Андерс Магнус Стриннгольм

Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов

Предисловие научного редактора

Книга Андерса Магнуса Стриннгольма «Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов», без сомнения, занимает особое место в фонде русскоязычной переводной исторической литературы. Не столь часты примеры, когда научный труд перешагивает полуторастолетний возраст, не только не растрачивая при этом своей значимости и информационной ценности, но и не теряя привлекательности в качестве вполне доступного популярного чтения.

Середина XIX столетия была богата историографическими шедеврами. Историки этой эпохи подарили своим потомкам сочинения, остающиеся непременным атрибутом рабочего стола современного исследователя, — труды, без которых нельзя представить себе его книжную полку, Секрет научного бессмертия прост: историки-позитивисты считали своим долгом прежде всего тщательный сбор фактического материала и написание исторических трудов. Что предполагало исследование событий прошлого и попытку объяснить — что есть причина и каковы последствия. Иначе говоря, они занимались историей в ее в самом что ни на есть чистом виде — как наукой о цепи фактов исторического прошлого. Будущее показало всю их правоту.

Никакие катаклизмы, разразившиеся в историографии последующих десятилетий, не смогли поколебать одного — главного: история была и продолжает оставаться наукой о событиях. «Кризис исторической науки», который усердно (и с таким успехом) обнаруживает и с которым провозглашает непримиримую борьбу каждое новое поколение исследователей, является, по преимуществу, кризисом самого поколения. Методы и пути исследования могут меняться, но неизменной остается цель — реконструкция былого во всей его полноте, И в этом смысле лучшее средство от мнимого кризиса — это попытки шаг за шагом приоткрывать все новые фрагменты великой и доселе непостижимой мозаики истории человечества.

* * *

Автору «Походов викингов» в чем-то не повезло. У себя на родине, пусть и признанный соотечественниками, он все же остался в тени знаменитых современников и предшественников — Гейера, Далина и др.

Во второй половине XVIII–XIX вв. скандинавские страны (Швеция и Дания, а с 1814 г, — и входившая на протяжении четырех столетий в состав последней Норвегия) находились в числе бесспорных лидеров европейского научного и культурного прогресса. Классическим и наиболее известным примером достижений скандинавов этого периода служит классификационная система Карла Линнея, кардинально изменившая облик научного естествознания и, в частности, входящих в него биологических дисциплин. А в первой половине XIX столетия грянул археологический бум. И вновь в числе лидеров оказались скандинавские исследователи. Имена Томсена, Ворсо, Монтелиуса составили славу европейской и мировой археологии, а деятельность их существенно раздвинула пределы знания о прошлом Северной Европы.

Традиционная историческая наука, опиравшаяся на письменные источники, тоже не стояла на месте. С концом XVІІІ века, в частности, связан знаменитый исторический труд О. Далина «История Швеции», переведенный и к началу XIX в. опубликованный на русском языке. Эпоха эта была отмечена общеевропейской модой на всеобъемлющие капитальные исторические сочинения, освещающие историю государства от его возникновения до современных автору событий, и эта потребность удовлетворялась авторами многотомных капитальных «Историй», некоторые выходили во всех странах, располагавших собственными историческими научными школами. Именно к этому времени и относилось начало самостоятельной научной деятельности А. М Стриннгольма.

Андерс Магнус Стриннгольм (Anders Magnus Strinnholm) родился в 1786 году. После окончания непродолжительного обучения в университете он нашел свое призвание в книгоиздательском деле. В период с 1812 по 1818 гг. Стриннгольм работает в книгопечатной и книгоиздательской компании Хегстрема в Стокгольме. Одновременно и параллельно с этой деятельностью он продолжает вести собственные исторические исследования. Результат не замедлил сказаться: начиная с 1819 г, Стриннгольм издает «Историю шведского народа под властью династии Ваза» («Svenska folkets historia under konungarne at Vasaatten») в 3-х томах, доведенную до 1544 года. Последний, третий том этого сочинения увидел свет в 1823 г.

После этого внимание А. М. Стриккгальма концентрируется на исследованиях в области древней истории, И хотя ранее он собирался довести свой исторический труд до определенной им хронологической отметки — смерти Густава Ваза, этим планам не суждено было осуществиться.

К 1828–1830 гг. шведский риксдаг (парламент) выделяет Стриннгольму ассигнования — выражаясь современным языком, грант — на его исторические исследования, а уже в 1831 г. он представляет свою новую работу по древней шведской истории. Это издание планировалось как большой обзорный труд, но как раз в это время, начиная с 1832 г., Гейер начал издавать свою «Историю шведского народа» («Svenska folkets historia»), существенно скорректировав тем самым планы Стриннгольма относительно его собственной работы — прежде всего в смысле ее структуры и широты охвата материала.

Издание, начавшее выходить в 1834 г. под заголовком «История шведского народа с древнейшего до настоящего времени» («Svenska folkets historia fran aldsta till narvarande rider»), было хронологически доведено до окончания периода средневековья. В пяти томах, вышедших до 1854 г, Стриннгольм довел повествование до эпохи правления короля Магнуса Эйрикссона. Новый капитальный труд Стриннгольма был снабжен большим и весьма содержательным научным аппаратом. Принципиально то, что весьма большое внимание уделено было автором не только традиционному событийному ряду — войнам и череде правлений, — но и истории общественных отношении.

В 1837 г. Андерс Магнус Стриннгольм за свою научную деятельность был удостоен звания академика и стал членом Шведской академии наук.

И тем не менее, как ни странно, в большинстве современных обзоров истории шведской науки XIX столетия мы не найдем даже упоминания о его деятельности. Так сложилось, что у себя на родине Стриннгольм оказался в тени своего выдающегося современника — блестящего шведского историка Гейера. Однако значение трудов последнего не может заслонить роли Стриннгольма именно и прежде всего как исследователя древней Скандинавии. Блестящий для своего времени анализ прошлого, рассмотренного с привлечением богатого материала письменных источников и правовых актов, стал во многом эталоном для исторических исследований подобного жанра — исследований, лежащих на тонкой грани, разделяющей историю сугубо научную и научно-популярную.

Что же касается нашей страны, то здесь Андерсу Магнусу Стриннгольму и его историческим сочинениям была уготована совершенно иная судьба. Так получилось, что в новой истории России отношения со Скандинавией играли порой не меньшую роль, чем в древности, на заре становления Русского государства. Весь XVІІІ век прошел под знаком русско-шведского противостояния на Балтике, вылившегося в несколько ожесточенных войн, — а с начала XIX века, когда Швеция все более утверждалась на пути нейтралитета, особое значение приобрели споры научного свойства, обращенные в отдаленное прошлое. В России они вылились в бурную и продолжительную дискуссию так называемых норманистов и антинорманистов: одни превозносили роль скандинавских викингов-варягов в генезисе Древнерусского государства, другие ратовали за почти полное их неучастие в этом процессе.

«Варяжская» тематика занимала в середине XIX столетия многие умы в России. Одна за другой выходили работы как профессионалов, так и любителей от истории; к концу 1830-х гг. начинают появляться первые переводы скандинавских саг на русский язык, с 1840-х гг. стали проводиться целенаправленные раскопки в регионах предполагаемого присутствия варягов на Руси. И все это время в России не существовало удовлетворительного русскоязычного исторического сочинения, детально рассматривающего эпоху викингов, дающего своего рода экспозицию, набросок реальной исторической картины, которая бы представляла самих викингов в их повседневной жизни — викингов, участвующих в торговых поездках и грабительских набегах, государственных делах и религиозных обрядах. Не существовало адекватного примера «государствообразующих» действий скандинавов как у себя на родине, так и за границей — в Нормандии, Сицилии, на островах Северной Атлантики, — а ведь без анализа этой деятельности трудно было понять возможную роль скандинавов на Руси.

Конечно, существовали зарубежные, прежде всего немецкоязычные исследования, в той или иной мере отражавшие эту проблематику, существовал, наконец, вышеупомянутый переводной труд О. Далина — впрочем, крайне поверхностный в части, относящейся к древнему периоду скандинавской истории, и безнадежно устаревший уже в первые десятилетия XIX века. Но все эти издания, к тому же далеко не всегда проникавшие сквозь российский цензурный занавес, не могли идти ни в какое сравнение с книгой Стрикнгольма. Именно ей суждено было на многие десятилетия стать своеобразной путевой отметкой, от которой отсчитывали свою дорогу исследователи, принадлежащие к разным поколениям, — и занимательным чтением для многих русскоязычных читателей, через этот труд приобщавшихся к увлекательному и манящему миру раннесредневековой Скандинавии: миру жарких битв и вычурной поэзии, стойких характеров и героических поступков — миру, прошедшему сквозь тысячелетие человеческой истории в виде громкого эха, тревожащего наш слух.

Вплоть до появления в 1950—1970-х гг. переводов многочисленных исландских саг, до выхода в 1960—1980-х гг. книг М. И. Стеблин-Каменского, А. Я. Гуревича, Г. С. Лебедева, посвященных истории викингов, «Походы викингов» издания 1861 г. оставались единственным серьезным и всеобъемлющим историческим исследованием на русском языке. Книгу Стриннгольма читают и перечитывают и сегодня — она не утратила своего значения ни как исторический труд, ни как популярная энциклопедия жизни древних скандинавов. Однако за без малого полтора столетия своей жизни книга эта, разумеется, успела стать настоящей библиографической редкостью, и тем более приятно, что настоящее переиздание позволит прикоснуться к ней большому числу современных читателей — как специалистов, так и многочисленных любителей истории.

* * *

«Походы викингов…» замечательны как полнотой привлеченного материала, так и методикой его подачи. Книга, являющаяся частью большого многотомного исторического труда, давно уже стала в русском переводе самостоятельным сочинением и как таковое всегда воспринималась. Это законченный компендиум сведений и основных концепций, посвященный столь же особняком стоящему и завершенному и своем развитии историческому периоду — эпохе викингов, которая традиционно датируется концом VIII — серединой XI столетий.

Среди главных достоинств этого сочинения первым должна быть названа его универсальность и всеохватность. Необходимо обратить внимании читателя на то, что автор привлек все категории письменных источников, посвященных теме викингов, и в той или иной степени использовал в своей работе большинство конкретных памятников, известных в первой половине XIX в. В числе этих памятников скандинавские (исландские) саги — родовые и королевские, законы отдельных областей и провинций раннесредневековой Швеции, конкретные юридические документы, многочисленные образчики скальдической поэзии, обе Эдды — Старшая и Младшая (или, в другой версии их именования, стихотворная и прозаическая), «Книга об исландцах» Ари Мудрого, а также многочисленные латикоязычные и арабоязычные источники — как местные, внутренние — «Деяния датчан» Саксона Грамматика, так и внешние — сочинения европейских хронистов, житие св. Ансгария, многочисленные свидетельства арабских географов и историографов и др. Иными словами, Стриннгольм поднял и весьма тщательно проанализировал весь доступный к тому времени фонд письменной информации. А если мы примем во внимание, что с той поры фонд этот практически не изменился и уж во всяком случае не претерпел качественной трансформации, то станет понятно, почему это произведение остается актуальным и интересным и в наши дни.

Книга первая. Походы викингов

Глава первая

Походы викингов до 863 года

В первых веках нашей эры все народы гото-германского племени, в их военных предприятиях, имели одну общую цель — разрушение Римской империи. Эта великая война с обширным владычеством Рима, продолжавшаяся непрерывно многие столетия, обращала внимание всего известного тогда света, возбуждала общую деятельность, была воинской школой храбрых людей. На ее поприще, вероятно, являлись и со скандинавского севера все, искавшие войны, военной славы и добьии в богатых римских провинциях. В те времена готское племя занимало все пространство от Скандинавии до Черного моря.[1] Тем удобнее были походы северных народов к их землякам на юге. Тесную связь между северными и южными племенами доказывают воспоминания, сохранившиеся от тех времен в сагах и героических песнях, не менее того известия, рассеянные в сочинениях итальянских и византийских писателей о странствованиях народов на скандинавский север и оттуда.[2]

Мы можем принять с полною достоверностью, что походы северных жителей в первой половине тысячелетия нашего счисления сначала направлялись в родовые земли их южных соплеменников, к славным местам их великих войн с римскими императорами. Но вскоре ства переменились: западная Римская империя пала; вестготы переселились в Испанию; не стало в Италии и царства остготов; все народы готского и германского племени, жившие прежде на берегах Балтийского моря, удалились в завоеванные внутренние области империи; многочисленнее толпы других племен — славянского и вендского — вторглись в покинутые прибалтийские страны и завладели ими, гоня и покоряя еще оставшиеся там гото-германские племена.

Только после того начинаются собственно набеги северных викингов. Северные народы, может быть, и ранее, с первых веков нашего счисления, предпринимали такие походы и приносили войну на отдаленные от них берега. Уже Тацит[3] упоминает о свеонах, как о народе, сильном оружием и военными судами, которые описывает так, словно бы сам видел флоты этого народа.

Большая поэма «Фингал» каледонского барда Оссиана воспевает прибытие в Ирландию Сварана, короля Лохлина,[4] — так называют скандинавы в ирландских летописях его войну с Кухулином. Этот побежденный король (Кухулин) искал помощи у храброго шотланското вождя и короля Фингала, деда храброго Оскара, сына Оссианова: Фингал явился, победил Сварана, «короля моря», даже взял его в плен, но поступил с ним великодушно и позволил ему возвратиться в отечество; Фингал не хотел убивать брата Лгандекки, нежно любимой им прежде дочери лохлинского короля Старно и сестры Сварана. В других местах песен Оссиана говорится также о неприятельских вторжениях лохлинцев и скандинавов в Эрин и Морвену (Ирландию и Шотландию) задолго до времен этого поэта. «В прежние годы сыны великого моря пришли в Эрин. Тысячи кораблей плыли по волнам к прекрасным долинам Уллина. Дети Инисфайльса встали навстречу племени темноцветных щитов». Часто сражался с ними Каннайль: «Явился морской флот. Каннайль пал. Мореплаватель видит могильный курган его с северных волн».

В 210 году римский император Север предпринимал поход против каледонян, древних обитателей Шотландии. Его сопровождал сын Каракалла. Север умер в этом походе: «Каракул (Каракалла), сын всемирного царя, отступил. Тогда барды пели: „Вперед мы будем искать мира в морской войне. Наши руки обагрятся кровью Лохлина"», Новейшие археологи по многим причинам полагали вероятным, что в древнейшее время скандинавы поселились на Шотландских и Оркадских островах и что пикты, славный древний народ Шотландии, также скандинавского происхождения. На это намекали уже древнейшие историки. В языке, которым говорят теперь в низменной Шотландии, обнаруживается очень близкое родство со скандинавскими наречиями. Кроме того, живое изображение древних северных обычаев и обрядов в песнях Оссиана, где так часто воспевается «лесистый Лохлин»[5] и многие битвы лохлинских и каледонских героев, служит подтверждением, что между Скандинавией и Британскими островами существовали отношения миролюбивые и враждебные с самого давнего времени. Это делают вероятным также и другие причины.

Франки и саксы, по мнению древних историков, — народы северного происхождения, обитали по берегам Немецкого моря, где и застает их история, также по обеим сторонам Эльбы и между этой рекой и Рейном; в III и IV столетиях они являются смелыми и искусными мореплавателями и бесстрашными искателями приключений: на своих кораблях они подъезжали к самым берегам, разбивали станы в устье всякой большой реки, оттуда делали набеги в глубину страны, подобно горным орлам, нападали на те места, где не ожидали сильного сопротивления, так же быстро исчезали, если их преследовали, потом обращались в другую сторону и были свирепее всякого иного врага Доказательством их смелости и искусства плавать служит замечательное морское путешествие, предпринятое некоторыми франкскими пленными с Черного моря: они отыскали себе путь по Греческому архипелагу, проехали Средиземное море, по дороге ограбили Сиракузы, переплыли Гибралтарский пролив и по обширному Атлантическому океану добрались до своей отчизны на берегах его. Евмений, римский панегирист, живший в конце III или в начале IV века, говорит, что франки вышли из самых крайних пределов Барбарии, куда римляне никогда не заносили оружие. Фрекульфус, живший в первой половине IX века, епископ в Lisieux в Нормандии, пишет в своей хронике, что франков считали выходцами с острова Сканции, где, как рассказывают, была страна, называемая и ныне Францией. Основываясь на том, Лагербринк полагает родиною франков херад Фрекне в Бохуслене. Один древний поэт, Эрмольд Нигеллус, живший также в первой половине IX века или во время Людовика Благочестивого, говорит, что между франками ходит старинное сказание, что они из племени датчан или норманнов.[6]

Караузий, в 284 году самовольно провозгласивший себя императором в Британии, должен был остановиться в Булони, для защиты берегов между Луарой и Рейном, от частых нападений саксонских и франкских викингов. Для той же цели в IV и V вв. римляне вынуждены были принять особенные оборонительные меры и поставить особенного наместника на Саксонском берегу, как называли тогда северо-западный берег Галлии, по причине частых нападений и поселений на нем саксов. Очень вероятно, что в числе этих франкских и саксонских викингов находилось много скандинавских: до времен Карла Великого северные страны составляли почти совершенно замкнутый мир, о котором только немногие отрывочные известия и сказания доходили до сведения римлян; потому-то и смешивали неизвестных еще на юге скандинавских викингов и понимали под одним именем с франкскими и саксонскими, тем более что они принадлежали к одному главному племени, говорили одинаковым языком, имели одни и те же нравы, образ жизни и занятия, кроме того, приходили из стран, также далеко лежащих на неизвестном севере.

Но потом, когда племена, больше отделились, каждое стало известнее; когда аксы направили главное нападение на Британию, франки устремились к югу и овладели Галлией; тогда начинают упоминаться и Dani (Damrane) в числе северных викингов, тревоживших галльские берега. В 512 году они вошли на военных судах в реку Маас, под начальством короля Кохилайка,[7] и прибыли в землю аттуариев, нынешний Гельдерн. Вся страна была ограблена, уведено множество пленников. Но на обратном пути они были настигнуты Теодебертом, внуком Холдвика и сыном короля франков Теодориха, в землю которого они вторглись. Он разбил викингов, возвращавшихся на свои суда, убил их короля, овладел их флотом и отнял добычу[8].[9]

В 429 году римляне совсем покинули Британию: они вызвали стоявшие там легионы, в которых имели надобность для обороны Галлии и Италии от натиска, готских и германских народов. Тогда, скотты и пикты, отброшенные в северную Шотландию и Ирландию, опять вооружились и жестоко потеснили покинутых бриттов: эти последние, утратив всякое мужество и отвыкнув от войны под владычеством Рима, призвали на помощь храбрый народ, живший на датских и саксонских берегах Немецкого моря. Два вождя, Хенгист и Хорса, отправились в Британию с 4 кораблями и 300 людьми. Их родным городом был Шлезвиг, а земля, где жили они, называлась Англия.[10]

В Британии они нашли плодоносную и возделанную землю и трусливых жителей. Это сказали им оставшиеся поселяне. Ободренные тем, новые полчища англов и ютов переехали на 18 кораблях в землю бриттов. За ними следовали другие толпы. Секирами и большими мечами они отразили пиктов и скоттов, сражавшихся только дротиками и копьями. Потом обратили они оружие против самих бриттов. Эти последние очнулись из состояния неги и слабости, в которое погрузили их скромные занятия и наслаждение долгим миром; доведенные до крайности друзьями и врагами, они узнали, что поступили необдуманно, призвав на помощь иноземцев; но, видя одно спасение в собственном мужестве, ободрились, получили уверенность в себе и взялись за оружие. Так между бриттами и их союзниками началась кровопролитная война: одни отчаянно сражались за свой кров и родину и изучали войну на войне; а другие считали возделанную страну своей прекрасной добычей и, по понятиям того времени, думали, что мир принадлежит тому, кто храбрее. Эта война на жизнь и смерть продолжалась целые двести лет и с обеих сторон велась с ужасной жестокостью.

Многочисленные толпы храбрых людей из земли саксов, Англии, Ютландии и, без сомнения, из Скандинавии[11] приходили на это новое поприще за. воинскими подвигами, за славой и добычей. Бритты были побеждены из-за недостатка между ними взаимного согласия. Главные силы оставшихся бежали в горы Уэльса (который в северных сагах называется Бретланд), где живут еще их потомки, называющие себя Kymreig и говорящие особенным языком — кимрским;[12] другие удалились в Корнуолл и Камберленд; иные искали спасение за морем и поселились на противоположном берегу Галлии, получившем от них название Бретани.

Новые завоеватели получили общее имя англосаксов, потому что самые многочисленные полчища состояли из англов и саксов. За исключением Уэльса, Корнуолла и Камберленда, они покорили всю остальную землю, сколько находилось ее во владении бриттов. Каждый вождь отряда завоевателей сделался государем некоторого участка земли; оттого-то в покоренной стране мало-помалу образовалось семь королевств: Кент, Нортумберленд (обширнее всех других), Восточная Англия и Мерсия, Уэссекс, Эссекс и Суссекс (западная, восточная и южная Саксония).

Эти королевства вели потом частые войны между собой за право верховной власти до тех пор, пока Эгберт, король Уэссекский, в первой половине IX столетия не сделался их общим государем; однако ж Восточная Англия, Нортумберленд и Мерсия, будучи зависимыми королевствами, управлялись и после того собственными королями. Тогда, вся страна получила общее название Англии,[13] потому что первые вожди, Хенгист и Хорса, были из англов, распространившихся по всей Нортумберлендии, Восточной Англии и Мерсии, отчего их собственная родина, Англия (на Ютландском полуострове), до того обеднела жителями, что спустя долгое время после того была пустыней.

Непрестанные поездки в Британию во время долгой войны англосаксов с бриттами и счастье, с каким завоевана была такая обширная страна, как Англия, еще более ознакомили скандинавов с водным путем в эти страны и обратили их стремление к югу. Туда еще более подстрекало их грозное оружие Карла Великого, сильного государя франков: он воевал с саксонцами и покорил их, распространил господство франков до реки Эльбы, притом угнетал древнюю религию асов и проповедовал мечом христианскую веру: все это внушило страх и чувство мести северным народам и обратило их внимание на усиливающееся могущество франков.

На самом севере в то же время совершились великие перемены по поводу низложения малых королей, сначала в Швеции, а потом в Дании и Норвегии. Эти перемены как бы пробудили и потрясли все силы народа — обыкновенное последствие всякого государственного переворота — и изгнали множество малых королей и их принцев на море; тогда морские набеги викингов прежнего времени совсем исчезают в сагах и летописях, как незаметные в сравнении с великими походами, которые начинаются в то время на севере и, подобно грозной буре, более двух столетий наводят ужас на всю Европу.[14]

Два моря, окружающие Скандинавию, необозримый берег, шхеры с широкими проливами и бесчисленными бухтами, островами разной величины и утесами; притом велиукая водная система, множество больших озер, рек и речек, пересекавших страну по всем направлениям, — такая местность в старину разлучала жителей Скандинавии гораздо больше, нежели в наше время, так что водою они лучше могли вести взаимные сношения, нежели сухим путем. Притом скандинавы должны были доставать немаловажную долю своей пищи из обильной житницы моря. Все эти причины принуждали их разделять свою жизнь, с небольшим различием от амфибий, между водой и сушей. Итог был тот, что они с детства дружили с морем и вырастали моряками. Великая населенность в отношении к малому количеству возделанной земли заставляла их искать чужих берегов для добывания мечом способов жизни, которых было недостаточно дома. Море стало их летней родиною, поход — рабочей порою, военная добыта и грабеж — их жатвою, потому и один из праздников, великое весеннее жертвоприношение, посвящался победе. В это время скандинавы редко обращали оружие друг на друга в долгих и гибельных войнах, хотя и случались, вероятно, кровопролитные ссоры между ними. У них у всех была одинаково бедная земля; сверх того, полярная страна казалась слишком ограниченным поприщем для пылкой воинственности скандинавов и переполнявшей их дикой крепости, которой едва ли не тесна была целая Европа. Оттого-то везде, по всему обширному свету, они искали добычи и славы и в кровопролитных играх пытали свои силы почти со всем человеческим родом.[15]

Долгая война гото-германских народов с римским владычеством кончилась: англосаксы одержали верх в кровопролитном споре с бриттами за землю и власть; прекратилось и переселение народов; звуки оружия смолкли на прежней сцене войны. Тогда, скандинавы начинают искать новое поприще, новых видов на воинскую добычу и славу и место для лишнею количества народа, которого не могли прокормить. Они обращают свое оружие против всех стран и народов, на своих кораблях посещают все берега и разъезжают по морям, после того как франки и саксы сошли со сцены и поселились в покоренных землях, делаются известными везде под общим именем датчан и норманнов (Dani, Nordmanni). Под таким именем в летописях того времени подразумеваются люди со скандинавскою севера., из Швеции, Дании и Норвегии.[16]

У берегов Англии они появились в середине VIII века (около 753 г.) и тогда ограбили остров Танет, или Тинет. Около 30 лет после того в Англии замечали странные явления в атмосфере: видели огромные полосы, драконов, ужасные молнии и другие чудесные явления, которые, по верованиям того времени, толковались как знамения, предрекавшие великие бедствия и гибель множества, людей. В том же году, при Биртрике, короле Уэссекса, прибыла в Англию толпа северных викингов. Фогт короля пошел им навстречу. Он был убит, «погиб, — рассказывают английские хроники, — в числе первых жертв из тысячи, тысяч павших потом от меча норманнов».

В то же время пристали 3 корабля и к берегам Мерсии. В этом королевстве царствовал тогда, король Оффа. Викинги высадились и стали грабить. Собрали войско против них, принудили их кинуть добычу и бежать на корабли. Некоторые были взяты в плен и приведены к королю. Они казались неустрашимыми и объясняли, что посланы только для разведки и что большая часть норманнского войска готовится в поход для вторжения в землю англов и бриттов. Король возвратил свободу пленникам с такими словами: «Скажите норманнам, что, пока царствует Оффа, всем пришельцам будет такой же прием, как и вам». Эта черта бесстрашия вместе с благородностью характера приобрела для Мерсии пощаду от норманнских разорений при жизни Оффы. Но все другие берега Британии были посещены и опустошены в следующих годах.

Викинги разделились и, по выражению летописей, «свирепствовали, как лютые волки». Они уводили скот, неистовствовали в грабежах и убийствах, никогда не щадили ни священников, ни монахов, ни монахинь. Тогда опустошены были церковь и монастырь св. Кутберта на острове Линдисфарне в Нортумберлендии; тамошние сокровища расхищены. Одни из монахов были убиты, другие брошены в море.[17] Но св. Кутберт призвал небесную кару на викингов: в следующем году их суда разбило ужасной бурей; большая часть войска, погибла в волнах; все успевшие выплыть на берег без милосердия истреблены вместе с их вождем, который поплатился за свои разбои мучительной смертью.[18] Это случилось в 794 году.

На другой год явились новые викинги, опустошившие Ирландию с окрестными островами. Для ирландцев они были незнакомым народом, почему и назывались Gal — чужеземцы, и разделялись на белых (Fion-Gal), черных (Dubb-Gal) и островитян (Innis-Gal);[19] ирландцы называли их также Lochlanach — мореходы, северные пираты; но, следуя обычаю того времени давать имя народу по положению его страны, их обычно называют в ирландских летописях восточными людьми (Ostmanni). Морское войско этих «восточных людей» уже в 818 году стало твердою ногой в Ирландии и заняло области Лейнстер и Meath.

Во Фрисландию в 810 году прибыл датский король Готфрид, с флотом из 200 судов, ограбил все прибрежные острова, сжег Гронинген, разбил фризов в трех сухопутных битвах и обложил их данью в 100 фунтов серебра. Это случилось еще при жизни Карла Великого. Он отправился из Аахена к морю, объехал и осмотрел весь берег до Руана, велел везде закладывать укрепления, распорядился постройкой кораблей во всех гаванях, потому что в одном только сильном и хорошо снаряженном флоте он видел безопасность и защиту страны от частых нападений северных неприятелей.[20] Однажды, в каком-то приморском городе южной Франции, император сидел за обедом, когда показались в гавани иноземные корабли. Одни считали их жидовскими, другие — африканскими, некоторые — английскими; все полагали, что это купеческие корабли. Но Карл по способу постройки и быстроты движений угадал их назначение и сказал: «Эти суда не с товарами, а с ратными людьми». Все тотчас схватили оружие и поспешили к гавани встречать этих гостей. Однако ж викинги, заметив, что тут сам Карл, быстро повернули в море и исчезли, как молния. Тогда Карл задумчиво покачал головою: некогда Фингал, под влиянием мрачного предчувствия, глубоко скорбел о войне со скандинавским князем Аррагоном (Свараном) и так высказал свои сетования: «Плачевная война, предстоит нам с суровым королем Соры. Вижу твои бури, Морвена! Они низвергнут мои замки, когда мои сыновья падут в бою, и не останется никого для обитания в Сельме». Подобно Фингалу, могущественный французский император сожалел о судьбе своих преемников, видя возрастающую смелость этих пиратов и предчувствуя от того много бедствий для своей страны. «Предвижу, — с горестью сказал он, — сколько зла наделают они моим преемникам и их подданным».[21]

Немного времени спустя по кончине Карла флот викингов из 13 кораблей посетил берега Фландрии и потом въехал в Сену. Отраженные там, они отправились в Аквитанию (в западной Франции), ограбили местечко Медок между Гаронною и морем и возвратились потом с богатою добычею на север.

Но в 827 году явились они опять и на этот раз дошли до берегов Испании. Они пристали к Галисии, показались при Гвионе и грабили по всему протяжению страны. Леонский король Рамиро пошел им навстречу, разбил их и, по сказанию испанских историков, сжег у них 70 кораблей. Спустя три года норманны показались опять на западном берегу Франции. Они высадились на острове Нуармутье близ берегов Вандеи, ограбили монастырь св. Филиберта, построенный Карлом Великим, разорили монастырь Богородицы на острове Ре и также посетили ближний берег твердой земли.

В том же году другие викинги прибыли в Ирландию, три раза в один месяц занимали город Армаг, прежде никогда никем не покоренный, долго держались в нем, выгнали архиепископа (по имени Фарнан) и увели с собою в плен аббата… Спустя немного времени, в 832 году, прибыло войско викингов на остров Shepey в Кентском графстве, на юго-восточном берегу Англии. Ограбив остров, они вошли с 35 кораблями в устье реки Карра, в Дорсетском графстве, высадились, свирепствовали ужасно и обогатились значительною добычей. Тогда Эгберт, король Уэссекский, собрал войско и дал им великую битву при Каргаме. Она продолжалась весь день; потеря была велика с обеих сторон; викинги удержали поле сражения.

В следующих годах, с 833 до 837, посещены были берега Фрисландии, Голландии, Фландрии и Франции, между тем как другие отряды тревожили Англию и Ирландию. Тогда три раза в три года был ограблен Дорестад,[22] опустошены города. Антверпен и Витта (Геер-Флит при устье Мааса в Голландии), земля обложена данью,[23] Викинги плавали вверх по Шельде, заняли город Доорник, сожтда тамошний монастырь, сравняли с землею все здания, перебили множество жителей, остальных взяли в плен. В Мехельне разломали они церковь св. Румольда, ограбили город и ушли с богатою добычею.

Флот из 9 кораблей прибыл и на остров Нуармутье, на юго-западном берегу Франции. Другой флот, направляясь мимо Корнуолла, пристал в южном Уэльсе, где викинги высадились и в союзе с валлийцами вторглись в королевство Уэссекского короля Эгберта, опустошая все на пути огнем и мечом. Эгберт сразился с ними на горе Хенгистодуне (Хенстонгилле), между Saltash и Launceston, недалеко от реки Тамара, впадающей у Плимута. Викинги были разбиты; большая часть их пала, остальные убежали на корабли. Но, подкрепленные другим флотом из Скандинавии, они еще ужаснее напали на Ирландию. Плывя вверх по рекам Бойне и Лиффи (последняя протекает при Дублине), они ограбили Муйридгл, сделали значительную добычу в Унхайле, разорили множество монастырей и сожгли монахов, разбили в кровопролитной битве все войско, какое собрали жители Лейнстера, ограбили Армаг и Лиммерик, также Лисмор в графстве Ватерфорд, похитили в церквях и монастырях священные сосуды и все драгоценности и так свирепствовали, что Конквовар, верховный ирландский король, умер с горя о таком бедствии страны. Счастью норманнов в Ирландии больше всего помогало то обстоятельство, что ирландцы, разделенные на многие небольшие государства, которым мало было нужды до общего, верховною короля, непрерывно вели междоусобные войны; даже во время опустошительных нашествий викингов они не переставали воевать друг с другом. Острова, в великом множестве окружающие Шотландию: на западе — Гебриды (Soederoear северных саг), на севере — Оркадские и Оркнейские, — были истинным гнездилищем и сборным местом викингов. Впрочем, где бы ни приставали эти пираты, если только находились поблизости островов, на них лучше всего переносили они свой стан; там были в безопасности в заливах и бухтах, окруженные со всех сторон морем, легко могли находить удобный случай для нечаянного нападения; туда под сохранение приводили пленных и сносили награбленное добро с твердой земли, а при наступавшей опасности окружающее море всегда было им открыто для убежища. Ни один из западных народов еще не имел флотов; норманны владели всем океаном или, лучше, по словам одного древнего поэта: «Они населяли море и на нем искали себе пищи».

До сих пор одни небольшие и отдельные флоты вигов показывались в южных водах, как бы для осмотра берегов и речных устьев; оттого-то одни прибрежные места подвергались их нападениям. Но в 836 году, сказывают английские летописи, «послал всемогущий Бог толпы свирепых язычников, датчан, норвежцев, готов и шведов, вандалов (венедов) и фризов, целые 230 лет они опустошали грешную Англию от одного морского берега до другого, убивали народ и скот, не щадили ни женщин, ни детей». Храбрый Эгберт, верховный король Англии, умер в начале 837 года; ему наследовал сын его, Этельвульф, человек благочестивый, но слабый, любитель мира и тишины. В начальном году его царствования флот викингов, из 33 кораблей, вошел в гавань Гамтуна (теперь Саутгемптон в Хэмпшире). Здесь встретили они сильное сопротивление со стороны альтерманна Вульфгирда,[24] который принудил их отступить, не сделав ничего. Потом они удалились в Портсмут, где одержали верх в большом сражении с альтерманном Этельгельмом, притянувшим к себе войска из Дорсетского графства. Они разбили также альтерманна Геребрита, в области Mersewaram (Rumney Marsh), южной части Кентского графства; ограбили Линкольн, столицу Линдсея, нанесли великие поражения англичанам в Восточной Англии, так же как и в Кенте, и опустошали везде, куда ни приходили.

До сих пор, после внезапных нападений и грабежей, они с добычею возвращались на зиму домой на север; теперь начали укрепляться на Танете, зимовать на Shepey и других островах. С наступлением весны они немедленно приближались к берегам и приставали то здесь, то там.[25] «Не приносила никакой пользы победа над ними в одном месте; спустя несколько времени показывались их войска и флоты еще многочисленнее в других местах. Если английские короли выступали в поход для защиты восточной стороны королевства, то еще прежде встречи с врагом нагоняли их поспешные гонцы и говорили: „Куда идешь, король? С бесчисленным флотом язычники пристали к южным берегам, разоряют города и деревни, истребляют на пути все огнем и мечом". В то же время приходили такие вести с запада и севера: оттого-то выигранная битва не приносила радости — знали, что впереди было их много и гораздо кровопролитнее». «Смелость и беспощадность викингов наводили такой страх на англичан, что отнимали у них силы к сопротивлению». «Викинги не щадят никого, пока не дадут слова щадить. Один из них часто обращает в бегство десятерых и даже больше. Бедность внушает им смелость; непостоянный образ жизни не дает возможность сражаться с ними; а отчаяние делает их непобедимыми». Так английские летописцы описывают великую опасность и бедствие страны в то время от страшных северных полчищ.

Англосаксы, спустя немного времени по их поселении в Англии, обратились в христианскую веру: уже до исхода VII века языческая религия искоренилась там совершенно, распространившаяся монашеская жизнь, изобилие плодоносной страны ослабили в них воинское мужество и изнежили их. К тому же власть верховного короля была ничтожна, а многоначалие привело к бессилию. Напротив, норманны были еще язычниками и видели в христианах народ, чуждый и неприязненный религии асов.[26]

Они умели также благоразумно извлекать выгоду из народных междоусобий. Они, как мы видели, соединились с валлийцами, природными врагами англичан, и сделали общеe с ними вторжение в государство Уэссекского короля Эгберта. Безопасные на родине под защитою моря, они на нee отваживались и ничего не боялись. Недеятельная жизнь нe имела для них никакой цены, счастье усиливало их смелость и оживляло охоту к предприятиям еще отважнее На небольших судах они везде могли приставать к берегу, и неприятельские флоты нигде не мешали их высадке. Разбитые на суше, они всегда имели верное убежище на своих хорошо охраняемых судах в открытом море. Больших запасов не могли брать с собою, да и не имели в них надобности: если направляли путь далее, нежели на сколько взято продовольствия, то приставали к ближнему берегу и отправлялись на промысел (Strandbugg). Куда ни являлись, везде были страшными гостями; ни одной приморской стране не было от них пощады: Ирландия терпела не меньше Англии. Два флота, каждый не менее 60 судов, входили в реки Бойне и Лиффи, один в Дрогеду, другой в Дублин. Эти пришлые восточные суда приставали к находившимся прежде в Ирландии и общими силами воевали с ирландцами. Викинги высадились и в Шотландии, дали пиктам великую битву, одержали победу и ограбили шотландские берега.

Между тем как это происходило в Шотландии, Англии и Ирландии, другие полчища викингов бросились на Фрисландию, Голландию и Бельгию, тревожили Францию и Испанию, проникли в Средиземное море и посещали берега Италии и Африки. Людовик Благочестивый, сын Карла Великого, в 840 году умер на одном острове реки Рейна, после 26-летнего печального и тревожного царствования; снедаемый горем о неблагодарных детях, он пал под бременем правления, к которому был неспособен, по его добродушному и слабому характеру. Он разделил великую франкскую империю между сыновьями. Поднимая оружие на отца при его жизни, они стали воевать между собою, когда Людовик нашел покой в могиле. В битве братьев при Фонтене, в Бургундии, 25 июня 841 года, одной из самых кровопролитных, о каких только рассказывают летописи того времени, пали лучшие воины Франции.

Спустя два года, в 843 году, братья заключили взаимный, дружеский договор в Вердене. Людовик, имевший пребывание в Баварии и прозванный Немецким, получил немецкие земли на восток от Рейна, вместе со Шпейером, Вормсом и Майнцем и частью Пфальца. Карл, по прозванию Лысый, получил большую часть теперешней Франции, или страну на запад от Роны, Соны, Мааса и Шельды. Лотарь, старший из сыновей Людовика, наследовал отцу в достоинстве Римского императора и, вместе с Италией, получил страну, лежащую между королевствами братьев и простиравшуюся от Альп до берегов Немецкого моря: по имени одного из наследников Лотаря потом дано ей название Лотарингия. Пипин, племянник этих королей,[27] получил Аквитанию. С таким раздроблением сильной империи Карла Великого распалось страшное владычество франков. Великие вассалы, сделавшиеся еще сильнее при внутренних волнениях и междоусобной войне братьев, управляли под именем герцогов и графов, подобно независимым государям, в своих ленах, так что королевская власть имела или малое значение, или никакого. Притом Верденский договор не прекратил навсегда войну в семействе Каролингов, а за пределами Испании грозило могущество аравитян.

Когда Франция находилась в таком бедственном положении, весною того года, в котором дано сражение при Фонтене, один флот викингов вошел в реку Сену, другой — в Луару. Город Руан был разорен, Сент-Уэнский монастырь взят, множество монахов убито или уведено в плен, все места, лежащие между Руаном и морем и на прибрежье Сены ограблены или обложены данью; монастырь Жюмьеж, основанный св. Филибертом в VII столетии на маленьком полуострове Сены, целые тридцать лет с того времени стоял пустой; монастырь Фонтенель откупился шестью фунтами золота и серебра от грабежа и пожара; Сен-Дениские монахи заплатили 26 фунтов за выкуп 68 пленников.

На Луаре викинги опустошили всю страну между этой рекой и Шером, выжгли город Амбуаз и явились перед Туром. Ужас предупредил их так, что жители Тура наскоро исправили стены и встречали метательными копьями приближавшихся викингов. Норманны осадили город, заняли все выходы, построили бастионы, делали на город сильные нападения, следовавшие быстро одно за другим, и держали жителей в крепкой осаде. Тур находился в крайней опасности: ему угрожало взятие приступом. Тогда жители взяли из церкви мощи св. Мартина и носили их по городским стенам. Вид святых останков покровителя Тура оживил надежду и мужество его защитников. Не искусные в осадном деле и не привыкшие встречать такое храброе сопротивление викинги отступили. В Туре приписали чудесное спасение города св. Мартину; построили во имя его церковь (Saint Martin de la guerre) на том месте, куда были принесены мощи; там, где находилась стена, на которой целую ночь стояла рака, также воздвигнута огромная и великолепная церковь, называемая базиликою св. Мартина; с пением носимы были вокруг святые мощи; на торжественном собрании местного духовенства постановлено ежегодно праздновать во всем епископстве день 12 мая, в который норманны сняли осаду. Викинги, воротившись на север, рассказывали, что в земле франков надобно больше бояться мертвых, нежели живых.

Но едва только оправились во Франции от этого первого страха, как появились новые флоты викингов. По рассказу норманнских писателей, старый король Лодброк[28] хотел, чтобы его сыновья и северное юношество пошли в поход искать счастья на чужбине. Во времена переселения народа существовал следующий обычай: в неурожайные годы или в случае такого размножения народа, что земля не могла прокормить всех жителей, избиралась по жребию большая или меньшая часть молодых людей, или таких, «которые еще не могли сами располагать собою и не обзавелись собственным хозяйством», и высылались за пределы страны искать себе в другом месте пищу и родину. Рассчитывали на то, что храбрый человек везде найдет себе отечество. С тех пор морские походы вошли в обыкновение: поселянин отправлял взрослых сыновей на море, чтобы они сами заботились о своих нуждах и наживали богатство. Это случалось особенно при чрезмерном народонаселении и угрожающем голоде, когда неудачная жатва или совершенный неурожай делали способы жизни для многолюдства гораздо недостаточнее против обыкновенного. Тогда, по старинному обычаю, все храброе юношество страны, добровольно или по принуждению, покидало свою родину и, составив сильные полки, выходило на многочисленных флотах в море добывать оружием содержание и богатство в краях, более изобильных.

С тех пор как начали обращать больше внимания на древние скандинавские источники северной истории и подвергать их критике, век Рагнара Лодброка и его сыновей представлял величайшие затруднения для историка и археолога, по причине встретившихся противоречий в известиях. Скандинавские саги говорят о дальних походах Рагнарa и его сыновей в Англию, землю саксов, Нидерланды, Валланд (Францию) и даже Ломбардию в Италии, где викинги взяли город Луну и сожгли ее за Рим. В том согласны с сагами древние хроники Франции и Англии.

Во французских летописях Бьерн Иернсида оставил страшное имя, и отец его называется Лодброком (Lotbbrocus или Lothroc), датским королем. Английские летописи сохраняют не менее страшную память об Ингваре и Уббе с их братьями и называют их сыновьями Лодброка, датчанина из королевского рода. И в том согласны древние английские источники с северными, что Лодброк погиб в Англии и его сыновья приходили туда для отмщения за отца: имена сыновей почти одни и те же; другие согласные показания доказывают неоспоримо, что здесь идет речь об одних и тех же лицах и событиях.

Французские и английские хроники ведут рассказ в хронологическом порядке и обозначают время замечательных событий, случившихся в их земле. По известиям первых, Бьерн Иернсида, сын Лодброка, прибыл во Францию около 840 или 850 года с великим войском северных пиратов-язычников. Но опустошительное нашествие на Англию датчан, норманнов, шведов и готов под начальством Ингвара и Уббе, сыновей Лодброка, с их братьями и знатными людьми, случилось б 867 году, когда были разбиты нортумберлендские короли Осбрит и Элла; св. Эдмунд, король Восточной Англии, убит в 870 году, Бургред, король Мерсии, изгнан в 874 году; в том же году враги наводнили и Уэссекское королевство великого Альфреда.

По этим известиям, Рагнар Лодброк жил в первой половине IX века, и его сыновья Бьерн Иернсида, Сигурд Ормега (Змеиный) и Ивар, разделившие королевство после смерти отца, царствовали во второй половине того же столетия. Но в это время, по скандинавским летописям, на севере совсем другие короли: Эйрик, сын Эдмунда, был тогда королем в Швеции, Горм Старый — в Дании, Харальд Харфагр (Прекрасноволосый) — в Норвегии; первый, в Швеции, был четвертым королем после Бьерна Иернсиды, Горм Старый, также четвертый король, в прямой линии от Лодброка, а Харальд Харфагр, единовластный государь Норвегии около 874 года, происходил по матери Рагнхильд в 5-м колене от Рагнара Лодброка.

Итак, по скандинавским летописям, около половины, и в конце VIII столетия жили те самые лица и случились те самые происшествия, которые в известиях иностранных хроник встречаются во второй половине IX века — следовательно, позднее почти целым столетием. Вдобавок к тому исландские летописцы, Ари Фроди и его последователи, желавшие, подобно летописцам других стран, подвести события под точные хронологические числа, поместили Рагнара Лодброка и его сыновей в IX столетие, соображаясь в этом случае с английскими легендами и не замечая противоречия, в какое впадали через то в хронологии северных королей и с генеалогическими таблицами. Оттого-то северные исторические сочинения противоречили одни другим, и события того времени стали еще запутаннее.

Для соглашения таких противоречивых известий многие скандинавские историки, например Торфей и другие, принимали двух королей с именем Рагнара Лодброка, из которых ранее живший — верховный северный король — принадлежал VIII столетию, а позднейшего Лодброка иностранных летописей полагали одним из малых королей Ютландии в IX веке.

Некоторые, например Виладе, признают одного только Рагнара Лодброка, но дают сыновьям его слишком долгую жизнь; другие, например славный исследователь Миллер, считают этих сыновей внуками Лодброка. Во французских летописях встречаются два норманнских вождя под одним именем: один, ранее живший, в 836 году, ввел свой флот в Вельду, а позднейший, в 845 году, доходил до Парижа.

Адам Бременский, в своей «Датской истории», упоминает о датском короле Регинфреде, который жил в первой половине IX века, но, будучи изгнан своим соправителем, Харильдом, вел потом жизнь пирата. Кажется, что этого Регинфреда, упоминаемого и во французских летописях, исландские летописцы смешивают с Рагнаром Лодброком или принимают их за одно и то же лицо;

Имена «Бьерн» и «Ивар» были в таком общем употребит на севере, что лица, являющиеся под этими именами в французских и английских летописях, могли быть совсем другие, а не сыновья Лодброка.

Есть не только следы, но отчасти точные свидетельства, данные голландским летописцам и позднейшим переписчикам стали равно знакомы как церковная история Адама Бременского, так и другие французские и английские хроники. Известно, как любят саги соединять в одно многие значительные события и навязывать одному славному лицу множество подвигов, вовсе не заботясь о хронологии. По этим причинам Гейер считал вероятным, что все, повествуемое летописями других стран об Иваре, Бьерне и их братьях, исландцы прибавили к рассказам, древнейших саг про Рагнара и его сыновей. Это остается единственным средством понять и объяснить сколько-нибудь эту запутанность в событиях и годах относительно Рагнара Лодброка и его сыновей.

Хотя французские летописи ничего не говорят собственно о делах Лодброка, но только мимоходом называют его имя, английские же передают лишь сказание о его смерти, то кажется, до них доходили слухи о нем как о страшном человеке, и многие обстоятельства заставляли их считать сыновьями его тех викингов, которые явились столь ужасными в этих странах в последней половине IX века и, может быть, были его внуками или родственниками. То же самое отчасти относится и к походам, приписанным скандинавскими сагами Ивару Видфаме, Харальду Хильдетанну и Сигурду Хрингу, которые покорили весь Нортумберленд, или пятую часть Англии, и владели ею.

По английским же летописям, опустошительные вторжения норманнов в Англию начались только в конце VIII века, но потом продолжались долго; однако ж особенно страшными они сделались с 837 года до самого покорения ими Нортумберленда в последней половине этого столетия (IX). По всей вероятности, в северных сагах перепутаны время и лица, тем скорее, что в числе датских королей встречается много «Хрингов» и «Харальдов», а имя «Ивар» носили многие датские вожди, отчего и произошло, что позднейшие события отнесены к славным именам Ивара Видфаме, Харальда Хильдетанна и Сигурда Хринга. В исчислении шведских королей от Рагнара Лодброка встречаются двое с именем Бьерна, принадлежащие к первой половине IX века, именно Бьерн Хааге и его отец Бьерн.

Такое общее переселение с севера совершилось в середине IX века. Во главе его был Бьерн Иернсида (Bier ferreae intae, медведь с железным боком), сын старого Лодброка, прозванный так потому, что никогда не бывал, ранен в сражениях: о нем говорили, что мать заворожила его от всякого оружия. С ним ехал Гастинг, его воспитатель.

Кроме них, готовятся в поход толпы вестготских юношей и мужей. Во все окрестные места отправлены гонцы с приглашением участвовать в походе. Храбрые молодые люди всей Скандинавии составляют несметное войско: это бедняки, смелые оттого, что им нечего было терять, равно готовые умереть или победить. Летописи упоминают о вифалдингах (может быть, из Вестфольдена в Норвегии), которые тоже принимали участие в этом походе. Везде строят суда, изготавливают шлемы, щиты и брони, точат пики и копья. В назначенный день суда спущены в море; храбрые люди стекаются к ним с разных сторон; великая жертва приносится богу Тору, ее кровью окропляются головы присутствующих. Ставят знамена; молодые люди весело исходят на суда; ветер надувает паруса и уносит в море флот, тяжело груженный оружием и войском. По Луаре разнесся слух, что норманнский флот уже близко. Монахи, с богатствами окрестных монастырей, бежали в сильно укрепленный город Нант. Там же искали убежища и окрестные поселяне Проводником викингов был граф Ламберт, питавший непримиримую неприязнь к французскому королю за то, что тот отказал ему в Нантском графстве: они вошли в Луару и, при попутном западном ветре, пользуясь помощью весел, так же как и парусов, направили путь прямо к Нанту. Жители сочли плывущие к ним корабли за купеческие и не приняли никаких мер к защите. Как ни боялись смелых норманнов, однако ж не ожидали от них такой дерзкой отваги, чтобы посметь плыть к Нанту, городу, обнесенному крепкими стенами.

Но между тем как жители воображали себя в безопасности, викинги с флотом пристали к городу, взобрались по штурмовым лестницам на стены, разломали запертые засовами ворота и вломились в город. Тогда не было пощады никому, кто ни попадался. Женщины и дети, военные люди, духовенство, миряне — все без исключения были изрублены или взяты в плен. Множество священников, все монахи и большая толпа зрителей убежали в соборную церковь св. Петра. Викинги выломали церковные двери, убили епископа Гвигарда при алтаре св. Ферреола, а толпе других причинили жестокое кровопролитие и потом подожгли церковь.

На церкви и монастыри, на священников и монахов, как на врагов их религии, они особенно изливали свою ярость, потому и разоряли эти святилища, тогда как другие здания щадили. Викинги знали также, что в церквях и монастырях находилось много богатства.[29] Разрушив соборную церковь и ограбив город, они вернулись на суда со значительною добычей и большой толпой пленных, разбили стан на удачно выбранном, удобном для них острове реки Луары; там выстроили себе хижины, туда стащили добычу и пленных, своих больных и раненых, утвердились на острове и, будто стеною, окружили весь рейд своими судами. Потом повели нападение на окрестные места, делали набеги по всей стране, то пешие, то на лошадях, то на лодках по рекам, рассеивая ужас по всему соседству, грабили деревни и монастыри, покоряли замки и крепости и собрали бесчисленное множество золота, серебра и других драгоценностей. Ограбив области на Луаре и разделив добычу (в этом случае они поссорились, и между ними произошли кровопролитные стычки), они сели на суда и вышли в море. Ветер пригнал их в Испанию к берегам Галисии. Но можество судов было разбито бурей и нападение на Корунью не удалось, потому что долгая кровопролитная война с маврами приучила испанцев к битвам и развила в них воинственный дух. Оттого-то викинги вернулись во Францию и, войдя в устье Гаронны, поплыли вверх по реке. Ограбили Бордо и простерли свои опустошительные набеги с одной стороны, до Сента, с другой — до Тулузы. Они ограбили Базас, Дакас, Бигорр, Байонну, Лескар, Олерон и монастырь Кондом.

Тотил, герцог Гасконский, двинулся им навстречу, чтобы удержать их вторжение. Викинги разбили его и потом покорили всю Гасконь. Близ города Тарба находился укрепленый замок, обнесенный рвом и стенами, пребывание графа Бигоррского: он обращен был в груду пепла. Монастыри Гаскони постигла та же участь. Смелые враги отважились углубляться далеко внутрь страны. Тем удобнее для жителей выпадали случаи к жестокому мщению викингам. В Тарбе, в юго-западной Франции, еще поныне праздуется день 21 мая, в воспоминание поражения норманнов, когда они, возвращаясь с богатой добычей, были в одной теснине застигнуты врасплох и изрублены до последнего. Славу этого успеха приписывали св. Миссолину, потому что победу над таким лютым врагом не почитали делом обыкновенного человека.

Три области на Гаронне были посещены викингами, подобно областям на Сене. В марте 845 года флот из 120 военных судов вошел в эту реку, проникнув до Руана, а оттуда в Шарлеруа, которым завладели норманны. Карл Лысый пошел на них, поручив себя наперед св. Дионисию в Сен-Дениском монастыре. Викинги обратили в бегство его войско, часть пленных повесили, остальных увели на один остров Сены, грабили по обеим берегам реки и проникли до Парижа.

Тогда все, кто только мог, искали спасения в бегстве, унося с собой лучшие драгоценности, Мощи св. Женевьевы и св. Германа отправлены были во внутреннюю Францию; изо всех мест последовало общее бегство мужчин, женщин, детей; по всем дорогам брели монахи с мощами и разносили ужас по всей стране. Викинги заняли Париж, но нашли город и монастыри пустыми. Карл Лысый с войском стоял при Сен-Дени — как для защиты этого сильного монастыря, так и чтобы самому иметь в нем прикрытие. Викинги, направясь к северу, вторглись в Бове и ограбили монастырь на Sithdieu (Сент-Омер).

Им предшествовал такой ужас, что дворяне той страны, по крайней мере такие, у кого не было сильно укрепленных замков, бежали толпами. Корвейский монах, Пасхазий Радберт, живший в то время, когда был ограблен Париж, так высказывает свои жалобы: «Кто бы подумал, кто бы вообразил видимое ныне нашими глазами, предмет наших вздохов и слез? Орда, составленная из морских разбойников, проникла до Парижа и сожгла церкви и монастыри на берегах Сены! Кто бы представил себе, что простые разбойники отважатся на такие предприятия и что, увы! такое славное, и великое, и населенное королевство постигнет участь позора и унижения от грабительства этих варваров? За несколько лет до того не ожидали увидеть, что они награбят такое множество сокровищ в наших областях, опустошат их, а жителей уведут в рабство; даже и не предчувствовали, что они осмелятся занести ногу во внутренность королевства!»

Незрелые плоды и непривычный климат произвели между викингами опустошительную, прилипчивую болезнь (кажется, это был кровавый понос). Они отправили послов в Сен-Дени к королю Карлу и вызывались удалиться за некоторую сумму серебра. Король и вельможи Франции не сумели воспользоваться затруднительным положением норманнов. Они купили их удаление за 7000 фунтов серебра. После того все дошедшие до Парижа, сколько уцелело их от повальной болезни, покинули берега Сены, ограбив еще раз страну, и воротились на север с бесчисленною добычей в серебре и золоте.

Но другое их войско опустошило Бретань и разбило Поменогия, короля-самозванца этой области, в трех битвах: он считал себя счастливым, успев богатыми подарками удилить своих страшных гостей.

Третье войско викингов рассеялось по Аквитании, победивши Сегуина, графа Бордоского и Сентского, павшего в битве завоевало и ограбило Сент, также Люсон, разорило монастыри Иль-Дье, Гран-Дье и другие; захватило остров Нуармутье, но поплыло вдоль Аквитанского берега, неся с собой особенно страшное опустошение, распространяя ужас в странах по реке Гаронне. Они осадили Бордо. Карл Лысый собрал войско и двинулся в Аквитанию.

Ему удалось захватить новые норманнские суда на реке Доронтии и перебить находившееся ыа них войско. Но это было сделано им против норманнов; потому что однажды они неожиданно овладели городом Бордо, ограбили его и взяли в плен Вильгельма, герцога Бордоского, разорили монастырь la Reole и простерли свои набеги до Меля (Mallus) в Пуату, который был также занят ими и ограблен. Перезимовав в Аквитании и ограбив город Периге, они опять вышли в море в 849 году.

Но спустя короткое время те же викинги воротились, везя богатую добычу на север; с ними явились новые воины. Море кишело кораблями викингов. Они входили в Везер, плавали по Рейну, Маасу, Шельде и Сомме; на Луаре и Гаронне они были как у себя дома. Одним словом, в их власти находились все реки, большие и малые, по всему берегу от Эльбы до Пиренеев. В речных устьях они устраивали укрепленные станы, обыкновенно на островах: оттуда со своими малыми флотами плавали вверх по рекам, делали грабежи на обоих берегах, собирали дань с монастырей, городов и деревень и нередко заходили далеко во внутренность страны.

Особенно Фрисландия, простиравшаяся тогда до Рейна, была их всегдашнее сборное место. Они овладели Дорестадом, который уже часто навещали, как богатый город, с императорским монетным двором. Они осадили и взяли приступом Утрехт с его крепостью, разбили фризов во многих сражениях, обложили их данью и ограбили Нимвеген, и вся страна между Рейном и Ваалом подверглась их опустошениям. Отчасти те же толпы викингов, отчасти другие, посетили берега Фландрии, искали вход в Маас, Шельду и другие реки; ограбили несколько мест между городами Гарве и Маастрихтом, потом вернулись в море и поплыли вверх по Сене.

Тогда Карл Лысый приведен был в такое стесненное положение, что звал на помощь себе брата Лотаря, Римского императора. Но прежде, чем он двинулся в поход, Карл решился предоставить викингам землю, как полагают, в Нейстрии, получившей потом название Нормандии. Едва это исполнилось, как в 851 году другое норманнское войско, находившееся во Фландрии, выступило из Гента и потянулось сухим путем к Бове, а оттуда в Руан на берегу Сены. В то же самое время вошел в реку и флот викингов. Обе толпы дочиста ограбили монастырь Фонтенель, или Сент-Вандриль, разорили и сожгли монастырь Флавиакум (Сен-Жермен де Флай), около 8 месяцев опустошали окрестности, но наконец, потерпев большую потерю в людях на одном из сражений с франками, они воротились с великою добычею на суда и отплыли в Бордо, которым владели, как собственностью, Это было в июне 852 года.

Спустя три месяца, 25 сентября, опять вошел в Сену сильный флот из 252 судов, посетивший по дороге Фрисдиюи Фландрию. На этот раз викинги проникли далеко внутрь страны. Карл и Лотарь соединили против них свои силы. Несмотря на это викинги удержали свое место и оставались в стране всю зиму, имея под рукою флот. В марте следующего года они покинули Сену, таща с собою награбленное добро и великое множество пленных, и направились к Луаре; напали на город Нант, взяли его и оттуда, как из укрепленного стана, делали свои набеги в дальние окрестности, предали грабежу города Анжер и Леперж и двинулись к Туру. Но в то же время на реках Луаре и Мерe столько прибыло воды, что эти реки, подобно морю, окружили Тур. Это спасло город. Зато вблизи его лежавший монастырь испытал страшное нашествие. Там викинги убили 120 монахов.

Спустя шесть месяцев явились они опять перед городом. Оробевшие жители покинули Тур и бежали. Разрушив церковь и монастырь св. Мартина и разграбив город, норманны пошли дальше: взяли приступом и разорили замок Блуа и решили идти в Орлеан; однако оставили этот замысел, испуганные вестью, что епископы собирают против них войско и суда. Они возвратились в страны нижней Луары. Другие викинги, пришедшие после них к этому берегу, разбили стан на стороне реки Луары, ile de Biere, укрепились там и выстроили хижины, где охраняли пленников. Между обоими отрядами в Нанте и на острове завязалось сражение: они бились целую ночь, но потом кончили войну договором. После приехавшие удалились и вошли в Сену. Карл Лысый стянул войско и успел одержать над ними такую победу, что только i.ko немногие уцелели.

Но вождь разбитого войска (французская летопись называет его Сидрок) вернулся опять по прошествии двух лет и снова вошел в Сену с сильным флотом, 18 июля 855 года и проник до Пистра. В том же году прибыл в эту реку и Бьерн, вероятно, тот самый, которого прозвали Иернсида (железный бок), с не менее сильным флотом. Они соединились, свирепствовали ужасно и дошли до большом Партийского леса (Particum saltwn), теперешний округ Леперш между Шартром и Майенной. Тогда же отряд на Луаре двинулся к городу Пиктавов, нынешнему Пуатье, а третий отряд на Гаронне осадил Тулузу. Но этот сильно укрепленный город защищался упорно, так что викинти после короткого времени в другой раз сняли осаду.

Не удалось и покушение на Пуатье, потому что аквитанцы собрали войско и в кровопролитной битве разбили викингов совершенно. Сам король Карл двинулся на Сидрока и Бьерна и принудил их к отступлению. Сидрок ушел, а Бьерн укрепился на одном острове реки Сены, у французских летописцев — Осселль, выстроил там замок и тревожил оттуда оба берега Сены.

На следующий год в эту реку вошла опять сильная флотилия: войско на ней состояло под начальством Гастинга и Бьерна. Норманны взяли Париж, ограбили его, сожгли церковь св. Петра и св. Женевьевы и много других. Для спасения Сен-Дени, Сен-Стефана, Сен-Жермена и разных других монастырей должны были сделать денежную складчину король, епископы, аббаты, графы и все вельможи, даже церкви. Сумма этого сбора простиралась до 685 фунтом золота и 3250 фунтов серебра.

После этого Гастинг предложил викингам поход в Средиземное море. Предложение было принято.

Викинги, по своему обычаю, смелые на всякий подвиг, уже за несколько лет до этого (именно в 844 году, по показаниям некоторых хроник, но другие, например Jo Mariana в его Historia de rebus Hispaniae, принимают 847 год) покушались проникнуть в страны, лежащие на Средиземном море. На 54 длинных судах они объехали весь западный берег Испании до Лиссабона. После напрасной 13-дневной осады этого города, в продолжение которой грабили окрестности, они вернулись на суда с богатой добычей и множеством пленных. Получив высокое понятие о богатых владениях арабов в южной Испании, норманны направились дальше к югу, приплыли к берегам Андалусии, вышли в реку Гвадалквивир и осадили весьма населенный трод Севилью[30]10. На них двинулись арабы, владевшие всей южной и большею частью остальной Испании.

«Подлинно странное, замечательное событие — эта встреча, с оружием в руках, двух странствующих народов-завоевателей, и притом в Испании, одного — из холодных стран севера, другого — из знойных степей Аравии, народов, которые, может быть, прежде не слыхали никогда друг о друге. Одна и та же страсть к смелым предприятиям свела лицом к лицу поклонников Одина и Магомета у Сьерра-Морены». Новая для викингов мусульманская тактика могла привести их в замешательство, но они не поддались страху и разбили арабов в трех битвах. Севильцы, однако ж, сопротивлялась упорно: осажденные так часто делали вылазки, что норманны отчаялись покорить город. Зато они ограбили предместья и окрестности, после 13-дневной осады взяли Алджезиру, делали набеги около Каракса и Медины и потом с богатым грузом и добычей воротились на суда. Абдеррахман II Кордовский преследовал их и дал им сражение. Победа осталась нерешенной. Они ворвались потом в город Таблату, поблизости от Севильи, но были выгнаны оттуда стрелами испанцев, с потерю 400 человек. Несколько дней делали набеги и опустошения в Севильской области. Узнавши наконец, что Абдуррахман вооружил 15 кораблей и собрал против них новоe войско, они сняли передовую стражу, сели на суда и поплыли к Лиссабону. Там примкнули к ним другие их судя; после этого весь флот возвратился домой. Арабы считали их народом из племени Магов и называли Madgt'us.[31]

В те же страны направил путь и Гастинг и решился достигнуть Рима в своем походе. Смелые замыслы всегда занимали этого вождя: по уверению одного французского летописца, у Гастинга был не какой-нибудь неважный замысел, а завоевание власти и сана Римского императора для своего питомца Бьерна Иернсиды. «Все государства мира, — говорил он войску, — открытые для нас, должны увидеть нашу славу. Сотни тысяч уже пали от нашего меча; но всякий воин, достигнув одной цели, стремится к высшей: если мы подарим римскую корону Бьерну Иернсиде, наша слава разнесется по всему свету».

В 857 году или, по другим источникам, в 859 году Гастинг, с флотом из сотни длинных судов, поплыл к берегам Испании, пристал к Галисии, высадился и грабил. Тогда в Астурии и Леоне царствовал Ордоний I, а Мухаммед І — в Кордове. Дон Педро, наместник в Галисии, выступил с войском на викингов и принудил их воротиться на суда. Они продолжили свой путь, делая грабежи на берегах Испании, Португалии, через Гибралтарский пролив, или так называемый в древних сагах Ньорва Зунд,[32] переехали в Африку, взяли приступом город Накхор[33] и перебили множество сарацин. Потом явились на Балеарских и Питиузских островах и грабили на Майорке, Менорке и Форментерре.

Оттуда устремились к берегам Италии. Ветер принес их в Генуэзский залив, в котором они вошли в бухту Специи. Перед ними находился город Луна, бывший в весьма цветущем состоянии во времена этрусков, но после падения Римской империи утративший свое значение. Высокие, с башнями городские стены и великолепные окрестности подали викингам мысль, что это славный город Рим. В Луне тогда праздновали Рождество Христово: все жители собрались в соборную церковь, Вдруг разнесся в городе слух, что гавань полна судов с каким-то неизвестным народом. Все тотчас бросились запирать городские ворота, заняли стены, приняли все меры к защите. Гастинг видел это: рассчитав, как трудно, почти невозможно, взобраться на стены, он придумал хитрость; он отправил послов в город и велел сказать там, что «они — люди с севера, по воле богов покинувшие родину: они сражались во Франции и покорили ее; к этому городу они не приставали с враждебными намерениями, но занесены бурей на его рейд; сохраняя мир с жителями, они желают только исправить в пристани повреждения, причиненные их судам, а в городе закупить то, что нужно. Начальник флота очень болен; привычная беспокойная морская жизнь ему надоела; много начитавшись о христианском боге, он желает принять христианство, креститься и быть похороненным в том городе, где настигнет его смерть».

Эпископ и граф Луны с радостью услышали это известие, освобождавшее их от страха неприятельского нападения. С обеих сторон договорились о мирных и торговых условиях. Граф и епископ были восприемниками при крещении Гастинга: он получил св. миропомазание, больной принесен был в город и обратно на корабль, потому что норманны не могли входить в Луну. На следующую ночь услышали громкий плач на кораблях и в стане. Утром явились в город послы с известием, что Гастинг умер, что он просил себе погребение в городском монастыре и назначил в дар церкви свой меч, свои перстни и другие драгоценности.

Духовенство с полной готовностью приняло это последнее благочестивое желание умирающего, нового христианина, соединенное при том с такими богатыми дарами. Гастинга, одетого в броню, положили в гроб со всем его оружием.

По обеим сторонам гроба шли норманны; впереди несли назначенные церкви дары — перстни и пояс, оправленные в золото и серебро, мечи, секиры и другие драгоценности. Когда похоронное шествие приблизилось к городу, отворились городские ворота и навстречу вышел епископ со всем духовенством, в праздничных ризах. В благоговейном молчании, с восковыми свечами, с распятиями впереди, процессия продвигалась к церкви, гроб был поставлен перед хорами, и отпевание совершено было со всей торжественностью.

Но когда пришло время опускать гроб в могилу, норманны протеснились вперед и кричали, чтобы не делали этого. Такая выходка изумила духовенство и других христиан, Изумление сменилось ужасом, когда с гроба слетела крышка и из него выскочил Гастинг, схватил свой меч и изрубил епископа на том самом месте, где стоял он со служебником в руках. В ту же минуту и норманны обнажили мечи, спрятанные у них под плащами. Духовенство, граф и все знатные люди были убиты прежде, нежели оправились от первого удивления; все остальные, между ними много молодых мужчин и женщин, взяты в плен; никто не мог убежать, потому что тотчас же заперли церковные двери. Потом норманны рассеялись по всему городу; с гавани, через открытые городские ворота, бросились к ним другие толпы; стража на стенах и все, сопротивлявшиеся с оружием в руках, были убиты; страх и смятение поселились во всех домах: видели бесполезность любых попыток к защите; норманны заняли все места и стали повелителями города.[34] Только тогда они открыли свою ошибку и узнали, что завоеванный город не Рим.[35]

Сказывают, что они потом посетили Пизу и другие города Италии и доходили даже до Греции. Обремененные богатою добычей, со множеством пленных, прекрасных женщин и сильных юношей, они возвращались на север; но, не оставив еще Средиземного моря, в одну сильную бурю потеряли мачты, рули, паруса и для облегчения судов принуждены были бросить за борт пленников и товары. В 859 году одно отделение этого флота явилось снова в Испании, ограбило города Алджезиру в Андалусии, Альгамбру в Португальской Эстремадуре и Мескителлу в Беире, переправилось потом в Африку, где причинило много опустошений, и потом зимовало на испанских берегах. Другое отделение вошло в реку Рону, единственную французскую реку, не носившую еще норманнских судов. Там викинги укрепились на острове Камарге, плавали вверх по Роне, делали набеги по обеим се сторонам, разграбили города Ним и Арль, доходили до Валансьена, посещали также и испанскую Каталонию.

Это случилось в то же время, когда город Шартр впал во власть тех викингов, которые утвердились на острове Сены, Осселле, и все еще держались в этом укрепленном стане; оттуда они постоянно делали набеги по обеим берегам Сены, рассеивались по многим областям, разграбили города Сен-Кентен и Суассон и держали всех в страхе. Так же небезопасно было и в странах по Луаре там бродили другие викинги и снова проникли до города Пуатье, взяли его и разграбили, так что победа, несколько лет раньше одержанная аквитанцами над этим врагом, не принесла никакой пользы ни городу, ни стране. Таких нападений на Францию еще не бывало. Викинги проникали все глубже и глубже в самое сердце государства и имели в своих руках все французские реки и пристани. В такой опасности Карл Лысый позвал на помощь племянника, Лотаря II, короля Лотарингии;[36] с ним и знатными вассалами он предпринял осадить викингов на острове Осселле и разрушить этот стан. Но во время осады великие подручники составили заговор против Карла и обратились к его брату, Людовику Баварскому: они просили его выручить их и принять венец франции, иначе они принуждены будут покориться норманнам.

Понапрасну осаждая Осселль целое лето, с 1 июня 858 года, Карл должен был снять осаду, чтобы идти на брата, Людовика Немецкого, уже вошедшего с войском во Францию. Тогда викинги овладели судами, собранными королем для осады острова. Они укрепили его еще лучше, так что, после примирения с подручниками и удаления Людовика в Германию, Карл не видел другого средства, кроме переговоров с войском викингов на Осселле. Бьерн, их вождь, имел свидание с королем в замке Верберк. Неизвестно, какими средствами король склонил этого страшного врага оставить Францию. Викинги обыкновенно возвращались домой на отдых, когда их воинский пыл проходил и они утомлялись странническою жизнью на море, или когда полагали, что довольно приобрели славы и богатства. Вероятно, что то же было и с Бьерном, и что Карл Лысый осыпал его богатыми подарками. На обратном пути они потерпели кораблекрушение, Бьерн потерял многие суда и с трудом достиг одной английской гавани, оттуда отправился в Фрисландию и там умер.

Но с Бьерном отступило не все норманнское войско: большая часть викингов оставалась еще на острове; ночью, 28 апреля 859 года, они овладели городом Нуайоном, ограбили его, перебили или увели в плен много священников и монахов с епископом Иммо и многими знатными людьми того места. Отчаявшись в бессильных оборонительных мерах короля и великих подручников, народ собрался толпой между реками Сеною и Луарою, чтобы положить конец этим страшным опустошениям. Но храбрые викинги легко обратили в бегство эту неопытную толпу.

В том же году прибыла с севера новая толпа норманнов: сначала они посетили страны на Шельде, потом поселились на одном острове реки Соммы, разорили на этой реке монастырь Сен-Валери, заняли и ограбили Лмьен и взяли все драгоценности в монастыре Сен-Бертини близ Сент-Омера. Здесь увидели пример строгости, с какой викинги сохраняли порядок в своих рядах и наблюдали справедливость: на алтаре монастырской церкви они сложили в кучу церковное серебро; после того заметили, что недостает нескольких сосудов; тотчас же поставили караул, где было нужно; звуком военных рогов собрали весь отряд, начали поиск, выяснили воров и в ту же минуту повесили на южных воротах церкви.

Везде были до того напуганы, что из монастырей, лежащих внутри Франции, монахи с мощами и драгоценностями убегали в более отдаленные места. Карл Лысый, признавая свое бессилие против непрестанно приплывающих викингов, прибегнул к такому же средству, каким некогда пользовались римляне в слабости и нужде; они покупали себе помощь одного врага против другого. Карл вошел в переговоры с викингами, прибывшими на Сомму после других, и успел, заключить такое условие, чтобы они за 5000 серебряных марок помогли ему выгнать их земляков с острова Осселль. Для собрания такой немаловажной суммы в стране, ограбленной и лишенной торговли, Карл обложил монастыри, землевладельцев и купцов некоторым налогом, соразмерно с ценой их движимого и недвижимого имущества.

В ожидании, пока соберутся деньги, викинги, не выносившие праздного и тихого образа жизни, сделали поход в Англию. Вернувшись по истечении года, они вошли в Сену, чтобы страхом поторопить франков к уплате обещанной суммы. Наконец они получили ее, и король, сверх того, подарил им много съестных припасов. Тогда отправились к острову Осселль и окружили его. В то же время прибыло отделение из Средиземного моря, зимовавшее в Испании, и примкнуло к осаждающим. Окруженные превосходящим числом, отрезанные от моря и суши, и притом нуждаясь в съестных припасах, викинги на острове капитулировали. Им дозволено это было с условием, чтобы из добычи, награбленной во Франции, они отдали 3000 марок золота и столько же серебра.

Приближалась зима, и викинги разделились на небольшие роты по всем пристаням Сены от моря до Парижа. Один отряд, шла зимних жилищ, дошел до Мелюва, выше Парижа, другой, тот самый, что осажден был на острове, следовал тем же путем и расположился в монастыре Фоссатис (Сен-Мор-де-фоссе). Эта толпа, с обычной смелостью, в середине января 862 года, затеяла поход на малых судах вверх по Марне, овладела городом Мо и проникла до монастыря Сен-Фарон. Карл воспользовался этим случаем и решился отрезать им обратный путь в Сену. Велев устроить мост ниже города Мо, он таким образом запер реку и занял войском берег. Викинги не видали еще себя в таком опасном положении, когда, спускаясь по реке, нашли, что путь отрезан и берега заняты войском. Они держали совет и рассуждали, как выйти из этой западни. После долгих рассуждений послали к королю Карлу и желали переговоров. Они обещали освободить пленных и возвратить все, что награбили с той минуты, как въехали в Марну; обещали не только оставите Сену в назначенный срок, но вместе с королем принудить к отступлению и других викингов; отдавали ему 10 своих земляков в залог исполнения этих обязательств. Король принял условия, и в день весеннего равноденствия викинги оставили берега Сены; флот разделился на малые отряды; каждый избрал свой путь; но все отправились в море, унося бесчисленные сокровища, добытые в земле франков.

Древние французские летописи описывают мрачными чертами состояние Франции после норманнских опустошений в первые тридцать лет. «Стены разоренных городов, церквей и монастырей поросли кустарником. Одни из жителей ушли к востоку для поселения в дальних странах, другие готовы были лучше переносить все опасности, нежели покинуть отцовское наследие, но зато лишились всего имущества; некоторые, расторгнув связи, пристали к этим чужеземцам и, чтобы получить их доверие, поступали еще свирепее самих врагов и оскверняли руки кровью друзей и родных. На морских берегах совершенное запустение, потому что жители бросились в укрепленные города, да и во всей стране едва встречается какое-нибудь человеческое существо. Та же картина на севере и на юге, даже и внутри государства. Земля не приносила владельцам никаких доходов, виноградники и сады разорены; работники прогнаны; на больших дорогах не попадалось ни купцов, ни путешественников; могильная тишина поселилась на необработанных полях; терновник и крапива покрывали плодородную почву».

Один духовный, Бенедикт де Сен-Мор, написавший в XII веке стихотворную летопись о герцогах Нормандии, оплакивает в своих стихах унижение и злосчастную участь франков, «принужденных преклонить головы под иго ужаснейшего народа в мире»; ему кажется, что «потомство сочтет невероятным позор и унижение, покрывшие такой могущественный народ». Вообще добрые клирики и монахи, единственные историографы тех столетий, слишком преувеличивали страшные поступки норманнов и бедствия от них Франции: церкви и монастыри были миром французских летописцев; но к этим священным зданиям викинги преимущественно направляли свои набеги потому, что могли там получить самую богатую добычу в золоте, серебре и других драгоценностях. Историки иных стран с удивлением говорят о высоком росте и красивой физиономии норманнов;[37] но французские летописцы не могут привести ни одного порядочного поступка норманнов:[38] для них этот народ — «исчадие ада, порождение дьявола, свирепые язычники»; видно, по выражению одного позднейшего норманнского историка, «что они писали» дрожащей рукой, с оцепеневшею от страха кровью, в дымившихся еще развалинах своих монастырей. Нередко те же самые летописцы высказывают горькие жалобы на королей, больших и малых подручников: все они, по словам летописей, несмотря на их христианские имя, не удержали рук от беззаконий, не гнушались никакого греха, но отнимали у церквей их имущество и владения, жестоко угнетали народ, были безбожнее моавитов, амалекитов и норманнов. Эти летописцы, подобно древним историкам Англии, сетуют также на глубокую испорченность нравов вceгo народа и сознаются, что как ни сурова участь, посланная стране, в норманнских жестокостях, однако ж она — достойное возмездие за порочную жизнь всех народных сословий.

Новейшие историки ищут причины удивительных успехов и счастья норманнов в недостаточном управлении государства, в слабости правительств, в честолюбии и несправедливости вельмож. Распад империи после смерти Карла Великого не был бедствием как для нее, так для народов и человечества. Но беспрестанные дележи земель между государями его дома, их шаткие взаимные отношения и продолжительные несогласия имели гибельные последствия как для них самих, так и для человечества. Великие подручники духовного и светского сословия незаконно присвоили себе права величества в своих герцогствах и графствах, иногда бунтовали против короля, иногда враждовали друг с другом. Презираемая королевская власть с каждым днем приходила в упадок. В жестоко угнетенном народе исчезла всякая воинственность; образ мыслей у всех становился рабским; ни в городах, ни в селах не стало участия к общему делу, никто и не помышлял об общем благе. Обнищавшие и угнетенные сословия с охотою приставали к норманнам для отмщения своим притеснителям; даже великие вассалы для своих мстительных и властолюбииых замыслов нередко искали помощи у викингов и с этой целью даже помогали им занимать укрепленные города и замки.

Таким положением дел норманны умели пользоваться превосходно: с каждым новым походом они больше знакомились с расстроенным состоянием государства, всякий раз делались отважнее и страшнее, тем чаще приходили опять и тем лучше учились соединяться в большие массы. Оттого-то франки никогда еще не имели такого злого врага; нападения народа, так же хорошо знакомого с сушей, как и с морем, были так необыкновенны, новы и оригинальны, что не знали никаких мер к защите от них. Французы еще до сих пор удивляются тому, что норманны так часто и с такой легкостью могли плавать по Сене, потому что на ней много излучин между Парижем и Руаном, да и само течение представляет великие препятствия, так что и в настоящее время стоит немалого труда провести барку вверх по этой реке. Принимая это во внимание и видя из показаний старинных летописцев, что норманны со всем флотом., из 150 судов и более, повторяли часто этот маневр, притом что в неприятельской земле, на реке, берега которой были густо населены жителями, представлялось столько способов к сопротивлению, нелегко объяснить предприятия норманнов и бездействие франков.

Полагают, что реки Франции, так же как и прочей Европы, получали прежде гораздо больше воды из множества болот и дремучих лесов и плавание по ним не встречало таких затруднений, как в наше время. Все остальное, думают, надобно приписать чрезвычайной отваге и быстроте норманнских предприятий, потом их знакомству с опасностями на воде и великому искусству управлять судами, так что ни один народ не мог состязаться с ними на море. Их суда были одинаково приспособлены как к весельному, так и парусному ходу; норманны умели пользоваться приливом и отливом для входа в Ceнy, Луару, Гаронну и другие реки: считают вероятным, что они в то время, когда прекращался прилив, устраивали свои склады для добычи и припасов, чтобы удобнее и быстрее продолжать свое путешествие.

Секрет их военной тактики состоял в удивительной быстроте маршей; при том они держали в тайне свои намерения и появлялись обыкновенно там, где меньше всего их ожидали: монахи монастыря Сен-Жермен-де-Пре, уединенно лежавшего неподалеку от Парижа, никогда не забывали из предосторожности ставить конные пикеты, которые должны были извещать их о приближении неприятелей. В день Пасхи, когда вся братия слушала обедню, норманны подошли с такой быстротой, что пикеты едва смогли подать знак и монахи едва успели спрятаться в колодцы и другие убежища.

Другое главное свойство их военного искусства, если дело шло о настоящем сражении, заключалось в умении выбирать крепкое положение, потому что главное дело тактики было известно древним обитателям севера: они особо любили выбирать высоты; тогда нападающему было трудно пускать свои стрелы и дротики или взбираться на гору, занятую неприятелем, не расстроив своей боевой линии, между тем как войско, занимавшее высоты, могло нападать с большим успехом и с большей силой бросать в неприятеля камни и копья, Реки, болота, ручьи и рвы служили им для прикрытия фронта и фланга. Но особо они старались занимать такие позиции, чтобы солнце и ветер были у них с тыла. Смотря по качеству места сражения и другим обстоятельствам, они строили свое войско в форме пирамиды или конуса[39] или вытягивали его в линию, с центром и крыльями. Находят, что они знали употребление резервов, как для смены сражающихся, так и для обхода неприятеля во время боя и для удара ему в тыл.[40]

При нападении превосходящего числа пехоты или конницы все войско строилось в форме четырехугольника или круга и составляло сплошную массу щитов: самый первый ряд четырехугольника или кольца упирал свои копья тупыми концами в землю, а острия направлял на грудь всадников; следующий за ним ряд устремлял копья на грудь неприятельских лошадей, и весь отряд представлял неприятелю со всех сторон непроницаемый фронт.[41]

Но ничто не делало их такими страшными, как их презрение к смерти: самые дерзкие, необдуманные замыслы были для них забавой. Скорее они позволяли себя изрубить в куски, нежели сдаться. От Эльбы до Пиренеев все трепетало перед ними.

В честь славных вождей, до сих пор командовавших викингами, кроме Бьерна Иернсиды, названного во французских летописях «королем войск и вождем всего опустошения», и Гастинга, его воспитателя, которого описывают там как самого страшного из викингов, упоминаются еще Аскер или Оскер (Oscheri), Рерик, Сидрок, Готфрид, Рагнар и Веланд. Но никого так не боялись, как грозного Гастинга.

Ужас прошел по всей стране, когда молва возвестила его возвращение из Италии. Король созвал на совещание князей, графов и епископов государства. Многие советовали воевать и обещали королю помощь. Но Карл считал вредным для страны продолжать ужасы войны и опасался полной гибели государства. Обсудив все обстоятельства, он, с общего согласия, послал Гастингу Сен-Дениского аббата с другими епископами для переговоров.

Считали победой и чудом красноречия епископов, что они сумели наконец уговорить этого свирепого человека. Гастинг, которому, вероятно, надоела бродячая жизнь викинга, имел свидание с королем, выторговал себе большую сумму денег, принял христианскую веру, получил во владение графство Шартр и поселился во Франции. И Веланд пришел ко двору короля, также принял крещение и, вероятно, получил землю.

Принимая в свою среду вождей и войска, этих страшных викингов, старались отвратить опасности, для устранения которых не было другого средства; на будущее время надеялись вести жизнь спокойнее и безопаснее от частых неприятельских нашествий. Король Лотарь поступал так же и дал Рерику и Готфриду владения во Фрисланде. Когда эти сильные люди поступили в число подданных государства и, по условиям последних переговоров, все флоты викингов очистили берега Сены, Франция, целых тридцать лет постоянное сборище норманнов, некоторое время была пощажена от их нападений. Вместе с аббатами и монахами разных монастырей вернулись в Париж аббат и монахи Сен-Жерменской обители со спасенными мощами и ее св. покровителем (в июле 863 года). Духовенство и бесчисленная толпа жителей встретили их в устье Бьевры, при слиянии этой реки с Сеной, отслужили праздничную обедню и потом в торжественной процессии пошли в монастырскую церковь с пением стихов из Пророка Иеремии: «Како сяде един град, умноженный людьми; бысть яко вдовица, умноженный во языцах, владяй странами, и бысть под данию… и несть утешай его».

Однако ж временами появлялись отряды викингов, приводившие в страх и тревогу. Турпио, граф Ангулемский, человек, прославленный современными историками, пошел против такого отряда, укрепившегося на Луаре. Его войско было разбито, сам он убит, и викинги опустошили весь Ангулем. Другие отряды бродили в странах Гаронны, где герцог Гасконский, Арнальд, имел частые стычки с ними и многих истребил, но наконец в одной большой битве потерял лучшую часть войска. Окрестные страны жестоко были разорены победителями.

Другая прибывшая с севера толпа вошла в Рейн и опустошала по обеим берегам реки королевства Лотаря и Людовика Немецкого; в то же время, в 865 году, другой флот вошел в Луару и проник до города Флери, где викинги сожгли монастырь св. Бенедикта. На обратном пути они опустошили город Орлеан и все окрестные монастыри и церкви; таким же образом свирепствовали на берегах Луары; с одной стороны доходили до Пуатье, с другой — до Леманса, ограбили оба города и потом искали путь к своим судам.

Роберт, граф Анжуйский, храбрый воин, дед Гуго Капета, родоначальника Капетингского дома, получил от Карла Лысого поручение оборонять всю страну между Луарой и Сеной. Название «Сильный» дано ему за успех, с которым во многих случаях он сражался с норманнами; однажды, раненый, он должен был отступить, зато в другой раз истребил до последнего все войско викингов.

