этот может быть вам небезызвестен. Хотелось бы узнать, что он за человек.

Лицо Маронского сделалось еще более мрачным. Он поскреб указательным пальцем подбородок.

– И о ком же, осмелюсь спросить, идет речь?

– О господине Головацком, – не замедлил с ответом Звонарев.

– О Матвее Евграфовиче?

– Так я не ошибся, – губы гостя тронула едва заметная улыбка. – Вы его знаете?

– Хм… Скажем так, я немало слышал об этом человеке. Почитываю, знаете ли, прессу. И в том числе криминальную хронику… В недавнем прошлом Матвей Евграфович преподавал в академии права. Затем вышел в отставку и на досуге развлекает себя тем, что распутывает разные сложные дела. Для него это как хобби, мсье Д’Арвен. Но действует он вполне успешно, и департамент полиции частенько обращается к нему за содействием. Дайте-ка, припомню… – Маронский наморщил лоб. – Несколько месяцев назад в Петербурге случилось вопиющее убийство. Вы должны были слышать об этом деле. Купца первой гильдии Семена Бесшапошникова вытащили из воды на Обводном канале…

– Я, в отличие от вас, Владимир Всеволодович, газет не читаю, – спокойно ответил Звонарев. – Времени не хватает.

– Все в трудах, да? – не удержался от укола Маронский.

Но Звонарев остался невозмутим, как и прежде. К подобным «уколам» в свой адрес ему было не привыкать.

– Именно так. И что же там случилось с купцом первой гильдии?

Маронский пожал плечами:

– По всему выходило, что вроде бы ограбление. Шел ночью навеселе, имел при себе немалую сумму денег… А в итоге оказался зарезан. Четыре удара ножом в спину. Представьте себе! А затем труп сбросили в Обводный канал…

– И? – поторопил собеседника Звонарев, заметив, что Владимир Всеволодович не торопится с продолжением рассказа.

– Ну, я не знаю, какие уж там сомнения в первоначальной версии возникли у полиции, только они, как это уже случалось и раньше, обратились за содействием к Головацкому. А Матвей Евграфович и отыскал им убийцу в два дня. Все газеты шумели об этом. Громкое вышло дельце, – Маронский неторопливо раскрыл табакерку, захватил из нее щепотку табака и затолкал его в огромную правую ноздрю. Затем тот же самый прием был проделан и с левой ноздрей. Лицо Владимира Всеволодовича исказилось в ужасной гримасе, после чего он шумно и с удовольствием чихнул. Повел носом. – Убийцей оказалась жена купца Бесшапошникова. В газетах говорилось о том, что супружница кончила своего благоверного на почве ревности. В ту ночь он аккурат и возвращался из дома терпимости, что возле Кокушкина моста. А ограбление имитировала для видимости… Четыре удара ножом! Представьте, какой силищей должна была обладать эта женщина.

– И как же Головацкий на нее вышел?

– Об этом ничего не написано. Тайна следствия, сами понимаете… И как я уже говорил, это не единственное дело, распутанное господином Головацким. Он в этом большой мастер… – Маронский захлопнул табакерку и, не глядя, сунул ее в боковой карман своего просторного, богато расшитого халата. – Но в любом случае, мсье Д’Арвен, резюме мое будет выглядеть следующим образом. Если, как вы предполагаете, Матвей Евграфович идет по вашему следу, у вас в перспективе могут быть нешуточные проблемы. Головацкого газетчики сравнивают с бульдогом. Вцепится – так не отпустит. Хватка у него действительно бульдожья. Хотя… – Владимир Всеволодович замялся, живо уловив перемену в настроении гостя. Оценка противника явно не понравилась Звонареву. – Насколько я помню, вы ведь тоже не лыком шиты. Так что кто знает, мсье Д’Арвен, кто знает? Не ровен час вы и станете тем самым крепким орешком, о который Матвей Евграфович зубы пообломает.

– И тем не менее вы советуете остерегаться его? – уточнил Звонарев. – Я вас правильно понял?

– Советую, советую, – Владимир Всеволодович демонстративно зевнул и даже не удосужился при этом прикрыть рот ладонью. – Осторожность в вашей работе никогда не будет лишней. Интересуетесь чем-то еще?

Последним своим вопросом Маронский недвусмысленно давал понять, что он был бы крайне признателен незваному гостю, если бы на этом его визит и завершился. Однако Звонарев не торопился покидать кресло.

– А как можно было бы взглянуть на этого уникального сыщика? – спросил он.

– Боюсь, тут я вам не помощник, – без промедления откликнулся Владимир Всеволодович. – Насколько мне известно, из газет опять же таки, Матвей Евграфович ведет чуть ли не затворнический образ жизни. Мало куда выходит, редко кого принимает. А адреса его домашнего я, разумеется, не знаю… Впрочем, вам и не стоило бы искать с ним встречи. К чему это вам? Заканчивайте свою работу, мсье Д’Арвен, и уезжайте. А Головацкий если и вытянет нужную ниточку, вам-то что? Вас здесь уже не будет. Или за заказчика своего опасаетесь?

Звонарев не ответил. По большому счету, Маронский был прав, ведь Звонарев и сам не мог бы объяснить, чем, собственно, так зацепил его этот Головацкий.

Попрощавшись с хозяином, Степан вернулся к себе на Гороховую…

Ночью ему снился Головацкий. Сон был неприятным и сводился к тому, что Матвей Евграфович (во сне он представлялся Звонареву высоким атлетическим мужчиной с военной выправкой) в самый ответственный момент хватал убийцу за руку. Звонарев пытался сопротивляться, но все попытки оказывались тщетными. Головацкий тащил его, смешно дрыгающего ногами в воздухе, к полицейскому участку, а Степан, несмотря на всю свою хваленую физическую подготовку, ничего не мог с этим поделать…

Проснулся Звонарев с первыми рассветными лучами. Единственным его желанием было немедленно увидеть Беллу. Он собрался и в начале девятого часа поехал к дому госпожи Розенталь. От вчерашней непогоды не осталось и следа. Солнечные лучи отражались от ровного, как скатерть, снежного покрова.

Звонарев нашел нужный дом и отправил туда с запиской подвернувшегося парнишку. Заходить внутрь сам он не стал – ведь Белла ничего не говорила о своем семейном положении, – а предпочел обождать ее в сквере напротив. Госпожа Розенталь появилась через час после отправленной записки.

– Прости, раньше никак не получилось, – виновато призналась она, хотя Степану и в голову не пришло предъявлять женщине какие-либо претензии. – Я старалась как могла…

– Все в порядке, дорогая. Мне просто необходимо было увидеть тебя. После вчерашнего инцидента… Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, я немного успокоилась. А как ты? Узнал что-нибудь?

Они двинулись через сквер, держась за руки, подобно влюбленным гимназистам. Давно уже Звонарев не чувствовал себя так уютно и умиротворенно.

– Увы, ничего, – неохотно ответил он и повторил услышанную накануне от Маронского фразу: – Тайна следствия. Но то, что Гурьянов арестован и дает показания, – свершившийся факт. С этим необходимо смириться.

– Это ужасно! – Белла закатила глаза.

– Я понимаю.

– А ты смог предупредить кого-нибудь из наших?

– Честно говоря, не многих. Большинство из них и так уже знали о случившемся. Единственный, о ком я действительно забыл, так это профессор Шевельков. Хотя… Ему тоже должно быть известно. Ты ничего о нем не слышала? Он не уезжал?

– Насколько мне известно, нет.

– Хорошо, – Звонарев согласно качнул головой. – Я заеду к нему сегодня вечером. В любом случае, кому-то из нас теперь все равно придется взвалить на себя бремя лидерства. Ты вчера словно в воду глядела. Но Белла…

– Да?

Она чуть приподняла голову и встретилась глазами со Звонаревым. Свет заиграл на ее выбившейся из-под шапочки пряди волос.

– Я хочу, чтобы ты осталась в стороне от всего этого, – даже не сказал, а, судя по жестким интонациям, потребовал Степан.

Белла сморгнула и ничего не ответила. Волнение мужчины, связанное с ее персоной, было вполне понятным и очевидным. Он же в свою очередь выяснил все, что его интересовало на данный момент. Шевельков, судя по всему, за последние несколько часов с Беллой не встречался, следовательно, на этот счет Звонарев мог чувствовать себя относительно спокойно…

Они вышли из сквера через центральные ворота и взяли пролетку. Белла не спросила, куда и зачем они направляются. Все было ясно и без лишних слов. Как и вчера, Звонарев вез женщину к себе на Гороховую. Чувства, которые испытывала Белла, были написаны у нее на лице. Он любила. Может быть, любила впервые в жизни…

– Я никогда, никогда не была так счастлива, Степан, – шептали ее губы, когда они вновь оказались в полумраке комнаты, куда солнечные лучи едва пробивались сквозь тяжелые плюшевые портьеры. – У меня такое ощущение, что до встречи с тобой моя жизнь была лишена смысла. Я пыталась найти этот смысл, участвуя в антиправительственном движении, в попытках что-то изменить…

– Молчи. Не нужно ничего говорить.

Звонарев закрыл ей рот поцелуем. Платье упало к ногам Беллы, она переступила через него, не отрываясь губами от губ мужчины, и он властно заключил женщину в объятия…

– Мне нужно ехать, – сказала она, когда большие напольные часы пробили четыре. – Дома будут обеспокоены… Я не могу…

– Ну, разумеется, – он откатился в сторону и посмотрел на нее. – Я все понимаю. Не нужно ничего объяснять. Если необходимо, иди. Я возьму тебе экипаж.

– Не обижайся, Степан. Увидимся завтра?

– Непременно.

Мысленно Звонарев уже был не здесь, не рядом с ней в одной постели. Он уже прорабатывал предстоящую операцию по устранению профессора Шевелькова. Лицо Степана закаменело и стало сосредоточенным.

Они оделись, и Звонарев, как и обещал, спустился вниз вместе с Беллой, нанял ей экипаж и некоторое время задумчиво смотрел вслед. Белла помахала ему рукой, и он машинально ответил ей. Степану хотелось верить, что они еще увидятся. Завтра или, может быть, на днях. А сейчас надо сделать свое дело.

Он вернулся в квартиру. Сел на смятую постель, поставил рядом саквояж и внимательнейшим образом исследовал его содержимое. Звонарев еще не знал, каким образом избавится от Шевелькова. Единственное, что он знал, так это то, что исполнить намеченную работу придется непосредственно дома у жертвы. Вряд ли в свете последних обстоятельств удастся выманить профессора на улицу. А стало быть, и действовать придется предельно осторожно и осмотрительно. Огнестрельное оружие тут уж точно не годилось. Звонарев решил даже не брать его с собой…

Без четверти семь он поехал к профессору с визитом. На пороге его встретил сам хозяин дома. Он словно поджидал его, стоя рядом с дверью.

– Степан Германович! Ну, слава богу! – профессор тепло обнял Звонарева. – Слава богу, что хоть с вами все в порядке. А то у меня уже начали закрадываться подозрения, будто я один из наших и остался. Кого арестовали, а кто стал жертвой несчастного случая… Вы уже слышали про князя Рушанского?

– Слышал, – Звонарев снял пальто, но передавать его на руки одному из подоспевших слуг не стал, а лишь небрежно перебросил через руку. Котелок также остался на голове Степана. – Ужасная трагедия. Хотя, на мой взгляд, ни к чему иному это пристрастие купаться в проруби привести не могло.

– Так вы полагаете, это и впрямь был несчастный случай? – удивился Шевельков.

– В случае с князем Рушанским – абсолютно.

– А в случае с остальными?

– А вот здесь есть над чем задуматься, милейший Назар Илларионович.

– В самом деле?

– Да. Поэтому я и приехал.

По лицу Шевелькова было видно, что он не совсем понял, что же именно пытался донести до него гость своей последней фразой, но все равно настороженно нахмурился. За те два дня, что Звонарев не видел этого человека, Назар Илларионович серьезно сдал. Он весь как-то осунулся, был бледен больше обычного, а глаза блестели нездоровым огнем. И трудно было предугадать, что подействовало на него больше – безвременная кончина Рушанского или окончательный развал кружка, что, вероятно, было для Шевелькова полнейшим крахом. В его возрасте начинать строить все заново было, мягко говоря, поздновато.

– Не желаете отужинать, Степан Германович?

– Нет, спасибо, – отказался Звонарев. – Я не голоден.

– В таком случае предлагаю сразу подняться ко мне в кабинет.

На этот раз гость согласно кивнул.

Однако чтобы подняться по лестнице на второй этаж, мужчинам пришлось пройти через гостиную, где в настоящий момент расположились жена и младшая дочь профессора. Звонарев поприветствовал их небрежным поклоном. Его приход к Шевелькову для многих не остался незамеченным. Что ж… На этот случай у Степана имелся запасной вариант. Потому он и держал до сих пор при себе котелок и пальто. Саквояж надежно покоился в правой руке.

Назар Илларионович собственноручно отпер дверь кабинета и пропустил гостя вперед. Звонарев вошел. Ему уже приходилось бывать здесь прежде, а потому он отлично знал, что боковая дверь справа ведет прямиком в спальню профессора, а большие окна, лишь наполовину прикрытые ставнями, выходят в сад. Эти, казалось бы, несущественные детали должны были сыграть для убийцы немаловажную роль.

Шевельков прошел к столу, чуть отодвинул кресло и удобно устроился в нем. Гость занял место на стуле.

– Итак, я вас слушаю, – плечи Назара Илларионовича поникли еще больше. – Что вы собирались мне сказать, Степан Германович? Что-то по поводу произошедших за последние пару недель несчастных случаев? Я вас правильно понял?

– Именно, профессор, – подтвердил Звонарев. – Правда, не всех несчастных случаев, а лишь некоторых из них.

– Каких же?

– Это касается гибели генерала Корниевича и последовавшей вскоре за ней трагической гибели чиновника Сербчука… – Звонарев помолчал, но, заметив, что собеседник не собирается ничего более спрашивать, вынужден был незамедлительно продолжить… – Многие из наших подозревают, что в обоих случаях имела место насильственная смерть. Кириллу Александровичу была намеренно подсунута большая доза кокаина, а Антона Антоновича попросту толкнули под лошадь…

– Но кто? – не выдержал Шевельков.

– Как раз это нам и предстоит выяснить. Общими усилиями, Назар Илларионович. Нас осталось не так уж много – тех, кто способен спасти наше общее дело, – вы, я, Ольга Степановна, Беспалов, госпожа Розенталь… При желании я смогу, наверное, насчитать еще три-четыре фамилии, но не более того. Однако речь не об этом, – перебил сам себя Звонарев, вроде бы в крайней степени волнения. – Мы подозреваем, что Корниевич и Сербчук были убиты с целью предотвратить готовящийся заговор.

– Об этом я и сам мог бы догадаться, – недовольно буркнул Шевельков и машинальным движением зачем-то придвинул к себе чернильницу.

– Вероятно, могли бы, – не стал спорить Звонарев. – Но вряд ли даже вам пришло бы в голову, что в наших рядах завелся предатель, доносчик.

– Как? – Назар Илларионович даже вскочил, но тут же поспешно опустился на место. – Вы так считаете?

– Я в этом уверен, – решительно отрезал Степан. – Судите сами, уважаемый Назар Илларионович. Сначала все эти смерти, затем арест Гурьянова.

– Вы правы, правы… Да, я почти согласен, что вы правы. Но кто же? Кто этот доносчик?

– Любой из нас.

– Любой?

– Исключая вас, конечно, Назар Илларионович, иначе я бы не посмел явиться к вам с этим разговором. И, разумеется, я знаю, что доносчик не я. В противном случае этого разговора также не было бы. Вы согласны?

– Согласен, – затравленно молвил профессор. – Но это же выходит… Что и Ольга Степановна, и Белла…

Звонарев кивнул:

– Любой. Повторяю вам, любой. Поэтому крайне важно, чтобы мы с вами пока держали суть этого разговора в тайне. К тому же я почти наверняка могу предположить, что следующая жертва – я, – с воодушевлением, словно гордясь этим, продолжил Степан. – Я чувствую, что за мной охотятся.

В глазах Назара Илларионовича мелькнул неподдельный испуг. Он оглянулся на полуприкрытые ставнями окна кабинета и втянул голову в плечи.

– За вами следили, Степан Германович? – заикаясь, спросил он.

– Следили. Но мне удалось уйти. Не беспокойтесь, никто не видел, что я пришел к вам. И лучше будет, если никто не увидит, как я ухожу.

Звонарев заговорщицки подмигнул профессору, после чего решительно поднялся со стула, бросил на стоящий у стенки диван пальто, сверху положил котелок и поставил на пол саквояж. Шевельков с удивлением и настороженностью следил за странными действиями гостя.

– Простите, не понял…

– Вы должны помочь мне укрыться, Назар Илларионович, – Степан прошел к столу и оперся на него обеими руками. – Позвольте хотя бы эту ночь провести в вашем доме. А завтра к вечеру я что-нибудь придумаю. У меня остались бумаги Корниевича. Они спрятаны в надежном месте. Я уверен, Назар Илларионович, что мы сумеем уцелеть. К тому же у меня есть план, как выявить доносчика… Однако сегодняшняя ночь…

– Да-да, я понял вас, – профессор поспешно встал. – Разумеется, вы можете остаться. Тем более если это необходимо для дела…

– Благодарю вас.

– Этот кабинет вас устроит?

– Вполне, – Звонарев отошел, наконец, от стола и тяжело присел на диван рядом с собственным пальто. – Только никто не должен знать, что я здесь, Назар Илларионович. Никто. Во всяком случае, до тех пор, пока мы с вами не разберемся.

– Можете положиться на меня.

Шевельков все еще был напуган. Звонарев посчитал нужным усилить впечатление:

– Я также не вижу необходимости подвергать опасности вашу семью, Назар Илларионович. Скажите всем домочадцам и слугам тоже, что я уехал. Никто, кроме вас, не будет знать, что я нахожусь в доме. Так будет надежнее.

– Полностью с вами согласен. Располагайтесь, Степан Германович. Располагайтесь, как вам будет угодно. А я… все устрою в лучшем виде. Ради нашего дела…

Профессор уже засеменил к выходу из кабинета, в последний момент Звонарев окликнул его:

– Сердечно благодарю вас, Назар Илларионович. С такими людьми, как вы, мы непременно победим.

Нехитрая похвала пришлась Шевелькову по душе. Когда профессор вышел, Звонарев криво ухмыльнулся.

Глава 8

Незапланированная записка

Эту ночь Звонарев провел без сна. Он беспокойно ворочался на жестком неудобном диване в кабинете Шевелькова, а если на какое-то время ему и удавалось забыться, то время это было совсем недолгим. Однако приходилось мириться с неудобствами. Исполнение приговора требовалось отложить до утра.

Вечером он слышал, как профессор и его супруга отправились в спальню и легли спать. Свет в смежном помещении, проникавший сквозь щелку двери, горел недолго. Точно так же он слышал, как в восьмом часу утра Назар Илларионович с женой спальню покинули. Шевельков не зашел к нему. Еще с вечера они уговорились о том, что до полудня покидать гостеприимную обитель Звонарев не должен, поскольку нужно было замести следы, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Назар Илларионович продолжал свято верить, что таковые действительно существуют.

В начале первого пробил тот самый час, к которому Звонарев так старательно готовился. На лестнице послышались шаги и, судя по их характеру, принадлежать они должны были именно профессору. Степан осторожно достал из саквояжа тонкую капроновую леску. По опыту он знал, что данный инструмент, особенно в умелых руках, не оставляет следов на шее жертвы. Вскинув зажатую обеими руками леску над головой, убийца сместился к двери и встал рядом с косяком таким образом, чтобы вошедший Шевельков не сразу сумел его заметить. Свет из окна бил Звонареву в лицо, и он слегка прищурил левый глаз. Шаги приблизились к двери. Назар Илларионович на мгновение остановился по ту сторону. Помедлил. Затем ключ скользнул в замочную скважину и легко провернулся вокруг собственной оси. Звонарев задержал дыхание.

Дверь медленно и осторожно приоткрылась. Профессор шагнул в кабинет и растерянно огляделся.

– Степан Германович! – шепотом позвал он и сделал еще один шаг.

Этот шаг был для Назара Илларионовича последним. Леска просвистела у его головы с реденькими седыми волосами и намертво обхватила шею. Шевельков схватился обеими руками за горло, в тщетной попытке освободиться от удавки. При этом ногой он попытался лягнуть стоящего за спиной убийцу, но не попал. Звонарев с непроницаемым выражением лица продолжал неумолимо стягивать орудие убийства вокруг шеи жертвы все туже и туже. Назар Илларионович захрипел. Вены на шее вздулись и посинели. Его сопротивление с каждой минутой ослабевало. Наконец оно и вовсе прекратилось. Тело профессора обмякло и грузно осело на пол, едва Звонарев сдернул с горла леску и отступил к двери. Несколько секунд он молча взирал на дело рук своих и прислушивался к звукам в доме. Похоже, никто больше не собирался подниматься на второй этаж. Степан осторожно прикрыл дверь, присел на корточки и, разогнув пальцы убитого, забрал у него связку ключей. Оставлять тело здесь, в кабинете, Звонарев не хотел.

Почти минута ушла у убийцы на то, чтобы отыскать ключ от двери в спальню. Он отпер ее, подхватил тело Шевелькова под мышки, легко перетащил его в спальню и опустил рядом с кроватью. Снова прислушался. Тихо. Тем же путем он вернулся в кабинет, вновь запер дверь, а затем замкнул и ту, что вела из кабинета хозяина в общий коридор. Взяв саквояж и одевшись, он прошел к окну. Сад за домом профессора Шевелькова выглядел пустынным. До земли было не более двух метров. И убийца не беспокоился, что во время прыжка может покалечить себе ноги. Однако, прежде чем совершить этот прыжок, Звонареву требовалось сделать еще кое-что. Ловко соорудив на рыболовной леске хитроумную скользящую петлю, он набросил ее на шпингалет. Затем пропустил леску в щель между фрамугой. Конец ее намотал на руку. Подтянувшись, Степан ступил на подоконник, сместился влево и оказался на узеньком карнизе с противоположной стороны окна. Фрамуга захлопнулась. Убийца осторожно потянул за леску, шпингалет развернулся и упал в предназначенный для него паз. Звонарев дернул леску сильнее. Скользящая петля, распавшись, слетела со шпингалета и свободно проскользнула в щель. Звонарев усмехнулся. Подобный трюк он исполнял не раз, и при этом никогда не было сбоя.

Он спрыгнул и, чтобы не оставлять явственных следов, при приземлении, едва соприкоснувшись с поверхностью земли, тут же перекатился через голову и лишь после этого встал. Подобрал брошенный саквояж, убрал в него леску и защелкнул замок.

С чувством удовлетворения от удачно проделанной работы Звонарев, слегка подволакивая левую ногу, направился через сад в сторону Гатчинского переулка. Его уход из дома профессора Шевелькова остался никем не замеченным.

На углу Степан зашел в бакалейную лавку и попросил воспользоваться местным телефоном. Хозяин лавки даже не взял с него денег за звонок. Он набрал номер Цуревича.

– Я закончил, – коротко проинформировал убийца невидимого собеседника, едва тот откликнулся. – Готов с вами встретиться в любое удобное время и в любом месте.

– Будьте через четверть часа на нашем месте, – сухо отозвался сотрудник охранки и тут же разъединился.

Звонарев повесил трубку, вышел из бакалейной лавки и немедленно остановил извозчика. Вихрастый парень в рыжем тулупе и без головного убора лихо доставил его к парку минут за десять. Однако Цуревич уже был здесь. Он стоял у скамейки справа от пруда и вытряхивал из сапога набившийся снег. Звонарев бесшумно приблизился и встал за спиной у сотрудника охранки. Но Цуревич каким-то внутренним чутьем почувствовал присутствие постороннего. Он резко обернулся через плечо и встретился глазами с убийцей.

– Добрый день, господин Звонарев.

Балансируя на одной ноге, Цуревич натянул сапог и тут же опустился на скамейку. Предложил Звонареву место рядом. Степан сел.

– Зачем вы хотели меня видеть?

– Для начала возьмите это. За уже проделанную работу.

Цуревич выудил из-под пальто две пачки ассигнаций и небрежным жестом протянул их наемному убийце. Деньги перекочевали из рук в руки.

– А теперь, с вашего позволения, я в общих чертах обрисую ситуацию, – продолжил сотрудник охранки. – Мы не планировали арест кого-то из членов кружка. Гурьянов, можно сказать, попал к нам в руки случайно…

– Я уже догадался, – перебил Звонарев с неприкрытым сарказмом в голосе. – Равно как и догадался о том, что, а вернее – кто стал причиной этой случайности. Матвей Головацкий? Не так ли?

– Откуда вам это известно? – встрепенулся Цуревич.

– Скажем так, у меня тоже есть кое-какие источники информации.

– Ну, что ж… Пусть так. Оставим это. Что сделано, то сделано, господин Звонарев. Прошлого не вернешь. Мы сделаем все возможное для того, чтобы попридержать в дальнейшем неуемную жажду деятельности Матвея Евграфовича, но это будет непросто… – Цуревич нахмурился. – Мы разворошили осиное гнездо. Оставаться вам и далее в Петербурге, да и в России вообще, может быть небезопасно. Я и известная вам особа посчитали, что вам было бы благоразумнее покинуть страну немедленно. Что, собственно, я и намеревался сообщить вам при этой нашей встрече.

– Но? – продолжил за собеседника Звонарев.

– Вы правы, – кивнул тот. – Появилось некоторое «но». Отправляя вас вчера к профессору Шевелькову, я взял на себя смелость установить за вашей персоной наблюдение. Вернее, не за вами, конечно, а за домом самого профессора.