Роберт позвал на помощь Райнульфа, герцога Аквитании, для изгнания норманнов, свирепствовавших в странах Луары. Собрав людей из Анжу, Пуату и Гаскони, они двинулись на викингов с отборным войском и напали на них врасплох на реке Сарте, когда они отступали из Леманса.

Норманны бросились в стоявшую близ реки каменную церковь. Это была деревенская церковь, в Бриссарте, деревне за несколько миль от Анжера. Все, не успевшие уйти туда, были изрублены. Роберт с Райнульфом окружили церковь; на другой день хотели напасть на нее с осадным орудием. От сильного жара (это было в июле) Роберт снял себя воорркение, и никто не думал, чтобы викинги, составлявшие небольшой отряд, отважились напасть на превосходящее числом войско. Но они сделали смелую вылазку, когда меньше всего ожидали, и бросились на анжуйцев и гасконцев. После кровопролитной схватки их отбили, но Роберт Сильный пал, и норманны утащили его труп в церковь. Сражение еще продолжалось. Герцог Райнульф был так же убит стрелой, пущенной из церковного окна, Когда граф Геривей был ранен, французы бежали, и норманны воротились на суда. Еще доныне существует маленькая церковь, бывшая местом этого жестокого боя. Хотя ее много раз перестраивали, однако ж сохранилась еще древняя трапеза, вероятно, та самая, где заперлись норманны. На правой стене ее много небольших круглых окон, из которых три еще открыты, а два других заложены. Из одного из них, вероятно, была пушена стрела, убившая Райнульфа. Это случилось в 866 году.

В то же время флот в пятьдесят парусов доплыл по р. Сене до Пистра. Оттуда, викинги послали 200 человек в Париж с требованием вина. Удивлялись их привычке странствовать по неприятельской земле: и в самом деле, это чрезвычайная отвага и какое-то гордое презрение. Посланные воротились ни с чем, однако ж без всякого вреда: неизвестно, прогнали ли их, или в Париже не было вина в то время, Потом они направили свои суда в Парижскую область, жили около 3 недель в Сен-Дениском монастыре к каждый день носили добычу на свои суда.

Когда же эти бродящие в странах Сены и Луары толпы угрожали двинуться в Шаппу, где происходила ярмарка, Карл Лысый прибегнул опять к обыкновенной спасительной мере: он убедил их отступить за 4000 фунтов серебра. Не менее жестко был тесним и король Лотарь: викинги вторглись во Фландрию, но, наконец прогнанные оттуда, вошли в Рейн и производили грабежи по обеим сторонам реки. По примеру короля французского и Лотарь обложил каждое владение податью в четыре динария и в некотором количестве муки, вина и скота, которая доставлялась к вождю викингов, по имени Родульф.

Так как плавание по всем рекам было везде открыто и свободно, на дорогах не было ни застав, ни сторожей, то война всегда стояла в воле викингов, потому что они могли направлять свои вторжения, куда хотели. Зная это, решили заложить крепость на Сене и Маасе; заперли мостами Марну и Уазу; через Сену близ Парижа также построили крепкий мост, с укреплениями на обоих его концах, занятыми сильной стражей; Пистр и другие места тоже укрепили; на берегах поставили стражу. Вышло строгое запрещение доставлять норманнам лошадей, броню и всякое другое оружие: сделавший это с каким бы то ни было намерением, за деньги ли или в обмен на пленника, объявлялся изменником государства и подвергался наказанию; не принималось ничего в его оправдание и защиту.

Несколько странно, как хватало северных флотов и войск, чтобы охватывать всю береговую страну, от Эльбы до Пиренейского полуострова, и целое столетие не только содержать в постоянной осаде все это прибрежье, но даже делать набеги на Средиземное море, к берегам Италии; однако ж в то же самое время Британские острова, Англия, Шотландия и Ирландия постоянно подвергались жестоким нападениям неверных викингов. Тогда же, как посещена была ими Испания, взяты города Гамбург и Париж, и страдала от них Фрисландия, два флота прибыли в Англию: один — к берегам Соммерсетского, другой — Кентского графств. Высадившиеся в Соммерсете проиграли, однако ж, великую битву в устье реки Петриды (ныне Эверлмут и Паррет) с альтерманнами Эанвульфом и Осриком и епископом Эльстаном. И приставшее к берегам Кента войско было также разбито и потеряло девять судов. За этими невзгодами для викингов последовали другие в Ирландии: скандинавы, там поселившиеся, подкрепленные новыми войсками с севера, после многих побед, взяли приступом даже Дублин, но наконец, в 848 году, потерпели сильные поражения.

Тургезий, как называют его ирландские писатели, может быть, по северному произношению, Торкель, был верховным правителем в завоеванной скандинавами земле, Ирландии. Там хотел он основать особое государство и обеспечить для себя свои завоевания. С такой целью он поставил во всякой области короля из своих скандинавских собратьев, в каждом округе — капитана, во всякой деревне — смотрителя, поселил по одному скандинаву на каждом дворе, поручил своим людям надзор за церковными и монастырскими имениями и, по северному обычаю, обложил всех «носовой» податью, по унции золота с каждого носа.

По известиям летописцев, ирландцы находились под суровым игом. Конечно, произвол победоносного народа давал себя чувствовать во многих случаях, однако великие жестокости, может быть, навязаны скандинавам по недоразумению или чтобы показать все ненавистные черты чуждого правительства. Так, например, относительно налога в унцию золота, выплачиваемого с каждой головы, рассказывают, что если кто не мог или не хотел платить его, тому отрезали нос, почему эта подать и получила название Airgiod Srone, «поносовой». Но едва ли подвержено сомнению, что ирландцы или их летописцы выдумали это по причине названия подати. Ирландцы находили себя слабыми, чтобы свергнуть иго вооруженной рукой, и потому прибегли к хитрости для погубления Тургезия, и потом везде вспыхнуло восстание против скандинавов. Рассеяннх по всей стране, их убивали повсюду; их небольшие отряды, успевшие собраться, были разбиты, прочие спаслись на Шотландские острова или вернулись в Скандинавию.

Радость ирландцев была непродолжительна; в 849 году опять прибыл скандинавский флот из 140 судов; война возобновилась, к несчастью ирландцев, и Малахия, их верховный король, счел себя счастливым, что мог заключить союз и мир с чужеземцами. Они снова овладели окрестного страной, которая по имени так называемых белых получила имя Фингалии (земля белых людей). Между этими белыми и другими скандинавами, или лохлинами, находившимися в Ирландии, началась война (о таких междоусобиях упоминается часто). Последние взяли Дублин, ограбили его, победили белых и принудили их вернуться на север. Но в 853 году они явились опять с сильным флотом, под начальством трех братьев, Олафа, Сиггрюгга и Ивара; Сигтрюгг сделался королем в Батерфорде, Ивар — в Лиммерике, Олаф — в Дублине. Этот Олаф пользовался у них большим уважением, и потому ему покорились все скандинавы, жившие в Ирландии: он стал верховным королем и с того временем считал местом своего пребывания Дублин.

Ирландские историки рассказывают об этих пришельцах из Лохлинз и с Шотландских островов, поселившихся и Ирландии, что они опытны всякому воинскому делу, снабжены разного рода оружием, храбры на войне, гостеприимны и полезны для ирландцев своей торговлею, потому что ирландский народ, по врожденной лени, никогда не занимался судоходством или торговлею; они обнесли город стенами и рвами, воевали со многими малыми королями, межу которыми разделена была Ирландия с окрестными островами, и расширяли пределы своих владений.

Вo время этих пришествий в Ирландию другие полчища устремились нз Англию. Альтерманн Цеорль сражался с одним отрядом при Венбури, в Девоншире (Wicganbeorche), в 851 году и одержал над ним победу. В том же году прибыл в Англию новый флот, не менее 350 судов. Викинги вошли на сушу, взяли Кентербери и Лондон (еще прежде, в 839 году, но по другим известиям, в 842 году, взяли они Лондон, Честер и Кентербери), обогатились там значительной добычей, потом разбили Беортвульфа, короля Мерсии, затем направили путь к югу, переехали Темзу и вступили в Сурган. Тут встретил их Уэссекский король Этельвульф с сыном Этельбальдом и войском. При Акелее (Окелей в Сургане недалеко от Лондона, сошлись оба войска. Битва была кровопролитна: викинги потерпели большое поражение, но и англичанам победа обошлась дорого, потому что и они понесли большой урон в людях. Притом эта победа нимало не избавила их от вторичных посещений смелых искателей счастья. Викинги учредили свой притон на Танепей, зимовали на этих островах, откуда предпринимили постоянные набеги к берегам Англии, высаживаясь в новых местах. Они нападали и на Шотландию, врывались в королевство пиктов и навели страх на всю страну. Напрасно шотландский король Константин предлагал им свободную торговлю с Шотландией, если они бросят ремесло викингов и будут сохранять мир.

Глава вторая

Норманны составляют более многочисленные флоты и думают о завоеваниях. Они сильнее нападают на Англию и Францию

До сих пор мы видели, что скандинавы разъезжают по всем морям и воюют почти со всем известным светом, без всякой другой цели, кроме той, чтоб жить и умереть с оружием в руках. Хотя воинские подвиги приносили им богатства, которых немного было у них на родине, однако ж их набеги больше вредили иноземным народам, нежели приносили пользу для них самих. Они грабили государства, но не покоряли их. Только в Ирландии и на окрестных островах они положили начало прочных поселений и новых обществ, но потом успехи познакомили их со слабостью великих государств; они узнали существенную выгоду совместных действий большими войсками и флотами, вместо отдельных набегов. Тогда их предприятия стали важнее и более согласованными, они начали думать о новых завоеваниях и основании новых государств.[42] В 866 году в Англию прибыло сильное войско[43] из шведов, готов, датчан, норвежцев и других народов. Флот, величайший из всех приплывавших с севера, находился под начальством восьми королей и более двадцати ярлов. Ветер пригнал их сначала к Шотландии, но потом, они высадились в Восточной Англии. Там перезимовали, достали лошадеи, разделили их по полкам и делали походы то в том, то в другом направлении, опустошали разные монастыри, грубили страну, убивали всех, кто ни попадался.

На другой год они оставили Восточную Англию, вошли в реку Гумбер и двинулись к Йорку, столице Нортумберленда. В великой битве с ними, в вербное воскресенье, 867 года, пали короли этого государства, Элла и Осбрит, с восемью альтерманнами. Викинги взяли Йорк: в этот и последующие годы прошли опустошением всю Нортумберлендию, оттуда отправились в Ноттингем в Мерсии, овладели крепостью и целый год держались в этом сильно укрепленном городе; вернувшись потом в Нортумберленд, все лето 869 года оставались в Линдсее и с наступлением зимы пошли в большом числе в Восточную Англию, где и намерились зимовать в Теод-Форде, в Норфолькском графстве. Куда ни приходили в Нортумберленде, в Восточной Англии и Мерсии, везде жестоко доставалось особенно церквям и монастырям. Лесом поросло то место, где до того времени мирно стояла женская обитель Эбчестер, в Дургаме; неподалеку от города Линкольна еще поныне видны следы разоренного до основания монастыря Бардена, монахи которого были перебиты все до одного человека в монастырской церкви. Обитель св. Иоанна в Йоркском графстве, ограбленная и сожженная со всеми своими книгами и украшениями, долгое время после того находилась в совершенном, запустении. Для спасении монастырей Кройланда и Медесгамстаде храбрый Альгар младший, граф Голанд, собрал все молодое поколение своего графства, присоединил двести храбрых людей из монастыря Кройланда, получил 300 ратных юношей из Денинга, Лангтофта и Бостона; к нему примкнули рыцарь Миркард Брунне со своими подручными, смелый и многочисленный отряд; также из Линкольна 500 человек под начальством Осгота, старого и опытного воина; сверх того к нему присоединились отряды из других стран. С этим войском Альгар пошел навстречу приближавшимся норманнам; в день св. Мавриция, 22 сентября 870 года, сразился с ними при Трекингаме, истребил их великое множество, убил у них трех королей и преследовал уцелевших до самых ворот их стана, но тут встретил упорное сопротивление. Ночь разлучила сражавшихся. Ночью пришли в стан разбитых новые толпы, бродившие в других местах. Таща с собой богатую добычу, они вели множество женщин и детей. Прибытие нового войска навело такой страх на англичан, что большая часть их разбежалась ночью; на рассвете Альгар обнаружил, что его войско убавилось почти до двух тысяч ратников.[44]

Норманны были очень раздражены потерей трех королей, убитых в сражении прошлого дня. Рано утром они похоронили их в деревне Лаундон, названной в честь того Трекингам; четыре короля и восемь ярлов присутствовали на похоронах. Почтив память павших по древнему обряду, для отмщения за их смерть, они тотчас приготовились к новому бою: два короля и четыре ярла остались в стане, для защиты его и пленных, прочие пошли на Альгара. Англичане, уступая в числе, держались плотно друг к другу, составляя круг щитом к щиту, и везде представляли неприятелю фронт из копий. Норманны сражались весь день, чтобы прорвать эту сплошную массу, и, когда их стрелки и всадники стали утомляться, обратились притворно в бегство: они очистили поле битвы и рассыпались во всех направлениях. Тогда англичане нарушили свой боевой порядок и погнались за бегущими. Но неприятель вдруг собрался и вновь пошел на англичан и разбил их совершенно. Альгар и шесть вождей пали. Немногие из молодого войска Суттона и Геденея бросили оружие и спаслись бегством в близлежащем лесе, откуда ночью пришли в обитель Кройланд и с великим ужасом в словах и телодвижениях рассказали аббату и монахам постигшее их бедствие.

Братия только воротилась от заутрени. Очень перепуганный аббат послал проворных гребцов на лодке в лес Анкавиг с драгоценностями и рукописями, сколько успели собрать второпях: его заставил спешить дым, поднимавшийся из окрестных деревень и возвещавший, что норманны шли с огнем и мечом. Взяв с собой престарелых и детей, в надежде, что эти последние пробудят жалость в язычниках, аббат поднялся в верхнюю церковь, отслужил обедню и приобщился св. тайн. Норманны ворвались, убили аббата у алтаря, изрубили в ризнице приора Аскера, а субприора Летвина — в трапезной, умертвили всех монахов, но сначала напрасно мучили их, допытываясь, где спрятана монастырская казна; по обеим сторонам раки св. Гутлаки взломали мраморные гробницы, сохранявшие тела святых; наконец, когда поиски и разведывания о сокровищах были напрасны, зажгли церковь и монастырские службы.

Потом они удалились, гоня за собой бесчисленное множество рогатого скота и лошадей, и пошли в монастырь Медесгамстаде: там нашли запертыми монастырские ворота и тотчас приступили к стенам со стрелками и таранами; при вторичном нападении они вторглись в монастырь. Луббе, брат ярла Уббе, в воротах был опасно ранен камнем; он упал и отнесен был товарищами в палатку брата. В злобе на то, Уббе хотел мести и сам рубил всех, носивших монашеское платье; никому не было пощады, ни аббату, ни простому иноку; все алтари были срыты, гробницы взломаны, истреблено большое собрание духовных книг и невероятное множество рукописей; тела св. дев: Кинесбурги, Кинесвиты и Тильбы выброшены из рак; все здания сожжены и горели 14 дней. В монастыре Эли перебиты все монахи и находившиеся там мужчины; похищено много разных утварей и драгоценностей, принесенных туда из окрестности, потому что надеялись на безопасность и крепость монастыря. Ту же участь имели монастыри Торней, Рамсей и Хэмстед: монахи убиты, монахини опозорены.

Во избежание такого жестокого позора и осквернения от свирепых язычников, игуменья девичьего монастыря Кольдингама, в графстве Варвик, святая Эбба, взяла клятву с монахинь, что они во всем будут следовать ее примеру. Они обещали: тогда игуменья взяла бритву и отрезала себе нос и верхнюю губу до самой челюсти. Все поступили по ее примеру. Вид этих женщин, изуродованных, обезображенных, плавающих в крови, возбудил такое отвращение в пришедших викингах, что они тотчас оставили монастырь, но при выходе зажгли здания и сожгли всех монахинь, которые с их игуменьей уподобились мученической смерти.

Из монастыря Дарема, в Норфолке, все монахини были прогнаны; в Тинемуте они сожжены были в маленькой церкви, куда убежали укрыться. Разорение постигло и обитель Стенесгальм, основанную св. Хильдою для многочисленного общества монахинь. Тогда же сгорел и мужской монастырь Версмут, где воспитывался достопочтенный Беда. В самом деле, нельзя упрекать древние летописи, что они высказывают самые горькие сетования на лютое бедствие, посланное христианству в этих страшных полчищах, которые с северным ветром пришли из страны на ледовитом море и, подобно пагубной буре, пронеслись по всем пределам Британии от одного морского берега до другого. Они почитают это наказанием Божиим за грехи английского народа и припоминают слова Господни пророку Иеремии: «От севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли» (Иер.: I, 14).

В Восточной Англии царствовал король Эдмунд, храбрый и сильный юноша, потомок древнего саксонского королевского рода, прославляемый в летописях за христианскую жизнь, честность и кротость, за что и причтен был по смерти к лику святых. Он имел с норманнами жестокую, кровопролитную битву 20 ноября 870 года. Его войско было разбито, сам он пал, с ним погиб также епископ норвичский, Гумберт. Эдвольд, брат Эдмунда, в безутешном горе о его смерти и несчастье страны, расстался с миром и, подобно пустыннику, жил на одном хлебе и воде в монастыре Кармуте, в Дорсетском графстве.

Норманны покорили всю Восточную Англию, а в следующем году обратили оружие на Уэссекс, перебрались через Темзу и пошли к королевскому замку Ридингу, или Редингаму, лежащему в Беркском графстве, на южном берегу Темзы. Одна часть войска, под начальством двух ярлов, отправилась грабить окрестности, между тем как другая начала копать вал на правой стороне замка между р. Темзой и Кентом. Этельвульф, альтерманн в Беркском графстве, при Энглафельде напал на грабившую толпу, Бой был упорный; один из ярлов пал со многими норманнами, другие спаслись бегством.

Спустя четыре дня двинулся к Ридингу Уэссекский король Этельред с братом Альфредом и войском. На равнине перед замком встретился с ними норманнский отряд. Они совершили нападение, одну часть норманнов перебили, другую преследовали до их укрепления. Но в эту минуту все норманнское войско соединенными силами бросилось изо всех ворот на англичан. Началась отчаянная битва. Альтерманн Этельвульф пал, англичане были разбиты и обратились в бегство. Но спустя четыре дня оба войска сошлись опять при Эсцедуне (Асдоун). Норманны поставлены были двумя отрядами в виде конуса, один под начальством двух королей, другой — всех ярлов, там находившихся. Увидев это, англичане также построили и разделили свое войско. Сам Этельред, начальствовавший одной частью, начал сражение с отрядом под командой королей; его брат Альфред с другой частью пошел на ярлов. Битва началась страшным военным криком; с обеих сторон сражались с большим ожесточением: самый жаркий бой происходил около маленького кудрявого деревца, которое, по уверению современного летописца Ассерия, он «видел своими глазами».

На стороне норманнов было выгодное положение, потому что они занимали высоту. Но англичане сражались за свободу и отечество, за все для них драгоценное и святое. Один из норманнских королей[45] и пять ярлов пали,[46] все поле битвы было покрыто трупами убитых, англичане одержали полную победу и гнали разбитое войско всю ночь и весь следующий день. Однако ж, как ни решительно описывают летописи поражение норманнов в этой битве, но спустя две недели опять они сражались с англичанами при Басинге, в Хэмском (ныне Саутгемптонском) графстве: счастье повернулось, и норманны разбили соединенные войска Этельреда и Альфреда. Два месяца спустя они выиграли другую битву с этими королями при Мертоне, в графстве Суррей. Потом разбили Альфреда на южном берегу реки Биллей, неподалеку от Вильтона, в Вильтском графстве.

Битва следовала за битвою: в промежутках случалось много стычек днем и ночью. Храбрый Уэссекский король Этельред умер от ран, полученных в сражении с норманнами: ему наследовал, брат Альфред. Неприятели заключили с ним мир в 872 году, перезимовали в Лондоне, провели следующий год в Восточной Англии и Нортумберленде и в 874 году вторглись в королевство Мерсию. Тамошний король Бургред бежал за море в Рим, где и умер. Норманны, покорив всю Мерсию, поставили в ней королем Цеольвульфа, природного англичанина, Бургредова подручника, с условием, чтобы он миролюбиво возвратил им Мерсию, если они пожелают, для верности дал бы заложников, обязался клятвою во всем повиноваться им и честно платить положенную дань. Для собрания ее Цеольвульф обходил всю страну, у многих оставшихся поселян отнимал последнее, принуждал купцов отдавать все имущество, притеснял вдов и сирот и терзал невыразимыми муками монахов и священников, чтоб вынудить у них признание, где спрятаны церковные и монастырские сокровища. Такие варварские поступки не понравились норманнам: справедливые в этом случае, они низложили его и ограбили дочиста; он умер в бедности.

В Англию прибывали постоянно новые войска из Скандинавии; на помощь им явились короли Олаф и Мвар с хорошо вооруженным флотом из 200 судов, Воюя с Англией и покорив большую часть ее, они в то же время получили возможность делать иногда набеги в Шотландию. Угнетенные пикты позвали их на помощь и уступили им свои права на эту землю. По силе этого права, братья Ингвар и Уббе прибыли с многочисленным флотом к берегам полуострова Фива (земля в Шотландии между устьями рек Форта и Тея). Там, и в соседней стороне Лотиане, норманны свирепствовали огнем и мечом; испуганные жители, бросив все, бежали в горы и леса. И здесь, как и везде, жестокое разорение постигло церкви и монастыри.

Бесчисленная толпа монахов и священников искала спасения где могла: некоторые прятались в горных расселинах и пещерах, где страдали от голода и жажды и едва оставались живы, другие с епископом Адрианом бежали на остров Маю (Мая), в тамошний славный монастырь. Но и там их нашли норманны: изрубив епископа и монахов, они разорили монастырь совершенно.

Между тем шотландский король Константин призвал к оружию весь свой народ и собрал многочисленное войско, с которым пошел на норманнов. Они расположились в двух станах по обеим берегам речки, называемой у туземцев Левин. От продолжительных проливных дождей на этой речке столько прибыло воды, что нельзя было переходить eе вброд, станы были отрезаны друг от друга, не стало никакой возможности для одного помочь другому. Заметив это, Константин со всем войском двинулся в ближайший к нему стан под начальством Уббе. Последний не находил выгодным покидать крепкое положение и при тогдашнем состоянии вступать в бой с неприятелем.

Но в это время Константин напал на отдельные шайки, бродившие по стране и пробиравшиеся в стан с награбленной добычей, и истребил их. Это привело норманнов в бешенство: они хотели, чтобы вожди вели их в бой. Уббе представлял неосторожность и опасность сражения со всеми шотландскими силами в то время, когда нельзя ожидать никакой помощи, ни выручки от другого отряда: вода отделяла их от него; он убеждал остаться в крепком стане и ожидать лучшего случая. Не слушая ничего, думая только о павших товарищах и о долге мести, норманны с диким воплем требовали битвы. Против воли повел их Уббе и приготовил все к бою.

На норманнах поверх кольчуг надеты были платяные кафтаны блестящей белизны, с красной оторочкой; в руках у них были короткие острые мечи, такой формы, что могли больше колоть, нежели рубить, и пронзали всякие латы. Такое вооружение великанов, подходивших в боевом порядке, с первого взгляда навело страх на шотландское войско. Но, полагаясь на превосходство в числе, они ободрились и открыли сражение громким воинским криком. Бились упорно с обеих сторон, развязка долго оставалась неизвестной, пока один шотландский отряд не зашел в тыл норманнам и не окружил их совершенно.

Тогда они отчаялись во всяком счастливом успехе и победе: каждый сражался за свое спасение. Многие убиты были в бегстве к стану, другие бросились в ров, окружавший стан, очень многие кинулись в реку, стараясь спастись вплавь, и большая часть их потонула; но Уббе и другие с ним счастливо достигли противоположного берега и перебрались в другой стан.

Два дня проводили шотландцы в шумной радости от одержанной победы; уверенные в таком успехе над другим отрядом, считали его уничтоженным; гордясь победой, отзывались о нем с презрением, вперед делили будущую добычу, очень важно рассуждали, как поступить с пленниками, и бросали жребий, убить ли тотчас норманнских вождей или оставить в живых для потехи и насмешек над ними. В таком развлечении они дожидались, когда река войдет в берега, потом перешли ее и двинулись к другому стану. Он раскинут был недалеко от берега по отлогим излучистым утесам; собранные в груду камни служили для него вместо вала. Под защитой этого крепкого стана на выгодной местности, норманны не пали духом от прежней потери; эта невзгода и чувство мести еще больше подстрекали их на отчаянный бой, к которому они готовились бодро и весело.

Их боевой порядок был устроен так: на правом крыле стал Уббе с 6000 человек, Буерн, или Бруерн, выходец-англичанин, распоряжался левым, состоявшим частью из англичан и пиктов; Ингвар, брат Уббе, начальствовал серединой и остальным войском. Он говорил речь войску, убеждая сражаться храбро: награда за их мужество — весь Альбион и все его сокровища; общая гибель и позор, который покроет кончину храбрых, будут верным последствием их бегства; он клялся богами, что не вернется в стан, кроме как победителем, и убеждал всех подражать ему. Все войско отвечало ударами в щиты и стуками оружия: это означало, что они разделяют его мнение. С решимостью победить или умереть они пошли на неприятеля. Каждое крыло шотландского войска состояло из 10 тысяч человек; правым начальствовалл Этус, брат короля, левым — некто Дункан Атоль, сам Константин — серединой. И он ободрял свое войско, благодарил за храбрость, оказанную в прежней битве, убеждал не позорить трусостью или постыдным бегством такую славную победу; им нечего бояться неприятелей, страшных не только храбростью, сколько исполинским ростом; их легко победить и истребить, если, храбрые шотландцы пойдут на них с обычной неустрашимостью.

Константин знал обыкновение норманнов — быстро и стремительно бросаться в бой; он велел своим не нападать на них, а остановиться и выжидать нападения. Он хотел, чтоб неприятели утомились от долгого и скорого похода, и рассчитывал, что они усталые прибудут на место сражения, — тогда успешнее можно напасть и уничтожить их. Но заметив, что шотландцы не двигались, норманны, как опытные на войне, остановились, тихо продвигались вперед, несколько минут отдыхали, чтоб прийти на бой со свежими силами, потом пустили тучу стрел и дротиков и ринулись на неприятеля. Шотландцы привыкли нападать всегда первыми, на всем ходу, с громким криком, который считали средством напугать врага и воспламенить к бою друг друга, но тут они оробели и смутились, видя, что на них нападают в противность их обычаю. Сначала отступили крылья; потом норманны со всех сторон напали на обнаженную середину. В этом бою пало 10 тысяч шотландцев. Константин был схвачен в бегстве, отведен в пещеру, и там отрубили ему голову. В память того пещера получила название «черная», а потом «чертова». Его брат Этус с трудом спас остатки разбитого войска.

Это случилось в 874 году, когда норманны покорили Мерсию и выгнали тамошнего короля Бургреда. Рассказывают, что потом они воевали с пиктами, беспрестанно делали набеги на страну, и стратклудензы — народ, живший прежде в графстве Галлоуэй, в Шотландии, но вышедший оттуда, по причине непрестанных нападений пиктов и скоттов, и поселившийся на реке Клайде, в северном Уэльсе, — не менее терпели от норманнов, рассеявшихся повсюду. Последние вторглись и в Камберленд, не пощадили также южного Уэльса.

Между тем норманны окончили покорение всей Нортумберлендии и Восточной Англии, основали в этих странах свои государства, разделили между собой землю и начали заводить там. прочные поселения. Потом, как будто согласясь общими силами покорить всю Англию, норманнские войска бросились со всех сторон на Уэссекское королевство. Король Альфред приведен был в самое горькое положение: покинутый всеми, с немногими приверженцами, он блуждал по лесам и болотам Соммерсета, где нашел убежище в Этелингее (Этильнее), в болоте, где водилось много диких коз и других зверей. Это неприступное место ограждалось со всех сторон другими болотами и лесами; к нему вела только одна тропинка между двумя замками. Тут пробыл Альфред многие месяцы и жил только тем, что мог достать в торопливых набегах. Между тем норманны наполнили весь Уэссекс. Тогда множество англичан покинули отечество и бежало за море на берега Франции.

И Девоншире, на реке Tee, находился замок Кинвит, ныне разрушенный. Он имел крепкие стены и был неприступен со всех сторон, кроме восточной. Туда удалились многие из людей и воинов Альфреда. Норманны осадили его, но не могли взять приступом и довольствовались осадой, чтобы голодом и жаждой принудить осажденных к сдаче. В отчаянии, не имея другого выбора, кроме голодной или славной смерти, англичане однажды на рассвете сделали неожиданную сильную вылазку. Она имела успех. Норманнский вождь пал, большая часть его войска истреблена, остальные спаслись в лесах или на судах. Англичанам досталось и священное знамя Рафан, или Равен, вышитое в утренние часы тремя дочерьми Лодброка, сестрами Ингварa и Уббе: посередине был изображен ворон, который, когда знамя несли в сражение, махал распущенными крыльями или опускал их неподвижно, в первом случае предсказывая победу, в последнем — поражение.[47]

Этот успех оживил мужество англичан, Альфред вышел из лесов, служивших ему убежищем: народ обрадовался, увидев его; в короткое время король собрал многочисленное войско. Одно из главных норманнских полчищ, под начальством короля Годруна, или Гитро (как называют его некоторые летописи), зимовало в Чипиенгаме, в Вильтшире, и овладело тамошним королевским замком. Туда направил поход Альфред.

Норманны раскинули стан на Браттоне, крутой и высокой горе, севернее Эддендуна (Эгандун), где видны еще следы их рвов и вала. Но почему-то (о чем молчат летописи) они оставили это крепкое положение и спустились к подошве горы. Тут напал на них Альфред и одержал полную победу. Остатки разбитого войска бросились в лежавший поблизости замок. Король обложил его и целые две недели держал норманнов в осаде. Мучимые голодом, они желали переговоров, обещали удалиться из королевства Уэссекского, предлагали заложников; число и качество их предлагали на его выбор, не требуя таких же с его стороны. На подобных условиях они ни с кем еще не заключали мира. Альфред боялся довести их до отчаяния и согласился на перемирие. Спустя семь недель Годрун с 30 храбрейшими из своих людей пришел к Альфреду в Альре (Aulre), в Соммерсете; и там принял христианскую веру, и сам Альфред был его восприемником.

Король представил ему Восточную Англию на тех же условиях, на каких владел ею король Эдмунд, так что Годрун должен был признать верховную власть Уэссекского государя. Границею между обоими королевствами была река Темза и Лига (Леа, впадающая в Темзу); от истоков последней пограничная черта шла вдоль р. Уза в Ветлингастрит. Никто, ни свободный, ни раб, не могли без позволения переходить из одного королевства в другое. Торговля между жителями обоих государств разрешалась, но с условием, чтобы всякий, желавший купить в соседней земле скот или другое что нужное, представлял ручательство, что он отправился из своего государства для честного ремесла и ехал мирно. Денежное наказание за неумышленный смертельный удар (mannsbot) полагалось одинаково для датчанина (норманна, скандинава) и для англичанина, и за убийство того или другого назначено восемь с половиной марок золота; выкупные деньги за убийство также полагались в одинаковом количестве, именно по 200 шиллингов. Если обвинялся в убийстве кто-нибудь из королевских тегнов (слуг), то он мог поручиться за себя присягой 12 других тегнов; всякий другой тегн, меньше королевского, мог также оправдаться присягою 11 лиц его звания и одного его королевского тегна; это также имело силу во всех тяжбенных исках, свыше 4 марок золота; но кто не мог оправдать себя установленным порядком, должен бтлл вносить втрое больше.

Такого содержания был договор, заключенный между королями Альфредом и Годруном, с согласия мудрых англосаксонских мужей и всех жителей Восточной Англии: они скрепили его клятвою за себя и своих потомков, рожденных и нерожденных. Норманны были сильны в Нортумберленде и Восточной Англии. Альфред, не имея достаточных средств для их совершенного изгнания из Англии, и в радости, что спас свое наследное королевство, полагал полезнее оставить их в мирном владении покоренной страною; он рассчитывал, что эти страшные войска, добывши себе недвижимую собственность и поселившись прочно в основанных ими государствах, будут вести жизнь спокойнее. Он хотел видеть в них друзей, нежели врагов. Его королевство на некоторое время получило отдых от дальнейших нашествий.

Но уже в 879 году приплыл сильный флот викингов, вошел в Темзу и зимовал в Фульгаме (Fullanham), в Миддлсекском графстве, впрочем, на следующий год удалился и направился к Генту во Фландрии. Другое войско викингов в 884 году прибыло в Англию из Франции; оно осадило Рочестер на восточном берегу реки Medway, поспешно стало строить укрепление у городских ворот, в других местах также делало окопы, но встретило сильное сопротивление у жителей города, храбро оборонявшихся до прибытия войска Альфреда. Тогда викинги вынуждены были снять осаду и воротиться на суда с такой поспешностью, что оставили пленных и лошадей, приведенных из Франции. Однако ж Альфред, до 886 года, после долгой осады, смог снова завоевать Лондон, сделавшийся добычей других викингов.

Во все это время викинги жили на острове в устье Луары, откуда постоянно делали набеги по обеим берегам этой реки. Франция, несмотря на сильное нападение норманнов на Англию, не была оставлена в покое. Фландрия, также и Аквитания, были посещаемы и подвергались грабежам изредка. Викинги, жившие на Луаре, в своих набегах ознакомились с местностью Анжера и поняли выгоды, какие представлял этот город как хорошее оборонительное и крепкое место. Норманны вообще имели хороший взгляд при выборе положений и умели разумло пользоваться местами, укрепленными природой или искусственно. Их успехам в Англии немало помогало умение извлекать выгоды из покинутых римских станов и окопов.

Анжер имел от природы защиту в своей возвышенной местности, господствовавшей над всей страной; притом хорошо укреплен был искусственно: его ограждали высокие римские стены и замок, лежащий на утесе, на берегу реки Мэн (Maine). Французы оставили без гарнизона это важное место. Викинги взяли город и замок (в 873 году), снесли туда добычу, привели жен и детей, поправили стену и рвы и выбрали это место своим главным станом.

Карл Лысый как бы очнулся от сна. Предприятие викингов привело в ужас всю Францию. До тех пор они выбирали острова становыми местами, довольствовались опустошением твердой земли в разных точках, теперь увидели, что они утвердились посреди государства. Как обладатели Анжера, они могли окружить себя военными способами и наконец покорить все королевство. Карл Лысый распорядился набрать воинов по всей Франции с такой настойчивостью, какую редко в нем замечали; однако ж притворялся, будто его великое вооружение имело целью Бретань. Ему хотелось застать врасплох норманнов и не допустить их принять необходимые ответные меры.

Саломон, бретанский король, в это время союзник и друг Карла, знал намерения этого государя и действовал сообща с ним. Оба собирали войска. Но вместо того, чтобы выступить в поле друг против друга, как неприятели, они соединили свои силы, в одно и то же время двинулись к Анжеру и осадили это место. Они сделали нападение всеми возможными военными машинами, древними и нового изобретения, За то норманны скатывали на осаждающих огромные камни и отгоняли их. Тогда король бретанский начал отводить реку Мен в широкий и глубокий ров, чтобы флот норманнов посадить на мель и овладеть судами, стоявшими на реке у подошвы утеса, на котором стоял замок. Это намерение смутило норманнов: они находили себя не в силах помешать тому и не знали достаточно природы и свойства страны, чтобы видеть, как невозможно было для осаждающих продолжение начатых работ.[48] Они отправили послов к Кирлу и дали знать о своем намерении вести переговоры. Французское войско страдало от голода и жажды и было утомлено долгою осадой. Карл охотно пошел на переговоры. Норманны возвратили часть награбленной добычи и дали заложников для уверения, что они в назначенный день очистят Анжер; до конца зимы они должны жить в обыкновенном пристанище на острове Луары и до того времени могли вести торговлю; все, желавшие принять христианскую веру, получили позволение поселиться во Франции; прочим предоставлялось оставить эту страну.

Между тем как во Франции радовались избавлению от опасности, угрожавшей государству, в Бретани вспыхнул мятеж: Саломон был низложен и убит; появились партии, одна из которых пригласила на помощь норманнов с берегов Луары. Беспокойства в Бретани еще продолжались, и норманны еще не покинули этих стран, как вошел в Сену новый флот викингов, состоявший из ста судов, в сентябре 876 года. Карл Лысый, после смерти племянника, Лотаря II, в 869 году, увеличивший свое государство частью земель покойного и вскоре потом, с кончиною другого племянника, императора Людовика II, в 874 году, получивший Италию с императорским саном, этот Карл, увенчанный тремя коронами, должен был обложить народ чрезвычайною податью, чтобы купить у норманнов мир и склонить их оставить Сену. В 876 году, 28 августа, умер Людовик Баварский, король Германии; его три сына, Карломан, Людовик и Карл, разделили между собой королевство отца. В следующем году кончил жизнь и Карл Лысый во Франции; его сын и наследник, Людовик Косноязычный, после недолгого царствования также умер, в 879 году, и оставил государство двоим сыновьям, Карломану и Людовику, которые царствовали вместе.

В их правление норманны бросились большими массами на Францию и Нидерланды, вторглись также и в Германию. В Англии Альфред нанес удар по их могуществу, ограничил их господство Нортумберлендом, Восточной Англией и Эссексом, многих из них склонил обратиться в христианскую веру, но другие их толпы, не желая стеснять себя такими пределами или предпочитая тревожную жизнь викинга скромному быту, перебрались на противоположные берега твердой земли. Туда же прибыли с севера новые норманнские войска. Это случилось в то самое время, когда викинги на Луаре проникли до Амбуаза и заняли его, но в день св. Андрея, 30 ноября 879 года, короли Карломан и Людовик напали на них и разбили на р. Бигене, притоке Соны.

Вновь прибывшие викинги высадились во Фландрии, взяли город Теруан, вошли потом в Шельду, разорили монастыри на этой реке, опустошили большую часть Брабанта, разрушили церкви, взяли в плен множество жителей.

Они зимовали в Генте и оттуда делали набеги на окрестности, взяли Дорник (Турне), ограбили его, разрушили городские стены, жителей увели в плен. Немецкий король Людовик, храбрый воин, праздновал Рождество Христово во Франкфурте, в 879 году, и ездил оттуда во Францию для переговоров с Карломаном и Людовиком. На обратном пути в Германию, в Шарбонньерском лесу,[49] между Маасом и Шельдою, он встретил сильный норманнский отряд, шедший в беспорядке, с огромной добычей к своим судам ни Шельде. Пользуясь таким выгодным случаем, Людовик напал на норманнов и совершенно разбил их: уцелевшие от смерти бежали в соседнее поместье, где наскоро укрепились. Сын Людовика, Гуго, увлекшись с пылкостью юноши, преследовал их и напал на это укрепление, но он был ранен и взят в плен и спустя несколько минут умер от ран. Ночью норманны сожгли своих убитых и потом отправились на суда. Людовик, в глубоком горе от смерти сына, продолжал путь в Германию.

Из Гента, где норманны долгое время имели свой главный стан, и из Куртре, где проводили зиму, они беспрестанно делали набеги по рисам Шельде, Ли или Лейе и Самбре, посещали страну Менапье, между Рейном и Шельдою, брали замки, разоряли монастыри. Короли французские, Карломан и Людовик, занятые войной с одним из самых знатных подручников, герцогом Бизоном, объявившим себя королем Бургундии, послали храброго аббата Гослена для сопротивления норманнам на Шельде.

Гослен разделил войско, чтобы напасть на них с двух сторон. Норманны разбили оба отряда. Ободренные успехом, они вторглись дальше и страшно свирепствовали между Шельдой и Соммою. Частью взяли и разорили, частью шрибили они замок Альденбург близ Остенде, Арденбург и Остбург при Слюи, Герлсбеку, или Гелеску, близ Алоста, Ваттен при Уденарде, Фурнес, Гронебергу, Лонгамарку, Сперлиак, Стеенворде, Поперинген, Вестен, Комин и Вервик, Эре, Мервилль, Гаарлебеке, Аальст, Петегем, Эйгам, Кассель, Булонь, Байлейль, Уденарде, Иперн и Антверпен, кроме того, монастыри Вормгут и Бурбург со многими другими, и в том числе известный в северной истории Тургольт. Дороги и леса кишели беглецами всех возрастов и сословий: монахи и монахини бродили из места в место со святыми мощами и искали для них убежища в самых далеких странах.

26 декабря 800 года норманны вступили в Аррас, опустошили этот город и разорили монастырь Сен-Вааст, посетили окрестности и всю страну до Соммы, взяли города Сент-Омер и Камбре, ограбили и разрушили все лежавшие на Скарпе монастыри, потом с бесчисленной добычей воротились на флот и в стан на Шельде, ведя с собою большое число пленных и лошадей со множеством другого скота. Другие викинги прошли таким же образом Фрисландию, страны, лежавшие на нижнем Рейне, ограбили город Берген оп-Цоом, потом вошли в Ваал, отправились на зимние квартиры в Нимвегене, утвердились там и обнесли город валом и рвом.

Король Немецкий, Людовик, пошел туда с великим войском и осадил викингов, но ничего не мог сделать, потому что норманны хорошо укрепились в этом сильном замке. Наконец заключили договор, чтобы король снял осаду, а норманны оставили его королевство. Разрушив замок и укрепления, они отправились к устьям Рейна. Но стоявшие станом на Шельде запаслись множеством лошадей, делали набеги верхом по всему протяжению страны; через Теруан пришли они в монастыри св. Рихария (Сен-Рикье) в Понтье и св. Валерики (Сен-Валери) на Сомме, посетили все приморские места, потом пошли на суда с богатою добычей, но тотчас опять вернулись, перешли Сомму и проникли до города Бове.

Король Французский, Людовик, приостановил военные действия в Бургундии, лучше сказать, он предоставил брату Карломану преследовать бегущего Бозона и пошел с победоносным войском в северные области государства для изгнания норманнов, продолжавших свои походы. В графстве Вомье при Солькуре, в деревне между Э и Аббевилем, близь истоков Соммы, он повстречался с норманнами, шедшими к Лавье и не ожидавшими нападения. Приготовив все к битве, Людовик ободрял воинов, просил бога о помощи и покрове и пел псалом, на который все войско отвечало: «Kyrie Eleison! (Господи помилуй!)». Сражение было кровопролитное; норманнов разбили, но ни их поражение не было так решительно, ни победа французов столь полная, как говорят некоторые древние источники, потому что к вечеру того же дня норманны сильно напали на французов, самонадеянных и беззаботных после победы. Началась новая жаркая битва; один отряд французов был истреблен; немногого недоставало, чтобы все их войско уступило поле сражения; однако ж Людовик победил в другой раз своим присутствием духа и личной храбростью; несмотря на то он счел полезным отступить тотчас после боя, и так поспешно, что отступление походило на бегство.

Полагают, что его кончина в следующем году[50] была следствием чрезвычайных усилий его в этой битве (она происходила в августе 881 года).

Норманны воротились в свой стан в Генте. Один их отряд сухим путем и водою потянулся к Маасу и укрепился на месте, названном в летописях Гаслу, или Гаслак,[51] и мне Эльслое, деревня в двух французских милях от Маастрихта, ниже Венлоо на Маасе. Оставшиеся в Генте викинги возобновили вторжения в северную часть Франции. Король Людовик построил укрепление Стромс, ныне Эструн, вблизи Арраса, но не нашел никого, кто бы взялся защищать его. Норманны снова дошли до Соммы, осаждали напрасно Дуе, но овладели Перонною, как замком, так и городом. Стоявшие станом в Гаслу рассеялись оттуда по Брабанту, Литтиху, по всей речной долине между Кельном, Майнцом и Маасом. Они покорили и ограбили города Литтих, Маастрихт и Тонгерн со всеми окрестными деревнями, церквями, монастырями.

Тогда же они посетили и Аахен, прежнее пребывание Карла Великого. Большой, великолепный императорский дворец служил для норманнов конюшнею и целые 80 лет после того, до времени Отгона Великого, находился в совершенном запустении. Кельн, Бонн и Кобленц попали под власть норманнов. Из Кобленца, где река Мозель впадает в Рейн, они продолжали свой путь вверх по течению последней реки и ограбили города Майнц и Вормс. Потом вошли также в реку Мозель, разрушили город Трир и проникли до Меца. Епископ города Меца, Вало, с архиепископом Трирским, Бертульфом, и графом Адельгардом собрали войско. Норманны разбили его. Цюльпих, Юлих, Нюис, Музон были обращены в пепел; в городе Бингене избиты жители, не убежавшие в леса. Приведенные в отчаяние потерею собственности, поселяне собрались и пошли на норманнов, но эти бросились на подходивших с ужасным воинским криком и легко рассеяли толпу, предводимую дурно. Огромная добыча приобретена была в этих набегах и отнесена в Гаслу.

Немецкий король Людовик умер в начале 882 года после долгой болезни, останавливавшей его от более деятельной войны с норманнами; его брат, Карломан, храбрый король Баварский, умер еще за два года перед этим; младший из братьев, уже прежде император и повелитель Италии, теперь сделался королем всей Германии. Он собрал сейм в Вормсе для совещания с вельможами государства о мерах к освобождению страны от норманнских полчищ. По приговору сейма, Карл собрал на нижнем Рейне сильное войско из ломбардов, алеманнов, тюрингенцев, саксонцев, франков и фризов, другое войско из баварцев и австрийцев собралось несколько выше на Рейне. Обе армии соединились при Андернахе; оттуда со всеми силами Карл пошел к Гаслу и осадил укрепленный норманнский стан в июле 882 года. Эта осада кончилась тем, что император, вождъ такого многочисленного войска, обложил церкви и монастыри податью и заплатил норманнам многие тысячи фунтов серебра и золота, чтобы они добровольно вышли из Гаслу и оставили его королевство. Норманны обошлись надменно с императорскими послами. Карл должен был дать, заложников, прежде чем Готфрид, знатнейший из четырех королей, начальствовавший у норманнов, вышел из стана для свидания и личных переговоров с императором. Тогда, по старому обычаю, на одной высоте был поставлен щит со знаком перемирия.[52] Готфрид получил от Карла также графства и поместья во Фрисландии, которыми владел прежде Рерик, северный вождь; сверх того Карл обещал женить его на Гизеле, дочери короля Лотаря II, и быть его крестным отцом, когда он обратится в христианскую игру. Осада была снята, императорское войско распушено, и викинги отправили на родину 200 судов с добычею и пленниками.

На остальных судах они возвратились во Францию, вошли в Сомму, учредили главное пребывание в Амьене, проникли до Лаона и оттуда до Реймса. Гинкмар, тамошний епископ, велел отлить две золотые чаши, чтобы склонить их к пощаде города. Не доверяя, однако ж, их честному слову, ночью он убежал с драгоценностями соборной Реймкой церкви за реку Марну в местечко Эперне; норманны ограбили всю окрестность и вошли в Реймс, но не причинили никакого насилия городу, ни даже городским церквям и монастырям.

Из Реймса они направились в Суассон: их замыслы клонились к тому, чтобы покорить всю страну от Шельды до Луары. Карломан, после смерти брата Людовика царствовавший один во Франции, вышел из Бургундии, почти завоевавши ее, в поход против норманнов. Они захватили врасплох рассеянные их отряды и многие истребили, однако ж не приобрели существенных выгод, Норманны в Генте и Амьене помогали друг другу в предприятиях, овладели Фландрией и Пикардией, оттеснили французское войско, жестоко свирепствовали везде, где проходили. Карломан, отчаявшись силою оружия одолеть этих храбрых и привычных к войне людей, наконец вынужден был вести с ними переговоры и, подобно своим предшественникам, купить деньгами отступление норманнов, Он заплатил им 12 000 фунтов лучшего серебра. Норманны обещались не тревожить его государство в продолжение 12 лет. Потом сожгли свой стан, очистили Амьен и удалились. Карломан следовал за ними издали с войском, чтобы лично удостовериться в их отступлении. Они разделились на два отряда: один сел на суда в Булони и отплыл в море, другой пошел в Брабант и выбрал для зимовки Левен на Диле.

Вскоре потом, в декабре 884 года, Карломан был, по несчастию, ранен его людьми на охоте за кабанами и после немногих дней умер. Королем Франции, по выбору французов, стал тогда Карл Толстый, император и король Италии, таким образом соединивший на себе две короны Карла Великого. Ожидали, что такое великое могущество, соединенное в одном лице, избавит империю от опасности сделаться добычею норманнов. Но для действительной силы нужно нечто более венца. Карл несколько раз посылал из Франции и Рейнских земель войска против норманнов — эти смеялись над ними: «Зачем пришли вы? — спрашивали их. — Вам совсем было не нужно приходить к нам. Мы хорошо понимаем, вам хочется, чтобы мы опять навестили вас: мы сами думаем сделать то же». Они вторглись во Фрлпцию, утверждая, что вели переговоры с королем, а не г народом, потому и не считают себя обязанными в отношении к преемнику по тому договору, который они заключили с его предшественником.

На этот раз они проникли до Руана и переплыли Сену на небольших лодках, найденных на речном берегу, потому что их флот еще не прибыл. Навстречу им пошел Рейнальд, герцог Менский, с войском, набранным в Нейстрии и Бургундии, но он пал в первой битве; все его войско разбежалось. Норманны вошли в реку Уазу и осадили крепость Понтуаз. Стража вынуждена была сдаться из-за недостатка воды.

Готфрид, получивший от императора землю во Фрисляндии, женился на Гизеле, дочери короля Лотаря II и сестре Гуго, графа Эльзасского. Гуго замышлял восстановить для себя королевство отца, Лотарингию. С этой целью он пошел в дружеские отношения и заключил союз со своим шурином; говорят, что он предлагал Готфриду половину Лотарингии, если им удастся завоевать ее. Император знал о переговорах этих храбрых людей и надеялся, чтобы их замысел не удался; но, не имея ни сил, ни мужества помешать им другим образом, прибегнул к мере самой вероломной, Готфриду хотелось, чтобы император увеличил его владения: при миролюбивых переговорах об этом с императорскими послами, графом Саксонским, Генрихом, и архиепископом Кельнским, Вилибертом, он и все его товарищи были коварно убиты. Когда же герцог Гуго, вызванный лестными обещаниями, пришел к императору в Гондревиль в Лотарингии, ему выкололи глаза и потом заключили в монастырь. Все норманны, до которых дошла молва о смерти Готфрида и коварном убийстве их соплеменников, озлобились чрезвычайно. Из Англии, из Нидерландов, из областей на Луаре, со всех сторон стекались норманнские полчища на берега Сены для отмщения императору и Франции за вероломный поступок с их соотечественниками: оттого и было сильное нападение их на Париж; оттого и свирепость, с которой они неистовствовали огнем и мечом в странах, где проходили. Ахилл не тащил бы вокруг Троянских стен Гектора, если бы тот не убил Патрокла.

На расстоянии двух французских миль Сена была уставлена судами викингов; было этих судов до семи сотен, а число норманнов — до 40 000. Покорение всей Франции было их очевидным намерением. Его успех больше всего зависел от взятия Парижа.[53] Неизвестно, какая участь ожидала страну, если бы достался им этот хорошо укрепленный город и они со всеми силами приобрели твердое и надежное место посреди государства. Для Франции дело шло о войне на жизнь и смерть, Казалось, что с обеих сторон напрягали все силы после стольких разбоев и кровопролитных сражений за долгий период времени, под конец великой военной драмы, разыгрываемой норманнами во Франции.

В последних числах ноября 885 года норманнский флот стал на одной высоте с Парижем. Кажется, что норманны задумывали еще выше подняться по реке Сене и вдруг всеми силами разлиться по Франции. Нечаянное препятствие встретилось им в крепких мостах, устроенных через эту реку. Сверх всякого ожидания они нашли город превосходно укрепленным, после их последнего посещения.

Собственно Париж в то время ограничивался островом реки Сены;[54] оба предместья находились одно — на правом, другое — на левом берегу реки; они совсем не были укреплены; тут посреди хижин, лугов и пахотных полей лежали монастыри св. Мартина, св. Лаврентия, св. Германа, св. Женевьевы; все драгоценности и мощи святых перенесены из них в сам город, при известии о приближении норманнов. Париж, окруженный обоими рукавами Сены, защищался стеною и башнями, построенными по концам мостов, большого и малого, которые поддерживали сообщение города с предместьями.

Эвдо, граф Парижский, сын Роберта Сильного, и Гослин, епископ Парижский, оба неустрашимые, храбрые люди и твердые характером, имели главную власть в городе; кроме них, начальниками были: граф Роберт, брат Эвдо, графы Рагенар, Утто и Этиланг с Сен-Жерменским аббатом Эбло. Осадым норманнским войском начальствовал Сигфрид, с титулом короля, но без королевства, один из тех, кто с Гитфридом защищал норманнский стан в Гаслу от всего императорского войска. Много было и других королей в том поиске: каждый начальствовал своим отрядом, но все признавали главноначальствующим Сигфрида. Как ни были норманны независимы в образе своих действий, однако ж охотно подчинялись воинскому порядку и слушались верховного вождя, зная, что это главное условие победы.

Спустя два дня с прихода норманнского войска Сигфрид повел переговоры с епископом Гослином: желал свободного проезда в верхние пределы королевства, обещал не делать никакого зла городу, говорил, что питает полное уважение к епископу и графу Эвдо, но прибавлял, в виде предостережения, чтобы они приберегли себя и своих людей. Епископ отвечал, что император поручил ему оборону города, и он не позволит причинить никакого вреда его государству. Тогда Сигфрид грозил стрелами принудить его к сговорчивости. Немногие крепкие города могли противиться норманнам; внезапным нападением, страхом, их предтечею, хитростью и отважным приступом, часто также голодом и жаждою, они, без всяких осадных орудий, покоряли и разрушали города, укрепленные лучше Парижа. Раздраженные отказом епископа, норманны решились взять город силою; на рассвете следующего дня со стрелами и метательными орудиями напали на башню, на краю большого моста,[55] на правом берегу Сены.

Бой был жестокий; епископа Гослина ранили; только к вечеру они прекратили нападение и вернулись на суда, таща с собою убитых. Но на другой день сильнее хотели овладеть башней, пускали множество стрел, бросали камни пращами и баллистами (blidor), пробивали дротиками деревянные укрепления. Так как не повезло им ни в чем, они сделали себе неприступные крыши из сырой колеи и под их защитой добежали до подножия башни, чтоб подкопать ее. Осажденные лили на них кипящее масло, воск, смолу и принудили оставить это намерение. Норманны напали опять и разбивали дубинками основание башни; сверху сыпалось на них разное оружие: их шлемы были унизаны стрелами, расписанные щиты, большие и малые, звенели от беспрестанно падавших на них камней, но осаждающие продолжали работу, прорубили отверстие и готовились ворваться, как вдруг сверху башни обрушилось на них такое множество камней и других тяжестей, что за один раз было раздавлено шестьдесят человек. Это положило конец нападению, и французы поспешили заложить пролом. Верхняя часть башни была деревянная. После напрасных усилий против каменной башенной стены норманны набросали под ней огромную поленницу дров и развели огонь, чтобы поджечь деревянную часть. Но проливной дождь потушил пламя и помог усилиям осажденных уничтожить пожар.

Так нападали и оборонялись с одинаковым упорством с обеих сторон до самого декабря. В это самое темное и холодное время норманны позволили себе некоторый отдых. Однако ж держали город в осаде: главный их стан находился на правом берегу Сены, где, для защиты от нападения, они вывели вал из земли и камня вокруг церкви Сен-Жермен-ле-Ронд (ныне Auxerrois). Самые бойкие и нетерпеливые из них, не вынеся покоя, отправились в набеги то пешие, то верхом: грабили, жгли, убивали, свободных делали рабами, а рабов свободными; прогоняли феодальных господ, отдавали их поместья поселянам и мелким владельцам и многих привлекли на свою сторону. Так пробрались они по полям и лесам, через реки и горы, в окрестности Реймса и привели в ужас всю северную Францию.

Фулько, архиепископ Реймский, преемник Гинкмара, в сильных выражениях укорял императора в медленности и беспечности о защите государства; самым настоятельным образом увещевал его спешить на помощь и выручку к Парижу, ключу Нейстрии и Бургундии: этот город, а с ним и Франция, теперь подвергаются опасности достаться норманнам. В другом письме к Святому Отцу он описывает всеобщий страх, наведенный норманнами на Францию, так что никто не отваживается выходить из ворот укрепленных мест. Папа, в ответе на это письмо, сожалеет об участи Фрипции и изъявляет глубокое сочувствие к бедствию страны. Таково было действие страха, внушаемого норманнами, что никакие междоусобия не возмущали спокойствия государства; партии стихли; взоры всех с тревожной боязнью обращались к развязке Парижской осады.

Норманнский стан оживлен был великой деятельностью: там строили две крытые телеги неслыханной крепости и величины, каждая с шестнадцатью колесами, и такая просторная, что в ней могло помещаться до 60 человек; сделали покровы из воловьих шкур, под которыми могли стоять от 4 до б человек; строили также другие осадные оружия; день и ночь постоянно работали новые стрелы и щиты или поправляли старые.

После таких приготовлений и отдыха на обеих стонах началась снова великая битва в конце января 886 года. Нападения норманнов были сильны и упорны: без непоколебимой твердости Эвдо, Гослина и Эбло и крайних усилий стражи и парижских граждан взята была бы твердая крепость, оплот безопасности города. С башни ничего не было видно внизу, кроме расписанных щитов, а наверху только тучи стрел и камней. Все ночи стояли норманны у подножия крепости и облегали ее: глубокие рвы наполняли трупами убитых пленников и зверей, виноградными ветвями, дерном, деревьями, землею и чем ни попало; составляли над головой у себя непроницаемую крышу из щитов, чтобы под их защитою работать и делать нападение; употребляли все силы, все искусство. Но непривычка и неумение обращаться с осадными орудиями делали бесплодными все их усилия против валов и стен. Неуклюжие телеги, вероятно, предназначенные для пробивания стен, встали на дороге, потому что лошади, их тащившие, возницы и даже сами изобретатели этих подвижных крепостей были перебиты стрелами и непрерывным каменным дождем с башен, а потому норманны не могли сделать ничего лучшего, как отвезти в леса эти неудобные орудия. Не успешнее действовали и их стенобитные машины: сначала неровная местность затрудняла их движение; потом осаждающие пробивали и портили эти орудия каменными пращами и обитыми железом бревнами.

Норманны придумывали другие способы: наконец, после неудачных опытов, напали на средство, ужаснувшее осажденных. Они нагрузили две барки бревнами, положили на них множество сухих дров, стащили канатами в воду, зажгли и пустили вниз по течению, чтобы сжечь мосты и отделить башню от всякого сообщения с городом. При виде этих горящих пирамид многие жители города упали духом и в страхе думали, что все погибло; тотчас зазвонили во все колокола, что обыкновенно делали в крайней опасности; умоляли о помощи св. Германа; люди набожные спешили к мощам святых; смелые бросились к мостам толпами. Со звуком рогов, бряцаньем оружий и колокольным звоном сливались стенания детей и женщин.

На противоположном берегу стояли густой массой норманны: весь этот шум они слушали с живой радостью, будт в ответ на это били в щиты и со страшными криками восхищались прекрасной картиной. Но Эвдо, Гослин и Эбло, во главе граждан и стражи, работали изо всех сил камнями.

Бревнами и другими орудиями для защиты мостов от грозящей опасности; после великих усилий им удалось удержать в отдалении горящие барки и набросать на них столько камней, что они стали опускаться на дно и потонули. Целых три дня постом и благодарными молениями к Богу праздновали спасение города от угрожавшей ему погибели. Но вскоре потом река Сена от великой прибыли воды так стремительно понеслась к малому мосту, что он обрушился к середине; башня, его охранявшая с одного конца, и ее стража из 12 человек были отрезаны. Французы спешили поправить повреждения, но норманны подоспели скорее со своими судами, окружили конец моста, сделали нападение на башню, взяли ее и сожгли. С этой же стороны пытались взять приступом город; однако ж были отражены с большим уроном: многие потонули в Сене, двое из их королей пали. Тогда часть войска пошла на грабеж и опустошила страну между Луарой и Сеной. Это побудило осажденных отважиться на вылазку и напасть на норманнский стан, но неприятель был осторожен и отразил нападение.

В то время (это было в феврале) граф Саксонский и Гюрингенский, Генрих, опытный в военном деле, пришел на берега Сены с сильным императорским войском. Он сильно пострадал в походе от дождей и холодной погоды, особенно потерял много лошадей, но принес много съестных припасов, что было главное для осажденного города. Он и Эвдо соединили свои силы и решились вместе напасть на укрепления норманнов. Это нападение кончилось несчастливее прежнего: после жестокого боя норманны отразили соединенные войска. За все три месяца, не успев ничего сделать для освобождения Парижа, граф Генрих удалился со своим войском, потому что осажденные начали чувствовать недостаток в съестных припасах. На это же расчитывали и норманны, когда не удались им все попытки взять приступом город. Сами они снабжены были вдоволь всем нужным, имели много разного скота и сохраняли его в церкви Сен-Жермен-де-Пре, обращенной ими в скотный двор. Не было также недостатка в оленях и дичи, потому что они усердно охотились и владели всей окрестностью. Ради развлечения они затевали разные игры, забавлялись ими и ограничивались строгой осадой города, чтобы принудить его голодом к сдаче.

Между тем Сигфриду наскучила долгая осада: за себя и свой отряд он уговорился с епископом Гослином оставить Сену, получил 60 фунтов золота и удалился искать счастья в другом месте. Остальное войско продолжало осаду. Синрик, один из норманнских королей, дал клятву не оставлять Францию прежде, чем доплыв до истоков Сены. Но вскоре он утонул в этой реке с 50 викингами, вероятно, оттого, что слишком нагружено было судно.

Между тем недостаток в съестных припасах с каждым днем становился чувствительней в Париже. Следствием были голод и заразные болезни. Смертность до того усилилась, что для погребения мертвых едва доставало живых. Один из храбрейших защитников города, тот, кто ободрял упавших духом жителей в самые отчаянные моменты и первый во всех битвах подавал личный пример неустрашимости и мужества, епископ Гослин, наконец пал под тяжестью постоянных усилий и умер вскоре после договора с Сигфридом. Смерть его еще более уронила мужество парижан: многие из знатных покинули город, остальные с жалобными воплями требовали переговоров с неприятелем.

Граф Эвдо, на котором одном лежала теперь оборона Парижа, всеми силами противился сдаче города и явился к императору для ускорения помощи. В его отсутствие аббат Эбло принял начальство. С каждым днем осажденные теряли надежды и мужество и настойчиво требовали сдачи Парижа. Вдруг одному из знатных привиделся сон, в котором Бог указывал ему на небесные силы, защищавшие стены и охранявшие город. Мужество парижан ожило, потому что этот сон видел человек, разделявший общее мнение народа о переговорах с норманнами и хотевший спасаться бегством. Толковали, что сновидение сделано св. Германом; утешали себя заступничеством этого святого: вынесли его мощи и носили их с крестным ходом вокруг городских стен.

Утешенные и обнадеженные помощью неба, парижане держались еще какое-то время; наконец в июле настало желанное освобождение. Граф Адальгем счастливо вернулся в город со свежим войском и съестными припасами; граф Эвдо вернулся с тремя полками; сам император вернулся в Мец со значительным войском. До него пришел Генрих, граф Саксонский и Тюрингенский, с войском из Германии и Лотарингии. В соседстве с городом он разбил лагерь на удобном месте и сошел с коня, чтобы осмотреть укрепления норманнов. Вокруг своего стана они выкопали множество ям в три фута глубины и слегка прикрыли хворостом. В одну такую яму упал граф Генрих: в то же мгновение его окружили, убили и ограбили.

Так отомстили они одному из убийц Готфрида. Но видя напрасную надежду покорить голодом Париж, получивший помощь и ожидавший еще другой, они возобновили прежние попытки и жестоко осыпали город стрелами, дротиками и большими камнями, которые бросали из пращи. Силы осажденных начинали падать; замешательство усилилось, когда норманны повели приступ с другого места и устремились на Париж с восточной стороны. Они сделали это успешней: зажгли башню, защищавшую в этом месте город и уже готовились взобраться на стены или вломиться в ворота. Во время долговременной осады не было в Париже такого смятения: вынесли на стены мощи св. Германа, главного покровителя города, но, как бы отчаявшись в спасении его сильной помощью, принесли туда и мощи св. Женевьевы. Между тем бой свирепел с дикой силой.

Стража горящей башни бросилась вон и устремилась на норманнов. С обеих сторон использовали крайние усилия: парижане потому, что сражались за жизнь и собственность, за все им драгоценное и милое, зная, что от их храброй обороны зависела судьба Франции в это решительное мгновение; норманны — оттого, что приближались к цели своих усилий и ожидали от этого упорного боя, что счастье наконец увенчает их орркие. Наконец силы севера должны были уступить отчаянному сопротивлению парижан. Норманны не могли нигде пробиться или овладеть каким-нибудь уголком на стенах: отраженные на всех местах, они наконец отступили, по обыкновению таща с собой убитых.

Это нападение было последним во время десятимесячной осады; вскоре, в начале октября, прибыл император с многочисленным войском. Норманны соединили в один стан свои оба стана, раскинутые на противоположных берегах Сены, для осаждения города. В то же время вернулся Сигфрид. С его приходом норманнское войско усилилось так, что император, напуганный прежними неудачными нападениями на их стан, не отважился сражаться, а вступил с ними в переговоры и заплатил 700 фунтов, за что они обещали снять осаду. После заключения мира завязались дружеские отношения между норманнами и парижанами, оказавшими взаимное уважение мужеству друг друга, как и следует храбрым людям; норманны посетили Париж, завели знакомства в городе и долго гостили там, как будто среди родных и друзей, жили вместе с парижанами и обедали с ними.

Эбло и новый епископ Парижа, Аншерик, преемник Гослина, сидели за обедом, когда сказали им, что к городу приближался норманнский флот для проезда вверх по реке, с дозволения императора. В негодовании на недостойный поступок Карла, предавшего жестокому грабежу внутренние области государства, а также напрасному кровопролитию в том случае, если не пропустят норманнов, граф и епископ вскочили со стульев, схватили мечи, призвали к оружию граждан и стражу, поспешили к мосту и не дали проехать флоту. Норманны повернули назад без боя, не желая нарушать мир с парижанами.

Тогда все увидели пример их сухопутного путешествия за флотом. Они вытащили суда из воды и волокли их посуху на расстояние более двух тысяч футов, потом опять спустили на воду выше Парижа.[56] Пленников гнали связанных веревками по 20 человек: вероятно, при таком путешествии требовались также и их силы. Парижане смотрели с удивлением на это зрелище; летописи упоминают о нем как о неслыханном, невероятном и никогда не бывалом; однако ж у норманнов это был самый обыкновенный способ в тех случаях, когда был излучистый берег или другие препятствия встречались судам, Переправив таким образом флот в верхнюю Сену, они быстро поплыли в Сенс, город Шампани, на реке Йонне.

Сенс был хорошо укреплен, и его граждане защищались так же храбро, как и парижане: норманны целые шесть месяцев осаждали его понапрасну. Однако ж жители были в смертельном страхе за исход осады; вступив в переговоры с норманнами, убедили их за некоторую сумму отступив от Сенса. Они опустошили всю окрестность, разрушили монастыри, замки, церкви. Между тем император оставил Париж и пошел к Суассону. За ним последовал Сигфрид с властью войска и вошел в Уазу, опустошая на пути все огнем и мечом. Когда огонь пылающих дворов, деревень и замков возвестил приближение норманнов, император поспешно бежал из Суассона в Эльзас. Едва только успел он оставить город, как вошли туда норманны. Они сожгли церковь и монастырь св. Медарда, разорили все окрестные монастыри церкви и королевские замки, перебили множество жителей, остальных увели в плен с собой.

Карл Толстый, раб придворных партий и почти сумасшедший от головной боли, которою страдал, до такой степени лишился уважения к себе со стороны подданных, что в ноябре 887 года, в Трибуре, они объявили его неспособным далее царствовать. Тогда все его покинули: повелитель таких великих государств, носивший все короны Карла Великого, умер бы с голода, если бы не сжалился над ним архиепископ Майнцский, Лиутберт. Наконец преемник Карла назначил ему на содержание некоторые поместья, но Карл только несколькими месяцами пережил свое несчастье. В Германии выбрали королем Арнульфа, его племянника, побочного сына Карломана, короля Баварского. Во Франции еще был жив потомок Каролингов, тот самый Карл, которого после прозвали Карлом Простым, младший сын Людовика Косноязычного, восьмилетнее дитя.[57]

Но сильно боялись норманнов; в тогдашней нужде государства не хотели вверять его защиту слабой руке ребенка: в обход юного принца выбран был королем граф Эвдо, сын Роберта Сильного. От него храбрые защитники Парижа ожидали спасения Франции.

Эвдо принялся тотчас за дело: он пошел на норманнов и встретил их сильное войско при Монфоконе, неподалеку от реки Эны, и хотя был слабее числом, однако ж храбро напал и привел их в беспорядок. Несмотря на то, он не мог помешать им осадить город Мо, который наконец они принудили к сдаче. Они плавали по рекам: Сомме и Уазе, Йонне и верхней Сене, между тем как другие их толпы вошли в Луару. Они опустошили Бургонь, Шампань, Лотарингию, Артуа и Пикардию до самых морских берегов; взяли города Оксерр, Труа, Шало (на Марне), Тунь и Верден, но опять пощадили Ре хотя и бродили по соседству с ним. Везде разоряли он еще уцелевшие монастыри, разрушали замки, свирепствовали ужаснее, чем когда-либо, даже рубили виноградные деревья и яблони: такие жестокости приписывают особенно их полчищам на реке Луаре.

В это ужасное время, на соборе в Меце, 1 мая 888 года, было постановлено, чтобы на всяких христианских собраниях воспевались к Богу молитвы о спокойствии от норманнов; во многих местах включены в молитвы следующие слова: a furore Normannorum Iibera nos, o Domine![58] Эвдо, часто побежденный, нежели победитель, был так же не в состоянии изгнать их, как и остановить их грабежи. Норманны, вошедшие в Марну, Йонну и верхнюю Сену, проведя целлых три года в северной Франции, осенью 889 года воротились с флотом опять к Парижу; гордые успехами и победами, они требовали свободного проезда и, получив отказ снова решились осадить город: на этот раз они повели главное нападение с восточной стороны. Эвдо, следивший за их движениями, это предвидел: он подоспел с войском на выручку Парижу; с его помощью парижане оказали такое же упорное сопротивление, как и в первую осаду. Но Эвдо до того упал духом и так отчаялся в победе над этими непреклонными врагами, что пошел с ними на переговоры, хотя норманны были окружены со всех сторон посреди государства: богатыми подарками он склонил их снять осаду.

Оставив в покое Париж, они по-прежнему потащили суда по земле и спустили их на воду несколько ниже города, флот поплыл вниз по Сене к морю, но главное войско отправилось сухим путем на лошадях и пешком, вошло в область города Кутанса и расположилось перед замком Сен-Ло. Целый год осаждали норманны этот крепкий замок, прежде чем смогли взять его. Потом они вторглись в Бретань, раздираемую междоусобиями. Приход норманнов воссоединил всех: Аланус, прозванный Великим, герцог Бретанский, соединил все силы Бретани; все встали под его знамя, соединяясь потом пожертвовать десятину имущества Богу и св. Петру. Аланус разбил войско норманнов с таким успехом, что они потеряли в Бретани до 14 000 человек.

Между тем один норманнский отряд направился в Бретань. Остальное войско рассеялось по всем странам: одни вошли в Уазу и осадили Нуайон, другие расположились станом при деревне Аргев, на правом берегу Соммы; некоторые пошли в другие места. Все наконец уговорились плыть вниз по разным рекам до самого моря, потом соединиться и вместе напасть на бойких норманнских юношей, в числе 550 человек, искавших приключений и добычи, оставивших главное войско и спешивших в Сент-Омер, полагая взять город с первого нападения, потому что его укрепления еще не были окончены и состояли из земляного вала и тына. Они хотели врасплох захватить город, но были замечены, когда спускались с горы за две мили от Сент-Омера и остановились вблизи его, чтобы награбить рогатого скота.

Граждане поспешили принять все возможные меры для обороны, работали день и ночь, устраивая укрепления. Норманны поставили себе шалаши по соседству с городом и начали формальную осаду. Они повели нападения всеми воинскими снарядами, отчасти нового и необыкновенного рода, бросали в город раскаленное железо, разные горючие вещи, пускали тучи стрел; когда же все такие попытки были пресечены бдительностью и упорным сопротивлением жителей, они выкопали вокруг укреплений широкие и глубокие рвы, наполнили их бревнами и хворостом и хотели все это зажечь, чтобы окружить город морем огня. Однако не удался и этот замысел; ночью, когда ветер подул с той стороны, где наиболее подвергался опасности город, граждане улучили момент и сами подожгли этот костер и обратили его в пепел без вреда для города. Норманны наскоро собрались, как бы одолеваемые страхом, и отступили. Вероятно, причиною такого скорого отступления были слухи, ложные или истинные, о войске, подходящем на выручку городу. В предании это приписывается славным покровителям Сент-Омера, апостолу Петру и св. Бертину.

Однако ж войско, собравшееся в Левене, дошло до реки Маас. Арнульф, король Германии, принял меры к защите и собрал войско у Маастрихта. Норманны перешли Маас при Литтихе и оставили немецкое войска позади. При Аахене они рассеялись по лесам и болотам, убивали всех, кто ни попадался на дороге, брали все повозки и телеги с провиантом для немецкого войска и тем привели его в крайнее затруднение. Немецкие вожди держали военный совет и думали, на что решиться при таком сложном и опасном положении: идти ли через землю Рипуариев в Кельн и оттуда в Трир или, переправившись через Маас, захватить и разрушить норманнские суда. Ночь прекратила совещание, но они так ни на что и не решились.

С рассветом 26 июня 891 года немецкое войско выступило и с развернутыми знаменами, готовое к бою, потянулись вдоль берега реки Маас. Перейдя реку выше Гейле, оно остановилось; собравшись опять, вожди решили: чтобы не утомлять понапрасну все войско, каждый вождь направил по 12 человек для разведки неприятеля. Пока советовались, как привести это в действие, показался передовой отряд норманнов. Полагая, что это отдельный небольшой отряд, немцы преследовали их без всякого порядка. Преследование продолжалось до тех пор, пока в одной деревне они столкнулись со всей силой норманнской пехоты, которая сомкнутым строем напала на немцев и легко опрокинула их. Вожди старались быстрее, насколько позволяло время, восстановить порядок в своих рядах. Но норманнская конница, прискакавшая на звук оружия и военные крики, ворвалась в не совсем построенные ряды и привели к расстройство все войско. Так искусными движениями и тактикой норманны одержали решительную победу над немецким войском и уничтожили его. Зунцо, или Зундерольд, архиепископ Майнцский, граф Арнульф и множество дворян немецкого государства пали на месте сражении. Все спасшиеся от смерти и плена бежали. Победители овладели неприятельским станом, перебили пленников и потом воротились в Левен.

Король Арнульф находился в походе на славян, когда получил весть об участи, постигшей его войско на Маасе. Его глубоко опечалила смерть такого множества храбрых и преданных ему людей; сверх того, Рейнским землям грозила опасность быть наводненными норманнскими полчищами. Арнульф был государем, сохранявшим еще воинский пыл первых Каролингов; он быстро решился выступить в поход, присоединил к себе ратных людей из Саксонии, Баварии и восточных областей государства и с сильным, войском, двинулся к норманнскому стану при Левене.

В тылу стана текла река Диль; спереди стана находилось обыкновенное воинское укрепление или вал. Эти валы норманны устаивали таким образом: обозначив пространство, отводимое для стана, обыкновенно в форме круга, на окружности его вбивали в землю три или четыре ряда столбов, в некотором отдалении одни от других; потом пространство между ними наполняли камнями, дерном, землею. На возникшем таким образом валу они клали еще несколько слоев земли, плотно утоптанной, взятой из рвов, которыми всегда обводили стан.[59]

При Левене, кажется, их стан не был обнесен рвом, потому что они расположились в болотистой стране и перед валом находилось болото. Арнульф затруднялся напасть на них, потому что это можно было сделать не иначе, как пехотою, а королевское войско почти все состояло из конницы. Одушевив речью воинов, он сошел с коня, заставил сделать то же всадников и, взяв знамя, во главе войска пошел по болоту на укрепленный стан. Отдельный отряд норманнского войска отправился далее по Маасу для грабежа. Гордые прежними победами и полагаясь на свой вал, потому что никогда еще не были побеждены внутри укреплений, оставшиеся в стане норманны смеялись над подходившим неприятелем и смотрели на него с презрением.

Дерзкая самонадеянность нередко бывала причиной поражения больших войск. Впереди войска, горевшего желанием, сравняться в храбрости со своим государем и отомстить за смерть павших братьев, Арнульф бросился на укрепление и ворвался в стан. Этот нечаянный успех и замешательство, происшедшее от того между норманнами, навели на них панический страх; не имея других путей для бегства, они бросались сотнями и тысячами в реку Диль, так что она была запружена бесчисленным множеством трупов. Не многие спаслись вплавь; одних потопило тяжелое вооружение; другие — как обыкновенно в минуты нужды берутся за первое лучшее средство к спасению — старались спастись, ухватясь за товарищей, и увлекали их в глубину: видно было, как хватали они друг друга за руки и ноги, цеплялись за шею, одним словом, никто не помогал, а только мешал спасению даже тех, для кого это было возможно.

Число норманнов, погибших при этом случае, полагают до 9000, в том числе двенадцать вождей, и из них многие в королевском сане. Шестнадцать королевских знамен, как трофеи победы, отнесены были в Регенсбург в Баварии, пребывание Арнульфа. В продолжение многих столетий, в воспоминание этой победы, праздновалось 1 сентября; долго также показывали там картину этой замечательной битвы, с надписью, в которой победа приписана св. Мартину.

Эти важные поражения, понесенные норманнами в течение двух лет подряд, в Бретани 890 года и при Левене 891 года, хотя значительно поубавили их силы, однако ж не уронили их мужества.[60] Спасшиеся в последней битве снова присоединились к флоту, вошедшему в реку Маас. На следующий год они сделали набег в прирейнские страны и опустошили все до города Бонна: там овладели они Луплендорфом на правом берегу Рейна. Немецкое войско опять пошло им навстречу. Норманны, уклонясь от правильного боя, пробирались лесами и, дав пройти влево неприятельскому войску, поспешили в монастырь Прюим, недалеко от Люксембурга, и, ограбив его, вступили в Арденнский лес, взяли замок, незадолго перед тем построенный на высокой горе, куда убежали многие жители: все они были перебиты. Вернувшись с богатой добычей в Левен, они снова разбили там свой стан. Тогда во Франции начался голод; поэтому они предприняли поход в Англию с 250 судами. В то же время другой флот, из 80 судов, покинул Францию и также направился в Англию.

Мы видели, что Альфред, великий и благородный государь, снова завоевал отцовское государство, взял опять Лондон, с того времени оставшийся столицею Уэссекских королей, вступил в дружеский союз с норманнами в Восточной Англии и Нортумберленде, наставшие потом мирные годы он посвятил постройке флотов, поправке разоренных замков и городов и обнесению их стенами. В то же время он построил новые башни и укрепления, где нужно было — снабдил города стражею, поставил земское войско на берегах и местах, наиболее подверженных нападению неприятеля. Все это он возложил на епископа Свитгульфа в Ротчестере, епископа Ильгарда в Дорчестере,[61] герцога Этельреда, потомка древнего рода Мерсийских королей и зятя Альфредова, в Лондоне и других в разных местах, графа Бритгульфа, или Биртгульфа, в Эссексе, графа Бульфреда в Ганском графстве.

Его суда, по-другому устроенные, чем у норманнов, имели преимущества перед ними в длине и высоте, лучше плавали и были не так легки. Все подданные, способные носить оружие, разделены были на две половины: одна обязана была всегда быть готовой к выступлению в поход, другая, между тем, оставалась свободной и могла заниматься домашними делами, ожидая своей очереди. При таких мерах для защиты страны Альфред не менее заботился о внутренней безопасности, о законодательстве, управлении, правосудии: его учреждения в духе древних обычаев и нравов сохранились в Англии до нашего времени, в течение почти тысячи лет, несмотря на все потрясения, постигавшие эту страну. Он также любил науки и искусства, оказывал им покровительство и с этими преимуществами соединял личную храбрость и талант полководца. Народ обожал его.

В таком состоянии находилось Уэссекское королевство, когда из Франции переправились туда два сильных флота викингов. Один высадился в Кентском графстве, в устье реки Ротера. Викинги на большом расстоянии тащили вверх по ней свои суда до леса Андреда, в 120 английских миль длины и 30 ширины; там взяли они и разорили замок, наполовину построенный и защищаемый небольшим отрядом; на его месте выстроили другой, гораздо сильнее, по имени Апульдр, где и перезимовали.

Другой флот вошел в Темзу, расположился в Миддлтоне, в Кентском графстве, и выстроили там укрепление. Жители Восточной Англии и Нортумберленда все еще питали тайную злобу к Уэссекскому королевству, все еще были воинственны, и любовь к тревожной жизни викинга пробуждалась в них с каждым приходившим в Англию отрядом норманнов: они прервали союз с Альфредом и соединились с викингами в Кентском графстве.

Собрав войско, Альфред расположился между обоими отрядами викингов и поставил стан на таком месте, где прикрывали его воды, леса и горы и откуда король мог легко напасть на то из неприятельских войск, которое первым выйдет из укреплений для грабежа или битвы. Однако ж викинги считали себя довольно сильными для сражения с королем: разделившись на малые толпы, верхом и пешие, они разбрелись по таким местам, где считали себя в безопасности от англосаксонского войска. Но Лльфред быстрыми движениями часто заставал их врасплох; однажды напал и уничтожил один отряд и вообще вел счастливо малую войну.

Тогда часть войска викингов выступила из Апульдра и поспешила скорее к Темзе для доставки добычи в Эссекс. При Фарингаме, в графстве Суррей, Альфред напал на обремененный добычею отряд, истребил многих и преследовал остальных; из бежавших многие утонули в Темзе; переплывшие счастливо вошли в реку Кельне в Эссексе и потом отправились на остров Мерсей, лежавший в устье реки. Так же как в Миддлтоне, Альфред осадил викингов и на Мерсее. Он окружил остров осадными орудиями различного рода; неприятели, доведенные до крайности, вынуждены были начать переговоры. Они получили свободный выход за обещание покинуть Англию и больше не тревожить королевства Альфреда. Они покинули Бимфлит в Эссексе, на северном берегу Темзы, отправились в область, уступленную прежде норманнам, укрепились там и устроили стан с широкими и глубокими рвами.

Между тем жители Восточной Англии и Нортумберленда вооружили два флота: один — из ста, другой — из двухсот судов; цель их была та, чтобы дать оправиться своим жестоко стесненным северным землякам, воевать с Альфредом во многих местах и разделить его силы. Наконец они пристали в различных точках его королевства и высадились в Девоншире, между тем как другой отряд осадил Эксетер.

Альфред поспешил на выручку этому городу. Его осадное войско перед островом Мерсеем терпело недостаток в съестных припасах, притом время службы воинов окончилось. Викинги, долгое время осаждаемые на острове, воспользовались этими обстоятельствами, так же как и в Апульдре: они выступили и соединились с норманнами, находящимися в Бимфлите. Но из Лондона и других мест собрались свежие силы для осады Бимфлита, между тем как Альфред выручал Эксетер, Чичестер и другие места, посещенные викингами.

Один отряд их оставил Бимфлит и вышел для грабежа, когда англосаксонское войско подступило к этому крепкому стану; сначала оно разбило в кровопролитном бою оставшихся там неприятелей, потом взяло приступом стан и захватило все там находившееся; сожгло часть судов, а другую, с пленными женщинами и детьми и добычею золота, серебра и других вещей, отвело в Лондон и в Ротчестер. Остатки разбитого войска соединились с отрядом, вышедшим на грабеж, получили подкрепление из Восточной Англии и Нортумберленда и, расположась на морском берегу, на месте по имени Сут-Собери в Эссексе, укрепились там сильно. Оттуда, по берегу Темзы, пошли они в Буддингтон на севере, где также устроили укрепление. В стане викингов обнаружился великий недостаток в съестных припасах; напоследок они должны были убивать лошадей для поддержания жизни. В такой нужде, предвидя голодную смерть, если продолжится осада, они решились лучше умереть с оружием в руках и в крайнем отчаянии сделали вылазку. Многие были убиты, иные потонули, но остальные пробились, убежали опять в свой укрепленный стан в Сут-Собери и отправились в Восточную Англию.

Отдавшие там свои суда, жен, детей и награбленные сокровища под сохранение землякам и подкрепленные храбрым юношеством Восточной Англии и Нортумберленда, они поспешили на полуостров Виргиль в Честерском графстве: шли днем и ночью так скоро, что Альфред успел их догнать не раньше, чем они уже овладели Честером. Король истребил всех, остававшихся перед городом, отнял скот, стоявший на поле, фураж частично сжег, а частично скормил своим лошадям и отнял у викингов все способы держаться далее в Честере. Они вышли оттуда, посетили спорный Уэльс в Нортумберленде и Восточную Англию; в этой стране сели на суда и поселились на острове Мерсее.

Спустя некоторое время по Темзе вошли они в речку Ли и укрепились на ней в одном удобном месте, почти за 20 миль от города. Англосаксонское войско двинулось для осады их. Они отбили нападения и обратили в бегство англосаксов. Альфред расположился близ Лондона. Проезжая однажды берегом речки Ли, он открыл место, где легко отвести и запрудить эту реку. Речка была отведена; заметив это, викинги бросили свои суда и укрепления и пошли сухим путем через Мерсию в Бриджпорт в Шропшире, лежавший на Северне, неподалеку от Уэльса, где опять укрепились, делали набеги в Уэльс, грабили многие области, перезимовали в своем стане, но с наступлением весны отправились в поход и удалились в Восточную Англию и Нортумберленд.

Эти частые нападения на Уэссекское королевство продолжались пять лет, с 892 по 897 гг. С викингами находились их жены и дети: это обстоятельство усиливает вероятность мнения, что у них была цель завоевать королевство Альфреда или, по крайней мере, какую-нибудь область, поселиться там и основать свое государство, по примеру их соотечественников в Восточной Англии и Нортумберленде. Но при жизни Альфреда норманны напрасно напрягали свои силы против его королевства; много страдало оно от их нападений, однако ж везде отражали этого врага и нигде не дали ему утвердиться. Норманны оттого и прекратили свои набеги на некоторое время. Некоторые из них поселились в Восточной Англии и Нортумберленде между своими земляками, прочие вернулись во Францию.

Глава третья

Поселение норманнов в Нормандии и краткая история этого герцогства до 987 года

Вскоре после того, как норманны покинули Францию, в 892 и 893 годах, там начались внутренние смятения. Только что миновала опасность, великие подручники стали завидовать, что человек их звания и не королевского рода вступил на престол и сделался их государем. Одна сильная сторона выбрала королем Карла І Простого. Эвдо принужден был уступить ему часть королевства. Вскоре после этого Эвдо умер, и Карл Простой сделался единодержавным государем Франции в начале 898 года.

Междоусобие еще продолжалось, когда норманны вернулись из Англии. Другие полчища прибыли из Скандинавии. Между новыми пришельцами явился человек, который благоразумнее и вернее всех до него начал исполнять план покорения Франции или, но крайней мере, какой-нибудь французской области для жилища себе и своему народу. Это был Рольф, родом из Мера в Норвегии, сын тамошнего ярла Рагнвальда, по прозванию Мудрого. Рагнвальд, сильнейший ярл в Норвегии, был одним из тех, которые добровольно пристали к Харальду Харфагру (Прекрасноволосому), когда этот замышлял завоевать всю Норвегию. С того времени он пользовался особой милостью и уважением Харальда.

У него было много сыновей: один из них, Торир Молчаливый, наследовал от отца достоинство ярла в Мере; другой, столь славный в древних сагах, Торф Эйнар, был ярлом на Оркадских островах; третий, Роллегер, поселился в Исландии, а Рольф с молодых лет странствовал по морю и редко бывал на родине, под отеческим кровом. Около 874 года он плавал на Гебридские острова, на западной стороне Шотландии; оттуда, застигнутый зимой на обратном пути, отправился в Англию, в то время когда северные войска наводняли эту страну и частично завоевали ее. Рольф, кажется, пристал к берегам Уэссекского королевства, где имел два сражения с жителями, которые не пускали его идти вперед на разорение страны. Оба раза он победил, но сам понес великий урон и не знал, куда обратиться со своим малочисленным отрядом.

Как истинный викинг, он хотел воевать по своей воле, не подчиняясь ничьему начальству, чтобы не затеряться во множестве великих войск, сделавших уже значительные успехи в Англии. Так мысли его обратились к Франции; летописи рассказывают, что какой-то сон утвердил его в намерении идти туда. Он освободил пленных, послал нескольких норманнов к Альфреду с предложением мира и обещанием весной удалиться, если до того времени будет разрешена ему свободная торговля в этой стране. Альфред согласился и призвал к себе Рольфа: они стали друзьями и заключили взаимный оборонительный союз.

Зимой Рольф исправил свой флот и при наступлении весны переправился на твердую землю со вспомогательным отрядом Альфреда, у которого заключено было тогда перемирие с норманнами. Он хотел плыть во Францию, но буря отнесла его к острову Вальхерну, у берегов Голландии. Жители острова собрались и напали на него, он разбил их и некоторое время оставался на острове, ожидая подкрепление от своего союзника из Англии. По договору Альфред послал ему 12 судов с пшеницей, вином, свиным мясом и вооруженными людьми. Прибытие помощи возбудило опасение жителей, что Рольф поселится на острове и покорит его. Они позвали на помощь Радбода, графа Фрисландского, и Рагинера Длинношеего, графа Геннегау и Гасбая, сами также набрали войско в разных местах и напали на Рольфа соединенными силами. Он опять победил их, прогнал Радбода и Рагинера в их станы, опустошил весь остров и, переправясь на твердую землю, вторгся в землю фризов, чтобы отомстить им за нападение.

Большое фрисландское войско собралось у Гарлемского озерa и напало на Рольфа врасплох еще в пути. С такой же решимостью, как и смелостью, он построил свой отряд в боевой порядок и придумал военную хитрость: поставил задние ряды норманнов на колени, велел им накрыться щитами и ждать в таком положении нападения неприятеля. Фризы, думая, что имеют дело с небольшим отрядом, сделали неосторожное нападение. Вдруг со страшным криком норманны поднялись с коленей и стремительно ринулись на фризов. Обеспамятевшие от страха фризы бросились бежать опрометью и потерпели жестокое поражение в бегстве. Рольф вернулся на суда с великим числом пленных, среди которых было множество фризских вождей. Ограбив потом страну и вынудив значительную дань с фризов, он вошел в Щельду, делал опустошения по обеим берегам этой реки до города Конде и вторгся в Геннегау.

Граф Рагинер, человек храбрый, употреблял все усилия, чтобы остановить дальнейшее вторжение Рольфа; между ними случались многие стычки и сражения, в коих норманны всегда оставались победителями. Рагинер расположился в засаде для внезапного нападения, но на него самого напали врасплох и даже взяли в плен. Фрисландия пришла в ужас: супруга Ригинера, в глубоком горе, предлагала Рольфу двенадцать норманнов, взятых в плен в прежних сражениях, за выкуп своего мужа. Рольф велел ей сказать, что граф будет казнен немедленно, если она не отправит к нему этих пленников со всем золотом и серебром, какое найдется в стране. В трепете за жизнь мужа, она исполнила оба суровых условия с такой точностью, сколько позволяли ей средства, даже не пощадила церквей и монастырской казны. Все сокровища она отправила к Рольфу с просьбой о свободе мужа и клятвенными уверениями, что не могла собрать более. Рольф позвал к себе Рагинера, порицал его за неблагоразумное нападение на него на острове Вальхерне и потом прибавил: «Возвращая тебя, знаменитый и храбрый муж, твоей жене, отдаю тебе половину золота и серебра, которые она и вельможи твоей страны прислали на выкуп тебя: да будет впредь между нами постоянный мир и дружба, а не вражда!»

После такого великодушного и благородного поступка Рольф оставил эти страны, направил путь во Францию и вошел в Сену. Туда пришел к нему посланник от короля Альфреда, который находился тогда в крайности от норманнов и просил помощи у Рольфа, как у союзника. Рольф тотчас оставил Францию и переправился в Англию, чтобы помочь Альфреду в минуты опасности, с такой же дружеской готовностью, с какой тот помог ему на острове Вальхерне, куда занесла его буря. Спасение Альфреда, его успехи и победы в летописях особо приписываются деятельному участию Рольфа; потом многие годы провел он в походах по разным странам.

На обратном пути из Балтийского моря в Норвегию он прибыл в Викен[62] и, по обычаю викингов, фуражировал для снабжения флота провиантом.[63] Но Харальд Харфагр, покоривший Норвегию, заботясь о тишине и порядке в своем государстве, между прочим, строю запретил всякого рода разбои. Случилось так, что он лично находился в Викене, когда Рольф там грабил. В гневе на такое пренебрежение своих приказаний, король тотчас повел его на суд; Рольф был изгнан из государства, как нарушитель общественного спокойствия.

Его дряхлая мать напрасно умоляла короля, чтобы он не наказывал его так позорно.[64] Рольф, изгнанник из Норвегии, утратив отечество и собственность, на всех парусах поплыл во Францию с тем, чтобы завоевать себе государство или погибнуть, На пути пристали к нему другие викинги.

Когда Рольф прибыл опять во Францию (89б год) и поплыл с флотом по Сене, ограбленные много раз жители до того перепугались, что Витто, архиепископ Руанский, по настоянию купечества и других, послал к нему послов: они просили безопасности для жизни и собственности руанцев, вверявших себя под покровительство норманнов. Рольф обещал оставить их в покое, услышав, что они бедные, беззащитные люди. Потом он сам прибыл к Руану и остановился со своими длинными судами у церкви св. Мартина. Он нашел город очень опустевшим, стены разрушенными. Рольф посоветовался со своими товарищами, Эти красивыые сильные люди полагали, что надобно завладеть такой плодородной страной. Рольф велел исправить городские стены и учредил в Руане свое местопребывание.

С сильным войском поплыл он далее по Сене до Архаса (Пон-де-л'Арш). В то же время другие полки норманнов плавали по Луаре и Гаронне, так что в их власти находились в одно время все значительные реки Франции. Карл Простой пошел на Рольфа с сильным войском. Оно расположилось на реке Эре, впадающей в Сену недалеко от Пон-де-л'Арша. Райнольд, герцог Франции и Орлеана, и вождь французского войска, спрашивал мнение Гастинга, как избавиться от этого врага. Гастинг был природный норманн, поселившийся во Франции и, как владелец Шартра,[65] примкнувший к войску со своим вспомогательным отрядом. Он советовал вступить в переговоры и выбран был посланником к норманнам, вместе с двумя другими, понимавшими их язык.

Норманнский стан находился на другом берегу Эры. Переговоры велись таким образом, что на одном берегу стояли французские уполномоченные, а на противоположном — норманнские. Гастинг кричал с берега норманнам, спрашивая, что они за люди и зачем пришли сюда. Ему отвечали, что они северные люди, а пришли для покорения Франции.

— Кто начальник? — спрашивал далее Гастинг.

— Все они имеют равную власть, — был ответ.

— Слыхали ли они об их соотечественнике Гастинге, который в прежние годы ходил с сильным войском во Францию?

— Рассказывают, — отвечали ему, — что он храбро и славно начал, но кончил с небольшой выгодой и славой.

Несмотря на то, Гастинг продолжал:

— Не желают ли они признать власть короля французского и получить от него владения?

Они отказались, говоря, что не хотят никому подчиняться, пока в состоянии владеть оружием, и мечом завоюют страну. «Что же они хотят делать?» — спросил Гастинг. Они отвечали, что не намерены никому давать отчета, и ушли с берега.

Во французском стане рассуждали, отважиться ли на сражение; Гастинг не советовал, узнав, что норманнское войско состоит из молодых отборных людей. Ротланд, знаменосец во французском войске, заподозрил его в тайной приверженности к землякам и сказал, что волков не травят волками, а лисиц — лисицами. Рассерженный Гастинг объявил, что не будет больше участвовать в совещании об этой войне. Французское войско выступило и перешло на противоположный берег реки. Рольф, ожидавший нападения, обвел стан валом с одним широким и большим входом. Через эти ворота старались ворваться французы, Это было напрасно. Норманны отразили нападение, Ротланд-знаменосец пал, Райнольд и Гастинг со всем войском и вождями бежали.

Не опасаясь более неприятеля, Рольф также покинул той стан, поднялся еще далее вверх по Сене, внезапно напал на Мелюн, взял его, избил всех знатных граждан, ограбил город и всю окрестную страну. Райнольд не мог спокойно сносить позора своего бегства на Эре и, собрав опять войско сильнее прежнего, напал на Рольфа в другой раз. Искусно поставив свой отряд в боевой порядок, Рольф прорвал ряды французского войска, уничтожая все, и нанес ему жестокое поражение: герцог Райнольд был убит в бегстве; множество отведено в плен на норманнские суда.

Рольф вторгся в Бургундию и дошел до Сен-Флорентина на реке Армансоне, в Шампани, но там проиграл сражение с Ричардом, герцогом Бургундским, и воротился на Сену. Он оставался в области Парижа, когда дошло до него, что город Байе (в Кальвадосском департаменте, в Шампани) дурно укреплен: он быстро двинулся туда и осадил город; но жители оборонялись храбро и взяли в плен Бото, одного из знатных норманнских вождей. Рольф послал в город с предложением перемирия на один год за освобождение Бото. Предложение было принято. Рекою Сеной въехал он в реку Марну, взял Мо и прошел по стране до Маасa. Когда срок перемирия с городом Байе кончился, Рольф спустился на своих маленьких судах вниз по Сене и нечаянным нападением взял город. Беренгар, граф Байеский, пал при защите этого места. По северному обычаю, Гольф женился на красивой дочери графа, Попе, и вернулся в Руан, где было его главное пребывание.

Здесь владел он всей окрестной страной; начал укреплять многие места и вообще принимал все меры для безопасности и прочности поселения. Христиане спешили толпами подчиняться его законам: владычество язычника, под защитой которого обеспечивалась их жизнь и собственность, они предпочитали власти христианского государя, бывшего не в состоянии оборонять их. Порядок и тишина начали процветать в этой стране, более всех пострадавшей от норманнского разорения и от того, большей частью, запустевшей и покинутой. Французы и скандинавы, христиане и. язычники жили в согласии под управлением северного вождя и в хороших взаимных отношениях, спокойные и безопасные.

Геривей, архиепископ Реймский, усердный ревнитель обращения норманнов в христианство, сообщил архиепископу Руанскому, Витто, рассуждение в 23 главах о том, как надобно поступать относительно тех норманнов, которые один или несколько раз крестились, но тем не менее возвращались к прежним языческим обычаям; убивали священников и других христиан, приносили жертвы идолам, учреждали пиршества при жертвоприношениях. Геривей, по примеру папы Иоанна IX, советует поступать в этом случае кротко и осторожно. Папа замечал, что для этих новых христиан нельзя употреблять церковные наказания, потому что они не очень просвещены и не привыкли к принуждению, оттого и следует обходиться с ними кротко и снисходительно, не раздражая их на жесткие поступки. Такими средствами духовенство старалось обратить к миролюбию этих северных варваров и. присоединить их к христианству, потому что не было сил для сопротивления им. Это стало особенно необходимым, потому что они до того усилились, что начали уже укрепляться и отводить себе жилища в государстве.

Никто не мешал им. Французам наскучило вооружение новых войск против них: до такой степени упало мужество французского народа от бесполезной войны. Норманны, со своей стороны, занимаясь устройством новых поселений, кажется, держали себя спокойно некоторое время. По крайней мере, летописи долго не говорили о норманнских нашествиях, исключая места на Луаре, где посетили они города Тур и Амбуаз и разрушили мост на этой реке. Пользуясь спокойствием в государстве, церковные отцы собрали собор в Троле, в Суассонской области. Собор открылся жалобами на великие успехи норманнов; изображали печальное состояние монастырей, частью сожженных и разрушенных, частью огабленных и обнищавших; находили причиной этого бедствия грешную жизнь христиан, изнурявшую их силы, оттого-то они и не могли сопротивляться язычникам, но всегда бывали принуждаемы бегать от них.

Между тем как отцы церкви изливали свои сетования и думали о средствах против зла, Рольф делал приготовления к великому решительному походу. Кажется, что он пользовался уважением у всех норманнов во Франции и руководил их замыслами, или, может быть, вожди различных северных полчищ сговорились на общее предприятие — потому что после отдыха нескольких лет все они снова приходят в движение, вдруг поднимаются в поход на Луаре, Гаронне, Сене и все направляют путь во внутренние области Франции. Такое общее движение, казалось, имело определенную цель — завоевание Франции.[66] Карл Простой был в таком страхе, что обратился к архиепископу Руанскому с просьбой уговорить Рольфа на трехмесячное перемирие. Король объяснял свою нужду архиепископу в следующих словах: «Ежедневно теряем множество людей; города и деревни разоряются; никто не жнет, не сеет; государство гибнет. Скажи Рольфу, что я дам ему великие владения и богатые дары, если он захочет сделаться христианином».

Рольф согласился на перемирие, и норманны остановились. Мы не знаем точных условий при заключении перемирия и обещаний, сделанных Рольфу. Известно только, что герцог Бургундский Ричард и Эбло, граф Пуату, жестоко досадовали на эту сделку и считали ее позором для Франции; оттого, по истечении перемирия, начались новые военные действия со стороны французов. Северные войска опять двинулись в поход и свирепствовали хуже прежнего.

Поприщем своих опустошений Рольф выбрал реки Сену и Йонну, доплыл до Сенса[67] и разорил всю страну до Флери и Этампа; другие войска с юго-западной стороны королевства проникли до Лангедока и Прованса.[68] Мы не имеем полных известий о норманнском походе: летописи сообщают о нем чрезвычайно отрывочные сведения и останавливаются только на разорениях, постигших отдельные места.

Рассказывают о Рольфе, что он обратился наконец к Шартру, который был хорошо укреплен и защищен замком, лежавшим на горе. В одном иэ гротов горы, где в старину друиды совершали свои таинственные обряды, сохранялась, как драгоценность, икона Пресвятой Девы в печальной одежде; над гротом находилась соборная церковь. Шартр считался одним из священных мест Франции. Рольф напал на него с метательными и разными другими орудиями. Ричард, герцог Бургундский, Эбло, граф Пуату, и Роберт, граф Парижский, брат умершего короля Эвдо, собрали войско для обороны города.

Норманны жестоко теснили город, и Рольф готовился овладеть им, когда герцог Ричард и граф Роберт пришли на помощь осажденным. Гвальтельм, епископ Шартрский, пламенной речью ободрил стражу и гарнизон, исповедал и причастил их, обещал вечное блаженство павшим в бою с врагами Божьими, страшными норманнами. С прибытием помощи ожившие духом и силами граждане и стража выступили из Шартра для нападения на неприятеля вместе с герцогом Ричардом и графом Робертом; во главе граждан находился епископ в праздничных ризах, предшествуемый распятием; он нес в руках копье с повешенною на нее одеждою Пресвятой Девы, полученною Карлом Простым из Константинополя; за епископом следовало прочее духовенство, взывая о помощи к Божьей Матери и распевая хвалебные песни ей.

Нпадение на норманнов было сделано с двух сторон: с одной напали на них французы и бургундцы под начальством храбрейших людей Франции, с другой — бросились на них граждане; последние, побуждаемые благочестием, с радостью проливали кровь за спасение святого города. Несмотря на то, норманны сопротивлялись долго и упорно, сражались как люди, приученные военной наукой и храбростью выходить победителями из множества сражений. Но среди жестокого боя их с бургундцами и французами на них напали с тыла граждане Шартра; будучи не в состоянии выдерживать долго это двойное нападение, после жаркой схватки они уступили поле сражения с потерей 6 или 7 тысяч человек.[69]

Преследуемый Рольф вернулся с большей частью войска вЭтамп. Другая часть направила путь в Лош в Турени и расположилась там станом на горе. Эбло, граф Пуату, пришел уже после сражения. Он был очень недоволен, что не отложили нападение до его прихода. Герцог Ричард и граф Роберт, купившие победу дорого и с великими усилиями, указали ему норманнов, ставших станом на вершине торы близ Лоша. «Там, — говорили они, — еще остались для него лавры». Графу Эбло также хотелось отличиться победой; в ту минуту он пошел туда и напал на норманнов со стрелами и дротиками. Они защищались храбро таким же оружием. Несколько раз он старался взобраться на гору, и каждый раз его отражали. Чтобы со всех сторон запереть их стеною, граф велел принести палисады, употребленные норманнами при осаде Шартра. Неприятели отняли их и сами оградились тыном. В отчаянии Эбло позвал на помощь Ричарда. Они окружили гору войском, со всех сторон и построили укрепления. Неприятели держали совет, как выйти им из такого опасного положения. Ночью, когда все стихло, некоторые из них пробрались через стан и укрепления французов. Благополучно совершив этот переход, они сильно затрубили в рога: в ту же минуту норманны пустились с горы бегом, со страшным военным криком. Французы, пробужденные шумом от сна, вообразили, что пришел Рольф со всем войском на выручку своим. Темнота ночи, испуг, смятение увеличили беспорядок во французском стане. Граф Ричард и герцог Роберт, как ни были неустрашимы, но в общей суматохе лишились всякого присутствия духа и не знали, что делать, от страха и недоумения.

Победа небольшой толпы изнуренных голодом норманнов над такими знаменитыми вождями и их многочисленным войском подавала потом повод к насмешкам и приводила в стыд этих господ. Французы, едва оправясь от изумления и образумившись при виде истинного положения дел, бросились преследовать бегущих. Но эти уже дошли до берега Эры, встали там станом в болотистой стране и построили себе страшные укрепления из ободранных трупов убитых лошадей, волов, ослов, коз и овец. При виде такого ужасного вала французская конница в страхе отпрянула назад: сами лошади почувствовали омерзение. Норманнов оставили в покое. Они дошли потом до своих судов и вернулись счастливо в Руан.

Рольф, несмотря на потери при Шартре, в таких же силах, как прежде, приготовился к новому походу, возобновил войну и свирепствовал жестоко в стране: мужчин убивал, женщин уводил в плен, разорял церкви и опустошал все. Внушая ужас таким образом действий, он хотел этим облегчить себе победу над упавшим духом французов и принудить их покориться. Во Франции не предвидели ничего другого, кроме верной погибели. Прелаты, графы обвиняли в медлительности короля; народ умолял их сжалиться над христианством и даровать спокойствие стране. Карл Простой созвал чины. Они советовали ему включить мир с норманнами.[70]

Карл сообщил чинам предложения, какие хотел сделать Рольфу для открытия переговоров с ним. Чины одобрили их. Гольф уже состарился, и ему надоела постоянная странническая жизнь, которую он вел целых сорок лет в беспрестанных морских походах и войнах. Король предлагал ему всю страну от рек Эры и Эпте до моря и маленькой речки на самой границе Бретани. По другим, все пространство земли между морем, Понтье, Бретанью, Шартром, Меном и Бове, вместе с прекрасной и плодоносной страной, которая называлась потом Нормандией и ныне одна из лучших частей Франции. Чтобы прочнее привязать его к королю и выгодам Франции, предлагали ему в супруги побочную дочь короля, Гизелу, 15-летнюю принцессу,[71] с условием принять св. крещение и жить в мире с Францией.

Предлагаемая страна в продолжение целого столетия была обыкновенным пристанищем викингов и оттого очень разорена и безлюдна; на прежних пашнях росли леса. Заметив это, Рольф сказал, что там не найдет пропитания для себя и войска. Решились, несмотря ни на какие пожертвования, жить в постоянном мире с этими норманнами; для этого оставалось одно средство — принять их в число подданных Франции; потому предложили Рольфу в придачу Фландрию. Эта была для него болотиста. Наконец вместо Фландрии уступили ему Бретань, как зависимую лену, так что Беренгер, владелец Рейна, и Алан, герцог Дольский, должны были присягать в верности герцогу Нормандскому, как феодальному властелину.

Рольфу предоставлялось управление герцогством с неограниченными правами; он должен был владеть им, как наследственной собственностью (odal); подобно другим владениям того рода, оно могло переходить от него к потомкам, даже и женского пола; он обязывался нести для короля воинскую службу и присягнуть ему в верности; напротив, король, со своей стороны, обеспечивал ему спокойное владение герцогством.

Французский король Карл Простой, Роберт, герцог Франции и граф Парижский, графы королевства, архиепископы, епископы и аббаты клялись святой католической верой в подтверждение этого дара и обеспечили Рольфу все преимущества в уступленной ему стране. Это происходило в Сен-Клере, на реке Эпте, где король виделся с Рольфом для торжественного заключения договора и пригласил вельмож государства присутствовать на этом свидании. Когда бароны Франции подвели Рольфа к королю для принятия присяги, взоры всего собрания обратились на северного вождя: предубежденные в его пользу мужественною, прекрасною наружностью, все в один голос вскричали: «Такой человек достоин великого герцогства!»

Рольф присягнул королю в верности и в знак подданства вложил свои руки в руки Карла. Северный вождь, Герберт, получил от короля графство Сенлис; другому, Герло (или Гелло), одному из знатных соратников Рольфа, дано было во владение Мон-де-Блуа. Этот Герло был отцом Теобальда Старого, у которого был сын Одо, граф Шампанский, а от него все позднейшие графы Шампани.

В радости, что спас свое королевство и примирился с храбрыми норманнами, король вернулся во внутренние области Франции. Рольфа проводил герцог Роберт в Руан, где этот новый подручник вскоре крещен был архиепископом Франко в присутствии многих французских вельмож, принят от купели герцогом Робертом и наречен по имени своего крестного отца. В первые семь дней после того носил он новую одежду новообращенного и, по совету архиепископа Франко, жаловал поместьями церкви и монастыри в знак того, что впредь будет таким же добрым христианином, как прежде был великим викингом; в первый день одарил он поместьями церковь Богородицы в Руане, на другой день — церковь Богородицы в Байе, на третий — церковь Богородицы в Эвре, на четвертый — церковь Сен-Мишель-сюрте- Мер, на пятый — церкви св. Петра и св. Одени в Руанском предместье, на шестой — церковь св. Петра в Жюмьре, на седьмой — монастырь Сен-Дени. Кроме последней, все эти церкви находились в его герцогстве. Потом он разделил землю между товарищами, из которых одни были норвежцы, другие — шведы и датчане. Этот дележ производился по северному обычаю: каждый участок отмеривали веревкой; даже сейчас многие места в Нормандии сохранили имена северных воинов, бывших их владельцами. В ставке Рольфа находилось много молодых людей живого и беспокойного характера, которые не поселились у него, а еще хотели искать приключений; таких одарил он лошадьми и оружием. Удовлетворив справедливые требования всех и каждого имуществом и владениями, он направился с большой свитою во Францию и там с великой пышностью праздновал свою свадьбу с принцессой Гизелой. Его примеру последовали другие норманны и женились на француженках и бургундках.

Руан,[72] где Рольф учредил свое главное пребывание, был укреплен; разрушенные стены поправлены, построены замки, разоренные церкви восстановлены; благодаря заботливости тех самых людей, которые недавно жестоко опустошали эти страны, умножились там города и деревни; поросшие лесом земли превратились в плодородные поля.

В древнейшем собрании нормандских законов есть известие, что Рольф, сделавшись государем Нейстрии (страны, после поселения в ней норманнов названной Нормандией), воскресил древние обычаи и постановления; когда же он стал немощным, он советовался с мудрыми стариками, знавшими в подробности старинное судопроизводство, велел представить себе Салические и Рипуарские законы, которыми управлялись франки, исправил их и применил их к нравам и обычаям своего народа, по совету разумных и сведущих людей, поставил межевые знаки между пограничными и соседними странами и, подобно другому Ромулу, сделал свое герцогство пристанищем чужеземцев и изгнанников, давая всем недвижимую собственность и покровительство законов.

Ддя защиты собственности от насилий он ввел поставления, что всякий укрыватель, наравне с вором, подвертит себя смертной казни. Есть сказание, что он приказал оставлять на пашнях плуги и пускать по воле лошадей, волов и ослов, и обещал платить из своей казны, по назначеной цене, за всякий ущерб, причиненный воровством или разбоем. Одна крестьянки, с ведома мужа, украла свой собственый плуг: хотели испытать герцога и закон его. Воровство открыто со всеми его обстоятельствами, но герцог не умел шутить законами: крестьянин и жена его были повешены.

Эта строгость, по словам норманнских летописей, довела до того, что в его время никто не осмеливался грабить и воровать в его герцогстве. На дубе в лесу Марре, недалеко от Руана, Рольф велел повесить золотой браслет.[73] Там висел он три года, и никто не прикоснулся к нему: до того боялись бдительности старого герцога. В подобных сказаниях, выдуманы они или истинны, из рода в род переходило воспоминание о порядке и всеобщей чесности под мощным правлением этою человека.

В старости он держал кормило правления такой же твердой рукой, как руль викинга в молодости. Когда во Франции по отзыву одного французского писателя, королевская власть находилась в пренебрежении, все отрасли управления пришли в неверное, сомнительное положение, старый морский разбойник умел сохранять порядок и законы и снискать себе уважение во всех сословиях своего народа. Бретонцы, беспокойные жители Бретони, все еще сохранявшие некоторую независимость и чувство свободы и часто надоедавшие французским королям, оказали в покорности герцогу Нормандскому; но Рольф привел их под свою власть с такой силой, что Бретань впоследствии безусловно повиновалась ему и его потомкам.

Французы с завистью смотрели на цветущую Нормандию, возраставшую в силах и населенности, обитаемую иноземцами, врагами, варварами. Карл Простой тайно посылал соглядатаев к дочери, Гизеле, — это узнали некоторые норманнские вельможи; боясь коварно замышляемого присоединения Нормандии снова к Франции, они встревожились и предостерегли герцога. Не с такой скоростью дошла эта весть до него, с какой он рассеял все опасения сильной мерою; сначала позвал к себе посланников, потом велел отвести их на площадь и там казнить всенародно. Гизела умерла со страха и горя, король гневался.

Французы дивились, однако ж никто не трогался. Когда: герцог Роберт, крестный отец и друг Рольфа, имея ппротив Карла Простого тайные замыслы, хотел увериться в помощи герцога, этот, не одобрив его намерений, отвечал его послу: «Скажи своему государю, что он поступает несправедливо; я не против войны его с королем, если он имеет причины на то, но никогда не похвалю, что он хочет отнять государство у Карла».

Значение, которое Рольф доставил себе через это, переходило с герцогством, как наследство, из рода в род, от отца к сыну: герцоги Нормандские почти все отличались мощью в управлении государством. Норманны также передали потомкам свой воинственный, рыцарский дух, бесстрашную храбрость, честолюбие и любовь к странствованиям; последняя осталась навсегда резкой чертой в нормандском народе и более всего другого затрудняла совпадение его нравов с нравами французов.

Вильгельм, великий герцог Нормандский, завоеватель Англии, возложивший английскую корону на себя и преемников, лучше других знал своих норманнов и говорил, это очень надменный народ, которым повелевать нелегко, готовый тотчас затеять ссору; все можно сделать из них, если только уметь внушить им страх к себе. Один сицилийский писатель, Малатерра, живший в конце XI века и изучивший в Сицилии нравы, свойства и поступки тамошних норманнов, описывает их хитрыми и благоразумными, не выносящими обид, всегда готовыми на мщение за них; его словам, «они покидают отечество из видов корысти, властолюбивы и ищут богатства, но держатся середины между скупостью и расточительностью; когда нужно, перенсят труды, голод и холод, но очень своевольны и требуют обуздания законами, любят красноречие, пышность в платье и оружии, также лошадей и охоту, особенно соколиную; государи очень щедры из желания великого имени». Французы, не знавшие напитков из солода и менее северных употреблявшие пищи, дивились, что они пили и ели больше, и в насмешку прозвали их обжорами и пивниками[74]*. С другой стороны, в древних песнях норманнов очевидно чувство отвращения к французам.

Это взаимное нерасположение — собственно, народная вражда — продолжалась до тех пор, пока они различались родовыми чертами лица, русыми волосами и другими племенными отличиями, служившими напоминанием, что они чуждое, привитое племя в составе французского королевства. Несмотря на то, обитатели Нормандии, состоявшие двух разных народов, жили мирно и согласно с крепким скипетром Нормандских герцогов и вскоре слились в один народ, тем удобнее, что государственный строй Нормандии вообще был устроен по образу Французского государства.

Норманны завоевали населенную уже страну с древними законами и учреждениями, с укоренившегося властью дворянства с многочисленными народными сословиями дувенства, горожан и поселян; подчинив себя образованию оборотясь в христианскую веру, они должны были применяться к этим установившимся общественным учреждениям, предоставив дела обыкновенному их ходу. Рольф и его потомки окружали себя советом из знатных вождей и воинов. Опираясь на этот совет, они владели высшею законодательной и исполнительной властью. Одна старинная летопись монаха в Фонтинелле хвалит Рольфа, что он своим мудрым правлением содействовал полному слиянию различных племен, поселившихся в его герцогстве, и образовал из них целый народ, который в короткое время превзошел всех соседей силой, числом и внутренним единством. Северные тинги не годились для государственного устройства Франции, и не меньше для Нормандии. Для ее прочного существования необходимо было, чтобы вся власть сосредоточивалась в одном сильном лице, поэтому норманны предоставили герцогу защиту выгод каждого, наблюдение за общей безопасностью, все правительственные распоряжения с совета умных и знатных людей между ними.

Эти обстоятельства, как и во Франции, принесли с собой господство феодализма в Нормандию. Но никогда не доходило до того, чтобы феодальная система (хотя со временем и сделалась тягостнее) подавляла чувство гордости в норманнах. Когда в других французских областях, говорит один ученый нормандский писатель, необходимо было поровительство высшего для сохранения личной свободы, в Нормандии, напротив, каждый человек, каждая недвижимая собственность были свободны; там один герцог владел непосредственным правом суда над всеми подданными, феодальные не имели никаких способов изменять состояние свободного народа или нарушать право собственности.

Нам неизвестны первые акты, определявшие права жителей. Древнейший в этом акт, достигший нашего времени, принадлежит к 1315 году, когда Нормандия уже опять присоединена была к Франции. Из него видно, что жители Нормандии обязаны были нести определенные повинности и платить установленные налоги, но кроме того не могли ничего от них требовать; их нельзя было подвергать судебному допросу, разве только в уголовных преступлениях; сорокалетняя давность в Нормандии давала законные права; все нормандцы могли быть судимы только своими земляками. Такие изъятия составляли Конституционный акт или хартию нормандцев и в различных случаях утверждались со всеми обычными торжествами. Нигде не было издано столько постановлений для безопасности лиц и собственности; письменные приговоры употреблялись в Нормандии уже с начала XII века, почти за 200 лет до того времени, когда этот обычай принят был в прочих областях Франции.

У потомков норманнов черту их северного происхождения составляла решительная склонность к охоте, рыбной ловле и морским путешествиям; в последующих веках из Нормандии вышло много мореплавателей. В X столетии были построены Дьепп, Шербур, Гонфлер, Барфлер, были гавани, посещаемые бесчисленным множеством иноземных торговых кораблей: это исходные точки мореходства норманндцев. Они обогащались трудом, торговлей и мореплаванием и знали им цену. С тем вместе сохраняли наследственную воинственность и страсть к поэзии. Ни в одной французской области поединки и решение ссор оружием не находилось в таком общем употреблении, как в Нормандии; вызывали друг друга на Holm-gang (прогулку на островок), сражались в загороженном месте и на открытом поле; скандинавские турниры переселились на почву Франции. На пирах сочинялись песни, рассказывали саги, были забавы и развлечения гостей.

В это время в южной Франции, в местах, лежащих близ Средиземного моря, особенно в блестящую эпоху Беренгаров, графов из Арагонского дома,[75] трубадуры, рыцари и странствующие певцы воспевали на провансальском языке любовь и красоту в изящных канцонах, прекрасные, как природа, среди которой они родились; в очаровательных идиллиях (Pastourelles) описывали прелести сельской жизни, а в тенцонах рассуждали о метафизических вопросах перед учрежденным, для того судилищем; в сирвентах изображали сатирическими чертами их нравы. Нормандские скальды пели подвиги храбрых, эта сила выражения и смелое воображение дали направление северной французской поэзии, которая после вибирала преимущественно эпико-романтический род.

Особо по завоевании Англии, среди колебавших умы крестовых походов, когда чудесные сказания Востока переправились в Европу и круг понятий расширился, поэтический образ выражения в Нормандии получил более изящественную и «восхищал толпу прелестью картин, которые могли привести для нормандцев в забвение ту жалкую землю, где они жили». Вильгельм Завоеватель имел скальдов при своем дворе, которые пели большие поэтические поэмы, написанные англо-норманнами, или стихотворные героические саги (начало наших романов),[76] суть первого произведения изящного искусства французов. Провансальская муза умолкла, сам язык пришел в упадок во время долгой кровопролитной войны в XIII столетии с еретиками-альбигойцами, от которой одичала южная Франция. Северный диалект, на котором англо-норманны сочиняли свои песни, сделался господствующим, придворным и литературным языком Франции. Рольф, основатель нормандского государства, умер в Руане в 931 году, после 19-летнего мудрого правления. Его прах покоится в одной из часовен соборной Руанской церкви, где еще ныне можно видеть его гробницу напротив гробницы его сына. Ордерик Виталий рассказывает, что Маврикий, архиепископ Руанский с 1055 по 1067 год, принесший прах Рольфа в соборную Руанскую церковь, где покоится он и теперь, вырезал золотыми, литерами на его гробу следующую надпись;

Dux Normannorum, итог hostis, et artna suorwn

Rollo sub hoc Titulo clauditur in tumulo.

Majorcs ctijiis probitas provcxit, ut cjus

Servierit nee avus, nee pater, nee prouviis

Ducentem fortes Regem multosque cobores

Devicit Daciae congrediens acie.

Frixonas, Watcrons, Halhacenses, Hainaucos,

Hos simul adjunctos Rollo dedit profugos.

Edit ad hoc frcsios per plurima vidncra victos,

Ut sibi jurarcnt, atquc tributa darcnt

Bajocas (Bayetix) ccpit, Us Parisios superavit,

Ncnw fuit Francis aspcrior aineis,

Annis triginta GaUoruni caedibus arva hnplcvit, pigro bdla gerens Carolo,

Post multas stragcs, pracdas, inccndia, cacdes,

Utile cum Gallis Focdus intit cupidis.

Supplcx Frcaiconi imndt baptismate tingi,

Sic periit veteris omnt nefas bominis.

Ut fuit ante lupus, sic post fit mitibus agnus,

Pax ita mutatum mulceat ante Deum.[77]

При его ближайших преемниках юное нормандское государство подверглось великой опасности. Вильгельм, сын и преемник Рольфа, воспитывался среди монахов и сначала обнаруживал слабый, непостоянный характер. Он жил в большой дружбе с французами и многих из них принял в свой совет.[78]

Это не понравилось норманнам, которые начинали опасаться, что у них отнимут земли, розданные им прежде. Они возненавидели Вильгельма и говорили, что он больше француз, чем норманн. Один вождь, по имени Риульф, стал во главе недовольных. Они согласились взаимно защищать свои владения и, для большего усиления и безопасности, направили посольство к герцогу с требованием, чтобы он уступил им землю между Сеной и Риллем. Вильгельм ответил, что не может отдать им эту землю; зато надарит браслетов, панцирей, поясов, шлемов, красивых лошадей и в золото оправленных секир и мечей, если они останутся его верными приверженцами, во всем станет слушаться их совета, у него будут общие с ними враги и друзья.

Еще больше ободренные этим ответом и опасаясь, что не хочетт ли герцог усыпить их обещаниями, недовольные собрались и пошли к Руану. В испуге Вильгельм предложил им еще больше земли, нежели они требовали сначала. Риульф ответил, что они не признают Вильгельма герцогом; пусть он оставит Руан и отправится во Францию к своей родне и друзьям, в противном случае они возьмут приступом город и не пощадят никого, ни даже самого герцога. Дрожа от страха, Вильгельм с телохранителями и вельможами ушел на гору за Руаном, откуда можно было видеть войско бунтовщиков.

Нашедши их многочисленнее своего войска, он сказал Бернгарду Датчанину, главному вождю и советнику своему, чтобы тот отправился к его двоюродному брату, графу Сенлис, попросил у него помощи и, вернувшись с ней назад, истребил этих бунтовщиков до последнего со всем их родом. «До реки Эпте я последую за тобой, — отвечал Бернгард, — но не пойду во Францию; я прежде воевал там вместе с твоим отцом и перебил много франков; их потомки еще живы и неласково посмотрят на нас. Неужели для тебя лучше вести бесполезную жизнь в презрении, питаясь милостыней, нежели управлять твоей землей и защищать? Я и мои товарищи с тобой не поедем. Скорее мы сядем на корабли, отправимся на север и поищем себе князя и защитника, достойного править таким герцогством. Женоподобный человек! Тебе не царствовать над нами долее, потому что боишься смерти от руки врагов».

Эта речь пристыдила и рассердила Вильгельма, однако ж образумила. Он объявил, что примет над своими начальство и нападет на неприятеля. Триста человек тотчас ударили в щиты в знак того, что готовы идти с ним на смерть. Мятежники после прежних переговоров не ожидали каких-нибудь сильных мер от Вильгельма. Но в ту минуту, когда всего менее ожидали нападения, Вильгельм и Бернгард Датчанин, во главе отборного войска, бросились с горы, истребляя на пути все мечом и копьем, вогнали один отряд в Сену, рассеяли прочие, разрушили палатки и одержали решительную победу.

Такой успех вместе с прежним происшествием спасительно повлиял на Вильгельма, пробудив усыпленные в нем добрые и благородные качества: с тех пор он стал способным правителем и снова приобрел любовь и уважение норманнов. Молва о его значении и храбрости собрала вокруг него множество ратных людей из Скандинавии, Англии, Ирландии, Фландрии, Бургундии и со всей остальной Франции. Герцог Лотарингский, Генрих, описывал Оттону I, королю Германии и потом императору могущество Нормандского герцога: «Никто, — говорил он — не мог сравняться с ним: он окружен был дворянами и знатными людьми и сверх того имел бесчисленное множество подручников и рабов, обедал на золотых блюд и пил из золотых кубков; ни убийства, ни грабежа, ни воровства не случалось в его земле; все жили в безопасносности, мирно и согласно друг с другом».

В конце 942 или в начале 943 года Вильгельм коварно был убит на островке речки Соммы, недалеко от Пекиньи. Там находился он по случаю мирных переговоров с графом Фландрским, Арнульфом, против которого помогал графу Понтье. Виновником убийства был граф Вульф. Единственный сын Вильгельма, Ричард, был восьмым по смерти отца. Когда Нормандия осталась без правителя, многие воспользовались этим случаем, чтобы раздробить ее. Внук Роберта Сильного, Гуго, названный Великим, граф Парижский и герцог Бургундии и Орлеана, самый сильный и богатый владелец Франции, вторгся с войском в Нормандию. Бретанские князья, Аланус и Беренжер, так-же сочли это время удобным для возвращения Бретани независимости от Нормандии; каждый старался присвоить себe что-нибудь из великой прекрасной земли герцога Нормандского. Людовик IV, король французский, сын Карла Великого, прибыл в Руан, как будто для принятия присяги для нового правительства, но таил в уме другие замыслы, хотел присоединить Нормандию к французской короне. Этой цели он старался достичь хитростью.

Но в таком опасном положении герцогство было спасено мужеством норманнов и добрым общим расположением народа в стране. Бернгард Датчанин, родоначальник графов Геркур, находился во главе правительства во время несовершеннолетия Ричарда. Бретонцы побеждены были в трех сражениях и принуждены снова к покорности. И Гуго в разных битвах потерял много людей, однако ж одержал победу при Эвре и взял этот город.

Грознее была опасность, приготовленная Нормандии скрытностью и лукавством Людовика IV. Он принят был дружелюбно гражданами Руана; ожидали, что он пойдет войной на графа Арнульфа и отомстит за смерть Вильгельма. Людовик торжественно утвердил Ричарда во владении герцогством; священной клятвой, положив руки на мощи святых, обязался защищать молодого герцога; обещал воевать с графом Арнульфом; дружеским обращением он сумел так расположить к себе норманнов, что они поверили, когда король пожелал взять Ричарда ко двору в Лаон, для учения его всему, что необходимо государю, и для заботливого воспитания. Они вручили ему молодого герцога. Но, вернувшись в Лаон, Людовик заключил мирный договор с графом Арнульфом: этот последний напомнил королю, сколько вреда норманны причинили Франции, советовал запереть Ричарда в крепкую тюрьму, обжечь ему пятки, норманнов обложить тяжелой податью и всячески притеснять, чтобы они сочли за лучшее вернуться туда, откуда пришли. Ричарда держали под крепкой стражей.

В Нормандии услышали о том и встревожились чрезвычайно. Духовенство учреждало крестные ходы; по всему герцогству служили обедни об освобождении младенца-герцога, единственного отпрыска мужского пола из дома Рольфа; народ толпами стекался в церкви, пели псалмы, подавали милостыню, каждую неделю три дня постились; в Руане не было слышно ни музыки, ни плясок, горе поселилось во всех домах. Осмунд,[79] воспитатель и учитель молодого герцога, последовавший за ним в Лаон, днем и ночью придумывал способы к спасению своего питомца.

По его совету, Ричард не вставал с постели, притворялся больным. Однажды при дворе был какой-то большой праздник; в то время, когда король со всеми обедал, и сторожа оставили ребенка, полагая, что он уже при смерти, Осмунд спрятал его в вязанку сена и, переодевшись конюхом, вышел из города. Все распоряжения были сделаны наперед, лошади готовы. Ричард и Осмунд убежали счастливо. По всей Нормандии благодарили Бога за освобождение герцога.

Но опасность не миновала. Пробил решительный час для существования Нормандии, когда король Людовик, задумав уничтожить это герцогство, заключил договор о разделе его с сильным Гуго Великим, возведенным в герцоги Франции. Их деятельным помощником был граф Фландрийский, Арнульф, питавший непримиримую ненависть к роду Рольфа и к нормандцам; по всей Франции собирали воинов. Гуго Великий двинулся с войском к Байе; с другим, особо сильным конницей, король Людовик пошел к Руану,

Бернгард Датчанин послал нескольких вельмож на север сказать скандинавам о смерти герцога Вильгельма и об опасности, в которой находились норманны во Франции, и просить, чтобы они помогли своим соотечественникам. В то же время он отправил другое посольство в стан французского короля, велел засвидетельствовать Людовику свое унижение и доложить, чтоб он шел с миром в Нормандию и овладел ею, но не опустошал. При личном свидании с ним он представил неосторожность, с какой поступил этот, отдавши Байе и Кутанс графу Гуго, который и без того уже силен и никогда не будет верен королю: эти города — цвет Нормандии; самая большая часть лучших воинов, до 20 тысяч числом, имеют там свои жилища. Он дал знать королю о желании нормандцев лучше присоединиться к французской короне, нежели видеть разделение страны; они скорее хотели бы все вместе повиноваться королю, нежели порознь ему и его подручнику. Он заключил свои убеждения такими словами: «Но если, несмотря на то, ты не переменишь своих намерений, мы уйдем на север, но вернемся оттуда с сильным войском и станем воевать в твоем государстве, как было при Рольфе; тогда может случиться, что страна не достанется ни тебе, ни Гуго».

Людовик не думал найти у грубого норманна такой политики, от какой не отказалось бы и новейшее время; король ничего столько не желал, как нераздельного обладания всей Нормандией. Согласившись на представление Бернгарда, он велел известить Гуго, что нормандцы пожелали остаться под властью одного государя, поэтому приказывал герцогу снять осаду Байе и вывести его войска из герцогства. Гуго не считал себя сильным для сопротивления соединенным войскам короля и нормандцев; он повиновался приказанию и отступил, в жестокой досаде на то, что добыча, на которую рассчитывал, ускользнула из его рук и что король один воспользуется плодами похода.

Лишив короля сильной помощи со стороны Гуго Великого, разделив и поссорив их, Бернгард Датчанин рассеял между норманнами слухи, что французы просили короля выгнать нормандцев и разделить их поместья и жен между его воинами, из которых один уже выбрал владения Бернгарда и его красивую хозяйку. Молва разошлась и пробудила подозрение и ненависть нормандцев к французам; усыпленный долгими дружескими переговорами, Людовик между тем советовался в Лаоне с графом Фландрским, Арнульфом, об устройстве дел в Нормандии и разделении нормандских владений между придворными. Вдруг прибыл с севера флот, состоявший из 60 длинных судов, с отборным войском. Викинги высадились в устье реки Див и, как спасители страны, встречены были приветствиями жителей полуострова Котантен. Со всех сторон Нормандии стекались ратные люди для соединения с норманнами.

Тогда сам Людовик попался в плен: его отвели в Руан и освободили не раньше, чем он на торжественном собрании дал клятву не делать впредь никаких притязаний на Нормандию; в залог этого обещания он оставил в руках норманнов обоих сыновей, Лотаря и Карломана, с епископами, Суассонским и Говеским, и множеством других французских подручников. Они остались в Нормандии до тех пор, когда, спустя некоторое время, не был собран блестящий сейм на реке Эпте. Там, на том самом месте, где отец Людовика, Карл Простой, уступил Нормандию деду Ричарда, Рольфу, в 945 году французский король Людовик IV отдал внуку Рольфа, герцогу Ричарду I, эту область, как самостоятельное и независимое государство. Герцоги, графы, высшее духовенство королевства обещали клятвенно соблюдать договор. С другой стороны присягнули в покорности Ричарду владельцы Нормандии и Бретани.

Гуго Великий надеялся очень усилить могущество своего дома через тесное родство с Нормандским герцогом. В таких видах он выдал дочь свою, Эмму, за молодого Ричарда.[80] Этот союз двух великих и сильных герцогских домов привел в ужас Людовика и графа Фландрского. Опасаясь совершенной погибели для себя, они видели одно спасительное средство — в низложении герцога Нормандии; иначе нельзя было разорвать тесный союз двух сильных домов, скрепленный узами родства.

Но сам Людовик не имел сил для предприятия: он обратился к своему шурину, Отгону Великому, королю Германии. Этот явился, когда Людовик уступил ему Лотарингию, с сильным, хорошо вооруженным войском, для востановления королевской власти во Франции и завоевания Нормандии. Король Людовик и граф Фландрский соединили свои силы с силами Оттона. Перешедши реку Эпте, он вторгся в Нормандию и расположился станом перед Руаном. Передовой отряд немецкого войска попал в засаду в старом лесу Бигарель и был весь истреблен. Руан сопротивлялся упорно, подкрепляемый свежим войском из внутренней Нормандии, приплывавшим на лодках по Сене. Между вождями неприятельского войска начались разногласия; приближалась зима, дороги становились плохи. Оттон Великий после трехмесячного похода должен был вернуться, не сделав ничего: его отступление вполне походило на бегство. Норманны преследовали немцев до Амьена.

Спустя немного лет (в 954 году) умер Людовик IV; ему наследовал сын его, Логарь. Вскоре за Людовиком кончил жизнь и Гуго Великий, поручив на смертном одре свою вдову и юного сына, Гуго Капета, заботам и попечению Ричарда. Граф Шартрский, Теобальд, ненавидел Ричарда и объявил ему войну; графу помогал король Лотарь, подобно отцу старавшийся силой и коварством низложить Нормандского герцога; не меньше ненавидели последнего графы Анжуйский и Фландрский.

Так враги со всех сторон окружили Ричарда; боясь, что не в состоянии будет долго сопротивляться их соединенным силам, Ричард опять послал за помощью в Скандинавию. Снова явился многочисленный флот с севера в 963 году, вошел в Сену и привез отборных воинов на подмогу их землякам. Приплывшие были язычниками, вели войну без пощады, как викинги, и свирепствовали ужасно в неприятельской земле.

Все поспешили мириться с Ричардом. Французские епископы, собранные на собор в Лаоне, послали герцогу епископа Шартрского с просьбой о перемирии. Граф Теобальд пришел к нему лично и, помирившись, возвратил захваченный им город Эвре. Король Лотарь также имел свидание с Ричардом на реке Эпте, где уладились все несогласия.

Ричард вышел из опасности с победой и славой. Но ему трудно было уговорить своих северных сородичей и родных, чтобы они покинули эту страну: они решили завоевать ее для себя. Богатыми дарами и увещеваниями Ричард наконец убедил их вождей оставить это намерение Зато целые девять дней бунтовало их войско: норманны не хотели слышать о каком бы то ни было мире и успокоились не прежде, пока не взяли с Ричарда обещание — указать им другую прекрасную и плодоносную страну. Он дал им проводников в Испанию, а флот их снабдил всем нужным, особенно свининой и мукой. Часть их, однако ж, осталась и поселилась в Нормандии.[81]

Ричард оставил много сыновей и дочерей;[82] из них Эмма была в супружестве сначала за английским королем, Этельредом, потом за Каунтом; другая, Гедвига, за Готфридом, князем Булонским; третья, Матильда, за Одоном, графом Шартрским, все они были родоначальницами великих семейств. Так норманнские и французские роды смешивались один с другим, и наконец оба народа слились в один.

Еще при жизни Ричарда его шурин, Гуго Капет, получил с его помощью корону Франции, в 987 году; он отнял права на престол у Каролингов и стал родоначальником нового дома. С того времени оставили норманнов в спокойном владении страной; при следующих деятельных потомках Рольфа могущество и благосостояние Нормандии достигли высокой степени; это было самое сильное, населенное и лучше всех управляемое французское герцогство. Нормандских герцогов боялись больше всех: сам король уступал им в могуществе. Поселение норманнов во Франции и основанное ими государство под независимым управлением сначала не принесли никакой большой пользы для страны, кроме той, что Нормандия, занимая значительную часть западных французских берегов, стала оплотом от разорений и гибельной опасности, которой в прежние годы подвергалась Франция при частых набегах и постоянных вторжениях викингов в ее пределы.[83] Эти набеги еще не совсем прекратились, но не были больше опасны для Франции. Норманнские опустошения уже не простирались далеко в окрестности.[84]

Рольф, желая укрепить и успокоить Нормандию, воевал, с одним отрядом викингов, которые или держались давно на Луаре, или пришли туда вновь с севера и разоряли окрестную страну. Они защищались храбро от своих христианских сородичей и так упорно, что Рольф, осаждавший целых пять месяцев, заключил с ними мир и позволил им поселиться в Бретани. В следующие годы новые полчища викингов ездили также но Луаре, другие по Гаронне, oпустошали Пуату и Гиень, проникли до Бургундии и Оверни. Но они не могли укрепиться нигде, потому что были в незначительных силах; им сопротивлялись, их побеждали; они удалились в другие страны или смешались со своими земляками в Нормандии.

Тогда Испания стала целью их набегов; берега Галисии, за несколько лет перед этим, были посещены викингами: они рассеивали ужас и опустошение, грабили, брали в плен, между тем, в 964 году, норманнское войско, помогавшее герцогу Ричарду, направляясь из франции в Испанию, так же высадилось в Галисии, взяло и ограбило 18 городов, разбило многочисленное войско испанцев. Норманны, три дня обыскивавшие убитых на поле сражения, чтобы ограбить их, нашли между ними много черных людей (Blaman).[85] Они долго опустошали Галисию огнем и мечом и совершили много жестокостей; наконец епископ Компостельский, св. Розенанд, собрав войско, успел в большом сражении победить их и прогнать на суда.

В 969 году прибыл в Испанию новый флот, состоящий из 100 судов. Жители Галисии отнесли все свои драгоценности для сохранения в Компостеллу. Норманны пошли к этому богатому, хорошо укрепленному городу. Епископ Сизенанд собрал всех способных носить оружие людей из Галисии, пошел навстречу неприятелю и напал на него. Епископ был разбит и сам пал в сражении. Норманны ограбили много городов; другие во избежание грабежа откупались от них данью. Проникнув в глубину страны, они уже помышляли об обратном пути для отнесения в надежное место огромной добычи; к тому же понуждала их молва, что против них собирается сильное войско. Молва оправдалась: на обратном пути, недалеко от гавани, в которой находился их флот, нечаянно напало на них все норманское войска отягощенные добычей, они были побеждены в жестоком бою и разбиты совершенно, уцелевшие взяты в плен, все их суда сожжены.

Глава четвертая

Вторжение норманнов в Британию в X — начале XI столетий

Не только Испания, но и берега Бельгии, Голландии, Фрисландии и Шотландии были от времени до времени посещаемы разъезжавшими везде викингами; между тем их многочисленные флоты плавали частью в Нормандию, частью в Англию, Ирландию и на окрестные острова, для помощи поселившимся там скандинавам и для поддержания их во владении покоренными странами. Борьба завоевателей-норманнов с туземными жителями в этих странах продолжалась с переменным успехом в течение всего X столетия. Многие ирландские малые короли вели постоянные войны друг с другом и редко сражались соединенными силами со скандинавскими притеснителями, захватившими некоторые приморские города, гавани и отчасти внутренность острова. Эти междоусобия помогли норманнам укрепиться в завоеванных странах; иногда в союзе, иногда в войнах с ирландцами они продолжали владеть Дублином, Ватерфордом, Лиммериком и Корком, как главными местами их власти.

Напротив, в Англии ближайшие преемники Альфреда шли по следам своего великого предшественника, заботились о флоте, везде строили крепости и башни и, утвердив власть над Мерсией и малыми королями Уэльса, стали сильнее всех прежних королей Англии. При таком могуществе они не без успеха вели постоянно войну с северными королями Нортумберлендии, Восточной Англии и Эссекса Им удалось мало-помалу захватить одно за другим владения норманнов, владычество которых в Англии, казалось, слабело все больше и больше. Причиной были их междоусобия и внутренние раздоры, притом они слишком далеко распространились, разделяясь на небольшие отряды под властью особенных вождей, не всегда ладивших между собой; сверх того, англичане изучили и усвоили военную тактику норманнов, а эти последние, в долгое время их пребывания в изобильной стране, постепенно утратили воинственность при новом образе жизни и ежедневном обхождении с туземцами и более полюбили мир. Оттого-то уже при Эдуарде I, сыне и преемнике Альфреда, покорились английским королям Восточная Англия и Эссекс с частью Мерсии, обитаемые норманнами.[86]

После Эдуарда взошел на престол Англии в 924 году его сын, Ательстан, Адельстейн северных саг, деятельный и храбрый государь. Он подчинил своей власти Нортумберландию и так успешно воевал с королем Шотландским, Константином, что принудил его просить мира и отдать в заложники своего сына. Возросшее могущество Ательстана возбудило некоторые опасения в норманнах. Он помогал своему приемышу, Хакону Харальдсону, возвратить отцовское королевство Норвегию;[87] с его помощью племянник его по сестре, Людовик IV, вступил на французский престол; он находился также в дружеских сношениях с Вильгельмом, герцогом Нормандии. С падением нормандского господства в Англии, всего можно было опасаться от Ательстана. Такая же судьба грозила не только нормандским владениям в Шотландии, Ирландии и на островах, даже их морские набеги встречали больше препятствий, и они не без причины опасались за свою славу и выгоды.

В это время в Дублине царствовал король, называемый в английских летописях Анлафом, «языческий обладатель Ирландии и многих островов», тот самый, которого северные саги называют «Олаф Реде (Красный), могущественный муж, храбрый вождь варваров», происходивший по матери от Рагнара Лодброка. Этот Олаф, исповедовавший еще языческую веру своих отцов, с беспокойством следил за Ательстаном, покорявшим норманнские государства в Англии, и, чтобы отнять их у него, заключил союз со своим зятем, королем Шотландии Константином, а этого жестоко огорчала прежняя несчастная война с Ательстаном, и он старался уничтожить его могущество.

Олаф переправился в Англию с флотом из 615 судов; его войско состояло из датчан и норвежцев, жителей Оркадских островов и северных викингов; все они соединились для великою похода в Англию;[88] в реке Эмбер высадилось сильное войско; тогда пристали к нему все английские норманны, пламенно желавшие иметь собственного короля. Альфгейр и Гудрек, ярлы от Ательстана, правители Нортумберлендии, собрали войско для удержания вторжения Олафа. Он разбил их и покорил страну. Слух о его победе и завоеваниях разнесся быстро и заставил перейти под его знамена бретонских ярлов, именно Хринга и Адильса, со многими другими сильными людьми.[89] Из Шотландии пришел и Константин, с войском из пиктов и скоттов; другое войско явилось из Камберленда, и все присоединились к ирландскому королю и его норманнскому войску на гибель Ательстану и уничтожение его усилившейся власти.

Против союза такого множества могучих врагов он собрал все силы своей страны. Лучшую часть их составляли уэссекцы, мерсийцы и. скандинавские норманны, потому что, кроме жителей Нортумберлендии и Восточной Англии, державших сторону английского короля, он принял к себе на службу многих вождей викингов с их полками; они искали дела и войны и встали под знамена великого известного государя, где легко было получать почести, славу и щедрые подарки.[90]

Между прочим, два храбрых исландца, братья Торольф и Эгиль, сыновья Скаллагрима, долго ездившие и пытавшие свою силу в морских набегах, отправились наконец в Англию и поступили на службу к Ательстану с 300 викингами. Они были великие вожди, и Ательстан сделал их полководцами войска, собранного в северной части страны, а сам поспешил на юг для набора еще больше людей и умножения своих сил. Эгиль и Торольф разбили стан на равнине и для удержания ирландского короля от грабежей в стране послали сказать ему, что Ательстан отдает ему на волю обнести орешинами место для поединка рядом с виноградным лесом. Кто первый явится туда, должен дожидаться противника целую неделю: победившему достанется Англия. По предписанию древнего северного обычая, если боевое место будет таким образом назначено, никто из соперников, не навлекая на себя позора, не смеет опустошать страну до начала поединка.

Казалось, что Олаф был не прочь, оттого переговоры шли своим порядком, пустая болтовня занимала ирландского короля до тех пор, пока не пришел Ательстан с превосходящим по численности войском. Тогда переговоры кончились; Ательстан не принял никаких мирных условий, предлагая только одно: чтобы Олаф удалился из его страны, возвратил всю набранную добычу, подчинился ему, как подвластный король, и чтоб впредь никто из них не начинал войны с другим.

Для разузнания положения Олаф, всегда отважный и дерзкий, переодевшись арфистом, шел в неприятельский стан. Ательстан с гостями сидел за столом. Незнакомец потешал их музыкой и пением. Они дали ему денег, которые, однако ж, он бросил незаметно для гостей. Но это видел один из слуг Ательстана, служивший прежде у Олафа и наблюдавший за всеми его движениями, Когда Олаф ушел, слуга рассказал все Ательстану. Этот спросил его, почему он не сказал об этом при Олафе. «Я недавно принял присягу в верности тебе, — отвечал слуга, — но прежде присягал я также и Олафу, и если б изменил ему, ты мог бы подумать, что я и с тобой поступлю так же». Он советовал королю передвинуть его отряд и разбить стан в другом месте, пока не соберется все войско. Он знал, что Олаф, молодой человек, не привык терять время даром. Ательстан послушался совета и вскоре узнал его пользу. На другую ночь Олаф напал на то место, где прежде стоял шатер Ательстана. С вечера, перед нападением, поместился там Верстан, епископ Ширбурнский, из Дорсетского графства, не зная ничего о случившемся: он пал со всем своим отрядом.

На рассвете того же утра 28 июня 937 года Олаф, не отдыхая, двинулся со всеми силами на англосаксонское войско, расположившееся за милю от него станом, он шел так поспешно, что англичане едва имели время вооружиться и построиться в боевой порядок. С одного крыла они прикрыты были рекой, с другого — лесом. Сам Ательстан начальствовал уэссекцами, которые составляли отдельный отряд английского войска, занимая открытое поле вблизи реки. Против него выстроился Олаф с норманнами. Константин с шотландцами, пиктами, кумбрами и оркадскими островитянами расположился в стороне, обращенной к лесу, против мерсийских и лондонских войск, составлявших другой отряд английского войска под начальством Туркейля, канцлера Ательстанова.

Последовавшее сражение — оно было при Брунанбурге и Нортумберлендии — английские летописи называют великим и кровопролитным, какого до тех пор никогда не бывало на острове: оно продолжалось с утра до вечера. Норманны сражались с норманнами: это обстоятельство было причиной упорности и жестокости боя. После того как употреблены были в дело стрелы и дротики, войска сошлись и началась настоящая битва. Сражались челом к челу, щит ударялся в щит, меч о меч, копье о копье. На стороне шотландцев и норманнов пало пять королей и семь ярлов, и Ательстан потерял много знатных людей, в том числе двух епископов, двух альтерманнов и двух принцев, Эльвина и Этельвина, сыновей его дяди, Этельварда.[91] На обеих сторонах лежало бесчисленное множество убитых. Прежде всего расстроен был боевой строй оркадских островитян и пиктов, потом шотландцев и кумбров, наконец и ирландец Олаф со своими норманнами вынужден был отступить и бежать на суда. Ательстан одержал совершенную победу. Немало помогло ему то обстоятельство, что Олаф и его войско, уставшие от ночного боя с епископом Верстаном, также и от второго марша, пришло в беспорядок на поле битвы.

Ательстан также много обязан победой норманнам, сражавшимся на его стороне, особо Торольфу и Эгилю. Они сражались очень храбро и покрыли себя великой славой. Торольф со своими норманнами и отрядом, которым начальствовал, двинулся для нападения в тыл неприятелю; для этого он пошел по опушке леса, велел людям левого крыла прикрыться щитами и обнажил таким образом правый, обращенный к лесу; в ту же минуту бросился из леса бретонский ярл, Адильс, стоявший в засаде со своим отрядом, и напал на открытое крыло Торольфа,[92] Торольф пал, пораженный дротиками; его знаменосец бежал. Шотландцы подняли победный крик, как обыкновенно делали при падении неприятельского вождя. Эгиль слышал эти крики; приняв начальство над отрядом брата и снова построив его, он бросился на неприятеля. Сильно размахивая острым мечом, добытым в Курляндии, он рубил по всем сторонам и погубил многих. Бой завязался жестокий, Эгиль и Адильс сошлись; последний, обменявшись несколькими ударами, пал; его норманны бежали; викинги в свою очередь подняли крик победы. Эгиль преследовал бегущих и никому не давал пощады. Когда же и шотландцы уступили поле сражения, он ударил в тыл королю Олафу. Норманны Олафа поколебались. Заметив это, Ательстан ободрил своих, подвинул дальше вперед свое знамя, и уэссекцы напали на неприятеля с такой силой, что он отступил с великим уроном.[93] Эгиль долго преследовал бегущих и убил многих, потом вернулся и отыскал труп погибшею брата. Велев построить огромный костер, он положил на него Торольфа в полном вооружении, надел ему на каждую руку по золотому кольцу и пел в память убиенного песню. После этого пошел искать Ательстана.

Тот сидел в королевской зале и пил со своими подручниками. Подошедший Эгиль приветствовал короля. В знак почести отвели ему место на нижней лавке, напротив Ательстана, самое почетное место после королевского. Эгиль сидел мрачный и задумчивый; у него были большие глаза, густые брови, широкий лоб, рыжеватые густые волосы, толстая шея и крепкие плечи, рост имел исполинский; он сидел и шлеме с мечом на коленях, то обнажал, то опять вкладывал в ножны; казался сердитым и мрачным, нахмуривал брови и снова поднимал их, толкал ногой щит, лежащий впереди, и не хотел пить.

Против него сидел Ательстан и наблюдал за движениями шотландца. Так сидели они некоторое время; потом король обнажил меч и, сняв с руки большой золотой перстень, надел его на острие, сошел с престола и через огонь подал перстень Эгилю, Исландец также встал с места и принял мечом поданный перстень. Оба опять уселись; Эгиль надел перстень на палец, потом налил рог и выпил его до дна; владея поэтическим дарованием, он тут же сочинил песню, выражавшую его печаль о павшем брате и утешение, которое принес ему королевский подарок. Король велел подать два сундука, наполненных серебром, таких больших и тяжелых, что каждый едва могли тащить двое людей: это серебро, по воле Ательстана, предназналось для отца и родных Эгиля в примирительный дар за гибель Торольфа. Самому Эгилю король предложил много своего имущества, много отличий и достоинств, если он останется в его службе и поселится в Англии. Эгиль благодарил короля, пробыл у него всю зиму со своими и воинами брата и пользовался великим почетом. Сочинив песню в честь Ательстана он в награду за это получил два золотых перстня, весом по фунту каждый, с дорогим плащом с королевского плеча. Он с наступлением весны вернулся в Исландию. Вскоре потом Ательстан умер в 940 году. Ему наследовал брат его, Эдвонд, 18-летний юноша.

При нем сильный Олаф вернулся из Дублина с большим войском, снова высадился в Нортумберлендии, взял много мест, овладел Йорком и, ворвавшись в южную Англию, имел виды на покорение всею государства. Однако ж архиепископы, Йоркский и Кентерберийский, успели примирить обоих враждовавших королей на том условии, что Олаф будет королем северной Англии, а Эдмунд — южной; кто из них переживет другого, должен наследовать государство умершего и быть единодержавным королем всей Англии. В следующем году Олаф умер. Другой Олаф, сын Сигтрюгга (Анлаф, или Аулаф, сын Сигтрюгга), и Регинальд, сын Гутреда (или Гутферта), объявили себя королями Нортумберлендии. Но Эдмунд разбил их обоих в 944 году, выгнал из страны и овладел всей Англией. Олаф Сигтрюггсон приходил и в другой раз, но был прогнан опять. Так на время пало владычество норманнов в Англии.

Король Эдгар, сын Эдмунда, держал флот из 4000 судов, который высылал ежегодно для защиты берегов, так что одни корабли прикрывали от викингов западные берега, а другие — восточные, прочие — южные и северные пределы Англии. Этот Эдгар имел в Честере свидание с королями Шотландии, Уэльса, Камберленда и островов; все они согласились жить в мире и дружбе с ним; при этом-то случае, по заключении мира, происходило славное в английских летописях катание по реке. Эдгар велел грести восьми королям, а сам правил рулем. В своих грамотах он называл себя государем Англии и островных и морских королей.

Но хотя норманны не имели больше независимого государства под властью собственных королей, они продолжали, однако ж, составлять довольно значительную часть населения Англии. Уже в первой половине X века некоторые области, особенно Нортумберлендия, до того были наполнені поселенцами-скандинавами, что все тамошние жители, по словам одной исландской саги, по отцу или по матери происходили от скандинавов; даже многие были совершенно норманнскою происхождения. При Ательстане число норманнов очень умножилось, благодаря его повелению, чтобы каждій зажиточный дом в Англии содержал одного норманна, который за это обязывался следовать за королем во всех его походах. Ательстан любил норманнов за храбрость, которой обязан был большей частью своих успехов; поселяющиеся в Англии норманны были так многочисленны и близко сроднились с государством, что не для чего было изгонять их; оттого он обходился с ними ласково и надеялся, что со временем они сольются с англосаксами в один народ.

Король Эдгар следовал примеру дяди и даже дозволял им сохранять их веру и особенно обычаи; потому-то при этом такое множество норманнов стекалось в Англию, так что едва ли оставалось какое-нибудь местечко, где бы не жили эти чужеземцы с коренными жителями и в некоторых случаях пользовались против них большей свободой; тогда как англосаксы обязывались к покорности постановами, которые король и мудрые люди находили полезными прибавлять к числу прежних законов, норманнам дозволялось жить по тем законам, которые найдут лучшими. Это приносило Англии мир и значение, пока она была управляема способными, деятельными государями. Но при других обстоятельствах это способствовало успехам набегов, которые норманны возобновили на Англию, и совершенному покорению государства датскими королями, Свейном Вилобородым и Канутом Великим.

После смерти Эдгара в 975 году, во время возникших междоусобий в Англии, флот был запушен и пришел в упадок; притом в 979 году, в младшем сыне Эдгара явился на престол Англии государь, одинаково неспособный в военное и мирное время, и Англия стала опять ареною набегов и опустошений северных викингов. Они приставали у всех берегов, разоряли, грабили страну, обычно разбивали высланные на них войска, брали приступом и покоряли города и разошлись далеко по стране, тем успешнее, что к ним приходили многие их тамошние земляки, особенно в Нортумберлендии, где наибольшее число жителей было скандинавского происхождения; сверх того там питали сильное неудовольствие на короля.

В крайней нужде Этельред в 991 году вынужден был купить мир у викингов за 10 тысяч фунтов серебра. Это первый налог, которым была обложена вся Англия, платимый норманнам, под названием Danegeld (денежный взнос датчанам).[94] Впоследствии он не только повторился четыре раза, но и был умножен, потому что постоянно приходили новые викинги и каждый раз дальше и дальше распространялись в стране.[95]

Наконец, Этельред, для подкрепления себя, искал союза с Ричардом II, герцогом Нормандским, всегда страшным для Франции. Для этого он воспользовался смертью первой жены и отправил посольство на твердую землю за сватаньем для себя сестры герцога, Эммы, названной по красоте «алмазом и цветком Нормандии». После брака с ней, в 1002 году, по совету своих вождей и добрых подручников, он придумал способ «истребления всех живущих в Англии норманнов, появившихся на острове, подобно плевелам среди пшеницы,[96] — лишить северных скандинавов главной опоры и отучить их от дальнейших набегов на Англию. Для этого посланы были тайные приказания во все английские области, чтобы в назначенный день св. Брикция, 13 ноября 1003 года, убивали всех людей северного племени без различия звания, пола и возраста, как постоянно там живущих, так и находящихся по какому бы то ни было случаю; тот же самый день выбрали для всеобщего оружейного смотра, когда, по древнему закону, все норманны и англосаксы обязывались отдавать свое оружие посланным для того лицам. Этот смотр приходился на субботу,[97] в которую норманны, следуя старинному обычаю, обыкновенно ходили в баню.

Невероятно, однако ж, что подобные приказания были поданы в Нортумберлендию и в другие страны, где давно жизнеутвердились норманны и были так многочисленны, что иного умысла нельзя было ни сохранить в тайне, ни привести в исполнение.[98] Во всех прочих местах кровопролитие совершилось с такой лютостью, которая была даже незнакома язычникам и возбудила в них ужас и негодование: хозяева. резали своих гостей, женщин зарывали до половины в землю и груди их отдавали на растерзание собакам или отрезали ножами, других совсем закапывали в землю живыми, младенцев с размаху убивали о косяки и камни, мужчин рубили и сжигали вместе с домами.[99] Молодая и красивая Гунрид, сестра датского короля Свейна Вилобородого, супруга Палинга, девонширского ярла, или графа, была притащена на место казни; на ее глазах были проколоты четырьмя копьями ее муж и малютка сын, потом она сама приняла смерть с великодушием и твердостью, предсказывая, что ее убийство принесет великое несчастье на Англию: летописи замечают, что на лице умершей нельзя было найти ни одной черты страха или муки. В Оксфорде часть норманнов спаслась в церкви св. Фридесвида; их не могли выгнать оттуда и зажгли церковь: все находившиеся в ней сгорели со всеми церковными драгоценностями и книгами.

Вообще, убийство норманнов облегчалось тем, что они не имели оружия и были застигнуты врасплох среди самого беспечного покоя. Особенно в Лондоне, где, кажется, Этельред находился лично, убито их бесчисленное множество; искавшие убежища в церквях были убиваемы даже в алтарях. Но в Суррее спаслись 12 молодых людей рекой Темзой в лодке, прилив счастливо вынес их в море, где они выменяли судно, распустили паруса и, счастливо прибыв в Данию, дали знать о случившемся в Англии Свейну Вилобородому.

Свейн послал гонцов в Швецию и Норвегию с известием об участи, постигшей в Англии друзей и родных скандинавов; сам он со знатнейшими людьми ездил по своему государству от тинга к тингу, возвещая народу происшествие в Англии и призывая к общему походу. Все изъявили согласие, потому что всем надо было отомстить за смерть друга или родственника. Снаряжались на войну со всей Дании. Вероятно, немалочисленны были шведские и норвежские полки, примкнувшие к датскому войску. Собрался сильный флот; войско посажено на суда; поднят королевский флаг, и поход направился в Англию.

Приведя флот в безопасное место на английском берегу и не начиная еще военных действий, Свейн переправился в Нормандию; для него было важным обезопасить себя с этой стороны и удостовериться в дружеском расположении герцога Ричарда. Герцог, сам принадлежавший к северному племени, гнушался кровопролития, затеянного его зятем. Не забыв еще отношений, в каких его родоначальник и отец и нормандцы находились к скандинавскил: народам, он принял с великими почестями датского короля и угостил прекрасно людей его, заключил с ними мир и союз за себя и своих наследников, чтобы между северными королями и нормандскими герцогами всегда была дружба. Норманны получили полную свободу продавать свои добычу в герцогстве или обменивать ее на другие товары, их раненые и больные должны находить там верное пристанище и такое же попечение и услуги в нормандских убийствах, как у себя дома. Оба государя скрепили клятвою этот мирный и оборонительный союз; при расставании Свейн получил богатые дары.

Устроив таким образом свои дела, он вернулся на флот. Для Англии настали такие же ужасные дни и такая же участь, как и за 150 лет до того, когда северные войска, подстрекаемые мщением, бросились на эту страну. Кровь и разорение обозначали путь Свейна. Он поклялся, что не перестанет воевать с Англией, пока не покорит всю, и в новом походе, в 1013 году, исполнил этот обет. Тогда вошел он в реку Эмбер, потом плыл по Тренте до Гайнсбурга в Менкольнском графстве, перевел туда флот и несколько дней провел в покое для отдыха войска. Йорк покорился ему; примеру этого города последовал не только Нортумберленд, но и область Линдсей с пятью городами, Честером, Менкольном, Ноттингемом, Стэнфордом; все они, со всем народом к северу от Ветлингастрина сдались датскому королю. Они присягнули ему в верность: в залог которой он получил аманатов от всех графств. Он потребовал съестных припасов и лошадей и, получив это, пошел в южную часть государства с сильным войском, подсиленным отборными воинами из покоренных областей. Тяжкое посещение постигло страны, лежащие к югу от Нортумберленда, за страшное убийство тамошних норманнов в 1003 году. Свейн поклялся англичанам мщением, и будучи жесток и суров по природе, он мстил им «такой самой мерой», что древние летописи не без основания ситают его демоном Англии. Куда ни приходил, его люди, они не давала никому пощады. При выступлении он призывал разорять страну дочиста, истреблять засеянные поля и нивы, жечь деревни, мужчин убивать, женщин оставлять без честолюбия.

Так дошел он до Оксфорда. Город покорился и дал заложников. Винчестер, напуганный жестокостями, обозначавшими путь страшного человека, поступил по примеру Оксфорда и сдался без сопротивления. Покорив также Кент, Свейн сделал нападение на Лондон. Но там он встретил сильное сопротивление: сам Этельред был в городе, и граждане с находившимися там викингами защищались храбро. Не успев взять город ни хитростью, ни силой и потеряв много людей при переправе через Темзу, датский король снял осаду и пошел в Валлингфорд, а оттуда в Ват, везде оставляя кровавые следы своего похода. В Бате пришел к нему альтерманн Девонширский, Этельмер, просил о мире и дал заложников. Так же поступили и все прочие власти Уэссекского государства, чтоб не видеть страну совсем опустошенной. Весь Уэссекс покорился Свейну. Граждане Лондона отчаялись в возможности сопротивления северномv войску, страшному для всех и обладавшему всей Англией, опасаясь всего от Свейна, если будут противиться дольше, они послали заложников и просили, мира.

С того времени, говорят английские летописи, весь английский народ признавал Свейна своим государем, если только заслуживает этого имени король, похожий во всем на тирана. Жестоко он правил Англией и собирал большт налоги для содержания и награды войска. В особенности владения церквей и монастырей подвергались поборам. Он уничтожил грош св. Петра, обратив его в свою пользу, Для исполнения требований сурового завоевателя, церковь в Ворчестере должна была отдать украшения, золотые и серебряные сосуды, чаши и кресты, даже застежки у книг и все поместья и дворы. Этельред со всем королевским семейством, супругой, сыновьями и немногими приверженцами бежал в Нормандию, где принят был с великими почестями своим тестем, герцогом Ричардом, который оказал ему полное гостеприимство, однако ж никак не соглсился принять участие в его делах.

Из Гейгнесбурга, или Гайнсбурга, где имел свое пребыванне Свейн, он издал повеления о сборе налогов. «Для выполнения своей меры, — как выражаются английские летописцы, — он осмелился вынудить значительную дань с Эмундсберийской обители, где покоятся нетленные останки св. Эдмунда: на такое дело не отваживался до него никто». От обители и всей Восточной Англии монах Эльдон явился в стан датского короля и именем св. Эдмунда просил пошадить ею монастырь от такого налога. Но Свейн, не делавший что-нибудь для живых христиан, еще меньше делал для мертвых; он отказал наотрез и грозил не только сжечь Эдмундсбери и перебить монахов, «но даже грозился в своем безбожии сказать, что Эдмунд не святое место». Вскоре потом король, сидя на коне среди своих людей держал с ними тинг и вдруг почувствовал сильную резь в желудке; в следующую за тем ночь, на праздник св. Евгения, 2 февраля 1014 года, он умер в страшных мучениях. Ходила молва, что ему явился св. Эдмунд, не видимый никем из других; что трепещущий Свейн громко вскрикнул: «Помогите, воины! Вот св. Эдмунд идет убить меня»; святой поразил его копьем посреди норманнских вождей совершив избавление мира от такого тирана, погубил его точно так же, как святой Меркурий Юлиана Отступника.

Тогда англичане тайно послали гонцов в Нормандию к прежнему королю Этельреду с приглашением возвратиться к ним и снова принять правление, однако ж с условием — царствовать лучше прежнего. Суровое правление Свейна и его жестокости поселили в англосаксах такую ненависть к норманнам, что они, не боясь более мщения лютою Свейна Вилобородого, согласились между собой никогда не иметь своим государем какою бы то ни было датского короля.

Этельред возвратился. Но Лондон и большая часть замков находились во власти норманнов. Для покорения их Этельред принял к себе на службу полки северных викингов, обещав им поместья и деньги, если они помогут ему отвоевать его государство. Это было в то самое время, когда Олаф Дигре (Толстый) разъезжал по морю из одной страны в другую с северным флотом.[100] Он вошел в Темзу с целью помочь Этельреду покорить Лондон.

По другую сторону Темзы, напротив Лондона, лежал большой купеческий город, по имени Судвирке: там у норманнов было больше защиты; они выкопали большие рвы, окружавшие вал, устроенный из бревен, камней и дерна. Между Судвирке и Лондоном построены мосты такие широкие, что две телеги рядом могли проезжать по ним; мосты стояли на сваях и с морской стороны защищались укреплениями и валами такой высоты, что закрывали человека по самую грудь. После многих неудачных нападений на Судвирке, Этельред, в огорчении, созвал всех вождей на совет, как разрушить мосты для прерывания coобщений между Судвирке и Лондоном.

Олаф сказал, что попытается подплыть к мостам, если прочие вожди сделают то же. Каждый приготовил для этого людей и суда. Олаф велел сделать большие штурмовые крыши из плетеных прутьев и досок, для чего сломаны были все старые дома. Эти крыши так прикрывали суда, что даже свешивались за борта их, и, чтоб можно было взмахивать оружием, подпирались высокими столбами, способными выдерживать камни, брошенные сверху.

Когда все приготовились, каждый со своим отрядом, они отплыли вместе, направляясь вверх по течению; когда же приблизились к мостам, их приняли сверху такой кучей стрел и огромных камней, что не могли устоять ни шлемы, ни щиты, сами суда были очень повреждены и некоторые вернулись назад. Зато Олаф с норманнами, под защитой крыш, пробрался под мосты и привязал крепкие канаты к поддерживавшим их сваям. Потом его люди переменили направление, поплыли вниз, работая всеми веслами, сколько доставало сил. Сваи пошатнулись, сошли со своих мест, и мосты, лишенные подпор, рухнули под тяжестью набросанных на них каменных груд и тяжело вооруженных людей, стоявших там тесной толпой; многие упали в реку, некоторые спаслись в Судвирке, другие в Лондоне. После этого Судвирке был взят; но когда это укрепленное место пало и Темза была открыта для неприятельского флота, после разрушения мостов, покорился и Лондон. Олаф помог также королю взять Кентербери и был его усердным сподвижником при завоевании государства.

После смерти Свейна Вилобородого войско провозгласил королем сына его, Канута, провожавшего отца в Англию. Канут был еще молод и не мог противопоставить своего войска общему восстанию в Англии; необходимость после смерти Свейна обеспечить для себя отцовское государство, Данию, принудила его ехать домой. Он взял с собой заложников, выданных англичанами его отцу, сыновей богатых и знатных людей страны. Прибыв в Сандвию, он велел отрубить им руки, отрезать носы и уши и бросить в таком положении на берегу.

Кончив все нужные распоряжения в Дании, он собрал силы для возвращения отцовских завоеваний и покорения Англии. В этом предприятии помогал ему зять, Эйрик, новежский ярл, бывший его подручником. И Олаф Скетнунг (Любимый Конунг) Шведский прислал ему вспомогательный отряд. Окончив военные приготовления, когда собрались войска из Швеции и Норвегии, а особенно датское войско, Канут вышел в море летом 1015 года, для вторичного покорения Англии. На всем флоте не было ни одного раба, ни отпущенника, ни дряхлого старика, ни простого человека, но все молодые, сильные, свободные и смелые люди; по бокам судов висели щиты; их мачты украшались позолоченными львами, драконами, волами, разливавшими вокруг сияние, когда солнце бросали лучи на них.

Войско высадилось в Уэссексе, в Дорсетском графстве, и устье реки Формута. Таково было начало великого похода, обильного странными событиями, подвигами мужества, кровавыми сценами и делами предательства; в этом походе совершенное покорение Англии увенчало двухсотлетнюю кровопролитную борьбу между англосаксами и скандинавами. Слабый, несчастный король Этельред в апреле 1016 года умер; в покорной, ему части Англии принял правление наследник и сын его, Эдмунд, прозванный Железнобоким, за телесную силу и мужество, великий и непобедимый герой, не падавший духом от какого бы то ни было несчастья; всегда деятельный, он честно ратовал с изменою своих и превосходными силами врагов; при жизни Эдмунда Железнобокого норманнам досталось много тяжелых трудов.

Не видя конца войне и кровавым битвам, следовавшим одна за другой без решительных последствий, вельможи Англии старались наконец склонить воюющих королей на договор, по которому они должны были разделить между собой Англию. Канут согласился с охотой и радостью, Эдмунд — с неудовольствием и только после долгих убеждений его приближенных; оба короля имели свидание на Оланиге (теперь the Light), острове на реке Северн, недалеко от Диоргиста, в Грочестерском графстве. Между ними решено быть им обоим королями Англии. Канут должен владеть Мерсией, по крайней мере ее частью, со всей страной к северу и востоку от Темзы; напротив, Эдмунд Уэссексом, или землей к югу и западу от этой реки, и городом Лондоном[101]

Мирный договор подтвержден был клятвой и заложниками с обеих сторон; для большего укрепления договерия и дружбы на будущее время, оба короля обменялись взаимно платьем и оружием и поклялись в вечном братстве. Это было в последних числах октября 1016 года, а спустя четыре недели потом, в день св. Андрея, 30 ноября, Эдмунд Железнобокий был убит; подозревали не без основания, что убийство совершено по распоряжению Канута, по крайней мере с ведома его. Такого рода поступки не были чужды датскому королю. Он стал единовластным государем всей Англии, а спустя около 20 лет также и Дании, до самой своей кончины в 1035 году, или, по другим данным, в 1036 году.[102]

После смерти Канута царствовали в Англии два его сына, один после другого, Харальд и двоюродный брат его Хардаканут.[103] Никто из них не оставил наследника: с Хардаканутом окончилась мужская линия королевского датского; в лице Эдуарда Исповедника, сына Этельреда и Эммы пришел на английский престол государь из рода англосакских королей.

Глава пятая

Покорение нижней Италии, Сицилии и Англии нормандскими поселенцами

Поселение, основание и завоевания норманнами государств во Франции, Англии и Ирландии мы до сих пор признавали следствиями странствий викингов по морям и их войн с приморскими странами. Такие поселения скандинавов в южных странах были началом новых государственных переворотов и потрясений, имевших решительное влияние на судьбы многих государств в течение долгого времени.

В потомстве основателей Нормандии, как наследие предков, долго сохранялась жадная страсть к путешествиям, любовь к приключениям и смелая предприимчивостъ. Около 1016 года, в то же время, когда северные войска, под начальством датского короля, Канута Великого, покоряли Англию, несколько нормандских паломников ходили помолиться Архангелу Михаилу на святую гору Гараган, в Апулии, и в землю Капитанату, при Адриатическом море. Там случайно находился Мелус, богатый и сильный человек из Бари, отложившийся от греческого правительства. Увидав этих красивых и сильных людей и узнав, что они норманнского племени, известного храбростью, он вступил с ними в беседу, разговорился о красоте Италии и трусости греков; он сказал, что норманнам легко победить их и самим сделаться великими государями, если только они захотят помочь ему в завоевании греческих владений в Италии. Всегда внимательные к подобным предложениям, нормандские паломники изъявили готовность, но отвечали, что их очень мало; сначала они вернутся на родину и постараются уговорить своих к путешествию в Италию.