– Я заметил ваших людей, господин Цуревич.

– Не сомневаюсь. Только я хочу, чтобы вы поняли, я ни в коей мере не собирался проверять качество выполняемой вами работы. Напротив, я отдаю должное вашей изобретательности, господин Звонарев.

– Зачем тогда нужна была эта слежка? – нахмурился Звонарев.

– Я уже сказал вам, мы разворошили осиное гнездо. Действия заговорщиков предугадать невозможно. И в вашем вчерашнем… эээ… предприятии и в самом деле произошла накладка.

– Вот как?

– Да. Не по вашей вине, разумеется, – Цуревич помолчал. – После вашего разговора в кабинете Шевельков отправил записку с уличным мальчишкой.

Звонарев почувствовал, как что-то неприятно кольнуло в области грудной клетки. Словно некое предчувствие неотвратимо надвигающихся неприятностей. Такое с ним случалось нечасто.

– Кому? Кому он отправил записку?

Цуревич пожал плечами. Виновато и обреченно.

– Этого мы не знаем. Пока не знаем, – тут же поспешил поправиться сотрудник охранки. – Вчера вечером парнишка умудрился улизнуть от наших людей, но они видели его в лицо. Мы сумеем найти его. Сегодня же. А через парнишку, соответственно, удастся выяснить, кому была адресована записка Назара Илларионовича.

Некоторое время оба мужчины сидели молча, глядя прямо перед собой. Цуревич считал, что им было сказано все необходимое, и ждал ответной реакции наемного убийцы. Степан понимал это. Равно как понимал и то, какой именно ответной реакции от него ожидают.

– Насколько я понимаю, – медленно и с расстановкой проговорил он, – адресату этой записки суждено стать моей очередной жертвой?

– Вы правильно понимаете, – подтвердил Цуревич. – И если более не возникнет никаких накладок, эта работа станет для вас последней в Петербурге. Получите соответствующее вознаграждение и немедленно уезжайте. В Германию или еще куда. В любом случае, оставаться в России я вам не рекомендую. Это как в ваших, так и в наших интересах, господин Звонарев.

Несмотря на заверение Цуревича о том, что им удастся сдержать прыть Матвея Головацкого, было видно, что он сильно нервничает. Если бывший преподаватель академии права уже сумел нарушить планы охранки, и господина Цуревича в частности, то не было никакой гарантии, что эти планы не будут нарушены снова. Звонарев мог понять волнения заказчика. Что касается его самого, то Степан был спокоен и хладнокровен, как и прежде. После разговора с Маронским и последовавшего за ним неприятного сна профессиональный убийца сумел взять себя в руки. Он резонно полагал, что в силах справиться с десятью такими хвалеными сыщиками, как Матвей Головацкий.

– Как я узнаю имя жертвы? – только и спросил он.

– Я отправлю вам его с запиской сегодня же. Будьте у себя на Гороховой и никуда не уходите. Вероятно, проблему придется решать в самом срочном порядке.

– Я буду дома, – пообещал Звонарев. – И буду ждать.

Он первым поднялся со скамьи, понимая, что разговаривать больше не о чем. Его примеру последовал и Цуревич. Не сказав друг другу ни слова на прощание, они разошлись в разные стороны.

Звонареву было о чем подумать, пока он пешком возвращался к себе на квартиру. Недавний укол в области грудной клетки имел под собой определенные основания. Интуиция подсказывала Степану, кем может оказаться тот человек, которому Назар Илларионович отважился отправить записку вчера вечером. Хотя ему искренне и хотелось верить, что его внутренний голос ошибается. В противном случае, как ему следует поступить? Исполнит ли он работу, если сегодня от Цуревича поступит заказ на Беллу Розенталь? Пока у Звонарева ответа на этот вопрос не было. А ведь однажды подобное уже случалось в его жизни…

Впрочем, главный вопрос заключался сейчас в другом: что именно было в той злосчастной записке? И зачем вообще он это сделал? Ведь Звонарев предупредил вчера профессора, что предателем из числа их общих знакомых может оказаться любой. Не поверил? Засомневался? Испугался? Напуганным Шевельков действительно был донельзя…

А что если записка была отправлена кому-то не из числа их общих знакомых? Кому-то, кого Звонарев не знал? Это в значительной степени облегчало задачу. Последнего заказа от Цуревича могло и не быть вовсе. Для этого достаточно было выяснить, что Назар Илларионович писал вчера племяннику (сводной сестре, кому-то из бывших студентов, дальнему родственнику по линии жены или еще бог знает кому). Подобная мысль немного успокоила Звонарева. Но червь сомнения исподтишка все же точил его…

Навстречу ему прошла пара. Молодой человек довольно бесцеремонно обнимал девушку за талию и, чуть склонившись, что-то нашептывал своей спутнице на ушко. Девушка счастливо улыбалась, и ее разрумяненное на морозе личико было сродни ангельскому. Степан невольно остановился, дождался, пока пара поравняется с ним, а затем еще какое-то время задумчиво смотрел им вслед. В душе убийцы шевельнулось нечто, похожее на зависть. С чего бы это? Никогда прежде ему не приходилось задумываться о том, что его собственная жизнь могла сложиться как-то иначе. Словно все заранее было предопределено судьбой. С того злополучного дня, когда он застал Аришу в объятиях отца, а потом без признаков раскаяния разрядил в родителя целую обойму. У него не было иного выбора. Просто не было! Судьба не дала ему ни единого шанса. Или все-таки шанс был?..

Звонарев энергично встряхнул головой, загнал ненужные мысли поглубже и вновь решительно двинулся вперед. Свернул на Гороховую. Ему хотелось как можно скорее привести нервную систему в порядок. Эмоции только мешали работе. Какого черта?! Степан прекрасно знал, что выполнит последнее задание сразу, как только Цуревич назовет ему имя жертвы. Кем бы эта жертва ни оказалась. Профессиональное нередко переплеталось с личным, но это ровным счетом ничего не значило. Первое неизменно одерживало верх над вторым. Так будет и в этот раз.

Поднявшись к себе в квартиру, Звонарев прямиком прошел к буфету, снял с верхней полки бутылку вина, откупорил ее и щедро плеснул красной, похожей на кровь, жидкости в стакан. Выпил в два глотка. В голове постепенно прояснилось. Степан налил еще, но пить не стал, а расположился вместе с наполненным стаканом в кресле возле окна.

Небо, с утра чистое, понемногу затягивалось черными тяжелыми тучами, угрожая Петербургу очередной нешуточной метелью.

Звонарев пригубил вина. Позже он и сам не смог бы сказать, сколько времени просидел вот так в кресле, не меняя положения тела и бездумно следя за тем, как за окнами неумолимо меняется погода. Однако глаза убийцы постепенно приобрели обычное неподвижно-холодное выражение. Губы сомкнулись в единую тонкую линию.

В дверь постучали. Звонарев ждал этого. Спокойно поставив опустевший стакан на подоконник, он встал и неторопливо пошел открывать. На пороге комнаты появилась хозяйка, сдававшая ему квартиру внаем.

– Вас там спрашивают, Степан Германович, – известила она постояльца глухим прокуренным голосом и не преминула при этом с подозрением зыркнуть по сторонам. – Какой-то уличный оборванец, но говорит, что дело до вас срочное.

– Да. Я сейчас спущусь. Спасибо.

Волнение снова вернулось, но лишь на долю секунды. Звонарев не позволил эмоциям в очередной раз взять над собой верх. Он накинул на плечи пальто и, не надевая котелка, спустился вниз. Оборванец лет четырнадцати, о котором говорила хозяйка, потягивал чинарик, постукивая ногой о ногу. На нем была порванная в двух местах телогрейка и залихватски сдвинутый на затылок треух. Звонарев неспешно приблизился к парнишке.

– Вы – Степан Германович? – спросил тот и щелчком послал чинарик в ближайший сугроб.

– У вас ко мне записка, я полагаю, – вместо ответа произнес Звонарев.

– Да. Держите.

Паренек протянул ему конверт с сургучной печатью. Денег за доставку со Степана он не потребовал. Видно, ему заплатил тот, кто отсылал записку. Звонарев сунул конверт в карман, развернулся и немедленно зашагал обратно. Вновь поднялся к себе. Сел в кресло. Умом он понимал, что дело, возможно, не терпит отлагательств и конверт, отправленный ему Цуревичем, следует вскрыть немедленно. Охранка нашла того самого пацаненка, с которым вчера вечером передал кому-то послание профессор Шевельков. Нашла, допросила и выяснила все, что необходимо. Имя очередной жертвы. С большой долей вероятности, последнее в списке…

Однако Звонарев медлил. Положив конверт на подлокотник, он некоторое время молча смотрел на него. Залпом допил вино. Тянуть и далее не имело смысла. Цуревич прав. Работу необходимо закончить как можно скорее. А затем уезжать. Уезжать из России и никогда больше в эту страну не возвращаться.

Звонарев взял конверт в руки, сломал сургуч и вынул сложенный пополам тонкий лист бумаги. Развернул его. На листе было написано всего два слова. Два слова, которые он и опасался обнаружить больше всего, – «Белла Розенталь». Ничего другого, кроме имени и фамилии жертвы, Цуревич не посчитал нужным добавить.

Звонарев решительно поднялся с кресла, скомкал лист бумаги и бросил его в камин. Ему надлежало во что бы то ни стало закончить это дело сегодня. Именно сегодня.

Степан не опасался преследования со стороны властей, не опасался преследования и со стороны Матвея Головацкого. На самом деле он боялся другого. Того, что завтра у него, возможно, не хватит духу.

Он неторопливо оделся, привычно пристроил «браунинг» в правом кармане пальто, подвесил на руку при помощи специальных стягивающих ремней на запястье остро отточенный нож с удобной гладкой рукояткой, подхватил саквояж и вышел из дому.

Метель еще не началась, но первые крупные хлопья снега, подгоняемые легким ветерком, плавно оседали на мостовую. Звонарев поправил котелок и двинулся к ближайшему перекрестку с намерением кликнуть извозчика. Как и в прошлый раз, Беллу следовало выманить из дому запиской. По мнению Степана, профессор Шевельков в своей записке к Белле передал содержание их разговора. Следовательно, от свидания она не откажется. А там… Прогулка в парке или еще где-нибудь поставит окончательную точку всему. Степан уже не сомневался, что все произойдет именно так.

Так думал он по дороге к дому Беллы Розенталь. Доехал минут за двадцать. Расплатился, вышел и привычно огляделся по сторонам. Судя по всему, в этот раз Цуревич не счел нужным устанавливать слежку ни за ним, ни за его потенциальной жертвой. Ни одной подозрительной личности в окрестностях нужного дома Звонарев не обнаружил.

Экипаж уехал. Вдоль тротуара, сосредоточенно глядя себе под ноги, брел какой-то оборванный нищий. Звонарев шагнул к нему:

– Эй! Милейший!

Нищий остановился.

– Вы не снесете записочку вот в этот дом, милейший? – Как обычно, в общении с малознакомыми людьми Звонарев широко и открыто улыбался. Социальное положение собеседника для него не имело никакого значения. – Скажите, что для хозяйки.

– Передам. Отчего же не передать? Только это… – нищий тоже улыбнулся, выставляя на обозрение гнилые редкие зубы. – Мне бы гривенный, барин. Подлечиться…

Не в правилах Звонарева было торговаться. Заплатив, он отдал нищему записку, проследил за тем, как тот ступил на крыльцо добротного с мезонином дома, и тут же перешел на противоположную сторону улицы. Нищий появился минуты через две и вполне довольный собой, едва ли не вприпрыжку устремился к ближайшему питейному заведению, надежно пряча в кулаке заработанную монету.

Звонареву оставалось терпеливо ждать. Белла могла появиться через пять минут, а могла и через час. Точно так же он ожидал ее и в прошлый раз, но тогда это было свидание. Пальцы Степана машинально сомкнулись на гладкой рукоятке «браунинга». Снегопад усиливался. Небо становилось все более мрачным.

Звонарев прикрыл глаза. Хватит ли у него решимости в самый ответственный момент? Может, стоило выбрать иной способ? Яд, например… Но об этом нужно было думать раньше. Жребий брошен, и не в правилах Звонарева трубить отступление в последнюю секунду.

Хлопья снега сыпались на узкие поля котелка и на плечи. Степан ждал, неотрывно следя за входом в дом. Воспоминания нахлынули как-то сами собой. Против его воли. А ведь он дал себе слово никогда больше не вспоминать ни об Ингрид, ни о той давней истории…

Глава 9

Любовь имела место быть

Ингрид Фергюсон появилась в его жизни стихийно. Как наводнение или пожар. И было это еще в те времена, когда он только-только обосновался в Швейцарии. Впрочем, выражение «только-только» было бы здесь не совсем уместно. Андрей (а в то время он все еще именовался Андреем) уже успел наделать долгов и даже посчитаться с теми двумя кредиторами, тела которых были найдены на окраине Женевы. Более того, он взял на себя смелость исполнить заказ для одного человека, заключавшийся в том, чтобы устранить богатую супругу и обставить дело таким образом, будто в дом вломились грабители. Это оказалось совсем несложно…

Вот тогда-то в его жизни и появилась Ингрид.