В это время, в начале XI века, различные области южной Италии еще признавали власть греческих императоров. Они управлялись греческим наместником с титулом катапана, который жил в Бари, в Апулии. Три герцогства, Неаполъ, Гаэта и Амальфи, в продолжение многих столетий также сохраняли связь с Греческой империей и на словах признавали ее верховную власть. Напротив, Беневенто, Салерно и Капуя составляли независимые княжества, владельцами которых были ломбардские князья. Сицилия находилась во власти сарацин, которые покорили этот важный остров в IX веке и оттуда грозили Италии, где также завоевали многие места. В этих странах происходила постоянная война между греками и сарацинами; с первыми иногда даже воевали также ломбардские князья, старавшиеся отнять у греческих императоров Апулию и Калабрию, а иногда в союзе с ними сражались с сарацинами. Ни на чьей стороне не было решительного перевеса; ломбардские князья утратили много прежнего значения; страшное могущество сарацин снедалось внутренними междоусобиями; Греческая империя, с ее изнеженным и погрязшим в пороках двором, походила на безжизненный, полуистлевший труп. Равновесие слабости преобладало во всех государствах; казалось, никакой гибельный переворот не угрожал южной Италии, — и всего меньше ожидали по с той стороны, где гроза уже собиралась.

Нормандские странники, которых Мелус манил надеждой на завоевание греческих областей в Италии, пришли на другой год сильнее числом, участвовали во многих победах над греками, обогатились добычею, снискали себе великую известность храбростью. Но, охотно служа мечом тому, кто лучше платил, они помогли также и грекам уничтожить владычество арабов в южной Италии и в то же время храбро сражались с сарацинами в Сицилии. Они помогали также герцогу Неаполитанскому, Сергию, против Пандульфа IV Капуанского и оказали ему столько важных услуг, что он в 1029 году подарил им за это прекрасную страну между Неаполем и Капуей и, поставив графом ее вождя их, Райнульфа, принял его в свое семейство. Так норманны положили первое начало своему господству в Италии, основали там поселение и выстроили город Аверсу.

Весть об этом поселении, о плодородии и красоте страны и ее прекрасном теплом климате привлекла туда новые толпы норманнов. Между тем как одни из них с женами и детьми переходили Альпы и пробивались силой, если не пропускали их, другие спутники Роберта II, герцога Нормандского, в его морском странствовании в обетованную землю, пристали к берегам южной Италии. Когда же герцог в 1035 году умер в Никее, они опять направили путь в эту страну для соединения с тамошними своими земляками. Туда же пошли и сыновья старого Танкреда из Кутанса в нижней Нормандии; всего их было двенадцать: пять от первого и семь от второго брака. Тамсред, природный норманн, получил поместье Альтавиллу, или Готвилл, в наследство от своих норманнских предков. Одному сыну он оставил это родовое имение, других же, по старинному северному обычаю, послал искать счастья и выгод в Апулию,[104] в обществе других норманнских юношей и искателей счастья.

Они отправились, как паломники, с посохами в руках и котомками за плечами, чтобы в таком виде безопаснее проходить страны, лежащие на пути. Вероломство и неблагодарность греков к норманнам чрезвычайно озлобили последних; особенно их участию обязано греческое войско победами над сарацинами; но когда в награду за это они потребовали своей доли в добыче и исполнения прежних пышных обещаний, греки с насмешкой отказали им и не сдержали данного слова. Норманны решились сами доставить себе удовлетворение; отдалившись от греческого войска, они решили завоевать владения греков в Апулии.

Напрасно император посылал войско за войском в Италию. В этой стране норманны воскресили подвиги Ганнибалла, делали чудеса храбрости, одерживали блестящие победы, разбивали греческое войско одно за другим. Они заняли и укрепили Мельфи, принудили к сдаче города Трою, Ценозу, Отранто, Асколи, Лавелло, Трани, Ачеренцу, Чивителлу, Монтепилозо, Канны и другие места; они осадили Бари, главное место греческой силы, разбили в морском сражении пришедший на выручку городу греческий флот и после четырехлетней осады покорили этот богатый, сильно укрепленный город. Им досталась вся Апулия; по ее завоевании они разделили страну между собой точно так же, как Рольф в Нормандии и норманнские короли в Нортумберленде и Восточной Англии делили землю между своими сподвижниками.

В числе этих норманнских храбрецов сыновья Танкреда были главными, имена которых сохранились в истории; кроме Ричарда, сына норманна Асцилитина, высокого ростом и прекрасного наружностью, храброго и благоразумного, графа Аверса и потом князя Капуанского и герцога Гнотского, между ними особенно выдавались: Вильгельм, граф Асколи, прозванный Железной рукой, в память о его подвигах в Сицилии при покорении Мессины и Сиракуз; Гумфрид, до сей поры главный вождь норманнского войска Дрого, получивший при дележе Апулии Венозу, месторождение великого римского поэта Горация; также Рожер, красивый и превосходный человек, величавого роста, храбрый и красноречивый; но больше всех их отличался Роберт, не уступавший братьям в храбрости и превосходив-их в тонкой политике, благоразумии и хитрости, за что и получил имя Гвискарда (Хитрой головы).[105] Он одарен был всеми качествами, необходимыми для утверждения власти, и сверх того — был отличным вождем на войне, считался величайшим полководцем своего времени, а брат его, Рожер, — превосходным вождем партии.

Эти храбрые люди, покорив всю Апулию и овладев всеми тамошними городами, усилились и в Калабрии, проникли до Кампании и угрожали Капуе. Неслыханное счастье таких отважных искателей приключений встревожило всю Италию. Папа Лев IX, сделавший много путешествий и употреблявший все усилия для заключения мира с ними, звал римского императора и короля Германии, Генриха III, на помощь «против этих ужасных норманнов, которые усиливаются с каждым днем и едва вероятной дерзостью, жестокостью и хищничеством грозят погибелью всем соседним государствам, жгут и грабят церкви, убивают людей и вообще поступают подобно язычникам, потому что они больше по имени, нежели на самом деле, христиане». Папа призывал на помощь не одного западного императора: он обращался с такой же просьбой к греческому. Наконец, по бесполезности всех переговоров через посольства, он сам поехал в Германию и убедил императора и разных других немецких князей ссудить его войском; когда же большая часть императорского войска отозвана была назад, прежде чем перешла Альпы, папа велел набирать себе воинов в Германии, составил войско в Италии из Сполето, Камерино, Фермо, Анконы, Капуи, Беневенто и других мест и лично выступил в поле с Готфридом, герцогом Лотарингским, и его братом, Фридрихом, положить конец завоеваниям и насилиям чужеземного народа.

Незадолго перед тем норманны лишились графа Дрого и многих храбрых людей в войнах с греками и при осаде апулийских городов; потому, узнав о военных приготовлениях папы и сильном его войске, они отправили к нему послов, предлагая служить ему, признать его своим государем и принять завоеванную страну, как лену святого престола. Но папа, полагаясь на численное превосходство своего войска, приказывал им положить оружие и вернуться туда, откуда пришли, в противном случае все они будут изрублены.

У норманнов было не более 3000 конницы и еще меньше пехоты, хотя все отборные люди, молодые, храбрые, опытные на войне, под начальством Гумфрида, Роберта Гвискарда и Ричарда, графа Аверского. Суровые условия раздражили их; в отчаянии они решились лучше пасть со славой, нежели согласиться на постыдный договор; напали на соединенное немецко-итальянсхое войско при Чивителле, в области Капитанате, 18 июня 1053 года и разбили его совершенно; из неприятелей уцелели немногие. Норманны взяли в плен самого папу, но потом целовали его ноги и просили разрешения в своих грехах. За то папа благословил их. С ним обходились с великим благоговением; однако ж содержали его в плену до марта следующего года, когда он согласился наконец на их требования и заключил с ними мир. Граф Гумфрид лично провожал его до Рима.

Этот союз с норманнами еще больше скрепил папа Николай ІІ; он благоразумно пользовался малолетством немецкого короля, Генриха IV, для освобождения папского престола от верховной власти немцев и усиления его светского могущества; чтобы иметь опору в храбром норманнском народе и привязать его выгоды к папскому престолу, папа в 1059 году объявил Роберта Гвискарда герцогом Калабрии, Апулии и Сицилии (по смерти графа Гумфрида в 1057 году); он мог владеть этими землями в качестве папского подручника. Отсюда начало феодальной власти, с этой поры до наших времен присваиваемой папами над королевством Неаполитанским и Сицилийским; папы основывали свои права на мнимой дарственной грамоте Константина Великого святому престолу, признаваемой тогда всеми за истинную.

Не без причины считали превосходным делом политики Роберта Гвискарда и его сподвижников, что они, для безопасности замышляемых завоеваний, получили их как владения, от папы: это доставило им покровительство и защиту Рима. В этом случае они поступили по примеру отца Карла Великого, Пипина Короткого, сына Карла Maртелла, который, отстранив древний королевский дом Меровингов, вощел в дружеские сношения со св. отцом в Риме и для освящения своей власти заставил его венчать себя королем франков. Такие отношения, в каких находились друг с другом папы и первые Каролинги, существовали теперь между папами и норманнами. Эти последние стали опорою римских первосвященников, много раз защищали их в крайних опасностях, были не последними деятелями в освобождении папского престола от власти немецких императоров. Уже Николай II узнал пользу союза, с этими храбрыми людьми: норманнское войско помогло ему наказать сильных его подручников, так называемых Capitanei, а особенно графов Тусколо, захвативших разные родовые поместья и земли у Римской Церкви. Папа посылал норманнов в Палестину, в Тусколо (после фарскатти), в Номенто и Галерию: все эти замки взяты были приступом и своевольные графы приведены в повиновение папе.

Норманны, сделавшись обладателями Апулии и утвержденные папой во владении будущих завоеваний, продолжали безостановочно покорение Калабрии, взяли города: Кариати, Росано, Герачи, Орию и Козенцу, где Аларих кончил свою славную жизнь; покорили и древний Таренто, построенный переселившимися из Спарты партинами в прекрасной стране на Тарентском заливе, прежде — лучшая греческая колония в нижней Италии, очень сильная и славная той деятельностью, которая выпала на ее долю в древней истории, особенно во время войны Пирра с римлянами; взяли также город Бриндизи, основанный, по сказанию, Тезеем и критянами, отличавшийся превосходной и просторной пристанью, тот древний Брундузиум, где Август положил начало своей власти и рабству римлян, место рождения поэта. Пакувия и кончины Вергилия; кроме тех, много других городов попали под власть норманнов; наконец, покорение многолюдной и плодоносной Калабрии они увенчали взятием города Реджио, древнего Региума, основанного в давности халкидонянами и беглецами-мессинянами.

Из Реджио переправились они в Сицилию, прежнее поприще греческих и римских подвигов и потом житницу Римской республики и империи, знаменитую виноградными гроздьями, плодородием и лучшим скотоводством, страну, про которую пел Гомер, что «даже солнце имеет там свои стада волов и овец». Эту прекрасную страну завоевали у греков сарацины; греки послали войско для вторичного покорения острова; Маниак, их храбрый полководец, завоевал уже почти всю Сицилию с помощью норманнов с 1038 до 1042 года. Но легкомысленные греки, в упоении счастья, неблагодарностью и вероломством обратили своих норманнских союзников в неприятелей; по коварным проискам при трусливом Византийском дворе, легко доступном зависти и малодушию, Маниак был отозван и в цепях отведен в Византию; все его завоевания погибли; сарацины опять овладели всей Сицилией.

Нескоро узнали они о замышляемом нападении на их остров норманнских братьев, Рожера и Роберта Гвискарда, но, уверившись в том, в 1060 году быстро отплыли из Палермо с многочисленным флотом, чтобы помешать их переправе. Смелый Рожер переправился в другом месте со 150 конниками, захватил врасплох Мессину, не имевшую тогда стражи, и тем привлек неприятельский флот на защиту города. Тогда все норманнское войско переправилось через пролив. Сарацины, несмотря на многочисленную помощь из Африки, не могли удержаться против норманнов. Им достались самые сильные замки и крепости после долгой или кратковременной осады; они брали город за городом, одерживали победу за победой на море и суше и с такой быстротой продолжали завоевание страны, что пала. Александр II, в восторге от счастливых успехов их оружия в войне с врагами христианства, посылал священное знамя св. Петра графу Рожеру, главному завоевателю Сицилии.[106] Владычество сарацин в Сицилии закончилось, когда сдалась столица острова, Палермо, и покорился после четырехмесячной осады город Сиракузы, некогда целые три года осаждаемый Марцеллом и славный своим защитником, Архимедом. Роберт отдал Сицилию в ленное владение брату Рожеру, удержал за собой только Мессину и Палермо, из которого перевез железные ворота и много мраморных столпов в город Трою в Апулии. После того Рожер отправился с флотом к острову Мальте, осадил и завоевал его и освободил тамошних христианских рабов. В истории известен он под именем Рожера I, графа Сицилийского, равно знаменитого как правитель, герой и воин.

По завоевании Сицилии, Апулии и Калабрии — страны, называемой в древности Великой Грецией (Magna Graecia), — норманны обратили оружие на ломбардских князей, Капую и также Салерно, тогда, прекраснейший город Италии, особенно славный своим медицинским училищем; овладели Гаэтой, Неалолем и Амальфи, обширным и богатым торговым местом со множеством жителей, кораблей и имуществом; взяли древний значительный город Беневенто; покорение этих и еще других городов привело ломбардские герцогства под власть норманнов.

После этих завоеваний у Роберта Гвискарда, в уме которого всегда, гнездились обширные предприятия, родилась великая мысль покорить Греческую империю и сделаться восточным императором; приведя к концу свои вооружения на море и на суше, он в 1081 году отправился с многочисленным флотом и войском, овладел островом Корфу, сделал высадку в Иллирии, завоевал Ботонтро и Валлону и готовился осадить Дурраццо (Диррахий, древний Эпидамн), сильный и хорошо укрепленный город, ключ к Византийской империи.

Греческий император, Алексей, заключил мир с турками, отправил письма и посла к папе, к немецкому императору Генриху IV, ко всем государям запада, убеждая их к противодействию намерениям герцога Роберта. Никто, однако ж, не хотел вооружаться на норманнов; только венецианцы, всегдашние союзники греков, явились с сильным флотом на помощь греческому императору. Они разбили норманнские суда. Но ни это несчастье, ни чума, свирепствовавшая в коннице Роберта, не принудили его снять осаду Дурраццо. Построив новые суда, подкрепив себя воинами из своих герцогств, Апулии и Калабрии, он еще усилил жестокое обложение города; войско, двинувшееся на выручку Дурраццо, состояло из 70 000 греков, турок, варангов и других народов; но Роберт разбил его не больше чем с 15 000 человек; он совершил такие подвиги храбрости, что Анна Комнина, дочь императора Алексея, хотя совсем не любила говорить что-нибудь в похвалу герцога, однако ж не могла не признать в нем высоких способности полководца. Но Дурраццо все еще упорно сопротивлялся, потому что стража его большей частью состояла из венецианцев. Жители полагались на неодолимость города, хвалясь, что по этому качеству он и назван Дурраццо. Эти слова дошли до Роберта, и он с насмешкой отвечал, что жители неодолимого города Дурраццо узнают, что ему, герцогу, имя Durandus. 8 февраля 1082 года норманны взошли на стены и взяли город приступом. Вся окрестность покорилась герцогу.

Император Алексей трепетал на престоле. Новым посольством он старался всячески склонить Генриха IV, осаждавшего тогда Рим, перевести войну в Апулию, представлял ему легкость завоевания этого герцогства в то время, как Роберт со всеми силами находился за морем; эти представления Алексей подкрепил 144 000 золотых гульденов, сотней кусков пурпура и другими драгоценными подарками; кроме того, надавал много других заманчивых обещаний. Генрих овладел всеми укреплениями Рима, держал в суровой осаде папу Григория VII в его последнем убежище, замке св. Ангела, и обнес это место стеной, так что никому не было ни входа, ни выхода, Роберт Гвискард поспешно переправился через Адриатическое море, оставив Бегемунда начальником норманнов в Иллирии; по приезде в Апулию он собрал войско в б тысяч всадников и 30 тысяч пехоты и пошел к Риму.

Приближение норманнов, также имя и слава Роберта, как непобедимого вождя, который один значил больше половины войска, имели то следствие, что Генрих IV не счел полезным дольше медлить в Риме и отступил в Ломбардию. Римляне были преданы императору и не хотели отворять ворот норманнскому герцогу. Взяв город приступом, он освободил папу. Спустя три дня римляне опять взялись зя оружие. Но Роберт вскричал своим норманнам: «Огня!» — и город запылал в несколько минут. Жители покорились; зачинщиков мятежа Роберт наказал сурово, некоторых увел в рабство в Апулию и Калабрию, других подверг жестокой казни. Григорий VII, не смея вверяться римлянам, непостоянным и сильно озлобленным жестокими мерами против их города, ушел с герцогом в его государство, где этот великий и славный папа умер в следующем году в Салерно.

Между тем сын Роберта, Боэмунд, распространял успехи норманнского оружия в Иллирии и Фессалии. Сам Роберт, устроив дела с папой, вооружил сильный флот и войско, вышел опять из пристани Бриндизи и, разбив соединенный греко-венецианский флот, грозил вторжением в сердце империи. Но вдруг на острове Кефалонии в 1085 году застигла его смерть среди побед и похитила его у его великих замыслов. По словам Муратори, историка Италии, «с ним умер один из замечательнейших государей в норманнской и итальянской истории. Происходя от мелкого дворянства, он едва не сделался королем; но он таким счастьем обязан своей неутомимой храбрости, хитрости и другим геройским качествам, хотя в то же время предан был чрезмерному властолюбию и другим обыкновенным в великих людях пороках, которые в мире, но отнюдь не перед Богом, считаются добродетелями».

Рожер, младший сын Роберта Гвискарда, бывший, по смерти отца, герцогом Апулии, Калабрии и Салерно, заключил мир с греческим императором и по смерти своей оставил эта герцогства сыну своему, Вильгельму. Напротив, Боэмунд, старший сын Роберта,[107] сводный брат герцога Рожера и князь Тарентский, с его двоюродным братом, Танкредом, и лучшими рыцарями Нормандии в 1096 году пошел в Азию отнимать у неверных св. гроб, вместе с Готфридом Бульонским и первыми крестоносцами. Боэмунд, столь же славный в истории крестовых походов, как и в прежних его войнах с греческим императором, не наследовал от отца ничего, кроме его храбрости и хитрости: благодаря этим качествам он сделался обладателем великого, сильно укрепленного города Антиохии и там положил начало независимому княжеству, подобно как Танкред, верный брат по оружию Годфрида Бульонского, после него ближе всех подходивший к идеалу благородного крестоносца, основал свое княжество в Тивериаде, или Галилее.

Нормандская феодальная система в Нормандии и Италии служила образцом для внутреннего устройства обоих азиатских княжеств, и все, получившие некоторые участки земли или лены, были обязаны военной службой. Между тем как нормандские государства возникали на берегах Азии, в Сирии и св. Земле, сын Рожера I, граф Сицилийский, Рожер II, по кончине своего дяди, внука Гвискардова, Вильгельма, герцога Апулии и Калабрии, не оставившего наследников мужского пола, еще больше упрочил за норманнами их завоевания в нижней Италии; при нем Сицилия, Калабрия и Апулия с прежними ломбардскими княжествами, Салернским, Капуанским и Беневентским, соединились в одно нормандское государство. Этот Рожер получил королевский титул от папы Анаклета II в 1130 году и короновался в Палермо, потом утвержден был в этом сане папой Иннокентием II: Рожер II, истинный основатель королевства Неаполитанского и Сицилийского, или, как называют его, Обеих Сицилии; до наших времен сохранило оно неизменно те же самые пределы, какие даны были ему первыми нормандскими основателями.

Рожер искал завоеваний, но он не мог расширять пределов своего государства со стороны Папской области и Анконской окраины, не навлекая на себя папской неприязни и долгой войны с императором; он переправился с сильным войском в Африку, покорил город Триполь, защищаемый крепкими стенами и местоположением, овладел городами Магадией, Сафако, Капсией, Иппоной, или Боной, также и другими местами на берегу Барбарии; все эти города обложил он данью и взял даже Тунис, по свидетельству некоторых летописей. Он вел войну и с греческим императором, завоевал остров Корфу, ограбил Кефалонию, Коринф, Фивы, Афины, Негропонт и другие места в Греческой империи, сжег даже предместья Константинополя и в этих набегах приобрел огромную добычу золотом, серебром и другими драгоценностями; сверх того, многие тысячи греков знатного и низкого сословия разного пола и возраста отвел пленниками в Сицилию, где заселил ими многие места, имевшие недостаток в жителях.

Западный римский император, так же как и Восточный, видел с беспокойством возвышение сильною нормандского государства по соседству с его землями. Но даже деятельный император Фридрих I Рыжебородый в своих частых походах в Италию напрасно старался подорвать могущество норманнских королей. В войне с немцами и итальянцами, нередко подвергаясь папскому проклятию за свою дерзость,[108] они однако ж удержали за собой владение покоренной страной. Император Фридрих нашел себя принужденным заключить дружественный договор в 1186 году с владетельным домом нормандских королей; для скрепления договора сын императора, известный в истории под именем Генриха VI, вступил в супружество с нормандской принцессой Констанцией, дочерью короля Рожера II. С ней, единственной наследницей королевства Обеих Сицилии, нормандское государство перешло во власть императоров из дома Гогенштауфенов, когда со смертью Вильгельма II, племянника Констанции, пресеклось законное мужское колено нормандского королевского рода, происходящего от сыновей Танкреда… Сын Констанции, Фридрих II, во время долгого царствования большей частью проживавший в материнском наследном государстве, учредил в Неаполе университет и сделал этот город местом верховного суда, для всей страны. Так Неаполь постепенно возвысился на степень столицы Обеих Сицилии; напротив, норманнские короли имели пребывание в Палермо.

Во время нормандских завоеваний и побед в Сицилии и нижней Италии другие норманнские войска сражались в Испании с сарагосскими маврами за вдовствующую Барселонскую графиню, Эрменседу, с таким мужеством и счастьем, что благодарная графиня наградила вождя норманнов, Рожера, рукой своей дочери, Стефании. В это же время герцог Нормандский, Вильгельм, приготовился в поход в Англию; он имел мысль возложить на себя венец этого государства. В летописях истории он известен под именем Вильгельма Завоевателя и принадлежит к отличнейшим людям того века.

Талант полководца он обнаружил в войнах в Анжу, во Фландрии и с королем Французским, никому не уступал в храбрости, а в качествах правителя, сколько требовал их дух того времени, не имел себе равного. Плодоносная и прекрасная Нормандия в полтора столетия получила такое приращение в силах и населенности, что ее герцоги соперничали в могуществе с королями, особенно, когда и графство Мен, по завещанию своего последнего владельца, присоединилось к Нормандскому герцогству. Сверх того, в потомках соратников Рольфа жила такая беспокойная мощь, что Вильгельм считал необходимым занимать их важными предприятиями и утолять в них наживу войны.

Таким образом, спустя 154 года после поселения норманнов во Франции и основания ими герцогства в этой стране, Вильгельм Завоеватель, пятый герцог в прямом направлении Рольфова дома, пристал к берегам Англии при Певенси 28 сентября 1066 года. Его войско состояло из 60 тысяч человек и отличалось особенно многочисленной прекрасной конницей. 14 октября он встретился с английским войском при Гастингсе и после кровопролитного и упорного боя одержал решительную победу, так что уже 25 декабря того же года принял венец Англии в Вестминстере[109]

Чтобы обеспечить себе и потомкам владение покоренной страной, он дал ей воинское устройство; напоследок всю Англию разделил на 60 215 рыцарских ленов, из которых каждый обязан был ставить одного всадника в полном вооружении и давать ему содержание. Для себя удержал Вильгельм 1422 лена, как домены или королевские земли Феодальная система, введенная в Англии Вильгельмом Завоевателем, отличалась от французской и других государств существенно тем, что, по основному началу феодализма во Франции и других странах, подручник не был обязан присягой или ленной повинностью никому другому, кроме того лица, от которого получил землю или поместье; в Англии же все владельцы ленов, не только коронные, но и зависимые от них подручники, принимали присягу в верности непосредственно самому королю, т. е. обязывались верно служить ему. По случаю уничтожения этого главного преимущества феодализма, совершенной зависимости подручника от его непосредственного господина, управление в Англии меньше, чем в других феодальных государствах, стеснялось законами. При том вообще лены англо-норманнских баронов были далеко не значительны в сравнении с владениями коренных подручников в других землях. Может быть, государственный расчет участвовал и в том, что остроумный Вильгельм Завоеватель разбросал лены великих подручников короны, например, Роберт, граф Моретон, наделенный богаче всех вельмож короля, получил 246 рыцарских ленов в Корнуолле, 54 — в Суссексе, 196 — в Йорке, 99 — в Нортгеммоне, а остальные в других графствах; эти рассеянные лены, составляя вместе значительную область, вовсе не приносили владельцам такого могущества, какое могло бы искусить их к восстанию против короля. Все это вместе имело важное влияние на развитие внутреннего государственного быта и устройства Англии.

Потомки северных викингов, бывших при Рольфе мелкими подручниками во Франции, при Вильгельме Завоевателе и его преемниках получили титулы баронов, графов и герцогов. Не было в Нормандии ни одной деревни, которая не дала бы дворянского рода Англии. Начальственные места и все высшие должности вверены норманнам: напротив, древние жители страны были жестоко угнетаемы и содержались в суровой зависимости, поэтому толпами переселялись в другие страны. Епископы и аббаты англосаксонского происхождения были лишены своих должностей, имя англичанина стало позорным, никто из англичан в последующем столетии не получал ни светского, ни духовного достоинства.[110]

Введено новое платье, новые обычаи, новая постройка. Дома англосаксов были дурны, малы и не соответствовали их роскоши в кушаньях и напитках. Норманны, напротив, жили в больших, просторных домах, ходили в пышном платье, старались перещеголять друг друга. Как повелители страны, они и свой язык, наречие северной Франции,[111] сделали господствующим: придворным, должностным и книжным языком. На нем поэты писали свои рыцарские поэмы: оттого-то произведения изящного искусства Англии и Франции в первом веке норманнского господства в Британии являются в таком слиянии одни с другими, что при наибольшей их части трудно определить, на каком берегу пролива Кале они получили свое начало. Северные области Англии еще с X столетия имели своих народных поэтов (Harpers), которые, подобно древним бардам, воспевали подвиги древних князей и вождей; эти странствующие поэты усовершенствовали себя по норманнскому образцу, от своих учителей, норманнских менестрелей, получили название минстрелей (Minstrels) и под звуки арфы рассказывали свои баллады и богатырские поэмы о приключениях и похождениях храбрых. Однако ж, по причине численного большинства древних жителей, введенный норманнами северофранцузский придворный и книжный язык мало-помалу позаимствовал множество слов, оборотов и выражений с англосаксонского, который наконец сделался преобладающим в XIV веке при Эдуарде III, снова введен в судах и с каждым годом больше и больше становился книжным языком. Так нынешний английский язык образовался из смеси англосаксонского, французского и скандинавского. Так же точно слились и три народа-завоевателя, один за другим владевшие островом: обитавшие там англосаксы, скандинавы и поселившиеся во Франции норманны.

Итак, походы викингов на Британские острова, продолжавшиеся 300 лет, закончились тем, что Англия покорена была народом скандинавского происхождения. По смерти Инлигелъма Завоевателя в Руане, в Нормандии, 9 сентября 1087 года вступил на престол Англии сын его, Вильгельм II, и после его неожиданной кончины в 1100 году — младший брат его, Генрих I. С ним пресеклась мужская отрасль нормандского королевского дома. Но Матильда, дочь Генриха была родоначальницей славных государей из дома Плантагенетов. Она, прежняя супруга римского императора Генриха V, по смерти его вступила во вторичное супружество с Готфридом Плантагенетом, графом Анжуйским. сын от этого брака, Генрих Анжуйский, наследовал корону в Англии в 1154 году. Этот Генрих II, отец славного Ричарда Львиное Сердце, кроме Англии и завоеванной им Ирландии, владел еще герцогством Нормандией и графствами Мен, Анжу и Турень, по наследству частью от отца, частью от матери, а по супруге своей Элеоноре он был также государем Аквитании, то есть Гиени и Пуату; таким образом, он владел целой третью, даже почти половиной Франции. Это королевство подвергалось крайней опасности: оно могло сделаться зависимым от сильных королей Англии из нормандского дома, которые, со своей стороны, старались покорить Францию. Отсюда война не на жизнь, а на смерть, в это время вспыхнувшая между Англией и Францией и длившаяся многие столетия.

Остров Ирландия, как сказали мы выше, приведен был в подданство английской короне Генрихом II (в конце XII столетия). До того времени основанные там северными викингами государства сохраняли свою независимость; еще в XIII и XIV веках восточные люди, Ostmaenner (как обыкновенно назывались скандинавские норманны), составляли особенный народ. Они, ирландцы и англы, образовали отдельные малые государства. По 12 человек от каждого из этих народов были в XIII веке (в 1201 году) выбраны для исследований, какие поместья и земли принадлежали Лиммерикской церкви. Мало-помалу эти три племени слились в один народ, благодаря брачным связям и усилившимся взаимным сношениям.

Долее, чем в Ирландии, удерживали норманны свое господство на окружающих Шотландию островах: Гебридских, Оркадских, Шотландских и Фарерских, бывших исстари постоянным убежищем и местопребыванием викингов. Некоторые из них, например Фарерские, прежде все населены были северными викингами; они присвоили себе верховную власть и поселились в такой многочисленности между коренными тамошними жителями, что древний скандинавский язык долго еще оставался господствующа на многих островах; после того северные короли и ярл перестали уже владеть ими. Этим же языком говорили на Оркадских островах еще в XVI веке, а на Майланде, или Помоне, величайшем из них, еще в исходе сохранились некоторые слова и выражения; во многих местных и личных названиях слышится их скандинавское происхождение. То же можно сказать и о Шотландских островах, где туземцы говорят между собой на таком наречии, которое англичане не понимают. Их выговор похож на шведский или исландский. Сверх того, почти все места на Шотландских островах носят настоящие исландские и древнескандинавские названия, также большею частью сохранились там северные обычаи и учреждения. По замечанию лиц, описывших Шотландские и Оркадские острова, тамошние жители, происходящие, вероятно, от скандинавских норманнов, имеют решительное сходство с пиктами по телосложению, языку и обычаям, но совсем не походят на жителей горной Шотландии, которые, вероятно, галльского племени; это обстоятельство причисляется к важнейшим доказательствам скандинавского происхождения пиктов. На Фарерских островах еще поныне живут в народных сказках воспоминания и предания баснословного века героев Скандинавии.

Глава шестая

Сказание о населении древних областей Швейцарии шведскими выходцами

B Альпийских долинах Швейцарии живет небольшой народ, среди которого укоренилось от отцов, к детям переходящее сказание об его происхождении и первом поселении в этих странах.[112] Далеко на севере, в земле шведов, было древнее государство. Его и землю фризов посетил ужасный голод. Король созвал мудрых и разумных людей страны и совещался с ними о том. С согласия всего народа постановлено, чтобы каждый от девяти десятый человек, по жеребью, с женою, детьми и всем движимым имуществом, оставил страну. Каждый, кому выпал жребий, должен был повиноваться. С великой печалью покидали страну предков; матери, плача, вели за руки малолетних детей. Выходцев из Свейской земли было 6000, все сильные, храбрые люди; к ним пристали 1200 человек из земли фризов. Тремя толпами выселилилсь они под началом трех вождей: Швицера (или Швейцера) и Рема, шведских уроженцев, и Владислава из Гасиуса, страны, лежавшей или в самой Швеции, или между нею и Фрисландией.[113] Они заключили между собою союз, обещали никогда не разлучаться друг с другом, разделять вместе всякую учесть на море и на суше, в счастье и в беде, в радости и в горе, во всех случаях, великих и малых, какие бы Бог ни послал им. Главный вождь над всеми был Швицер.

Они странствовали сухим путем и водою, через горы и глубокие долины, обогатились разным добром с помощью своих рук, потому что разбили графа Франконского, Петра, хотевшего преградить им дорогу. Честно, по-братски, разделили они между собою собранную добычу, потом поплыли вверх по Рейну и достигли Брохенбурга, страны с высокими утесами и горами, в которой было много долин и озер. Эта страна им понравилась, потому что походила на землю их предков, откуда они вышли. Там поселился Швицер со своими толпами, и возделали Scbwyz (кантон Швиц): так назвали они новоприобретенную страну, по имени вождя их древней северной отчизны.[114]

Но долина не была довольно вместительна для всех. Некоторые из них, с вождем Владиславом, отправились оттуда в землю на Черной горе, называемой ныне Бриниг (в Унтервальдене), распространились до Вейссланда, где вытекает Аар, и дали этой долине имя Гасле, в память о месте в Свейской земле, откуда вышли со своим вождем..[115] Они выстроили себе хижины, вырубили и сожгли лес, пахали, сеяли и имели много трудовых дней, прежде нежели успели обратить дикую страну в приятное для обитания место.[116] Но они не уставали, и Бог наградил их труды и усилия. Земля была плодоносна и хороша, давала им пшеницу и питала многочисленные стада. Платье их было из грубой ткани, пищу составлял сыр, молоко и мясо; честно доставали они пропитание в поте лица, братски помогали друг другу и жили во взаимном мире и согласии; дети учились рукоделию и, взрослея, становились высокими и сильными, как исполины.

«Первые швейцарцы, — говорит великий историограф Швейцарского союза, — были особенное племя. От Швица, по горам, до графства Грейерц можно узнать настоящее племя швицев, а больше всего в особенно красивом народе в Обергасле и в долине Энтлибухен. Сначала швейцарцы жили в малом числе, на далеком расстоянии друг от друга, в горных пустынях и долинах; между старыми пастухами в долинах Высокой страны (Oberlandes) сохранились еще сказания о том, как в старину народ пробирался с горы на гору, из долины в долину, в Фрутиген, Оберсибенталь, Санен, Афленч и Яун; по ту сторону Яуна живут другие племена. Во всей стране была одна церковь, наконец, две, потом народ размножился и, благодаря труду многих столетий, возделанной земли стало больше. Долины Швиц, Ури и Унтервальден, при увеличении церквей и народных судилищ, сделались независимыми одна от другой; но против чужеземцев они соединялись так тесно, что все три народа считались за один; напротив, их соплеменники, обитавшие в верхней Гасли, и их соседи, в горах Оберланда, стали наконец чуждыми для этого странного союза, потому что у них были не одни и те же друзья и враги».

В этих-то первоначальных швейцарских кантонах (прочие части Швейцарии населялись другими племенами) в XIV или XV веке была известна сага, написанная по изустным преданиям, о северном происхождении их жителей; а в Гасле, Бернского кантона, в Вейссланде, живет еще в устах народа старинное стихотворение Ost-Friesen-Lied (песня восточных фризов); в ней еще слышится сказание, переходящее с давнего времени от отцов к детям, что предки их вышли из земли шведов и, после различных превратностей и приключений, поселились в этих странах.[117]

У простых горцев, живущих отдельно, привязанных к обычаям предков, обыкновенно долго сохраняются старинные воспоминания и изустные предания. И в Швеции, по туземным ли древним сказаниям или по рассказам, ходившим в Швейцарии, прежде было известно, что храбрые швейцарцы ведут свой род от переселенцев, покинувших в старину Свейскую землю, для отыскания мест, удобных к возделыванию и обитанию. Эйрик Олай, древнейший историк Швеции, подтверждает это сказание; Густав I говорит о нем в манифесте к шведскому народу,[118] а Густав Адольф Великий, в посольствах и письмах к швейцарским кантонам, указывает на общее происхождение обоих народов, как на обстоятельство, призывающее к взаимной дружбе.

Все рассказы, устные и письменные, о поселении родового швейцарского племени в его теперешней отчизне (в Швейцарии), намекают, что это событие не достигает времен переселения народов, но гораздо позднее его.[119] Почти исторически верно мнение, что, во времена норманнских набегов, один северный отряд пришел в эти страны и поселился там, нашедши их необитаемыми и похожими на его родину. Одна древняя северная сага рассказывает о сыновьях Рагнара Лодброка, что они воевали далеко на юге и дошли до Вифильсборга; начальником там был Вифилль, от которою и замок получил свое имя. Они взяли и разрушили это укрепление. В Ваадтском кантоне есть замок, еще ныне называемый Вифильсборг; древние швейцарские летописи сказывают, что он построен около 605 года, на развалинах Авентикума, графом Вивилусом, назвавшим его по своему имени. Замечательно, впрочем, согласие между северными и швейцарскими летописями.

Швейцарское сказание говорит, что голод, когда народу было больше, чем могла прокормить страна, послужил причиной великого переселения с севера по выпавшему жребию; но то же самое находят опять в рассказах французских и англосаксонских летописей о великом походе из Скандинавии около середины IX века, когда Бьерн Иернсида, сын Рагнара Лодброка, и его воспитатель, Гастинг, вышли оттуда с храбрым войском и разорили ужасно Францию., Швейцарские жители долины Гасле утверждают еще поныне, что они родом из Швеции; из Свейской же земли одно старинное швейцарское сказание производит и северное племя, поселившееся в Альпийских долинах, но в то же время означает землю фризов исходной их точкой. То и другое объясняется историей викингов. В этих походах в западные и южные страны принимали одинаковое участие не одни шведы с датчанами и норманнами, Westerviking северных саг, но даже особенно упоминается, что полчища, вышедшие с Гастингом и его питомцем, Бьерном Иернсидой (по северному сказанию, королем в Свитьоде), в летописях носит название Visigotbi (вестготы). Но Фрисландия в течение всего IX века была постоянным сборищем северных викингов и большую часть того же столетия находилась в их полном владении; там также многие скандинавские вожди получили земли и лены от императоров, Людовика Благочестивого, Лотаря и Карла Толстого.

В Швеции Гасле часто встречается как местное имя; Гаслу, Гаслон, Гаслак, как мы видели, называлось место на реке Маас, где одно войско северных викингов в 881 г. разбило свой стан и занимало его целый год. Из Гаслу отряды этого войска доплывали вверх по Рейну до Майнца и Вормса, а по Мотелю — до Меца. Они поразили французское войско под начальством епископа Вало и графа Адельгарда. Тогда-то или и другом походе в эти страны в IX столетии, вероятно, какой-нибудь отряд викингов среди приключений и странствований, не известных французским летописцам, проник в Швейцарию; отрезано ли ему было отступление зашедшим в тыл его войском, или встретились ненаселенные долины, плодородная и богатая лугами земля, походившая на его родину, но он решился поселиться в этой стране потому, что приобретение земель для поселения и принадлежало к числу главных целей норманнских походов. Там викинги начали возделывать землю, ставить дома и устроились совершенно по обычаям, принесенным из отчизны.[120]

В древнейшем государственном устройстве швейцарцев находят совершенное сходство с тем, которое некогда было господствующим в Свейской земле; многие обычаи древних швейцарцев напоминают древние шведские: кровопролитные раздоры и решение споров оружием, опала или изгнание убийцы из округа встречаются еще в XII век как наследственные обряды и освященные обыкновения в первых швейцарских кантонах. Их язык во многих отношениях похож на древний скандинавский и вообще имеет с ним близкое родство.

Эти древнейшие швейцарцы долгое время жили незамеченными в своих горных долинах, пока Гергард, аббат в Эйнзидлене, не пожаловался на них императору, Генриху V, что они пасут свои стада в монастырских альпах: «Зонненберге, Силальпе и Ротен-Флюге». Эти горы люди Швица наследовали от своих предков. Император Генрих II, жалуя соседние пустоши монастырю (около 1018 года), не знал, что они принадлежали этому народу. Аббат умолчал о том. Пастухи в Швице отказались уступить наследие предков; у них не раз поднимался спор о том, будто их предки выкопали колодцы в пустыне Жерар. Тогда аббат преследовал жителей Швица духовным судом. Он звал их на заседание суда вельмож в Швабии. Ни того, ни другого суда не признавали жители Швица, потому что один император — государь их страны. Аббат принес тогда жалобу Генриху V, в Базель, 1114 года. Император решил дело в пользу монастыря. Такой развязки не ожидали люди, не знакомые с дворами государей. Они объявили неправильным решение Генриха V и сказали: «Если император, к вреду жителей Швица и к позору для памяти их отцов, хочет отдать их Альпы во власть несправедливого аббата, то защита империи вовсе бесполезна для них: впредь они оборонять себя своими руками и защищать отцовское наследство».

Таково было первое появление швейцарского племени в истории; до той поры жило оно незаметно, скрытое в своих горных долинах; благодаря постоянной, однако ж всегда умеренной, любви к свободе, сильному и живому чувству права, непреклонному мужеству, подвигам храбрости и презрению к смерти, оно, в последующих столетиях, сделалось творцом швейцарской свободы и независимости, дало всей этой стране свое имя и, наконец, покрыло его такой славою и истории. Еще доныне жители Швица отличаются от всех прочих швейцарцев пылкою любовью к древней свободе, к обычаям старины и основанным на них правам. В своих сагах они славятся древнею независимостью и свободою, как народ, который никогда не был покорен.

Глава седьмая

Поселения скандинавов на острове Исландия

Викинги не только распространились по Европе, но среди завоеваний и оснований новых государств другие толпы их открывали и заселяли неизвестные до того времени земли и острова. Гардар Свафарсон, родом швед, имевший поместья в Зеландии, около 861 года предпринял поездку в Седерэйяр, к западу от Шотландии (Гебридские острова), за отцовским наследством своей жены. Проезжая пролив Пантлада, между Шотландией и Оркадскими островами, он был застигнут сильной бурей, которая отнесла его на запад Атлантического моря. Он пристал к неизвестной стране, объехал ее берега и нашел, что это остров. Гардар высадился на северном берегу острова в заливе, которому дал имя Скьяльфанди, выстроил несколько домов, перезимовал там и назвал это место Husavik. Весною воротился на твердую землю и, прибыв в Норвегию, очень хвалил открытый им остров, как страну прекрасную и покрытую лесами. По его имени назвали ее Гардарсхольм, «островок Гардара».

Спустя несколько лет Наддоддр, великий викинг, во время плавания с арерских островов в Норвегию, был занесен бурей в открытое море и встретил ту же незнакомую страну, которую нашел Гардар. Он и его спутники взошли на высокую гору посмотреть, не видно ли где дыма либо каких-нибудь других признаков обитаемости острова: они не увидали ничего, кроме утесов со снежными вершинами, — почему Наддоддр, возвращавшийся притом осенью, когда на острове выпало много снега, дал ему имя Snioland, «Снежная земля».

Много было толкований о великой, неизвестной стране на море; эти толки возбудили в славном викинге, Флоки Иусердсоне, желание отыскать ее и исследовать. Наконец, принеся великую жертву богам, он отплыл из Рогаланда, в Норвегии, и взял с собой трех воронов. Сначала он направил путь в Хьяльтланд (Шотландские острова), потом посетил друзей на Фарерском архипелаге и оттуда отправился в свое научное путешествие. Заехав далеко в открытое море, он выпустил одного ворона. Этот полетел назад на Фарерские острова. Флоки поплыл еще дальше и потом выпустил второго ворона. Птица поднялась высоко, но потом вернулась на корабль, потому что не увидела никакой земли. Наконец, третий ворон полетел впереди корабля. Следуя но направлению полета птицы, Флоки скоро заметил, что приближается к земле. Он высадился на незнакомом берегу и нашел в заливе такое множество рыбы, что из-за обильного лова ему и его спутникам некогда было косить траву, отчего весь скот, взятый с собой, пал во время зимы. Весна была также очень холодна, поэтому Флоки вернулся в Норвегию и по имени трех воронов получил название Флоки-Ворон (Korpa Floke; korpa — ворон).[121]

Он говорил много плохого о новой земле; один из его спутников, Херюльф, рассказывал о ней хорошее и худое; но третий товарищ, Торульф, превозносил ее до небес, говоря, что там с каждого стебелька капает масло, за что его все прозвали Масляным Торульфом. На северной стороне острова нашли много плавающего льда, почему Флоки и назвал новую землю Исландией. Она сохранила это название до нашего времени.

В Landnamabok и в Are Frode's Scbedae есть известие, что до поселения норманнов в Исландии находились там люди, называемые Paper, после них нашли ирландские книги, колокола (bjollur) и другие вещи, по которым можно было заключить, что эти люди были Westmannen (из Ирландии, или Британии); места, где найдены следы их пребывания, назывались Рареу (папский остров) и Papyli. Замечательно, что с этим названием согласуются показания ирландского монаха, Дикуила, написавшего в 825 году книгу De mensura orbis Terrae. Он рассказывает о необитаемом острове Туле, посещенном в его время несколькими монахами, с которыми он разговаривал; они жили на этом острове с 1 февраля по 1 августа и опровергают старинные понятия о Туле, будто там море всегда покрыто льдом; притом от весеннего до осеннего равноденствия там не постоянный день, как рассказывали, а напротив — ночь во все продолжение этого времени; справедливо только то, что во время летнего равноденствия, а также несколько дней после и прежде того, солнце спускается за небосклон на самое короткое время, и тогда можно заниматься всяким делом, как среди белого дня. Еще за 100 лет до Дикуила ирландские монахи для пустынножительства удалялись на многие острова, лежащие к северу от Шотландии. В числе этих островов Дикуил называет такие, до которых с северного берега Британии можно доехать при попутном ветре за два дня; в его время они были необитаемы. Монахи, удалившиеся туда от мира, вынуждены были норманнскими разбойниками оставить это убежище. Там было много овец. По всей вероятности, это Фарерский архипелаг. Должно быть, монахи привезли с собою овец, и они, покинутые бежавшими хозяевами, размножились на свободе. Те же самые обстоятельства, которые привели ирландских монахов, искавших пустынножительства, на Фарерские острова, могли привести других таких же в Исландию.

Остров лежит высоко на севере, в Северном океане, почти за 80 шведских миль от Трондхейма, не более 20 от Гренландии, на одной широте с Вест- и Норд-Ботнией. Исландия — самый большой остров Европы после Британии и Ирландии. Ее поверхность простирается до 936 шведских четверичных миль; в длину она занимает 60, в ширину до 40 шведских миль (их приходится на 1 градус экваторa 10,41). На всей известной земле нет страны, которая обнаруживала бы столько следов подземного огня, как Исландия. С 1000 года считают до 60 вулканических извержений из множества тамошних огнедышащих гор, из которых Гекла принадлежит к самым известным, но не величайшим.[122] Малые озера, ручьи и протоки высыхают; в воздухе вспыхивают огни; сильные подземные удары как бы потрясают основание острова, раздается страшный грохот и гром в соседстве с горой; за этими верными предвестиями извержения из подземной плавильни в горе поднимается столбом густой дым с молниями либо огненными шарами; с ними вместе вылетает множество камней разной величины, нередко падающих на расстоянии нескольких миль; в то же время с ужасным шумом отделяются толстые ледяные глыбы, покрывающие большую часть вулканов и, растопленные огнем, разливаются ручьями по местности; из жерла вулкана стремятся во все стороны раскаленные потоки; когда же пламенная масса остынет на земной поверхности, они долго еще текут под затвердевшей корою и образуют огромные пещеры, в которых стены и потолок состоят из лавы.[123]

Когда подъезжаешь к Исландии, глазам представляются только острые, остеклованные огнем утесы; везде, от одного конца острова до другого, тянутся высокие обнаженные горы, покрытые вечным снегом и льдом, между ними — безлесные поля, прорезанные пластами лавы на расстоянии многих миль. Восточный ветер пригоняет к берегам плавучие льды из Ледовитого моря: эти льды наполняют все заливы на северо-западной и восточной сторонах острова, покрывают весь берег и море на такое пространство, сколько может обнять глаз человека. Они обыкновенно приходят в январе и уходят назад в марте; иногда не показываются до апреля, но зато уже остаются надолго; они состоят либо из ледяных гор, нередко в 60 сажен вышины, возвещающих свое прибытие страшным шумом, либо из небольших глыб, толщиной до трех саженей; последние тают скоро, но ледяные горы гостят целые месяцы, принося с собой тяжкие бедствия для страны; зимний холод стоит тогда до середины лета, глубокий снег покрывает землю до последних чисел (например, в 1756 году, 26 июня, выпало на аршин снега; он выпал также в июле и августе, и стояли морозы), в воздухе — туманы; трава не растет; нельзя заготавливать никакого запаса на зиму; лошади едят околевший скот; овцы щиплют шерсть друг с друга; люди и животные страждут и умирают от страшного голода; бедствие умножают белые медведи, приплывающие в великом множестве с полярными льдами и с ними исчезающие: они жестоко опустошают стада.

Но если необыкновенно огромные ледяные глыбы не усиливают зимней стужи и не охлаждают летнего тепла, климат сносен, здоров; лета теплые, без несносной жары, зимы не чрезвычайно холодны, но гораздо теплее, чем следовало бы ожидать в такой широте, так что овцы и лошади проводят всю зиму на открытом воздухе. Причиной того действие подземного огня, который проявляется здесь изумительном множестве кипящих ключей и горячих источников; многие из них такой величины и такого удивительного свойства, что подобные им на земле не известны. Одни с ужасным клокотаньем и шумом, похожим на гром водопада, бросают в воздух столбы горячей воды на сто футов вышины и многие сажени в объеме; встречаются места, где на две мили в окружности от сорока до пятидесяти горячих ключей наполняют воздух удушливыми парами, доходящими до облаков и похожими издали на густой дым, какой обычно бывает от лесных пожаров. Такие источники и горячие ключи встречаются в горах в бесчисленном множестве; иногда их находят даже на горных вершинах. Если прежние ключи исчезают под осыпавшейся землей, недалеко от них нередко пробиваются новые; предвестием того большею частью служат землетрясения и подземные удары, следующие непрерывно и быстро один за другим. Кипящие ключи и источники исландцы называют Ниегer, или котлы; те же, в которых воды спокойны, называются у них Laugur, или теплые бани. В них исландцы часто варят себе пищу; скот любит пастись вблизи таких ключей и дает много молока, если пьет их теплую воду. Долины и покатость гор также служат изобильными и тучными пастбищами.

Собственно лесов вовсе нет. Только местами виднеется несколько пригорков и. незначительных полян, поросших кустарником и небольшими искривленными березками от о 6 футов высотой и от 3 до 4 дюймов в объеме.

Там, где нынче не встретишь ни одного молодого побега, выкапывают остатки прежних лесов: по свидетельству саг, остров в старину изобиловал лесом. Однако ж высокие деревья, кажется, никогда не росли в Исландии, по крайней мере, они были редки, потому что первые ее жители брали строевой лес и топливо в Норвегии. Вероятно, опустошения, сделанные огаем, голландские льды и сильные бури отчасти мешали расти новым лесам, отчасти уничтожали прежние.

На этом острове, где так много ужасных чудес природы, северные поселенцы в IX и X столетиях основали республику, единственную в своем роде в летописях человечества и очень важную для скандинавской истории: без исландских исторических памятников многие воспоминания скандинавской старины утратились бы совсем и были бы ничтожны все наши сведения о теогонии, нравах и языке скандинавов и взаимных отношениях северных государств.[124]

Первые, самые многочисленные, переселения на этот остров происходили из Норвегии в то время, когда Харальд Харфагр в счастливой войне покорил все небольшие государства (фюльки), одно за другим; он не только подчинил себе малых королей, но присвоил всякую недвижимую собственность, все земли, возделанные и невозделанные, даже озера и воды, и обратил в зависимое состояние свободных землевладельцев. Тогда многие удалились из Норвегии: одни за горы, в пустыни Ямталанда и Хельсингеланда, другие на Фарерские острова, в Хьяльтланд, на Оркадские и Седерские острова, некоторые искали счастья на море и совершали поездки в западные страны, другие выбрали своим убежищем новооткрытый остров в океане.

Последние нашли Исландию хорошей страной, потому что там в зимнее время скот сам находил себе пищу, рыба водилась во всех водах, не было также недостатка в лесе, но больше всего потому, что там нечего было бояться притеснений Харальда и его жестоких людей. Молва о том разошлась далеко, и из Свейской земли многие переехали на этот остров. Прежде умы раздражались легко при малейшей обиде; притом скандинавы меньше всего могли сносить несправедливость и не любили подчиняться отношениям, не соответствующим их гордому и независимому духу; оттого-то некоторые по неудовольствию, другие по принуждению, как нарушители общественной тишины, не ожидая безопасности и мира на родине, покидали ее навсегда и искали себе убежища в других местах; многие, особенно такие, у которых не было ни дворов, ни какой-либо недвижимой собственности, из страсти к путешествиям охотно уходили в другие страны для поселения.

Landmans-maenner назывались в Исландии самые первые поселенцы на острове и первые строители тамошних дворов; в их числе находят Тора Кнаппа, уроженца Швеции, сына Бьерна на Хаге, занявшего страну от реки Стиллы до реки Тунгу и жившего в Кнапе; Тормода Сильного, также шведа, объявленного вне закона королем Бьерном на Хаге, и Фридлейфа из готского государства, который занял весь Слетахлид с Фридлейфсдалем и жил сам в Хольте.

О Бьерне, именитом человеке в готском королевстве, рассказывают, что он имел тяжбу с Сигфастом, зятем ярла, или короля, Сольвара в Готаланде (Готландии). Сигфаст пришел и с помощью своего тестя овладел поместьями Бьерна. Этот навьючил 12 лошадей серебром, все остальное отдал жене, Глифе, и сыну, Эйвинду, и пошел с одиннадцатью спутниками на запад в Норвегию, к Герсену Гриму на Агдире, но сначала сжег Сигфаста с тридцатью его женами, ночью, в его собственном доме, Герсен принял его по-дружески, но смотрел жадными глазами на серебро и подкупил одного человека убить Бьерна ночью. Бьерн однако ж совладал с убийцей, великодушно подарил ему жизнь, но оставил дом Грима и пошел к другому сильному норманну, по имени Эндотт Краке. С ним прожил он зиму, потом отправился в морской набег. Жена его, Глифа, умерла Готланде, и он женился на другой, сестре Эндотта, Хельге, которая родила ему сына, Транда. Эйвинд и Транд были великими воинами и ходили в набеги. Тогда в Ирландии, в числе прочих королей, царствовал один, по имени Кьярвал. У него в войске служил Эйвинд и женился на королевской дочери, Рофорте. С ней прижил он сына, по имени Хельги, и оставил для воспитания на Седерских островах. Спустя два года Эйвинд и Рофорта вернулись на эти острова и нашли, что у сына их прекрасные глаза, но зато он очень худощав, поэтому назвали его Хельги Тощим и взяли с собой в Ирландию.

Этот Хельги, бывший отцом двух сыновей и многих дочерей, отправился с женой и детьми в Исландию. Сначала он проживал на месте, называемом Гармундастад. Там перемерз почти весь скот, взятый им с собой, потому что зима была очень сурова. Он собрался и поплыл в другое место, где в одной долине выпустил двух поросят, одного борова (galt) и свинью. Спустя три года развелось там до 70 свиней, поэтому это место и получило название Свиной долины (Galltarbamar). Перебывав в разных местах за первый год и осмотрев каждую сторону острова, взял он наконец во владение землю между двумя мысами, Сиглунесом и Рейнеснесом, зажег большие огни на устьях рек и, освятив таким образом землю, разделил ее на участки между сыновьями, зятьями и прочими товарищами. Место, на котором сам жил, названо было Христовым мысом, потому что Хельги был крещен и веровал в Христа, хотя больше надеялся на Тора, молился ему в морских набегах и важных случаях, почему и говорили о нем, что он «очень смешанной веры».

Потомки Хельги разошлись далеко по острову: они заселили и возделали значительную часть Исландии. От одного из сыновей его, Рольфа, по матери происходил отец северной истории, известный Снорри Стурлусон, лагман в Исландии в XIII веке, и Хаук Эрлендесон, также лагман в XІІI и XIV веках, тот самый, который, по древним сказаниям, сочинил Landnamabok, книгу о первом населении Исландии, сообщающую самые верные и полные сведения обо всех владельцах различных мест на острове, кто были их предки и потомки и какие дела они совершили.

Из этой книги видно, что Хельги был родоначальником многих знатнейших семейств и славных людей Исландии. Брат его, Снебьерн, и дядя, Транд, первый — сын Эйвинда, последний — Бьерна, также поселились в Исландии; жилище первого называлось Ваттенсфьорд, последнего — Трандальгот.

Торир Снепилль, зять лагмана Торгнюра в Свейском государстве и сын сильного викинга, Кетилля Бримелля, также переселился в Исландию, учредил свое жилище в роще, которую содержал в большой чести, и был родоначальником великой семьи, распространившейся далеко по острову. И другие из первых обитателей Исландии вели свой род по отцу или матери из Свейского и Готского государства.

От Рождества Христова прошло 874 зимы, когда Исландия получила первых жителей, и спустя 60 лет после того она была так густо населена, как не бывала и в позднейшее время. Переселения туда из Норвегии с каждым годом до того множились, что Харальд Харфагр, опасаясь, чтобы они не обессилили государство, старался препятствовать им, обложив податью всех переселенцев в Исландию. В самое цветущее время острова считали там почти 4000 оседлых, независимых жителей.

Способ происхождения таких поселений, также природа страны, состоящей из утесов и пустынь, покрытых лавой, были причиной возникновения множества независимых общин на острове; каждое из поселений на занятой им земле под властью вождя составило самостоятельное целое. Несколько судов подплывают к Исландии. На них сидят норвежские изгнанники, люди, недовольные положением дел на родине, бездомные искатели счастья. Они уже завидели землю и главный из них, взявший с собой на чужбину, как залог покровительства, родных богов, священные столбики прадедовских кресел, украшенные ликами богов, с молитвой к Тору бросает их в море. Направляемые невидимой рукой божества, они укажут место для нового жилища пересленцев. Плаватели следят за ними с напряженным вниманием. Священные указатели нового крова останавливаются в одной бухте. В ту же минуту суда причаливают к этому месту. Плаватели выходят на берег. Земля им понравилась, и они хотят овладеть ею. Принятие земли во владение совершалось с особенным торжеством; носили огонь по границам взятого участка; чтобы другая толпа таких же странников не могла отрезать от него часть для себя, пускали стрелу для предупреждения их. Ставили также секиры, орлов, кресты во многих местах владения, и сами места получали названия от этих примет. Что касается обширности владений, то считалось законным обычаем, чтобы женщина получала не больше земли, сколько может обойти в весенний день двухлетняя корова от восхода до заката солнца. Первые поселенцы вообще присваивали обширные участки и неохотно уступали их, исключая немногие случаи. Для того норвежский король, Харальд Харфагр, приказал, чтобы никто не занимал земли больше, нежели может обойти в один день с огнем при помощи людей своего корабля. Предписано было зажигать костры с раннего утра на таком расстоянии, чтобы одна бродячая толпа видела дым другой. Каждый костер должен гореть до захождения солнца, и прежде, чем оно закатилось, следовало зажигать последний.

Король Харальд имел виды на обладание Исландией; он хотел поставить там своего ярла, как и на Оркадских островах. Для этой цели он послал на остров с тайными поручениями Унни, сына того шведа, Гардара, который принадлежит к числу первых путешественников, открывших Исландию. Ему обещан был сан исландского ярла, если замысел удастся. Но цель посольства стала известна, и, когда он поселился в Исландии с одиннадцатью товарищами, никто не хотел ему продавать ни скота, ни съестных припасов. Он перешел в другое место, но и там было не лучше. Принятый наконец одним поселянином, он обольстил у него дочь, бежал, но был догнан отцом и убит со всеми товарищами. С тех пор Харальд и его преемники до Олафа Святою довольствовались податью, собираемой с каждого ирландца, торговавшего с Норвегией.[125]

Итак, учреждение правительства на острове судьба предоставила самим туземцам. В новой стране знатный поселенец устраивал храм богам своей родины, вблизи, на лучшем месте, он учреждал судилище (тинг); в этих священных местах он властвовал над своими людьми, как жрец и судья (годи); другие пришлецы селились под мирной сенью этих учреждений. С поселенцев собиралась подать для Хрима; все полицейские и правительственные меры, какие только были сносны в то время, исходили от храмового годи, жреца и судьи. Так, храм и судилище Кьялларнеса были главным местом юго-западной Исландии; однако ж каждый вождь присоединявшихся поселенцев мог беспрепятственно оставить храмового годи, если он ему не нравился, и перейти от него к другому.

Но впоследствии, когда береговое народонаселение сгустилось, поселения окружили весь остров, храмы и их тинги умножились, тогда не могло существовать такое множество независимых владений, одно возле другого. В восточной четверти острова, сначала больше всех населенной, жил поселенец Ульфльот, происходивший по матери от королевского рода. На 60-м году жизни пришла ему мысль дать общие законы острову. Потребность соединения многих поселений под одной верховной властью, видно, чувствовалась глубоко, и Ульфльоту вверена верховная власть; он направляется на три года в Норвегию для совещания о том со своим дядей, мудрым Торлейфом. Во время его отсутствия товарищ его по воспитанию, Грим, объехал весь остров для выбора удобного места, где бы на будущее время можно было держать общую земскую сходку и суд: это было дело нелегкое, по причине необитаемости острова внутри, куда еще и ныне никто не отваживается пускаться без компаса, по затруднительной, местами непроходимой дороге.

Выбор остался за местом на юго-западе, где климат был теплее, вблизи большого озера Тингвеллир: эта земля была отнята у одного поселенца за совершенное им убийство. Она стала первой собственностью рождающегося государства; лошади могли тут свободно пастись на траве; всякий приезжий на тинг имел право рубить в лесу дрова, сколько ему нужно. Заведывание храмом и судом принадлежало годи. Не слагая с себя судебной власти в своих округах, годи собирались на общую земскую сходку в Тингвеллире: это было верховное правительственное место острова по законам Ульфльота; в судебной власти этого собрания все годи хотели участвовать, подчинились общим законам, данным Ульфльотом, и сделали его главным правителем на три года, возложив на него обязанность быть блюстителем законов, «глашатаем их», как называли его в то время.

Всякий желающий мог и на будущее время строить храмы и быть годи своего храма, но государство признавало только три судебных округа в каждой четверти, исключая северную, к которой принадлежали четыре, и только трех храмовых годи в каждом округе считало законными властями. Остров разделен был на четверти, которые назывались по сторонам света, таюке по важным прибрежным местам, особенно большим морским заливам. Четверть подразделялась на три гарды, или три весенних судебных округа; гарда в полицейском отношении — на трети, каждая с особенным годи. Годи собирал храмовую подать в своей трети с каждого из ее членов; наблюдал в ней за безопасностью и порядком; но каждую весну с двумя другими годи своей гарды обязан был держать суд. Как для весенних судов собирались всегда три годи, так четвертные годи, начальники четвертей острова, все вместе держали четвертные суды, которых таюке было четыре. К этому числу прибавилось пятое общее собрание, куда поступали все дела, не решенные по причине разделения голосов в других судах.

Вo всем следовали древним обычаям и правам., все устраивалось по понятиям, принесенным из скандинавской родины. Три ежегодных жертвенных пира собирали вместе друзей и родных; к числу любимых общественных развлечений принадлежали игры, на которых присутствовали жители всей пограничной страны, как участники или зрители; на частных херад-тингах и общих альтингах встречались близкие и дальние знакомые; эти частые общие совещания и свидания поддерживали сношения между расселенными жителями острова и служили в Исландии, как и в Скандинавии, гражданской и общественной связью.

Так государственный и гражданский быт древнего севера переселился на этот остров, лежащий на дальнем севере. Отделенные широким морем от всякого деятельного участия в событиях мира, чуждые споров с соседними государствами, в безопасности от иноземных нападений, исландские поселенцы были совершенно предоставленны самим себе, своим воспоминаниям и внутренним домашним и общественным отношениям. Их остров составлял как бы замкнутый мир. Качество климата и почвы, поставлявшие неодолимые препятствия успехам земледелия, побуждали их заботиться о луговой траве; они извлекали из нее пользу; доставали себе пищу из обильного рыбой моря, также озер и рек на острове, причем птицеловство и собирание яиц бесчисленного множества морских птиц, посещавших берег Исландии на некоторое время года, составляли для них богатое средство пропитания. Сенокос заменял для них жатву; скотоводство, рыболовство и птицеловство служили для них главными способами содержания; подобные занятия с оседлым образом земледельческой жизни соединяли беспечность и покой пастушеский; оттого у исландцев много и досуга, во время которого они припоминали песни старинных скальдов о подвигах предков, а также об Асах и их поколении.

Передаваемые в старинном предании воспоминания старины сохранились; звуки древних песен баснословной Эдды не умерли; в песне и саге жили еще в великом множестве воспоминания о прежнем молодечестве боевой жизни. Поэма Тьодольва о числе Инглингов и Эйвинда Погубителя Скальдов о предках Хакона ярла[126] служат доказательством, как много существовало старинных песен; в это время, прежде чем певцу приходило в голову воспеть в последовательном порядке 30 членов одного поколения, уже многие до него пели об этих вымерших родах, и сказания о них еще продолжали жить в памяти народа. Едва ли подвержено сомнению, что старинные героические поэмы о Велунде, Вельсунгах, Гьюкунгах, Нифлунгах и другие, достигающие в своих воспоминаниях до времени переселения народов, жили в устах народа в Скандинавии за многие века до переселения. Песни составляли в то время живую книгу памяти; не знали другого средства для сохранения в памяти древних замечательных людей и событий, всякое мудрое изречение и предание, переходившее из рода в род, сохранялись в песне, которая хоть с изменчивой судьбой языка и подвергалась переменам во внешней форме, но оставалась одинаковой по содержанию.[127]

Эти старинные воспоминания и песни привезли с собой в Исландию переехавшие туда поселенцы. Они сберегли и освежили память о прежней родине и мире отцов. В Скандинавии их земляки увлекались потоком современных событий; прежние воспоминания заменялись новыми. Переселяясь из этой беспокойной среды на одинокий остров, исландец в долгие зимние ночи развлекал себя песнями, которые прежде пелись в королевских комнатах и на воинских пирах. Древность со своими воспоминаниями представлялась ему тем живее, что он, для избежания нового порядка вещей на родине, вдалеке от нее искал убежище для древней независимости и, расставшись с новым для него, воскресил древний обычай и учреждения на дальнем острове по соседству с полюсом. Позднейшая судьба его Скандинавии, хотя он все еще следил за ней с участием, имела для него значение не больше, чем чужой страны. Зато ее древние воспоминания были его собственностью: в них жили его предки. Кроме того, в числе исландских поселенцев находилось много людей из знаменитых родов; известно, как сильно дорожили скандинавы своим происхождением. Вести род от славных предков было преимуществом, обещавшим мужество и приносившим славу. Оттого-то знатные семейства больше всех других были хранителями воспоминаний. В отечестве сохранялись курганы и наследственные дворы предков, воздвигались им памятники. В Исландию поселенец мог перенести только саги об их подвигах и славном роде: тем заботливее он старался передать память о них потомкам.

Усиление такого свойства, как исландское, должно было казаться важным и замечательным для потомков, которые долго помнили о том, кто были первые обитатели, кто из них поселился на какой земле, как из этих поселений возникли первые небольшие государства, как по старинному обычаю сохранились там древние учреждения и наконец из рассеянных поселений образовалась Исландская республика с ее законами и устройством государственного быта.

Но ход развития республики обличал внутри деятельную жизнь; если вспомним избалованный свободой дух этих островитян, их непоколебимую настойчивость в сделанных приговорах, честолюбие, щекотливость во всем, что касалось чести, чувство справедливости и соединенную с ним мстительность, го легко поймем, что все это, при их дикой и беспокойной силе, порождало много ссор между отдельными личностями и целыми обществами, много разных случаев, державших умы в постоянном напряжении и обращавших общее внимание на походы, подвиги и судьбу знатных вождей. Они вдохновляли поэтов, и всякий даровитый рассказчик, которому случалось узнать все обстоятельства происшествия, на собраниях и пирах передавал подробно, ясным и сильным слогом, случаи из жизни храбрых людей, составлявшие содержание песен скальдов. Если кто имел тяжбу в суде, то ему необходимо было знать защитника противоположной стороны, единоборец он или законник, искусен ли в боях, с быстрым ли соображением, приветлив ли, нет ли у него сильной родни. Подобно, как европейская политика требует знакомства со свойствами государей, исландский поселянин уже для собственной безопасности должен был ознакомиться со всеми качествами (Idrotten) своих властей. Вероятно, оттого и слушали с жадностью рассказы о замечательных делах современников.[128] С этим живым и столь естественным свободным участием ко всему, что случалось и случается в его кругу соединялась в северном жителе самая нежная заботливость о родословной и воспоминании о его предках, особенно, если последние были высокого рода и знаменитого имени; оттого почти всякое знатное семейство в Исландии имело свою собственную историю или сагу.

Из Скандинавии исландцы также принесли с собой страсть к морским набегам; сверх того, они долгое время находились в различных сношениях с прежним отечеством, по дружбе и родству, и по необходимости привозить из Норвегии строительный лес и пшеницу; оттого они, очень гордо рассекали море своими длинными кораблями; другие прославились как скальды и рассказчики саг и вернулись с богатыми подарками и вестями о событиях на чужбине, особо в Норвегии и при дворах северных королей. Такие рассказы слушались с жадностью и активным участием; на частных сборищах, на жертвенных пирах, в народных собраниях они были первой забавой и лучшим развлечением исландца. Вообще, от всякого, ездившего в дальнюю дорогу или посещавшего дворы государей, требовали подробного рассказа обо всем, что он делал, говорил и слышал. Кьяртан Олафсон, знаменитый в сагах шотландец, некоторое время проживший у Олафа Трюггвана в Норвегии, вернулся в Исландию в большом горе, потому что невеста ему неверна и брат по оружию обманул его, оттого ничего не рассказывал; это не понравилось его отцу, не поощрявшему молчание сына, и что от него нельзя добиться никакого хорошего рассказа.

Когда приходил корабль, народ спешил к берегу узнать новости; чаще всего начальнику херада предоставлялось первому ехать на корабль и слушать новости; вместе с продавцом он назначал цены на товары для жителей херада и приглашал начальника корабля гостить у него всю зиму. В течение всего этого времени чужеземец почитался домашним человеком, принимал участие в семейных пирах и раздорах, в зимние вечера развлекал семейство рассказами, а на прощанье, при наступлении весны, предлагал в подарок хозяину английские обои или какую-нибудь драгоценную вещь в благодарность и как плату за зимнее гостепримимство.

Хотя дальний путешественник, по возвращении домой, очень хотел бы знать обо всем, случившемся в его отсутствие на родине, однако ж должен был сначала рассказать землякам новости о чужих краях. Такое любопытство не было исключительным качеством жителей Исландии: им отличались в то время все скандинавы. Торлейф Ярласкальд напомнил Хакону, ярлу в Норвегии, который приставал к нему с расспросами о его путешествии, что «есть старая поговорка: соловья баснями не кормят, и я не стану прежде рассказывать вам, государь, пока вы не дадите мне есть, потому что невежливо расспрашивать незнакомца про чужие края, не подумав сперва о его собственной нужде».

В 1135 году епископ Магнуссон вернулся в Исландию через Норвегию из путешествия в Саксонскую землю. Народ был собран на тинге; завязался жестокий спор по одному делу, о котором мнения были разными; никто не хотел уступить другому. В самом разгаре спора гонец известил о приезде епископа. В ту же минуту перестали спорить; никто и не думал о спорном вопросе; все вдруг разошлись, и епископ должен был взойти на одну высоту поблизости с церковью и рассказать в подробностях все случившееся в Норвегии в бытности его в чужих краях. Благодаря этому живому участию ко всему, происходившему в свете, на родине и вне ее, и вниманию, с каким слушали рассказы о том, а также похвале, являющейся наградой хорошему расасазчику, как приятному гостю во всех домах, образовалось особенное повествовательное искусство; умели придавать рассказу живость и силу, истину и прелесть; это искусство, нередко в соединении с поэтическим талантом, потому что скальды были вместе и рассказчики саг, находилось в таком уважении, что не меньше воинских подвигов приносило славу.

Рассказ, услышанный от достоверных людей, переходил из уст в уста. Из многих рассказов одного и того же события сохранялся особенно тот, который по значению рассказчика или по особенному качеству изложения производил впечатление живее и удерживался в памяти легче других; его сличали с другими и распространяли по свидетельсту современных событий или хорошо с ним знакомых, достоверных лиц. Так устное предание сложилось в однообразный и связанный исторический рассказ.[129]

Эти рассказы, так называемые сага, стали передавать письменно в начале XII века, по прошествии почти 240 лет от первого населения острова и немного более столетия с введения христианства в Исландии. В то время события, случившиеся с самого основания Исландской республики, оставались еще в памяти вместе с песней или рассказом и не считались слишком отдаленными, живя в воспоминании достойных доверия стариков, которые или сами были очевидцами тех событий, или слышали о них от своих старых отцов и могли засвидетельствовать их верность. С той же заботливостью, с какой обходились с устным преданием, как единственным средством сберечь от забвения дела и судьбы предков и замечательные события минувшего, спешили пользоваться пособием, представляемым новою письменностью, для сохранения этого предания от всяких влияний времени; под конец XII века небольшая часть старинных и современных воспоминаний преданы были хранению письменности.

Таково начало саг и песен, послуживших основанием древнейшей истории Скандинавии. Первые по времени саги, между баснословными преданиями и стихотворениями от времен Асов, переселения народов и поколения Инглингов, сохранили древние предания о сотворении мира и начала вещей, о богах и семействах, происходивших от Богов, воспоминания старины, устно передаваемые в песнях и сагах из рода в род и еще свежие в памяти во время занятия Исландии первыми поселенцами; эти поселенцы привели их в порядок, передали письму и сохранили до времени в Инглинга-саге и старинной книге, под названием Эдды, родоначальницы преданий.

За этими первыми сагами следует множество других, относящихся к Исландской республике, ее распространившимся родам и знаменитым людям, их воинам, подвигам, жизни и судьбам, также особенным событиям острова. Эти саги чрезвычайно важны для древнейшей истории севера, потому что вводят нас в домашний и общественный быт древнею исландца, изображают дух, мнения, образ жизни и мыслей, учреждения, нравы, обряды, некогда общие для всей Скандинавии, и таким образом представляют живую и яркую картину времени, чего обычно не хватает историкам средних веков.

После них в этом порядке занимают место также многочисленные саги, рассказывающие о событиях вне Исландии, на Оркадских, Шотландских и Фарерских островах и в других краях, посещавшихся норманнами, но особенно в Норвегии, с которой исландцы находились в непрерывных сношениях, в Дании и Швеции, сколько общественное несогласие или другие обстоятельства подавали повод к сношениям между этими государствами и Норвегией. Эти-то «древние саги о вождях, правивших в северных государствах и говоривших датским языком», известный Снорри Стурлусон решился подвергнуть общему пересмотру в первой половине XIII века, привел их в порядок и собрал в одно целое, названное, по начальным словам этого собрания, Heims kringla (Вселенная). Оно до сих пор первое и единственное творение в древнейшей истории Скандинавии, однако ж это собрание не самое первое, еще задолго до Стурлусона другие начали приводить в порядок и собирать древние стихотворения и королевские саги, особенно Сэмунд и Арии,[130] оба с прозванием biпп frode (многопытные, мудрые), потому что пользовались великим уважением у своих современников по их учености, отчасти приобретенной путешествиями и жизнью в чужих краях.[131]

Они собрали и новые известия о делах северных, а также и английских королей, вместе с замечательными событиями в их государствах. Сэмунд, как думают, собрал старинные стихотворения, составляющие древнейшую или стихотворную Эдду; Ари, по словам достоверных старцев, написал летопись норвежских королей;[132] он и Сэмунд, наконец, старались, по образу летописей других стран, располагать события в хронологическом и синхроническом порядке.[133]

Сага не заботилась об этих главных опорах истории; время и пространство для нее не главное; она редко описывает место событий и также мало занимается государственной важностью их или состоянием, законами и судьбами государства; действующие лица для нее — все; обо всех них сообщает она самые точные сведения, описывает их свойства, наружность, черты лица, платье, оружие, события в кругу действий богатыря — она изображает ясно и живо, до самых мелких подробностей и особенных отличий; ни одно общее размышление, ни приговор, ни развитие мыслей и чувства действующих лиц не обличают присутствие автора; никакое объяснение внутренних причин и побуждения не нарушает быстрого, живого хода событий: они излагаются, как случились, и сага — только чистый отзвук событий.[134] Оттого-то, если прибавим еще впечатление, производимое на чувство безыскусственной простотой и наивностью ее рассказа в соединении с важностью самого события, она легко удерживалась в памяти и при частом повторении расходилась далеко.[135]

По введении христианства в 1000 году сделались известными легенды римско-католической церкви, или описания чудесных случаев из жизни святых. Исландцы перевели их на свой язык и по этому образцу сочиняли потом свои рассказы о епископах острова и других святых мужах. Ни в какой другой стране христианство не имело столь быстрых успехов или, посредством знакомства с латинскими письменами, не приносило с собой такого стремления и такой страсти к писательству, как в Исландии. Уже в середине XI века учреждено училище, в котором юношество училось латинскому языку, богословию и некоторым отраслям опытной философии; в короткое время на острове появилось четыре таких училщуа (в Скальхольте, Голуме, Хаукедале и Одде); сверх того, монастыри имели свои семинарии; образование, начинаемое в этих заведениях, продолжалось в иностранных университетах. Ислейф, природный исландец, в 1056 году посвященный в первого епископа в Скальхольте, и Гицур, сын его, последовавший отцу в сане епископа в 1082 году, учились оба в Герфорде, в Вестфалии; другой исландец, Йон Эгмундсон, первый епископ в Голуме,[136] в 1105 году, образовал себя в обширных путешествиях в Норвегию, Данию, Германию, Италию и Францию; Сэмунд Мудрый, а с ним и многие другие заканчивали свое учение в славном Парижском университете. Среди этих островитян поселилась такая любовь к науке и искусствам, что богатые заставляли обучаться за свой счет подававших надежду молодых людей, для доставления им ученого образования. К концу XI века многие из главных лиц острова по ученым сведениям могли быть священниками; Гицур Халльсон, лагман на острове в первой половине XII века, знал, кроме латинского, другие языки, сделал много путешествий и описал их. Многие имели библиотеки, и даже письма Овидия и его Amores были известны на этом лежащем вблизи Северного полюса острове.[137]

Исландцы, настроенные к чудесному своими древними сагами и геройской жизнью, были склонны к романтизму литературных произведений юга, с которыми они познакомились в постоянных путешествиях в чужие края. Они принесли на свой остров все английские сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого стола; это обширное собрание сказаний явилось у исландцев на их языке в сагах о короле Артуре, об Ивенте, о Парсифале, об Эрике Каппе и прекрасной Эвиде и многих других, с которыми в тесном и отдаленном родстве — Самсон Фаргрес, Сьодс-сага Алафлека и Вильгьялъма с агами про короля Ятварта и Бреттаманна. У своих родных и земляков в Нормандии они заимствовали произведения французской словесности и передали их в сагах о делах Александра Великого, о Фалентине и Урсоне (Валентине и Урсине), о Кларусе и Серене, о Сауле и Никаноре (два брата по оружию, один из Галатена, другой из Италии), о Сигурде Турнирце, о рыцаре Тьоделе и Гугаскаплере, Амелии, Амичи, Ремунде и Гибонне и многих других, с полным собранием сказаний про Карла Великого и его паладинов.

Древние прекрасные героические поэмы немцев, песнь о Нибелунгах и книга героев, сохраняющие неясные воспоминания из времен великого переселения народов и ближайших к нему столетий, воспоминания, отчасти давно не известные на севере, встречаемые в старинных героических песнях древнейшей Эдды, — все эти стихотворения, составляющие круг германских сказаний, также принесены исландцами и на северном языке обратились в саги Вилькена и Нифлунга, Вольсунга и Бломстурвалла.[138] Переведены также стихотворения о падении Трои, населении затем Италии и о разных других событиях древности, написанные в романтическом духе Генрихом Вельдеком, Вольфрамом фон Эгиенбалом и другими в XII и XIII столетиях; на северном языке они составили летопись Трояборгскую, Троюманна-сагу вместе с сагою о Гекторе и многими другими. Приносимы были рассказы даже из далекой Италии, давшие содержание саге про волшебника Вергилия и других о похождениях в Сицилии.

По примеру провансальских и швабских миннезингеров начали писать стихотворные жизнеописания некоторых лиц, известные под именем Rimur. Исключая испанские о Сиде и Амадисе, едва ли есть другие сказания, известные в Европе в средние века, или какое-нибудь романтическое содержание песни и саги, которых не усвоили бы себе исландцы, очень восприимчивые ко всему глубокомысленному и идеальному.

Впрочем, эти иноземные произведения изящной словесности они не переводили просто на свой язык, но придавали им северный тон и оттенок; у какого бы народа ни были бы взяты иноземные рассказы, их богатыри всегда получали северный облик, северные нравы и образ мыслей; рыцари Англии, Франции и Германии обращались в северных викингов, а женщины этих стран — в обитательниц женских светлиц (Jungfrubus); всегда носили одежду севера.

Потом по чуждым образцам начали создавать из собственного воображения романтические рассказы, которым основанием служили действительные предания старины, украшенные вымыслом; наконец начали вымышлять и лица, и события, Так, после баснословных и исторических саг, когда их источник иссяк, появился третий род — романтических саг: он принадлежал к числу позднейших, но самых многочисленных произведений исландской словесности и заслуживает внимания, как памятники учености, литературной деятельности и смелого воображения исландцев, сверх того, они важны по обилию источников для описания нравов и образа мыслей того времени, а также и по сохранившимся в них древнейшим преданиям.

Кроме того, вся исландская словесность, имевшая первоначальным основанием песни старинных скальдов и выросшая в недрах народа, отличается тем резким для того века свойством, что она написана на туземном языке в то время, когда ни у одного народа в новейших европейских государствах язык не достиг еще такой степени независимого развития и латинский был повсеместным образцом выражения книжного и письменного. Напротив, язык исландцев — тот же самый, каким говорили на всем скандинавском севере, и в исландских рукописях называется иногда северным (Norraena Spracbe), иногда датским.

Оттого исландские исторические сочинения не менее важны для познания как древнескандинавского языка, так и теогонии древних скандинавов, их преданий, нравов, образа мыслей и государственного устройства до времен, предшествовавших введению христианства на севере. Еще до сих пор, благодаря отдаленности от иноземного влияния и раннему развитию словесности, язык в Исландии сохранился чище, нежели какой-нибудь другой из живых языков; но в Швеции, Норвегии и Дании более тесные связи с чужими странами и их словесностью, успехи образованности, государственные перевороты и другие обстоятельства имели то последствие, что наречия этих трех скандинавских государств более или менее отдалились от старинного языка, которому только один шведский остался верным больше всех.[139]

Так Исландия справедливо называется воспитательницей северной словесности, северной песни и истории. Чтение древних саг и теперь еще любимое и единственное развлечение исландца; в своей семье чтением сокращает он долгие зимние вечера; в нем же находит удовольствие и в гостях. Хозяин начинает читать, другие продолжают, если он устанет. Некоторые знают наизусть саги, другие пользуются печатными экземплярами или, по недостатку их, красивыми рукописями, нередко написанными самим поселянином.

Теперь на этом острове обитатели живут только воспоминанием о том, чем были некогда их предки, живут в постоянной нужде, однако ж довольные и покорные судьбе, промышляя скотоводством и рыбною ловлею. Но в этой стране, где, по словам одного путешественника, теперь нельзя бы предполагать присутствие человека, если бы берега ее не были уставлены лодками, некогда жило глубою сочувствие к наукам и искусствам, процветала северна словесность, обитала свобода в общественной и довольств в домашней жизни. Ее народ был любознательный путешественник, собиравший в чужих краях сокровища науки, почитатель поэзии скальдов и сказаний старины; высшим благом жизни была для него древняя независимость, и всякий исландец, наживший в путешествиях богатство и славу, наперекор всем соблазнам, предоставляемым ему жизнью на чужбине, спешил вернуться в свою ледовитую родину, обделенную природой. Это показывает нам, что всякое отечество может быть сносным, даже цветущим, если свбода повеет на него своим свежим дыханием.

Четыре столетия на этом острове господствовала гражданская свобода, за исключением Скандинавии неизвестная остальной Европе. От государственного устройства шведского королевства исландское отличалось только тем, что природа вещей и сила обстоятельств требовали в одном государстве, а в другом делали это ненужным. Воинственная толпа, странствовавшая с Одином, поселилась в чужой стране, среди оседлых уже тамошних племен и в соседстве народов, относительно которых нужно было держать себя в оборонительном положении: такие обстоятельства, естественно, вызывали учреждения, имевшие главной целью безопасность государства от внешних врагов. Но единственной целью отдельных семейств, поселившихся на необитаемой Исландии для спасения древней свободы и права от притязания сильных земли, за недостатком внешних врагов, могло быть основание законных отношений между равными поселениями, охраняющих взаимные их права и спокойствие. Положение шведского государства требовало преимущественно воина в его главе; король с обширной воинской властью был высший представитель и правититель; все устройство государства получило более воинственный характер. Но Исландия, вдалеке от военных опасностей, погруженная в заботы об установлении законного порядка, имела нужду в верховной власти только для решения возникавших споров или решения важных судебых вопросов; ей необходим был толкователь законов, руководитель при совещаниях и судебных тяжбах в народном собрании; оттого-то лагман, оратор альтинга, был высшим сановником в Исландии, следил с живейшим участием за ходом рассуждений при тяжбах, потому что эти последние слишком затрагивали государственный быт Исландии и каким бы то ни было образом очень близко касались общих выгод; оттого-то все, принадлежащее к законодательству и сущности тяжбенных дел, развилось на этом острове до удивительного совершенства в тогдашнее время, даже подходило к сутяжничеству и опытному крючкотворству.

Так государственный быт Исландии, Швеции и многих других государств сначала принял тот вид, который предписывала нужда, но в дальнейшем развитии устроился сообразно с обстоятельствами; Швеция, по духу республиканская, стала по наружности монархической, Исландия же осталась республикой, как по духу, так и по наружному складу. По мысли исландца, его государство должно управляться союзом свободных людей, без влияния внешних обстоятельств; верховную власть следовало вручить независимым сочленам общества, свободным домовладельцам, с одинаковыми правительственными правами, но это равенство, составляющее основную мысль демократического начала, отчасти ограничивалось правами и значением, переходившими к потомкам первых родоначальников, наследственностью должности годи, начальника годорда: в его семействе 36 таких годи представляли некоторый род высшего дворянства; они составляли сенат и высший суд Исландии в альтинге; из них набирался лагман, носивший это достоинство до тех пор, пока пользовался общим доверием; он созывал годи подавать свои мнения о новых законах или в других важных делах; их мнения предлагались через него народу, который одобрял их и давал им силу или отвергал.