Он ужинал в одном из шикарных ресторанов Женевы, когда она вошла, грациозно взмахнула рукой, приветствуя ожидавших ее знакомых, и направилась через весь зал к нужному столику. Ее путь лежал мимо Андрея, и она умудрилась каким-то образом зацепить ридикюлем стоявшую по правую руку от него бутылку вина и опрокинуть ее на пол. Несколько капель угодило Андрею на брюки.

– О, простите! – бархатные ресницы Ингрид испуганно взметнулись вверх. – Тысяча извинений. Я не хотела… поверьте…

Она говорила на швейцарско-немецком диалекте. Андрей еще слабо знал этот язык, но достаточно сносно, чтобы принять извинения.

– Я закажу вам другую бутылку, – предложила девушка.

Он хотел было отказаться, но она настояла на своем и только после этого присоединилась к своим знакомым. Продолжая ужин, Андрей наблюдал за ней. Кавалера у Ингрид не было, что, видимо, и послужило в первую очередь причиной для его дальнейших действий. Он дождался девушку у выхода из ресторана.

– Не хотите ли прогуляться?

Кажется, она уловила характерный акцент в его голосе и уже на русском поинтересовалась:

– Вы из России?

Андрей улыбнулся:

– Да. А вы, однако… Вы неплохо говорите по-русски. Вы знаете русский язык?

– Разумеется, знаю. И в том нет ничего удивительного. Моя мать была наполовину русской.

– Вот как?

– Да. Ингрид, – представилась она.

– Андрей.

– Красивое русское имя.

– Вы находите?

– Без сомнения.

А затем они гуляли по вечерней Женеве, разговаривали, Ингрид много смеялась, а он… Ему казалось, что никогда прежде он еще не был так счастлив, как в этот чудесный вечер. Андрей впервые почувствовал, что кто-то, наконец, проявляет к нему по-настоящему искренний интерес. Так ему, во всяком случае, тогда казалось…

– Вы служите? – спросила Ингрид, когда они стояли рядом с огромным, выполненным в форме рыбы фонтаном, и брызги, подхватываемые легкими порывами ветра, приятно освежали лица.

– Нет. Пока нет. Я, собственно говоря, приехал совсем недавно. Хотел осмотреться, да и вообще… А вы? Чем занимаетесь вы?

– Я работаю вместе с отцом. Он – ювелир. Гарри Фергюсон. Может быть, слышали?

– Признаться, нет. Не доводилось.

– Его многие знают в Женеве.

– Не сомневаюсь.

Он проводил ее до дома, когда уже город окутали сумерки. Ингрид предложила зайти, но Андрей отказался. Что, впрочем, ни в коей мере не помешало ему явиться с визитом на следующий день. Тогда и состоялось его знакомство с Гарри Фергюсоном. Отец Ингрид оказался высоким подтянутым мужчиной с бездонно-голубыми глазами, которые и унаследовала его дочь. В какой-то степени Гарри можно было назвать грубым. Он говорил резко, отрывисто, и порой в его интонациях проскальзывало чувство превосходства по отношению к собеседнику. Однако Андрею, как ни странно, этот человек пришелся по душе. Они нашли общий язык, полдня проиграв в крибидж и смакуя изысканное шампанское, до которого, как выяснилось, мистер Фергюсон был большой любитель.

– Вам нужно работать, Андрей… эээ…

– Романович, – подсказал гость.

– Андрей Романович, – начал разговор Гарри, когда они закончили партию. Он удобно устроился на диване, а дым от его сигары, зажатой в уголке рта, ровной струйкой поднимался под потолок и таял в воздухе. – Вам непременно нужно работать. Хотите, я это устрою. Смышленые молодые люди сейчас на вес золота, а я вижу, что вы смышленый человек. Вы могли бы работать со мной и с Ингрид. С тех пор как скончалась моя супруга, нам вдвоем приходится управляться с делами.

– Я ничего не смыслю в драгоценностях, мистер Фергюсон.

– Чушь! – категорично заявил Гарри, и густое облако дыма на мгновение скрыло его лицо. – Тут может разобраться и ребенок. А вы ведь не ребенок, Андрей Романович? Верно?

– Не ребенок, – с улыбкой признал Андрей.

– Ну вот видите. Я уверен, что вы легко сможете во всем разобраться. Вас нужно лишь подтолкнуть. А для этого есть я. И Ингрид, разумеется, – гостю показалось, что при этих словах Гарри Фергюсон заговорщицки подмигнул ему. – Соглашайтесь. Что скажете?

– Попробовать можно…

Вот тогда-то в его жизни и появился шанс все изменить. Или, во всяком случае, многое. Отказаться от своего прошлого, отказаться от грязной работы по найму, от заказов, которые шли один за другим, – в общем, от всего того, что в итоге не могло привести ни к чему хорошему. Он отлично осознавал все это, ведь сколько веревочке ни виться…

Ингрид оказалась изумительной девушкой. Андрей понял это еще в первый вечер, а уверенность в том, что именно она могла бы стать той самой единственной и неповторимой спутницей жизни, росла и крепла с каждой их новой встречей. Он полюбил. Или, если выражаться более точно, любовь заполнила его всего без остатка. В какой-то момент Андрей понял, что не мыслит себе дальнейшего существования без этой девушки. И что самое главное, Ингрид отвечала ему взаимностью.

Работа в ювелирной лавке у него тоже спорилась. Андрей быстро познавал секреты ювелирного искусства и видел, что Гарри доволен его успехами.

– Думаю, скоро придется потеснить Ингрид и сделать тебя управляющим, сынок, – сказал он однажды за очередной вечерней партией в крибидж.

Он давно уже называл его «сынок».

– Это большая честь для меня, мистер Фергюсон. Я польщен, но…

– Что «но»?

– Мне не хотелось бы ни в чем теснить Ингрид, как вы изволили выразиться.

Их отношения с девушкой давно уже перешли в ту стадию, когда все чаще и чаще заходит разговор о браке. Андрей искал подходящего момента официально попросить у Гарри руки его дочери. Может, сегодня? Ему казалось, что он готов к подобному разговору, но все равно так и не решился…

Раз в месяц Андрей неизменно уезжал в небольшую деревушку под Цюрихом, навестить престарелую двоюродную тетушку. Так он говорил Ингрид и ее отцу. В действительности свои двухдневные отсутствия он использовал для того, чтобы выполнить очередной заказ. Зачем он это делал? Ответ на этот вопрос он и сам бы, наверное, не сумел отыскать. Деньги при работе в ювелирной лавке у него были… Тогда что же? Азарт? Необходимость чувствовать над кем-то превосходство? Желание заглушить детскую боль?.. Иногда им овладевало желание остановиться. Особенно остро он почувствовал это однажды, когда новый клиент, назначивший встречу в одном из гостиничных номеров и представившийся как человек, имеющий отношение к «высоким политическим кругам Швейцарии», легко и небрежно озвучил имя жертвы:

– Гарри Фергюсон.

Андрею показалось, что он ослышался.

– Что?

– Я хочу, чтобы вы устранили человека по имени Гарри Фергюсон, – заказчик криво ухмыльнулся и тут же проявил свою осведомленность: – Поверьте, мне известно о тех отношениях, которые связывают вас с этим семейством, но мне дали понять, что вы профессионал своего дела. Без чувств и без принципов. Это не так?

– Не так. Я готов делать работу, но если…

– Вы хотите сказать, что отказываетесь? – живо перебил его собеседник.

– Да. Отказываюсь. В конце концов, я имею право отклонить любое предложение, которое мне не по душе.

С этими словами Андрей поднялся, чтобы покинуть гостиничный номер с высоко поднятой головой, однако очередная реплика заказчика заставила его остановиться.

– Разумеется. Только я не думаю, что вашей невесте и вашему будущему тестю будет приятно узнать, чем вы занимаетесь на досуге. А я ведь вполне могу это устроить.

Андрей медленно повернул голову. Глаза его недобро блеснули. Развалившийся в плюшевом кресле человек это заметил.

– Не совершайте необдуманных действий, мой дорогой, – предупредил он. – Я в полной мере могу понять ваши чувства. Равно как и желание устранить меня вместо Гарри Фергюсона.

Верхняя губа Андрея презрительно дернулась. Получилось нечто наподобие звериного оскала.

– И вы полагаете, что сумеете остановить меня.

– Определенно. Я представляю сильную организацию, мой друг, и, убив меня, вы не решите своих проблем. Гарри Фергюсон и его дочка все равно неминуемо узнают о вас. Так что лучше сядьте и выслушайте меня внимательно.

Андрей поколебался мгновение-другое, но в итоге вынужден был подчиниться. Он вернулся и вновь опустился на прежнее место.

Разговор с заказчиком был недолгим и строился, собственно, на том, что с некоторых пор у наемного убийцы уже не было права выбора. Андрей дал согласие и пообещал выполнить заказ через два дня.

Имитация ограбления подходила лучше всего. Даром что Фергюсон был ювелиром. И убийца обставил это дело наилучшим образом. Он просто выстрелил Гарри в спину, когда они остались одни перед самым закрытием лавки, собрал драгоценности в саквояж и уехал… На протяжении долгих лет ему вспоминалось заплаканное лицо убитой горем Ингрид, когда ей стало известно о случившемся. В полиции Андрей показал, что он, как и дочь владельца, ушел накануне вечером пораньше, а мистер Фергюсон закрывал лавку в одиночестве. Никаких улик против него не было. Неизвестный грабитель, или группа грабителей, оборвавший жизнь Гарри Фергюсона, так и остался ненайденным…

Но в скором времени на долю Андрея выпало новое испытание.

– Покойный Фергюсон оставил завещание, по которому все его имущество перешло к дочери, – грустно, но, как показалось Андрею, довольно фальшиво возвестил тот же самый заказчик через неделю после гибели Гарри. – Все: дом, землю, ювелирную лавку. По нашим расчетам, этого завещания не должно было быть, но… Случилось то, что случилось. К нашему великому сожалению. И к вашему, разумеется.

– Что вы имеете в виду? – в горле у Андрея пересохло.

– Вам придется убрать еще и Ингрид Фергюсон.

– Вы в своем уме?!

– Абсолютно. И, кстати, когда вы от нее избавитесь, вам тоже придется исчезнуть. Слишком велико будет подозрение полиции. Вы уедете из Женевы, но вас, ясное дело, будут искать. Однако я сумею сделать для вас новые документы. Скажем, на имя Гаспара Д’Арвена. Или вы предпочитаете какое-то другое имя? Это несложно, и я готов выслушать любые ваши пожелания.

Лицо Андрея исказила гримаса ярости. Он резко вскочил на ноги, кулаки его сжались. Еще секунда – и, казалось, он кинется на этого фальшиво улыбающегося джентльмена, развалившегося в глубоком плюшевом кресле. Однако самообладание взяло верх.

– Я не понимаю, о чем мы говорим. Извините. Я не стану убивать Ингу. Обсуждению это не подлежит.

– Может, тогда подлежит обсуждению тот факт, как ваша дражайшая невеста отнесется к убийству отца? – с той же гадливой улыбкой, как и при предыдущей встрече, поинтересовался заказчик. – И к тому, что это убийство было совершенно вами.

На этот раз Андрей вышел из номера. Он слышал, как в спину ему была брошена фраза: «У вас два дня», – но все равно вышел, не оборачиваясь. Он не собирался выполнять заказ. Об этом не могло быть и речи. Однако после бессонной ночи, в течение которой Андрей нервно проворочался с боку на бок, первоначальное решение переменилось. Судьба все-таки не дала ему шанса. Поманила, подразнила, и не более того. Мосты сожжены, путей к отступлению нет, и Андрей прекрасно понимал, что он сам загнал себя в ту ловушку, в которой и пребывает к настоящему моменту. Он выбрал путь наемного убийцы и обязан следовать по этому пути до конца. Убийца не имеет права на сантименты. Стало быть, он должен убить Ингрид. Должен! К тому же она все равно не будет с ним, когда узнает, что это он выстрелил в спину ее отцу.

Заказчик не бросал слов на ветер. Через два отведенных Андрею дня Ингрид непременно узнает правду.

Он отправился к ней домой, но не застал, и некоторое время ему пришлось ждать. Девушка приехала почти под вечер.

– Я была у нотариуса. По завещанию отца все его имущество переходит ко мне. Вернее, к нам.

– Ингрид…

Он поднялся с дивана. Нож был намертво приторочен специальными ремнями к правому запястью. Огнестрельным оружием Андрей предпочел не пользоваться. Любой из слуг мог услышать выстрелы. Необходимо было сделать все тихо. Если он, конечно, отважится сделать это. Ее голубые, как два бездонных озера, глаза смотрели прямо и открыто. Андрей чувствовал, что неумолимо тонет в их омуте. Рука откажется подняться в решающий момент. Он не сможет… Не сможет убить ее. Или сможет? Андрей колебался. В коленях появилась предательская дрожь.