Годи уже рано обнаружили стремление расширить пределы своей власти, каждый в своем хераде. Но эта должность никогда не оставалась так строго наследственной, чтобы не имело место избрание народом; притом свободные люди херада неохотно подчинялись чужой воле, тем меньше сносили несправедливость и насилие, потому власть годи преимущественно основывалась на его личном значении и превосходстве сил на его стороне; нередко случалось, что другой честолюбивый, умный и знатный человек ни в чем не уступал годи своего херада.

Так же, как в древней Греции, это разнообразило отношения, вызывало соперничество, возбуждало умы, поддерживало силы в их деятельности и сообщало всему народу постоянное движение. Это было то самое время, когда Исландия изобиловала скальдами и рассказчиками саг; чудная сила отражалась во всех действиях и обогащала жизнь беспрестанно новыми явлениями; тогда высокое чувство гражданственности и свободы одушевляло всех жителей острова, любовь к наукам и искусствам указывала им путь к славе, независимой от войны.

В отношениях к норвежским королям, со времен Харальда Харфагра бросавшим жадные взоры на остров, исландцы были очень осторожны. Олаф Дигре (Толстый), казавшийся оченъ расположенным к ним, отправлял в Исландию лес и снискал себе дружбу многих; наконец, послал дружеские поклоны и письма ко всем годи, вождям и целому народу и напрашивался к ним в короли, если захотят они быть его подданными; во всяком добром деле он будет их помощником и другом, они ему также; вместе с тем он просил уступить ему островок близ Офьерда, назывемый Гримсей, за что обещал вознаградить их в своей земле, чем только они пожелают.

Тогда один исландец сказал землякам: «Мое мнение в этом деле таково, что, соглашаясь на желание Олафа, мои земляки берут на себя обязанность платить ему подати и всякие другие сборы, какие получает он с норвежцев; такую беду мы примем не только на себя, но и на всех наших сыновей и их детей, со всем нашим племенем и народом, населяющим остров, и это рабское состояние никогда не отойдет опять от жителей Исландии. Верю, что король Олаф человек добрый, но еедь короли не все одинаковые: есть добрые, есть и злые. Так если жители этой страны хотят сохранить свою свободу, какой пользовались со времени населения острова, не надо отнюдь уступать королю ничего такого, на чем со временем он мог бы основать свои законные притязания: ни владений, ни податей, которые тогда сочтутся должной повинностью. Но вот что считаю я приличным: пусть жители острова пошлют Олафу дружеские подарки, какие сами выберут, — соколов, либо лошадей, шатры, паруса, или другое что, годное в подарок, — оно пойдет на хорошее употребление, потому что на это покупается его дружба. О Гримсее надобно сказать так: оттуда ничего не вывозится, годного в пищу, зато можно содержать там большое войско, а если чужеземное войско утвердится на этом островке и будет ездить туда и обратно на длинных судах, то, полагаю, многие из поселенцев найдут его у себя перед воротами». Когда он кончил, народ решил не соглашаться на просьбу короля.

Меньше они остерегались самих себя; не боялись, что свобода обратится в дикий произвол, что опасность грозит со стороны богатых и сильных родов. С прекращением морских набегов беспокойные силы обратились внутрь государства. Власть и значение лагмана были слишком недостаточны для сохранения порядка и равновесия между многими годи острова, равными друг другу по званию, но различными по силам и образу мыслей. Кровопролитная вражда между знатными родами острова, возникший оттого дух партий и внутреннее несогласие отличают последнее время четырехсотлетнего существования Исландской республики, Слабейшие были угнетаемы; несколько сильных вельмож тревожили весь остров и искали для себя поддержки в благосклонности норвежского короля. Общее благо приносимо было на жертву частных выгод, и все действия обличали безумную горячность. В таком положении, когда исландцы не могли больше управлять собой, свобода пала: одни покорились власти норвежского короля в 1261, другие — в 1264 году. После этого остров пришел в упадок. Песня и сага замолкли.

Глава восьмая

Поселения скандинавов в Гренландии

Спустя некоторое время после первою населения Исландии некто Гунбьерн, при путешествии на этот остров или оттуда, был занесен бурей в Северное море и пристал к голому необитаемому острову, который по его имени назван Гунбьернскер (skaer, немецкое I Scbeere — шхера, скалистый островок). К северу от него Гун-Счлрн видел другую землю с высокими белыми горами.

Вскоре потом один исландец, Эйрик Рауд (Рыжий), за убийство был объявлен вне закона и на три года был изгнан из Исландии. Он решился отыскать виденную Гунбьерном землю, нашел ее, осмотрел и прожил на ней все время своего изгнания, потом воротился и хвалил зеленые луга новооткрытой земли (grunes Land), что и подало по-|1»ол назвать ее Gronland.[140]

Это послужило для многих приманкой к поездкам в новую прекрасную страну для поселения там. Сам Эйрик Рауд воротился туда, за ним следовал флот из 25 судов, привезший в 985 году первых поселенцев в Гренландию.[141] С этих пор переселения в эту страну год от года умножались. В короткое время великие пространства земли возделаны и населены исландскими и скандинавскими поселенцами, как на восточной, так и на западной стороне.

Природа и положение острова разделяли ею на два главных поселения, названных по их положению Osier- и Westerbyggd («населенная земля на востоке и западе»). Между ними, на несколько дней пути, простиралась пустыня. Главное поселение было на восточной стороне, самой цветущей и населенной. Оттуда, с размножением жителей, многие перебрались для житья в западную, еще необитаемую.

Уже первые поселенцы осмотрели береговую черту и ознакомились с природой новой земли. Они поселились на изобильном рыбою, глубоко в землю врезающемся заливе (Fjordar, Fiaerdar). Вид берегов — пустынный и мрачный — редко представлял глазам что-нибудь другое, кроме высоких, острых и голых утесов; напротив, внутренность многих заливов, глубоко вдающихся в землю, имеет кое-где прекрасные, изобильные травою долины и летом теплый, приятный климат. Древние рассказы упоминают о западной стороне: о Лисуфьорде, Свартфьорде, Лейруфьорде и семи других заливах; их берега и луговые пространства окружены были поселениями и служили пастбищем для многочисленных стад.

В восточной стороне эти рассказы говорят о поселенииях на Эллумленгрифьорде, самом длинном из всех известных заливов; никто не знал его конца, но по обоим берегам сколько они были известны, простиралась равнина с сочной травой; множество островков, на которых не было недостатка в птицах и яйцах их, лежали рассеянно в заливе который был узок при устье, но по мере углубления в землю становился шире; далее была обширная земля на Графесфиорде со многими островками, известная по ее теплым ключам, зимою кипящим, так что нельзя было близко подходить к ним, а летом холодным, в которых купание освежало на Эйнарсфьорде, при входе в который, на правом его берегу рос большой, богатый лужайками для стад лес; на другом его берегу был залив (vik), по имени Торвальдсвик, еще глубже вдававшийся в землю; на той же стороне перешеек Klining, далее бухта Гранвик, еще далее большой двор Даллер и в конце залива соборная церковь с селением; на Раммастадафьорде с большим королевским двором, Фоссом, принадлежащим королю Норвегии;[142] на Кетильсфьорде, заселенным совершенно; на Эйриксфьорде, где первый открывший страну, Эйрик Рауд, учредил свое пребывание; на Петерсквике с большим селением Верцдаль.

На западной стороне Гренландии есть следы, что поселения простирались до 68 градуса широты и еще далее к северу. Самая дальняя к северу или к востоку земля, какую знали, был остров по имени Крорей, или Корее, куда ходили охотиться на белых медведей. Позади ее, сколько мог объять глаз, не видно было ничего, кроме снежных и ледяных скопов, покрывавших как землю, так и море. Но другие прибрежные острова были населены; между ними один, Ланге (длинный остров), с восемью большими крестьянскими дворами, и к западу от него четыре острова, называвшиеся Ламбеер, отчего и пролив между ними и Ланге назывался Ламбезунд; на востоке от Ланге был другой большой остров, называемый Ренсе (Rebnso — воловий остров), потому что на нем находилось много рогатого скота; там ломали лучший жировик, или горшечный камень, из которого выделывались горшки, и кружки, и такие огромные сосуды, что могли вмещать в себе от 10 до 20 тонн. Возле населенного Гериодснеса, или Гериульфснеса, между двумя утесами, Гварфом и Гвитферком, находилась Sandbamn, «песчаная пристань», общая для норманнов и купцов; была и другая, по имени Фимбурдер.

Нa западной стороне насчитывали девяносто Byggdеr, «населенных мест, деревень», с четырьмя или пятью церквями, а в восточной число их простиралось до 190 с двенадцатью церквями; сверх того, было много монастырей, а также монахов и монахинь. Древние сказания хвалят эту страну, как самую изобильную рыбой; ее обильные травою луга облегчали содержание множества рогатого скота, лошадей, коз и овец; сыр и масло Гренландии славились по своему превосходному качеству.

Между Исландиею и Гренландиею производились частые сношения, и из Норвегии приходили корабли в Гренландию. Тамошним поселенцам они привозили необходимые товары, особенно пшеницу, и брали за это кожи и меха, моржовый зуб, сушеную рыбу и другие произведения гренландской природы и скотоводства. Управление на острове было такое же, как и в Исландии; те же законы и судебные обряды, какие употреблялись в Исландии, имели силу и в Гренландии. Лагман, высший сановник поселения, жил на Эйриксфьорде, во дворе Братталид. Епископ имел пребывание в Гардаре, который лежал, вероятно, при Эйнарефьорде, поблизости от главной церкви поселения. Папский престол получал из Гренландии свои доходы, состоявшие из моржового зуба.

Четыре столетия процветало гренландское поселение, При первом населении острова, на восточном и западном берегах найдены были каменные кузницы, обломки лодок и другие следы прежнего посещения этой страны людьми. Позднее, в другой, к западу и востоку пограничной с Гренландией, земле познакомились с людьми малорослыми и безобразными видом. Они жили в пещерах; их оружие составляли стрелы; лодки были из кожи, Их называли Skraelinger, по их малому (skalr) росту. В наше время они известны под именем эскимосов. Они занимают обширную и пустынную полосу земли при Гудзоновом и Баффи новом заливах, на берегах Лабрадора и на Ньюфаундленде в самой северной части Америки. Полагают, что они принадлежат к одному племени с чудью и самоедами в северовосточной Азии, потому что имеют много сходства с ними, как по телосложению, так и по языку.

Орды этих эскимосов, может быть оттесненные на север другими южными американскими племенами, устремились в Гренландию и в 1379 году напали на западное поселение. Спустя некоторое время в восточном поселении узнали, что скрелинги заняли западное. Лагман послал войско, чтобы выгнать их. Оно не нашло там никого, ни язычников, ни христиан, только коров, лошадей и овец, совсем одичавших: вся страна стала пустыней. Такое разорение спустя несколько лет посетило и главное восточное поселение. Это известно из грамоты 1448 года папы Николая V к епископам Скальхольтскому и Голумскому в Исландии. Святой отец поручает «их попечениям гренландской церкви, уцелевшие от бедствия, постигшего Гренландию за 30 пред сим лет (следов., 1418 г.), когда прибыл сюда флот варваров из соседней языческой страны; они разорили посвященные Богу храмы и причинили общее опустошение, от которого уцелели только девять дальних приходов, прикрытых горами, с немногими жителями, изгнавшими плена и воротившимися в свои жилища».

Из других источников известно, что некто Андрей в 1460 был отправлен епископом в Гардар в восточном гренландском поселении: он последний из 12 называемых по имени епископов Гренландской церкви, потому что после этого времени прекратились все сношения с островом; все, что оставалось еще там, предоставлено было на произвол судьбы. Зараза, известная в Скандинавии под именем «Тигровая смерть» и в XIV столетии так ужасно посетившая эту страну, также и исландские поселения, вероятно, принесла опустошения и в Гренландию и во время набега эскимосов причинила великую убыль между поселенцами, которые поэтому и не могли сделать сильного отпора неприятелю.

В скандинавских землях, при тогдашнем их состоянии, никто и не помышлял о приходившем в упадок гренландском поселении. Исландская республика лишилась своей независимости, притом зараза истребила лучшую часть ее населения; в Швеции, Дании и Норвегии, во время Кальмарского союза, происходили постоянно внутренние смятения: для каждой из этих стран довольно было и cобственных невзгод. В это время льды в полярных странах умножились, загромоздили весь восточный берег в Гренландии и совсем загородили путь.[143]

Долго после того она была почти совсем неизвестной землей, о существовании которой знали только из старинных рассказов. Христиан III, король Датский, напрасно велел отыскивать ее в половине XVI столетия; с той же целью Фридрих II в 1578 году посылал Магнуса Геннингсена, который хотя видел отыскиваемую землю, но не мог пристать к ней по причине льдов; наконец, в исходе того же XVI столетия, Иоанн Девис открыл западный ее берег, названный тогда Новою Гренландией. На этом берегу новые, еще существующие поселения заведены были датчанами в XVII столетии. Тогда не встречали там никаких другие жителей, кроме теперешних гренландцев, по наружным отличиям, нравам и языку родственных эскимосам на противоположном берегу Северной Америки,[144] между которыми живет еще старинное сказание, что предки их разорили поселения.

Страшные ледяные горы, покрывающие весь восточный берег Гренландии, целые столетия уничтожали все попытки самых отважных мореходов пробраться на остров с той стороны, где, по указаниям древних саг, должна была находиться «восточная область» (так называемая Osterbyggd) со множеством заливов и цветущих поселений. Бесполезность таких попыток и негостеприимный вид всего восточного берега, не представляющий глазам ничего другого, кроме непроходимых ледяных полей, и, напротив доступность западного берега и множество встречаемых там развалин храмов и домов, с признаками когда-то возделанных полей и другими ясными следами прежнего населения, навели позднейших исследователей на мысль, что восточное поселение древних скандинавов находилось в южной части западного берега Гренландии, где теперь датское поселение Юлиансгааб; в ее пределах найдено больше всего древностей, открытых по наше время; кроме того, в лежат самые плодородные места известной до сих пор части Гренландии.

Еще более утвердило в этом мнение путешествие в 1829 году, по распоряжению датского правительства, к восточному гренландскому берегу: на тамошних лодках успели проникнуть до острова, лежащего под 65 градусом широты, не заметив на пустынном, покрытом снегом берегу ни одной развалины и никаких других следов прежнего населения. Впрочем, предпринимаемые до сих пор исследования, кажется, не совсем достаточны для понятия точных и решительных выводов по этому вопросу. Может быть, последующее время сообщит нам о том числе много пояснительных сведений.

В восточную часть острова старинные исландские рассказы переносят главное гренландское поселение. Если хотели плыть в Гренландию, отправлялись от Снефьяльдова ледника на северо-западном исландском берегу под 65 градусов северной широты и ехали в прямом северо-западном направлении; когда же со временем лед начал затруднять эти поездки, держались такого направления только в начале плавания и потом уклонялись немного к юго-западу, потом опять к северо-западу и в двое суток прямым путем достигали главного места гренландского поселения. Так, по самым древним дошедшим до нас показаниям морского пути, плавали в старину в Гренландию, пока полярные льды не двинулись с севера и до того скопились на половине дороги между Исландией и Гренландией, что без явной опасности нельзя было плавать старым путем.

Впрочем, древние рассказы говорят о диких, невозделанных пустынях между восточным и западным поселениями; они согласуются с показаниями гренландцев, обитающих на восточной стороне, что их родина на самом юге; но там повсюду утесистая, обнаженная и бесплодная страна, совсем нельзя видеть значительно больших долин и нет никакой особенной растительности. Замечательно, что между гренландцами ходит сказание о чужеземцах на восточном берегу острова.

В наше время английский мореход, Скоресби, успел объехать этот берег до 75 градуса северной широты. Он сначала вошел в Ледовитое море и плыл до 81 градуса: там льды представили неодолимые препятствия дальнейшему плаванию к северу; тогда Скоресби взял направление к юго-западу и 4 июня 1822 года достиг восточного берега Гренландии под 74°43 "северной широты; оттуда он продолжал плаванье к югу пдоль берега и заметил во многих местах следы жителей и хижин, видел холмы, похожие на северные курганы, кости людей, собак и оленей, но ни одного живого существа, кроме белых зайцеп, птиц и насекомых. В июле жара была необычайно сильной в долинах; во многих местах виделась высокая, в изобилии растугиая трава, так что нашли эту страну не совсем недостойной такого названия, которое она получила от первых открывших ее мореплавателей. Но уже 23 августа, когда Скоресби находился под 69 градусом, многие признаки возвестили близкий приход зимы. Он думает, что если бы мог посвятить больше времени на исследование этого берега, то получились бы более достаточные открытия о древнем «восточном поселении». Может быть, будущий смелый и опытный путешественник или какие-нибудь изменения в полярных льдах помогут определить точнее, как далеко простираются следы прежних поселений на восточном берегу и около внутренних его заливов; в противном случае, вынуждены будем предполагать местом прежнего «восточного поселения» самую южную часть западного бере-гл, где сохранились многочисленные памятники того могучего народа, который в древнее время отважился населить и нозделывать страшные пустыни Гренландии с таким успехом, которого не могут добиться новые поселенцы при всей обширности их сведений и способов.

Главную пищу скандинавам доставляло скотоводство, оттого и искали они изобильных пастбищ внутри страны. Напротив, первую цель новейших поселений составляет торговля; при поселении выбираются удобные местности вблизи морей, где мох да голые утесы покрывают землю. Сверх того, у скандинавов не было обыкновения, возникшего только впоследствии, населять новооткрытые страны отребьями общества или, в лучшем случае, наемными, зависимыми толпами, которые, вселяясь в поселение за чужой счет, должны были иметь в виду одну только существенную прибыль своих хозяев и состоять в их полном распоряжении.

Но в старину причиной переселений или путешествий в чужие края было размножение народа, не соразмерное со способами пропитания, доставляемыми страной, неудовольствие на ход дел на родине или любовь к странствиям; выселялись лучшие люди, которые искали себе отечество и находили его везде, куда ни приезжали; могли отнимать силою оружия возделанные уже страны у народов юга или, в случае нужды, вести из-за того упорную борьбу с суровой и дикой полярной природой. Предоставленные самим себе, с полной свободой в действиях, они умели пользоваться всеми способами пропитания, какие предлагала земля; всякое завоевание, сделанное за счет дикой страны, было их владением, их недвижимой собственностью (Odal), за которую никто не облагал их ни оброком, ни рабской зависимостью. Так получили начало Исландская республика и Гренландские поселения, свободные общины независимых людей, не стесняемых никакою монополией и признававших обязательными для себя только те законы, о которых условились добровольно друг с другом, для ограждения мира и права.

Глава девятая

Поездки скандинавов в Северную Америку (Winland)

В числе людей, прибывших для поселения в новооткрытую Гренландию с Эйриком Раудом, сага упоминает о Херюльфе Бардарсоне, который построил себе жилище на мысе, названном, по его имени, Херюльфовым мысом. Его сын, Бьерн Херюльфсон, прекрасный и способный на все человек, по обычаю викингов, всегда выезжал в морские набеги на собственном корабле и имел обыкновение проводить одну зиму на чужбине, а другую — у отца, в Исландии.

Воротившись однажды летом в Исландию, он узнал, что его отец переехал весною в Гренландию с Эйриком Paудом. Это известие очень не понравилось Бьерну; он, не разгружая корабля, решился тотчас же отыскивать новую землю, чтобы, не отступая от своей привычки, погостить зиму у отца. Ни он, ни кто другой из его спутников еще не плавали пали по Гренландскому морю. Однако ж, хотя эта дорога была вовсе не знакома для них, они смело отправились в тy сторону, куда указали им в Исландии.

Когда они вышли в открытое море и потеряли из вида берег, подул сильный северный ветер с густым туманом и грозой. Путешественники не знали, куда едут. Таким образом, ветер носил их многие дни до тех пор, пока буря не утихла, солнечные лучи разогнали туман и можно было различить стороны небосклона. Они опять распустили паруса и после полусуточного плавания увидели незнакомую землю; на ней росли леса, кое-где виднелись небольшие высоты, но не горы; они рассуждали, какая бы это была земля, но ничего не могли придумать; что это не Гренландия, они заключали из того, что признаком ее должны быть покрытые снегом горы, как им сказали.

Они повернули корабль, направили его влево и, после двухдневного путешествия, опять увидели землю, подъехали к берегам и нашли, что это ровная, вдалеке покрытая деревьями страна, Бьерн не счел полезным приставать к этим чужим и незнакомым берегам, потому они опять повернули корабль, вышли с юго-восточным ветром в море и спустя три дня заметили, что опять возвращаются к земле. На этот раз они увидели возвышенную страну с голыми утесами и первобытными горами, покрытыми снегом; она показалась им совершенно бесплодной, почему и не могли считать ее Гренландией. С тем же ветром, оставляя слева от корабля виденные страны, они в третий раз вышли в море; ветер подул сильнее, и они должны были подобрать несколько парусов, чтобы не плыть сильнее, нежели сколько могли выдержать их суда и снасти. После быстрого четырехдневного плавания они приблизились к четвертой земле, которая более всех, ими виданных, походила на Гренландию, судя по рассказам об этом острове. Они взяли направление к берегам и высадились на одном мысе; это был мыс Херюльфа, где отец Бьерна поставил себе новое жилище.

Уже первый взгляд на карту, сначала по направлению того ветра, который унес Бьерна к югу в открытое море, на половине дороги между Гренландией и Исландией, и потом другого, пригнавшего его к Херюльфову мысу, показывает нам, какие неизвестные земли оставались слева от Бьерна: это были берега Северной Америки, открытые им на обратном пути. Молва о его поездке и неизвестных землях в далеком море не умерла в Гренландии, но разнеслась по Исландии, а оттуда по всему скандинавскому северу. Думали, что Бьерн совсем нелюбопытен, если не умел ничего сказать об открытых странах и не собрал никаких сведений об их свойстве; он слышал к себе упреки за такую оплошность.

Теперь часто шла речь о поиске земель, и Лейф, сын Эйрика Рауда, открывшего Гренландию, высокий, сильный человек с гордою осанкой, но очень умный и скромный, решился найти новые земли и исследовать их лучше Бьерна. Он купил для дальнего путешествия корабль Бьерна и с 35 смельчаками, в числе которых многие были спутниками этого путешественника, вышел в море и после счастливого плавания увидел землю: это была та самая земля, которую нашел Бьерн после двух первых.[145]

Лейф пристал к берегу, чтобы осмотреть страну. Трава там не росла; высокие, покрытые снегом горы виднелись в глубине ее; от них простирались небольшие обнаженные отроги до морского берега; вся страна походила на каменистую отлогость (Stenbaell) и казалась совершенно бесплодной, какой позднейшие путешественники описывают землю выше Канады, между Гудзоновым заливом и морем; в наше время она называется Лабрадором, или Новою Британией; по ее природе Лейф Эйриксон дал ей название каменистой земли, Хеллуланд. Оттуда опять вышел в море и приблизился к ровной, покрытой лесом земле с низкими берегами. Он подъехал к ней, бросил якорь близ берега, вытащил судно и с несколькими спутниками отправился осматривать землю. Везде, куда ни ходили, был белый песок. Они назвали ее лесною страной (Markland). Сев на суда, с северо-восточным ветром они поплыли опять и, после двухдневного плавания, подъехали к острову, примыкавшему с северной стороны к твердой земле, высадились, огляделись и, проходя по острову, заметили на траве росу, которую взяли в рот и очень были удивлены ее необыкновенной сладостью: они думали, что никогда не отведывали ничего столь сладкого; медовая роса была для них новостью. Наконец они поплыли по заливу между островом и мысом, выдающимся с твердой земли к северу; они взяли направление к западу вокруг мыса, подплыли на веслах к земле в том месте, где изливалась в море небольшая река, вытекавшая из лежащего выше озера; было время отлива, и их длинное судно село на мель; но с нетерпения побывать на противоположном берегу, не размышляя долго, они перепрыгнули на землю; когда же настал прилив и вода снова поднялась, взяли лодку и на веслах подошли к судну, потом отвели его в озеро, о котором упоминали мы, и стали там на якорь, как в безопасном месте. Потом перенесли на землю свои вещи и поставили маленькие шалаши для ночлега. Наконец решились перезимовать там и выстроить большое жилье.

В реках нашли множество рыбы, особенно семги, больше обыкновенной, какая и теперь попадается в Северной Америке у берегов Атлантического океана. Погода стояла теплая, плоды были очень вкусны; травы не много; но так; как морозов не случалось зимой, то не нужно было заготавливать на зиму сено для скота; вообще страна показалась прекрасною для северных жителей. Когда постройка дома была окончена, Лейф разделил своих людей на два отряда, из которых один остался при жилище, а другой отправился для осмотра страны. Однако ж они не уходили слишком в глубину страны и всегда могли вернуться к вечеру домой.

В этом странствии они нашли поля пшеницы, без сомнения, везде в Америке дико растущего маиса, потом встретили деревья, обратившие их внимание, вероятно, своею красотой, может быть, особенную породу берез или других деревьев, наполняющих леса Америки; но ничто не было так удивительно для северных обитателей, как открытие винограда, разные рода которого растут в Северной Америке, особенно в Виргинии, но известиям позднейших путешественников. Оттого-то они и дали сгране имя Winland det goda, добрая виноградная земля: так называют ее саги, намекая на плодородие ее.

Они заметили также, как особенную странность, что тамошние дни сравнительно дольше, нежели в Гренландии и Исландии. Известно, что, с приближением к экватору, зимние и летние дни становятся одинаково долги, но в северных странах, с приближением, к северу, замечается обратное. В Винландии, где поселился Лейф со своими спутниками, солнце в самый короткий день всходило около половины восьмого часа и заходило около половины пятого. Это бывает почти под 41 градусом северной широты, следовательно, в соседстве Нью-Йорка или в области Бостона, где во время зимнего солнцестояния день продолжается 9 часов.

Все обстоятельства, взятые вместе, намекают, что береговая земля теперешних Соединенных Штатов и «Винланддет года» — одно и то же и что путешествия скандинавов простирались от Лабрадора мимо Terre Neuve, или Ньюфаундленда, до берегов Виргинии. Первое описание Гренландии, называемое Geipja, говорит о большом заливе[146] между Винландией и Гренландией и подразумевает Баффинов пролив, между самой северною частью Америки, с проливом Девисовым, который, по словам описания, ведет из обширного моря, объемлющего весь мир; на юг от Гренландии лежал Хеллуланд, иначе земля скрелингов, и недалеко оттуда, южнее, находилась «Винланд дет года». Точнее, как замечено и другими, в это древнейшее время нельзя было определить твердую землю Северной Америки. Еще поныне дикая земля эскимосов простирается до Ньюфаундленда, или до 50 градуса широты, а на юге ее начинается более ровная, теплая и плодоносная береговая страна, принадлежащая Соединенным Штатам.

Итак, за 500 лет до Колумба скандинавские викинги плавали в новую часть света,[147] собирали виноград, рубили виноградные и другие деревья для нагрузки судов, привозили и другие произведения Америки. Торвальд Эйриксон, брат Лейфа, первого плавателя в Винландию, сделал вперед всех после него поездку туда с 30 товарищами, отыскал шалаши Лейфа и построенный им дом, стал жить там и пробыл два года. В первое лето объехал он прибрежнут страну с западной стороны, нашел ее везде прекрасной и богатой островами и шхерами, берега низкие и повсюду покрытые песком, как и ныне описываются берега Америки. Но нигде не открывал он следов людей или животных; на одном только острове, лежащем на западной стороне заметили деревянный хлебный амбар, единственное строение человеческое, какое видели там.

На следующее лето Торвальд осматривал землю с востока и с севера и прибыл в устье залива, обставленное лесистыми горами; он пристал там к выдававшейся в море косе. Прекрасное положение этого места так полюбилось ему, что он решился на будущее время поселиться тут. Он вошел глубже в залив; там впервые нашли две кожанные лодки и встретили толпу туземцев, очень малорослых, по чему северные пришлецы и назвали их Skraclinger, маленькие люди. В бою с ними Торвальд был опасно ранен стрелой. Чувствуя, что рана принесет ему смерть, он сказал товарищам: «Ради всего святого, советую вам собираться в обратный путь, а меня отнесите на тот мыс, который показалось мне удобным для моего жилища: пусть сбудутся мои слова, что там пожил бы я долго. Похороните меня на том месте, поставьте в голове и ногах у меня по кресту и тогда называйте этот мыс Крестовым мысом». Так и поступили они, потом поехали отыскивать товарищей Лейфа, оставшихся в шалашах, перезимовали там, а весной нагрузили корабль виноградом и виноградными кустами и воротились в Гренландию.

Превосходные произведения, привозимые из Винландии, и все другие преимущества тамошней природы, по описанию первых плавателей туда, пробудили во многих желание разбогатеть и прославиться через путешествие в эту страну, а другим внушили намерение завести там поселение.

Торфинн Карлсефни, богатый и знатный человек, с отцовской стороны, по нисходящей линии, потомок Бьерна Иернсиды,[148] переехав из Норвегии в Гренландию, жил некоторое время у первого путешественника в Винландию, Лейфа Эйриксона, и женился на вдове его брата Торбьерни, Гудрид; в то время много говорили о поездках в Винландию, и он решился поехать туда, взял с собой жену, 60 человек товарищей, также пятерых женщин, с разными домашними принадлежностями, чтобы основать в Винландии скандинавское поселение. К нему присоединилось много других; при отъезде из Гренландии Торфинн был начальником трех кораблей и отряда из 140 человек. Они везли с собой разный домашний скот и условились разделять поровну будущие блага.

Они доехали счастливо до «Винланд дет года»; отправившись с западной, ненаселенной стороны Гренландии, они плыли все к югу до тех пор, пока не увидели землю, объехали весь берег Хеллуланда и Маркланда, хорошо осмотрели страну и ее внутренние воды и дали название всем местам. Они устроились для жизни там же, где были шалаши Лейфа. В новой земле поселенцы нашли горные высоты, пышно одетые виноградными кустами и гроздьями, изобильные разной рыбой воды, полные дичи леса, для скота тучные пастбища.

На первый же год их поселения вышли из лесов большие толпы скрелингов; беличьи, собольи и другие меха они меняли у поселенцев на молоко и красное сукно, которое повязывали себе на головы; больше всего хотели приобретать оружие, но Торфинн запрещал давать его и для безопасности от нечаянных нападений обнес свое жилище палисадником, или дощатым забором. Меховая торговля некоторое время шла мирно. Но когда один из скрелингов был изрублен за то, что хотел завладеть каким-то оружием, завязалась ссора; случались стычки между туземцами и поселенцами.

Наскучив наконец такой беспокойной и небезопасной жизнью, Торфинн нагрузил корабль дорогими мехами, виноградом и виноградными кустами, также и другими ценными произведениями и, после трехлетнего пребывания, вернулся с женой и домашними в Гренландию,[149] ездил оттуда в Норвегию и потом, поселившись в Гренландии, был родоначальником великой и многочисленной семьи.[150]

Другой опыт образования поселения в новой земле не удался, по причине постыдных дел одной женщины и возникших из-за того разногласий между самими поселенцами. После этого времени, в дошедших до нас старинных сагах, реже говорится о поездках в Винландию. Отдаленность его препятствовала более многочисленным переселениям. туда и сохранению связей со Скандинавией, а небольшому поселению с немногими храбрыми людьми было бы трудно удержаться там надолго против многочисленной толпы туземцев. Со всем тем есть признаки, что скандинавские поселенцы еще долго там находились и поездки туда не прекращались в течение многих лет.

Достоверные исландские сочинения сказывают, что епископ Йон, родом саксонец или ирландец, целых четыре года проповедовавший христианскую веру в Исландии, отправился с такой же целью в Винландию в 1059 году. Спустя 62 года после нею (в 1121 году) предпринимал путешествие туда, с такой же целью, первый гренландский епископ Эйрик, природный исландец. Епископ Йон нашел в Винландии мученическую смерть от рук тамошних язычников, но сначала многих из них обратил в христианство. Успехи поездки Эйрика и судьба, постигшая его в Винландии, не известны: он более не возвращался.

Но вот что замечательно, по сличении с этими исландцами известиями: в позднейшее время, по открытии Колумбом новой части света, в Северной Америке, к югу от мыса св. Лаврентия, нашли землю Гаспе, или Гаспезию, с жителями-индейцами, которые отличались от других более кроткими нравами и еще до пришествия проповедников почитали крест священным символом: по сказанию их, был принесен к ним достойным человеком, который этим избавил их землю от заразительной болезни.

Кроме Америки, не могло быть другой неизвестной западнои земли, упоминаемой в древних памятниках сканавской, словесности. Самые достоверные саги Исландии рассказывают, что один исландец, Гудлейф Гуннлаугут в конце царствования Олафа Святого, на западном берегу Исландии застигнут был сильною и продолжительной бурей. Она занесла его очень далеко на юго-запад, и наконец перед норманнами явилась неизвестная страна, жители которой были дикари, говорившие неизвестным языком. Они подошли к кораблю в великом числе, одолели Гудлейфа и его товарищей и связали их. По телодвижениям и долгим совещаниям дикарей, пленники могли заключить, что они спорили о том, убить ли иноземцев или сделать рабами.

Во время совещания, когда судьба пленных не была еще решена, сошел на берег какой-то знатный старик, которого все дикари приняли с уважением. Он говорил с исландцами на их северном языке, спрашивал о Турид и ее брате, сильном годи Снорри в Исландии, но не хотел им сказать своего имени и запретил разыскивать его, потому что тамошние жители дики и свирепы и на берегах нет пристани. Вручив исландцам кольцо и меч, он просил их доставить эти вещи Турид и ее сыну, когда воротятся домой Гудлейф отвез подарки; в Исландии заключили, что этот старик — опальный скальд, Бьерн Брейдвикингакаппе; он любил Турид, за что и подвергнулся гонениям ее мужа и брата, принужден был покинуть остров в 998 году и после этого никогда не возвращался туда[151]

В Скандинавии, Исландии и на Оркадских островах рассказывали также об Ирландии Великой, называвшейся также Землей белых людей: она лежала на море, к западу от Ирландии, по словам саги, на шесть дней пути от нее неподалеку от «Доброй Винландии». В эту Землю белых людей,[152] при одном морском путешествии, занесен был бурей викинг Аре и нашел там своих земляков, которые узнали его и приняли так ласково, что он остался у них.

В те времена все силы, все помыслы викингов были устремлены преимущественно к Англии, Ирландии и Шотландии; они ездили в южные известные края, лежавшие в соседстве с этими странами. Это обстоятельство, также незнакомые воды и дальность пути отвлекали внимание от новых открытий до тех пор, пока не утратились всякие сведения о новой земле, и только сага сохранила о ней упоминание. Кажется, однако ж, что неясные слухи о норманнских открытиях перешли и во французскую Нормандию,[153] а оттуда, благодаря сношениям с Италией, в торговые итальянские города[154] и, может быть, пособили соединиться предположению о дальних и неизвестных землях на западе.[155] По крайней мере верно, что северная часть Америки, спустя несколько столетий открытая Колумбом, найдена еще в конце X века скандинавскими викингами и, кажется, еще в XII веке была населяема скандинавскими поселенцами.

Новейшие путешественники обращали внимание на курганы, открытые в Северной Америке, очень сходные с теми, которые попадаются в Скандинавии, России и Татарии; в них найдены различные сосуды такой работы, какая вовсе не известна туземцам. Там же встречаются земляные валы и другие остатки укреплений; устройство их предполагает некоторую степень образованности и искусства, чего совсем не заметно между индейскими племенами. Открыты также утесы с высеченными на них неизвестными начертаниями. Однако ж эти и другие североамериканские древности еще мало исследованы и не могут служить для более точных объяснений.

Глава десятая

Поездки скандинавов в Бьярмию

Еще задолго до открытия Гренландии и Винланда, в то время, когда населялась Исландия, древние скандинавы плавали в самые северные страны, лежащие на Ледовитом море, к берегам Белого моря и богатой Бьярмии. Отер, знатный норманн, живший дальше всех норвежцев на севере, в Халогаланде, во второй половине IX века прибыл в Англию, некоторое время находился ил службе короля Альфреда и описывал этому любознательному королю положение своего отечества: «Выше Халогаланди земля простиралась еще дальше на север, но уже не имели обитателей, исключая нескольких финнов (лапландцев), местами там проживавших; они зимою стреляли зверя, летом ловили рыбу и вообще вели такой образ жизни, какой и в наше время ведут лапландцы, жители Финнмарка»,[156]

Однажды, продолжал рассказывать Отер,[157] ему хотелось разведать, как далеко земля простирается на север и живут ли за пустырем люди. Он поехал вдоль берегов; во все продолжение плавания направо от него была пустыня, налево — открытое море. Спустя три дня он заехал в такую даль на север, куда редко заезжают китоловы. В том же направлении он плыл еще три дня. Тогда то ли суша стала отходить к востоку, то ли море вдалось в землю — он не смог решить, знал только, что там он дожидался северo-западного ветра. Четыре дня потом он плыл к востоку вдоль берегов и должен был поджидать прямого северного ветра, потому что теперь земля ли стала сворачивать к югу, то ли море вдалось в нее — он опять не знал этого. Он плыл пять дней в направлении к югу.[158] Тогда вошел он глубоко в землю, в устье большой реки.[159] Во все плавание, со времени отъезда из отечества, он не видел ничего другого, кроме пустынного берега, никаких признаков населения, только кое-где несколько рыбаков, охотников и птицеловов, которые были финнами. Такого же качества он нашел и землю трефинниев (в которой заключается Русская Лапландия; на старинных картах называется она «Терские лопари», а в древних источниках — Треннег). Но на большой реке он встретил народ, называемый бьярмийцами: язык их походил на финско-лапландский, как ему показалось. Они пришли к нему на корабль и рассказывали многое как о своей земле, так и об окрестных странах и племенах;[160] но он не знал, что было истинного в их рассказах, потому что сам никогда не видал этих земель. Он хотел бы узнать природу этих северных стран, но сперва ходил бы туда за моржами Их зубы приносили очень благородную кость,[161] а кожа очень хороша для корабельных канатов.[162] Эти животные менее других китов, длиннее семи аршин. Напротив, на его родине превосходное китоловство: там водятся киты в 48 аршин длины; самые большие были в 50 аршин. Он говорил, что шестью гарпунами[163] он убил шестьдесят штук в два дня.

Отер нашел у бьярмийцев хорошо обработанную землю, с признаками населенности и земледелия. Саги говорят о богатстве ее в серебре, золоте и драгоценных вещах; оттого стала она целью путешествий викингов, после того как узнали самые северные пределы Норвегии и, обогнув их, нашли дорогу в эту славную землю. Эйрик Кровавая Секира и Харальд Серая Шкура, отец и сын, оба получили известность по их путешествиям в Бьярмию. «Славный в дальних краях победитель королей обагрил кровью свог меч на востоке: я видел тогда людей Бьярмии, бегущих к северу от пылавшей деревни; вождь-миротворец сниска добрую славу в этом походе… Молодой король воевал на берегу реки Вины». Так скальд, Глумер Гейррасон, воспевал молодого Харальда Серая Шкура, который на берегу реки Вины сражался с бьярмийцами, победил их, опустошил Бьярмию и получил огромную добычу.

Когда Харальд Харфагр послал в Бьярмию Хаука Габрока и Вигарда с двумя кораблями, для покупки тамошних драгоценных мехов, повстречались им в Гандвике (Белом море) Бьерн и Сальгард, посланные туда же шведским королем Эйриком Эмундсоном. Знаменито также путешествие Карл в эту страну. Он был жителем Халогаланда и числился между богатыми и знатными людьми при дворе Олафа Святого (Харальдсона). Король послал его в Бьярмию на хорошем корабле, нагруженном товарами; они условились вместе вести торговые дела и поровну делить барыши. К Карли присоединился брат, Гуннстейн, богатый и знатный человек, также накупивший для себя товаров. Участие в поездке принял славный Торир Собака, снарядивший большое и длинное судно с экипажем из 80 человек; все это были его домашние. Торир Гуннстейн и Карли положили между собой такой уговор, чтобы выгоды, приобретенные в этой стране, делить поровну между судами, а товары каждому оставлять при себе.

Подобно грекам древнейшего времени, северные викинги вели сообща и торговлю, и морские набеги; иногда отправлялись они в морской набег, иногда в торговое путешествие, нередко в одно и то же время занимались тем и другим ремеслом. В этом случае было у них обыкновение на берегу, где пристали, сначала заключать перемирие с жителями для торга или обмена товаров, а по окончании сделок и положенного для того часа мир прекращался и за торговлей следовала война.

На такое соединение торговли с морским разбойничеством намекает также уговор названных нами путешественов в Бьярмию. После счастливого плавания, в продолжение которого редко бывали вместе, однако ж всегда имели сведения друг о друге, они прибыли в Бьярмию, вошли в у Вину и пристали к одному торговому городу. Тотчас началась торговля; все предлагавшие деньги или товары в замен получали достаточно других товаров. Когда время, положенное для торговли, прошло, они опять спустились в реку с полным грузом беличьих, собольих и бобровых мехов и нарушили мир с жителями. Переплывая устье реки у выхода в открытое море, они съехались вместе и совещались. В Бьярмии существовал такой обычай: в случае смерти богатых людей их деньги, драгоценности и другое движимое имущество разделялись между покойниками и наследниками; покойники получали половину или третью часть, иногда и меньше; это имущество относили на святое место в лесу, где складывали его в кучу, смешивали с землей, иногда строили над этим местом свои дома. В лесу, неподалеку от устья реки Вины, стоял храм, где, как было известно, находилось много таких насыпей со спрятанными там драгоценностями. Туда хотели проложить себе путь викинги и попытаться достать эти сокровища, хотя бы жертвуя жизнью.

Поздним вечером, перед наступлением ночи, они опять пристали к земле: одни остались стеречь суда, прочие пошли по равнине к лесу. В голове шел Торир Собака, лучше всех знавший страну; Карли с братом Гуннстейном составляли задний отряд. Тихо продолжали они идти большим лесом; но, чтобы не заплутать на обратном пути, сдирали бересту на деревьях для отличия от других. После полуночи они вышли на широкую поляну в лесу; небольшое место на ней было огорожено тыном с крепко заколоченными воротами; тут был храм Юмалы, божества бьярмийцев. Шестеро туземцев стерегли по ночам это укрепленное место, по двое на каждую треть ночи. Случилось так, что к приходу викингов люди, сторожившие до тех пор, ушли домой, и на место их еще никто не пришел. Торир Собака тотчас бросился к укреплению, прицепил вверху свою секиру, всей силой руки поднялся по ней и таким образом перелез через ворота с одной стороны, между тем как Карли перелез с другой с такой же ловкостью и силой. Потом подняли они запор с ворот и отворили их для своих товарищей В земляных кучах они нашли великое множество серебра и золота, и каждый брал, сколько мог унести.

Посреди храмового двора сидел на троне истукан Юмалы. На коленях у него стояла серебряная чаша, наполненная деньгами, а на них висела драгоценная золотая цепь. Торир Собака взял себе эту чашу, а Карли, чтобы достать цепь, взмахнул секирою и перерубил ленту, которой это украшение завязано было на затылке истукана. Удар был такой сильным, что вместе с цепью слетела со страшным стуком и голова Юмалы. В то же мгновение пришли на поляну сторожа, услышав стук и увидав, что случилось, затрубили в рога. Тотчас на звуки их отвечали пронзительно другие рога, трубивши тревогу вдали; едва только викинги вошли со своей ношей и лес, как послышался шум; они догадались, что жители проснулись, и спустя несколько минут заметали за собой погоню; бьярмийские воины бежали за ними со страшным криком и в короткое время были слышны везде в лесу. Однако навьюченные тяжело викинги убежали с добычею счастливо; их спасение казалось настолько удивительным даже для них самих, что они (или сказание) присваивали его чарам Торира Собаки, в бытность свою в Финнмарке научившегося тому у какого-то финна, опытного в чародействе.[164]

Путешествия, приносившие столько богатства, соблазняли многих к поездкам в эту славную, по сказаниям, землю, для обмена драгоценных товаров или для добывания богатств по способy викингов. Саги наполнены рассказами о том; во многие из них вмешались вымыслы и чудные приключения, Они относят эти путешествия частью к весьма древнему времени: известие о поездке Отера, хотя, по-видимому, показывает в нем первого мореплавателя, объехавшего Нордкап и нашедшего дорогу в Белое море, однако намекает, что бьярмийцы не есть для него неведомый народ, что берега их были известны как отечество моржей, а это дает понять, что еще прежде существовали сношения с этой страною и имелись сведения о произведениях природы и искусства, получаемых оттуда.

Великая река Волга, пересекавшая большую часть Европейской России и после 4500 верст течения впадающая в Каспийское море, почти везде судоходна — от устьев до истоков своих в Тверской губернии Посредством этой реки в позднейшее время Тверь, Казань и Астрахань вели важную торговлю с Персией и другими местами Азии, и еще поныне Волга служит купцам Армении для обмена персидских товаров на европейские из Санкт-Петербурга. Она в своем течении, в числе других судоходных рек, принимает и Каму, из которой по Витере, Колве и Вышукре плывут в Вогулъку, а оттуда через горный кряж, называемый у русских Печорским волоком, длиной до 4 верст, в Печору, текущую в Ледовитое море, соединенное таким образом с Каспийским. Другой водный путь частью этими же речками, также Камой и Вычегдою, соединяет Каму с Двиной, впадающей в море у Архангельска; сухим путем переезжают с полверсты (Бухонинский волок).

На этих реках, между Белым морем, Волгою и Уральским хребтом, лежала прежняя Пермская страна, или Бьярмия, славившаяся богатством, торговлей и могуществом. На юге ее, на восточной стороне Волги, жили булгары, многочисленный и сильный народ, которого несколько племен, отделясь от прочих, перешли Дон и Днепр и в V, VI и последующих веках вели кровопролитные войны с Восточной Римской империей, отняли у нее Мезию и Дакию, где поселились и оставили памятники своего имени в названии Болгарии, уцелевшем и поныне. Этот народ не менее важен по торговле, как и по военным делам. Он возделывал землю, занимался ремеслами и по положению страны находился в обширных торговых сношениях как с севером, так и с югом

Волга и Каспийское море открывали булгарам путь и страны, лежащие на юге и востоке от Каспийского и Аральского морей, в Персию, Бухару и Индию; близость Дона и Черного моря облегчала торговлю с Греческой империей и Италией; Вятка, Кама и соединенные с ними реки приводи ли болгар в сообщение с Северной Европой, а верхнею Волгой они сохраняли связь с западными и северо-западными племенами России. Арабские писатели говорят о Булгаре, Булгарском городе на Волге (в шестнадцати милях на юг от Казани), как о цветущем и торговом месте, пока он не пришел еще в упадок после жестокого вторжения русских и 968 или 969 годах. Развалины его показывают еще следы башен, каменных домов, гробниц и большей частью арабских надписей. Через этот город проходили произведения Южной Азии в Пермь, Бьярмию северных саг, а оттуда через него же произведения севера в Азию: он был складочным местом, где южные товары обменивались на северные. Выше Булгара начиналась земля бьярмийцев: главным складочным местом ее была великая древняя Пермь («Великая Пермь» — название города в русских летописях. Малая, ныне так называемая Пермь лежит к югу от прежней, при впадении в Каму реки Чусовой), теперь Чердынь, небольшой и неважный городок на Колве, где остались еще развалины древнего города. Туда приходили из Булгара серебро и золото Азии, персидские и индийские товары и обменивались на драгоценную рухлядь (пушной товар) Сибири, на беличьи меха и другие товары, доставляемые с Дальнего Севера.

Последними звеньями в этой цепи торговых сношений далее к Ледовитому морю, были торговые места при истоках Печоры и Двины. Доказательством оживленной торговли, которая прежде производилась в этих странах и этим путем, служат золотые и серебряные монеты и металлические дощечки с куфическими или древнеарабскими надписями, выкапываемые там из земли, также и оставшиеся развалины древних стен и рвов; потому что не только на Печорe, но особенно вблизи древней Перми, находили множество монет древнейших арабских халифов, в могильных насыпях, лежащих во множестве в окрестностях этого города; кроме того, развалины древних укреплений и валов не встречаются в такой многочисленности нигде в России, как в Пермии, или Бьярмии; еще до новейшего времени сохранились на Бухонинских высотах остатки деревянных мостов, построенных, по старинным сказаниям, древними бьярмийцами для удобнейшей доставки товаров в то время, когда эти люди вели обширную торговлю; вместе с тем найдены и другие остатки прежних зданий, показывающие, как думают, благосостояние и населенность, которые едва ли могли быть достигнуты иначе, чем торговлею.

Стало быть, источники богатства в золоте, серебре и других драгоценностях привлекали в эти страны викингов и купцов и заставляли предпринимать путешествия в Бьярмию, столько прославленную ими на севере. Не подвержено никакому сомнению, что бьярмийцы принадлежали к обширному чудскому племени;[165] но нельзя утверждать с такой же вероятностью, что Бьярмия была не только древним государством, но и сосредоточением различных чудских племен или, по крайней мере, какого-нибудь одного из них, Разбросанность чудского народа по Европе и по Азии,[166] кажется, указывает на насильственные потрясения и перевороты, постигшие его в старину; но едва ли можно определить с точностью место прежней родины: для самого древнего времени вовсе нет сколько-нибудь точных сведений о семействах, принадлежащих к этому племени, потому что они исстари занимали незнакомый север Европы и Азии. О бьярмийском государстве известно, что оно пало около 1236 года во время вторжения Чингисхана и его монгольских орд в Северную Европу, а потом было покорено царем России Иваном Васильевичем в конце XV века.

Незадолго до вторжения монголов изрублены были в Бьярмии все седоки одного торгового корабля, прибывшего туда из Халогаланда в Норвегии, Тогда два подручника норвежского короля, Хакона Хаконсона, с четырьмя сильно вооруженными кораблями отправились в землю бьярмийцев, для отмщения им и их государю за убийство своих земляков. Мечом и огнем опустошили они Бьярмию и сделали богатую добычу, состоявшую особенно из серебряных монет и дорогих мехов. Это путешествие в Бьярмию, случившееся в 1222 году, — последнее, о котором упоминают древние северные памятники. После того прекратилось всякое мореплавание в Белое море; более трех веков этот торговый путь оставался неизвестным, пока, во времена королевы Марии Стюарт и Елисаветы, не нашел его снова Ричард Ченслер в 1553 году и не сделал Архангельск доступным для английской торговли; но еще за 700 лет до него этот путь был открыт скандинавскими викингами и почти четыре столетия носил их военные флотилии и торговые суда.[167]

Глава одиннадцатая

Набеги и торговые отношения скандинавов, особенно шведов, в восточные страны и основание Русского государства варягами

Чем была Чердынь, или Великая Пермь, для народов, обитавших на Ледовитом море и в Уральских горах, тем же для Прибалтийских стран был Хольмгард северных саг, город, лежащий близ берегов Балтийского моря в Гардарике, или России, — по всей вероятности, Новгород, а по мнению других — старинный город, или пристань, Ладога, на Ладожском озере; но последнее место, однако ж, было, вероятно, Альдейгьюборг (Aldeigjuborg) старинных саг. В сагах повсюду читаем о торговых поездках в Хольмгард; попадают даже рассказы о скатертях и золотых коврах, о золотых тканях и других драгоценных товарах, покупавшихся для северных королей в Хольмгарде.[168]

У арабских писателей[169] также встречаются следы торговли, производимой булгарами по верхней Волге с племенами северо-западной России,[170] Они говорят о земле Вису, лежавшей высоко на севере, к востоку от Варяжского, или Балтийского, моря, на три месяца пути от Гога и Магога,[171] на таком расстоянии и от Булгара, внутри или позади седьмого климата, в котором живут также варяги и югры, в той северной широте, где летом, нет ночи, а зимой нет дня, стоят жестокие морозы, и если люди из земли Вису придут в страну булгаров, то несут с собою такого холода, что воздух вдруг переменится и станет ужасная стужа, всякая, растительность гибнет, даже посреди лета; оттого булгарь знавшие о том, не пускали в свою область ни одного чел века из Вису (так назывался этот народ). В его страну бул-1 гарские купцы привозили клинки для мечей[172] и много других товаров и брали оттуда беличьи меха, особенно бобровые и собольи. По причинам, имеющим очень важные основания, в наше время один остроумный исследователь полагал вероятным, что загадочные «вису» арабов тоже что племя весь Русских летописей, которое жило на севере от Новгорода, около Белого озера, и считалось в числе племен, пославших к викингам просить князей себе; эта же весь, или вису, без сомнения, одно и то же, что вильцы Адама Бременского, которые с миррами, ламерами, скифами и турками жили до пределов самой Руси, и народ встречающийся у Иордана, покоренный готским королем Эрманарихом, вместе с чудью, мерею, мордвой и другими многочисленными, обитавшими на севере народами.

Доказательством деятельной торговли между северные и южными странами Европы в то древнее время служат также свидетельства арабских писателей, что русские купцы посещали землю булгаров, что возили они свои товары но Волге в Булгар и в Итиль, или Атель, город при впадении Волги в Каспийское море; что ладожцы (народ, живущий около Ладожского озера), самое многочисленное из всех русских племен, ездили по торговым делам в Грецию (Греческую империю), в Константинополь и Испанию и что товары: медь, меха и многие другие, вывозимые от хазар, приходили к ним через русских и булгар. Что же касается до хазар, то они сильный торговый народ, обитавший в их столетиях около Днепра и Азовского моря, также в низовьях Волги, на северной стороне Каспийского моря.

С тех пор как только начали обращать внимание на монеты, в продолжение нескольких веков сохранявшиеся в недрах земли, особливо удивлялись великому множеству арабских монет, которые по временам откапывались в пределах Швеции. Эти монеты выбиты в Азии при магометанских государях, в то время, когда владычество мусульман простиралось на Аравию, Сирию и Персию, с окрестными странами, на Египет и весь северный берег Африки, на Кипр и Испанию. Надписи на них с именами государей, городов, где чеканились, и года хиджры показывают, что они принадлежат к VII–X столетиям.

Некоторые из них выбиты при халифах, преемниках Магомета, занимавших тогда престол пророка, и потому были в общем ходу в покоренных землях; другие, напротив, чеканены арабскими эмирами, или князьями, правителями стран, лежащих к востоку и югу от Каспийского моря; эти князья мало-помалу сделались независимыми государями в землях, где были только наместниками, например: буваигидские, которые подчинили себе Персидские области Ирак и Фарсистан; сиядидские, владевшие краями на южном и юго-западном берегу Каспийского моря (Гилан, Мазандеран и другие), и сасанидские, область которых простиралась к востоку от этого моря.

Из числа монет этих эмиров в Швеции всего было найдено сасанидских, или князей Сасанидского дома. Они царствовали в так называемой Великой Бухарии, в Хорасане и юго-восточных странах Каспийского моря. Здесь, при истоках реки Инда и Оксуса (Гигона), лежали города Бухара, Марканда, или Самарканд, и Бактра, теперешний Балк, славные с самых давних времен по высокой образованности и торговле. К этим местам сходились, равно также от них и расходились, торговые дороги по всем направлениям. Бактра, в соседстве с северной Индиею, была складочным местом всемирной торговли, средою драгоценных товаров всей Азии, из стран по ту сторону степи Гоби, из Серика (Serica) древних, нынешнего Китая. Из Бактры товары отправлялись вниз по реке Оксусу в Каспийском море, оттуда отчасти Волгою в землю булгаров и северную Россию, отчасти прямо по Каспию к устьям Куры и Аракса и по этим расам; далее перевозились сухим путем в реку Фазис, потом этой рекой в приморские города на Черном море — этим торговым путем уже ездили в самой глубокой древ ности.

Нестор, древнейший русский летописец, живший и последней половине XI и в начале XII столетий, извещает нас, что из Черного моря торговый путь шел по реке Днепру, потом волоком через плоскую возвышенности рекой Ловатью в озеро Ильмень, а из него Волховом и Ладожское озеро и истоком его, рекой Невой, в Варяжское море. Этим торговым путем русские отправляли меха, рабов, медь и воск — главные товары, вывозимы из России в Греческую империю, в Константинополь другие места при Черном море. Семь Днепровских порогов, которые или вовсе, или только частью перерывая плаванье по реке, старались миновать, проводя лодки близ самого берега; но если нельзя было сделать, тогда товары выгружались, суда перетаскивались посуху к безопасному руслу ближайшей реки, где, снова нагруженньые спускались в воду. Из Днепра обыкновенно плавали также Двиною в Балтийское море.[173]

Эти торговые пути из Каспийского моря в Балтийское и Ледовитое моря по судоходным большим рекам, пересекающим Россию, объясняют, как могли зайти на север в таком множестве монеты, выбитые в Самарканде, Бухаре, Балке, или Бактре, и многих других прикаспийских местах. Они попадались реже и в меньшем числе на берегах Западного моря (Немецкого с Каттегатом), также в западных и отдаленных от моря землях, зато почти в невероятном количестве в прибрежьях Балтийского моря — не только в Швеции, но и в Ливонии, Куронии, Пруссии, Поморье, Шлезвиге, на островах Готланде и Эланде, также собственно в России.

В те времена, ранее XI столетия, на севере еще не знали искусства чеканить монету, как в южных прибалтийских странах и в России, так и в Скандинавии, и кажется, что у булгар и хазар не было бито никакой монеты прежде XIII столетия. Для обмена товаров пользовались иностранными деньгами, бывшими в обращении по их весу (потому что в числе найденных денег встречаются куски арабских монет, отрезанные чрезвычайно разнообразно, вероятно с той целью, чтоб сделать их удобнее при небольших уплатах).[174]

Также в числе многих драгоценностей, вырытых в Швец|ии, изредка попадались золотые перстни с привешенными к ним меньшей величины колечками, иногда они вложены одно в другое и имеют какое-то взаимное отношение по весу и величине: это так называемые Sniglar, кольца, которые не могли иметь другого назначения, как только деньгами или добавкой к большей или меньшей монетной цене, хотя судя по их виду, употреблялись и для украшения, и для монеты вместе.

Пока еще не выбивали денег в стране или не было в обращении монеты известного чекана, до тех пор не знали другой меновой ценности, кроме товаров, к которым принадлежали также золото и серебро по весу. По этому мерилу монета всех стран в руках скандинавов имела одинаковую цену и была в одинаковом ходу во всякой торговле. Не менее важно также, что византийские или греческие монеты, несмотря на частые путешествия в Константинополь прежних скандинавов, попадаются сравнительно в гораздо меньшем числе между сделанными находками; весьма немного встречается монет, выбитых арабскими князьями в Африке, Сицилии и Испании, хотя эти страны отчасти посещались викингами,

Все эти обстоятельства, взятые вместе, поставляют вне всякого сомнения, что великое множество сканидских монет, нашедших себе путь из прикаспийских земель на север, занесены туда торговлей. Этим подтверждаются рассказы о цветущей в то время торговле города Бирки, или Сиггуны, куда съезжались на ярмарку корабли датчан, норманнов, славян, сембров и других славянских народов. Такая торговля была прибыточной для севера; количество вывоза его товаров, состоявших сначала в мехах, превышало количество ввоза в драгоценных тканях, жемчуге и других предметах восточной роскоши. Это с некоторым основанием можно утверждать по богатым остаткам в древнеарабских или куфических монетах, вырытых только в двух последних столетия: их можно считать свидетелями тогдашнего богатства в таких деньгах на севере, но едва ли они могли зайти туда в таком множестве иным путем, а не торговым.

У писателей глубокой древности нет недостатка в намеках на давнишнее существование некоторой меновой торговли между народами Черного и Балтийского морей и племенами на Ледовитом море. Иордан, римско-готский историк VI века, рассказывает, что дорогие меха, сапфирские кожи, отличавшиеся блестящим черным цветом, многие народы приходили от светанов в Скандии к римлянам.

Из Геродота (около 450 года до Р. X,), жившего за 1000 лет до Иордана, узнаем, что великие греческие торговые города на северном берегу Черного моря: Ольвия при устье Днепра, где ныне Херсон, Пантикапея на полуострове на азиатской стороне Киммерийского Боспора, Факирия и в самой северной оконечности Азовского моря Танаис — находились в торговых сношениях как с самыми далекими местами, так и с отдаленнейшим севером.

Караваны греческих и скифских купцов ходили из Ольвии через лесистую страну, Гилею, по берегу Азовского моря, к Танаису или Дону и по этой реке в астраханские степные страны, откуда путь принимал северное направление и шел по безлесным странам сарматов в поросшие лесами земли Будинов и гелонов (теперешние губернии России Саратовская, Пензенская, Симбирская и Казанская, еще поныне обильные густыми дубовыми лесами). На севере от страны будинов и гелонов лежала степь длиной в семь дней пути. Пройдя ее, караваны обращались к северо-востоку и приходили к великим народам-звероловам, тиссагетам и иркам, населявшим страны по рекам Каме, Колве и Печоре и землю, известную в древних русских летописях и памятниках под именем Пермии, или Великой Пермии и Югрии,[175] а в северных сагах под названием Бьярмии. Здесь еще во времена Геродота, была собственно родина меховой торговли, как и во все средние века, отечество драгоценных пушных зверей, прекраснейших бобров, соболей и иных других. Там, где начинались родовые земли народов-звероловов, в стране будинов, находился большой и замечательный город, обитаемый гелонами и описанный Геродотом.[176] Чем были Булгар и Чердынь (Великая Пермь) для средневековой торговли в этих странах, тем же был в глубокой древности город гелонов для греческих поселений — главным складочным местом их меховой торговли с северными племенами.

Последним рыночным местом для торговли с племенами, жившими по Ледовитому морю, была земля тиссагетов и ирков. Оттуда с грузом драгоценных мехов путь караванов шел в жилища аргиппеев, в нынешней земле киргизов и калмыков, на севере от Каспийского моря, и западной половине Великой Татарии. Дальше аргиппеев греческие и скифские купцы не ездили; там сходились караваны Востока и Запада и совершался обмен северных мехов на товары Восточной и Южной Азии.[177] С одной стороны, с юга, аргиппеи граничили с рекой Яксартом и с племенами, имевшими родиной Великую Бухарию, соседнюю с Бактрой и Маркандою, складочными местами индийской торговли; с другой, с востока, с массагетами и исседонами, в нынешнем отечестве монголов и зюнгоров, внутри Великой Татарии. От исседонов, правдивого и образованного племени, привыкшего к мирным занятиям и не враждебного к чужеземцам, приходили известия о самой северной и восточной Азии: из этого видно, что они были торговым народом и граничили к северу с богатыми горными странами Азии, по сказанию со стерегущими золото грифами, похищающими его аримаспами, к востоку от Серикою (Serica), столь славною в последующие времена, И к югу с народами, обитавшими по соседству с Великой Бухярией. Это объясняет, каким образом пределы их могли быть главными складочными местами торговли и целью караванов, приходивших с берегов Черного моря для обмена произведений Восточной, Южной и Северной Азии. Здесь открывается взгляд на торговые международные сношения со времен глубокой древности, вполне достойный внимания исследователя. Из точных сведений, какие имеем о Каспийском море, видно, что оно еще при Геродоте и, без сомнения, задолго до него служило для перевозки товаров. Геродот обозначает длину и ширину его числом дней, какое нужно, чтобы объехать это море в разных направлениях, исчисляет кочующие племена на востоке от Каспийского и Аральского морей и описывает их так точно и верно, как будто там родился; географы нашего времени не могут похвалиться такими сведениями об этих странах. Но откуда взять точность показаний, если бы дороги караванов не лежали через эти страны и если бы судоходство по Каспийскому морю не производилось еще в тогдашние времена? Геродот говорит далее, что из Черного моря целых 40 дней плыли по реке Днепру. Он слышал о реке Эридане, которая вливается в неизвестное северное море и что оттуда приходит янтарь. Разуметь ли под этой рекой Двину, всего вероятнее, или речку Радуну, впадающую в Балтийское море, в отечестве янтаря, в Жмуди, — неясно, но еще таки слышанные сказания Геродота о янтаре, который из реки, впадающей в Северное море, вместе с рассказами о долгом плавании по Днепру — не темные указания на торговлю, производимую в тогдашнее время между прибалтийскими и черноморскими берегами тем же путем, который, как видели мы из Нестора, существовал для перевозки товаров из Балтийского в Черное море.

Так о временах, отделенных тысячелетием от нашего счисления, мы имеем отчасти явные следы, намекающие на некоторые связи и народные сношения между Индией и Средней Азией, Черным морем и его торговыми городами и племенами Дальнего Севера, с одной стороны до берегов Ледовитого, с другой — до Балтийского морей. По словам Страбона, на больших торжищах в Пантикапее видали людей более нежели 70 народов. Вероятно, темные слухи об этих торговых сношениях и судоходстве, может быть, с древних времен существовавшем по великим рекам России, дали начало понятиям древних о соединении Черного и Каспийского морей с Северным и основанным на том их басням о чудесных походах аргонавтов и других из одного моря в другое. Эти мнения, может статься, по тому же поводу снова встречаются у некоторых арабских географов, когда говорят они о соединении Черного моря с Варяжским, или Балтийским. Точно так же Адам Бременский и Гельмольд, два северных писателя XI и XII столетий, описывают Балтийское море «поясом (bactte), обнимающим скифские земли до Греции», и что «в последнюю страну Русское море (Балтийское) входит небольшим рукавом». Слыхали, мол, о путешествиях между Балтийским и Черным морями, также-между Черным, Каспийским и Северным, а так как об этих северных странах имели самое сбивчивое понятие и не знали, что такие путешествия совершались из реки в реку по широкой равнине между упомянутыми морями, то и думали, что последние сливаются одно с другим.

Этими неясными признаками древних связей между Прибалтийскими и Черноморскими народами объясняются также следы древних сношений между готскими племенами на Черном и Балтийском морях, потому что пути для торговли и странствований народов и поселенцев были одни и те же. Вдоль южных берегов Балтийского моря, на Одре и Висле и оттуда далее до Немана и Двины, по немногим уцелевшим известиям, жили племена готского происхождения. Эти берега были отечеством янтаря, который у северных жителей назывался Glaes. В древних северных сагах мелькает темное, сохранившееся в преданиях воспоминание о том времени, когда народы, соплеменные со скандинавскими готами, обитали в славной янтарной земле, потому что она, без сомнения, одно и то же с таинственным Glaesisval старинных саг, с этим древним раем, где жизнь людей продолжалась многие столетия; там, по древнему народному верованию, находилась страна бессмертия, в которой каждый пришелец избавлялся от старости, болезней и никто не умирал. Эти саги, указывающие на такую древность, так отделены от нас, что, исчезнув в памяти потомков, перешли в область баснословия.

К той блаженной стране, к западу от Гардарики, по словам Инглинга-саги, прежде всех направил путь Один, когда выступил из Асахофа на Танаисе. К тем же берегам пришли готы через остров Скандию, когда им сделалось тесно и не стало доставать пищи на родине; оттуда отправились они даже через Скифию, без сомнения, старым торговым путем по суше и потом по Днепру в Черноморские страны. Той же дорогой ходили также Свейгдир и другие странствователи к берегам Черного моря для отыскания Годхейма и Одина и для принятия участия в подвигах тамошних своих земляков.[178]

Нo многое изменилось с тех пор, когда, частью вместе с готами, частью вскоре за ними, соседи их и соплеменники, бургунды, вандалы, гепиды, скиры, ругии и многие другие народы готского племени, покинули свою родину на Балтайском море и бросились на Римскую империю.

С землей готских племен, называемой в сагах Reidgotaland, граничили, с одной стороны, чудские племена, которые занимали обширную страну, лежащую на север от Двины до Ледовитого моря и к западу от земель на Ботническом заливе до Уральских гор, первоначальный Йотунхейм[179] древних саг, родина йотунов, турсов, исполинов и чудовищ, с другой стороны — с сарматами греческих и римских писателей, жившими в теперешней Литве, Польше и юго-западной России, вендами или славянами средних веков, теми же народами, которые встречаются в древних северных сагах под именем гуннов[180] и которых земля называется Гуннией (Гунналанд).

Эти славяне, венды и чудь, после великого переселения готских племен на юг, с разных сторон бросились на их прежние владения на берегах Балтийского моря и разделили их с оставшимися там готами, слишком слабыми в числе и силах для защиты земли от вторжения чужеземцев. Есть следы, что чудь распространилась в то время по Куронии до самой Пруссии и что Эстония, которую прежде занимали Aestii, или Эсты (Восточные), готского племени, так называвшаяся еще в IX столетии по относительному положению своему со Скандинавией,[181] от Вислы до Финского залива, большей частью заселена народом чудского происхождения

Итак, если саги говорят о Gtacsiswau как о волости (хераде) в Йотунхейме, о соседстве гуннов с Рейдготаландом и жестоких войнах рейдготов с королями Гунналанда, то эти рассказы, поскольку они основываются на темных сказаниях старины и принадлежат северной истории, должны относиться к тому времени, когда финны и славяне со всех сторон бросились на остатки готского народного племени и поселились в стране их. Одна сага об этих войнах жила и у прежних прусских латышей, передававших в XIII веке древнее предание, что немцы, с которыми их предки вели жестокие войны, получили помощь от девяти королей, называвшихся Гампти, сильных войском и кораблями; они победили пруссов и заложили на Висле укрепление, по имени Свеца

До VI или VII века мы не находим вендов во владении прибалтийских берегов, но в это время овладели они Мекленбургом, Поморьем, Рюгеном, всей береговой землей между Вислой и Травой; эта страна назвалась Вендией, а в северной саге — Виндланд. Другие славянские племена купили чудь все далее и далее к северу и овладели большой частью нынешней европейской России.

С этого времени саги говорят о постоянных путешествиях скандинавских королей и викингов на южные берега Балтийского моря. Ингвар, упсальский король, пал в битве с эстами, ограбив и опустошив их землю, Браут-Анунд, сын его, пошел с войском в Эстонию и отмстил смерть отца. Потом Ивар Видфаме, кроме многих других земель, разорил и все «Восточное государство» (Austur-rike), как назывались к востоку от Скандинавии лежащие страны; поэтому и викинги, направлявшиеся туда в походы, носили имя восточных викингов.[182] Когда потом сыновья Рагнара Ландброка разделили между собой земли отца их, Хвитсерк вручил, кроме Ютландии, и Виндландию. И намеки саги на завоевания и владения скандинавских королей на южных берегах Балтийского моря подтверждаются более вероятными положительными известиями, которые имеем с половины IX века. Тогда приведена была в покорность Курония, незадолго перед тем отложившаяся от упсальских королей, которым долго платила дань.

Около того времени, примерно в 853 году, в Швеции царствовал король по имени Олаф, дозволивший Ансгарию проповедовать в Швеции христианскую веру. В то же время датчане предприняли поход в Куронию. Прежде эта земля платила дань Швеции и признавала верховную власть шведских королей, но давно уже освободилась из-под этой зависимости. Таким положением дел хотели воспользоваться датчане для обложения данью Куронии; наконец вооружили сильный флот, пристали к Куронскому берегу и высадились; но куронцы взялись за оружие и победили датчан, потерявших до половины войска, большую часть флота и всю добычу, награбленную в этом краю. Услышав о том, король Олаф решился исполнить неудавшееся датчанам предприятие и снова привести в покорность отложившуюся Куронию. С большим войском он сел на корабли, вышел в море, высадился и сначала подступил к городу Зеебургу, или Зелебургу, в Земгаллии, на правом берегу Двины. Там вовсе не ожидали неприятеля и не были готовы к отпору. Шведам легко было овладеть городом: они действительно взяли и совсем разорили его. Потом углубились в страну и стали станом при другом городе, Apulien (Puten). Крепкий и населенный, он защищался храбро. Восемь дней кряду шведы делали жестокие нападения, но всякий раз были отражаемы. Эта неудача привела их в затруднительное положение. Многие из них пали, остальные утомились от боя и не знали, что делать. От кораблей своих они были далеко и полагали, наверное, что при отступлении подвергнутся преследованию и нападению со всех сторон, В таком затруднительном положении решились прибегнуть к жребиям для узнания, пошлют ли им боги победу или, по крайней мере, доберутся ли они счастливо до кораблей. «Жребии» брошены, но боги отвернулись от шведов. Они упали духом; положение, в котором находились, очень озабочивало их. Между ними было много купцов, которые припомнили слова Ансгария, в последнюю его бытность к Сиггуне, что бог христианский силен на помощь для всех его призывающих: они предложили сделать опыт, не поможет ли им бог христианский, который, говорят, сильнее все других богов. Опять бросили «жребии», которые возвестили что Иисус Христос обещает счастливый успех. Это ободрило шведов: уверенность в победе придала им новые силы, и они опять приготовились к приступу. Город потерпел много от прежних нападений; жители, увидев, что шведское войско опять окружило город и готовится к нападению, не надеялись выдержать новый приступ, а послали переговорщиков и вызвались выдать шведам все оружие и пожитки, захваченные в прошлом году у датчан; сверх того, обещались уплатить по полумарке с каждого жителя и впредь быть покорными данниками шведского короля. Условия были приняты и скреплены рукобитием. Куронцы отдали 30 знатных мужей в заложники. Олаф воротился домой с богатой добычей и великой славой.

В том же столетии храбрый Эйрик Эмундсон предпринимал ежегодно походы в эти восточные страны, покорил Финляндию, Кириаляндию, Эстляндию, Курляндию и построил там большие земляные валы и укрепления. Но не только жители Куронии и их соседи, чудь в Ливонии, но и меря, другие финны, обитавшие на озерах Клещине и Ростовском, славяне новгородские, жившие около Ильмени и кривичи, другое славянское племя, населявшее страну около Смоленска, Витебска и Полоцка, — все эти народы, по словам русского летописца Нестора, около 859 года были под властью варягов и платили им дань.

Эти варяги, рассказывает он дальше, жили за морем и были разного рода; некоторые назывались свей, другие — готы, третьи — норманны, иные — англичане. Из этого ясно, что под именем варягов понимались скандинавские народы, почему и Балтийское море называлось Варяжским. Это имя знают и арабские писатели X, XI и последующих столетий. Они упоминают о Варяжском море как о значительном рукаве Северо-Западного всемирного моря, который на север Великой земли,[183] за пределами славян и вендов, простирается к северу в область мрака, «На берегах его, — говорят они, — напротив славян, живут варенги, высокорослый и сильный народ, говорящий своим языком». Позднейшие арабские творения прибавляют к древним, что «теперь море варенгов (Варяжское) на языке соседних с ним жителей называется Балтийским. Около него лежат Поморье, Дания, Швеция, Ливония и Пруссия, И к Германии принадлежащая Аламания (так называют турки Северную Германию) лежит вблизи его, потому в нашей стране известно оно под именем Аламанского моря. Под именем высокорослого и храброго народа варенгов, живущего на этом море, высокоученый Ширази (арабский писатель, живший в кон пе XIII и начале XIV веков) понимает шведов.

Эсты и финны, прежде всех узнавшие лежащий напротив Швеции берег Рослаген (Родин, Родслаген), с которым они с давнего времени находились в сношениях, по имени его дали всей шведской земле название Ruotsi, а народу — Ruotsalainen,[184] по древнему обычаю, свойственному всем невежественным народам, называть все страны, государства и части света по имени земель, соседних с ними и известных им прежде других.[185] От финнов перешло это имя к cоседям, славянам новгородским, и другим внутри России славянским племенам, которые, будучи окружены со всех сторон и отделены от берегов финнами, не имели никаких сношений со шведами, имя их слышали от одних финнов и. таким образом, называли их Rus, Rusi.[186] Это видно из Нестора, когда он именем «руси» называет особое племя варягов за морем, сам не зная, кажется, что варягорусь — один и тот же народ со шведами, и это последнее имя, принадлежащее одному из варяжских народов, дошло до его сведения не от финнов или славян, а другим каким-нибудь путем. Это подтверждают и другие рассказы. В 839 году, 17 июня, говорят французские летописи, прибыли в Ингельгейм к Людовику Благочестивому послы с письмами и подарками от греческого императора, Феофила. В то же время Феофил послал с ними нескольких людей из народа рос, отправленных в Константинополь от короля их, с дружескими намерениями, как они уверяли. Феофил просил у западного императора позволения для них воротиться к себе в отечество через его государство, потому что дороги, приведшие их в Константинополь, лежали посреди диких и чрезвычайно жестоких народов, почему греческий император не хотел, чтобы они возвращались тем же опасным путем. Когда Людовик Благочестивый точнее узнал причину их посольства и спросил их про путешествие, то услышал, что они из шведского народа; ему пришло в голову, что они скорее посланы в качестве соглядатаев, а не с дружескими предложениями. Он дал им знать, что остановит их, пока не разузнает с точностью, с честными ли они пришли намерениями или нет. О том уведомил он и Феофила, говоря, что из дружбы к нему принял пришлецов благосклонно и распорядился так, чтобы они могли безопасно воротиться на родину, если предприняли это путешествие с честным намерением; в противном случае отошлет их назад в Константинополь: пусть император делает с ними что хочет. Здесь в первый раз является русское имя; видно, что первые рос, или руссы, были шведами. Узнаем также из этого, что путешествия в Константинополь в то время подвергались немалым опасностям и затруднениям; что они, следовательно, были редки и что имя варягов еще не было в употреблении и не принадлежало всем скандинавским народам, как во времена Нестора (в XI столетии). О том говорили также и упомянутые выше послы в Константинополе; они принадлежали к народу, который был известен славянам и финнам как обладатель юго-восточных берегов Балтийского моря, под именем рос, или руссов.

Около 862 года, рассказывает русская летопись, славянские и чудские племена восстали на своих варяжских властителей, отказались платить им дань и выгнали их из страны. Но славяне и чудь не могли управляться сами собой. Начались междоусобия и раздоры, сопровождаемые таким беспорядком и неустроениями, что чудь,[187] кривичи, славя не новгородские и весь, не зная другого средства положить конец неустройствам, послали за море послов к тем именно варягам, которые назывались руссы, и просили у них себе государей. «Земля наша велика и обильна, — говорили послы, — а наряда в ней нет: придите княжить и владеть ей». История нечасто представляет такие черты, чтобі покоренные народы, снова завоевав свою независимость добровольно призвали к себе опять прежних властителей или просили у них государей. Это доказывает, что замечено и русскими историками, что варяги долго господствовали над жителями названных выше стран, облагали их умеренной данью и пользовались властью благоразумно, так что зависимые от них племена опять пожелали безопасности и порядка, отличавших правление чужеземцев.

Три брата, Рюрик, Синеус и Трувор, приняли приглашение и переправились в славянскую землю. Их сопровождала огромная толпа варяжских мужей. Рюрик выбрал себе местопребыванием Новгород, Синеус поселился на Белом озере, в земле веси, Трувор учредил свое пребывание в Исабурге, или Изборске, городе кривичей.[188]

Двое других варяжских братьев, Аскольд и Дир, отправились со своими людьми вниз по Днепру, с намерением добраться до Константинополя и там поискать себе счастья. На пути подошли они к городку, лежавшему на высоте, узнали, что это город Киев и платит дань хазарам. Аскольд и Дир овладели им, поселились там и с помощью княжских дружин, к ним приставших, основали особенное государство на Днепре, независимое от Рюрикова на Ильмене и Финском заливе.

Так в одно время возникли варяжские государства в южной и северной частях России. Только что овладев Киевом и окрестными племенами, Аскольд и Дир, по обыкновенной отваге и страсти норманнов к обширным предприятиям, задумали поход в Греческую империю с двумястами судов. Эти искатели приключений около 866 года поехали вниз по Днепру и направились по Черному морю к Боспору Фракийскому, свирепствовали везде как викинги, рассеивали по берегам ужас и явились под стенами Константинополя.

Никогда еще под стенами этой столицы не видали врага, так же хорошо знакомого с морем, как с сушей. Император Михаил III и Фотий, патриарх Византийской империи, провели всю ночь в молитвах в церкви Богоматери во Влахерне; на следующее утро с пением и торжественной процессией вынесли на берег святую ризу Богородицы и погрузили ее в спокойные воды моря. «Тогда, — рассказывают византийские писатели, а по ним и русская летопись, — вдруг поднялась сильная буря с восходящими до небес волнами, разбила неприятельские суда и выбросила их берег: немногие уцелели из безбожников-руссов». Но Аскольд и Дир убежали счастливо в Киев с остатками войска. Потом вели они войны с пограничными племенами и расширили пределы своего государства.

В то же время Рюрик стал единовластным правителем в варяжском государстве на верховьях Днепра: братья его, Синеус и Трувор, умерли спустя два года по поселении в стране. Он распространил свою область на востоке землями мери и весь до реки Волги и Оки, а на юге до Двины. Своим путникам раздал он землю и поместья таким же образом, как поступали везде норманны, во Франции, в Англии, в Неаполе, равно и в Сицилии. Одному дал он Полоцк, другому — Ростов, третьему — Белоозеро; в этих городах варяги составляли значительную часть населения. В Полоцкой области жили кривичи, в Ростовской — меря, в Белоозерской — весь, в Новгородской жили собственно называемые славяне, близ Мурома — чудское племя, так; же как меря и весь; всеми этими племенами правил сильной и твердой рукой Рюрик. Он — основатель русского государства, в котором более 700 лет царствовали его потомки, до самого пресечения мужской линии его дома со смертью Федора I в 1598 году.

Первобытные жители России состояли из двух главных племен, славян и чуди. До времен Рюрика не знали ни одного народа с именем руссов в пределах теперешней России.[189] Ни одно из племен, призвавших к себе варяж ских князей, не носило такого имени. Ученый греческий император, Константин Багрянородный,[190] исчисляя в сво ей книге «Об управлении государством» многие пороги реки Днепра, приводит их славянские и русские названия: последние очень различны, и находят, что так называемые русские названия вообще чисто скандинавские или, по крайней мере, легко производятся из скандинавского языка. Некоторые византийские и другие современные им историки причисляют руссов[191] к норманнскому народу или относят их к племени франков. И арабские писатели намекают на скандинавское происхождение руссов. Так, Ибн-Фадлан в качестве посланника Багдадского халифа из фамилии Аббасидов, через Бухару, Ховаресм (Хиву) и башкирскую землю, ездил в 922 году в Булгар, к королю Булгарскому. В этом путешествии он встретил на Волге руссов, прибывших туда на судах для торговли. Он сообщает о них подробное описание, говорит об их телосложении, одежде, тружении, обычаях и нравах, религиозных обрядах, похоронных торжествах, также и об их товарах.

Название Руси первоначально ограничивалось государством Новгородским, или основанное варягами вначале на Ильменском озере государство преимущественно носит имя Руси еще в XIII–XIV столетиях. Наконец, русская летопись в самых точных выражениях рассказывает, что от новых варяжских пришельцев земля получила имя Руси: так и называется с того времени. Все это объясняется уже вышеприведенным указанием, что скандинавские племена, поселившиеся с Рюриком и его братьями в Новгороде и окрестной стране, называются у чуди Roots или Ruotzalainen, то у славян — русью. Итак, шведы — первые руссы, тот самый народ, который основал Русское государство, соединил в одно государственное общество славянские и чудские племена, жившие «особе» в грубом невежестве под управлением своих родоначальников. От княжеского дома русскоe имя мало-помалу перешло на весь народ.

Новгород, Ладога, Белоозеро, Ростов, Муром, Полоцк и Изборск с принадлежащей к ним страной (между Ладожским и Белым озером, истоками Двины и Днепра, Пейпусом, Волгой и Окой) составляли область Рюрика, древнюю Русь, Хольмгард или Гардарику северных саг. Варяжский муж, Олег, родственник Рюрика и по смерти этого князя (в 879 г.) опекун его малолетнего сына Игоря, ходил в походы с войском, составленным из варягов, чуди, новгородских славян, мери и кривичей, взял Смоленск[192] и поставил там варяжских правителей; потом спустился вниз по Днепру и везде покорял славянские племена; употребив хитрость, застал врасплох своих земляков, Аскольда и Дира, убил их, и овладел их княжеством на Днепре, и потом перенес столищ государства в Киев, Киенугард, Квенугард северных саг.

Он нанес сильный удар хазарскому государству и присоединил к Руси славянские племена, прежде подвластные и платившие дань хазарам.

С флотом из 2000 судов и 80 000-ным войском он плыл Днепром в Черное море. В тех местах, где нельзя было плыть, суда по обыкновению перетаскивались по сухому пути. Держась западных берегов Черного моря, он дошел до Боспора Фракийского, грабил окрестные места, жег дворы и церкви, наконец явился перед Византией и готовился взобраться на стены этого города. Гречески к император, Лев VI, откупился от него дорогой данью. В знак победы Олег повесил свой щит на воротах Византии и воротился в Киев с таким множеством золота и серебра, дорогих тканей, вин и других вещей, что у невежественного народа прослыл «вещуном», человеком, одаренным сверхъестественными качествами.[193]

Спустя некоторое время, когда Олег уже умер и Игорь, сын Рюрика, княжил в отцовском государстве, неслыханное до тех пор предприятие норманнов, явившихся под именем руссов (морской поход в Прикаспийские страны), навело ужас на азиатские народы. На 500 судах, каждое с сотней человек войска, они по обыкновению поплыли Днепром в Черное море, обогнули Тавриду (Крым), вошли через Киммерийский Боспор в Азовское море и потом и р. Дон; в том месте, где эта река сближается с Волгой, они перетащили суда через перешеек, или высоты, отделяющие эти обе реки, в теперешнем Царицынском уезде, опять поплыли Волгой, мимо города Итиля, в Каспийское мире (Хазарское у арабов), рассеялись по нем, везде на берегах делали высадки, разразились грозой над мирными жителями и привели в страх все прибрежные народы Азии.

Сколько могли припомнить в то время, Каспийское море никогда еще не носило неприятельских кораблей. На нем обыкновенно не видали других судов, кроме рыбачьих и купеческих. Напрасно жители Дшиля и Дейлейма собирались дать отпор неприятелю; напрасно составлялись войска из народов Таберистана, Джорджана, Бардаа, Аррана, Бейлакана и Азербайджана: русские разбили их, победили полководца Ибн-Абис-Садаа и дошли до Нефтяной земли в Ширванском государстве. После этих набегов они, по обычаю викингов, снесли награбленную добычу в безопасное место — на острова Каспийского моря, поблизости нефтяных берегов.

Окрестные жители собрали войско, переправились на острова в лодках и купеческих судах, чтобы отнять награбленное добро и истребить морских разбойников. Викинги построили свои суда в боевой порядок, поплыли навстречу неприятелю, уничтожили его флот и перебили множество мусульман. Многие месяцы они держались на Каспийских берегах и ужасно разорили их.[194]

На возвратном пути они принуждены были в устьях Волги сражаться с сильным мусульманским войском и потерпели жестокое поражение; однако ж, после некоторого времени, показались опять на Каспийском море: проникли в Куру, устремились к Бардаа, столице Аррана, и взяли этот великий и богатый город; они провели в этой стране целый год в разных походах и частых стычках с туземцами.

Со своими флотами и способностью к переездам одних мест в другие по рекам и морю, русские войска были ужасом для всех приморских и приречных жителей той страны. В своей земле они были храбрее и искуснее всех соседей в военном деле и прекрасно умели образовывать хороших воинов из своих славянских и чудских подданных. Сверх того, Рюрик передал своему роду норманннскую воинственность и предприимчивость.[195]

Спустя 180 лет по основании Русского государства на Волхове, в княжение Ярослава, четвертого Рюрикова потомка в нисходящем колене, русское владычество распространилось от берегов Балтийского моря до Угрии и Черного моря и к востоку до Азии, следовательно, имело пределы нынешней европейской России. Те же князья, так быстро распространившие русскую власть и положившие начало государственному значению Русской державы, вместе с тем водворяли гражданский порядок, давали законы и старались, сколько могли, образовать народ и возвысить его из состояния невежества, в какое был погружен, на ту же степень образования, на которой находились прочие, более успевшие в том, европейские народы.

Олег строил города, заводил управление и войско, установил определенные подати, которые должны были платит славяне, кривичи, меря и варяги. Ольга, дочь варяжских родителей, супруга Игоря, во время малолетства сына своего, Святослава, велела строить мосты и проводить дороги для облегчения торговых и других сношений между разными племенами государства; мудрым правлением она снискала в русски летописях бессмертное имя. Владимир Великий, сын деятельного воина и завоевателя, Святослава (которого русские историки сравнивают с Александром Македонским), обратился в христианство и распространил его на Руси по греческому обряду и исповеданию; вместе со святою верою появились письменность и первые начала образования; Владимир любил науки и музыку, держал скальдов при своем дворе; призывал к себе немецких и греческих художников и ученых, заводил училища, строил великолепные храмы, пролагал новые торговые дороги. Он отправлял посольства к западному и греческому императорам и к мусульманским государям в Багдад. Его сын, Ярослав, зять Олафа Скетконунга Шведского, издал первые письменные законы, обличающие их северное происхождение, по чрезвычайному сходству со скандинавскими. Он сновал город Дерпт в Ливонии, заставлял переводить многие книги с греческого и привел Русь в сношение со всеми образованными народами. Куда ни приходили норманны, где ни основывали новые государства, они всюду приносили с собой ту же любовь к наукам и искусству, то же стремление к образованию, которые еще во время переселения народов отличали готское племя от многих других.

Всего более помогли усилению русского владычества и быстрым успехам русского оружия непрерывные связи царствующего на Руси дома с его родовой страной и помощь, получаемой оттуда во время великих опасностей и в трудных обстоятельствах. Сын Рюрика, Игорь, в войне с греческим императором понес такой урон на море и на суше, что едва с третьей долей войска вернулся на Русь; он послал за помощью в Варяжскую землю, за море. С варягами, пришедшими оттуда на выручку и с войском, набранным на Руси, он опять пошел к Константинополю. Уже одна молва о приближении русского войска привела в смятение всю Грецию император, не дав еще дойти Игорю дальше Дуная, начал переговоры с ним, возобновил прежний договор с Олегом и осыпал русского князя пышными подарками, состоявшими в золоте и разных дорогих тканях. Владимир Великий, во время междоусобия по смерти Святослава, прогнанный в свое Новгородское княжество, бежал к варягам и, прожив у них два года, вернулся с варяжским войском, взял опять Новгород, одолел в Киеве брата, Ярополка, сделался единовластным на Руси и восстановил в ней спокойствие и порядок. И Ярослав, великий князь Новгородский, в войне с братом, Святополком, которому помогал князь Польский, Болеслав, также с другим братом, Мстиславом, успешно воевавшим с хазарами и касогами, в крайней нужде посылал за помощью к варягам за море. В 1024 году к нему пришло варяжское войско под начальством слепого Якуна, носившего златотканое платье. Да и кроме того, храбрые скандинавы, когда не было войны в их отечестве, приходили т< временам в Россию для жалованья, добычи и славы.

В первых столетиях существования русского государ ства при Рюрике, Олеге, Игоре, Святославе, Владимир! Великом и Ярославе варяги составляли главную военную силу Руси. Варяжские вожди всегда водили в бой славян ские и чудские войска; из варягов состоял совет и придворные чины великих князей; варяги составляли земское вой ско для защиты страны от неприятеля; при посольствах и переговорах с иноземными князьями всегда употреблялись варяжские мужи;[196] им поручались вообще высшие важные дела и должности в государстве; еще во время Нестора они составляли главную часть населения в Великом Новгороде;[197] это подтверждают и рассказы северных саг об усердных посещениях скандинавами России, или так называемой у них Гардарики.[198] Родовые и племенные связи, имевшие в то время очень важное значение, поддерживали живые, дружеские сношения между этими странами. Русские князья искали убежища в Скандинавии, а северные — в России, если невзгоды заставляли их покинуть отечество.

Когда ж с введением христианства походы викингов прекратились и внутренние смуты Скандинавии заняли внимание прежних морских разбойников, кончились и походы в Россию; вспоможения не стали более нужны для русских; поселившиеся на Руси скандинавы мало-помалу слились со славянами или потерялись в их многолюдстве. Со временем преобладание варяжского племени прекратилось совсем, потому что варяги были очень малочисленны в сравнении с превосходящим числом туземцев. Славянские нравы и язык получили господство; все государственное устройство приняло соответственное тому направление. Этому содействовали особенно два обстоятельства, снова возвратившие Русь в расстроенное состояние, из которого с большим благородным мужеством извлекли ее первые государи: 1) разделение Руси Владимиром Святым и его потомками, имевшее следствием междоусобные войны, и 2) покорение Руси монголами (1238 г.), погубившее все, и дали начала образования, в пространстве 250 лет, когда Русь находилась под игом монголов.

Глава двенадцатая

Варяги в Константинополе

Но не в одну соседнюю Гардарику, ко двору русских князей, ездили храбрые скандинавы; любовь к странствованиям, желание ознакомиться с миром и добиться славного имени везде, где только идет война и где храбрые подвиги награждаются богатством и известностью, завлекали их в Константинополь Миклагард, великий город северных саг.

Еще Константин Великий, в первой половине IV века составил 40-тысячный отряд из готов, живших в союзе и дружбе с ним. Они назывались Foederati, союзники, особливо потому, что служили в императорском войске не по обязанности, как природные его подданные, и не по при нуждению, как покоренный народ, и потому против воли несущий военную службу, но как охотники, по условиям союзного договора. С того времени у всех императоров вошло в обыкновение набирать воинов между варварскими народами. Эти иноземные полки в последнее время составляли главную силу империи.[199] Многие следы, как видно из истории переселения народов, показывают древнюю, долго сохранявшуюся, родовую связь между готами на берегах Балтийского моря и готами на Черном и Адриатическом морях, во Фракии и Италии. Мы находим, что готы долгое время служили в войсках греческих императоров, что почти с верностью можем отнести к тому же времени не было обычая древних скандинавов за жалованье, воинскую добычу и почести поступать на службу к восточно-азиатским императорам. Прокопий, живший в середине VI века, разговаривал с людьми, пришедшими в Грецию с острова Туле. С падением готского царства, вероятно, перемещения в эти страны прекратились; с тех пор, при великом, все еще не установившемся, движении народов, новые чуждые племена вторглись не только в прежние области островов на берегах Балтийского моря, но и в их владения на Днепре и Дунае.

Со всем тем, старинные странствования в Грецию не выходились из памяти; долгое время после них известны другие дороги, ведущие из Балтийского моря в Черное. Это видно из рассказов шведов, которые в первой половине IX века с великой опасностью и затруднениями прлоожили себе путь между варварскими народами до самого Константинополя. Но спустя некоторое время в Новгороде и Киеве возникли варяжские княжества, скандинавские руссы начали княжить на Волхове, Двине и Днепрe, путешественникам из Скандинавии снова стала безпасна старинная дорога для торговли и путешествий. Тогда в жителях Скандинавии опять пробудилась охота к путешествованиям в великолепную столицу Греции.

Походы Аскольда и Дира, Олега и Игоря в Константинополь еще больше оживили сообщение между Балтийским и Черным морями, Когда Владимир Великий с помощью варягов опять занял Новгород и снова покорил себе русскую землю, варяги, в награду своих услуг, требовали дани с Киева, утверждая, что этот город принадлежит им пп праву завоевания. Самых храбрых и знатных из них Владимир наградил домами и имением; прочих удержал обещаниями, до тех пор пока не привел себя в оборонительное положение. Тогда они просили себе проводников в Константинополь и, получив их, ушли в Грецию. С того времени стали гораздо чаще походы в Миклагард, в великую греческую столицу, славную по богатству и великолепию.

Греческие императоры не доверяли своему народу и не находили в нем воинского мужества, необходимого госу|дарству, часто угрожаемому опасными нападениями. Вместе с армянами, персами, франками и другими народами служившими греческим императорам, византийские писатели X и последующих столетий упоминают об особенном отряде варангов, секиры носящих варваров из Туле, весьма отдаленной земли на пределах Северного океана. В северных сагах эти люди носят имя Waeringer, означающее воинов, вступивших в службу иноземных государей для защиты их государства и их самих.[200]

Waeringer, вероятно, назывались сперва дружины, пришедшие в славянскую землю с варяго-русскими князьями и служившие им вместо земского войска и телохранителей. Тогда и славяне переняли у них это имя, которое они сами придумали себе или получили от русских князей, потому назвали их варягами. В России это имя стало них общим и обыкновенным, так что его распространили на их море и народ, от которого они пришли. От славян перешло это имя к булгарам, а от них к арабам, называвшим норманнов варенгами. Под тем же именем они стали известны в Византийской империи, когда скандинавы начали ходить в большем числе через Россию в Константинополь и в качестве веренгов (защитников, телохранителей) предлагали свои услуги греческим императорам. Это название, по характеру греческого языка, изменилось в baraggoi, как и произносили его новейшие греки.

По словам византийских писателей XII века, эти варанги, веренги, варяги (будем лучше называть их северным именем) долгое время находились в службе восточноримских императоров и исстари употреблялись для стражи при императорском дворце. С X или, еще вернее, с XI века и потом в продолжение многих столетий им вверялось охранение особы императора, его сокровищ и престола. Такое почетное преимущество перед исаврами, армянами, персами, франками и другими иноземными войсками они получили за неподкупную верность, исполинский рост и храбрость.[201]

В 1081 году греческий полководец, Алексей Комнин, восстал против императора Никифора Вотаниата и привлек на свою сторону войско, которое признало его государем и пошло с ним к Константинополю. Но без трудной и долгой осады он не мог овладеть этим сильно укрепленным городом. Через кесаря Иоанна, бывшего на его стороне, он старался узнать состояние и дух императорских войск в столице. Ему хотелось подкупить их. Кесарь не советовал обращаться с тем «к варягам, варварам из Туле, носящим на плечах обоюдоострые секиры: упорнее всех они держатся своих старинных обычаев; славу нетленной верности, стяжание предков, варяги хранят как драгоценное наследство, завещанное им отцами; они никогда не нарушают ее; нечего и говорить с ними об измене, потому что преимущественно за верность они и выбраны в императорское охранительное войско». Кесарь советовал Алексею завести тайные переговоры с немцами,[202] которых подкупить не стоило никакого труда. Это имело успех: измена немцев открыла Алексею вход в город. Никифор Палеолси, один из высших сановников империи, спешил с этой вестью к Вотаниату и просил отдать под его начальство варваров из Туле; с ними он выгонит неприятеля из столицы. Но дряхлый Ботаниат прибегнул к переговорам, которые имели следствием его отречение от престола. Анна Комнина, составившая жизнеописание своего отца, полагает, что Вотаниат сохранил бы престол, если бы послушал совета Палеолога. Но он уступил его добровольно. Когда же Алексей возложил на себя багряницу, варяги клялись ему в такой же верности, какой всегда могли ожидать от них величество и престол императора.

Вскоре потом Алексей выступил в поход для выручки Диррахия, сильно теснимого герцогом Апулии, Робертом Гвискардом. В этом походе были с Алексеем и варяги. Император решился дать неприятелю решительное сражение, велел варягам спешиться и густым строем идти во главе войска. Гвискард рассчитывал легко расстроить греков и уничтожить весь план Алексея, если бы удалось дружным ударом опрокинуть варягов, страшных не столько числом, сколько своей известной храбростью. Он поручил нанести этот удар Амицету, начальнику одного крыла норманнского войска. Амицет двинулся вперед с сильным отрядом пехоты и конницы. Варяги, которым на греческой земле привелось помериться силой со своими северными братьями, сражались так, что разорвали норманнские ряды и обратили Амицета в бегство. Увлекшись храбростью и пылу первого успеха, они сильно преследовали врага и отделились от греков. Это заметил Роберт Гвискард и в ту же минуту стремительно ударил на варягов, шедших отважно вперед, и отрезал, их от главного войска. Усталые от прежней стычки при их тяжелом вооружении они были подавлены превосходящими силами неприятеля, однако ж до самой смерти отстаивали свою славу и покрыли своими трупами поле битвы. Немногие убежали в ближнюю церковь и взобрались на ее кровлю. Норманны сожгли ее; все уцелевшие от меча, сгорели. Потом греческое войско было разбито, и Алексей бежал.

Одна северная сага упоминает о чудесной победе, одержаной варягами с помощью св. Олафа. Греческий император Киръялакс, предпринял поход в Блакманналанд. Прибыв на Пецинское поле, он встретил войско язычников с многочисленной конницей и огромными телегами; на них были поставлены высокие двери с окошками, из которых можно было отражать нападение. Эти телеги, придвинутые очень близко одна к другой, ограждали стан, сверх того обведенный высоким валом и походивший на крепость, под прикрытием которой расположился неприятель.

Греческое войско было разбито с большим уроном. Киръялакс составил новый строй из франков и флемингов. И эти вернулись с окровавленными головами. Царь очень рассердился на своих воинов, а они говорили: «Пусть он примет варягов, его винные мехи». Царь отвечал на то, что он погубит так свое лучшее сокровище и не пошлет горсть людей, как ни храбры они, против такого многочисленного скопища. Но варяжский вождь, Торир Хельсинг, вмешался в разговор и сказал: «Хотя бы на дороге, по которой пойдут они пылал огонь, я и мои товарищи перескочим через него, лишь бы вы, государь, на будущее время жили спокойно». Царь советовал им сделать благочестивый обет к Олафу и помолиться ему о покрове и защите. Они ударили по рукам, условившись выстроить в Миклагарде церковь во имя св. Олафа на свое иждивение и с помощью других добрых людей. Потом построились, покрылись щитами смело, весело пошли на неприятельский стан. Они ворвались в него и проложили дорогу грекам и франкам, которые, видя успех варягов, спешили помочь им, также проникли в стан и жестоко разбили неприятеля, Весь варяжский отряд состоял только из 450 человек; неприятеля было в 60 раз больше, но при самой первой стычке на них напал такой страх, что все они тотчас же пустились бежать. Их король видел, что какой-то знатный человек на белом коне разъезжал перед варяжскими рядами. Никто другой не видал его.[203]

Весьма вероятно, что это украшенное происшествие в саге указывает на такое же с императором Иоанном Комнином (сын и преемник Алексея, царствовавший с 1119 по 1143 гг.) в походе против печенегов, или так называемых Пацинацких скифов, вышедших из своих жилищ в Подолии и грабивших греческие области. Иоанн нашел печенегов под прикрытием телег и для нападения хотел спешить своих всадников. Войско не соглашалось на то. Тогда император заставил варваров, стоявших возле него с секирами, двинуться вперед и изрубить неприятельские телеги. Они исполнили это, и потом император овладе станом.

Развязка всех сражений обыкновенно зависела от варваров, служивших в греческом войске. Но из этих иноземцев особенно варяги пользовались славой храбрости и воинской опытности. Всегда употребляли их там, где шел самый жаркий бой и где нужна была особенная отвага. Во всех походах, в которых император принимал личное участие, варяги всегда окружали его и защищали знамя империи.

Когда же он находился в столице, варяги составляли стражу при большом императорском дворце и при дверях дворцовых комнат. Они стояли на часах у императорских сокровищ и регалий, которые хранились в особенной комнате большого дворца, называемой «вестиарион».[204] При вошествии на престол нового государя, он отправлялся из дворца в церковь для венчания и миропомазания от патриарха империи; когда проходил потом к алтарю для приобщения святых таинств, его окружали с обеих сторон варяги и 100 благородных юношей.

Варяги провожали государя во всех его путешествиях. Когда приезжал он в укрепленный город, им вручались ключи от городских ворот на все время пребывания их в городе. В день Иоанна Крестителя государь посещал Петровский монастырь; в день Сретения с торжественным крестным ходом он отправлялся во Влахернскую церковь; так же во все другие празднования священных воспоминаний он ездил на богомолье к святым покровителям города. При таких случаях варягами начальствовал их вождь, шедший возле императора, почему и назывался почетным именем Akolutbos, спутник, как лицо, всегда неразлучное с особой государя. В Рождество Христово, которое праздновалось с особенным великолепием, варяги стояли в церкви у столбов и ступеней престола, держа секиры в руках до появления императора; потом обыкновенно клали их себе на плечо. В Вербное воскресенье они принимали участие в расхищении богато украшенной и убранной дарами галерее, которая устраивалась между императорскими комнатами и церковью и после торжества отдавались придворным. В тот же день у государя бывал общественный стол; после высших сановников империи и различных придворных, поочередно приносивших поздравления императору, входили к нему, устроясь по-своему, и варяги, желали ему долгой жизни на своем родном языке и при том взмахивали секирами и скрещивали их со страшным стуком. С такой же торжественностью обедал император в праздники Пасхи и Пятидесятницы; тогда варягам отпускались кушанья с его стола на золотых и серебряных блюдах.

Из византийских писателей мы узнаем, что греки не без зависти смотрели на доверие и высокую благосклонность императора к этим полудикарям, которые «не говорили, а скорее плевали из уст, которых греческий язык походил на дикое эхо военных песен, отражаемое устами их родины». С неудовольствием также видели, что «эти варвары, по щедрости государя, получают столько денег и драгоценностей, сколько прилично было бы иметь лучшим людям из благороднейших народов».

Варяги, возвращавшиеся из греческой службы, рассказывали про тамошний обычай, что, по кончине императора, они могли ходить по всем его дворцам, в которых сохранялись его сокровища, и при этом случае имели право брать себе все, сколько могли унести в память своей службы при покойном государе. Это называлось poluta swarf. Сага рассказывает, что Харальд Хардраде, воротившийся на север с великим богатством, три раза принимал участие в таких прогулках.[205] Говорили, что норманны, желавшие. служить в Миклагарде (Греции), получали очень много всякого добра.

Все, приходившие оттуда, рассказывали о пышном императорском дворе и огромном казнохранилище, описывали его войска, устройство и вооружение и приносили много других известий о чудесах Востока. Они видели прекрасные произведения искусства, украшавшие конное ристалище (ипподром), и замысловатые игры, которые давали на этой пышной арене, подобно прежним играм цирка в Риме. Восточные императоры собрали в ипподром все, оставшееся от римской и греческой древности. Тут можно было видеть истуканов богов и обоготворенных героев Древнего Рима и Греции. Посреди этих великих памятников древнего искусства канатные плясуны делали свои воздушные скачки; вольтижеры показывали удивительную легкость; дикие звери и птицы бились друг с другом. Тут же пступали в состязание лошади, запряженные в богатые и дорогие колесницы. Разделяясь на стороны, соперники, одетые в синее, зеленое, белое и красное платье, с разных сторон выезжали на арену через медные ворота ипподрома, украшенные таинственными надписями, и вдруг неслись из-за барьера к столбу, поставленному в середине ярены, означая восхождение солнца своим бегом и движениями; семь раз они объезжали вокруг столпа, подражая течению планет. Пока еще цвета одежды ездоков не приняли политического и не утратили первоначального значения, они изображали четыре враждующие стихии или, по другому мнению, четыре времени года. Высокая стена окружала огромную площадь ипподрома. Вокруг сидели зрители на скамьях, устроенных в виде уступов. Для императора поставлен был престол. Горело освещение, сжигались потешные огни, музыка полного хора тешила слух, глазами со исех сторон встречалась многочисленная толпа; тут было собрано все, что только могла представить великого и пышного богатая Византия.

Саги ясно передают нам впечатление, производимое тем из скандинавских варягов, выросших в бедности и простоте в их северных лесах. Перед ними воскресал минувший мир древних северных сказаний, когда они видели и слышали все великое и чудесное в Византии. В баснословных изваяниях греческой и римской древности они думали видеть северных богов и события из времен Асов, Вольсунгов и Гьюкунгов. Они дивились искусству, с каким вылиты эти чугунные и медные статуи; им казалось, что они живые и принимают участие в играх. «Падреймские игры» (так называли они игры ипподрома), по рассказу возвратившихся варягов, исполнялись с таким искусством, что казалось, будто люди разъезжают по воздуху, что там стреляли каким-то огнем и раздавалась музыка арф и других инструментов.

Один исландец, Болли Боллесон, проживший многие годы между варягами в Миклагарде и считавшийся самым храбрым и лучшим из них, по возвращении в Исландию привез с собой много разных сокровищ и драгоценностей, вел себя очень прилично, одевался в меха и пурпур, подаренные ему царем Миклагарда. На голове носил он золотой шлем, в руках — короткий иноземный меч, на бедре — красный щит, украшенный портретом в золотой оправе; все оружия его были позолочены. И товарищи его одевались в пурпур и имели позолоченные седла. Куда ни приходили они, везде обращали внимание своим пышным нарядом.[206]

Молва, разносимая о том всеми, слава, доставляемая походами в Миклагард, значение, ожидавшее варягов в Греции, богатое жалованье греческих императоров и рассказы про чудеса Востока — столько соблазнов было слишком достаточно, чтобы подстрекнуть скандинавов на дальний поход в Византию за богатством и славой. Они отправлялись по рекам и речкам России, той же самой торговой дорогой, по которой обменивались товары Востока на товары Запада.

С конца XI века многие норманны избирали дальний путь морем, переплывали Па-де-Кале на своих длинных кораблях, оттуда мимо берегов Англии и Франции, въезжали, через Ньорва-Зунд (Гибралтарский пролив), в Средиземное море, в архипелаг, и потом, через Геллеспонт, в Византию. Таким путем ездили многие вожди и короли, отправлявшиеся на Восток в XII столетии.

Но дорога через Россию была старинная, прямая и обыкновенная: ее-то выбирали все, ездившие в Византию из Швеции. Самые первые варяги, и в продолжение долгого времени, в наибольшем числе были из Швеции, с тех пор как основание русского царства варяго-руссами положило начало ближайшим сношениям между Россией и противоположной Швецией; отсюда часто посылались вспомогательные отряды русским князьям; отсюда также многие переезжали к своим единоземцам в Россию, через которую лежала им открытая дорога в Византию. Переселения к эту столицу были весьма обыкновенны: часто случалось, что северные пришлецы, пленясь красотой Востока и случаями, там выпадавшими для них к отличию, богатству и счастью, на всю жизнь оставались в Греции; потому-то мужи Готского царства приняли в свое Собрание законов постановление, что «никто, живущий в Греции, не может получать наследство на родине».

В середине или конце XI века толпа варягов значительно умножилась переселенцами из Британии. Вильгельм, герцог Нормандский, проложив себе путь оружием к престолу Англии, поступал с этой страной как с собственностью и ввел тягостный для туземцев феодальный порядок. Нормандское иго стало невыносимо для жителей, всего несноснее оно было для скандинавов, поселившихся там в целиком множестве: они привыкли к иному управлению, во многих случаях пользовались независимостью, почему и свои владения считали собственностью, которой могут располагать только они, а не другие. Очень многие из них покинули Англию: одни — чтобы искать помощи на чужбине и воротиться потом для возобновления борьбы; другие, особенно молодые люди, пошли в Константинополь на службу к греческому императору.

Тогда царствовал Алексей I Комнин; в это самое время престол его находился в великой опасности от Роберта Гвисварда и нормандских дружин. Алексей принял беглецов вновь ласково и построил для них город Хеветот, близ Константинополя, но, по причине сильных нападений норманнов, переселил их в столицу и принял в свою стражу. Это подтверждают византийские писатели XII и последующих столетий, говоря о варягах, что они большей частью были англичане, пришедшие из Британии, и все вооружены секирами. Нет сомнения, что большая часть из них принадлежали к семействам скандинавских норманнов, поселившихся в великом числе в Англии; не вынеся жестокого нормандского ига, после бесплодной борьбы с ним, они взяли секиры, свое северное оружие, и отправились морем в Грецию, где, как люди одного племени и одинакового вооружения, были приняты в отряд варягов и смешались с ними.[207] Этот отряд существовал до середины XV века, когда Византию взяли турки и Восточная Римская империя пала. Уже задолго до того прекратились переселения из Скандинавии и с Британских островов. Варяги двух последних столетий большей частью были потомками прежних переселенцев из Англии по завоевании ее норманнами. И в пору падения империи они все еще сохраняли обычаи и язык своих предков.[208]

Глава тринадцатая

Вообще о походах викингов

Так северные жители занимались воинским ремеслом и жили войной до того самого времени, когда христианская вера утвердилась на севере. Ничто не спасало от них — ни отдаленность Испании, ни великое могущество франков, ни огражденное морем царство англосаксов, ирландцев и шотландцев, ни дикая храбрость и численное превосходство славян и чуди. Для грабежа, владений и добычи викинги ездили к дальним и близким берегам, в страны, никому не известные, и к народам, которых название они никогда не слыхали. Без компасов и квадрантов они плавали по самым обширным морям, без осадных орудий брали укрепленные города.

Черное, Каспийское и Средиземное моря носили их боты. Немецкое и Северное море, также Балтийское, с утесами и отмелями, были для них родными местами. С одной стороны они проникли до Ледовитого океана, открыли путь около Нордкапа в Белое море и посещали богатую Бьярмию; с другой устремлялись в Испанское море, через Гибралтарский пролив в Средиземное, берега корого они также посещали и высаживались на почву Италии. От Нордкапа до Гибралтарского пролива они повелевали всем океаном и впадающими в него реками; Фарерские острова, Исландия, Гренландия, Северная Америка принадлежат к числу их открытий; между тем как эти страны, отчасти не обитаемые, впервые населялись скандинавскими поселенцами, викинги переплывали Балтийское море и по ту сторону его покоряли славянские и чудские племена — в то же время другие викинги завоевывали часть Франции, Англии, основывали государства и Ирландии и на Гебридах, овладевали Шотландскими островами, нападали на Шотландию. Одни сражались с маврами в Испании и на африканском берегу, другие — с теми же маврами на Каспийском море, и посещали азиатские народы. У сарацинов они отняли Сицилию, у греческих императоров и ломбардских князей — южную Италию; даже Константинополю нередко угрожали соседние с ним норманнские государства. От тех же викингов с севера посылались вспомогательные войска их землякам, утвердившимся в Англии и Ирландии. Другие отряды вели борьбу с Грецией, защищали знамя и столицу империи, охраняя дворец и особу императора. Так, словно на картине, является история викингов. Они разъезжали по всем морям и странам, разведывая, нельзя ли где сделать какое завоевание или приобрести владение, испытывали силы во всех приключениях и опасностях и искали славы смелыми делами.

Высеченные на камне руны еще поныне сохраняют память о многих викингах из Свейской и Готской земель, погибших в походах в восточные и западные страны. Равальд из Эда в Упландии был вождем пехотного войска в Греции, а Мерзе из Тиллинга нажил там большое богатство для своих наследников. Видбьерн из прихода Данмарка близь Упсалы, Кетилль из Фрестада — называются на памятниках мореплавателями в Грецию; также и об Аке из Эрнтуны надпись сказывает, что он направлял суда в Греческое море. Такие же поездки предпринимали Торд Ярлсон херада Уллеракера, Туке из херада Ангарна, Свейн и сын Торд из Эда и много других уроженцев Улландии, которых, написанные рунами, отчасти изгладило время; известно только то, что все они пали в Греции или в ней кончили свою жизнь. То же самое рассказывают о каком-то Леуре из прихода Гегбы в Восточной Готии, или Готландии. В Греции же умерли Хединвар, Нафвельсон и Ульриф, оба из Седерманландии, один из Спиллевика, второй из Рабы и еще третий из Тумбо. В приходе Хвитарюна в Финхедене и Смоланде (Hvitaryd in Finbeden und Smoland) находится каменный памятник с рунами, поставленный отцом в честь сына своего, Свейна, молодого еще человека, скончавшегося на Востоке, в Греции.

Олаф, из прихода Стура Мальм (Большой Мальм) в Германландии, после многих военных подвигов на Востоке, кончил дни свои в Лангбардаландии (Ломбардии). Тут же скончался и Хольме из прихода Тебы в Упландии. На одном алтарном камне в центре Гамла Упсалы прочли имя, написанное рунами, Ватарфа, отбывателя в Англию. Керфаст из Скультуны в Вестманландии и другой, имя коего стерлось уже от времени на камне о его приходе Дантуне, несколько раз, по словам надгробных памятников их, ездили в Англию. Сохранился также памятник о странствовании в Англию Бруса из Гесликландии и о его брате, которого он сопровождал туда. Тут же поселился и Фейра из Гегтебы в Упландии. В Англии умерли Осл из Лундбы в Вестманландии, Туке из Каги а Восточной Готландии, Каре из прихода Бербы, Текгамар из прихода Свира Нюкирке в Седерманландии и неизвестный из Гельштада в Упландии. Там же умерли Гуннар Грулесон из Нефвельсе, Гуннар Сандсе в Нюдингене в и Торир с неизвестным из прихода Берги. В Английском море утонул неизвестный родом из Седерманландии и Свейн из херада Лигундры во время своей поездки в Англию.

Твердо и бесстрашно стоял на корабле Гудмар из Рабы в Нодерманландии во время плавания на запад, а Спют из Кюлы проник далее, сражался и брал замки. Во время плавания туда же окончили дни свои Рагнар из Лерба, Сельве из Бетны и Габерн из Ардалы, все седерманландцы, и один неизвестный из Едсверы в Западной Готландии: имя его когда-то читалось на камне, где замечено, что он был чрезвычайно воинствен. С Гаути, или Гути, отправлялись в поход на запад: Асур, сын Хакона, ярла из Бро в Упландии, Свейн из Гасинги в Седерманландии и Тьяльфер из Ландерида в Восточной Готландии. Редфос из Готландии в плавании своем был убит коварным образом бламинами (маврами).

Бьерн из Лунда в Упландии делал нападения на Вирландию, Аскер из Ветхольма прославился в Ливонии и Олаф из Асарпа — в Западной Готландии: он знаменит своей смелостью и лишился жизни в Эстонии. Свейн с острова Селы (на озере Меларен) в Седерманландии часто ездил на своем дорогом корабле мимо Думснеса в Семигаллию. На одном камне в приходе Туринге, покрытом рунами, сказано, что он поставлен в память мужа, который пал как вождь одного отряда в Гардуне (Гардярике, Хольмгарде). В Хольмгарде пал также Сигвид из Сетерштама в Седерманландии, ездивший на своем длинном судне. Много других, по свидетельству их надгробных камней, пало в царстве, лежащем на востоке (Austtr, Austriki), то есть в землях по ту сторону Восточного (Балтийского) моря. Там убит и Ингемунд, сын ярла из херада Уллеракера; там умер сын Гисмундера из Аттупдаландии и херада Валлентуны; там пали братья Торкиль и Стурбьерн, хорошие воины, надгробный камень которых и теперь можно видеть близ Вестра Тифстеген, и приходе Вагнхераде, в Седерманландии; кроме того, там же пали Ескиль из Бокштада, Соме из херада Иеанкера, Ингефаст и его племянники, сыновья Хольмфаста из округА Седертеле; там же пали вестготы Есберн и Юла, храбрые мужи, и остгот Ингвар из Табю, надгробный камень которому поставлен был отцом его, Сикстеном.

Нельзя также не упомянуть об Ингваре, который плавал далеко на юг и восток до сарацинской земли. До сих пор открыто 14 или 15 камней, поставленных в память вождей, принимавших участие в его долговременном путешествии. Из Уяландии ездил с ним Саб… (Сиббе?) из Онтилы, на собственном корабле; начальником на другом его корабле был тот муж, которому памятник, с изглаженной до половины надписью, находится в приходе Свингарне в Фьердгундраландии; в походе принимали также участие Гунвид из Тьерпа, Анунд из Гатуны и Гунлейф из Грана (в память его поставлены пятью его сыновьями два камня с руническими надписями, один из них — в Офвергранском приходе, другой — в Иттергране, в Гатунском хераде); из Остерготландии ездил Гуте, или Гете, с отрядом войска для освобождения Ингвара; из Седерманландии Ульф и Скарф из прихода Клостера, Бурстайн из Ардалы, Гуке из Боткюрки, Хольмстейн Гистберги: все они погибли с Ингваром в этом походе. В позднейшее время в замке Грифсхольме открыт был камень, лежащий у подножия тамошней башни, с рунической падписью следующего содержания: «Тула поставил этот камень сыну своему, Хаварду, брату Ингвара: они бесстрашно плавали в самую даль, в Кули и еще дальше к востоку… Умерли на юге в Серкланде (в земле сарацинов)». Памятник самому Ингвару еще не открыт.

Сколько можно заключать из многочисленных камней с насеченными рунами, напоминающих об его походе, это был человек известный, предпринимавший славный поход, в котором участвовали многие вожди и знаменитые люди.

Из сказания, получившего романтическую форму в позднейшей исландской словесности об Ингваре Видферле (дальнем плавателе) и его сыне, Свейне, видно, что на севере много говорили об этом походе и незнакомых странах на дальнем востоке и юге, посещенных Ингваром, что он был из знаменитого рода, умный и красноречивый, кроткий и щедрый к друзьям, жестокий к врагам, крепкий силами, белый лицом, с красивой осанкой, приличный в обществах и очень сведущий во всяком деле; умные люди сравнивали его с дядей его, Стурбьерном. Он хотел для себя королевского имени, но Олаф Скетконунг отказал ему. В досаде на то он собрался покинуть страну и искать себе земли и власти в других местах. Он поплыл с 30 хорошо снаряженными кораблями в Гардарику, провел там три зимы и научился там многим языкам.

Слыша много толков о трех великих реках, текущих к востоку от Гардарики, о величине средней, самой большой из них, из любопытства он отправился в окрестные места узнать от кого-нибудь, где устье этой реки. Однако ж этого никто не мог сказать ему. Ингвар решился лично узнать это и поплыл к крайним пределам Гардарики с 30 судами. Такое же путешествие предпринимал сын его, Свейн, по смерти отца. Эти походы и неизвестные места, куда приходили Ингвар и Свейн со своими товарищами; разные странные вещи и звери, виденные ими, иноземцы другой веры, их частые сражения с язычниками и победы над ними в этих землях, богатая добыча в серебре, золоте и других металлах, в оружии, в платьях и драгоценных вещах, их приключения с драконами, сторожившими золото, исполинами и чудовищами, разные опасности, из которых выручали их быстрая решительность и благоразумие, великие подвиги Ингвара и Свейна — все это составляет главное содержание саги.

Ингвар и большая часть его сподвижников погибли на обратном пути; только один корабль, на котором плыл Кетилль, один из товарищей Ингвара, воротился счастлива в Гардарику, другой же, сбившись с дороги, попал наконец в Константинопольскую пристань. Кетилль же остался на зиму в Гардарике, а весной переехал в Свитьод; рассказал там все случаи похода, и хотя принес Свейну, сыну Ингвара, много горя, но и много богатства. После того сам Свейн предпринимал поход в эти восточные страны.[209]

Рассказы этой саги о поездках на Восток, подтверждаемые руническими памятниками, напоминают о походах викингов в Каспийское море. Арабские писатели, как видели мы, говорят, что Прикаспийские страны, принадлежащие сарацинским князьям, посещались русскими викингами, которые со своими флотами входили в Дон, потом спускались вниз Волгой и грабили везде, где ни появлялись, Не другие, а скандинавские викинги, или в Гардарике находившиеся норманны, были те руссы, которые в 968 или в 969 тлу совсем разграбили Приволжские города Булгар, Итиль, Хазеран (под именем которого понимается восточная половина города Итиля) и Семеренд, большой и старинный город между Итилем и Дербентом и выше всякого описания богатый виноградниками (там находилось до 40 тысяч виноградных кустов). Русские викинги нападали на всех, разорили, по рассказам современных арабских писателей, все поселения булгар, хазар, буртасов на Волге, захватили все их имущество и тотчас после того удалились в Грецию и Испанию. В Испанию, именно в Галисию, действительно прибыл в 969 году флот викингов под начальством Гудреда, брата норвежского короля, Харальда Серая Шкура.

Об этих походах, может быть, сохранила темное и сбивчивое воспоминание одна северная сага; ее рассказы похожие на басню, потому более, что подобные путешествия направлялись на самый дальний восток, в страны, не посещенные еще никем, обитаемые разными народами, чужими по языку и обычаям; там чудесный зверь, слон, и пламя, вылетающее из земли, с разными другими невиданными явлениями предстали глазам северных жителей, не знакомых с природой и произведениями Азии; известия о том, занесенные викингами на север, доставили огромное раздолье воображению и были украшены сагой до неваероятности.

Исландцы, историки древнейших времен Севера, говорили только о поездках отдельных лиц в Гардарику (Россию), но ничего не рассказывают о происхождении князей Гардарики из Скандинавии, также и о том, что скандинавские люди, так называемые в русских летописях варяги, были первыми основателями и государями Руси. Причина, вероятно, та, что исландские летописи, как уже замечено, только по особенным случаям говорят о шведских делах, смотря по тому, в близком или в отдаленном отношении находятся они к событиям и переворотам в Норвегии; иногда же мимоходом поминают о тамошних отдаленных происшествиях, по поводу происхождения какого-то исландца из Швеции или его поездки туда и недолгого там пребывания. Впрочем, все события в Швеции и Гардарико были для них, кажется, неизвестны, потому что они вообще имели мало сношений с этими странами. Вероятно, однако ж, что в Исландию занесены были некоторые саги о поездках из Свейской и Готской земли в Гардарику и разных замечательных случаях в этой земле. Таковы, были сомнения, те самые саги, которые со множеством других в позднейшей исландской словесности получили романтическую форму в чудных стихотворениях об Ингваре Вил ферле, Орваре Одде, Херауде и Бозе, Гетрике и Рольфе; основой им, вероятно, служило истинное предание, как 6ы ни было оно перемешано с баснями и чудесами, особенно потому, что главное место действия в этих сагах — противоположные берега Балтийского моря внутри России, так же страна близ Ледовитого моря, обитаемая чудью и другими неизвестными народами, где старинное народное верование помещало отчизну исполинов, карликов и чудовищ. Впрочем, есть и другие памятники, надписи которых показывают, что Асгот, или Асгет, из Аттундаландии и Нертунекого прихода плавал к востоку и западу; что брат Брюнюльфа, Ские, и Анунд из Рунтуны в Седерманландии ездили далеко по свету; что Кизил из Рида в Аттундаландии сделался славным в дальних краях, что Арне из прихода Данмарка, Остен из прихода Фресзунда и много другие путешествовали далеко «на чужбине», на иноземных береги х умерли, или пали, или погибли со всеми кораблями.

Справедливо можно сказать, что эти путешествия викингов во многих отношениях походили на разбойничьи наезды, буйные вспышки дикой силы, да и были таковы на самом деле. Но и они не остались без важных последствий.[210] Правда, в то время, когда гроза еще продолжалась это было наказанием для человечества, ужас носился перед ними, кровь и разорение отмечали их шаги; многие тысячи семейств видели погибель своего счастья. Однако ж законы, гражданский порядок и мирное искусство возникли на северо-западном берегу Франции благодаря заботливости тех самых рук, которые держали окровавленный меч. Англия со времен норманнского завоевания и воцарения в ней государей из рода викингов считает начало своей государственной деятельности, своего значения и силы, как держава. Русское государство, основанное скандинавскими королями, под защитой северных дружин, быстро распространилось в обширную державу, соединив в себе славянские и чудские племена на севере Европы, жившие без всяких взаимных гражданских связей. Сицилия, принадлежавшая сарацинам, и южная Италия, под властью разных их князей, существовали отдельно одна от другой и, следуя изменчивым успехам оружия, доставались по частям то тому, то другому; нормандские странники составляли в них одно целое, образовали государство, еще до сих сохраняющее пределы, назначенные его основателями Так долгая война, со всей гордой отвагой викингов, начатая небольшим норманнским поселением, кончилась основанием новых государств; это событие имело важное влияние на развитие государственного устройства Европы и на весь ход европейской образованности. Викинги, столько страшные в походах, были не такие уж варвары, чтобы оставить после себя одно слабое «воспоминание разорений и разбоев, вместо более прочного и благородного памятника для человечества. Хотя они любили проливать кровь, но зато приносили новую жизнь покоренным государствам, созидали, устраивали и смело вмешивались в общий ход мировых событий.

И для северных стран эти походы были благодетельны во многих отношениях. Какой исход без них нашли бы беспокойные силы? Если бы они ограничились только взаимной борьбой, то одичали бы нравы, — а они сделались мягче и восприимчивей к спасительному влиянию христианской веры, чему именно воздействовали походы викингов, установившие сношения и связи с более образованными народами. Для обуздания воинского духа и гордой отваги молодых людей не оставалось лучшего средства, как только утомлять их дикую силу под оружием, среди военных опасностей. Это стремление сил за пределы страны было необходимо для безопасного развития гражданской свободы, не задерживаемого внутренними раздорами.

В то время между государствами не было никаких сношений; одна война сводила ближних соседей; ее последствия никогда не простирались далее воевавших народов; тогда скандинавы, живя на самом севере, без другого соседства, кроме диких славянских и чудских племен, были бы совсем отчуждены от всякого сношения с миром, если бы не вызвали их морские походы. Через них они ознакомились с миром и сами стали известны ему. Их знали не только в ближних к ним странах вендов (славян), в Эстонии, Ливонии, Куронии, Семигаллии, России и Германии; они имели сведения об отдаленных землях и островах в океане, никому не известных; они узнали не только Шотландию и Ирландию с окрестными островами, но и Англию с покинутыми там римскими станами, валами и укреплениями. Плавая по всем судоходным рекам Голландии, Бельгии, Франции и Испании, они знакомились с природой и положением этих стран, видели богатые и укрепленные города, замки, храмы, выстроенные из камня, и много других произведений образованности; они знакомились с роскошной природой, вместо морозов и скудных произведений Севера, посылавшей столь щедрые благословения на земли, омываемые водами Средиземного моря; они видели чудесный Миклагард во всем блеске возможного великолепия, посещали Иерусалим и все святые места, привлекавшие толпы паломников в Обетованную землю.

Картина такого множества стран с их разнообразной природой и народов, различных нравами и обычаями, естественно, должна была расширить круг их знаний и пробудить в них новое понятие. Сокровища из золота и других драгоценных вещей, привозимые викингами, как добыча их морского разбойничества, в следующих веках исчезли из страны, подобно всякому неправедно нажитому добру, так же быстро, как и пришли; они принесли с собой только вкус к роскоши, но сами по себе, как добыча морских набегов, не имели большой важности. Гораздо важнее, что с этими походами возникли сношения у северных жителей с восточными и южными, установились торговые пути между Югом и Севером; скандинавы свыклись с путешествиями в чужие края за богатством и сведениями для состязания с другими народами в образовании. А постоянно боевая жизнь в продолжение многих столетий на открытом море, проходившая в смелой борьбе с самой непокорной из стихий, в предприятиях одно важнее другого, не должна ли была сообщить их духу какое-то дикое величие и обращать их помыслы к бесконечному?

Возвратившись домой, викинги могли передавать много новостей, много рассказов про чужие края и народы; они наблюдали обычаи иноземных вождей, учились усваивать их себе, получали воинскую опытность, обогащали себя сведениями. Это заохочивало молодых людей посмотреть сесь свет и узнать что-нибудь более домашнего быта, «Тот кажется для меня не слишком сведущим, кто не знает никакой другой страны, кроме Исландии», — говорил Боли Боллесон своему зятю, Снорри Годи,[211] в том же смысле, в каком Стурлауг Старфсон отзывался своему отцу, Ингольфу: «Немного будут говорить о нас, если не побываем у других народов»; или как исландец Торстейн отвечал племяннику своему по сестре, Кьяртану, который хотел купить пополам с кем-нибудь корабль, чтобы летом уехать из отечества: «Очень естественно, племянник, что у тебя есть охота узнать обычаи других народов». Точно так же одна сага заставляет говорить Свипдага отцу: «Для успехов в жизни надобно иметь какую-нибудь опытность: без того нельзя знать, куда повернется счастье; потому-то я и не хочу сидеть здесь больше и поеду». Его отец, Свипур, с удовольствием слушал сына и дал ему большую секиру, красивую и острую, с такими словами: «Не будь дерзок и горд с людьми: это предосудительно, но защищайся, если хотят испытать силы твои, потому что мужчине следует не хвастать, а храбро биться в опасностях и испытаниях».[212] В сагах везде встречаются подобные черты: они доказывают стремление духа к развитию и образованию, жившее прежде на Севере и питаемое походами викингов, как Фритьоф говорил Бьерну: «Я пойду на войну и стану изучать обычаи вождей»,[213] и как Вига Глум, великий исландский скальд и воин, говорил еще в юношеском возрасте: «Нахожу, что ничего не выйдет из моей молодой силы, если не уйду отсюда: тогда только, может быть, придет ко мне счастье моих славных родственников».[214] Если сыновья сами не рвались вон из отечества, их понуждали отцы, которые от детей, шатавшихся дома, не ожидали ничего, как только бесполезных людей, и думали, что «слабый в молодости редко крепнет с годами».[215] Путешествие в чужие края считалось практическим училищем рассудка и опытности не только для всякого гражданина, но и князя; в них видели лучшее средство для образования молодого человека, дли упражнения сил и обогащения знаниями о мире и человеке, как говорит Хавамаль (Речи Высокого): «Только дальний путешественник, или мореплаватель, знает всякие и рвы людей, если только умен». «Если какой-нибудь глупец, — замечает одна древняя сага, — поедет в Иерусалим, то думает схватить мудрости всей Вселенной, а воротившись, не умеет рассказать ничего, кроме пустяков, годных только на то, чтоб заставить посмеяться над ним», Потому и требовали от путешественника, чтобы он все замечал, что слышал или видел; хотели в нем зрелый рассудок, опытную мудрость, приличия в поступках, дарования во всех свободных искусствах, опытность и сведения обо всем, что было в употреблении у других народов, и происшествия в других краях. В этом смысле говорил Сигурд Сивер своему пасынку Олафу Дигре (Толстому), когда этот воротился в Норвегию после десятилетнего путешествия: «Теперь ты сделался опытным в боях и узнал обычаи иноземных вождей». Это же самое придавало значение воротившимся путешественникам. К ним относятся те похвалы, какими осыпает сага Олафа Трюггвасона, Олафа Дигре, Харальда Хардраде: «Они далеко ездили и желали изведать мир, за то и получили себе огромную известность и славу».

Но короли, перестав сами ездить в морские походы, имели обыкновение очень усердно расспрашивать викингов и других путешественников об обычаях и управлении войсками богатых и знатных людей.

Уже законы и религия Одина зародили в сердце норманна желание знаменитого имени и славы. Это желание известности в морских походах и стало главной чертой народного характера, Оттого-то скандинавы очень дорожли происхождением от славных предков. В то время, когда отличия и значение снискивались одними делами, осталось почетным принадлежать к знаменитому роду; недостаток дворянских грамот заменяло наследственное мужество, составлявшее славу родоначальника; для потомка оно было сильным побуждением прославлять свой род собственными делами. Мы видим из саг, что славное имя предков считалось в мужчине залогом сильного духа и разнообразных дарований. Из рода в род, по землям и морям, разносилась молва о подвигах и храбрости, потому что «геройские битвы раздаются далеко»[216]

Памятники, воздвигнутые на дорогах, пригорках, где происходили тинги, и на жертвенных местах, всегда напоминали о том бойце, в память славной жизни которого поставлен камень; его дела и смерть были воспеты скальдами. Дети на играх, пирах и вместо забав в долгие вечера слышали только про одни битвы и приключения храбрых людей, про их подвиги на море и на сухом пути. Если молодой человек, в котором еще не проснулось воинское мужество, достигал того возраста, когда война была для него приличнее разгуливания по домашнему двору или звериной охоты, он рассуждал о своем положении, подобно Хейдреку, что в будущем не много станут рассказывать про него, не услыхав ничего, кроме того, что он сделал до сих пор; потому хотел испытать себя в битвах, для получения такой же славы, какая была уделом его отцов и дедов.[217]

По рассказам саги, Хаки, смертельно раненный в битве при Фюрисвалле (равнине на реке фюри, при Упсале), зажег свой корабль, нагруженныи оружием и трупами, велел положить себя на него и в этом пламени на всех парусах поплыл из островов в открытое море, чтобы жить в памяти потомства. Эйрик отказался с негодованием от свободы и всех благ жизни, какие предлагались ему за позор, велел бросить себя на копья и в предсмертных мучениях пел последнюю песню про свое мужество и презрение к смерти. Ивар велел поставить себе могильный курган в том месте на берегу его королевства, где всего чаще нападает неприятель. Рагнар, когда молва принесла ему весть о славных делах его сыновей, размышлял, как бы совершить самому какое-нибудь славное предприятие, которое затмило бы все другие, и отправился в поход на Англию только с двумя кораблями, потому что никогда еще не слыхано было, чтобы земля, подобная Англии, могла быть завоевана с такими малыми силами. Предприятие, разумеется, не удалось: король Элла взял в плен Рагнара Лодброка и бросил его в башню, наполненную змеями. Умирая, Рагнар пел песню. «Кто бы ни был ее сочинитель, — говорит красноречивый историк «Завоевания Англии норманнами», — она носит живой отпечаток военного фанатизма и религии, которые делали столь страшными датских и норманнских викингов в IX столетии» (О. Тьерри. История завоевания Англии норманнами).

Мы приводим здесь эту песню:

«Мы поражали мечами в то время, когда еще юный я ходил на восток готовить волкам кровавую трапезу, и в той великой битве, когда всех жителей Хельсингии я отправил в чертоги Одина. Оттуда корабли принесли нас в Ифу, где наши копья пробивали латы, наши мечи разрубили щиты».

«Мы поражали мечами в тот день, когда я видел сотни людей, лежавших на песке у одного английского мыса: с оружия капала кровавая роса; стрелы свистали, отыскивая шлемы… О, это было для меня такой же отрадою, как держать на коленях у себя красавицу!»

«Мы поражали мечами в тот день, когда я заколол юношу, который так гордился своей прической, спозаранку бегал га девушками и искал случая поболтать с вдовами. Какое же другог назначение для храброго, как не умертъ в бою в числе первых? Скучна жизнь того, кто никогда не бывал ранен; надобно, чтобы люди нападали и защищалисъ».

«Мы поражали мечами; но узнаю теперь, что люди — рабы судьбы и повинуются приговору норн, в присутствии которых начали жить. Я не думал, что мне придется умеретъ от этого Эллы, когда устремлял наперерез волнам свои ладьи и давал такие обеды хищным зверям. Но мне так весело при одной мысли, что для меня готовится место в чертогах Одина, что скоро, заседая на пышном пире, мы будем пить пиво полными черепами».

«Мы поражали мечами. Если бы дети Аслауг знали мои теперешние страдания, если бы знали, что ядовитые змеи вьются по мне и покрывают, меня язвами, они содрогнулись бы, в них вспыхнуло бы желание битвы, потому что я оставляю им мать» (в другом месте: «я выбрал для них мать»), от которой они получили бесстрашные сердца… Ехидна прокусили мне грудь и касается сердца, я побежден, но надеюсь, что скоро копье которого-нибудь из моих сыновей пройдет сквозь ребра Эллы».

«Мы поражали мечами в пятьдесят одной битве. Со мневаюсь, есть ли между людьми король славнее меня. С молодых лет я проливал кровь и желал такой смерти. Валькирии, посланницы Одина, называют, мое имя, манят, меня; иду пировать с богами на почетном месте. Часы моей жизни на исходе, но умру с улыбкой».

Все эти рассказы имеют только тот смысл, что в скандинавах преобладало желание знаменитого имени; везде п древних сагах оно является могучим двигателем жизни, исполненной подвигов и великодушного презрения смерти. Оно было главной целью, которую искали всей силой воли, данной в такой полной мере жителям Севера, всей отвагой, не бледневшей перед опасностью и смертью, храбрыми делами и смелыми путешествиями, странными предприятиями и искусстаом в гимнастических упражнениях. «Лучше умрем храбро и с похвалою, нежели явимся трусами. Король должен жить для славы и хвалы, а не искать долгой жизни и глубокой старости», — так говорили у скандинавов короли и храбрые люди, так и жили они. Славили жизнь и смерть, известность у современников да память в потомстве составляли всю прелесть существования. Ни одно житейское правило не залегло так глубоко в их сердце, как следующее изречение, переходившее из рода в род, замечательное даже и ныне:

Гибнут стада,

Родня умирает,

И смертен ты сам;

Но смерти не ведает

Громкая слава

Деяний достойных.

В этом смысле действовали всю жизнь великие личности. Бессмертие имело одушевляющую силу для молодого поколения; оно ускоряло для юноши возраст мужества; до этого — он оставался пустым человеком, вырастая у отеческого очага для незаметной доли, без уважения от современников, легко забываемый потомками; к этому числу принадлежали все, жизнь которых не была отмечена храбростью, не озарена славой. Известное имя приобретало для скандинава братьев по оружию и друзей, давало ему почетное место в королевской комнате, снисквало уважение старых и молодых, великих и малых.

Это пролагало для него путь к сердцу хорошей девушки, которая не столь любила красоту и молодость, сколько храбрость и достоинство совершенного мужа, лучше выражала людей с именем; неизвестным женихам отвечала так же, как Аса, дочь ярла Хринга, Стурлаугу: «На что же брать в мужья того, кто сидит все с матерью, в домашнем гнезде, и лучше любит заниматься хозяйством, нежели искать чести и славы?»

Молва рассказывала о смерти храбрых, и благородные родственникис ставили им памятники. «Камень (говорят памятники сами о себе) должен стоять на месте тинга в знамение… Памятник будет возвещать до тех пор, пока живут люди… Добрая слава должна разглашаться, пока существуют камень и руны».

Все побуждало к деятельности и располагало умы и стремления молодых людей к великим предприятиям. Ко всему тому присоединялась еще нужда. Сага заставляет так говорить Самсона своему отцу: «Желал бы я, чтоб вы достали мне кораблей и людей я уеду отсюда ознакомиться со знаменитыми вождями и посмотрю, не наживу ли где богатства для нашего содержания и нашей чести, чтобы не все сидеть нам дома, подобно девушкам, ожидающим женихов».

В этих словах заключаются разом в их совокупном действии все главные цели морских походов викингов: изучение нравов чуждых народов, также желание известности, почестей, богатства. Честь и добыча — главная цель во всех путешествиях викингов. В те времена в Скандинавии жителей было гораздо меньше, нежели теперь. Но и земледелие было также ограничено; большая часть земли, возделанной и населенной впоследствии, тогда была еще пустыней и лесом; скотоводство, доставлявшее сначала главные способы пропитания, требовало менее рук и более места, притом самые первые хозяйственные работы исправлялись рабами, оттого людей оставалось довольно; кроме названных нами способов содержания, да еще рыболовства, неоткуда было получать дохода; средства к прокормлению были скудны; вдобавок к тому, воинственному духу храбрых людей более всего нравилась беспокойная странническая жизнь; в таких обстоятельствах очень естественно, что природная склонность заставила их взяться за меч для добывания пищи.

Мы знаем это из прекрасных слов Кетилля Раумюрл его 18-летнему сыну, Торстейну, ленивому домоседу: «Молодые люди, — говорил старик, — нынче живут совсем не так, как бывало в моей молодости. Нынче они сидят все дома, привязавшись к жилищу, набивают себе живот и не стыдятся упреков в таком жалком образе жизни. Прежде стремились они к тому, что приносило славу, искали богатств и владений храбрыми делами, несмотря ни на какие опасности. У знатных людей, королей, ярлов и других наших собратий, было в обычае ездить в морские набеги за славой и богатством, которое не переходило по наследству от отца к детям, а зарывалось вместе с владельцем в могильном кургане. Когда ж сыновьям и доставалось недвижимое добро, они, хотя и занимали какую-нибудь должность, не могли удержать за собой жилище, если не бывали со своими людьми в морских набегах, не нажили денег и славы и не следовали примеру предков. Я сам нажил себе честь и деньги только тем, что пускался в опасности и жестокие битвы. Ты, полагаю, не знаешь, что такое жизнь храброго человека, так я скажу тебе. Хотелось бы, чтоб ты бросил постыдную лень, старался походить на своих родных и нажил себе имение и честь; ты уже в их летах, что пора пробовать, не пошлет ли тебе что-нибудь счастье». Эти слова пробудили молодого человека. «Теперь я довольно раздражен, если только это приведет к чему нибудь», — отвечал он в сильной досаде, встал и ушел. Вспомнил также и те отцовские слова, что он «не лучше бабы способен владеть оружием и что для его родни лучше будет чести, если его не будет». Эти слова глубоко запали ему в сердце: решась не слыхать более таких упреков он отправился в набег и, благодаря своей храбрости, стал значительным человеком. Летом бывал он в походе за добычею, а зиму проводил в своем поместье, Раумсдале.

Его сын, Ингемунд, которого мать была дочь ярла, так-же Ингемунда, в готском королевстве, получил воспитание у Ингьяльда, в Хафне, в Халогаланде. Ингьяльд был поселянином, пользовавшийся общим уважением; все лето жил он на корабле, вне отечества; зимой отдыхал; они были хорошие приятели с Торстейном, гостили друг у друга каждую осень, если возвращались с набегов. Сам Ингьяльд имел двоих сыновей, Грима и Гормунда, подававших большие надежды. Они заключили с Ингемундом братский союз (Fosterbrodralag).

Когда мальчики подросли и пришли в такие годы, что могли уже, по обычаю отцов, ездить в походы, Торстейн снарядил для сына, Ингемунда, корабль, а Ингьяльд — другой, для сына Грима. «Будьте рассудительны и осторожны, — говорил молодым людям Ингьяльд, — и берегитесь затевать бой с превосходящим в числе врагом. Славнее начинать понемногу и все расти и расти, нежели сделать великое начало и потом опуститься». Ингемунд и Грим поехали вместе, были благоразумны в походе, нападали только в таких случаях, когда находили выгодным, и к концу лета взяли пять кораблей.

Осенью пришли с 20 человеками к отцу Ингемунда, Торстейну, провести у него зиму. Спустя некоторое время Торстейн дал заметить, что он не очень рад зимним гостям, потому что тяготится содержать такую большую толпу. «Ты не должен говорить того, батюшка, — отвечал Ингемунд, — уж лучше тебе попросить с нас за угощение, чего захочешь из нажитого нами добра, и угощать нас так чтоб тебе была честь от того, особенно когда это делается за наш же счет». — «Смело сказано, — отвечала Тордис, мать Ингемунда, — так же сказал бы и отец твоей матери». — «Ты говоришь, как мужчина, — отозвался Торстейн, — и я поступлю по твоим словам». Они прожили у него до зимнего праздника и были угощаемы прекрасно. Потом пошли к Ингьяльду, отцу Грима, и провели у него остальную зиму.

Когда настала весна, лед на водах прошел, зацвели деревья, поднялась трава на полях и суда могли проходить в проливе, названые братья снарядились опять в поход, спустили в воду свои ладьи, провели на море все другое лето, как первое, и нажили большую добычу.

К концу лета пришли они в шведские шхеры. Там повстречались с ними другие викинги. С обеих сторон приготовились к бою. Бой кончился уже вечером. Тогда вожди заключили мир, стали назваными братьями и вместе плавали остальную часть лета. Они расстались с уговором съехаться на другое лето и вместе делать набеги.

Вождь других викингов назывался Сэмунд, родом из Норвегии. Он держал путь в Согнефьорд, чтоб провести зиму в отцовском доме. С той же целью поплыли и Ингемуенд с Гримом в северную Норвегию и везли с собой много судов и богатства.

Ингемунд воротился к отцу с 60 человеками. «Как полагаешь, брат, — сказал Грим, — думает ли твой отец, что к нему идет столько гостей?..» Ингемунд находил число гостей приличным. Торстейн вышел навстречу к сыну, с большой нежностью позвал его к себе, очень рад был его успехам исчастью: «Чем храбрее ты становишься, тем больше я буду уважать тебя». Ингемунд прогостил у отца всю зиму. Он стал гораздо богаче против прошлого года. По обычаю того времени, купцы и викинги, в знак признательности, дарили хозяевам или заставляли их самих выбирать, что понравится. Ингемунд оказался очень щедрым на подарки и вообще делал пышно, что еще более придавало ему значения.

С наступавшей весной названые братья заговорили снова про летние походы. Сэмунд опять встретил их в том самом месте, как было условлено, и они в это лето ездили вместе.

Следующие три лета они также делали вместе походы в Западном море и достали себе имя и богатство.

Такова была жизнь на всем скандинавском севере. Когда сыновья достигали 15-го, 18-го или 20-го года, поселянин посылал их в море доставать пищу и деньги или собственными силами пробивать себе дорогу в свете, потому что они не все могли быть домохозяевами при одном только отцовском наследстве. В царствование множества мелких королей бесчисленные королевские сыновья из Фьердхундры, Аттунды и Тиундаландии, Седерманландии, Нерике, Остерготляндии и других стран не могли принять ничего другого, кроме военных походов, тем более что сыновьям знаменитых людей особенно следовало «упражнять себя в воинских играх, взмахивать щитами, бросать дротики, потрясать копьями, управлять рулями, изведать лезвия мечем и наносить раны».[218]

Не получив опытности в морских набегах, славы и свойств, приличных вождю, сыновья королей и ярлов не имели никакого значения. Кроме того, королевские доходы, приносимые землей, были ничтожны в то время, когда королевств было много и все они были небольшие; всякий король хотел жить прилично, и все наперерыв старались иметь в своей дружине известных храбрецов; следовательно, они ходили на войну за богатством, чтоб содержать пышный и знатный двор и дорогими подарками снискивать себе имя и славу государей щедрых и сильных множеством друзей. Благодаря морским набегам сильный Эрлит Скьяльгсон в Норвегии мог содержать постоянно приличный и многочисленный двор, хотя Олаф Толстый и отнял у него часть ленов, данных ему Олафом Трюггвасоном; Скоглара Тости, одного из самых богатых и замечательных мужей в Швеции, описывают храбрым викингом, который всегда жил в походах;[219] другой известный морской разбойник, Свейн Аслейфарсон, обыкновенно делал поход весны до Иванова дня и называл это весенним набегом, потом жил дома до уборки хлеба, а там опять ходил в поход до зимы и называл это осенним набегом.[220]

Ярлы, херсиры и богатые владельцы обыкновенно сажали на корабли людей из своих домашних; из них же состояли те войска, которыми, по рассказу саг, отцы снабдили своих сыновей, вместе с кораблями. Тем объясняется и старинное известие о значительном числе домашних челядинцев, содержащихся большими владельцами на своих дворах, нередко до 30, 60, до 100 и более человек; летом они ходили в походы с хозяевами или с их сыновьями.[221] Впрочем, не бывало недостатка и в других товарищах на этом промысле, который, по словам Кетилля Крейда, «подал добрый повод к приобретению опытности, славы и денег». Всякий, имевший случай и средства достать военные суда, легко находил товарищей, и соратников в многочисленной толпе однодворцев, поселян и других людей, нуждавшихся для содержания себя на собственный счет, так же молодежи, приносившей с отцовского двора только оружие, храбрость да еще жажду военных дел и добычи и ничего не желавшей более, как поступления в дружину начальника судна или всего похода. Оттого-то случалось, что с весны до начала зимы лучшее скандинавское юношество разъезжало по морям все лето от одного берега к другому, ища деятельности и добычи. I

Приморские стороны самой Скандинавии вовсе не были опасны от нападения викингов. Шведские викинги опустошали датские и соседние берега, норманнские и датские отплачивали тем же шведским. Там они вели себя активнее, нежели в других местах.

Хокке, великий викинг, прибыл в Халогаланд на небольшой остров Ульфей. «Здесь, — сказал он товарищам, — получим славную добычу, потому что здесь живет богач; сделаем нападение на двор с огнем и мечом; все имение нам достанется, а дома и всех жителей сожжем». Ульфейский поселенец, на которого напали, спросил вождя викингов, за что он так обходится с ним. «Мы, викинги, — отвечал Сокке, — не спрашиваем за что, если хотим иметь чью-нибудь жизнь и имущество».

Викинги так разживались после счастливых набегов, что располагали многими кораблями и не боялись вступать и битвы с королевскими войсками, нередко разбивали их, потом высаживались на берега, умерщвляли мирных жителей и брали все добро, которое у них было. При встрече с купеческими судами викинги обыкновенно предлагали купцам два условия: отправиться на берег и оставить корабль со всеми товарами или ждать смерти. Не один раз все викинги предлагали grud, или жизнь, на обыкновенном условии оставить корабль, но нападали беспощадно в тех случаях, когда предвидели выгоду. Они обыкновенно держались в заливах, или бухтах (vikar),[222] и шхерах, выжидая случаев к нападению.

По известиям саг, они часто бывали на берегах Готланда. Тут и Олаф Трюггвасон застиг неожиданно купеческое судно, принадлежавшее Ямтленнингам (жителям Ямталанда), которые хотя храбро сопротивлялись, но Олаф овладел кораблем, избил много людей, взял все имение, потом вышел на землю, получил там важную добычу и перебил всех, кто противился; также и Эйрик-ярл, выходец, пришедий воевать в Швецию при Олафе Скетконунге для обогащения себя и своих людей (он был сыном сильного Хакои ярла, павшего в войне с Олафом Трюггвасоном в Hoрвегии), сначала поплыл в Готланд, долго находился там в летнее время и подстерегал корабли купцов и викингов, плававших в эту страну, потом пристал к ее берегам и разорил много мест на приморской стороне; из Готланда он поплыл в Виндландию, повстречался у Штаурена с другми викингами, бился с ними, победил и перебил их; и следующее лето он направил путь в Гардарику, ужасно разбойничал там, местами грабил; он ходил в Альдегыборг и расположился в его окрестности; взял и разрушил город и перебил много людей; воевал везде в этой стране; посетил Адальсюслу и Эйсюслу, встретил возле них четыре корабля датских викингов, после жестокого боя взял их и умертвил всех, там находившихся. В следующие пять лет вел такую войну каждое лето.

Глубокие воды, вливающиеся в Гардарику, представляли большое удобство для вторжений и грабежей в окрестностях; не меньше подвержены были нападениям ливонские, куронские и вендские берега, потому что туда и еще при Гардарику направлялись походы, если саги упоминают о викингах, ездивших к востоку (i oestervaeg). И Дания, окруженная со всех сторон морем, испытывала часто нападения и грабежи викингов, разъезжавших в большом числе около островов и между ними. Обыкновенным их пристанищем были также Бохусленские шхеры. Соседние с рекой Готою Бреннэйяр и Эльфваскер описываются в сагах как самые старинные и славные гнездилища викингов. Бесчисленные острова, островки и шхеры, там лежащие, представляли хорошие гавани и места для высадки; притом туда съезжало много купеческих кораблей, потому что на этих местах торговля началась рано. Часто получали тут богатую добычу.

Впрочем, викинги с высоким образом мыслей нередко оставляли в покое купеческие корабли и лучше всего искали добычу в опасных предприятиях или в кровавых схватках с такими же викингами. Вообще, они считали самой почетной победу над ними; без состязания со своими собратьями по ремеслу, без известности, приобретенной дальними походами и громкими битвами, вожди не получали собственного значения.

Когда Торгейр, норвежский вождъ в Наумудале, в Hoрвегии, советовал жениться и успокоиться своему сыну, Торту, многие годы проводившему жизнь морского разбойника, этот отвечал: «Мы еще не испытали себя в бою с другими викингами: хотелось бы, батюшка, чтобы ты указал мне какого-нибудь известного викинга, битва с которым принесла бы мне честь; найду ли себе от того прибыль или смерть, лишь бы оставить по себе достойную память».

Победы над викингами, особливо известными морскими разбойниками, приносили также и выгоду: при этом случае можно было сделать большую добычу в богатствах, награбленных ими у купцов и поселян или нажитых другими военными способами. Если же викинги встречались друг с другом на море, завязывалось дело о жизни. Менялись вопросами, кто настоящий начальник корабля, затем следовали вызовы защищаться либо сдаться другому со всем кораблем и грузом. На крепкие слова не скупились: ответы следовали за ответами в том же духе, как тот разговор, который приводит сага между Асмундом и сыном Кетилл Крейда: «Если хочешь знать, — говорил первый, — кто истинный вождь этих судов, так его зовут Асмунд, сын короля Олафа; а тебя кто послал сюда?» — «Меня, — отвечл Кетилль, — послал король Рольф, сын Геттрика, сказал вам, что он завтра явится сюда и возьмет ваш корабль со всем вашим имением, а вас бросит в пищу волкам, если отдадите ему всего, что есть у вас». — «Мы знаем, — отвечал Асмунд, — что король Рольф везде известен по подвигам, но я королевский сын и имею довольно войска, так скажи Рольфу, что сдамся не прежде, пока мы померяемся с ним силами».

Еще горделивее отвечал король Хальфдан норвежскому принцу, Сорле Сильному: «Здесь, может быть, есть кто нибудь, который не боится тебя, хоть ты, по-видимому велик, а все-таки меньше твоих плохих рабов, которые с тобой». — «Мне думается, — отвечал Сорле, — уж не соображаешь ли ты, что слишком добр, начавши разговор со мной; но кто бы ты ни был, мы осмелимся взглянуть и тебя, пока еще живы».

Чтоб показать пример высокого мужества, викинги равняли число своих судов с неприятельскими и остальным приказывали удалиться на время боя. Часто, если только выпадал случай или ожидали опасного боя с превосходным в числе врагом, викинги ночью относили свое добро на землю и на место его таскали на суда камни.[223] Бой завязывался еще вдалеке стрельбой из луков и сильно пущенными камнями; при оглушительном крике суда сближались; тогда начиналась собственно сеча «с сильным воплем и гиканьем, шумом и грохотом, с призыванием и ободряющими кликами на обеих сторонах». Сильные руки взмахивали секирами и наносили удары, от которых распадались пополам щиты, ломались панцири, в куски разбивались шлемы. Почетное место было в передней части корабля, возле мачты, где кипел главный бой.

Если силы с обеих сторон были равны, морские разбойники не уступали один другому, защищались и нападали с одинаковой храбростью, так что после битвы целого дня победа оставалась нерешенной, поэтому нередко случалось, вожди, из уважения к взаимной храбрости и искусству владеть оружием, подавали друг другу руки на мир, дружили и потом вместе делали набеги. В случае решительной победы на чьей-нибудь стороне побежденные либо истреблялсь все до последнего, именно такие, которые не успевали перепрыгнуть за край судна и спастись вплавь, или, что часто случалось, получали мир и безопасность, если сдавались по смерти своего вождя. Победитель осматривал взятые суда, приказывал охранять убитых или бросал их в море, усиливал свое войско уцелевшими людьми павшего вождя, с гордостью плыл назад в свою пристань и делил добычу.

После летней жизни, исполненной разных приключений в море, викинги обыкновенно возвращались к осени домой, проводили зиму на своих или отцовских дворах, пили с родными на зимних праздниках пиво и в веселой жизни истрачивали все нажитое летними грабежами. Другие искали себе жилище на зиму у славных королей, которые с охотой приближали к себе известных бойцов, принимали их с радушием и уважением, давали им у себя приют, за что получали их дружбу. Другие же викинги, закаленные и поседевшие в боях, проводили на море зиму и лето и круглый год не имели другого крова, кроме неба да палубы своих судов. Вожди, располагавшие большими войсками, назывались королями, хотя и не имели клочка земли. Их королевством было море.[224] В сагах они носят имя морских королей, скандинавов это название по праву принадлежало тому, «кто никогда не спал под закоптелой кровлей и никогда не осушал своего рога (кубка) у очага».[225] Они были страшим везде, куда ни приходили. Все прибрежные места подверглись наибольшей опасности, потому что викинги, по недостатку съестных припасов, выходили на ближний берег и брали силой все для них нужное.

Для прекращения таких грабежей и защиты берегов от нечаянного нападения ставили так называемую Boete- и Strande-Warder,[226] береговую и горную стражу, потому что на горах зажигались костры для предостережения окрестных жителей от неприятельского наладения. Сами короли садились на военные суда для прикрытия своих берегов, для той же цели они договаривались с известными морскими вождями, которые, собравши в набегах значительные силы часто на некоторое время поступали в службу к королям; богатые подарки или большое жалованье и обязывала их флотом и войском оборонять его землю от других викингов.

Пока Скандинавия разделялась между множеств мелких королей, не имевших довольно силы для защиты своих берегов и часто воевавших друг с другом, викинги плавали многочисленнее и чаще в тамошних водах, взаимно грабили и разоряли родную страну и искали добычи где только могли. Но вскоре, посредством завоевания малых королевств, образовывались другие, более обширные, под одной верховной властью; их жители из чужеземцев и викингов обратились в союзников; их отдельные выгоды слились в одно желание мира и безопасности. С тех пор всякое разорение, грабеж, даже фуражировки наказывались силою (изгнанием); верховные короли получили более силы для обороны своих берегов от нечаянных набегов иноземных викингов. Кажется, что тогда берега Скандинавии были менее тревожимы и путешествия в западные и южные страны считались почетнее, потому что предоставляли поле действий обширнее и обещали больше добычи.

Со всеми этими походами для всей бездомной молодежи открывались обширные виды на приобретение жилищ и собственности на чужбине. Отсюда переселения, наводнившие запад, восток и юг Европы храбрыми полками северных юношей и служившие потводом беспокойных сил севера, — переселения, которые продолжались непрестанно целые столетия, потому что новые поколения стремись по следам прежних. Великая цель, бывшая у них в роду, сообщила более благородства их воинской отваге. Они все являлись для состязания с войсками лучше вооруженными и устроенными и учились одерживать победы не только силой, но также искусством и военной хитростью, должных хорошо рассчитанным походам и движениям. Кроме того, должны были сражаться не только с вооруженными отрядами воинов, конных и пеших, но им приходилось брать укрепленные города, крепости и замки; они узнавали нa опыте, что для того употреблялись неизвестные им военные орудия, стенобитные машины, штурмовые башни, лсстницы, траншеи; следовательно, эти путешествия были для них училищем, где развивались их природные дарования.

Во всех предприятиях, на которые подстрекала их врожденная склонность, много было совершено храбрых дел, самые смелые из них, в продолжение долгого времени, редко приносили что-нибудь больше награбленной добычи; но мало-помалу походы викингов получили вид правильной войны, веденной с более благородной целью завоевания земель и государств. Победа обыкновенно венчала их оружие; успехи укрепляли в них мужество и побуждали на более отважные предприятия,

Викинг, в уме которого всегда гнездились смелые замыслы, избирал одно что-нибудь — победу или смерть. То и другое приводило к цели. Смерть казалась ему путем к бессмертию, жизнь — борьбой для достижения этой целию. Вся его жизнь была сцеплением военных подвигов и приключений; он искал опасностей и считал отрадой одолевать их. Море было знакомо ему с детства; на нем он проводил лучшее время года и жизни; и в душе его отразился великий образ этой стихии: его замыслы получили огромные размеры, его стремления и надежды, подобно океану не знали границ; с боков корабля он измерял взором широкий путь, открываемый морем, и, отплывая в синюю даль, пел с Фритьофом про свое путешествие:

Плыву я в холодную бурю,

Пусть мчится май легкий челнок![227]

Качаясь с кораблем на волнах, он чувствовал себя вольным и свободным, как птица в воздухе. Встреча невзгоды — он переносил их, не унывая. В бурях, в нуждах, во всяких случайностях он не падал духом и был равно готов на погибель и на счастье. Изведав все превратности судьбы в постоянных походах на море и на суше, привыкнув сражаться с опасностями и полагаться только на себя он усвоил хладнокровие, присутствие духа и сметливость, выручавшие его в опасные минуты. Ему не знакомо было отчаяние ни посреди волн и утесов, ни в трудных положениях на сухом пути. «Дальний пловец подвергается часто случайностям». — «Но во всякой опасности, во всяком трудном случае все-таки можно что-нибудь присоветовать». — «Только малодушному не помогает никакой совет». — «Удовольствие приносит неполную победу».

Многие подобные изречения, встречающиеся в древних сагах, заимствованы все из живого училища опыта. Не было ничего такого смелого и опасного, на что не решился бы викинг со своими бесстрашием и презрением к смерти. Религия и предки внушили ему правила, что мир принадлежит тем, кто храбрее, что лучше искать славы и чести, нежели доживать до глубокой старости, и что всего славнее жить и умереть с оружием в руках.

Войне от колыбели

Я жизнь свою обрек

…………………………

Еще ребенку

Мне дал

Один Смелое сердце.

……………………………

Для храбрых неприлично

При смерти унывать.

Одно храброе дело подстрекало к другому. Из соперничества богатыри морских походов старались перещеголять друг друга в воинских делах. Надобно было сделать чудо для снискания славы на поприще, где подвизалось столько соперников. Здесь причины тех обширных замыслов и чудесных предприятий, которые известны нам из истории вигов и воспоминаний, уцелевших о них, особенно в Англии, Франции, южной Италии и России.

Книга вторая. Государственное устройство, нравы и обычаи

Глава первая

Древнейшее состояние Скандинавии

Страна около озера Меларен, на севере до большой реки Дала, впадающей в море близ Эльфкарлеби или по другую сторону его, до лесу Тиннебро, древнего Эдмарда, составляющего границу между Гестрикландией[228] и Хельсингеландией, на западе до реки Саги, или Гефвы, отделяющей Упландию от Вестманландии, и на востоке до впадения Меларена в море, — эта страна, древняя и нынешняя Упландия, составляла в это время три особенных фюлька, или области: Тиундаландию, Аттундалащию и Фьердгундраландию, которая в древних Шведских законах носит имя «Фолкланде», земель господствующего народа. То была страна, которую первую занял Один с асами и племенами ему сопутствовавшими, и назвал «Мангейм», земля мужей.[229] Отсюда, когда для размножившегося народа стало нужно более простора, иногда же и по государственным событиям или по другим причинам, начались переселения и окрестные страны, получившие, по их относительному положению к древнейшему Фолкланду или первоначальному Мангейму, имена Седерманландии, Вестманландии, Нордрландии и нижнего государства (Nederriike), Нерике. Эти раны, окружающие озеро Меларен как прежде населенные Одином и его спутниками, составили Свитьод, землю свеев (шведов).

Свитьод отделялся от Готландии большими морями, Смарденом и Тиведеном. На юге от них, около Венерна и Веттерна, жило готское племя. Оно считалось собственно коренным народом: об этом свидетельствует древний Вестготский закон, считающий их туземцами, а свеев и смоландцев иноземцами государства; это последнее прибавлено для отличия иностранцев вне государства, норманнов, датчан и других обитателей. Все древние саги и памятники полагают считать Вестготландию древнею страною.

Саги и многие языческие памятники этой страны свидетельствуют о древнейшем ее населении. В древнейшие времена она, кажется, состояла из множества небольших государств или обособленных общин; таков был древний Вернсхерад, так называемый Waerend, оборонительный союз херадов Конго, Альбо, Кинневальда, Упвидинге и Норрвидинге; другой такой же, Финведен, — между Естбо, Вестбо и Суннербо; третий, древний Нюдунг, заключил в себе ныне так называемые восточные (Oestra) и западные (Westra) херады; в путешествии Вульфстана упоминается уже Меоре, или Мере, часть восточного, приморскою Смоланда. Десять херадов Нюдунга, Беренда и Финвенда составляли собственно округ (Lagsaga), известный в древних рукописях под именем Tiobarad; напротив, северная часть Смоланда, по крайней мере по введении христиан ства, имела общие законы с остготами.

Острова, лежащие против Смоландского берега, Готланд и Эланд, равно как на юге Смоланда область Блекинге, уже весьма давнего времени, по крайней мере с IX века, причислялись к Шведскому государству: это видно из путешествия Вульфстана. Готланд имел в древности собственные законы, и все гражданское устройство во многих отношениях носит отпечаток глубокой древности: в теперешних законах Швеции оно считается самым древним. Готланд древних рукописях большею частью называется Гутланд, жители его — гутар;[230] они, вероятно, отрасль готского племени Гуты, гауты, геаты — разные названия одного из двух больших племен, слившихся в этнос, именуемый ныне шведами. Вторыми были собствено свей (svеar). Гауты упоминаются в «Веовульфе» как одно из главных действующих там племен, наряду с данами. Связь их с готами, на первый взгляд очевидная, в действительности дискуссионна (прим. ред.)]. Раннее население Эланда доказывается богатством этого острова в древних памятниках.

Под именем варварских плейханов, упоминаемых Адамом Бременским и обращенных в христианскую веру епископом Лундским во второй половине XI века, вероятно надо разуметь именно жителей Блекинге: у них было весьма много пленных; это, кажется, служит указанием, что они были страшные викинги. Обращение их в христианскую веру епископом Лундским, вероятно, было причиною, что Блекинге имело общее церковное управление со Сканией, а это послужило новым поводом к соединению этой страны с Данией. В XII столетии Блекинге и Халланд описываются как две отрасли Сканийской области, которая, в обширнейшем значении, заключала в себе и обе эти части. Скания (Шония) в древнейшее время составляла отдленное государство, но в VIII, IX и X веках она зависела то от Шведского, то от Датского королевства, а всего более от последнего. Эти области, лежащие на юге: Скания, Халланд, Блекинге, Бохус, кажется, получили свое древнее название не от одного племени.

Что и смоландцы составляли отдельное от готов племя, не без основания можно заключить из той разницы, которая еще и ныне замечается между этими народами. Нередко у жителей одной области встречаются различия в наружности и телосложении, свойствах, нравах и наречии; это кажется, указывает на их происхождение от разных, хотя и сходных по корню, племен. Это частью заметно жителями Рекарне, Седертерне и собственно Седерманландии; по всей вероятности, они происходят от разных племен; особливо жители первой области отличаются от всех остальных.

Примечательно также большое различие в Далекарлии не только между жителями разных главных долин этой страны, но и смежных приходов. «Все народы под разными образами правления, — говорит один верный знаток далекарлийского народа, — во многих местах более походят друг на друга, нежели большей частью зажиточные селяне прихода Хеделюра (в Далекарлии) на бедных и взрослых жителей Эльфдаля или эти последние на обитателей Эйзенберга и т. д. Первоначальное отличие тщательно сохраняется и даже во внешнем виде отмечено разною одеждой».

В странах, где удаленные от моря долины отделены одна от другой торами и обширными лесами и по своему положению лишены способов к тесным сношениям, в таких странах и в то время, когда никакие связи, торговые или промышленные, еще не соединили мест, разлученных природою, всякая долина составляла как бы отдельный, замкнутым мир; каждый, таким образом разъединенный народ получает особенный вид, какие-то особенные отличия и долго удерживает в своих свойствах черты, запечатленные обстоятельствами минувших лет. Это еще обыкновеннее, если народонаселение таких мест принадлежит к различным племенам. Свеоны и геты (шведы и готы) — два главных племени, населившие север. Но вероятно, что еще прежде их другие племена занимали некоторые области; во время переселения народов слышим о племенах, совершивших с юга через многие страны и народы долгое путешествие на самый отдаленный север.[231] В это время, когда не только целые народы, но и отдельные племена, ища себе жилище, переходили с места на место, вытесняя одни других, вероятно, и на севере совершилось более переселений, нежели сколько сохранилось в древних сагах и темных воспоминаниях.

Впрочем, когда саги говорят о народах, переселившихся с Одином, то всегда называют их азиатами и турками: показывает, что с Одином пришел не один народ. Рассказы Инглинга-саги о войнах, договорах и союзах асов и ваннов делает это вероятным, особливо, если мы припомним разнообразие различных народов, принадлежавших к так называемому фракийскому племени, из которого, без сомнения, многие, более или менее родственные готам, народы принимали участие в великом переселении на север, можем полагать весьма вероятным, что народ, пришедший с Одином на север, разделялся на многие, более менее родственные, племена.[232]

Немногие отрывочные известия, находимые в сагах о состоянии и виде Скандинавии в языческое время, говорят, что средняя, а еще более верхняя, Швеция, в пору поселения готов и свеонов, большею частью была пустынной. Около шестисот или семисот лет после поселения шведов Свитьод описывали страной, полной дремучих, обширных лесов и пустынь. Браут-Анунд,[233] предпоследний король из рода Инглингов, царствовавшего в Швеции, получил по словам саг, великую славу за то, что употребил много стараний и издержек для истребления лесов; благодаря его заботливости населены великие участки земли, проложены дороги через пустыни, болота и горы и во всяком большом городе построены королевские дворы.[234]

Леса, Кольмарден и Тиведен, отделявшие Свитьод (землю свенов, шведов) от готской земли (почему первый назывался северным, а последний — южным), около исхода XII века были дикой пустыней, и столь обширной, что норвежский король Сверрир на пути из Остготландии в Вермландию шесть или семь дней блуждал в этих диких местах пока не встречал жилья. Древние саги сохраняют также воспоминание о том времени, когда от реки Моталы до Эребротерике и оттуда до Мариестада в западной Готландии не было ничего, кроме обширного леса. Северная и гористая часть восточной Готландии, кажется, под исход языческого племени получила своих первых обитателей.

Так же пустынна, непроходима и дика была южная лесистая часть этой области, обращенная к Смоланду. Там, и в диком Хольведене и по всему Смоланду, даже не было и дороги. Когда святой Зигфрид в исходе X века путешествовал из Скании в Веренд, его путешествие было чрезвычайно затруднительно, потому что дорога шла по дикой равнине и дремучим лесам, острым утесам и крутым горам.

Оттого-то путешественники, отправлявшиеся из Скании на север, обыкновенно избирали дорогу в Скару в Вестготландии, оттуда по Веттерну, потом по р. Мотале до Бракикена, отсюда лесом Кольмарденом, который с этой стороны наиболее доступен, и потом продолжали путь по Седерманландии в верхнюю Швецию.

О Вестготландии читаем в древних сагах,[235] что там были большие пустыни, по которым зимою нельзя было ходить без крайних затруднений. В древнем Вестготском законе[236] говорится о лесах Нордфале, Синдерфале и Эстерфале, вместо которых теперь Вестготская равнина, так называемым Фальбюггд, совершенно безлесная. Но это еще не единственное свидетельство, что в древности густые и обширные леса покрывали те страны, где нынче леса, луга и пахотные поля. Леса, длиною во многие дни пути, отделяли Вестготландию от Бохуслена; древнее название пограничной долины р. Дала Markerna (лес), кажется, указывает на то время, когда помнили, что вся эта страна была занята лесом и представляла редкие следы земледелия. Впрочем, древнее население Далекарлии доказывают не только многие тамошние древности, но и то обстоятельство, что в начале христианского времени она является уже областью со многими херадами, долгое время подчиненными Вестготландии.