– Ингрид… – снова повторил он, и при этом собственный голос показался ему чужим и далеким.

– Что? – она настороженно прищурилась.

– Я хотел… Я пришел к тебе…

Рука не поднималась. Нужно было просто вскинуть ее вверх и прицельно метнуть нож. Но Андрей не мог. Вдруг глаза Ингрид испуганно округлились. В них мелькнуло что-то, из-за чего они перестали быть для молодого человека такими притягательными. Наваждение слетело.

– Господи! – на выдохе произнесла девушка. – Ты пришел меня убить? Да?

Он опешил:

– Нет. С чего ты взяла?

Она покачала головой и отступила на два шага назад.

– Мне следовало бы догадаться. Но я не думала… Так это правда, Андрей? Они заказали тебе меня?

– Кто они? Я не понимаю… О чем ты говоришь?..

И в это мгновение она выхватила из ридикюля пистолет. Черное дуло было направлено прямехонько в грудь Андрею.

– Не строй из себя невинную овечку! – Ингрид словно преобразилась. Теперь она была похожа на разъяренную львицу. – Говори, Андрей, тебе приказали убить меня? Они решили переиграть меня?

– Переиграть?

– Конечно. Ведь это я порекомендовала им тебя. Я с самого начала знала, кто ты такой. Я познакомилась с тобой, уговорила отца взять тебя на работу. Мне нужно было, чтобы ты прикончил его. Чтобы все это, – она сделала неопределенный жест рукой, – досталось мне. А вернее, я хотела, чтобы это досталось нам, Андрей. А теперь планы изменились? Я правильно поняла? Говори же! Чего ты молчишь?

Он уронил взгляд. Картинка полностью прояснилась, и в ней уже не оставалось места неопределенности. Его использовали. Использовали с самого начала. И кто? Девушка, которую он любил! Простить такого отношения к себе Андрей не мог. Он не мог даже посмотреть ей в глаза.

– Не молчи же! – требовательно выкрикнула Ингрид, все еще держа его на мушке. – Отвечай!

Он не стал ничего отвечать. В нем словно что-то надломилось. Чувства умерли, мысли умерли. Он умер сам…

Рука сама по себе взметнулась вверх, нож прыгнул в ладонь, и Андрей прицельно швырнул его с такой силой, на какую только оказался способен. И только после этого поднял глаза, зная наверняка, что не промахнулся. Пистолет выпал из руки Ингрид и упал на пол. Девушка захрипела, отчаянно хватаясь пальцами за торчащую из горла рукоятку, надеясь выдернуть клинок из раны. Однако сил на это у нее не хватило. Алые губы, которые Андрей так часто и так страстно целовал, прошептали что-то, что расслышать не представлялось возможным, а потом Ингрид плавно осела вдоль стены. Жизнь покинула ее голубые глаза. За воротник платья тонкой струйкой стекала кровь. Андрей тяжело вздохнул и, выйдя из комнаты, прикрыл за собой дверь.

А уже через три часа он покидал Швейцарию с новыми документами на имя Гаспара Д’Арвена в кармане. И с твердой уверенностью в сердце, что никогда более не позволит чувствам взять над собой верх. Он был уверен, что никогда никого не полюбит так же, как полюбил ее. Он дал себе зарок.

* * *

И вот теперь зарок был нарушен. Он полюбил. Да, Белла Розенталь, как ни странно, стала для него больше, чем человек, к которому он испытывал просто глубокую симпатию. Звонарев молча смотрел на ее дом и понимал, что ему вовсе не хочется лишать жизни эту женщину. Однако точно так же, как и тогда в Женеве, он был ДОЛЖЕН! Работа превыше всего.

Очередная приманка судьбы. Не поздновато ли? Он считал, что поздновато. Нет! Слишком поздно!

Она появилась через три четверти часа после того, как он отправил ей записку. Легко спустилась с крыльца, огляделась по сторонам, заметила его и быстро двинулась через мостовую на противоположную сторону. На губах госпожи Розенталь играла очаровательная улыбка. Следовательно, что бы там ни содержало в себе вчерашнее послание Назара Илларионовича, о том, что перед ней убийца, Белла даже не подозревала. Звонаревым вновь овладели сомнения. Нож под ремнями неимоверно тяготил запястье. Рука словно не принадлежала ему.

– Здравствуй, – она приподнялась на цыпочки и нежно чмокнула его в щеку. – Как хорошо, что ты пришел, Степан. Ты уже слышал?

– Слышал о чем?

Он уже знал, что она скажет, и не ошибся в своих предположениях.

– Профессора Шевелькова убили сегодня днем. Часа четыре тому назад. Кто-то задушил его в собственной спальне, хотя ни жена Назара Илларионовича, ни кто-либо из слуг не видели посторонних в доме. Никто не входил к профессору и никто не выходил от него…

– В таком случае это мог сделать кто-то из своих, – задумчиво предположил Звонарев. – Та же жена Назара Илларионовича, например.

Они шли пешком по заснеженной улице, и убийца отлично знал, куда ведет свою жертву, которой сегодня должна была стать Белла Розенталь. Или как ее настоящее имя? Звонарев поймал себя на мысли, что он до сих пор не знает этого. Впрочем, теперь настоящее имя Беллы уже не имело никакого значения. Более того, Звонарев был уверен, что знать его ему совершенно не обязательно. Так будет проще… Он вел ее в парк, где при первой встрече с Цуревичем несколько месяцев назад кормил на пруду уток. Тихое и безопасное местечко. Никто ничего не услышит. К тому же, пока кто-то наткнется на бездыханное тело госпожи Розенталь, убийца будет уже далеко. Возможно, за пределами Петербурга.

– Я так не думаю, – Белла была увлечена ходом собственных мыслей. – Убийство профессора Шевелькова определенно имеет отношение к деятельности нашего кружка и ко всем прочим недавним смертям. Доронин, Корниевич, Сербчук… И так далее по списку.

– С чего ты взяла, дорогая?

Звонарев невольно вздрогнул, когда Белла привычно взяла его под руку. Ощущение было таким, словно он уже соприкоснулся с трупом. Белла прищелкнула языком:

– В чем дело, Степан? Ты мне не доверяешь? Скажи откровенно. Если это так, я пойму.

– Почему я должен тебе не доверять?

– Я знаю, что вчера вечером ты был у Назара Илларионовича. И говорил с ним о том, что некоторые из смертей не случайны. Что в наших рядах есть предатель. Призывал его к осторожности, а сам намеревался возглавить организацию… – она помолчала. – Назар Илларионович сообщил мне все это в записке, которую успел отправить накануне. Сразу после того, как ты ушел. Он считал, что мне можно доверять, и я не понимаю твоей скрытности.

Рука Степана с притороченным к запястью ножом напряглась, едва Белла упомянула о записке, но немедленно расслабилась, когда он понял, что находится вне подозрений. Интересно, а что бы он стал делать, если бы она открыто обвинила его в убийстве профессора Шевелькова? Наносить ей смертельный удар посреди улицы на глазах у бесчисленных свидетелей? Звонарев в этом сомневался. Скорее, он попытался бы разубедить ее, заговорить, потянуть время, а там… Но, слава богу, все обошлось. Его пока никто не подозревает. И в первую очередь Белла.

– Дело не в скрытности, – Степан натянул на лицо одну из своих дежурных улыбок. – Я не хотел, чтобы ты в этом участвовала.

– Участвовала в чем?

– В поисках предателя. Вчера я доверился профессору, и видишь, чем это закончилось. Он мертв. Задушен. Я жалею о том, что отправился к нему с визитом. Предатель идет за мной по пятам. Он выследил меня. Возможно, он и сейчас следит за нами…

Белла резко дернулась с намерением обернуться, но Звонарев легко удержал ее за руку.

– Если это так, – сказал он, машинально понижая голос до шепота, – не стоит привлекать к себе излишнего внимания. Веди себя естественно. Мы должны выглядеть как обычные влюбленные на свидании.

– А разве это не так?

– Разумеется, так. Но, к великому моему сожалению, нас с тобой связывают еще и общие дела.

Некоторое время они шли молча. Звонарев продолжал держать женщину за руку, но мысли его крутились совсем в ином направлении. Воображение рисовало Степану картину, когда они вместе зайдут наконец в парк, дойдут до замерзшего пруда, и тогда ему придется принимать решение. Последнее решение в этом деле… Легкое сокращение мышц запястья, и нож, выскочив из ремней, окажется у него в ладони. А затем удар. Короткий, без замаха. Он нанесет его Белле в шею. Так, чтобы смерть ее была мгновенной. Степан не хотел, чтобы она мучилась и долго истекала кровью. К тому же мгновенная смерть жертвы поможет избежать ненужного шума.

Да, он все продумал. За исключением одного. Хватит ли у него воли на то, чтобы нанести этот самый удар?

– Стало быть, ты всерьез собираешься возглавить организацию? – нарушила молчание Белла.

– Я считаю, что мы должны это сделать. В память о тех, кого уже нет с нами.

– Благородное решение, – она одобрительно качнула головой.

– Благородное и правильное.

– Я с тобой.

– Нет, – решительно заявил Степан. – Об этом не может быть и речи. Ты должна остаться в стороне. Затаиться на время, как и советовал тот человек, сообщивший нам об аресте Гурьянова. Помнишь?

Но Белла пренебрежительно фыркнула. Первоначальный страх перед разоблачением давно прошел, и эта женщина вновь превратилась в жесткую и неумолимую особу, готовую немедленно действовать во благо великой идеи. Она намеревалась ясно дать понять Звонареву, что от своего не отступится.

– Тот человек – трус, – презрительно бросила она и даже скривила губы. – Для него наши идеи ничего не значат. Мы – другие, Степан. К тому же ты должен понимать, что в одиночку тебе не справиться. Тебе нужна я, нужна Ольга Дроздова, нужен Николай Беспалов. Ведь Корниевич зачем-то собрал нас всех.

Неожиданно Белла остановилась. Ее рука соскользнула с руки Звонарева. Он в недоумении повернул голову.

– Что?..

– Господи! Как же я забыла!

Степан молча смотрел на нее, ожидая продолжения. До входа в парк оставалось рукой подать. Но она остановилась. Почему? Что она забыла?

Звонарев встретился с женщиной глазами. Воспоминания снова вернулись к нему. Вот точно так же они с Ингрид стояли друг против друга, и он прикидывал, как лучше нанести смертельный удар. Глаза!.. Глаза Беллы не были похожи на глаза Ингрид, но при этом Звонарев почувствовал, как внутри у него все перевернулось. Он не сможет… Не сможет нанести удар. Только не ей. Тогда что же? Отказаться от заказа? Расписаться перед Цуревичем в собственной беспомощности? Этого он тоже не мог себе позволить. Судьба завела Степана слишком далеко. Проклятая судьба!

– У нас ведь остались бумаги генерала! – воскликнула Белла после небольшой паузы. – Они наверняка у Ольги Степановны. Нужно ехать.

– Да, бумаги за подписью и печатью Кирилла Александровича… – рассеянно кивнул Звонарев.

– Нет! Я говорю не об этих бумагах, Степан. То есть и эти, конечно же, тоже имеются, но здесь… Здесь все гораздо важнее. План Корниевича!

– План?

– Именно. Генерал рассчитал все до мельчайших подробностей. В продуманной им системе, связанной со сменой правительственного кабинета и ослаблением централитета власти, не было ни единого слабого места. И он изложил все это на бумаге. Для нас. На случай, если… – Белла запнулась. – В любом случае, нам нужны эти бумаги. Без них ничего нельзя сделать. Едем же!

– Куда?

– К Дроздовой. Я уверена, они у нее.

На лице Звонарева отразилось колебание. Ясно было, что до парка они с Беллой уже не дойдут. Но и ехать к Дроздовой Степану не было никакого резона. Его не должны были видеть сегодня вместе с Беллой. Ни к чему. Однако… План Корниевича! Цуревич и уж тем более светлейший князь, без сомнения, заинтересуются этим планом. Заполучить его было бы весьма кстати. Достойный финальный аккорд…

Решение родилось само собой. Как озарение. Ему не придется наносить Белле удар. Убить ее возможно и более простым, но от этого не менее эффективным способом. Часом раньше, часом позже – это ничего не решает. А больше часа ему и не понадобится. Белла умрет, а план генерала Корниевича окажется у него на руках. Последние сомнения Степана отпали.

– Мы сделаем иначе, – он вновь осторожно подхватил женщину под локоток. – Тебе придется съездить к Ольге Степановне одной. И ничего не говори ей пока обо мне. Осторожность будет не лишней. А я пока тоже предприму кое-что… Заодно собьем со следа возможных наблюдателей. Встретимся у меня на Гороховой через час. Успеешь?

– Успею.

– И помни, пока никому ни слова, дорогая. Не повторяй ошибки Назара Илларионовича. Причиной его убийства мог послужить не мой визит, а записка, отправленная тебе. Подумай об этом хорошенько.

– Я поняла. Никому ни слова до тех пор, пока мы снова не увидимся с тобой.

– Умница, – с улыбкой похвалил ее Звонарев.

– Я привезу бумаги.

– До встречи через час.

Они, как истинные заговорщики, разошлись в разные стороны. В конце квартала Степан обернулся, но госпожа Розенталь уже скрылась из виду. Ничего… Все к лучшему. Теперь убийца твердо знал, что ему следует делать.

Глава 10

Бумаги покойного генерала

На этот раз Маронский встретил его ничуть не гостеприимнее, чем в прошлый. Он был уже не в халате, а в оранжевом жилете и светлом сюртуке. Заложив правую руку в карман, он слегка покачивался на носках и стоял на фоне окна спиной к вошедшему Звонареву.

– Я знал, что вы вернетесь, мсье Д’Арвен, – усмехнулся он, по-прежнему не поворачивая головы. – И вижу, что интуиция в очередной раз не подвела меня. Удалось что-то выяснить относительно Головацкого? Насколько уверенно он идет по вашему следу?

– Про Головацкого мне ничего неизвестно. – Степан не стал садиться, поскольку со стороны хозяина не последовало приглашения, но аккуратно поставил на пол свой саквояж. – Я к вам совсем по другому поводу, Владимир Всеволодович. Не скрою, мне вновь понадобилось ваше содействие, но на этот раз оно не имеет никакого отношения к частному сыщику.

– Вот как?

Маронский наконец обернулся. Звонарев моментально отметил характерные припухлости век Владимира Всеволодовича, свидетельствующие о том, что накануне вечером он, несомненно, злоупотреблял спиртным. Об этом пагубном пристрастии Маронского Звонарев знал и раньше, но, похоже, к настоящему моменту порок целиком завладел им.

– Чего же вы хотите, мсье Д’Арвен?

– На этот раз, пожалуй, что и соучастия, – откровенно признался гость.

– То есть?

– Помнится, когда-то вы увлекались ядами, Владимир Всеволодович. И не просто увлекались, а знали о ядах буквально все. Я пришел к вам, чтобы купить самый лучший. Самый действенный, так сказать.

– И желательно не оставляющий следов в организме? – догадался Маронский. – Верно?

Но Звонарев покачал головой.

– Последнее совершенно не обязательно, – раскосые глаза Степана внимательно следили за перемещением Владимира Всеволодовича от оконного проема к буфету. – Главное, чтобы яд подействовал быстро. Не хочу, чтобы жертва мучилась.

Маронский уже достал бутылку, но наливать не стал. Рука его беспомощно зависла в воздухе. Подумав мгновение и разгладив зачем-то указательным пальцем левую бровь, он вернул бутылку на прежнее место. Рядом поставил и приготовленный ранее стакан со следами красных капель на стенках.

– С чего вдруг такая гуманность, мсье Д’Арвен? На вас это как-то, знаете ли, не похоже. Жертва кто-то из ваших хороших знакомых? Тот, кто вам дорог? Да? И тем не менее вы ставите дело превыше всего. Я правильно угадал на этот раз?

Он откровенно издевался, но Звонарев вынужден был стерпеть. Уйти от Маронского с пустыми руками он не мог. Он чувствовал, что в нужный момент у него не хватит духу спустить курок или всадить нож Белле в горло. Он этого не сможет. Другое дело яд… Но чтобы раздобыть хороший действенный препарат, необходимо время, которого у убийцы не было. А потому приходилось рассчитывать на Маронского.

– Полагаю, вас это не касается, – с достоинством ответил Звонарев, по-прежнему не сводя глаз с хозяина дома.

– Вы правы, мсье Д’Арвен, вы правы. Мне нет никакого дела до того, как и против кого вы намерены использовать яд. Это ваше сугубо личное дело. Простите. В последнее время я стал несдержан.

– Охотно верю. Так вы дадите мне яд?

– Дам, – Маронский кивнул, но затем счел нужным добавить: – Вы, я так думаю, знаете, что хороший яд стоит больших денег?

– Я готов заплатить столько, сколько вы скажете. Лишь бы была гарантия, что жертва не будет мучиться.

– Извольте. Я гарантирую. Никаких мучений. Быстро и безболезненно.

– Меня это устраивает.

– В таком случае следуйте за мной.

Маронский запер буфет на ключ и решительной походкой вышел из комнаты. Звонарев, подхватив саквояж, вынужден был последовать за ним. Владимир Всеволодович двинулся вверх по лестнице. Степан достал из кармана часы на цепочке и сверился с показаниями циферблата. На то, чтобы забрать яд, расплатиться и вернуться обратно к себе на Гороховую до того, как там появится Белла, у него оставалось чуть менее сорока минут…

Подниматься пришлось на третий этаж огромного хозяйского особняка.

– Знаете, я и сам давно не заглядывал в свой кабинет, который по совместительству является и лабораторией, – признался Маронский, с трудом преодолевая ступеньку за ступенькой. У него появилась тяжелая отдышка. – Там, вероятно, все заросло пылью. Я не позволяю прислуге входить в это помещение и держу ключ исключительно при себе. Мало ли что, мсье Д’Арвен. Вы ведь должны понимать…

– Я понимаю, – машинально откликнулся Звонарев, думая о своем.

Владимир Всеволодович долго шарил по карманам сюртука, отыскивая ключ, но в конце концов таковой обнаружился. Хозяин вставил его в замок и со скрипом провернул. Давно не смазываемые петли угрожающе застонали, когда дверь под напором хозяйского плеча подалась вовнутрь.

Маронский зашел первым. Звонарев за ним. В нос ударил запах лекарственных препаратов и вековой пыли. Владимир Всеволодович, по всему видно, не лукавил, когда говорил о том, как давно здесь не был. Однако это ни в коей мере не помешало ему быстро сориентироваться в обстановке. Маронский прямиком прошел к нужному шкафчику, настежь распахнул стеклянные створки, минуты две молча изучал стоящие на полке флакончики и наконец, определившись с выбором, взял один из них.

– Это то, что вам нужно, мсье Д’Арвен. Вне всяких сомнений. Быстродействующий и высокоэффективный яд. Мгновенная смерть. Жертва даже ничего не успеет почувствовать. К тому же никаких следов.

– Я вам уже сказал, что для меня это неважно, – поморщился Звонарев. – Сколько я вам должен?

– Сущие пустяки.

Маронский озвучил сумму. Она и впрямь оказалась внушительной, но Звонарев посчитал, что торговаться в данном случае неуместно. Да и выбора у него все равно не было. Раскрыв саквояж, он достал одну из врученных ему недавно Цуревичем пачку ассигнаций и небрежным жестом протянул ее Владимиру Всеволодовичу.

– Вы не будете против, если я пересчитаю, мсье Д’Арвен? – лукаво подмигнул тот. Флакончик с ядом по-прежнему находился у него в руках, и он не спешил передавать его Звонареву.

– Как вам угодно, – Степану хотелось поскорее покинуть это помещение с тошнотворными лекарственными запахами. – Только, бога ради, прошу вас, поскорее. У меня мало времени.

– Я понимаю, понимаю. И ни в коем случае не стану задерживать вас дольше, чем необходимо.

Они вышли из кабинета-лаборатории, и Маронский снова запер дверь на ключ. Спуск по лестнице дался ему гораздо проще, чем подъем. И сам хозяин, и гость опять оказались в той самой комнате, где и состоялась их встреча несколькими минутами ранее. Маронский опустился в кресло и принялся неторопливо пересчитывать полученные деньги. Звонарев в очередной раз нетерпеливо взглянул на свои часы.

– Нельзя ли поскорее, Владимир Всеволодович? – поторопил он.

Маронский поднял глаза:

– Опасаетесь, что жертва преждевременно ускользнет от вас? Не так ли, мсье Д’Арвен?

– Повторяю, это не ваше дело.

Степан чувствовал, что окончательно теряет терпение. Но наконец подсчет был закончен. Маронский удовлетворенно кивнул и спрятал ассигнации в карман сюртука. Затем встал, протянув Звонареву на ладони флакончик с ядом.

– Какая требуется порция? – профессионально поинтересовался убийца.

– Достаточно будет одной щепотки. Не сомневайтесь.

– Что ж… Огромное вам спасибо за содействие, Владимир Всеволодович.

Звонарев спрятал флакончик в саквояж.

– Обращайтесь, если будет нужно, – усмехнулся Маронский. – Всегда рад помочь.

– Непременно.

Но Звонарев знал, что никогда больше не увидится с этим человеком. Бывший парижский заказчик оставался здесь, в России, а он, Степан, уезжал. Навсегда… И тем не менее он тепло попрощался с хозяином, отказался от предложенного стаканчика вина и, спустившись вниз, покинул дом Маронского. До встречи с Беллой оставалось менее получаса. Звонарев понимал, что ему следует поторопиться.

– Эй!

Он вскинул руку, привлекая внимание извозчика. Тот мигом свернул в его направлении и остановился у тротуара. Звонарев вспрыгнул на подножку:

– На Гороховую. Да поскорее, любезный! Не щади лошаденку.

– Сделаем, барин. Это мы мигом. Один момент.

Полозья заскрипели по свежевыпавшему снегу. Извозчик лихо погонял вороную, заставляя ее с каждой секундой наращивать скорость.

Саквояж мирно покоился на коленях Звонарева. Мысленно он уже видел себя покидающим Петербург по завершении последнего заказа. Желания возвращаться в Германию у Степана не было. Равно как и в любую другую европейскую страну. Он уже достаточно поездил по городам и странам. Практически везде его знали. Причем как потенциальные заказчики, готовые предложить работу по найму, так и представители власти, которые, как нетрудно догадаться, не успокоятся, пока не отправят его на виселицу. Или не поставят к стенке. В зависимости от того, что предполагает законодательство того или иного государства. Но Звонарева не устраивал ни один из этих вариантов…

Решение созрело еще месяца три назад. Он собирался уехать в Америку. Другой континент, другие страны. Совершенно незнакомые и от того более интересные люди. Он устал прятаться. Устал жить двойной жизнью. Звонарев не сомневался, что со временем все непременно вернется на круги своя, что слава его долетит и до Америки, и там тут же появятся новые клиенты, но какое-то время он сможет позволить себе пожить в тишине и спокойствии. Заработанных денег хватит на покупку приличного дома. И, как ему хотелось верить, с небольшим садиком.

Больше всего на свете Степан мечтал о том, что рано или поздно у него появятся отпрыски. Очень хотелось сына. Наследника. Человека, которому можно будет оставить после смерти состояние, которое он сколотил с таким трудом. Но Степан знал, что эта его мечта неосуществима. Для того чтобы появилось потомство, нужна спутница жизни, но в этом вопросе ему катастрофически не везло. Дважды ему представлялся случай связать свою судьбу с судьбой прекрасной женщины. Сначала с Ингрид, теперь с Беллой. И в обоих случаях романтические отношения заканчивались трагедией. С Беллой они, правда, еще не закончились, но это был всего лишь вопрос времени.

Америка могла стать для Звонарева той надежной гаванью, о которой он так долго мечтал, к которой стремился, но которую никак не удавалось отыскать. Но ведь когда-нибудь она появляется в жизни каждого человека. Звонарев свято верил в то, что он не станет исключением из правил. Хоть на какое-то время, хоть на чуть-чуть…

Он блаженно прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на хлесткие удары хлыста и задорные выкрики извозчика, которыми тот подстегивал лошаденку.

Звонарев отогнал радужные мечты о жизни в уютном домике где-нибудь в одном из американских штатов и полностью сосредоточился на предстоящей работе. Трудностей не должно было возникнуть. Он приедет к себе, дождется Беллу, посмотрит, что за бумаги передал накануне своей гибели верным соратникам генерал Корниевич, а затем хладнокровно бросит в бокал женщины щепотку яда, полученного от Маронского. Скорее всего, он даже выйдет после этого из комнаты, дабы не наблюдать за ее мучениями, если таковые все-таки будут. Нет, не выйдет, а уйдет совсем. Покинет квартиру, оставив Беллу умирать в одиночестве. Так будет спокойнее… Спокойнее, но не надежнее. Поморщившись, Звонарев отмел последний вариант развития событий. Он знал, что не сможет уйти, не убедившись, что жертва мертва. Значит, надо будет вернуться и проверить. Ничего. Он с этим справится. Несколько секунд ничего не изменят. В конце концов, он профессионал своего дела, и ему не единожды приходилось видеть смерть. В том числе и смерть людей, которых он любил или уважал…

– Приехали, барин, – нарушил ход мыслей Звонарева извозчик. Вороная встала. Снег крупными хлопьями посыпал мостовую. Степан расплатился и вылез из саней. Коротко оглядевшись, заметил в конце квартала мужчину в пальто с высоко поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе. Рядом с ним крутился, подобно шелудивой собачонке, парнишка лет тринадцати. Очередные наблюдатели от Цуревича? Или кто-то еще? Звонарев на мгновение остановился. Если эти люди из охранки, то ничего страшного. Пусть наблюдают. А если… Немного подумав, убийца решил, что ему в любом случае не о чем беспокоиться. Цуревич обещал попридержать ретивого сыщика. Так что поддержки со стороны властей Головацкий, какой бы он там ни был уникальной личностью, не получит, а в одиночку он не так уж и страшен. Степан усмехнулся собственным мыслям, легким движением руки стряхнул с котелка налипшие хлопья снега и решительно направился к подъезду. Предупредив хозяйку, что в скором времени он ожидает гостью, Звонарев незамедлительно поднялся к себе. Раздевшись, переложил флакончик из саквояжа в карман сюртука и удобно расположился в кресле. Теперь Звонареву оставалось только ждать…

Она явилась с опозданием на пять минут.