Мы уже рассказывали,[237] как Вермландия получилась из их первых жителей: это были беглецы, спутники одного принца, бежавшего из Свитьода; они вырубили и выжгли тамошние первобытные леса, возделали первые нивы и обратили дикие пустыни в приятные жилища людей. Другие херады Вермландии к востоку от реки Клары были заняты одним сплошным лесом; это тот обширный лес, которым Вермландия отделялась oт Готландии; он назывался в старину Вермским (Waermawald) и с постепенным умножением населенности распался на многие небольшие леса, каждый из которых под особенным названием.

Напротив, горные округи и вообще все обильные горами страны между реками Кларою и Далом, столь важные по своим произведениям для торговли государства и, благодаря земледелию и горнозаводству, не уступающие другим областям в образованности, благосостоянии и населенности, хотя были не совсем безлюдны на исходе языческого времени, однако ж мало известны. На высокой горе, составляющей границу между Швецией и Норвегией, вырынает двумя рукавами большая река Дал: один рукав, приток р. Орсу, протекает под именем восточного Дала в дикое озеро Силян и течет оттуда в приход Гагнеф; другой, носящий имя западного Дала и истекающий на горе Фулу, приближается к церкви в Лиме, прорывается многими ручьями через утесы и также течет в приход Гагнеф;[238] здесь все рукава соединяются, и потом слившийся в одно русло она продолжает течение к морю, перерезывает большие плодоносные долины, расширяется в огромное скопище воды, окружающее многие островки, опять принимает вид реки, низвергает в большом водопаде в реку Карлеби и наконец за милю оттуда впадает в Ботнический залив. Тесная и высокая долина, пробегаемая западным Далом, составляет часть Далекарлии, известной под именем западная; другая низкая долина, обширнее первой, по которой течет восточный Дал, называется восточною Далекарлией; так они составляют всю верхнюю или северную часть ландагтманства Стура Коппарберг; часть его, лежащая к югу от обеих долин, заключает в себе на юго-западной стороне солидный горный округ, а на юго-востоке собственно Копберг, Сетерс и Несмардскен, из которых последние сотавляют так называемый восточный горный округ. В этой юго-восточной части Далекарлии Олаф Дигре, на походе в Норвегию в 1030 году, прошедши леса северной Вестманландии, встретил обитаемые места, называемые Jern-baeraland. Зато вся северная часть страны, так называемая восточная и западная Далекарлия, была почти неизвестно, если заключать из древних памятников.

Только в исходе XII века, когда король Сверрир прохо дил эти страны, падают на них первые лучи истории. Когда Сверрир, около 1177 года, хотел отправиться из южном Норвегии в Трондхейм, но не осмеливался, по причине вооружений своих врагов, идти через норвежские владения, он направил путь в Вермландию, прошел лес длиной в 12 миль, ныне населяемый финнами, в Экесхерад, лежащий на границе Далекарлии, оттуда также лесом, которым еще теперь называется десятимильным, пограничным между Вермландией и Далекарлией; кажется, при Малунге попалось ему населенное место в западной Далекарлии; но оттуда дорога шла третьим лесом в 12 миль длиною,[239] и только потом Сверрир добрался до населенных мест (Jren baeraland), по всей вероятности, в восточной Далекарлии, может быть, в приходах Море или Эльфдале. В дороге по этой дикой стране король и его спутники питались мясом птиц и зверей, которых убивали стрелами; путь шел болотами, дремучими лесами, утесами и горами, притом в такое время года, когда в лесах тает снег, а на водах Сверрир и его спутники боролись с невероятными затруднениями. В восточной Далекарлии жили еще язычники, никогда не видавшие короля и даже не знавшие, человек он или зверь. Однако ж они хорошо приняли Сверрира, пособили ему в путешествии. Через болота и топи, великие реки, озера и леса, длиною в восемнадцать роздыхов, Сверрир дошел до Херьедалена,[240] оттуда, прежде чем добрал до Ямталанда, он должен был опять идти лесом длиною менее 38 роздыхов. В этой дороге путники не имели для пищи ничего, кроме лыка, древесной коры, да еще ягод, пролежавших под снегом зиму.

Херьедален, где останавливался Сверрир, был уже населен; одна древняя сага сохранила воспоминание о том времени, когда эта страна, еще необитаемая, получила своих первых жителей. У короля Хальфдана Черного, отца Харальда Харфагра, был знаменосец, Херюльф. Он пользовался особенным расположением короля; но однажды, на праздничном пиру, в сердцах ударил какого-то придворного кубком, оправленным в серебро. Удар был так силен, что кубок разбился, придворный умер в то же мгновение. Херюльф спасся бегством. Он прибыл в Упсалу, к королю Эрику Эмундсону, который принял его ласково и взял в свою службу. Но Херюльф бежал и оттуда с сестрою короля, Ингеборгою, которую любил и был любим взаимно. Они бежали очень далеко, на границы Норвегии, и там, неподалеку одной горы, поселились в большой долине на р. Люсне. Еще ныне показывают курган, поросший деревьями, хранящий прах Херюльфа и его сокровища. Неподалеку его, на реке Герье, за четыре мили от Лилль Гердальскирхе, находится местечко Сиефваллен: там жили Херюльф и Ингеборга. Эта сага, похожая на сказания о населении Ямталанда и северного Хельмигсланда, указывает на первоначальное занятие этих стран поселенцами из пограничной Норвегии.

Напротив, свеоны населили прибрежную часть Хельсингеланда; оттуда их поселения простирались вдоль берегов, от Медельпада и Ангерманландии до Вестерботнии, потом, отступив от берега, тянулись по рекам в глубину лесов: тут шведы (свеоны) вырубали деревья, строили дворы, пахали землю, охотились за зверями и ловили рыбу. Население Норрландии с двух сторон и двумя племенами объясняется также различием в свойствах, нравах, обычаях языке; это различие встречается не только между некоторыми областями Норрландии, но и между разными уездами одной и той же области.

Впрочем, о том, как далеко простиралось заселение во времена язычества и в каком направлении распространилось оно, мы имеем в остатках древности, родовых курганах и рунических камнях единственное достоверное свидетельство там, где все прочие известия молчат. Последние родовые курганы к северу встречаются в южной Вестерботнии, и округе Умео;[241] последний рунический камень — в округе Нордингра в Ангерманландии. Впрочем, они встречаются и в Медельпаде, в Хельсингеланде, Гестрикланде и в Херьедалене. Они не удаляются от морского берега и только поблизости больших озер и рек попадаются внутри страны. Это доказывает, что внутренность страны долгое время оставлялась пустынною и лесистою и что самые древние поселения находились на морском берегу и на больших внутренних озерах, откуда простирались все далее к северу и по рекам, впадающим в эти озера; речные долины по всему их протяжению и страны около великих вод населены были прежде других; однако ж поселения уклонялись и в сторону, по мере того, как размножались люди и редели леса.

И случайные события давали многим странам первые обитателей. Многие, не успев снискать расположения родителей тех девушек, которые им нравились, убегали с ними и селились в лесной глуши;[242] злодеи, объявленные вне закона, убийцы, боявшиеся родных и друзей убитого, искали и всегда находили верное убежище в дремучих лесах, которые от того кишели разбойниками во многих местах; нередко в самых диких пустынях встречались обитатели; в самой глуши попадались отдельные дворы и хижины, столь отдаленные от обитаемых мест и друг от друга, что их владельцы во всю жизнь не видали других людей, кроме своих домашних[243]

Сказания о населении острова Исландия в IX веке знакомят нас с теми обрядами, которые употреблялись норманнами при занятии необитаемых стран; при этом случае мы можем также наблюдать, как из соединения патриархальых семейств образовались первые гражданские общества.

В Исландию обратились искать убежища многие, особенно из Норвегии, в то время, когда Харальд Харфагр силою захватил верховную власть в этой стране и сделался единовластным. Переселенцы были вождями из знатного рода, люди богатые; их гордый, властолюбивый дух неохотно подчинялся чужой воле; они владели кораблями и деньгами для вооружения в дальние походы. Такой вождь брал с собою семейство, прислугу, скот, домашнюю утварь и все обходимое для будущего отечества. С ним вместе отоплялись друзья, родные, названые братья и другие свободные люди, сопровождавшие его в прежних походах и привыкшие почитать его старшим в своей среде.

Его спутниками в эту дорогу были также домашние духи-покровители, образы которых вырезались на столбиках, всегда стоявших в домах по обеим сторонам высоких кресел главы семейства. Когда к неизвестной земле подъезжали так близко, что видны были ее берега, тогда начальник корабля, правитель переселенцев, брал священные столбики и, призывая Тора, бросал их в море: там, где они приставали к берегу, вождь полагал основание новому двору и снова ставил их возле своих кресел. Потом он обходил с огнем новую землю или зажигал большие огни вокруг нее. Обозначив так границы земли, которой хотел владеть (что называлось освящать для себя огнем землю), он разделял между родными, друзьями и прочими спутниками. Все люди, связанные родством и дружбой, составляли особенное общество, семейство, племя.

Взявший во владение землю становился главою того посения, которое основалось на ней; храм, выстроенный возле его двора, со священным кольцом Фрейра на жертвеннике, был средоточием юного государства. Там приносили жертвы; на содержание храма платилась особенная подать с каждого двора, называемая Hoftollr, храмовая подать; там же было и место тинга, суда, где собирались для общих совещаний и решения тяжебных дел по естественному праву или по законным обрядам, принесенным из отчизны. Глава племени был хранителем храма и верховным жрецом; в этом звании он заседал с 12 от него избранными мужами на тинге и разбирал тяжбы; тогда он держал в руке священное храмовое кольцо, символ вечности; пред кольцом, погруженным в кровь жертвы, приносились все клятвы, с призыванием Фрейра и Ньерда и всемогущих асов. Все очень тесно соединялось с религией; вся власть вождя преимущественно основывалась на его значении как верховного жреца и прорицателя воли богов. Потому и название Gode, годи, или Godordsman, означавшее занятие жреца, было титло, принадлежавшее вождю, как начальнику области или округа (Haerad); сама должность его и округ назывались Godord.

Таким образом, на этом отдаленном острове возникли многие, рассеянные одни от других, независимые общества, или государства, не соединяемые воедино никакими общими узами. Всякий вождь управлял независимо своим округам; во многих местах не было устроенного годорстинга, и всякий делал, что ему хотелось; сверх того, не было общих законов для решения споров между вождями или их подданными. Следствием того были кровопролитные ссоры. Такое состояние острова продолжалось 54 года Наконец, по совещании всех жителей, учреждено было верховное судилище для всего острова, так называемый Альтинг или Ландстинг, где решались все дела, которые не могли поступать в другие тинги и где, по общему рассуждению всех вождей и мудрых мужей острова, издавались и обнародовались законы для всеобщего исполнения.

Весь остров разделялся на четыре области, или четверти (Fjerdingar); каждая подразделялась на три судных округа (Lingslag), или херада (исключая северную четверть, которая по своему большему объему и народонаселению, распадалась на четыре части), и каждый округ вмещал в себя три годорда или столько жителей, сколько принадлежало их к трем главным храмам.[244] Начальники годордов назывались годи, хофгоди (жрецы). На них возлагалась обязанность не только служить в храме и приносить жертвы, но и разбирать споры, для чего каждый из них назначал двенадцать судей. Годи, каждый в своем округе, смотрели за тоговлею иноземцев, назначали цену их товарам, не дозволяли им обманывать, а жителям запрещали оскорблять. Они обязаны были защищать права всякого гражданина, потому и соединяли с жреческой властью еще гражданскую, как жрецы и правители вместе. На общий четвертной суд поступали для окончательного решения все дела, которые не могли решаться на херадстингах, также и те, которые, мимо низших тингов, должны были поступить прямо в четвертной суд. Его составляли все новые и четверти, и каждый из них назначал себе в товарищи оного из своего годорда.

Все годи собирались на альтинге, этом верховном суде острова, где получали утверждение или отвергались новые законы и принимались общие меры, необходимые для блага и безопасности целой страны: каждый годи выбирал из его годорда двух разумнейших людей, чтобы при случае пользоваться их советом. На этом государственном сейме говорил речи назначенный по выбору лагман, сначала, кажется, носивший имя Ausbaerjar Gode. Он, высший сановник страны, глава всего союза, заведовал общественными делами. На нем лежала обязанность при всяком случае, как этом сейме, так и дома, объяснять всем содержание закона. Сверх того, он должен был читать всем жителям, cозванным на Альтинге, книги закона; о ходе дел читали ежегодно; чтение всего остального оканчивалось в три года Оттого лагман назывался Loegsoegumadr, толкователь закона.

Так все государственное устройство Исландии составлял союз свободных общин для защиты свободы, закона и права.

Переселения на острове Исландия происходили в то время, когда государственное устройство, обычаи и нравы еще сохраняли свой первобытный, древнесеверный дух, когда почитались те же самые божества, которые переселились со скандинавами на север. Оттого-то государственный быт Исландии мы можем считать верным подражанием скандинавскому; в те времена, еще чуждые отвлеченных философских понятий, переселенцы не могли принести с собою в новое отечество других правил, обычаев и понятий, кроме тех, которые на родине они наследовали от предков, особливо когда переселения совершались с той целью, чтобы сохранить древнюю независимость и свободу.

Старинные законы Швеции представляют несомненные признаки того, что основанием древнейшего государственного быта Скандинавии были племенные и родственные связи. В детстве народов и государств члены родов и семейств не так далеко расходятся в разные стороны, как бывает в наше время, чтобы посвятить себя разным занятиям общественной жизни: они большою частью жили вместе, и все вели одинаковый образ жизни. Так образовались первые простейшие общества.

Римские писатели замечали у древних германцев, что их военные дружины составлялись по родственным связям[245] и что всякий отряд состоял из сотни воинов,[246] если воинский порядок требовал какого-либо разделения войска. Естественно, что в каждый отдельный отряд собирались воины, соединенные взаимным родством. Вместе переносившие труды и нужды, они остались неразлучными, когда променяли бродячую жизнь на постоянную в стране, избранной для поселения. Эти военные отряды, образовавшиеся среди опасностей войны, в постоянном отечестве обратились в мирные общины, для защиты своей земли, собственности и прав. От того происходит первоначальное разделение Скандинавии на хундары, или херады:[247] так назывались участки земли, занятые каждым поселившимся отрядом. Но как эти отряды сначала состояли из сотни или более домохозяев, то и участок земли, заселенный каждым отрядом, получил название херада (от Наег — сотня), или хундар.[248] Долг взаимной помощи, требуемый воинскою дружбой, обратился в естественную обязанность общими силами сохранять безопасность и тишину в занятой земле: херад сделался обществом, целью которого была защита жизни и собственности.

Религия составляла главную связь между этими маленькими государствами. Нужда в безопасности и взаимной защите, непостоянная и преходящая, не была достаточною, чтобы упрочить бытие таких обществ. В детстве народа власть закона немного может сделать с людьми, из которых каждый имеет свою собственную волю, во всех случаях поступает независимо и сам старается помогать себе. Но эти самые люди, так много полагавшиеся на свой меч и свою храбрость, питали великий страх к Высочайшему Существу и невидимым силам, которые, по их мнению, управляют природою и располагают участью людей. Эта вера в мироправление богов, естественно, привела к понятию о божествах-хранителях. Им оказывали почтение, им приносили жертвы в рощах, на горах, в храмах, чтобы призвать на себя их покровительство, укротить их гнев и узнать их волю. Такие боги-хранители были не одни и те же у всех народов: в древности каждый народ имел свои собственные божества и смотрел на них как на защитников и стражей народного племени.

Понятие о племенном божестве было уже твердым звеном, соединявшим членов племени; оно стало еще сильнее, когда общее поклонение такому божеству присвоено было одному определенному месту, совершалось с торжественными обрядами в общенародном храме, и когда в честь бога отправлялись празднества, в которых принимал участие весь народ, и только один народ. Это сообщало народу особенную личность, вполне согласную с его образом мыслей и чувством; она отличала его от других народов и поселяла в нем народный дух.

Во время младенчества государств религия вносила в общество то единство, которое основывалось не на внешних случайностях, но имело начало в глубине человеческого духа. Потому все древние законодательства носят отпечаток религиозный; грубая сила свободных людей могла укрощаться только одними велениями богов; ничто так не возвышало душу и не делало ее восприимчивее к высшей образованности, как учение о бессмертии и воздаянии в другой жизни за дела здешней. Так, мудрецы и богатыри древности, превосходившие познаниями своих современников, были в то же время основатели религий, законодателями народов. Власть, которую доставляло им умственное превосходство, они освящали значением прорицателей воли богов. Они заступали на земле их место; они, по общему мнению, были в коротких отношениях с богами.[249]

В древней Скандинавии вся частная жизнь была проникнута религией; все находилось под покровительством богов. Их изображения нередко вырезались на столбиках кресел, на подножиях кроватей и стульев.[250] Многие отцы семейств имели на своих дворах особенные храмы, где, по обычаю предков, с таинственными обрядами, освященными преданием, приносились жертвы хранителям-богам, которых почитали особенно благосклонными к себе. Эти святилища часто бывали очень обширны: высокие частоколы окружали их снаружи; внутренние стены обивались обоями; вдоль стен, на лавках, сидели боги; знатнейшие из них на высоких креслах; все они были в великолепных одеждах, блистали серебром и золотом.[251] Никому не дозволялось входить с оружием в храмы, потому что пред лицом богов человек должен быть безоружен. Всякая нечистота изгонялись из храмов. В них не могли совершаться никакие насилия, ни убийства. Жилища богов почитались столь священными, что разбойники, убийцы и нидинги (бесчестные, трусы) не смели находиться вблизи их. Оскорбивший святыню храма и нарушивший мир и безопасность, которыми пользовались места, посвященные богам, считался величайшим злодеем:[252] его называли Vargr i veum, и с этим именем он нигде не находил безопасности, становился бездомным странником, и жилища Вальхаллы были для него закрыты.

В отчаянном положении и при всех важных предприятиях спрашивали волю богов и приносили им жертвы. По крови жертв заключали о их милости или гневе. Также узнавали их волю посредством метания священных палочек, украшенных ликами богов, — и самые неукротимые воины смиренно покорялись велениям неба

От тех времен сохранились каменные алтари и другие памятники, больше или меньше искаженные; многие из них совсем исчезли, тем более что множество древних храмов обратилось в христианские церкви. Думают, что до переселения асов вовсе не были известны особенные храмы на Севере; всего чаще религиозные обряды совершались под открытым небом, или для того избирались какие-нибудь освященные места. Таковы, по мнению многих, жертвенные камни, еще теперь существующие в Болмсе, Смоланде, в Скании и других местах Швеции. К числу таких древних святилищ весьма вероятно причисляют встречающиеся во многих странах Скандинавии круги или рундели (Rundlar) из камней, очень плотно и тщательно сложенных. Они разной величины, от 10 до 20 аршин в окружности, видом походят на небесный свод и находятся в близком расстоянии одни от других. В их середине заметны явные следы очага, на котором, как на алтарях древних персидских огнепоклонников, вероятно, зажигался огонь, знак первобытного света или творческой силы природы. Встречаются также камни, сложенные в виде четырехугольников, углы которых расположены по странам света, иногда в виде треугольников, в середине которых утверждены также камни. На такие рундели для приношения жертв намекает шотландский бард, Оссиан, рассказывая в своих песнях о «прибытии северного короля Сварана в Ирландию, о его войнах с Кухулином и Фингалом, о кругах Лоды и парящем над ними ужасном духе, о камнях власти, пред которыми клянется сильному божеству северный герой Дутмаруно». Hlod еще и ныне называется «очаг» в хижине исландского крестьянина и употреблялся, по-видимому, в древнейшее время в значении алтаря.[253] Hlаd называют в Исландии место перед домом, которое и теперь выкладывается камнем[254] Археологи с вероятностью предполагали, что Hladir (теперь Lade), прежнее поместье короля Харальда Харфагра,[255] одно из значительных мест для жертвоприношений в Норвегии, получило свое имя от многих находящихся там жертвенных кругов, по которым и ярлы, после жившие тут, назывались Хладе-ярлы. Замечательно, что такие круги, сделанные из земли и камня, и четырехугольники с большими угловыми камнями встречаются на азиатской родине скандинавов, где уже в XII веке обращали они на себя внимание путешественников.[256]

Всего обыкновеннее встречаются такие святилища на высотах и в рощах. Вокруг них камни или образуют низкую стену, или выложены в виде кольца, так что, подобно ограде кладбищ в наше время, отделяют святилище от окрестности. Священное пространство на древнешведском языке называлось Vi, или Ve (святилище, отсюда viga — святить, посвящать), а священная ограда, составляющая его границу, именовалась Vebond (священный союз). Так же называлась и вся ограда, которая окружала места, где происходили суды.

Одна древняя сага сказывает, что в Норвегии, где суды происходили на открытом месте, оно обносилось тыном из орешин, перевязанных священными шнурами (Vebond), для означения, что это место объявлено мирным. Королева Гунхильда, лично находившаяся на одном из таких собраний, заметив, что дело, о котором рассуждали, не обещало благоприятных для нее последствий, убедила некоторых перерезать священные шнуры; в ту же минуту заседание окончилось, мир сочли нарушенным, место перестало быть священным, и все разошлись.

Такими священными местами были судные круги, остатки которых находятся во многих местах Скандинавии.

Они состоят из многих в продолговатой или круглой форме выложенных на земле камней. Древние судьи, вождь со своими товарищами или король со своими советниками, когда собирали тинг и решали дела под открытым небом, то помещались большею частью на пригорках, чтобы народная толпа могла лучше видеть и слышать их, или на высоких камнях, таинственно означавших неизменность судебных приговоров. Вблизи таких возвышений обыкновенно встречаются древние рундели для жертвоприношений; тут же очень часто находятся могильные холмы и гробницы, сохранявшие прах усопших друзей, вождей и богатырей.

Прежние так называемые тинги не ограничивались однил судопроизводством; они были общими сходбищами, куда стекались, чтобы приносить жертву богам и вместе судить граждан и совещаться об общественных делах. На тех же самых местах, где приносимы были жертвы, разбирались тяжбы и изрекались приговоры; в то самое время, когда благословения и милость богов призывались на страну и народ, происходили совещания о безопасности страны, издавались законы, решались все великие и важные дела. Собрание чувствовало себя как бы во власти богов, представляло, что они присутствуют тут же и наблюдают за его поступками. Судные и жертвенньи места были одни и те же, богослужение тесно связано было с судопроизводством, то и другое сопровождалось таинственными обрядами, производившими сильное впечатление на чувство. Все это придавало общественным делам торжественность и святость, и только такими средствами древние законодатели могли обуздывать дикую силу и свободных людей того времени и удерживать в пределах законного порядка.

Чтобы упрочить между племенами это единство, образуемое религией, и вкоренить в их памяти и сердце ту мысль, что все они находятся под покровом одних и тех же богов и составляют один народ, для этой цели и для сохранения преданий древности Один учредил три ежегодных народных праздника. На эти праздники, особливо на великое жертвоприношение в феврале, должны были собираться все в главном святилище, для принесения общенародной жертвы.[257]

Ингви-Фрейр, второй из шведских дроттенов (жрецов) после Одина, когда поселения больше и больше распостранялись, задумал перенести главное капище из Сигтуны в другое удобнейшее место. Чтобы придать больше великолепия народному святилищу, приличного его высокому значению, он велел выстроить огромный блестящий храм, великолепнее которого не видали на севере. Местом для него он выбрал красивую равнину в хераде Ваксале: там, на небольшом пригорке, воздвигнут был посвященный Одину главный на севере храм; во все времена язычества, в течение почти 1000 лет, это здание было средою, вокруг которой собирался народ для празднования торжественных дней, утвержденных Одином, и для совещаний о государственных делах. К западу от храма находился посвященный Одину храм. Храм блистал азиатскою пышностью: стены и кровля с древним сказаниям, были обложены золотом; с зубчатых вершин храма спускалась золотая цепь, обвивавшая наружные стены в виде кольца, так что все здание. горело золотом и блеск его отражался по всей поверхности.

Дошедшие до нас описания различных северных храмов доказывают,[258] что эти храмы, подобно индийским, были очень огромны; главное здание составляло переднюю залу, отделенную стеной с дверью от капища, походившего на небольшую часовню. Передняя зала назначалась для народа, часовня — для идолов, а посредине часовни находился алтарь из дерева или из камня, но с большим искусством сделанный и сверху обитый железом; за алтарем и впереди его главные из богов стояли на возвышениях или сидели на высоких креслах; по обеим сторонам их толпа других богов на низких скамьях составляла полукружие около алтаря; все божества были то огромного, то обыкновенного роста, в драгоценных одеждах, богато ракрашенных золотом и серебром. На алтаре лежало священное кольцо, перед которым произносились клятвы; тут же стоял жертвенный сосуд, называющийся на древне-северном языке Hlautbolle, большая медная чаша, в которую вливали кровь принесенных в жертву животных; как принадлежность чаши, возле нее лежала кропильница, кисть, укрепленная на длинной палке: она называлась Hlauttein и употреблялась для окропления жертвенной кровью.

Для жертв назначались волы, лошади и кабаны.[259] Пышно украшенные, они приводились к алтарю, посвящались богам и убивались в присутствии народа Кровь собирали в чашу, и которую опускали в копильницу и потом кропили седалище богов, наружные и внутренние стены храма и, наконец, народ.

Но мясо жертв употреблялось на большом праздничном пире, который за тем следовал. Этот пир происходил в передней зале храма; там, вокруг стен, стояли скамьи для народа и высокие кресла для королей и вождей; пред скамьями поставлены были столы; на полу, посредине, горел огонь, на который ставили котел с мясом жертвенных животны. Наполненные медом рога подавались через огонь; они и все кушанья освящались сначала королем или вождем, главным лицом при жертвоприношении.

Потом пили в честь богов, сначала в честь Одина, победы короля и за благоденствие страны; потом в честь Ньерда и Фрейра, за хороший урожай и мир; наконец осушали обетную чашу, Bragafull, в честь знаменитых богатырей, павших на войне; пили также в память усопших родственников, свершивших великие дела во время жизни. Пить в честь кого-нибудь называлось minnen.[260]

При великих жертвоприношениях в Упсале соблюдался обычай, чтобы непременно девять животных мужеского пола принесены были в жертву. Только кровью, думали скандинавы, смываются преступления людей, укрощаются боги и снискивается их милость; оттого при великих жертвоприношениях заклали также людей для укрощения гневных богов; обыкновенно выбирали для того рабов и злодеев[261] но при общем каком-нибудь бедствии приносили в жертву и самую благородную жизнь.

Обреченные на жертву вводились в круг или кольцо суда и формально осуждались на жертвоприношение; их тут же убивали на камне пред капищем (может быть, тот камень смерти, камень ужаса, о котором говорит Оссиан), или свергали с утеса, или бросали в жертвенный ручей, или вешали в лесу[262] на деревьях. В священной роще близ Упсалы не было ни одного дерева, не освященного жертвой, животной или человеческой: их вешали там в дар Одину. Даже во времена Адама Бременского, в половине XI века, там видны были 72 трупа животных и людей, потому эта роща весьма уважалась на севере.[263]

На праздники, отправляемые народом в общенародном храме, являлись короли, вожди, свободные домовладельцы, и все принимали участие в великих жертвоприношениям богам страны. Тут, под защитой религии, занимались они торговлею и разными воинскими играми,[264] видались с отдаленными родственниками и друзьями, уговаривали их на смелый поход викингов или на мирное торговое предприятие, так что эти народные празднества всего более поддерживали взаимное согласие и дружбу между племенами, селившимися в стране свеонов и готов.

С обязанностью надзора за главным храмом соединялось высокое значение в государстве. Жрец (дротт) Упсалы или «высоких жилищ», как потомок богов, имел исклютельное преимущество приносить им общую жертву за благоденствие всего народа; потому-то, в звании верховного жреца, он был первым лицом при великих жертвоприношениях. Думали, что люди, привыкшие заниматься священными делами, имевшие глубокие сведения не только о богах, но и о природе и человеке, притом недоступные, своему высокому призванию, обыкновенным страстям, б; достойнее всех управлять народом, судить и наказывать вероотступников, потому дротт Упсалы председательствовал в суде и говорил речи на общенародном тинге. Потомок обожаемых богатырей, приведших народ в его новое отечество был естественным вождем народных сил; высокое значение его основывалось на общем мнении, что он — верховный жрец страны и имеет своими родоначальниками богов.

Но на Севере не мог установиться жреческий образ правления: жрецы не составляли там особенного, отдельного от народа сословия. Влияние религии на народ и государство было связано с теми отношениями, в каких находятся к гражданскому обществу лица, отправляющие богослужение. В Скандинавии жрецы не составляли особого сословия, подобно магам в древней Персии и друидам в Галлии; они не являлись такой недоступной границей от прочего народа как индийские брамины и египетские жрецы; они не походили и на римских авгуров, которые хоть и принадлежали к гражданам, но составляли особые братства. На севере лица, приносившие жертвы богам, были вместе правителями народа в мирное время и его полководцами на войне; друиды сохраняли свое учение втайне; северные скальды гласно воспевали богов, дела их и судьбы. При таких обстоятельствах не могли образоваться ни духовная власть, ни иерархия. Тому препятствовало также воинственное учение, служившее основаием законов Одина и внушавшее народу дух героизма. Сверх того, все государство имело военное устройство. Даже у верховных жрецах преобладал воинственный дух: Дюггви, седьмой после Одина, променял патриархальное имя дрота на более воинственное название короля, но продолжал оставаться стражем священною алтаря Упсалы.

По смерти Агни, второго Упсальского короля после Эггви, королевство разделилось между двумя братьями.[265] Сыновья одного отца имели одинаковые права и поровну получали наследство. Было в обыкновении оставлять неразделенным наследство и жить вместе на отцовском дворе; считали особенным уважением к памяти доброго отца, если братья жили вместе, в полном согласии и общими силами умножали имение, скопленное отцовскою заботливостью; впрочем, в случае желания кого-нибудь из наследником иметь свою долю отдельно от прочих воля его уважалась, и тогда происходил законный дележ наследства.

У бургундов и франков, южных соплеменников скандинавов, это равенство сыновних прав на отцовское наследство соблюдалось и в королевских семействах и подало повод к столь обыкновенным в то время уделам в королевствах и княжествах. Но такие уделы не раздробляли государств; на них смотрели как на отдельное управление страною, королевскими имениями и доходами — единственное средство, какое знали тогда для удовлетворения прав принцев и их приличного содержания. То же было и на Севере. В те времена еще не было государственного права, все находилось под общими гражданскими законами. Потому во всей Инглинга-саге вступление на престол нового короля означается только словами: «Сын наследовал отцу.»

Это было тем естественнее, что главная часть королевских доходов получалась с Упсальских имений, первоначальной собственности вождей из рода Инглингов, которую они присвоили себе при поселении в Свитьоде и которую умножили их потомки посредством заселения необитаемых земель. Эти имения потому и называются в сагах собственностью короля свеонов.[266]

Согласно с тем отправлялось и торжество, служившие как бы законным освящением прав нового короля на престоле и заменявшее венчание и присяги нашего времени. Оно называлось наследным пиром, или поминками, на который, по приглашению нового правителя, собирались все его родственники и своим присутствием как бы доказывали, что он имеет ближайшие права на наследство. Закон, равносильный для всех, предписывал, чтобы до этого никто не вступал во владение наследством.[267] Тому же закону подчинялся и король, почитавшийся только первым хозяином. Такие правила произвели наследственность королевской власти и общее управление многих стран, о котором упоминают древние памятники. Только этими правилами объясняются слова саги, что королевство и королевская власть распространялись в поколениях, по мере того, как эти последние разделялись на отрасли, но от частых разделов уменьшались королевские доходы и пределы населенной земли становились теснее. Тогда многие короли стали обрабатывать большие лесистые страны, селились там и таким образом умножали свои области.

Оттого возникло множество малых королевств и королей, упоминаемых в сагах. Эти короли устраивали свой двор по образцу двора Упсальского короля; вокруг них явились новые поселения и новые государства; сюда стекались желающие новых, удобнейших жилищ, искатели службы и счастья, одним словом — все, кого привлекала надежда лучших выгод. С приращением народа умножалась населенность: в странах диких и невозделанных чаще стали появляться дворы и деревни, из них поселения распространялись далее, из леса в лес, из пустыни в пустыню; новые херады возникали возле старых.

Так, многие из теперешних областей Скандинавского севера обязаны своим происхождением тому веку, когда все мелкие короли, подобно другим, домовладельцам, старались умножать свои доходы и забывали меч для плуга, чтобы собственными силами возделывать пустынную землю. И даже супруги их, королевы, сами занимались хозяйством, подобно простым поселянкам.

Эти мелкие короли имели полную королевскую власть, собирали налоги, созывали общий тинг, вели войну и наследовали свои королевства по прямому колену от отца к сыну. Все собирались, однако ж, в Упсалу на великие праздники воспоминания, оживлявшие в них ту мысль, что все они члены великой семьи, которой верховный глава король Упсалы. По крайней мере, так было в собственном Свитьоде (земле свеонов), как сказывает Инглинга-сага.

Но неопределенны отношения готов к Свитьоду и их зависимость от верховного короля Упсалы. В древних сагах они являются как независимый народ, под властью особенного королевского дома; о готской земле упоминают саги в таких выражениях, которые ясно дают разуметь, что она не принадлежит к королевству Инглингов; из этого можем заключить, что готы составляли самобытное государство, вовсе не зависимое от упсальского короля.

Но в таком случае готское и Свейское государства представляли бы пример, единственный в истории: они, совершенно независимые одно от другого, в продолжение 700 лет существуют без взаимной зависти, в согласии, в дружбе и мире, без покушений со стороны одного покорить своего соседа и не имея других уз, кроме дружбы. История, опыт, страсть к завоеваниям ясно говорят против вероятности подобных отношений. Притом сами саги приводят нас к другому мнению: они говорят, что Один и Гюльви вместе со своими людьми, состязались в разных искусствах и волшебстве, но что асы всегда оставались победителями.

Этот обычай норманнов символически изображать великие события под видом самых обыкновенных намеков на верховную власть Одина, утвержденную им на Cевере Гюльви говорят саги, что он признал свое бессилие и противиться Одину и заключил с ним союз.

Если нельзя открыть никаких следов несогласий и раздоров между свеонами и готами, то, конечно, одна религия сохраняла такой долгий взаимный мир. Оттого, когда с христианством явилась новая вера и рушилось основание, на котором утверждалась священная власть Упсальского короля, тогда разорвались и связи, соединявшие оба народа: готы более не хотели признавать первенство свеонов в насущных делах, и между ними вспыхнула война. Государства, незначительные по обширности, между которыми взаимные нужды сами собою уже вызывают постоянный раздор не столько еще требуют участия религии для прочности своего союза; ее высокое достоинство, ее важность и необходимость являются в полном блеске преимущественно тогда, когда союзы заключаются между могущественными народами. Так и между свеонами и готами основанием союза была религия Одина. Но всякое религиозное законодательство в древности обнимало и государственную власть, так что место главного святилища было пребыванием и государственной власти. Вот почему вожди называются в сагах единовластными.

Впрочем, одно название без существующей силы не дает власти над воинственными людьми, и готы оставались свободным, непокоренным народом. Они имели своих королей древнеготского племени; огромные леса отделяли их перебывания верховного короля Упсалы, и, окруженные могущественными соседями,[268] они, в опасных случаях, могли полагаться только на свои собственные силы. Такие обстоятельства делали очень возможным, что готы были гораздо независимее от Упсальского короля, нежели другое северное племя союза, жители собственно Свитьода, где находилась народная святыня и местопребывание верховной власти. Даже и эти последние, распавшись с течением времени на мелкие независимые государства, под властью особенных королей, больше и больше освобождались от государственного влияния Упсальского короля. Наконец эта власть обратилась в ничтожное название. Многие вожди викингов могли селиться в городах Упсальского короля и заступать его место: так, Хаки три года был королем Упсалы,[269] а Сельви долгое время владел Сигтуною.[270]

Восстановление древнего значения Упсальского короля было делом Ингьяльда Илльраде. Он был виновником тот первого переворота, о котором говорят древние памятники. Этот сын Браут-Анунда и последний Упсальский король из поколения Анундов имел высокие понятия о своем сане, он верил, что должен царствовать с той же властью, какой прежде пользовались его предки, дротты, и первые Упсальские короли. Препятствие тому он видел и независимых королях, ограничивавших власть и доходы Упсальского короля и нарушавших единство правления.

Но без насильственных мер нельзя было устранить это препятствие. Ингьяльд не мог, однако ж, противопоставить королям превосходного числом войска: силы их были одинаковы. Ему оставались средства другого рода, всего больше сообразные с его положением и духом времени. Он сделал великие приготовления для наследного пира или поминок по своем отце, выстроил новую комнату, нисколько не хуже старой, и в ней поставил семь престолов, поэтому она получила название семи королей. По всему Свитьоду разосланы были гонцы приглашать на пир королей и ярлов и других знатных людей. Шесть королей явились, а седьмой, Гранмар Седерманландский, не пришел. Гости введены были в новую комнату, короли заняли приготовленные им места, их подручники разместились на лавках.

Придворные Ингьяльда и его воины помещены в старой комнате. Если «наследный пир» собирался по смерти королей и ярлов, то древний обычай требовал, чтобы наследник сидел на лавке перед пустым престолом до тех пор, пока не станут подавать «чашу воспоминания», Bragafull.

Тогда он должен был вставать перед чашей, произносить какой-нибудь обет и пить. Потом возводили его на отцовский престол, и он становился полным владетелем наследства. Когда пришло время «чаши поминальной», Ингьяльд встал, взял большой рог с вином, служивший вместо кубка, и произнес обет, что он или погибнет, или целою половину увеличит свое королевство, со всех четырех сторон его; потом выпил кубок. Свой великий обет он выполнил в ту же ночь: он велел зажечь новую комнату, в ней сгорели часть королей и их подручники, а выбежавшие были изрублены. Потом овладел королевствами погибших.[271]

Победив седьмого короля, Гранмара Седерманладского, Ингъяльд мог считать себя обладателем всего Свитьода. Великие жертвоприношения в Упсале еще сохраняли в памяти высокое значение Упсальского короля: оттого-то и готы, и свеоны, как ни велико было их неудовольствие на вероломный поступок Ингьяльда с их королями, однако ж покорились ему без сопротивления.[272] Но в самую минуту, когда власть его, казалось, утвердилась на прочном основании, он пал от собственной руки, будто повинуясь приговору «мстительного рока», как выразились древние саги. На него напал Ивар Видфаме.[273] Не имея в готовности войска, Ингьяльд, вместе с дочерью, Асою, не уступавшей ему в свирепости, напоил допьяна своих подручников и потом зажег королевскую комнату. Он, Аса и подручники погибли в пламени. С ними пресекся царствующий род Инглингов.

По пресечении рода. Инглингов начались в земле их смятения и беспокойства Короли более старались увеличивать власть свою, нежели утвердить, редко жили дома, но, постоянно разъезжая по морям, искали себе новых владений; подстрекаемые желанием, столь же беспокойным, как и море, по которому плавали, эти короли вовсе пренебрегали делами правления. В их отсутствие часто являлись изгнанные короли из рода Инглингов, на некоторое время усиливались в покинутых королевствах, потом или опять изгонялись, или становились королями-данниками законному королю.[274]

Кажется, всего лучше отнести к этому времени событие с пятью королями, которых бросили в колодец, по словам лагмана Торгнюра, в замечательной речи Олафу Скет конунгу на Мулатинге; эта речь, живая характеристика свободного духа того времени, может быть приведена здесь. Когда король Норвежский, Олаф Трюггвасон, в 1000 году пал в сражении при Сволльдре, датский король, Свен Твескегг, и шведский, Олаф Скетконунг, разделили его государство. Вскоре потом норвежский принц, Олаф, прозванный Святым, сын Харальда Гренландца, воротился с морского набега в отечество, ограбил и разорил берега Меларна и провозгласил себя королем Норвегии. Олаф Скетконуш никак не хотел уступить своих прав, хотя Олаф Харальдсон и предлагал ему договор и в залог дружбы хотел жениться на Ингигерде, его дочери. От враждебных отношений между обоими королями особенно страдали жители Вестготландии, не могшие привозить из Норвегии сельдей и соли. После долгих размышлений послы норвежского короля изложили его дело на упсальском тинге, и Рагнвальд Ульсон, вестготландский ярл, был усердным заступником его; Олаф Скетконунг не хотел ничего и слышать. Тогда поднялся со своего места почтенный Торгнюр, упландский лагман: народ теснился вперед послушать его, шумя и звеня оружием: «Обычай у шведских королей, — сказал смелый вития, — стал нынче совсем другой: не так они жили в старину. Родоначальник мой, Торгнюр, помнил Упсальского короля, Эрика Эмундсона, и говорил о нем, что в молодые его годы он каждое лето собирал войско, предпринимал походы в разные земли, покорил Финляндию, Карелию, Эстляндию, Курляндию и много других на востоке; там можно еще видеть земляные крепости и другие большие строения, оставшиеся после него. Однако ж он не был так горд, чтобы не выслушивать людей, предлагавших ему какое-нибудь важное дело. Отец мой, Торгнюр, долго дружил с королем Бьерном и знал хорошо его привычки; при этом государе королевство находилось в силе и могуществе и не понесло никакого ущерба. Однако ж он был приветлив к своим людям. У меня в памяти Эрик Сегерселл (победоносный); я бывал с ним во многих походах; он распространил свейское государство и защищал его храбро. Однако ж и легко было держать советы с ним. А нынешний король не позволяет никому говорить с собою, не хочет слушать никого, кроме угодного ему, и всеми силами добивается того. Жители, платившие ему дань, он теряет по своему нерадению, а силится покорить Норвегию, чего не искал ни один король до него и что непременно принесет много беспокойств. Мы, поселяне, хотим, чтобы ты, король Олаф, подружился с норвежским королем и выдал за него дочь. Если пойдешь добывать себе государства на востоке, которыми владели твои предки, мы все последуем за тобой. Если же не хочешь делать так, как говорим, то мы идем на тебя и убьем, потому что совсем не желаем терпеть от тебя обид и беспокойств. Так поступали и наши предки: на Мулатинге они бросили в колодец пятерых королей таких же надменных, как ты. Говори же теперь, что ты выбираешь?» Между поселянами поднялся ропот и стук оружием. Король встал и отвечал, что сделает все, чего они желают. Так поступали до него все свейские короли и дозволяли поселянам совещаться с ними.

Итак, творцом государственного устройства была жреческая и патриархальная власть, руководившая первое младенчество народа: она сменилась управлением мелких королей, которые, управляя независимыми гражданскими общинами, положили начала народности и общественному духу и дали основание учреждениям прочной исторической важности; потом при беспокойствах, последовавших за падением Инглингов, образовались в народе более ясные и точные понятия об его государственных правах; наконец, во главе государственного союза, по духу и началу республиканского, стал король, ограниченный законами. Государство представляет теперь государственный союз свободных общин, соединившихся для сохранения мира, свободы и прав; при войне и мире, при всех великих государственных делах, они составляют один народ, но каждая в пределах своей земли независима и управляется собственными законами, потому что первообраз независимой народности, усвоенный областями при малых королях, они сохраняют и после: каждая еще составляет особенное, замкнутое государство, имеет свои законы, свой областной и собственных представителей, избираемых народом.

Только спустя 200 лет по смерти Ингьяльда, в половине IX века,[275] мы несколько яснее узнаем состояние Скандинавии. В это время мелких королей уже нет; власть над херадами находится в руках лагманов, заступивших места этих королей; их прежние королевства составляют единое союзное государство, которого верховный глава — Упсальский король. Потомки прежних мелких королей встречаются только на море, под именем морских королей, без земли и владений; вдалеке от отечества ищут они приключений, славы, богатства и власти в так называемых морских походах викингов.

Глава вторая

Государственное устройство

Если у разных народов гото-германского племени замечается много сходства не только в их древних законах, но также в нравах и обычаях, то, напротив, у скандинавов, в общем ходе их развития, государственное устройство приняло совсем другой вид, чем у их соплеменников в прочей Европе.[276]

Когда, франки, алеманны, бургунды, лангобарды и готы, после столетней войны, наконец одержали победы над Римской империей, с жадностью кинулись на добычу и делили ее между собою, им достались не только леса и пустыни, которые один усильный труд мог преобразить в плодоносные поля, но они получили земли, возделанные и населенные миллионами жителей, которые были гораздо выше их победителей в образовании, искусствах и науках, уступая им только в свежести природных сил, мужестве и умении владеть оружием.

Победители разделили покоренную страну по принятому у них обычаю: каждый получил назначенный участок земли и собственности; вождям досталось более, королю больше всех. Остготы и лангобарды взяли третью часть всяческой собственности в Италии и оставили прочее римлянам; в странах, где поселились бургунды и вестготы, тамошние жители, прежние подданные Рима, должны были уступить им две трети обработанной земли, половину лесов, садов и домов и третью часть рабов; как поступали в этом случае франки, так ли же делили землю и собственность с покоренными галлами или оставили в их владении движимое имущество и сначала довольствовались обширными землями, принадлежавшими там римлянам и римским императорам, об этом нет еще положительных сведений.

Участок земли, полученный каждым при таких дележах, назывался allod, с латинским окончанием allodium;[277] это была собственность, приобретенная мечом и составлявшая часть добычи; владелец имел на нее полное право владения, как личное, так и потомственное, без всяких других обязанностей, кроме естественного, общего для всех владельцев аллодиальной собственности, долга защищать эту землю и вооружаться при угрожающем ей завоевании.

Короли гото-германского племени, среди своей дикой лесистой родины, не имели никакого определенного участка земли, ни постоянного права поземельной собственности, потому что переходили со стадами из одних мест в другие;[278] в то время бывшие при них дружины храбрых юношей не могли получать от них в награду ничего, кроме радушных пиров или подарков, состоявших из лошадей, оружия и доли в добыче, отнятой у неприятеля. Вдруг эти короли стали повелителями изобильных стран и владельцами огромных поместий; в своих отношениях к покоренным народам в завоеванной земле они вступили во все права прежних римских императоров, обходились с прежними жителями как с данниками, разбогатели и могли располагать доходами, недвижимым имуществом и выгодными должностями. Тогда они получили возможность раздавать поместья и должности не только своим товарищам и приверженцам, но и привязывать к себе особенною щедростью сильных и значительных людей. Такие пожалования частью получили название бенефиций (beneficium.),[279] частью феодов (feod, feodum),[280] и обязывали подручника[281] к особенной верности и службе тому феодальному господину, который жаловал его землею.

Так явился разряд людей, известных в истории под именем феодального или ленного дворянства. Главные лица, получившие против других больше земли и собственности, следовали примеру короля и передавали своим спутникам в ленное владение участки лишней земли, им доставшейся; такие пожалования они также соединяли с условием личной верности и службы и таким образом окружили себя подручниками и подданными, но сами получали лены прямо от короля, который такими знаками благосклонности и милости хотел обеспечить для себя приверженность и верность этих значительных людей.[282]

Разделение государства в тогдашнее время между королевскими сыновьями производило беспрестанные междоусобия; каждый из соперников старался привлечь к себе приверженцев раздачей поместий, должностей и разных переходных доходов и преимуществ; все отдавалось в ленное владение и принималось с обязанностью военной службы, или особенной верности к дающему лицу. Сначала такие лены раздавались только на определенное время; феодальный владелец мог потребовать их назад по своему усмотрению; потом, когда по обстоятельствам сделалось необходимым привязать феодального подручника еще сильнее к личной верности и службе, они были отданы ему в пожизненное влядение; наконец, при усилившемся значении и могуществе феодального дворянства, они стали наследственными, сначала в нисходящем потомстве, потом в боковых и даже женском коленах. Таково происхождение сильных вельмож, располагавших обширными областями, из которых одни принадлежали им как королевским подручникам, другие — как аллодиальным и ленным владельцам.

Эти сильные люди, великие подручники короны, получив в наследственное владение обширные земли и высшие должности и достоинства государства, забирали себе боле и более власти, царствовали, как независимые государи, в своих владениях, мало слушались короля, не заботились о благе государства, думали только о себе и беспрестанно воевали друг с другом. Тогда не стало никакой гражданской свободы. Народ весь подпал под иго сильного феодального дворянства. Правда, оставались еще владельцы аллодиальных земель, свободные и независимые люди, пользовавшиеся полными правами собственности, не несшие за то никаких общих повинностей, кроме добровольных приношений и обязанности ополчаться на врагов родины. Но пришедши в нищету во время постоянных войн, они были предоставлены на произвол сильных феодалов, не находили ни опоры, ни покровительства в бессильном короле; лишенные всякой защиты в том опасном положении, в какое приводили всех, с одной стороны, междоусобия сильных подручников, с другой — опустошительные набеги норманнов, арабов и венгров, эти владельцы пришли наконец в такую крайность, что отказались от аллодиальной независимости и отдались под защиту первого соседнего феодала; они желали быть его подручниками, служить в его дружине или платить ему какую-нибудь подать за покровительство, Многие отдались с имуществом церквам и монастырям, в видах особенной безопасности, которой пользовались церковные и монастырские слуги и подручники.

Наконец дошло до того, что всякая аллодиальная свобода почти совсем исчезла; все города и деревни находились в зависимости от феодалов; сильные подручники подчинили слабых; феодальный порядок введен во всю государственную жизнь; он истребил все следы древней германской свободы и привел народ в состояние полного рабства; едва оставались кое-какие признаки гражданской свободы: каждый стал или рабом, или господином. В таком тягостном положении находились многие страны, где распространилось гото-германское племя, особливо Франция и Германия, более или менее Италия, Испания, Англия с VII до XII или ХІІІ столетий; но в это самое время народы свейской и готской земли в Скандинавии наслаждались полной свободой. Свеоны и готы поселились в Скандинавии совсем при других обстоятельствах. Они не были повелителями покоренных народов и не тотчас сделались владельцами возделанных полей и поместий; они не нашли ни одного населенного города, не устроились для жизни между народом, уже ознакомившимся со многими потребностями и богатым способами для удовлетворения их.

Древние саги, напротив, говорят нам, что готы при первом их поселении должны были выдержать жестокую войну с племенами более дикими и варварскими, чем они сами, и что в то время едва ли встречались в стране какие-нибудь признаки населенности и обработки земли.

Потом пришли свеоны и мирно поселились подле готов, своих соплеменников; они сделались господствующим народом благодаря не оружию, а высшему уму и большой образованности. Они наживали себе владения и распространяли свое государство только по мере нужды, призывавшей к усилиям и возможности одолеть дикую и упорную природу. Своим настойчивым трудом они могли добывать себе пищу на способы жизни, приобретать собственность и вынуждать с земли умеренную жатву. Разные нужды, которых не могли удовлетюрить ни земледелие, веденное неискусными руками, ни почва, только что выходившая из состояния дикости, надобно было, откинув всякое малодушие, удовлетворять иными средствами — опасными морскими набегами в чужие края, открытой войной, грабежом.

Так в постоянной борьбе с дикой природой, без других способов, кроме добытых напряженным трудом в война со зверями в лесах и с неприятелем на море, принужденные заменять ничтожные средства ловкостью и смелостью, скандинавы сложились в крепкий, привычный к труду, уверенный в своих силах народ. Независимое положение стало у них почетным. Чем была отдельная личность, тем же и вся народная масса — свободным народом, не повелителем, но и не рабом.

Из сходства нравов и промыслов произошло равенств прав. Король имел не более земли, сколько мог обработать сам, подобно другим землевладельцам. Обширность королевских дворов, возникших благодаря такому подходу, был соразмерна нуждам королевского содержания; других источников доходов не находилось в распоряжении короля, потому что он управлял людьми свободными, а не покоренными рабами и данниками. Таким образом он не состоянии был ни жаловать поместьями, ни давать доходные должности, ни возводить своих людей на степень сильных вельмож; народ оставался тем свободнее, а королевкая власть в глазах его тем святее, что король управлял только по законам и при участии народа.

Гото-германские племена, поселившись в завоеванный римских областях, заимствовали многое в образе правления, законах и обычаях у покоренных народов; вместе с первоначальным государственным бытом погибла и германская свобода. Вдалеке от великих народных переворотов скандинавы избежали судьбы, ничего не пощадившей в остальной Европе и произведшей такое смешение народов, религий, образов правления, законов, обычаев и языков — они на своем полуострове остались верными первоначала ной простоте своих нравов; не подавленное иноземным влиянием, древнее государственное устройство образовалось у них в том виде, в каком первоначально принадлежало народной свободе, в естественном согласии с нуждами страны, народным духом и успехами гражданского общества. Это растение пышно раскинулось и принесло прекрасный плод в утесах и горах Скандинавии, между тем как у народов, прежде храбрых и привязанных к свободе не менее скандинавов, в странах, любимых природою с такой материнской нежностью, терны феодализма привольно разрослись на развалинах свободы.

Вообще, до нашего времени остались наиболее свободными те государства, которые всего вернее сохранили основные черты своего первоначального, народного быта;[283] их предостерег опыт, представляемый каждым столетием, с первых до последних страниц истории, что для независимых народов нет ничего пагубнее подражания иноземным учреждениям и нравам.[284] Было время, когда и скандинавов старались познакомить с учреждениями и обычаями феодализма и переселить на шведскую почву отсадки этого чужеземного растения; но там оно не заглушило древней свободы и не было так пагубно по своим последствиям, как в остальной Европе: причина та, что первобытная народная свобода укоренилась глубже и прочнее и что весь народ состоял из сословия свободных домовладельцев, которое в течение тысячелетнего развития так усилилось и окрепло, что древнего народного устройства нельзя было уничтожить совсем. Сословие шведских поселян было верным хранителем и защитником древних нравов; как святое наследие предков, оно сохраняло древнее устройство, сколько позволяли ему трудные обстоятельства и перевороты.

При первом поселении скандинавов на севере и спустя многие столетия после, пока находились еще обширные пустыни и большие леса, никому не принадлежавшие, всякий имел неограниченное право присваивать и возделывать столько необработанной земли, сколько находил нужным. Вероятно, в древнейшее время в Скандинавии, как и в Исландии, определенные участки земли освящались огнем или присваивались с какими-нибудь другими законными обрядами. Когда в Исландии, по случаю новых поселений, пустынной земли стало меньше, свобода присвоения была ограничена тем, что никто не мог брать более земли, нежели сколько мог объехать с огнем в один день.[285]

В древних скандинавских законах есть также следы подобных ограничений, когда количество обработанной земли увеличилось. По предписанию Хельсингеландских законов, всякий, желавший поселиться на общей земле (Almaenning) на тех местах, которые отводил для полей и лугов, должен был сложить три копны сена,[286] поставить дом о четырех углах и обойти с двумя свидетелями взятую и так отмеченную землю.[287] Лесные угодья в ширину равнялись луговым, но длина определялась пространством, какое новый владелец, во время зимнего солнцестояния, мог объехать с рассвета до полудня; потом должен нарубить воз бревен и опять воротиться домой.

Земля, таким образом присвоенная скандинавами обращенная трудами их домашней челяди из пустынь в пажить, из логовища диких зверей в красивое жилище человека, была их собственностью и называлась Odal.[288] Возделанная и вспаханная предками, она составляла владения их потомков: они сами защищали ее своей жизнью, без участия воинов, и потому считали себя независимыми владельцами ее; ни в каких обстоятельствах не признавали над нею ничьей власти и, вероятно, оттого не платили никаких налогов, кроме личных, принятых по доброй воле и разложенных по числу землевладельцев (Maпtal[289], Bondatal).

Odalbond, поселянин, жил на своем дворе, как король, и не зависел ни от кого. В древних законах он носит название дротта, иорда-дротта, денар-дротта, лавардера. Над женой, детьми и всеми домашними он имел власть домохозяина; во всяких случаях подлежал за них ответственности: расплачивался за вред, причиненный ими; мстил за насильственные поступки с ними или брал за то виру; пока сыновья жили дома, на отцовском хлебе, они не. имели права ни продавать, ни покупать, тем не менее, могли нанимать работников: все это было делом самого старика (gamlekarl); он был господин дома, судья, первосвященник и глава семейства; он разбирал ссоры между домашними, приносил домовые жертвы, был вождем своих людей при нападении и обороне в случае войны; он один имел значение в государстве, потому что ему одному принадлежало право голоса на общих тингах и сходках, где решались народные дела. В спорах по земле он имел право быть свидетелем как против короля, так и придворных; свидетельства людей без поземельной собственности считались недействительными в делах землевладения,

Эти Bonde, землевладельцы, были единственными властелинами в государстве; люди, не владевшие землей, также не состоявшие на службе и содержании короля, все беспоместные, не имели никакого голоса в делах, касающихся общего блага: находили бесполезным вверять судьбу и самые важные дела государства таким людям, которым нечего было терять, или зависимым от других, не могшим еще располагать собою; потому никто, кроме землевладельцев, не избирался для дел и поручений, требовавших доверия граждан. Вот причина того значения, которым пользовались все, получившие от рождения право наследства на одальную землю.

В Готаланде был закон, что если сын землевладельца дурно распоряжается отцовскою недвижимостью и продает весь двор или свою часть в нем, то лишается, вместе с родными, всяких наследственных прав и почитается не лучше иностранца; его сыновья не прежде получают опять право наследства, пока не наживут собственности на три марки. Вообще безземельные люди носили презрительное название Graessaeti,[290] сидящие на голой земле.

Напротив, большими поселянами[291] назывались такие, которые владели обширными поместьями и окружали себя бесчисленными челядинцами; у них были рабы (traelar), на которых лежали все необходимые дела во дворе, домашняя челядь (buskarlar) или свободные служители, исправлявшие вместе с хозяином все полевые работы, с ними или его сыновьями ездившие в морские набеги для приобретения богатства, и крестьяне (Landboar), которые собственной прибыли обрабатывали особенные гуфы или полевые участки дротта за какую-нибудь плату. Будучи хорошими земледельцами и воинами, поселяне того времен составляли независимое сословие, считавшее свободу высшим благом и единственным достоинством. Резкие черты лица отмечали в них могучих и великодушных людей; во всем существе их отражалось мужество и важность. По силе чувствований и усердию к ним родни, они были важны как друзья и страшны как враги, со своей смелостью и свободой в поступках, внушаемой мужеством.

Отцы семейств, соединенные кровными узами, тем самым считали себя обязанными на взаимную защиту. Родственные связи, самые первые и прочные между людьми, дали начало первым гражданским обществам. В скандинавских законах (хотя в пору приведения их в порядок, в каком они дожили до нас, гражданское общество достигло уже более высокой степени развития) еще уцелели замечательные черты того древнего времени, когда всякий род составлял целое относительно прочих родов, и сочлены его были заодно в счастье и невзгоде, так что оскорбления, причиненные одному родичу, падали на целый род. Такая родственность служила естественной обороной в то время, когда законы не доставляли еще достаточной защиты, и весьма многое зависело от крепости сил и личной храбрости. Даже в позднейшее время более правильного государственного устройства кровная месть была священным долгом за убийство родственника. Воспитание и нравы внушали всякому смелость для исполнения этого долга.

Благородный образ мыслей того времени требовал, чтобы убийца сам доносил о своем деле, иначе оно было постыдным смертоубийством, навлекавшим позор на виновника. От места преступления он должен был идти на ближайший, двор и сделать признание, если там не жил никто из родных убитого, в противном случае, миновав этот двор, он шел к соседнему; если же и там находил родню убитого, то отправлялся на третий двор, и тут, кто бы ни были жильцы, ему следовало признаться; не называя себя ни медведем, ни волком, если не таково истинное его имя, он должен был сообщить о себе самые подробные сведения и сказать, где проводил последнюю ночь. Это называлось Viglysnin, оглаской убийства; а наследство, оставленное убитым, было Vigarf, т. е. обязанностью вызывать для отмщения убийцу и его род.

Для этой цели наследник, в случае надобности, приглашал на помощь родню; однако ж и убийца мог рассчитывать на пособие своего рода. Семейства обоих становились в военное положение относительно друг друга. Закон позднейшего времени, когда старались несколько ограничить такие мстительные войны, предписывал, кому принимать наследство с правом мести: это были отец, сыновья и братья, дед с отцовской и материнской стороны, племянники; если у убитого не было близких родных, такое наследство переходило по обыкновенному порядку.[292] Обязанность, с ним соединенная, считалась столь святой, что всякий, оставлявший бел отмщения смерть близкого родственника, подвергал себя позору. Есть указания, что сыновья считали для себя неприличным собирать поминки по отцу, не потребовав мщения за него, если он пал от чужой руки.[293] Убийство могло быть примирено кровью или вирой, денежным наказанием; но если не брали или не предлагали денег, то нередко между семействами убийцы и убитого начиналась смертельная вражда, стоившая жизни многим с обеих сторон.[294]

Чтобы остановить опустошения таких семейных войн, принимали посредничество законы и разумные люди. Закон не мог еще отдавать жизнь за жизнь: только одни рабы осуждались на смертную казнь; всякий приговор между свободными людьми был простой сделкой.[295] И закон не в силах был сделать ничего больше, как. совершить эту сделку по установленному способу: с первых лет естественного состояния по самое время более строгого и правильного гражданского порядка личная или, лучше, первобытная независимость ценилась так высоко, что во всех древних северных законах отдавалось на выбор обиженному или мстить, или взять виру (пенные деньги).[296]

Дух времени предоставлял закону одно средство для предупреждения войны и примирения мести: он мог развести враждебные стороны, чтобы дать время успокоиться взаимному раздражению, а примирителям доставить случай к окончанию ссоры. Когда убийство дознано и дело поступило на тинг, убийца должен был оставить херад и бежать из населенных мест в пустыню.[297] С ним обязаны были бежать отец, сын, брат на целые сорок ночей; если нет их — ближайшие родные.

По прошествии года убийца мог возвратиться в херад, в сопровождении поселян округа, свободно и безопасно ехать на тинг и предложить оскорбленному денежное возмездие за убийство; если оно не было принято, он на другой год повторял то же предложение и поступал так три раза в три года. Впрочем, пока оскорбленный отказывался принять виру, убийца находился вне закона, был небезопасен,[298] не имел другого убежища, кроме пустыни и леса.[299] Это изгнание само по себе было не столько наказанием, сколько спасением для убийцы, чтобы в хераде он не попался в руки врагов и его кровь не подала нового повода мести и продолжению вражды. Это, вероятно, было также поводом предписания готландских законов, чтобы ближние родственники бежали с убийцей: если уходил он один, мщение обращалось на его родню. Еще в XIII столетии Дакон Хаконсон, король Норвежский, строго запрещал «беззаконие, долго гнездившееся в стране; если кого-нибудь убивали, то родные убитого брали лучшего из рода убийцы, хоть преступление совершено было без его ведома, желания, пособия. У многих из-за того погибло много родни. Мы, — прибавляет он, — причисляем это к уголовным преступлениям, и всякий, кто станет вперед мстить мимо убийцы кому-нибудь другому за родную кровь, лишается имения и безопасности». Такое же запрещение встречаем и в других законах. «Никто не может мстить другим, а не тем самым людям, которые совершили убийство, в nротивном случае нарушается королевский мир». Но прежде, нежели могли законно ограничить мстительные и семейные войны, в такой мере, что только настоящий убийца был предметом мести, в прежнее время единственное пособие закона состояло только в том, что он как бы в изгнание удалял близких родных убийцы, с целью обезопасить их от первой, сильной вспышки мщения. Так, мать Льотана говорила своему сыну, Хрольву, смертельно ранившему исландского старшину, Ингемунда: «Мой совет, чтобы ты поскорее бежал: пока убийство в свежей памяти, жажда мести сильнее».[300]

Чрез это, с одной стороны, удаляли все поводы к мести, когда же, в долгий промежуток времени, раздражение успокаивалось, неоднократными предложениями денег хотели расположить обиженных к. миролюбивой сделке; с другой стороны, долгой опалой, удалением от родного крова и скитанием в лесах и пустынях понуждали убийцу, в случае его упрямства, хлопотать у наследников убитого примирении и денежной сделке для оправдания его вины, потому что «убийца не живет в мире», говорят древние законы, пока не просит за него обвинитель или законный наследник (убитого).

Самое трудное препятствие к миролюбивой сделке какое должны были одолевать законы, встречалось в благородных чувствах и гордости скандинавов, считавших бесчестием брать деньги за родную кровь с вооруженного человека; кроме того, не одно убийство само по себе было близко сердцу наследников и семейству убитою; для них чрезвычайно важно было, что семейная честь страдала от этого преступления. В саге об Олафе, сыне Трюггви, Эйнар Тамбаскельфер, когда Халлъдор Снорресон убил его родственника, Кале, говорит: «Братья Кале ждут от меня чести, чтобы я завел дело о пене за убийство: для меня неприлично брать деньги за родного, будто за собаку; если отомщу за это, как следует, другие поудержатся делать такие преступления».

Уважая это чувство, закон объявлял чистым от бесчестия (oskamder) всякого, кто принимал виру, хотя бы это было по первому предложению: сверх того, для полного сохранения чести обиженного, преступник с 12 родичами должен был клясться при его противниках, что он сам в подобном случае удовлетворился бы, если б был на их месте.

Денежные пени были частью наследственные, частью семейные; первые (arfvebot) платил сам убийца ближайшему родственнику; но семейные (attarbot) собирались по некоторой раскладке с родных убийцы отцовской и материнской стороны и таким же образом разделялись между семейством убитого.

С уплатой и получением виры военное состояние между обоими семействами прекращалось; для торжественного подтверждения мира и в ответ на примирительную клятву убийцы обиженная сторона произносила священный текст примирения или безопасности (Tryggbеtsed); «Теперь ты в мире на пирах и вечеринках, на тинге и народных собраниях, в церкви и на королевском дворе, везде, где собираются люди. Мы будем, как родные, делиться друг с другом ножом и кусками мяса и всякой вещью. Мы будем жить так дружно, как будто никогда не бывало меж нами вражды. Если же впредь выйдет у нас какая ссора, то она кончится не оружием, а деньгами, Кто из нас нарушит этот договор или убьет другого, обещав ему безопасность, тот пусть живет, подобно гонимому волку, везде, где христиане ищут церквей, язычники приносят жертвы в капищах, огонь горит, земля зеленеет, произносится имя матери, плавают корабли, блещут щиты, светит солнце, ездит финн, лежит снег, растет ель, летает по ветру сокол, распустив крылья, в долгие весенние дни, повсюду, где круглится свод небесный, обрабатывается земля, завывает ветер, течет в море и люди сеют семена. Пусть будет он удален от церквей и христиан, от дома Божия и пиров честных людей и от всякой другой отчизны, кроме ада. Каждый из нас даст другому безопасность до тех пор, пока существуй люди и прах. Где бы ни повстречались, на земле или пристани, на корабле или на мели, на море или на хребте лошади, мы обязались взаимно делиться веслом и ковшом, скамьей и доскою, когда потребует надобность. Мы в мире друг с другом, подобно отцу с сыном и сыну с отцом, целую вечность. Ударим же по рукам для скрепления нашего договора и сдержим его по воле Иисуса Христа и ведома всех тех людей, кого касается наш договор. Милость Господня сдержавшему условия и гнев Божий нарушителю его. Да будет счастлив час нашего примирения, Бог да примирится со всеми нами».

Памятником этой независимости семейств, как свободных сочленов великого племенного союза, служит предписание древних законов, чтобы в некоторых случаях, когда родичи одного семейства приходят к домохозяевам другого, с обеих сторон давались заложники для полной безопасности и мира, как обыкновенно бывало между государями. Еще в исходе XIII века закон дозволял собирать толпу родных, чтобы силой требовать своих прав у родичей другого семейства.

Согласно с тем, замужество дочерей считалось делом, касающимся всей родни: было важно, чтобы заключались такие супружества, которые приносили бы всему семейству значение и силу, а не вред и убыток. Отсюда множество околичностей, изворотливость и осторожность, с какими заключались эти союзы. Женщина обручалась с совета своей родни; при действительном обручении надлежало присутствовать родственникам с обеих сторон, и жених под пенею в три марки обязывался приглашать на свадьбу всех их до третьего колена.

При составлении отдельного союза домовладельцы одного семейства особенно заботились о том, чтобы ни одного клочка их земли не могло утратиться и перейти в другой род. Оттого «одаль», недвижимая собственность каждого семейства, считалась святыней, потому что ее сохранение было условием семейной силы и значения. Отсюда заботливые, точные предписания в законах, чтобы одальная земля сохранялась в одном роде и не переходила в другой. Не иначе, как в крайности, разрешалось владельцу продавать вдовую землю. Это он предлагал сначала близким родственникам, потом, если они не в состоянии были купить землю, дальним и до самых отдаленных, «потому что, — говорит древний северный. закон, — одаль не должен продаться вне рода». Таково происхождение права выкупа, прежде столь священного, что даже в тех случаях, когда недвижимые имения следовало продавать за пеню, родным отца предоставлялось выкупать отцовскую, а родным матери материнскую землю, Вероятно этой заботливости о сохранении одаля в роде надобно приписать, что дочь в старину не имела прав наследства при сыне, потому что она могла выйти замуж в другое семейство и передать ему свое одальное право ко вреду отцовского рода

Благодаря тому, а также и другим обстоятельствам, сословие поселян в Скандинавии осталось во владении отцовской недвижимостью и сохранило свою независимость. В странах, где законы не так заботливо пеклись о состоянии свободных землевладельцев, прежние одальные или аллодиальные земли (туфы) слились в обширные поместья, великолепные дворцы заняли места деревень, и свободные владельцы, прежде жившие на собственной земле, спустились на степень наемщиков или бедных крестьян, зависимых от посторонней воли, возвысились сильные феодалы, а свободное, оседлое сословие поселян исчезло или вовсе, или большей частью.

Скандинавы ограничивали переходимость поземельной собственности; они считали важнее для общества иметь свободных граждан, крепкими узами привязанных к отеческой земле, и полагали, что чем больше будет свободных землевладельцев в государстве, тем лучше обеспечена его собственна независимость. С этой целью было постановление, имевшее силу в продолжение тысячи лет и до нашего времени, хотя не соблюдавшееся во всей строгости,[301] чтобы, для сохранение сословия свободных землевладельцев, наследственная земля не переходила ни покупкой, ни даром, ни завещанием; если же это случалось, наследники или ближайшие родные могли выкупать ее, брать назад (gamla byrd syna).

Сословие шведских поселян, при всех переворотах, сохранило свободу и гражданское значение, преимущественно пред его собратьями в других странах; во многих бедствиях отечества оно выдавалось вперед своим великодушным мужеством и усилиями; тем обязана Швеция попечительности древних скандинавов о сохранении родовой земли в семействах и заботливости, с какой древние законы не столько обращали внимание на хозяйственные расчеты, сколько старались поддерживать народный дух, чистую и невинную любовь к отеческой земле; они знали, что эта привязанность — источник многих гражданских добродетелей и что последствие ее — любовь к отечеству.

Естественно, что странствующий народ, проведший многие годы в походах, в которых единственной целью всех его распоряжений были защита и нападение, сделавшись оседлым на завоеванной земле, в том же военном духе продолжал все учреждения, тем более что подле него жили другие племена, коренные обитатели страны. Так, на первых порах государства в Скандинавии все было устроено на военной ноге. Всякий, способный носить оружие (vigber),[302] был обязанным, при вызове на войну, вооружаться и идти за своим вождем. Весь народ составлял войско, всегда готовое для нападения и обороны. Следствием того, что народ и войско, граждане и воины были одно и то же, прежнее военное устройство послужило основанием гражданскому быту. Оттого-то отряды, устроенные по родственным связям и сотням, продолжали составлять обыкновенные разделения народа и войска: те, которые в военное время составляли воинский отряд под начальством особенного вождя, в гражданском быту образовали мирную государственную общину; для примирения ссор и совещаний об общественных делах они имели собственный тинг и особенного начальника.

С тех пор разделение на херады стало главной чертой государственного устройства в Скандинавии. С постепенным развитием гражданского порядка херады получали более правильное и определенное устройство. Родовой быт нашел своим основанием первые, природой закрепленные отношения людей друг к другу. Херад был гражданским союзом, заключенным, по общему согласию различных землевладельцев, для охранения взаимного спокойствия и для защиты собственности и личной безопасности.

Убийство, если оно совершено было в пределах херада, считалось преступлением против взаимно охраняемого спокойствия и личной безопасности каждого: оттого-то, кроме виры ближайшим наследникам убитого и семейной пени его родне, платились хераду особенные мирные пени (fridsboter) за нарушение спокойствия или за насилие, причиненное сочлену херада[303] Обвинения и оправдания происходили на тинге, под открытым небом, в присутствии народа. Глава, или судья херада, избранный, этой общиною и заседатели, призванные в этом качестве обеими сторонами, составляли суд, мирили ссорящихся или произносила изустный приговор, без всяких издержек тяжбы, по обычаю страны или по естественной справедливости.[304] В том случае, если обе стороны недовольны решением, им представлялось покончить спор оружием.

Для соблюдения доброго порядка во всех делах херады подразделялись на меньшие части, из которых первой самой обыкновенной была четверть (fjerdingar):[305] ею заведовал четвертной судья (fierdings bofdingar). Если по какому-нибудь случаю приходил в херад королевский приказ, или совершено убийство, или встречались другие важные дела, тогда вырезали будкафлу, бирку, и посылали во всякую четверть херада для приглашения херадных домовладельцев на тинг. Будкафла должна была идти прямо вперед, а не назад, так что если приходила в деревню с востока, то продолжала путь на запад; если же являлась с юга, то отправлялась к северу. Все поселяне и деревенские жители обязаны были носить ее, исключая вдов, не имевших сыновей свыше 15 лет; от того освобождались коссаты, бедняки, жившие в лесу. Руны или буквы, вырезанные на кафле, показывали, зачем надобно собираться; закон налагал денежную пеню на того, кто положит будкафлу или испортит ее, перепутает.

Так как в это время походы большей частью были морские, то с особенным вниманием к тому херады разделены были на корабельные общины (skeppslag).[306] Однако ж неизвестно, на каком положении они существовали; только из законов Упландии и Вестманландии видно, что в первой области херад имел четыре, а в последней — две корабельные общины; дворы, принадлежавшие к ним, обязывались содержать наготове корабль со всеми его принадлежностями и снабжать его людьми и пропитанием.

Если нарушитель спокойствия объявлялся вне закона на херадтинге, то такая опала простиралась не далее пределов херада; только в том случае, если дело поступало на областной суд и производилось там, преступник объявлялся вне закона во всем судном округе. Чем был херад для свободных землевладельцев, тем же была область относительно херадов, управлявшихся одними законами. Херад был союзом домохозяев, соединившихся для охранения обственности и общего спокойствия; напротив, судебный округ (область) состоял из многих херадов, соединенных союзом для той же цели, и заботился о безопасности всего племени. Как судья херада на херадном тинге, так лагманговорил речи на областном языке. Такой общий тинг для всех херадов области был в Остготланде — Льонга — тинг, о котором упоминается в остготском законе, а в Вестготлинде — тинг всех готов (alldragota), о котором говорит вестготский закон. Такие же тинги были у готландцев, Gutn al Tbing, и в других областях. В далекарлийском законе говорится о требовании под именем Landsnaemnd, а в хель сингском — о Landsting хельсинтов.

На этих общих собраниях к числу должностных обязанностей лагмана принадлежало также чтение и объяснение законов. Сильные и краткие изречения, встречаемы везде в древних законах, были, вероятно, первыми судебными выражениями, они кратки, просты, с сильными ударениями, по правилам древнего стихотворства;[307] в них не легко выкинуть ни одного слова, не заметив тотчас ошибки или пропуска; тем вернее они заучивались, потому их важность, полезность и постоянное применение в гражданском быту делали для землевладельца необходимым легким сохранить их в свежей памяти.

С постепенным развитием общества первые простые правила, введенные Одином или вошедшие в употреблена по обычаю и естественной справедливости, стали во много раз сложнее; населенность усилилась; поместий стало больше; семейства перемешались и разветвились; возник оттого новые правомерные отношения и новые поводы к ссорам, естественно, ввели другие судебные образцы и обряды, которым обычай дал силу закона. Такие судебные правила, освященные обычаем, в собственном Свитьоде собрал Виггер Сна, законовед языческого времени, и разделил на некоторые отделы, названные по его имени Vighers Flokke. То же сделал в Вестготландии лагман Лумбер.[308] Он собрал и привел в порядок узаконения, имевшие силу у готов, прибавив к ним многие от себя, которые получили одобрение народа и точнее определили взаимные отношения свободных домохозяев и семейств в гражданском обществе. Потом этот сборник получил название законов Лумба. Сборник законов Виггера послужил основанием упландским законам; а сборник Лумба — вестготским.

Скандинавия в IX–XI вв.

Основные пути викингов

Скандинавский драккар

Исландия в X веке

Погребения в ладьях вендельского периода и эпохи викингов

В сомнительных судебных случаях и при неудовлетворительности древних законов на лагмане лежала обязанность соблюдать и защищать правду: его приговоры и решения в пробных случаях, прочитанные народу, составляли дополнения к законам и употреблялись на будущее время при подобных же обстоятельствах. Так с постепенным развитием государства усовершенствовались и его законы: всякая область имела своего особенного лагмана и почиталась независимой общиной, потому и получила свои собственные законы.

Таково начало различных областных законов, которыми управлялись разные области, до тех пор, пока не составлен был новый свод законов, общий для всего государств в XIII столетии и введенный в XV. Законы Вестмангеландии, Далекарлии, Хельсингеландии и Седерманландии чрезвычайно сходны с упландскими: все эти области, прилежащие к собственному Свитьоду, составляли единое целое; сначала они населены были жителями, которые происходили от племен, прибывших с Одином, оттого-то основанием их законов послужили одинаковые обычаи и обряды. Ежегодные областные тинги и дела на этих народных собраниях, веденные королем и народом, также много способствовали к установлению некоторого единства в узаконениях различных областей.

Наконец влияние христианской веры стало общим и вызвало важные перемены в государственной жизни; исправление упландского сборника законов было окончено в XIII веке. Но и прочие области Свитьода подвергли переработке свои законы, которые, имея источником одни и те же судебные положения и развиваясь при одинаковом устройстве, должны были походить друг на друга Но между законами Свитьода и готскими встречается некоторое различие: это отчасти нужно приписать тому, что основанием готских законов были особенные, отличные от свитьодских, местные обычаи; отчасти же некоторые из этих законов и обычаев, при позднейшей переработке свитьодского сборника, принуждены уступить более сильному влиянию христианства и королевской власти, или не были приличными для тогдашнего состояния государства. Полагают, что древнейший сборник вестготских законов принадлежит началу XII века, а младший и остготские законы — исходу этого века. Готландский закон во многих частях показывает очень древний состав, который свидетельствует о времени, близком к язычеству.[309] Есть следы, что и Смоланд, или собственно его округ, имел свои законы, хотя они и не сохранились. Но северная часть его повиновалась законам Остготландии.[310] Нерике и, вероятно, Вермландия с Вестготландией имели одни законы.

Управление каждой области собственными законами которые, основываясь на народных обычаях, под надзором народа улучшались и применялись к потребностям общества, времени и места, имело важное влияние на гражданский дух шведского народа. Закон, получивший начало его недрах, будто любимое дитя, окружен был народной заботливостью; отсюда эта особенная, всегда преобладающая в скандинавах, щекотливость относительно неуклонного исполнения законов, отразившаяся в народном духе живым чувством правомерности. Они считали законы отрадою права собственности, гражданской свободы и безопасности, оттого и никогда не действовали с таким мужеством, как в тех случаях, когда короли нарушали закон: это вменялось им в величайшее преступление. О том напоминал и Фрейвид Олафу Скетконунгу, говоря, что все шведы хотят иметь древние законы и полные права.

От имени закона (Lagen), как выражения общенародной воли, получил название и лагман; вся власть и значение его основывались на том, что он охранял и толковал законы и должен был уметь различать и подводить их, почему другие судьи предоставляли ему решение, не зная, какой подвести закон. Как муж закона, он был высшим представителем области, руководитель поселян во всех гражданских делах, самое сильное лицо между ними. От имени их отвечал королю или ярлу, когда они посещали область, и имел с ними свидания. Все повиновались ему; самые значительные лица едва осмеливались являться на общий тинг без позволения его и поселян. Ни один государственный чиновник не мог занимать эту важную должность: лагманом мог быть только сын поселянина, из разряда свободных землевладельцев. Все поселяне «Божией милостью» должны были избирать его. Опасались, кажется, что благосклонность короля будет для его чиновника важнее народного дела; хотел, чтобы тот, кто говорил от лица всех свободных людей, совсем был совершенно свободен от службы, не зависел от другого лица и не находил нужным бояться кого бы ни было. В лагманы выбирали значительных и умных домовладельцев, с самого детства воспитанных в любви к отечеству, вполне опытных и сведущих в законах страны, притом таких, которые трудами своими и предков, а также бережливостью приобрели большую недвижимую собственность (Jorddrottar): для таких лиц благо землевладения было так дорого и священно, что они не могли доверять ему без собственного вреда. Народ имел доверие к подобным людям. Эта должность часто переходила от него к сыну; в некоторых семействах, например, Торгнюра в Вермландии, Карла Эдсвере в Вестготландии, она была наследственной.

Наивысшим значением и наибольшей властью пользовался упландский лагман, потому что он был глашатаем воли и вожделений всего сословия поселян на общем народном собрании. Такое же преимущество имели и упландские законы пред законами прочих областей; все обязаны были судиться по ним в тех случаях, которые не могли быть решены по другим законам. Вообще земли господствующего народа, Volkand, занимали первое место в государственном союзе, потому что имели решающий голос во всех важных вопросах.[311] Причина такого первенства, принадлежавшая землям народа, без сомнения, та, что они, как древний, первоначальный Свитьод, были первым жилищем народа, переселившегося с Одином, родиной свейского племени и главным местом религиозного законодательства: там у Одина был собственный замок, народ имел общий и главный храм; туда собиралось все войско на ежегодный тинг и на общенародные праздники. Эти земли составляли среду rocударственного союза и главное место господствующего народа.

Король, как общий глава, заведовал религиозными делами; ему принадлежала высшая судебная власть при тяжбах и предлагались темные и запутанные судебные вопросы; он начальствовал над военными силами, сухопутными и морскими, и говорил на главных тингах при совещаниях о общественных делах. К числу его занятий принадлежала защита берегов и страны от опустошений викингов и других врагов, наблюдение за общим спокойствием и общей безопасностью и наказание преступников.[312] Если угрожал неприятель или объявлялся поход (Ledung), лагманы и придворные, вожди и поселяне — все свободные и способные владеть оружием обязывались в назначенное время и место являться с продовольствием для себя и в полном вооружении. Король решал войну: от него зависело сохранять мир (сидеть дома) или посылать войско; он мог требовать столько вооруженных людей и обыкновенных судов, сколько находил нужным; он имел право назначать срок своего отступления из отечества; в походах все оказывали ему безусловную покорность. Судя по известной сцене на общенародном тинге, когда Олаф Скетконунг принужден был против воли заключить мир с Норвегией, полагают, что король не имел права предписывать снаряжение кораблей и войска в иноземные походы, и для того необходимо было согласие народа. Но, основываясь на том, нельзя ли утверждать с тем же правилом, что король не мог располагать и замужеством дочерей, не спросив о том мнения и приговора народа на тинге, потому что при этом случае Олаф Скетконунг принужден был против воли выдать Ингигерду норвежскому королю? И то и другое принадлежит к числу чрезвычайных случаев в истории, когда короли слабостью и неразумным поведением давали над собой волю народу. Хотя сравнение прав и устройства близкородственных народов во многих случаях поясняет дело, однако ж надобно пользоваться им с большой осторожностью, не упуская из вида такой разницы, которую производят местные обстоятельства на неодинаковый гражданский порядок и другие условия среди единоплеменных народов. Из того, что у германцев народ нe принимал участия ни в каких других войнах, кроме тех, которые присудил сам, еще не следует безусловно, что то же было и в Скандинавии. Еще Тацит замечал о войнах, что они более подчинены были королевской власти, нежели другие германские племена; также и о свеонах, что они жили единолично, и не на основании временного и условного права господствовать, безо всяких ограничений повелевать. Кажется, что у германских племен жреческая власть отделялась от королевской, по крайней мере в самое ближайшее время. Но в Свитьоде верховная королевская, жреческая и судебная власть сосредотачивалась в одном лице; это без сомнения, верховный король свеонов имел такое значение и пользовался таким влиянием, какого мы не привыкли встречать у королей других народов. Сверх того, обязанность слушаться королевского призыва на войну и следовать за королем в поход была уже в характере военного государственного устройства и самого народа, так что право войны и мира можно считать в исключительном владении короля с начала основания шведского государства. По крайней мере, ни в древних областных законах, ни в сагах нет никаких доказательств противного. Скандинавы знали, что весь народ не может управлять, потому относительно войны, мира и всего, что касалось безопасности и благосостояния общества, вверяли высшую правительственную заботливость одному лицу: сила живет в единстве. Несмотря, однако ж, на такую власть короля, народ оставался свободным

Есть большая разница между государствами, власть которых основывается на войсках, получающих жалованье, и такими, которые сильны только народом. Король, не имеющий права требовать других налогов, кроме дозволенных народом, и без иной военной силы, кроме свободных граждан, должен царствовать в согласии с народом и в его духе. «Всякая истинная свобода, — замечает один глубокий знаток истории, — утверждается на одном из следующих двух оснований: или граждане должны быть воинами, или воины — добрыми и разумными гражданами». Первое существовало в древнейшее время народной свободы. Оно бы крепким оплотом ее в Швеции гораздо долее, нежели во многих других европейских странах; между прочим, причиной того были независимые общины, составлявшие судебные округи, которые управлялись людьми, избираемыми народом. Но главная причина та, что все они имели своим средоточием ежегодное народное собрание (тинг).

Норвежский народ, при всей его воинственности и любви к независимости, часто, однако ж, сносил иго самовластия, потому что не было никакой связи между областями (фюльками) Норвегии; король легко мог захватить их одну за другой; притом во главе таких областей находились подручники, поставленные королем и от него зависимые, между тем как в Швеции начальники областей опирались в своей власти на народ и без всякой боязни излагали пред королем народные дела. Они были толкователями воли и определений народа, которого согласие и одобрение необходимы были во всех вопросах, касавшихся религии и свободы, законодательства, принятия налогов и других повинностей, также всех хозяйственных дел страны. Король имел права распоряжаться такими делами, не предложив их наперед свободным землевладельцам. Эти сильные люди, из которых каждый был независим в своем хераде, собираясь на собрание с оружием в руках, чувствовали свое значение.

Ежегодные собрания были для них местом соединения, пособием для сохранения их общих правил. Это облегчалось тем еще, что одно лицо имело право говорить от имени всей одальной общины. То был туинда-лагман. Он давал ответы от лица поселян на предложения короля. Судя но немногим сведениям о происходящем на этих собраниях, кажется, что поселяне редко оглашались с мнением лагмана и изъявляли неудовольствие на его речи; это прямое доказательство честного, гражданского духа тиунда-лагманов; не менее делает чести и землевладельцам, что они с полным доверием ишли за своими представителями и так единодушно относились их опытности и совету.