– Я уже начал беспокоиться, – поднявшись, Степан шагнул ей навстречу и почувствовал, как от вошедшей женщины пахнуло морозом.

– Никак не могла поймать извозчика.

Белла не глядя бросила пальто на диван, но осталась в головном уборе. Звонарев заметил у нее в руках пачку бумаг, туго перетянутую бечевкой.

– Ну, слава богу, с тобой все в порядке, – с улыбкой произнес он, а затем уже с более серьезным и даже почти строгим выражением лица поинтересовался: – Это они? Те самые бумаги, о которых ты говорила?

– Да, – Белла прошла вперед и аккуратно положила пачку на стол. – Как я и предполагала, они были у Ольги Степановны. Корниевич передал их Рушанскому, а тот ей. Это просто чудо, что бумаги не угодили в руки убийцы. И уж тем более в охранку.

– Да… Чудо… – Звонарев осторожно прикоснулся двумя пальцами к бечевке. – Я могу взглянуть на бумаги?

– Конечно. Я для тебя их и принесла.

Степан вскинул голову:

– Говорила обо мне Дроздовой?

– Нет. Как мы и уговорились, я оставила это в тайне до поры до времени. Сказала, что сама хочу просмотреть план генерала, с которым до этого была знакома лишь понаслышке, – Белла подсела к столику и картинно сложила руки на коленях. – Я ведь говорила тебе прежде, что Ольга Степановна по натуре своей – не лидер. Зато она безоговорочно готова признать мое лидерство.

– Чудесно.

Звонарев быстро прошел в смежную комнату и вернулся с канцелярским ножом для резки бумаги. Ловко поддел им бечевку, слегка надавил и высвободил кипу листов. Пара листов сорвалась с краешка стола и, кружась, осела на пол. Белла нагнулась было поднять их, но мужчина остановил ее:

– Я сам. Посиди, передохни с дороги. Не хочешь чаю?

– С удовольствием.

Он некоторое время пристально смотрел ей в лицо. Прибегать к заветному флакону было рановато. Сначала бумаги. Звонареву не терпелось ознакомиться с их содержанием. Однако он мужественно подавил этот порыв и сначала поставил кипятить чайник. Обернулся через плечо. Высокая грудь Беллы равномерно поднималась и опускалась в такт ее дыханию. А он собирался безжалостно оборвать ее жизнь.

– Сейчас будет готов. Обожди минуту.

– Хорошо.

Звонарев подобрал с пола оброненные листы, добавил их к остальным и, вновь опустившись в кресло, углубился в изучение написанного. Уже буквально через секунду брови его удивленно взметнулись вверх. С первых же строк ему стало понятным, на что рассчитывал покойный генерал. План определенно был рискованным, но если бы задуманное удалось реализовать, можно было бы с немалой долей вероятности рассчитывать на успех…

Он переворачивал один лист за другим, а Белла, сидя напротив, напряженно следила за выражением его лица.

– Ну, что? – спросила она, когда Звонарев оторвался от последней бумаги. – Что скажешь, Степан?

– Это могло бы сработать, – задумчиво откликнулся он.

– Могло бы? Всего лишь «могло бы»?

– Нет, – он скинул с себя оцепенение, энергично встряхнув плечами. – Я не то хотел сказать. Тут… Тут многое надо как следует обдумать, и вообще…

– А я могу прочесть?

Она потянулась к бумагам, но Степан перехватил ее руку. Нельзя было допустить, чтобы Белла ознакомились с содержанием записей покойного Корниевича. Если что-то пойдет не так и Звонареву придется выпустить ее из квартиры живой, осведомленность госпожи Розенталь может повлечь за собой большие неприятности. К тому же это вряд ли понравится Цуревичу…

Впрочем, кто сказал, что Белла останется в живых? Он уже все решил: женщина должна умереть. Сегодня, сейчас. Никаких сомнений, никаких колебаний.

– Конечно, можешь, дорогая, – ласково произнес он. – Но немного позже. Хорошо? Сначала согрейся. Чай уже готов. Я тоже выпью с тобой.

Звонарев собрал бумаги, встал, положил их на бюро и занялся приготовлением чая.

– Тебе с сахаром? – не оборачиваясь, спросил он.

– Нет, спасибо, – откликнулась Белла.

Степан чувствовал спиной ее взгляд, полный неподдельного восхищения. Белла любила его. Любила как мужчину и, в первую очередь, как человека, готового из благородных побуждений продолжить дело, начатое теми, кого уже не было в живых. Дело, в которое сама Белла свято верила…

Рука Звонарева незаметно скользнула в карман сюртука. Он осторожно двумя пальцами выудил заветный флакончик, снял с него пробку и, слегка наклонив, сыпанул немного грязно-серого порошка в одну из чашек, а флакон снова убрал в карман. Все было сделано. Когда она начнет пить, он под каким-нибудь предлогом отлучится из комнаты, вернется минуты через три и убедится относительно благополучно завершенной работы.

– Я, конечно, посмотрю бумаги, – заговорила Белла, кода Степан направился к столику, держа в руках две чашки ароматного дымящегося чая. – Но мне уже и сейчас кажется, что мы сможем справиться. Подумай, Степан. У нас еще есть надежные люди, на которых можно положиться. Я знаю почти всех. Кого-то знает Ольга Степановна. Мы познакомим тебя с ними, и ты уже решишь, с кем можно иметь дело, а кого следует и поостеречься.

Он поставил чашки на стол. Одну рядом с ней, другую с противоположного края стола. Сел.

– Не забывай, что один из этих ваших надежных людей – предатель, – напомнил он. – А возможно, и убийца. Мы до сих пор не имеем ни малейшего представления, кто он. Где, в конце концов, гарантия, что это не твоя дражайшая Ольга Степановна?

– Нет, – Белла решительно покачала головой. – За благонадежность Дроздовой я ручаюсь. Здесь не может быть никаких сомнений.

Она до сих пор не притронулась к чаю. Звонарев сделал глоток из своей чашки.

– Я должен тебе верить? – кривая усмешка чуть исказила его лицо. – В таком деле ни на кого нельзя положиться, дорогая.

– Даже на меня? – вскинулась женщина. – Ты до сих пор не доверяешь мне, Степан? Почему? Я думала, мы с тобой…

– Господи, Белла! Я лишь хотел сказать… – он на мгновение запнулся. – Белла… А ведь если хорошенько разобраться, я не знаю о тебе ровным счетом ничего. Я даже не знаю твоего настоящего имени. Ты так и не удосужилась назвать его.

Ее чашка оставалась нетронутой.

– Я не думала, что это так важно. Что значит имя? Мне нравится, когда ты зовешь меня Беллой. Это имя, вообще, мне нравится больше, чем мое собственное, и потом… Если для тебя это так важно, изволь. Меня зовут Ульяна. Что это меняет?

– Ульяна, – машинально повторил он. – Изумительно.

Да, теперь он знал ее имя, но и понимал правоту ее слов. Это ничего не меняло.

– Почему ты не пьешь? – Степан кивнул на ее чашку.

– Жду, пока немного остынет.

Она взялась за чашку. Звонарев поднялся, готовый под любым предлогом покинуть комнату. И в эту секунду в дверь постучали. Он замер. Белла вздрогнула и поставила чашку на прежнее место. Лицо ее слегка побледнело. Звонарев мысленно выругался. Что за черт?

– Кто это?

– Не знаю, – он пожал плечами как можно небрежнее. – Может быть, хозяйка? Ты пей, а я пока открою.

Стук повторился снова, и на этот раз он прозвучал более требовательно. Звонарев нахмурился: нет, это не хозяйка.

«Браунинг» остался в кармане пальто, но нож по-прежнему находился у Степана на запястье. Он посчитал, что этого достаточно. Коротко оглянулся через плечо. Женщина сидела неподвижно, подобно мраморному изваянию. Сохраняя непроницаемое спокойствие, Степан вышел в коридор и направился к двери. Стук более не повторялся, но убийца нутром чувствовал, что незваный визитер все еще находится по ту сторону двери. Он повернул замок и тут же сместился в сторону. Рука со спрятанным ножом оказалась на уровне груди.

– Входите, – негромко крикнул Звонарев, – открыто!

Человек с противоположной стороны порога потянул на себя дверную ручку. Глаза Степана угрожающе сузились.

Часть 3

Жертва

Глава 1

Долгожданная встреча

Вошедший человек был невысок, плотного телосложения, гораздо более плотного, нежели сам Звонарев, широкоскулый, с большим двойным подбородком, седыми бакенбардами и такими же седыми, закрученными на прусский манер усами. Его искусственный левый глаз неподвижно застыл, зато второй зорко смотрел прямо в лицо Степану. Убийца спокойно опустил руку со спрятанным ножом. Визитер был один, и даже то, что в руке у него находился «наган», дуло которого было нацелено ему в грудь, ничуть не смутило Звонарева. Противник не выглядел опасным. Скорее, наоборот. И, по большому счету, это лишь несколько меняло первоначальный замысел Степана. Вместо одного трупа ему теперь перед уходом придется оставить два. Незначительная, так сказать, поправочка.

Он широко улыбнулся гостю с «наганом», уже догадываясь, кто стоит перед ним.

– Головацкий Матвей Евграфович, я полагаю?

Профессор не опустил «нагана».

– А вы – Звонарев? Не так ли? – в ответ поинтересовался он.

– Да, это я, – Степан чуть отступил в сторону, давая возможность Матвею Евграфовичу пройти в комнату. – Весьма наслышан о вас и ваших уникальных способностях. Более того, мне говорили, будто вы, господин Головацкий, намеренно искали встречи со мной.

– В силу необходимости, – профессор слегка качнул дулом «нагана». – Она здесь?

– Белла? Да. Она в комнате. Входите, господин Головацкий, входите.

Матвей Евграфович вошел. Женщина сидела в том же самом положении, в каком ее оставил убийца. Чашка с чаем дымилась на столике рядом с ее левым локтем. Она так и не успела сделать ни единого глотка. Это было первое, на что обратил внимание Звонарев. Он недобро сощурился, но уже в следующее мгновение обратил внимание еще на одно весьма странное обстоятельство. Белла побледнела настолько, что цвет ее лица мало чем отличался от цвета белоснежной скатерти, покрывавшей столик. Она испуганно вскинула руки и закрыла обеими ладошками рот, предупреждая готовый сорваться с губ крик.

Головацкий остановился как вкопанный. Несколько секунд он молча смотрел на женщину, не в силах поверить увиденному. Он забыл в эту секунду и об убийце, и о той опасности, которая исходила от него. Рука с «наганом» начала медленно опускаться…

Матвей Евграфович ожидал чего угодно, но только не этого. Открывшаяся ему сцена никак не вписывалась ни в одно из его предположений. Он считал, что под именем «Белла Розенталь» скрывается одна из активных участниц антиправительственного кружка. Он также понимал, что именно ей суждено стать следующей жертвой хладнокровного убийцы. Но узнать в Белле собственную супругу!.. Головацкому сложно было поверить в реальность происходящего.

– Ульяна? – тяжелым камнем сорвалось с губ профессора.

Она продолжала сидеть молча, закрыв рот руками, но неимоверный ужас в ее широко распахнутых глазах нарастал с каждой секундой. Звонарев хмыкнул за спиной гостя.

– Какая неожиданность, – иронично бросил он. – Стало быть, вы знакомы? И по вашей реакции несложно предположить, что знакомы вы близко. Уж не вашу ли дражайшую супругу мы имеем честь видеть, Матвей Евграфович?

Степан ощутил, как при этих произнесенных словах грудь его сковало мертвенным холодом. В нем моментально переменилось все. Голос, лицо, осанка, манера держаться. Он почувствовал себя полноправным хозяином положения. Больше никаких чувств, никаких мыслей, кроме одной: он вновь оказался безжалостно обманут женщиной, которую, как ему казалось, любил. Ингрид и Белла слились для него воедино. Губы Степана плотно сомкнулись, в глазах вспыхнула ярость. Нож словно сам собой выскользнул из специальных стягивающих ремней и упал в ладонь. Звонарев стиснул пальцами гладкую рукоятку. Шагнул вперед.

– Что ты здесь делаешь, Ульяна? – в голосе Головацкого появился требовательный металл. Женщина отняла руки от лица.

– Матвей… Я… Ты должен понять…

Однако объяснить что-либо она не успела. Убийца, змеей скользнув за спину Матвею Евграфовичу, ловко ухватил его за воротник пальто, а острие ножа ткнулось профессору в шею.

– Бросай «наган»! – скомандовал Звонарев. – Ну! Живо!

Он чуть надавил на кожу, и из-под лезвия показалась капелька крови.

– Бросай, я сказал!

Но Головацкий не торопился с решением. Ноздри стоящего у него за спиной мужчины свирепо раздулись.

– Я рад, что все так благополучно разрешится между нами троими, – прошипел Степан. – Ваш визит – большая удача, Матвей Евграфович. Признаться, я долго колебался, стоит ли мне убивать Беллу… То есть, простите, Ульяну. К сожалению, не знаю ее отчества. Я любил ее. И мне казалось, что она тоже любит меня… Черт возьми! Но теперь, когда все встало на свои места, колебаний больше не будет. Вы умрете вместе. Бросай же этот чертов «наган»! Или ты плохо слышишь меня, Головацкий?

Матвей Евграфович лихорадочно искал выход из сложившегося положения, но не находил его. Присутствие Ульяны разрушило все его первоначальные замыслы. Выбило из колеи. Он утратил бдительность. А теперь… Звонареву достаточно было слегка надавить на рукоятку, и его острый нож войдет в шею профессора, как в масло. Выбор Головацкого был не велик. И помощи, собственно, ждать было неоткуда. Рисковать? Пожалуй, что так… Матвей Евграфович прекрасно понимал, что убийца в любом случае намерен лишить жизни и его, и Ульяну. Он сделает это тотчас, едва завладеет его оружием. А сейчас у Звонарева один только нож. Он угрожает самому Головацкому, и если попробовать перекинуть «наган» супруге, у нее появится шанс выпутаться.

Профессор решил предпринять отчаянную попытку, однако его планам не суждено было сбыться. Ульяна Дмитриевна, сбросив с себя минутное оцепенение и, видимо, осознав, какая угроза нависла не только над ее мужем, но и над ней самой, ибо тем самым предателем и убийцей оказался именно Степан, резко вскочила на ноги и бросилась вперед.

– Пусти его! – истошно взвизгнула женщина, и оба мужчины невольно вздрогнули от этого крика.

– Ульяна! Нет!

Интуитивно Головацкий вдруг осознал или вернее почувствовал, что должно произойти в следующую секунду. Он не ошибся. Убийца среагировал на действия Ульяны Дмитриевны молниеносно. Давление остро отточенного клинка на шею Матвея Евграфовича ослабло, Звонарев слегка отступил в сторону и одним резким движением метнул нож. Ульяна Дмитриевна словно споткнулась. Из ее горла вырвалось нечто, похожее на сдавленное всхлипывание. Она замерла на месте и схватилась рукой за торчащую из груди рукоятку ножа. Попытка выдернуть нож из раны не принесла женщине желаемого результата. Ульяна Дмитриевна качнулась раз-другой, а затем тяжело повалилась вперед. От удара о пол нож вошел еще глубже. Пышная юбка задралась, и оба мужчины могли видеть, как ноги Ульяны Дмитриевны мелко задергались в предсмертной агонии.

Матвей Евграфович рванулся, но и на этот раз его противник оказался быстрее. Удар в область почек заставил болезненно изогнуться грузную фигуру профессора. Рука с оружием угодила в жесткий захват. Ребром ладони Звонарев двинул Головацкого под ребра. Последний едва удержал равновесие, однако пальцы рефлекторно разогнулись, и «наган» с глухим стуком упал под ноги Матвея Евграфовича. Профессор быстро нагнулся с намерением подобрать его, но обутая в тяжелый сапог нога Звонарева врезалась ему под правое колено и заставила отшатнуться от нестерпимой боли.

Улыбка играла на губах Степана. Он не притронулся к оброненному «нагану», легко перешагнул через него и приблизился к Головацкому:

– Какая жалость, Матвей Евграфович. Вы не находите? Кажется, ваша жена мертва. Примите мои искренние соболезнования.

Головацкий покосился на Ульяну Дмитриевну. Женщина лежала неподвижно. Агония уже кончилась. Профессор почувствовал, как к горлу подкатывает предательский ком.

– Сукин сын! – выдавил он через силу, глядя на Звонарева.

– Ну что вы? – все с той же гадкой улыбкой Степан продолжал приближаться к своей жертве. – Не стоит так убиваться, уважаемый Матвей Евграфович. Я могу вам гарантировать, что скоро, очень скоро у вас появится уникальная возможность присоединиться к вашей супруге. Господи! – он театрально закатил глаза. – И о чем вы только думали, когда направлялись сюда? Надеялись застать меня врасплох? Да?

Звонарев выбросил вперед руку, целясь кулаком в лицо противника, но Головацкий на удивление ловко парировал этот удар. Степан рассмеялся:

– Неплохо, неплохо. Весьма, знаете ли, неплохо, Матвей Евграфович. А если так?..

На этот раз профессор не успел среагировать должным образом. Мощный кулак Звонарева с хрустом врезался ему в челюсть. Головацкий не удержался на ногах и опрокинулся на спину. Убийца навис над ним:

– Поднимайтесь, Матвей Евграфович, поднимайтесь. Или, может быть, вам помочь?

Он откровенно издевался над своей жертвой. Головацкий собрал всю свою волю в кулак, оттолкнулся руками от пола и резко ударил Звонарева головой в грудь. На то, чтобы встать на ноги, Матвею Евграфовичу потребовалось какое-то время. Убийца успел отскочить от него на несколько шагов.

– Ну, довольно! – жестко и решительно произнес Звонарев. – Поиграли, и будет, Матвей Евграфович.

Он подобрал, наконец, с пола «наган». Вскинул руку и прицелился в правую кисть профессора. Головацкий тяжело дышал. Грохнул оглушительный выстрел, и жгучая боль сковала запястье Матвея Евграфовича. Алая кровь заструилась по пальцам.

– Пора бы уже и угомониться, мой дорогой, – донесся до Головацкого словно откуда-то издалека голос Звонарева. – Я понимаю, что смерть – крайне неприятная штука. Особенно смерть мучительная, которая вас, Матвей Евграфович, и ожидает. Но нужно быть мужественным. Нужно смириться.

Он снова поднял наган, прицелился Головацкому в плечо и спустил курок. Звонарева более не волновало, что выстрелы будут услышаны посторонними. Хозяйкой дома, другими жильцами квартир, кем-то на улице. Пусть. Он успеет покинуть Гороховую до того, как здесь появится полиция. Таиться больше не имело смысла. Все кончено…

Кровь стекала по руке Головацкого, толчками выходя из раны в плече. Матвей Евграфович больше не двигался. Он смирился. Он знал, что жить ему осталось считаные минуты. Может быть, даже секунды. Большего Звонарев ему не дарует.

Степан буквально прочел мысли жертвы. Он сделал два решительных шага вперед, приблизился вплотную к профессору и плотно прижал дуло «нагана» к единственному зрячему глазу противника.

– Расскажете потом, каково это будет – погрузиться в полный мрак, но при этом продолжать еще жить, – с усмешкой произнес он. – Мне крайне интересно, и я с удовольствием выслушаю вас. У меня есть немного времени, Матвей Евграфович. Совсем немного, но…

Головацкий резко ударил убийцу коленом в пах и одновременно с этим подбил его руку с оружием. Звонарев выстрелил, но пуля просвистела над головой его противника. Матвей Евграфович в полнейшем отчаянии, ни на что особо не рассчитывая, толкнул Звонарева в грудь. Толчок получился сильным, Степан отшатнулся, на мгновение потерял равновесие и упал спиной на столик, за которым еще менее четверти часа назад собирался пить с Ульяной чай. Столик сдвинулся в сторону, убийца попытался ухватиться за него, желая предотвратить дальнейшее падение на пол, но не смог. Пальцы ухватили только край скатерти. Звонарев опрокинулся на спину. Оружие осталось у него в руке, и Головацкий понял, что своей стремительной атакой выиграл не более пяти-шести дополнительных секунд…

Однако на этот раз Матвей Евграфович ошибся. Чашка, из которой Ульяна Дмитриевна так и не успела сделать ни одного глотка, упала с края стола, перевернулась в полете, и ее содержимое выплеснулось Звонареву на лицо. Теплая жидкость попала в рот убийцы. Степан поспешно вскочил на ноги, сплюнул, но… было поздно. Яд, как и обещал Маронский, подействовал молниеносно. Звонарев выронил «наган», схватился за сердце, словно его неожиданно настиг приступ, а затем замертво рухнул на пол. Широко распахнутые глаза его неподвижно уставились в потолок. У него даже не было предсмертных конвульсий. С качеством препарата его не обманули.

Зажимая рану в плече здоровой рукой и стараясь не обращать внимания на простреленную кисть, Матвей Евграфович опустился на колени рядом с распростертым телом жены. На всякий случай проверил пульс, но его не было. В единственном зрячем глазу Головацкого блеснула слеза…

Глава 2

Гори все синим пламенем

Сидя в своем излюбленном кресле и привычно попыхивая зажатой в зубах сигарой, Матвей Евграфович старательно избегал смотреть на полочку со стоящей там фотографией супруги, которую он сам же и разместил именно в этом месте, но взгляд, словно намагниченный, раз за разом возвращался к снимку.

Головацкий не мог понять, как такое МОГЛО произойти? Почему Ульяна ввязалась во всю эту историю? Чего ей не хватало? Матвей Евграфович трижды перечитал бумаги и ужаснулся. Какое счастье для России, что генерал Корниевич не дожил до спланированного им государственного переворота…

Матвей Евграфович небрежно бросил стопку на стол. Он не собирался перечитывать это в четвертый раз. Он вообще сожалел о том, что забрал эти бумаги с бюро покойного Звонарева. Поначалу его привлекла только фамилия Корниевича, затем, бегло пробежавшись взглядом по всем остальным листам, Головацкий понял, что ЭТО. План, придуманный генералом и направленный на изменение структуры власти в России. То, из-за чего, собственно, и был убит Кирилл Александрович. Из-за чего были убиты и остальные: Щадилов, Доронин, Сербчук, Рушанский, Шевельков… Ульяна!

Матвей Евграфович сокрушенно покачал головой. Нет! Не зря он забрал эти бумаги. Его словно что-то толкнуло к ним. Они должны исчезнуть. Исчезнуть навсегда, чтобы ничего подобного не произошло больше. Да, Звонарев погиб, но остались те, кто стоял за его спиной. И остались прочие члены организованного Корниевичем кружка. Этому требовалось положить конец.

Головацкий опустил руку, машинально провел ею по гладкой шерсти лежащего у его ног огромного дога, а затем решительно поднялся из кресла. Погасил сигару.

В дверь осторожно постучали, а затем на пороге кабинета появилась Глафира Карловна. Дог навострил уши.

– Там к вам посетитель, Матвей Евграфович. Из департамента полиции.

Взгляд Глафиры Карловны упал на стоящую на полке фотографию ее бывшей хозяйки.

– Один? – уточнил профессор.

– Один.

Матвей Евграфович тяжело вздохнул:

– Скажите, пусть поднимается, Глафира Карловна.

Он дождался, пока женщина выйдет, затем взял со стола бумаги Корниевича, прошел к камину и, не раздумывая, швырнул их в огонь. Обернулся с намерением встретить явившегося с визитом Буйчилова.

К тому моменту, как Кондратий Ксенофонтович вошел в помещение, план генерала успел обратиться в пепел.

Content

Евгений Сухов
Марьяжник

Часть 1 Сыщик

Глава 1 Кокаиновый генерал

Глава 2 Матвей Евграфович и его подручные

Глава 3 Случайная смерть чиновника Сербчука

Глава 4 Мужской клуб

Глава 5 Торговец кокаином

Глава 6 Список растет

Глава 7 Головацкий выходит на след

Глава 8 Деликатные подробности из личной жизни покойного капитана Симакова

Глава 9 Последняя ли жертва?

Глава 10 Отчаяный шаг Матвея Евграфовича

Часть 2 Палач

Глава 1 Политический заказ

Глава 2 Хладнокровие – надежный помощник

Глава 3 Роковая дуэль

Глава 4 Губернский чиновник и его тайные пристрастия

Глава 5 Госпожа Белла Розенталь

Глава 6 Последствия зимних купаний

Глава 7 Лучший сыщик Петербурга

Глава 8 Незапланированная записка

Глава 9 Любовь имела место быть

Глава 10 Бумаги покойного генерала

Часть 3 Жертва

Глава 1 Долгожданная встреча

Глава 2 Гори все синим пламенем