Здравый природный рассудок внушал скандинавам (что, кажется, забывалось и в более просвещенные столетия), что во всяком деле, а особливо в ведении общественных дел, наиболее важнее единодушие и согласие в действиях и плане; благодаря тому они могли выступать со всей народной силой на общих тингах при всех вопросах, касавшихся народа государства. Но, как люди, охотно признававшие королевскую власть, и покорные подданные, если король повиновался закону и советовался с народной волей, они соглашались с ним и слушались его даже в таких случаях, когда не разделяли его мнений и неохотно исполняли его приказания; напротив, король изъявлял согласие на все, чего единодушно требовали поселяне, и утверждал их определения.

Так безыскусственно, просто разделялась у древних шведов власть между королем и народом: у них единство, составлявшее главное преимущество единовластия, сочеталось с той нравственной силой, которая одушевляет всех к общему делу в республиках. Это равновесие не задерживало ни знаменитого предприятия, ни блестящего подвига. Обыкновенные короли довольствовались значением, какое оставлял за ними древний обычай; власть великих королей не имела других границ, кроме народного доверия. С половины IX века до половины XI королевский престол в Упсале занимали воинственные и сильные короли-завоеватели;[313] о других сказано, что государство находилось при них в великом могуществе и не испытало никакого уменьшения[314] в пределах: вообще, они пользовались большой властью. Этот двухвековой период, когда шведы были так сильны, что, казалось, готовились покорять другие народы Севера,[315] отмечен в шведских летописях, как лучшая пора народной свободы, когда все общественные дела зависел более от народной воли, нежели от власти короля:[316] тогда шведские короли обыкновенно во всех делах соображались с народной волей. Во все это время, исключая происшествия в последние годы Олафа Скетконунга, не замечается ни малейших следов несогласия между королем и народом, никаких признаков противных сторон и волнений; вместо того, это время отличается постоянной тишиной; необходимая покорность в народе соединялась с сильнIым чувством независимости и искренней, наследственной, привязанностью к королям; эти последние пользовались более совещательной и правительственной, нежели повелительной властью; страна управлялась древними родовыми законами без страха и недоверия; королевская власть и народная свобода находились в полном согласии.

Особенно помогала этому должность лагмана, столь важная в древности; она была не только оградой народной свободы, но и много пособляла порядку и единству в народной власти. Лагманы, как стражи и блюстители закона, защитники народа и правители его дел, с одной стороны, представляли противодействие против всяких злоупотреблении королевской власти, с другой — останавливали беспорядки и смятения, обыкновенное следствие власти народа. Речь Торгнюра Олафу Скетконунгу на общем собрании показывает, каким значением пользовался тиунда-лагман и как сильны были эти люди во главе народа. Честные главы семейств и добросовестные блюстители народных прав, они не делали другого употребления из общего народного доверия и своего влияния, как только наблюдали за свободами и правом; однако ж оставляли королям законную, следующую им, власть и помогали им во всех полезных намерениях ко благу страны и славе государства. Если б они дали над собой волю страсти, беспокойному властолюбию и другим нечистым стремлениям, то легко сделались бы иыми демагогами и попрали бы власть короля либо возвели бы между королем и народом брань, столь же видимую в ее последствиях для блага государства, как и для свободы. Злоупотребление свободой приводит ее к гибели. Такие правления, как в Швеции, вполне основаны на народных обычаях и могут существовать только у природного, разумного и чистого нравами народа.

Олаф Скетконунг говорил, что предки его поочередно были государями Швеции и других обширных стран и что он считался десятым из сего дома; сверх того, летописи не представляют никаких следов королевских выборов до XI века; это приводит нас к заключению, что короли Сигурдова рода занимали престол по тем же правилам, как во времена Инглингов. Харальд Хильдетанн взял в соправители себе Сигурда Хринга и поставил его государем над свейской землей (Svealand). Внуки этого Сигурда разделили отцовскую землю (дети Рагнара Лодброка), и Бьерн Иернсида получил на свою долю Швецию. После того Шведское и Датское королевства положительным образом разделились: в первом продолжали царствовать потомки Иернсиды, в последнем — Сигурда Шведские области сами собой устроили свой внутренний быт, выбрали себе правителей и благодаря народным собраниям более и более привыкали считать себя народом, соединившимся для общей защиты.

Тогда мы не встречаем никаких следов разделения страны или образования таких особенных королевств, как бывало во время Инглингов. Саги, однако ж, долго говорят о дележе государства между братьями и соцарствующими королями, и мы знаем, что в Сиггуне были короли, совсем неизвестные сочинителям королевско-упсальских родословных и древнейшим историкам Севера, исландцам. Народ приучился искать силы и безопасности в своем союзе. Но что королевские родственники, по взаимному согласию, разделяли управление и доходы страны, это не встречало никакого препятствия в нравах того времени и понятиях о праве наследства, лишь бы не терпело от того государство и сохранялись в целости жертвоприношения, оборонительные способы страны, права и законы. Тем можно частью объяснить запутанность в королевских родословных того времени и название таких королей в летописях, о правлении которых ничего не сказано.

Наследственное право произвело соцарствия. Соправители разделяли с настоящим королем заботы о защите страны, носили королевские названия и получали доходы с какого-нибудь удела. Соцарствие было в таком обыкновении с древнего времени, что Стирбьерн Сильный, воспитанный при дворе дяди, Эйрика Сегерселла, еще на 15-м году возраста искал себе наследственного права и требовал того с такой настойчивостью, что поселяне отцовского удела прогнали его с тинга. При тогдашней простоте государственного быта, когда все, так сказать, управлялось само собой и дело короля состояло только в том, чтобы сообразоваться с волей народа и исполнять его определения, редко чувствовались вредные последствия таких соцарствий. Но дерзость Стирбьерна и насильственный способ, каким он предъявил свое право, нарушали спокойствие страны и под-кергали опасности государство.

После того не встречается больше разделов между братьями и никаких соцарствий. Кажется, стали руководиться мыслью об ограничении наследственного права в королевском роду. Около 40 лет после Бьерна Иернсиды, при восстании против Олафа Скетконунга, даже затронут был вопрос об избирательном правлении и переходе королевского венца в другое семейство. Тогда избран был в короли Анунд Яков; это первый известный нам королевский выбор в шведской земле. Однако ж, вероятно, и отец Анунда Якова, Олаф Скетконунг, был признан государем еще при жизни отца, после смятений, по поводу дерзкого требования Стирбьерна либо объявлен единственным законным наследником своего отца, Эйрика Сегерселла; прозвание Скетконунга, вероятно, дано ему потому, что в то время его, еще младенца, носили на руках. Так мало-помалу наследственное государство обратилось в избирательное. События, заним последовавшие, заключают этот отдел времени.

Король получал содержание с поместья и денежных сборов, которые сначала были личной податью или добровольным приношением и мало-помалу обратились в поземельный налог. Еще в половине XI века всякий был обязан посылать положенные деньги и приношения на большие праздники в Упсалу. Это, вероятно, те оброчные деньги, Skattpenning, или носовая подать, которая установлена Одином и упоминается в Инглинга-саге, древнейший налог в Швеции, по происхождению то же, что и храмовая подать, исстари платимая как в других землях, так и в Исландии. Ее собирали с каждого носа,[317] Это показывает, что она была личная.

Если деньги, собиравшиеся первыми упсальскими дроттами, называются в сагах положенными приношениями,[318] то, кажется, их нельзя почитать настоящей податью, а скорее добровольным даром на жертвоприношения и королевские нужды, чтобы не возбудить смятений в стране. Для той же цели Ингви-Фрейр отвел дворы и поместья, ему принадлежащие и называющиеся Упсальской собственностью, потому что, назначаясь на содержание короля и жертвоприношения, они принадлежали королевскому престолу в Упсале. Это самые первые королевские дворы, или так называемые коронные имущества. Браут-Анунд умножил их, приказал строить дворы во всяком большом хераде Свитьода; потом поступили они в Упсальскую собственность. К ней же присоединены были поместья, устроенные малыми королями для себя лично; очень вероятно, что Ингьяльд Илльраде овладел их поместьями, завоевав их королевства. Так упсальский король получил дворы и поместья во всех областях страны. Из законов Вестерготландии и Хельсингеландии мы знаем, что в XIII веке в первой области принадлежали к Упсальской собственности восемь поместий: Vadh и Oekol, Vartoptaer и Gudhem, Lungo и Holaesjo, Asar и Skalander,[319] а в последней — шесть: Sunnarsti Hoeghaer, Hoeghaer i Sundhedhi и Hoeghaer i Nordhstighi,[320] равно Naes i Silangri[321],[322] Nordstigheri i Sioboradh (приход Saebro в Ангерманланде) и Kutuby. Законы прочих областей не сообщают нам никаких сведений об этом предмете; в последующее время коронные имущества умножались различным образом, время от времени подвергались разным превратностям, самые имена их изменялись; потому, кроме древнего королевского двора в Старой Упсале (Gamla Upsala), нельзя определить, какие дворы и поместья в каждой области при-н. ]длежали в старину к Упсальской собственности.

В древнейшее время существовал такой обычай, что пороли со своими хирдманнами, или придворными, ходили из одного двора в другой, чтобы там на месте потреблять доходы с них. Там они держали тинги, вели беседы с поселянами, решали все встречавшиеся важные дела. На содержание короля и двора его в таких путешествиях обыкновенно собиралась с поселян съестная подать (matgaerd). Тогдашнее хлебосольство требовало, чтобы путников угощали без всякой платы. Этого особенно не забывали в то время, когда король объезжал страну.[323] Он наперед предписывал угощение для себя, что на древнем языке называлось Veitsla,[324] и была повестка, чтобы готовили обыкновенную съестную подать для короля.

Кажется, что в старину короли делали такие посещения каждой области в известное время. Рассказывают, что норвежскому Олафу Дигре, или Святому, пришлось однажды проходить через Упландию; незадолго до того он был там в гостях. Подручники и богатые поселяне позвали его в гости для сокращения его путевых издержек, потому король не мог требовать никакой съестной подати, так не прошло еще трехлетнего срока, предписанного обычаем со времени последнего сбора этой дани. В другой раз проходил там со свитой из 300 человек и предписал для него угощение в королевских поместьях. Но денег, собранных для того, недостало, потому что короли в таких путешествиях обыкновенно имели свиты не более 70 или, по большей мере, 100 человек, а потому Олаф во всяком месте должен был проводить только одну ночь, хотя обычай требовал, чтобы король везде проживал по три дня.

Можно полагать, что и в Швеции были в обыкновении такие путешествия, но потом они были оставлены, когда короли отвлеклись от того другими, более важными делами; положенные расходы на королевское содержание заменились соразмерным количеством денег или товаров и со временем обратились в постоянный, ежегодный налог.

Другая, более важная, подать получила начало в народной обязанности следовать за королем в походы. Если король не предписывал никакого похода, но спокойно жил дома, то, в замену добычи, какую мог делать на войне, получал со всякого малого и большого корабля некоторую подать деньгами или товарами, платимую корабельной общиной, вместо расходов на содержание моряков и снаряжения кораблей на войну. Этот налог назывался Lеdungslama, потому что собирался в такое время, когда походы на войну хромали (Lahm — хромой), т. е. не было приказания выезжать в море. В то время, когда короли все лето проводили в постоянных походах, этот налог едва ли составлял прибыльный доход, да и сомнительно, хоть и считалось старинным обычаем, чтобы платить королям деньги, сбереженные за целый год от издержек на снаряжение кораблей на войну может быть, этот обычай появился только в то время, когд морские набеги стали реже, и короли, оставаясь больше, нередко призывали народ к обязанности следовать за собой поход. Верно только то, что в то время, от которого дошли до нас законы, этот денежный сбор существовал, если не предписывалось никаких морских вооружений, как постоянная подать, распределенная по некоторым правилам, и платился по числу людей (Mantal) или по числу недвижимых имений (Jordatal).

Впрочем, и пенные деньги (вира) за некоторые nреступления поступали к королю, как высшему блюстителю закона и общей безопасности; однако ж, если сличить постановления об этом предмете, то кажется, что король только с постепенным увеличением его власти получил свою долю в этих деньгах и что в древнейшее время она доставалась ему только в таких случаях, когда он сам заседал на суде. По смерти туземца, его имение принадлежало королю за недостатком наследников. Король получал наследство и после англичан, если в назначенный срок не являлось других наследников, также и после бездетных немцев. Это называлось Danaerbe — мертвое наследство.

Из этих доходов, военной добычи и дани, собираемой при королях-завоевателях с покоренных земель, приносились народные жертвы и ведены были все расходы на содержание двора и правительства. Последние не могли быть значительны в то время, когда весь народ составлял войско, вооружался, снаряжал корабли и исправлял все нужды на собственный счет, когда лагманы, судьи херадов и четвертей заведовали судопроизводством и внутренним спокойствием, когда число должностей было невелико, образ жизни прост, потребности ограниченны.

Но короли со времен Одина имели обязанность охранять страну от нападения соседей, а берега ее — от набегов и опустошений разъезжавших везде викингов. Для того они содержали дружины, всегда готовые в поход на всякое военное предприятие, на них возложенное. Они принадлежали к королевскому двору и составляли его главное войско. Самые смелые и храбрые люди избирались в эти дружины; храбрая дружина была условием королевской чести; свита из знаменитых воинов составляла отличие короля.

Эти дружинники со своей стороны старались поступать на службу к такому государю, который был известен тинными делами, имел блестящий двор и славился особенной щедростью на подарки золотом, оружием и платьем. Некоторые, как земское войско, все лето проводили вне страны на королевских кораблях, для обороны берегов и спокойствия поселян; другие предпринимали торговые и военные поездки за драгоценными вещами и добычей для короля или по другим ею надобностям: некоторые собирания дани с покоренных стран или в качестве посланников. к иноземным дворам и по другим поручениям. Часть их оставалась на его дворе: они составляли его дружину, его стражу или имели другое назначение. Все они носили общее название домашних челядинцев, или хирдманнов.[325] королевских придворных: это имя означало, что их считали принадлежащими к семейству короля, к его дому и двору. Они находились в таких же отношениях к нему, как служители к господам, обязанные к особенной верности и подчиненные чужой воле, почему и не считались людьми независимыми в действиях; однако ж на них смотрели как на свободных, потому что их назначение было военное, а война и походы принадлежали к числу самых почетных занятий.

Дворы королей были в то время воинским училищем, сыновья богатых поселян и свободные молодые люди старались поступать в королевский хирд для узнания военных обычаев и снискания славы. Смотря по той степени, какую занимали в хирде, им отводились высшие и низшие места на скамье в королевской комнате; чем ближе к королевскому месту, тем более почета. Все они получали содержание при дворе короля, ходили с ним в его поместья, гостили у поселян, имели долю в военной добыче; за отличны опыты храбрости и приверженности награждались подарками, состоявшими из оружия, кораблей, дорогих платьев и золотых браслетов; но другого жалованья они, кажется не получали, может быть, кроме самых знатных в хирде, занимавших особенные должности.

Так, весь королевский двор был военным по происхождению и цели. О его многочисленности саги сказывают нам только то, что к концу этого времени хирд шведского короля был значительнее норвежского. Но вероятнее, что таких придворных было не свыше тысячи человек. Смотря но важности похода, их собирали то больше, то меньше. Собственно двор короля составляло отборное войско из людей, закаленных в военных опасностях: они употреблялись для небольших походов или составляли экипаж королевских кораблей, частью окружали короля на войне, частью поставлялись вождями прочего войска. Нередко в королевском хирде встречались иноземные знаменитости. В области, по своему положению наиболее подверженные неприятельским нападениям, назначались особенные начальники для заведования военными делами и оборонительными способами страны. Мы находим таких начальников на прибалтийских берегах и в областях, пограничных с Норвегией: таковы были правители Вестготландии, под именем ирлов, наблюдавшие за спокойствием области. На содержание их, без сомнения, назначалась какая-нибудь часть доходов, как и в Норвегии; собирание этих денег с королевских ленов также, по-видимому, принадлежало к их занятиям.

Обыкновенно, при покорении оседлых народов кочующими или в феодальное время, когда ленные дворяне сделались господами поселян и их недвижимой собственности, прежние землевладельцы и вообще их дети и потомки обратились в состояние рабов, которые в средневековых актах называются servi glebae adseripti; это люди, неразрывно связанные с землей, ими обрабатываемой; вместе с ней они продавались, покупались, поступали в оброчное содержание и зависели от произвола своих господ, На Скандинавском полуострове никогда не было таких крепких рабов земли. Однако ж во время язычества и в первые века христианства личное рабство было известно.

Скандинавы много занимались морскими набегами; землевладельцы сами брались за оружие, когда огонь сторожевых башен возвещал приближение неприятеля или Iкоролевский приказ собирал на войну. Они же должны были являться на многие происходившие тогда тинги в качестве свидетелей, очевидцев и других лиц, Takar, Vastar, Synemaenner, требуемых продолжительными тяжбами древности; наконец, они принимали участие в областных тингах и народных собраниях в Упсале, в общественных жертвоприношениях, в совещаниях о государственных делах — вся жизнь их посвящалась войне и гражданским делам, Для хлебопашества, вырубки лесов и разных сельских работ они должны были пользоваться чужими силами. Народа для того было довольно в стране, судя по словам саг, подтверждаемым событиями того времени; но молодые люди, не ездившие в набеги для изучения военного ремесла и приобретения богатства, презирались: о таких говорили, что они сидят в золе; притом обширные участки ненаселенной земли предоставляли удобные случаи приобретать имения и сделаться домохозяевами, чего с охотой искала вся вольная молодежь, видевшая не много свободы в службе, под чужим покровительством. Это внушало скандинавам пощаду к побежденным, хотя они и наносили смерть с таким же хладнокровием, с каким встречали ее ими; пленники, взятые на войне, не предавались смерти; их считали добычей, которой победитель мог располагать для своих выгод и поступать с ней по произволу.

Викинги привозили домой столько пленных, сколько могло поместиться на их байдарах; с противолежащих берегов Балтийского моря, с Британских островов, из Англии, Шотландии, Ирландии, Германии и Франции, даже из отдаленной Испании они привозили пленных мужчин, женщин и детей всех сословий, монахов и священников, юношей и девиц знатного рода, дочерей ярлов и королей. Плен был первым, самым общим и обильным, источником рабства на Северe. Но был и другой: дети рабов принадлежали к рабскому состоянию, как и отцы их; эти рожденные дома рабы с детства приучаясь исправлять в точности разные работы, случавшиеся при дворе, имели пред другими особенноe преимущество и назывались Fostre (fosfra — воспитывать), потому что получили воспитание в доме господина.

И свободные люди обращались иногда в рабское состояне, если наделали больших долгов или опозорили себя преступлением, обличавшим низкие, бесчестные правила, которых можно было ожидать от одних рабов, а не от свободнорожденных; в таком случае находили справедливом обращать их в то звание, к которому они принадлежали по образу своих действий; воры становились рабами обокраденного, если не могли заплатить ему за убыток и удовлетворить закон денежной пенею; должники, не имевшие возможности уплатить долгов каким-нибудь другим образом, делались рабами их заимодавцев до тех пор, пока не очистят долгов работой или вспоможением родственников. Крайняя нужда и бедность от неурожаев, неспособность достать пропитание другим путем, иногда же ненависть к родным заставляли некоторых продавать свою свободу и переходить в собственность господина, из хлеба, для покровительства, или чтобы лишить родственников наследства, достававшегося в таком случае тому, в чью власть поступали, потому что господин имел право и на имущество раба.[326] Такие назывались даровыми рабами (Giaftblalar), потому что добровольно поступали в рабство (traldom). Они принадлежали к разряду самых презренных рабов, потому что скандинавы предполагали чрезвычайно низкие и испорченные свойства или величайшую лень в том, кто добровольно отрекался от качеств свободнорожденного и мог продать драгоценное благо, свободу; за убийство таких платилось только 3 марки, каждая в 1 лот весом, между тем как за других эта пеня полагалась от 3 до 4 марок, а за рожденных дома рабов — 8 таких марок (karigilda таге).[327] Для различия от других служащих (tjensle bjon) рабы назывались Annoedbughs bjon, люди с несчастной участью.[328] По силам и способности каждого их употребляли для всяких дел при дворе, в поле или в лесу; на них обыкновенуj возлагались самые суровые и тяжелые работы, унизительные для других людей: они пасли стада, рубили дрова, жгли уголь, добывали соль; служанки, на древнем языке ambud,или ambat, работницы, занимались домашними делами; по известиям саг, их исключительные занятия состояли в том, чтобы молоть муку и печь хлебы. Самые способные и лучшие из рабов, особливо рожденные на господском дворе определялись в должность надзирателей над другими, смотрителей за скотными дворами и пользовались иногда половинными доходами; они назывались Bryti,[329] раздельщики, потому что раздавали работу и пищу другим рабам. Имя королевских раздельщиков принадлежало рабам, заведовавшим королевскими дворами; сначала их часто употребляли для такой службы, которою гнушались свободные люди, по крайней, мере, особенно дорожившие своей честью и свободным происхождением. Бритам отвечали Degbia (швед. Deja), такие служанки, которым поручался надзор за прочими и внутренний порядок в доме.

Домохозяин имел неограниченную власть над рабом; даже и исходе XIII века, когда уже утвердилось христианство и нравы сделались мягче, он, его жена и дети могли убивать раба или поступать с ним также жестоко, как им вздумается.

Законы не признавали за собой власти осуждать их к уплате пени за это. В законодательстве нередко упоминается о вынужденной рабе (budstryken buskona); прибит, как раб, так говорили о том, с кем поступлено так жестоко, что он лежал на земле с изломанными членами и не мог тронуться с места. Законы предписывают, чтобы раб, или лошадь, покупался при каком-нибудь поселянине, Vin,[330] при свидетелях, и если продавец утаивал его недостатки, то обязан был в продолжение месяца вознаградить покупателя за все убытки, понесенные им при этой покупке. Рабов дарили, отдавали вместо денег за пени и вообще поступали с ними как со всяким другим имуществом.

Скандинавы не дозволяли неприличных связей между рабами, потому что любили порядок и добрую нравственность в доме; более строгие в этом случае, нежели римляне, они наказывали подобные поступки. Раб должен на самом деле жениться с согласия своего господина и потом числился женатым, но дети, прижитые в таких браках, принадлежали не родителям, а их господам. Раб не пользовался властью ни отца, ни домохозяина; брак его не имел того значения, как браки свободных людей; оттого-то женатый раб в законах называется не супругом, а наложником (kaepsir).[331]

То же право, какое домовладелец и дети его имели над жизнью рабов и детей их, простиралось и на их собственность: все, чем владел раб или что нажил на господском службе, принадлежало господину. В шведских законах они занимают место наряду с нищими (stabkerle),[332] и если раба хотели выкупить его родственники, то они должны были присягнуть, что вносят выкупную плату из своего имущества, а не раба; в противном случае господин присваивал ее себе, как собственность.

Естественным следствием того, что рабы считались безусловной собственностью господина и государство не имело на них никаких прав, была совершенная отчужденность раба от всяких обязанностей относительно общества: он не пользовался гражданскими правами, не мог ни быть свидетелем,[333] ни носить оружия, не находился под одинаковыми законами, не подлежал тому же суду, как другие; закон не доставлял ему безопасности, общество не защищало его; о всяком, кто обращал кого-нибудь в рабство, говорили, что отнимает у него личный мир и безопасность.

Но так как раб находился вне всяких отношений к обществу и почитался вещью, составлявшей полную собственность господина, то на этом лежала ответственность за все поступки раба: если последний сделал воровство, или убийство, или другой насильственный поступок со свободным человеком или его рабами, господин его присуждался к уплате пени за то, что не держал его строже. Когда же он отказывался от платы и предлагал лучше выдать преступника для казни, какую назначит обиженный, тогда раба, с ивовым прутом на шее, вешали на столбе у двора господина: повешенный должен был оставаться тут до тех пор, пока отгниет прут. За срезку этого прута полагалось сорок монет пени. Таким отвратительным зрелищем хотели принудить владельца лучше заплатить деньги, нежели выдать раба, потому что гнушались отмщать за себя на этом висяке, и если дело шло о его преступлении, лучше требовать денег.

Наротив, оскорбления, нанесенные чужим рабам, относились не к ним, а судились, смотря по вреду, какой же от того владелец; если раба его убили или так изувечивали, что он не годился больше к работе, то не взыскивали никакой другой пени, кроме полной цены убитого или изувеченного; тогда господин получал 8 марок за рожденного дома и 3 — за обыкновенного раба. Вообще, к этим несчастным чувствовали такое презрение, что название раба считалось самым обидным ругательством. Всякий, назвавший таким именем свободного, подвергался одинаковому наказанию с виновным в содомском грехе. Смерть от руки раба считалась самой позорной.

Со свободой исчезает отрада и сила жизни. Рабское воспитание имеет следствием рабские чувства. Состояние, исключавшее человека из гражданского общества и отнимавшее у него природные права и побуждения ко всему благородному и прекрасному, должно было до такой степени унижать дух, что он терял все свои лучшие качества. Это делает понятными для нас частые случаи в сагах, доказывающие верования древних скандинавов, что рабский дух уже проглядывает на лице раба; они могли отличать рабов от свободных при первом взгляде, по одной наружности, Трусостъ, вероломство, леность считались их отличительными свойствами; более благородных чувствований не предполагали в них. Когда королю Гуннару принесли сердце pa6а Гьялле, он мог увидеть, что оно принадлежало трусу: «Заметь, — сказал король, — как дрожит оно, но все же меньше, нежели прежде, когда находилось в груди».[334]

Однако ж образ мыслей скандинавов был человечнее и благороднее, многих римских философов, которые едва причисляли рабов к человеческому роду, сомневались, и такого ли же вещества состоит тело рабов, та ли же душа живет в них, не считать ли их другой породой людей. В сагах редко встречаются черты хладнокровной жестокости, с какой римляне обращались со своими рабами. Римские легионы иногда приводили из счастливых походов чрезвычайное множество пленных; некоторые римляне имели многие тысячи рабов в своих виллах; надобно было держать их под гнетом, чтобы они не сделались опасными для государства и их владельцев. Северные викинги не могли привозить многочисленные толпы пленных на своих небольших судах. Бедность, простые нравы Севера и недостаточность в съестных припасах также должны были ограничивать число рабов.[335] Между тем как в Риме множество рабов назначалось в прислугу избытку и роскоши, на Севере держали их не более, сколько требовала нужда для полевых работ и других занятий… Золото и серебро, земля и рабы, звериные рога и постель считаются в шведских законах главными драгоценностями поселянина.

При вспышках гнева северный домохозяин хоть иногда и жестоко наказывал рабов, однако ж, несмотря на неограниченное господское право, вообще обходился с ними с таким же человеколюбием, какое Тацит хвалит в древних германцах.[336] И законы заботились об отеческом воспитании детей рабов: если домовладелец хотел доказать свои права на раба, рожденного в его доме, то должен был принять присягу и подтвердить ее клятвой свидетелей и 12 посторонних лиц, что этот раб на его дворе родился, питался молоком матери, покрыт был одеждой и лежал в колыбели. На всяких пирах, в тржественных случаях, например, при жертвоприношениях, и сговорах, свадьбах, поминках, скандинавы разделяли свою радость с рабами.[337] За удар раба на пиру взыскивалась такая же цена, как и за удар свободного. Желали, чтобы и рабы пользовались некоторым отдыхом от работы и имели светлые мгновения в жизни; полагали, что пора веселья должна соблюдаться для них так же свято, как и для свободных людей. Добрые господа не только доставляли им случай нажить что-нибудь, но и позволяли выкупаться на волю трудовыми деньгами.

Эрлинг Скьяльгсон, знатный и сильный поселянин в Норвегии, держал во дворе постоянно до 30 рабов; он назначал им поденную работу; по окончании ее, остальное время, вечером и ночью, они могли употреблять для себя; наконец, дал им землю для хлебопашества; доходы с нее предоставил в их полное распоряжение; сверх того назначил цену, за которую они могли выкупаться из рабства. Многие выкупились уже на первый или на другой год, и все, имевшие даже небольшую удачу в делах, освободили себя на третий год. На вырученные деньги Эрлинг накупил новых рабов. Но вольноотпущенным он доставил разные способы к обогащению: одних послал ловить сельдей, другим указал другие средства; некоторые вырубили леса, обработали землю под ними и поставили себе дворы: он помог всем разжиться.[338]

Человеколюбивое чувство и очень высокий для того времени образ мыслей нередко заметны в поступках скандинавов. Это смягчало участь многих рабов; несмотря на надменное презрение к ним, в той же степени, в какой ценилась свобода, на Севере участь их была гораздо сноснее, нежели во многих других странах. Оттого в сагах часто встречаются черты благородной привязанности рабов к господам; многие из них получали свободу за оказанную верность, способность и подвиги мужества. Домохозяин или кто-нибудь другой, с ею согласия выпускавший на волю раба, брал этого с собою на тинг, объявлял Manbelgd, мир и безопасность его лица, принимал в свое семейство, что называлось aettleda, и тем слагал с себя на общество ответственность за его поступки. После того вольноотпущенный мог быть истцом и ответчиком и принимать присягу.[339] Впрочем, он не выходил из-под господского надзора и сохранял некоторые зависимые отношения к прежнему господину; если же оказывался неблагодарным или непочтительным к нему, то в наказание опять становился рабом[340] И сын отпущенника, в случае проступка против прежнего господина или его детей, присуждался к вторичной уплате выкупных денег за свою свободу. Не думали, чтобы не умевший пользоваться или прилично распоряжаться домашним хозяйством мог быть хорошим согражданином. Отпущенники составляли низший разряд свободных людей. По мнению скандинавов, переход от рабства к свободе должен быть постепенным: оттого дети отпущенников имели более значения, нежели их отцы.

Свободные люди называются в законах Fralsman, Frals, Folkfrals — люди, имевшие право носить оружие, Tbagn, или Tbiagn, с намеком на благородное чувство, честность, добросовестность и способность, качества, которых треболи от свободного человека. Как рожденные с правами, приличными свободным людям, они называются Fralsboma, Aettborna, Fridbatta,[341] свободнорожденные, Aettade и Fullkynnadbe,[342] родовые. Напротив, отпущенники, составлявшие средний разряд между свободными и рабами, называются Fralsgifvi и Fralsingi, а рабы — Ofraelse и ofraelst Folк. Лица, носившие высокое или княжеское достоинство, назывались Tignarman, почетные люди.[343] В числе их первый был король, почему и сан его назывался bogsta Tign;[344] почетное имя носили и ярлы, и даже епископы, со времени их появления в стране. Все прочие, как бы ни были богаты или знатного рода, даже принцы, пока не получили королевского титула, и сыновья ярлов, если не занимали отцовской должности, причислялись к людям, не носившим высокого достоинства, Otignir.

Отцовское значение переходило и к детям: скандинавы очень дорожили высоким происхождением и считали честью быть потомками знаменитого семейства; все, у кого в стране были знатные и сильные люди, назывались storattade и storslagtade, знатного рода; сыновей ярлов называли jarlborna, рожденные от ярла. Но с этими названиями не соединялось никаких преимуществ, которые отделяли бы одних людей от других такого же свободного звания: на всех лежали одинаковые обязанности к государству; сыновья ярлов делались ярлами по собственным заслугам или по королевской милости; потомки должны были своим поведением и способностью поддерживать значение семейства. Были такие поселяне, как Скоглар Тоста, тесть двух королей, угощавший у себя в доме принцев и их войско во время набегов; или Аке, вермландский поселянин. который в одно и то же время просил к себе в гости шведского и норвежского королей, угощал их со всей дружиноп самым патриархальным образом и при прощании дарил их; или старый Хакон, защищавший от короля одного убежавшего принца и его бесприютную мать. Такие поселяне соперничали в силе и значении с тигнарменами, почетными лицами, и не считали себя ниже их. В таком же духе как лагман Торгнюр упрекал Рагнвальда-ярла в его исканиях почетного имени, Tignarname, и считал для себя честью принадлежать к поселянам, отвечал Кетилль, богатый норвежский поселянин, королю Харальду Харфагру, который склонял его быть королевским подручником и сулил лены и почетные имена. Кетилль отказался, говоря, что лучше и для него остаться поселянином и считать себя не хуже людей с почетными именами. Олаф Дигре, или Святой выговаривал сильному Эрлингу Скьяльгсону, зачем он предпочитает людей одного с ним звания и не уважает королевских фогтов, Эрлинг отвечал: «Я охотно сгибаю шею пред вами, король Олаф, но тяжело мне ползать перед Ториром Тюленем, который, со всей своей родней, рабского происхождения, хоть он и фогт ваш, или перед другими, ему подобными, хоть они в чести у вас».[345] Следующий рассказ из королевских саг об Асбьерне Сигурдсоне предлагает много пояснительных сведений о нравах и образе мысли того времени; из него видно, как патриархальные тогдашние поселяне помогали членам своего рода, заботились о силе, чистоте и почете своих семейств, не могли выносить позора и не любили оставлять его без отмщения.

Сигурд Торирсон, богатый и значительный поселянин в лунде на Тронденесе, в Норвегии, во время язычества, обыкновенно приносил жертвы три раза в год: в первую зимнюю ночь, в половине зимы и около лета. Сделавшись христианином он удержал этот обычай: осенью делал большой пир для своих друзей, зимой о Рождестве — другой, на Пасхе — третий. Много родных и друзей собиралось к нему.

Когда сын его, Асбьерн, вступил во владение наследством, он держался отцовского обычая. В один год был сильный неурожай; несмотря на то, Асбьерн продолжал пиры по-прежнему, потому что у него оставалось еще старой пшеницы от прошлых годов. Другой год был такой же неурожайный: Сигрид, мать Асбьерна, хотела, чтобы некоторые пиры были отложены. Асбьерн не согласился; осенью поехал к знакомым, закупил, где было можно, пшеницы, от некоторых получил в подарок. Но и на третий год жатва была очень плоха.

В то же время пришло известие с юга страны, что король Олаф Дигре запретил вывозить оттуда на север пшеницу, солод и муку. Сигрид советовала убавить домашней челяди. Но Асбьерн продолжал жить по-прежнему. У него было прекрасное судно такой величины, что могло плавать в открытом море с парусами из полосатой ткани. Он спустил его в море, взял с собой двадцать человек домашних и поплыл к югу.

В южной Норвегии лежит остров, называвшийся в древности Кормт, ныне Кармен. Там находилось обширное и прекрасное королевское поместье, Эгвальдснес. Им владел королевский фогт, Торир Тюлень: он был незнатного рода, однако ж деятелен, с хорошим даром слова, охотник пощеголять пышным нарядом, хвастун на словах, сверх того ловкий наглец и умел извлекать для себя пользу из этих качеств, с тех пор как несколько упал во мнении короля.

Асбьерн приплыл к острову вечером, пристал к королевскому двору, накрыл свой корабль палаткой и переночевал там. Торир Тюлень спросил его, куда он намерен ехать. «У нас на севере, — отвечал Асбьерн, — большой недостаток в пшенице, а нам рассказывали, что здесь славный был урожай: не продашь ли нам, поселянин, пшеницы? Вижу здесь огромные скирды, для нас же будет легче не ездить дальше». — «А вот я сделаю для вас облегчение, — сказал Торир, — такое, что тебе не надобно будет ни ездить дальше, ни рыскать здесь в Рогаланде за покупкой пшеницы; скажу тебе, что ты не достанешь ее ни здесь, ни в другом месте, потому что король запретил продавать ее для вывоза на север. Воротись назад, халогаландец: это будет всего лучше».

Асбьерн и его люди сняли палатку, вышли в море, поплыли к югу и к вечеру прибыли на Ядер, где жил дядя Асбьерна, Эрлинг Скьяльгсон. Он ласково принял племяннка, очень обрадовался его приезду, посадил возле себя и спрашивал, что нового на севере. Когда Асбьерн подробно рассказал обо всем, даже о цели своей поездки, Эрлит сказал: «Плохо, что король запретил продавать пшеницу отсюда: не знаю, кто бы отважился здесь нарушить королевский приказ, а самому мне надобно остерегаться как нибудь прогневить короля, потому что многим хочется поссорить меня с ним».

Асбьерн слушал его с удивлением и, помолчав несколько минут, сказал: «Правда узнается поздно: в детстве мне рассказывали, что моя мать свободного происхождения во всех родовых коленах и что Эрлинг Сола самый лучший из ее родных; ну а теперь от тебя самого слышу, что ты не так свободен от королевских рабов на Ядере и не можешь располагать своей пшеницей, как хочешь». Эрлинг посмотрел на него, усмехнулся и отвечал: «Вы, жители Халогаландии не столько знаете про королевскую власть, сколько мы. Хорошо тебе хвастать-то дома, племянник! В хвастовстве-то ты не выродок из семьи. Попьем-ка сначала, а завтра посмотрим, что можно посоветовать в твоей беде». Так они и сделали и пропировали до вечера. Утром разговорились опять: «Я думал о твоей покупке, племянник, — сказал Эрлинг. — Все ли равно для тебя, у кого бы ты ни купил?» Асбьерн отвечал, что все равно, лишь бы купить у законного владельца. Эрлинг намекнул, что по его мнению, у рабов его найдется пшеницы, сколько нужно племяннику, а они не под одними законами с нашими. С рабами в торге сошлись. Асбьерн нагрузил корабль пшеницей и солодом, получил от дяди подарки на прощанье, с попутным ветром поплыл домой и в первый вечер пристал к Эгвальдснесу.

Королевский фогт Торир Тюлень собрал в ночи шестьдесят человек и утром сошел с ними к Асбьернову кораблю и сильно напустился на Эрлинга за пренебрежение королевского приказа и велел Асбьерну выйти с людьми на берег: в противном случае грозил побросать их за борт корабля. «Мы не хотим, — он говорил, — чтобы вы мешали нам, когда станем выгружать корабль». Асбьерн принужден был уступить силе. Когда выгрузка закончилась, он начал прохаживаться по кораблю и, посмотрев на парус, сказал: «Славные паруса у этих халогаландцев! Возьмите парус нашего перевозного судна да отдайте им: для них он довольно хорош, потому что поплывут они с порожним кораблем». Это было исполнено: парусами обменялись.

Асбьерн, вернувшись домой с таким успехом в деле, не давал зимой пиров, не навещал и родни. Его поездка стала известной: о ней ходили разные смешные толки. Асбьерн сдерживал досаду, сидел все дома и ждал весны. Дождавшись ее, он спустил в море свой длинный корабль: это была шнека с двадцатью лавками для гребцов. Снарядивши корабль, он собрал домашних, пригласил друзей и вскоре имел 90 человек вооруженных. Он отчалил от берега, держал путь к югу и на пятый день Пасхи решил пристать к острову Кормту.

Он вышел на берег один, чтобы высмотреть случаи. С высоты можно было видеть королевский двор: Асбьерн заметил, что в Эгвальдснес шло и ехало много народа сухим путем и водою. Он отправился ко двору и вошел на кухню, где прислуга готовила кушанье. Из разговоров ее он узнал, что на остров приехал в гости король Олаф. Асбьерн вошел в королевский дом и остановился в передней комнате. Одни входили туда, другие выходили; никто не обращал на него внимания; двери в залу были отворены.

Король сидел за столом. Перед креслом его стоял Торир Тюлень. Асбьерн услышал, что он рассказывает длинную историю про случай, вышедший между ними, но во многом отступает от истины. Кто-то спросил, что было с Асбьерном, когда выгружали корабль. Торир отвечал, что он во время выгрузки казался спокойным, но, когда сняли парус, заплакал. До сих пор Асбьерн удерживался, но когда ему сделали такой обидный для северянина упрек, будто он плакал, быстро выхватил меч, бросился в комнату и поразил Торира. Удар пришелся в шею, голова фогта покатилась по столу к королю, туловище упало к ногам и скатерть залита была сверху донизу кровью. Асбьерна схватили, сковали.

В королевской дружине находился Скьяльг Эрлингсон, сын Эрлинга Скьяльгсона и двоюродный брат Асбьерна. Он встал, подошел к королю и предложил свои поместья за жизнь брата. «Разве это не уголовное преступление, сказал король, — если кто-нибудь нарушил спокойствие праздника Пасхи? Не таково ли и второе смертоубийство в королевском помещении? А третье, что мои ноги сделаны плахой?» Но Скьяльг старался убедить короля взять пеню по старинному обычаю. Король, в благородном сожалении своего долга, отказал: «Хотя я и держу тебя, Скьяльг, в большой чести, — промолвил он, — однако ж не нарушу для тебя закона и не унижу королевского сана».

Скьяльг повернулся и вышел из комнаты; за ним пошли 12 человек его свиты. Был уже поздний вечер. Скьяльг поспешил со своими людьми на корабль; после усильной работы веслами целую ночь на рассвете они прибыли в Ядерн. Только что вышел на берег, Скьяльг побежал на отцовский двор и с такой силой стал ломиться в ворота, что гвозди в них не выдержали; все всполошились в доме,

Эрлинг вскочил с постели, схватил меч и щит, побежал к воротам и спрашивал, что там за буян такой. Узнав голос брата, он продолжал: «Это так на тебя похоже — поднимать такую безумную возню». — «Пожалуй думай, — сказал Скьяльг, — что я сильно вожусь: брат мой, Асбьерн, не называл бы этого возней там, где сидит он в оковах, отсюда к Северу, в Эгвальдснесе. Славно бы было поехать туда и пособить ему». Отец и сыновья обдумали, что им делать.

Было воскресенье; король молился у обедни; все его люди тоже. За церковью стоял Асбьерн в оковах, под стражей. По окончании обедни король вышел из церкви. Он увидел, что на Асбьерне нет оков и что по обеим сторонам дороги от церкви до королевского дома поставлены вооруженные люди; у входа в дом стоял Эрлинг с сыновьями: они собрали 500 человек.

Эрлинг приветствовал короля и говорил: «Мне сказали, что племянник мой Асбьерн попал в большую вину: плохо, король, что вышел случай, вам не угодный. Я явился предявить за него мировую и такую виру, какую вы сами назначите, а также и похлопотать, чтобы он остался жив и невредим и мог свободно проживать в стране». Тут они разговорились, но эта беседа не обещала миролюбивой развязки. Наконец Эрлинг сказал: «Не скрою от тебя, король, что у меня в голове: я желаю, чтобы мы мирно расстались друг с другом; если этого не случится, лучше бы мне не искать свидания с тобой». Эрлинг покраснел, как кровь.

Тогда подошел к королю епископ Сигурд и сказал: «Государь, умоляю вас именем Божьим помериться с Эрлингом, особливо, когда он желает сохранения жизни и невредимости человека: все прочие условия в вашей воле».

Наконец король уступил. Эрлинг поручился за Асбьерна; этот получил мир, но должен был покориться условиям, какие предпишет король. Эрлинг воротился домой. Король назначил следующие условия: «Началом нашего договора должно быть твое повиновение нашему закону, что если кто убьет королевского слугу, то обязан нести его службу, коли это угодно королю. Моя воля, чтобы ты принял должность фогта, которую исправлял Торир Тюлень, и был начальником в здешнем моем дворе, в Эгвальдснесе.»

Асбьерн повиновался, но сначала хотел съездить домой в свое поместье и устроить свои дела. Когда он прибыл туда и его родные узнали, чем кончилось дело, они говорили ему: «Твоя первая поездка на юг была постыдна во всех отношениях, однако ж могла быть поправлена как-нибудь, а твое будущее путешествие — позор как для тебя, так и твоей родни; ты едешь поступать в королевские рабы, подобно Ториру Тюленю, самому худшему из людей. Веди себя как мужчина да сиди-ка лучше в своих поместьях; мы, твоя родня, будем стараться, чтобы ты никогда не пришел в такое опасное положение». Он послушался и остался на своем дворе.[346]

В древности было много таких сильных семейств в сословии поселян. С их перевесом в значении и силе, особливо при шумных королевских выборах и внутренних ссорax, прежнее равенство начало постепенно исчезать. Величие в значении мало-помалу привело к государственному неравенству. Некоторые значительные семейства получили особенное влияние в государстве: так образовалось родовое дворянство. К следующим временам относится происхождение сильных вельмож, потом введение рыцарской службы и раздача грамот, освобождающих от налогов, положили начало первенству получившего преимущества дворянского сословия.[347] Развитие этих новых начал принадлежит к последующим временам.

Мы имеем одно древнее стихотворение «Песнь о Риге»,[348] представляющее картину различных обычаев и событий между знатными поселянами и рабами в языческое время. Это простое описание их занятий, жилищ, одежды, всего их быта и, кажется, попытка объяснить по древним понятиям происхождение различных народных сословий: оно ссылается на древние саги трех различных народов, поселившихся на Севере, именно: неизвестных племен, изгнанных или покоренных; готов, оставшихся свободными, и, наконец, народа, который пришел с Одином, сделался господствующим и ввел военные обычаи.

Древние саги рассказывают, — говорит «Песнь о Риге», — что Хеймдалль, сильный и мудрый бог, под имени Рига (Эрика), ходил вдоль морского берега по зеленой дорожке и пришел к домику. Двери были отворены настежь, на полу горел огонь; там сидели люди, Аэ и Эдда,[349] в платьях старинного покроя. Риг сел между ними на средину скамьи, Эдда сняла с золы тяжелый и толстый пирог с подливкой, принесла в чашке суп и лучшее лакомство — жирную телятину. Риг потом улегся на постель между хозяевами и спал три ночи. После того он ушел.

Минуло девять месяцев. Тогда Эдда родила сына, который, по старинному обычаю, был облит водой и получил себе Трэлля (раба). Он рос и развивался; был смугл; кожа на руках в морщинах, суставы сведены, пальцы толстые, спина сгорбленная, пяты длинные; он учился пробовать свою силу, вить лыка и носить тяжести. Однажды на двор пришла странница, девушка с больными ногами, загорелыми руками, курносая. Ее звали Ти,[350] раба. Она села посредине скамьи, а возле нее поместился сын дома. Они дружески разговорились и потом постлали постель себе. Ти проживала с Трэллем тяжелые дни и рожала детей в радости и удовольствии. Сыновей звали: Hreimr, Fjosner, Klur, Kleggi, Kesser, Fulner, Drumbr, Digraldi, Drottr, Hosner, Luis, Leggialdr.[351] Они делали плетни, удобряли поля, разводили свиней, пасли коз, добывали торф и каждый день носили домой топливо. Дочери были: Drumba, Kumba, Oekvinkа; Arinnefia, Ysia, Ambatt, Eikin-tjasna, Totrug-hypja, Tron benja[352] От них началось поколение рабов.

А Риг продолжал путь и пришел к другому дому. Дверь была не притворена; огонь горел на полу; вокруг сил люди. Мужчина строгал дерево для навоя; он был в узком кафтане с пряжкой на шее; борода его приглажена, волосы подстрижены на лбу. Женщина махала пряслицей, мерила тесьму и готовила платье. На голове у нее была повязка, на груди брошка, на шее платок, а на плечах банты. Мужчну звали Афе,[353] а женщину Амма. Это были хозяева дома. Рига угощали хорошо:[354] он лег в постель с хозяевами и ночевал с ними три ночи.

По прошествии девяти месяцев Амма родила красивого сына, с блестящими глазами. Его полили водой, одели в полотно и назвали Карлом. Карл рос и развивался, учился обуздывать волов и делать полевые орудия, строил дма и амбары, делал чесалки для шерсти, работал плугом.

Ему привели невесту, увешанную ключами, Снер, в платье из козьей шкуры, и поставили под венчальный покров. Карл и Снер обменялись кольцами и постлали брачное ложе, потом строили дома и приживали детей в радости и любви. У них были сыновья: Hair, Deingr, Hauldr, Thegn, Breidrbonde, Bundin-skegge, Bue, Boddi Brattskeggr. Дочери назывались: Snot, Brydr, Svanni, Svarri, kki, Fljod, Sprand, Vif, Feima, Ristill.[355] От них происходят роды поселян.

Нo Риг продолжал путь и подошел к домику. Дверь, обращенная к югу и украшенная кольцом, была полуотворена.[356] На усыпанном соломой полу сидели отец и мать, смотрели в глаза друг другу и играли. Отец сучил тетиву, натягивал лук, обделывал стрелы, мать разглаживала полотно и примеряла головной убор. Она была с брошкой на груди, в широком платье, в подсиненной сорочке; у нее были светлые глаза, полная грудь и белая, как самый чистый снег, шея. Она достала белую узорчатую скатерть и постлала ее на стол, принесла мягкий пирог из белой пшеницы, положила его на стол, поставила также обитые серебром блюда с дичью, ветчиной и жареными птицами, вино в склянках и дорогих сосудах. Они пили и разговаривали до самого вечера. Риг встал и пошел ложиться спать. Переночевав три ночи, он опять пустился в путь.

После девяти месяцев мать родила сына. Его одели в шелк, полили водой и назвали Ярлом. У него были светлые волосы, красивые щеки, а глаза пронзительнее, нежели у молодых змей. Ярл вырос, взмахивал щитом, крутил тетевы, гнул луки, обделывал стрелы, бросал копье, ездил наi лошадях, охотился с собаками, обнажал мечи и учился плавать. Странник Риг опять вернулся, научил его рунам, дал ему свое имя, признал своим сыном и приказал ему владеть одальной землей, древней отчизной.

Молодой Риг пошел из дома темным путем, по обледенелым горам, для войны и боя; бросал копье, взмахивал щитом, обнажал меч, затевал войну, обливал кровью поля, рубил войска и покорял земли. Он один владел 18 дворами, раздавал поместья, всех дарил украшениями и статными конями и осыпал золотыми кольцами. Он поехал в пышном наряде и прибыл поляною в комнату, где жил Херсир.

Его встретила белая, веселая, стройная Эрна (быстрая). Он желал иметь ее женою и увел. Она пошла с ним под венчальное покрывало. Супруги жили счастливо, были родоначальниками поколений и достигли глубокой старости. Старшего сына звали Burr, другие были: Barn, Jod, Arfi, Mogr, Nidr, Nidjungr, Sonr, Sveinn, Kundr и Kont. Они учились плавать и играть в шахматы, обучали коней, делали щиты, обделывали стрелы и метали копья.

Но молодой Кон разумел руны, руны древности, старинные руны, мог спасать людей, притуплять лезвия мечей, утишать волны, заговаривать огонь, успокаивать море, утолять скорби, понимал чириканье птиц и владел силой восьми мужчин. С Ярлом Ригом он мерялся силами и состязался в рунах: он знал их лучше. Тогда ему самому дано было называться Ригом и лучше всех знать руны. Молодой Кон ездил по лесам и болотам и стрелял птиц. Одинокий ворон сидел на ветке и пел: «Зачем ты бьеш птиц, молодой король? Тебе бы ездить верхом да поражать войска, бороздить море да пробовать лезвия мечей, наносить раны…»[357]

От него — поколение ярлов, отличавшееся белой и блестящей кожей и пришедшее из светлого и теплого, края в северные страны и обледенелые горы: оно возбудило войну, взяло себе земли и дворы, однако ж изучало не одни воинские упражнения, но отличалось большим образованием в жизни и правах, знало руны древности и все тайны науки. Странствующий бог, ас, признал его своим истинным поколением и дал ему власть над землей: тем называет сага на последний народ, который пришел с Одином на Север, получил там господство, ввел науки и искусства и, исповедуя в высшем смысле воинственную религию, показал войну самым первым и славным делом. Первое поколение рода ярлов в «Песне о Риге» очень верно выражало всю жизнь этого народа: «Храбрость была его главным свойством, меч — его любимцем, боевые труды — обыденной работой, и весь он — сильным, неодолимым войском».

Глава третья

Воинские упражнения

Самое воспитание приготовляло из юношей древней Скандинавии храбрых людей. Воспитываясь среди оружия, ребенок рано приучался обращаться с ним и убивать зверей в лесах. Охота и другие упражнения, развивавшие крепость и гибкость членов, мужество и бодрость духа, принадлежали к числу развлечений, особенно любимых детьми и молодыми людьми.

Состязались в опасных прыжках с высоких гор, в смелом прыганье через рвы и ручьи, лошадей, людей и другие предметы, приучались делать такие прыжки с различными тяжестями в руках или на теле, и тогда только это искусство считалось совершенным, когда достигали в нем известной степени ловкости. Гуннар из Хлидаренди, знатный ирландец, в полном вооружении мог делать прыжки выше своего роста, вперед и назад; другой исландец, Скарпхединн показал свое искусство, перепрыгнув через ручей Маркарфльот, в двенадцать аршин шириной, притом в такое время, когда берега ручья обледенели и были очень скользки.[358]

Саги упоминают о таких людях, которые быстрім прыжком в сторону уклонялись от стрелы или брошеннго копья, не успев отразить эти оружия щитами, или, окруженные врагами, перескакивали через них и таким образом спасались, или, наконец, избегали их смелым прыжком с крутизны.

Не менее смелое и опасное, но и очень употребительное упражнение было взбираться на крутые утесы и горы. Уже природа Севера, как и всех горных стран, приучала людей лазить по горам и доводила их до некоторой степени ловкости в этом искусстве. Охота, птицеловство, словом, тысячи случаев манили горца на вершины гор. Особенная ловкость и искусство в этом упражнении, как и во всяких других, приносили великую славу. Между самолюбивыми молодыми людьми завязывались споры о том, кто више всех взберется на опасную высоту, в чьих ногах больше верности и цепкости в руках. По словам саг, многие достигали изумительной степени совершенства в этом искусстве. Между прочим, какой-то Херинг прославился тем, что мог взбираться на какую то ни было гору. Олаф Трюггенсон, считавшийся в Норвегии мастером во всяких военных упражнениях, взошел на утес Смальсархорн и поставил свой щит на его вершине. Тот же король однажды находился с флотом в пристани у подошвы крутой горы. Трое людей его, высчитывая друг перед другом свои дарования, заспорили, кто выше взберется на гору. Поднявшись на некоторую высоту, один, шедший позади товарищей, вернулся и не без затруднений сошел вниз; другой лез чуть дальше, но наконец присел на самой вершине утеса и не мог двинуться ни вперед, ни назад. Положение его было очень опасное. Король ободрял своих спутников пособить ему. Однако ж никто не решался взбираться на высокую словно стена, крутую гору. Тогда Олаф сбросил с себя плащ, взлез сам на высоту, взял сидевшего под руки и спустился с ним без всякого вреда. Подобные состязания только внушали молодым людям охоту к смелым подвигам, но и помогали также телесной крепости и гибкости членов: эти юношеские развлечения весьма часто были пригодны для них в чужеземных походах, когда надобно было взбираться на стены и горы, равно и при других предприятиях, требовавших силы и ловкости.

Иностранные летописи говорят о быстроте хода норманнов, что, конечно, зависело от быстроты движений, которую получили они в постоянных походах и путешествиях. Но видим в сагах, что беганье взапуски также было известно на Севере и что скандинавы, подобно древним грекам, высоко ценили скорость бега. Гомер дает Ахиллесу знаменательный эпитет быстроногого; северные саги называют frаr и fot bvatr тех, которые особенно отличались силой и проворством в беганье. Даже бывали такие, которые соперничали в том с самыми бойкими лошадьми. Упоминаются многие короли, владевшие большой способностью в этом искусстве: из числа их был Олаф Трюггвасон, Эйнар Тамбаскельфер и короли Харальд Синезубый и Херальд Хардраде отличались в искусстве бегать на лыжах. И те же самые люди, которые с помощью одной палки (skidageislan) пробегали на лыжах снеговые поля и горы, и башмаках, подбитых железом или сталью, перелетали i быстротой ветра покрытые льдом воды. А в летнее время их любимым упражнением было состязание в плавании, искусство, в котором северные жители были художники тем более что проводили на воде большую часть времени Считали хорошим пловцом только того, кто в короткое время переплывал большое расстояние, и притом плавал не только раздетый, но и во всем платье, и дольше всех мог пробыть под водой. Соперники сражались, боролись под водой, опускали друг друга вглубь; кто был посильнее, тот держал противника под водой так долго, что он почти терял дыхание и приходил в совершенное бессилие; нередко видали, что победитель выносил на берег утомленного соперника.

Были и другие, очень разнообразные, упражнения, сообщавшие северным людям проворство и ловкость в движениях, главное пособие их во всех предприятиях. Так называемая игра мечами (Handsaxa-leikr, шв. Nandsaxa-lek) состояла в том, что играющий брал три, не больше, меча (Handsox): один из них он бросал вверх, другие два с минуту оставлял в руке, потом и их бросал поочередно кверху и, не давая упасть, ловил за рукоятку или за клинок. Мастерами в этом искусстве называют саги Сигмунда и Эндриди Имберейда; но король Олаф Трюггвасон не имел соперников, ходя кругом по краю своего корабля «Длинный змей», который не плыл, а летел, этот король играл мечами так, что один из них всегда висел в воздухе, а при падении Олаф ловил его за рукоять. Это искусство (Idrott) было так удивительно, что известный по дарованиям Эндриди, получивший от Олафа вызов на состязание в игре мечами, в изумлении отвечал: «Ангелы Божии не поддерживают меня в воздухе, как вас».

Игра в мяч на льду озера была также в общем употреблении; один из играющих бросал мяч и бил по нему палкой, другой ловил мяч или отражал его также палкой; но это требовало особенной ловкости, потому что товарищи в игре всячески старались мешать ловившему, толкали его в сторону, роняли на землю или отбивали у него мяч; если же ловивший уступал им. и ловкости, то ему надо было отыскивать и приносить далеко укатившийся по льду мяч, Сверх того, это была суровая игра: употреблялись мячи деревянные, а не набитые чем-нибудь. Нередко игры в мяч были общественным зрелищем, на которое приглашались все окрестные жители: на Мардфьордском льду в Исландии часто давались большие игры; у хорейдских викингов было в обычае давать их в длинные зимние ночи; для того строились комнаты, в которых жили посетители из дальних краев, остававшиеся там недели на две смотреть на игры или принимать в них участие.

Но из всех телесных упражнений самым употребительным и любимым между молодыми людьми была борьба. Они, и даже дети, упражняли в ней свои силы; постоянные состязания в том приучали их к стойкости, ловкости и изворотливости. В одних видах борьбы все зависело от телесной силы, в других перевес доставляли искусство и ловкость. В борьбе соблюдали правильность в приемах и ухватках, рассчитывали движения, прибегали к проворству и увертливости.

Так, благодаря постоянным упражнениям силы, молодые люди древней Скандинавии становились храбрыми, крепкими телом и духом мужами и составляли поколение, которое справедливо сравнивали с «дубовым лесом под ударами бури». Всякое общество и собрание молодых людей представляли много случаев к упражнению в телесных играх, потому что эти игры, по древним понятиям, служили единственным средством для укрепления членов, к развитию ловкости при опытах силы, также способности и отваги на всякое смелое дело Игры такого рода составляли общественные увеселения при народных собраниях и тингах; там, как и в других местах, отводились для них арены, на которых молодые люди мерялись силой и искусством в гимнастике. Похвалы окружающих зрителей подстрекали их, затрагивали самолюбие и поддерживали любовь к таким играм.

С ними тесно соединялись упражнения, научавшие искусству владеть оружием. Верно и далеко стрелять из луки было искусство, которое требовалось от всякого воспитанного человека. Отводились особенные места для стрельбы, обыкновенно у подошвы пригорка, где собирались для таких упражнений: это называлось «ходить с луком на стрелецкую высоту». Норманны вообще были хорошие стрелки. Олаф Трюггвасон ставил дитя с маленькой дощечкой на голове вместо цели и сбивал стрелой дощечку без малейшего вреда для ребенка. Это упражнение не ограничивалось только верной стрельбой: нужна была сила выстрела, потому что на войне дело состояло не в одной меткости, надобно было пробивать щиты и панцири. Для того необходимы были крепкие, туго натянутые луки и опытная сила владеть ими. Эйнар Тамбаскельфер мог пробивать тупой стрелой слабо натянутую толстую воловью шкуру.

К числу упражнений, требовавших сильной, мускулистой руки и особенно полезных в морских битвах, принадлежало меткое, на далекое пространство, бросание камней рукой или пращами. Другое, в тесном родстве с ним, состояло в метании дротиков с такой силой и верностью, что они не только попадали в цель, но и пробивали ее. Приучались с одинаковой ловкостью бросать обеими руками два копья разом, на бегу ловили дротик врага и бросали его обратно, дрались мечом в одной и копьем в другой руке: все это искусства, в которых многие достигали совершенства.

Известность, получаемая чрез это, подстрекала к постоянным упражнениям и состязаниям, которые имели следствием общую опытность всего народа в военном деле. Воинские упражнения, вместе с телесными, составляли единственные и главные игры того времени: вот причина, от чего и все сражения назывались в древности «воинскими играми», Hudeslek, Bardalek. Этим упражнениям приписывали такую важность, что одна очень древняя рукопись предлагает каждый день заниматься ими: «Потому что, — говорит она, — опытность в военном искусстве не только составляет украшение мужчины, но и главную его работу до тех пор, пока нужда, приходящая без срока и без времени, не велит ему взяться за оружие». Скандинавы считали военное искусство первым из всех искусств и наук, от которого падают и сохраняются государства. Народ, пренебрегающий ратным делом и воинскими занятиями, ни на одно мгновение не может быть уверен в своей независимости.

Развитие телесных и душевных сил до высшей степеь крепости и воинственности было плодом правил, в который воспитывался норманнский юноша, и всей той жизни, которую проживал он в возрасте мужества. Он всегда ходил вооруженный, в населенных и обитаемых местах, на тингах и пирах, и кончал свои споры лучше оружием, нежели словами. Пока законы доставляли небольшую защиту и многое зависело от личной силы и искусства, до тех пор эти личные качества имели больше значения и были важнее по своим действиям. «В древности существовал закон, — говорит однл исландская сага, — чтобы обиженный вызывал обидчика на поединок, Holmgang (сражение один на один на маленьком острове или на огороженном месте)».

Еще до нашего времени сохранился отрывок из закона, имевшего силу в Свитьоде в языческое время. Это постановление такого содержания: «Если кто-нибудь нанесет другому бесчестие бранным словом и скажет: «Ты не мужчина, и сердце у тебя в груди не мужеское», а другой ответит «Я мужчина такой же, как и ты», — тогда они должны cражаться в таком месте, где сходятся три дороги. Если явиться вызвавший на поединок, а вызванный не придет, тогда pугательное название, полученное им, будет ему вместо настоящего имени; ему не дозволяется ни в каких случаях принимать присягу, его свидетельство не имеет законной силы ни за мужчину, ни за женщину. Если же, напротив, явится и, поединок вызванный, а не придет вызывавший, тогда пришедший должен кликнуть его три раза и назвать нидингом (вероломным, бесчестным, негодяем), вырезать на земле знак в доказательство, что сам он готов был на бой; вызвавший должен быть дурным человеком тем более, что не имел духа исполнить того, что сказал. Если же оба явятся на месте в полном вооружении и вызванный падет, тогда платится с него половина виры, положенной за убийство мужчины (Mansbot), Если же падет другой, сказавший ругательное слово и своим языком причинивший убийство, то должен лежать неоплаченный, за смерть его не платится никакой пени».

Насмешек и ругательств не выносила гордость тогдашних храбрых людей. Стерпеть брань было для них несноснее смерти. Так же щекотливые относительно чести, как и свободы, за эти два блага они готовы были отдать все на свете. Требовали от обидчика, чтобы он доказал свои слова честным образом с оружием в руках Нередко случалось, что он, сделав обвинение, сам вызывался оправдывать его на поединке. Тогда уговаривались о времени, месте, оружии. Обыкновенно назначали поединок на третий день, через неделю или более времени после вызова. Поприщем битвы любили выбирать островок или другое огражденное пространство, всего обыкновеннее поблизости мест, где происходили тинги, в тех случаях, когда поединок назначался по приговору тинга, или в отдалении от них, по особенному приговору противников. Островок на реке Эксере в Исландии, Самсе в Дании, Форс и Гитинсе в Роганиде в Норвегии, Дунгиунес, остров на р. Готе и озере Вемери в Швеции называют в сагах как места поединков. По законам поединка, под каждым из противников постилали плащ или кожу, с которой, при начале смертельного боя, они не могли сходить; углы этих подножников должны были находиться один от другого на расстоянии пяти аршин, к ним приделывались кольца, в которые вбивались столбы с головами, называвшиеся Tiosmtr, эти столбы, по установленному обычаю, вбивались с особенными обрядами, при заклинании (Tiosnublot); от подножников отводились три пространства не шире фута, огражденные четырьмя вбитыми колами. Так устроенное место поединков называлось оголенным рубежом (Hasslad mark). Иногда оно выкладывалось камнем и потом часто служило для такого же употребления.

С провожатыми из близких родственников и друзей вступали бойцы на боевое место и для взаимного раздражения осыпали друг друга обидными словами. Потом осматривали оружие, чтобы узнать, не заговорены ли они или не имеют ли чего не дозволенного правилами.[359] Читали наизусть закон о поединках и назначали выкупную плату, потому что, по закону, кто первый был ранен, тот считался проигравшим дело и обязывался платить победителю деньги, сколько у них условлено по предварительному уговору, обыкновенно три фунта серебра. Это называли выкупать живот из поединка.

Каждый, из соперников имел три щита, которые мог употреблять один за другим для своей защиты. Пока не все щиты были изрублены, бойцам поставлялось строгой обязанностью оставаться в пределах боевого места; они могли выходить из него на шаг или на два, но этого не дозволялось им, когда изрублены щиты; тогда бойцы становились опят на подножиик, если переступали за него, и отражали удар другим оружием. С этого мгновения они нападали друг друга с мечами и бой делался важным и решительным, кто из них в эту пору касался одной ногой рубежного кола, о том говорили, что он отступает; если же обеими, то считали его бежавшим с боя. Кроме обнаженного меча, у каждого бойца был другой, привязанный за рукоятку к правой руке, чтобы иметь его наготове. Закон поединка предписывал, чтобы вызванный наносил первый удар,[360] и потом последовательно сыпались другие тяжелые удары. Их наносили с силой, отражали с ловкостью.

Если в первый день никто из бойцов не был побежден, что иногда случалось, то бой отлагали до другого дня. Но по принятому обычаю, считали поединок оконченным, если кто из бойцов был ранен и кровь его текла на подножник.

Это, впрочем, не всегда соблюдалось: битва между суровыми, озлобленными соперниками оканчивалась не иначе, как падением одного из них. Но в судебных поединках товарищи (секунданты) бойцов при первой крови разнимали их, напоминали закон и объявляли поединок оконченным. Было в обычае, чтобы один из спутников бойца держал его щит во время сражения; однако ж встречались люди такого же мнения, как исландец Эйульф, который, несмотря на предложение Ивара подержать его щит на поединке с викингом Асгаутом, не позволил себе этого; «Моя собственная рука, — он сказал, — надежнее всякой другой».

Иногда случалось, что товарищи бойцов, чтобы не быть праздными свидетелями поединка, принимали в нем участие и сражались один на один или двое на двое, вообще поровну со всякой стороны, иногда же главный боец принимал бой со многими или со всеми товарищами противника и сражался поочередно с каждым. В таких случаях назначали наперед, кому с кем сражаться, и развязка подобных сражений обыкновенно была кровопролитной.

На поединки, по приговору тинга и между знатными бойцами, нередко собирались многочисленные зрители. Мужчина никогда не навлекал на себя более позора, как в том случае, когда не являлся на поединок, независимо от того, сам ли он сделал вызов или получил его. «Кто не пришел, да будет нидинг для всех», — обыкновенное присловье в сагах при всех соглашениях о закончании дела копьем и мечом. В древней исландской истории встречается обычай, очень похожий на тот, который освящен был законом в Упландии и предписывал, чтобы явившийся на поединок вырезал на земле знак и три раза называл нидингом не пришедшего. В Исландии ставили ему позорный столб, на котором писали, что не явившийся должен находиться под гневом богов, носить имя нидинга и никогда не быть терпимым в обществе добрых людей. Для того вбивали кол в землю, с рунами сказанного сейчас содержания, потом втыкали на него убитую лошадь и, сделав отверстие на груди у ней, оборачивали ее головой в ту сторону, где была отчизна не пришедшего поединщика.

Такой позорный столб поставил исландец Эгиль, когда Эрик Кровавая Секира и королева Гунхильда объявили его вне закона, не разрешив ему доказать свои права на женино наследство в поединке с шурином, норвежцем Берганундом, которому покровительствовали король и королева, Пришедши на остров Герле, он взял ореховый кол и воткнул на него лошадиную голову с открытой пастью; обернув ее к твердой земле, он поставил кол в одном ущелье со следующими словами: «Ставлю здесь позорный столб и обращаю это проклятие (Nid) на Эрика и Гунхильду; обращаю его также на богов-покровителей (ladnvaetter), обитающих в этой стране, чтобы все они блуждали без пристанища и не видали отчизны до тех пор, пока не выгонят оттуда Эрика и Гунхильду. Между обидчиком и обиженным было, однако ж, то различие, что последний не обязывался лично являться на поединок, если кто-нибудь другой брался заменить его; напротив, обидчик, волей и неволей, обязан был являться лично.

В каком употреблении в древности был этот обычай защищать свое дело в честном, открытом бою, это можно видеть из рассказов, везде рассеянных в сагах, о знаменитых поединках. Тогдашние люди легко раздражались при действительных или воображаемых оскорблениях. Но как честь в их глазах стоила всего дороже и умы были чрезвычайно чувствительны к обидам, то вообще поединки гораздо чаще происходили по поводу личных отношений, немало за право собственности. Никакая неприязнь не оставлась без отмщения; ни одно обидное слово не сносилось хладнокровно: за это требовали кровавой расплаты.

Впрочем, было также в обыкновении решать поединками и тяжбы о праве, особливо в темных и сомнительных случаях. На это указывает Олаус Петри в своей шведской летописи, говоря о различных родах судопроизводства в древности: «Сначала у норманнов существовал такой обычай, — говорит он. — Если кто имел тяжбу с другим и нельзя было дознаться, кто прав и кто виноват, то тяжущиеся должны сражаться: победитель выигрывает дело». Тогдашние судьи не отличались уменьем раскрывать истину: при том сами, независимые и свободные, они уважали эти качества в других и не имели духа осуждать по одним предположениям; желали для своих приговоров ясной для всех и несомненной правды; оттого в тех случаях, когда совсем невозможно было дознание истины или примирение соперников, для тогдашних судей оставалось одно только средство: отдавать дело на суд невидимых и всеведущих сил[361] или соглашаться, если один из соперников вызывался доказать свое право в честном бою, по недостатку лучших доказательств.

Как свидетельствуют исландские древности, этот обычай принят был на всем Севере. Сага об Эгиле, столь же важная, как и любопытная по описаниям древних северных обычаев, рассказывает, что некто Атли, по случаю спора о наследстве с исландцем Эгилем, богатырем саги, был приглашен соперником на Гулатинг[362] в Норвегии, но когда Атли, по собственным словам саги, отправился на тинг со свидетелями, которые должны были присягать в этом, деле, Эгиль подошел к нему и сказал, что не хочет его присяги за свое добро. «Скажу тебе другой закон, — продолжал он, — выйдем здесь на поединок: кто победит, того и имение». Эгиль говорил правду: действительно, был и такой закон, и старинный обычай, что всякий, какое бы дело он ни защищал, имел право вызывать на поединок противника. Атли отвечал, что он не прочь от поединка, потому что «ты, — продолжал он, — предлагаешь мне то же, что и я предложил бы». Поединок назначен; на поприще сражения приведен вол для принесения в жертву будущим победителем. Атли и Эгиль долго обменивались тяжелыми ударами. Наконец, когда Эгиль заметил, что Атли не ранен ни одним мечом, бросился на него, повалил и грыз ему горло.[363] Затем, чтоб показать свою удаль, схватил он вола за рога и бросил его с такой силой на воздух, что у него выскочили затылочные кости.[364]

Асгрим Уллидагримсон имел на Альтинге в Исландии тяжбу с Ульфом Уггасоном, причем Асгрим, что редко бывало, случайным образом сделал ошибку против судебного обряда и назначил в свидетели только пятерых поселян вместо девяти (Edgardsman). Ульф Уггасон воспользовался оплошностью и обратил дело в ничто. Заметив это, Гуннар из Хлидаренди, столь же благородный человек, как искусный воин, вышел вперед и сказал Ульфу: «Ты обманул людской суд; вызываю тебя на поединок».

У всякого века своя образованность и свои обычаи, согласные с его понятиями. В младенческом состоянии народа брали перевес телесная сила. Во всех делах наиболее полагались на самих себя да на свой меч. По тогдашнему образу жизни, это казалось менее опасным, нежели кажется нам, живущим под другими условиями. Общее равновесие было следствием знакомого для всех искусства владеть оружием и равенства сил, более общего в сравнении с тем, какое допускают неодинаковые занятия и различный образ жизни нашего времени: меч одного удерживал спокойно в ножнах меч другого. Сверх того, чрезвычайно крепкое здоровье, какое мы едва ли считаем возможным при нашем изнеженном воспитании и кротких нравах, делало более сносными самые жестокие раны: на них смотрели равнодушнее, нежели в наше время. Во многих был такой воинский пыл, что они из одной отваги или для испытания силы вызывали на бой друг друга[365] В сагах встречаются люди, имевшие обычай спрашивать всякого встречного, знает ли он подобного им бойца и не считает ли себя таким же. Получив утвердительный ответ, тотчас же вызывали его доказать эти слова самым делом. Гордые храбрецы не любили сносить отказа при сватовстве невест от их отцов, братьев или других родственников, чье согласие было необходимо: за то вызывали их на поединок. Также, если два жениха сватались к одной невесте, неизбежным последствием бывал поединок, на котором нередко один из женихов расплачивался жизнью. В давности поединки, кажется, были двоякого рода, потому что норманны делали различие между обыкновенными (envig) и судебными поединками (bohngang). «Ты вызвал меня на судебный поединок, — заставляет одна сага говорить бойца Берси Кормаку, — а я предлагаю тебе поединок Ты очень молод и неопытен; судебный поединок подчинен строгим и суровым правилам, которые неуместны на простом поединке». — «Тебе так же плохо пришлось бы и на простом поединке, — отвечал Кормак, — оттого подвергаюсь опасности судебного поединка и ни в каком случае не уступлю тебе и смелости». Простым поединком назывался бой один на один, без соблюдения определенных правил относительно пространства, установленного порядка ударов и тому подобного; сражались, если хотели, на голой земле, не стесняясь никакими условиями. Но судебный поединок имел свои законы и требовал строгого соблюдения их.

Глава четвертая

Изящные искусства и науки

Однако ж на Севере любили не одни телесные упражнения и не занимались ими исключительно. Для образования ума и упражнения умственных способностей в изящных искусствах не менее был важен другой род Idrotten (искусств), прекрасные игры.

Искусство скальдов пользовалось великим уваженном на Севере. Думали, что оно ведет начало от богов: асы называются слагателями песен (Liodasmidir); с ними, вероятно, явился на Север и поэтический образ выражения, Asarnal, язык богов. В песнях глубокомысленного содержания сохранялись наследованные от предков понятия и предания о сотворении мира, о происхождении и борьбе сил природы, о первых временах земной жизни и борьбе богов и народа в его долгом странствии по выходе из прежней родины; в форму благородно простых песен облекались мудрые житейские правила, предлагавшие высшее благоразумие, богатую опытность и внимательное наблюдение свойств людей; в военных песнях прославлялись дела cовременных богатырей и увековечивались подвиги павших. Древнейший поэтический образ выражения был Fornyrdalt, размеренная, стройная речь, имевшая основанием рифменные буквы или аллитерацию, подчиненную правилам со звучия в начальных буквах некоторых слов.

Почти все стихотворения скальдов разделены на строфы, состоящие обыкновенно из восьми стихов или строк (Ord, Visuord); строфы подразделяются на две половины I (Visa helmngr), а эти — на две части (Visa Fiordungr), из которых каждая составляет четверть строфы и содержит два стиха. Аллитерация состоит в том, что в двух рядом стоящих стихах встречаются три слова, начинающиеся с одинаковой буквы. Эти буквы называются рифменными и располагаются так, что третья, главная, занимает место в начале второго стиха, а первые две, побочные, помещаются в предыдущем, например:

Farved fagnadar Прощай, страна

Fold og beilla Радости и счастья!

F — рифменная буква; в слове Fold она главная, в Farvel и fagnadar — побочная. Все рифменные буквы должны находятся в словах с ударением: многие слова в двух рифмующихся стихах не могли начинаться с таких букв, по крайней мере существительные с ударением на первом слоге.

Мало-помалу образовался особенный род стихотворений, так называемый Drottquaedi; кроме аллитерации, составляющей отличительное свойство северной поэзии, он потребовал еще более строгой, определенной меры слогов и нескольких созвучий в одном и том же стихе. Созвучия в шотландской или древнесеверной поэзии двоякого рода: полные и половинные. Полное созвучие (Adalbending) состоит в том, что в одном и том же стихе встречаются два слога, у которых гласные и согласные буквы совершенно созвучны; половинным созвучием (Skothcnding), напротив, называется такое, когда гласные неодинаковы и только согласные созвучны: эти созвучные слоги всегда имеют ударение.

Относительно аллитерации, или рифменной буквы надобно заметить, что если главная буква гласная, то и боковые должны быть гласными, но все три, по возможности, различны: относительно гласных соблюдается совершенно противное правило.[366]

Самый младший род поэзии, по времени своего происхождения, хотя отчасти известный и древним скальдом был Runbenda, стихотворение с нашими рифмами в конце стиха, Runbenda правильнее, нежели Fornyrdalag, но свободнее, чем Drottquaedi; как и Fornyrdalag, она допуска прибавочные предложения, однако ж сокращенные, и, подобно Drottquaedi, состоит из почти правильных спондев дактилей или трохеев, требует аллитерации и рифмы в конце стиха. Эта рифма на древнесеверном языке называется же, как и созвучие, Hending, и разделяется на полную и половинную. Различие состоит в том, что если она сложная, то необходимо, чтобы все согласные в конце стиха были созвучны; если же двухсложная — чтобы и следующие гласные буквы в обоих словах были созвучны, чего не соблюдается при ассонансах, потому что они односложны, хоть и встречаются в многосложных словах.

Сверх того, у скандинавов рифмуются только два соединенных аллитерацией стиха, а не как у нас, первый с третьим или второй с четвертым и так далее. Впрочем, Runhenda разделялась на многие роды по числу долгих слогов; некоторые стихи имели два таких слога, другие три, иные четыре. Эгиль Скаллагримсон сочинил в честь короля Эрика Кровавая Секира драпу hufvudlosen (выкуп головы) в роде рунгенды; из этого видно, что рифма в конце стиха очень древняя, по крайней мере древнее христианства на Севере.

Считают более ста различных родов северной поэзии; но все они легко могут быть подведены под это разделение, потому что пиитика скальдов допускала чрезвычайное разнообразие. Скандинавы не разделяли на разряды множество употребительных у них родов поэзии: каждый род они называли особенным именем.

Чтобы иметь какое-нибудь общее обозрение этих родов, J.Olafsen в своем основательном рассуждении «О древней северной поэзии» разделил их на четыре отдела: Fonyrdalag, Drottquaedi, Toglag и Runbenda. Напротив, Rask в своем Anyisning till Nordiska Fornspraket принимает только три главных рода, основываясь на том, что созвучие или правильное повторение одних и тех же звуков составляет главный отличительный признак северного стихосложения. Эти роды суть: 1. Fonyrdalag, с аллитерацией и, по мнению Раска, может быть назван разговорным, потому что наиболее подходит к обыкновенной разговорной речи; 2. Drottquaedi, кроме аллитерации, имеет также и ассонансы и преимущественно употреблялся в похвальных одах королям и богатырям, почему Раск называет этот род богатырским; к нему причисляет и Toglag в рассуждении Олафсена; 3. Runbenda, в котором, кроме аллитерации, есть и рифма. Раск думает, что этот род всего лучше называть народным, потому что сначала он принят был в песнях народа.

Живой стих, обилие и смелость картин, глубокое, сильное чувство, нередко какая-то величавость и прелесть отличают песни скальдов. Их воинственный размер, сильный и звучный от рифменной буквы, носит отпечаток военного духа самих поэтов и века их, Странные, обветшалые слова, неупотребительные в разговоре, оживали в их поэтическом языке, чтобы отличить его от вседневного и сделать торжественнее. Он, особливо в наиболее отделанной форме, замечателен картинными, смелыми описаниями лиц и предметов, взятыми из природы и баснословия. Удачный выбор описаний, изысканные, резкие выражения были главными условиями красоты и художественности в поэзии скальдов.[367]

Так, например, небо называлось в баснословном языке череп Имира, труд или бремя карликов, шлем Вестри, Эстри, Судри и Нордри (востока, запада, юга и севера); земля — плоть или тело Имира, мать Тора, поросшая деревьями дочь Опара, невеста или супруга Одина, соперница Фригг, Ринд и Гуннлед, свекровь Сив, сестра Эдса и Дагса и т. д.; поэзия — кровь Квасира, корабль карликов, мед и море карликов, мед Одина и асов и т. д. В древней Бьяркамаль в трех строфах встречаются четырнадцать баснословных названий золота: основанием каждого служит целая басня. Число всех имен Одина, попадающихся в древних баснях и песнях скальдов, простирается почти до 200; каждый из других богов также имеет множество баснословных названий.

Изобретение таких взятых из природы описательных названий отдавалось на волю изобретательной способности и дарования скальдов. Некоторые из них можно поместить здесь: солнце называлось мировое пламя, катящийся шар, прекрасное светило дня, окно небесной тверди, воздушное пламя, небесный огонь, позлащатель облаков, отверстие, озаритель, светило земель, украшение, спутник юга, светило земли, ужас мрака, светозарность мира, отрада народов, щит облаков, пожиратель железа и т. д.; море — земля корабля и мореходцев, путь и тропа руля, корабельного носа, рыбы, железа, морского короля, кольцо или лента островов, кровля кита, гнездо лебедей, обитель песчаных отмелей, морской травы, подводных камней, земля рыбачьих снастей, морских птиц, попутного ветра, пояс холодной земли, зыбкое лоно и т, д.; ветер — пагуба деревьев, губитель леса, паруса, корабельных снастей, смертоубийца, собака, волк; огонь — смерть леса и жилищ, солнце домов; корабль — медведь крученых канатов, лошадь морских королей, конь моря, корабельных снастей или ветра, зверь пролива, морской медведь, конь мачт и т. д.; война — буря, бряцание, шум оружия, щитов, Одина, валькирий, военных королей, буря копий, проливной дождь Одина и т. д.; щиты описывались военными кораблями; также назывались: солнце корабля, месяц передней части корабля, забрало корабля, ясень Улля, подошва Хрунгнира и колесо Хильд (три последних — мифологические названия); щиты имели прежде рисованные края, называвшиеся кольцами, и описывались названием этих колец; наступательное оружие, секиры и мечи, называются огнем крови или ран, также огнем Одина; секиры — именами чародеек, с прибавлением названий крови, ран, леса или деревьев; наступательное оружие описывалось именами змей и рыб; метательные назывались градом, снегом, ударами; мужчина вписывался по его свойствам, занятиям, раздором, морским путешественником, по охоте, оружию, кораблям или именам каких-нибудь его владений, также назывался по родам, от которых происходил или которых был родоначальником; он пробовал оружие (Reynir) и наносил смертельные удары (vidr). Скальды обыкновенно называли мужчину либо дубом и ясенем, либо рощей, либо другими мужеского рода именами деревьев и дополняли эти описания именами смертельного удара, корабля или имущества; мужчина назывался также именами асов и исполинов; последние были позорные, а имена эльфов в числе любимых. Женщина описывалась названиями напитков, которые подносила гостям, была покупательницей (Saig) или продавщицей (Log) вещей, которые подавала: Saig и Log означают таюке деревья, оттого и женщина описывалась всеми женскими именами растений. Ее называли также именами драгоценных камней, потому что Steina sorvi называлось женское ожерелье; сверх того, она описывалась названиями всех асиний, валькирий, норн и богинь, также исчислением ее занятий, обязанностей или происхождения и всего того, что составляло круг ее занятий.

Исчисление всех древних, частью изысканных и запутанных, описаний и поэтических имен, употребляемых; тогдашними поэтами, могло бы быть предметом особенного сочинения. Вейнгольд, в своих «Altnordisches Leben» |(Berlin, 1856 г.), вот что говорит о поэзии скальдов:

В природе немцев залегла глубоко склонность к созерцанию. Народы, по более счастливому географическому положению и выгодному стечению исторических событий, сделавшие успехи во внешнем быту, почти насмешливо называют немцев «народом мыслящим». Но эта созерцательность не туманная, как думают: она направлена к действительности и старается запасти людей посохом на дорогу жизни. В немногих словах, с которыми слито какое-нибудь иносказательное мнение, она силится высказать общее житейское правило; преобладающая склонность народа не медлить усваивать его себе и передавать по наследству из рода в род.

Так, у немцев рано составился богатый запас поговорок, в чем и Север имеет свою долю. В сагах нередко встречаются эти поговорки с таким оговорками: «В старину говорили, что…; правду говорят старики…; вот и вышла правда, что…; так й сбылось, как говорили в старину, что…», а иногда и без этих оговорок. Они обнимают всю жизнь: о них можно сказать то же, что и вообще о немецких. И Север имеет эти пословицы или апологические поговорки, относящиеся к какому-нибудь известному случаю или особенному происшествию и предлагающие какую-нибудь общую истину, по большей части в шуточной форме. Это остатки старых прибауток, нравственный смысл которых сохранился,

Север начал рано собирать эти отрывочные изречения и житейские правила в большое целое, естественно, поэтическое. Для этой афористической поэзии образонался даже особенный род куплетов, Liodabattr, состоящих из шести коротеньких строчек, более удобных для необходимо кратких предложений поговорки, нежели эпическая строфа со своими восьмью короткими стихами или четырьмя полными длинными строками, очень приличная для какого-нибудь доклада.

Одна из песен Старшей Эдды, Хавамаль (Речи Высокого), — великий памятник северной склонности собирать изречения в одно большое стихотворение. В нем собраны правила, как надобно путешествовать, вести себя в гостях; предложены краткие правила приличного поведения за столом, с отношением и к нравственности; за тем следуют поговорки о дружбе, о приобретении, о телесном здоровье, о чести, хорошей славе, осторожности; все это оканчивается странствованием Одина, которому вложено в уста и это стихотворение.

Итак, перед нами вовсе не народная, но более искусственная, афористическая поэзия; она больше напоминает нам Томазия Цирклера, нежели Фрейданка. Из Хавамаля очень знаменательное сделано извлечение в Loddfefnismal такого же содержания, но имеет поучительную форму наставления молодому человеку. Но какая разница между этим стихотворением и нашим Winsbeke! И здесь обнаруживается неспособность северной поэзии к истинной жизни. Как скоро кто-нибудь на Севере уклонялся от торной дороги, с ним случалось то же самое, что бывает с искрой, падающей с очага; она тлеет все меньше и меньше и наконец потухает совсем. Но Север имеет образец истинной дидактической поэзии в Rigsmal («Песне о Риге»), излагающей в живом рассказе мнение о начале трех сословий в государстве, если только можно назвать сословием несвободных людей.

Не могу сказать, проникла ли в народ афористическая поэзия; и на Севере могло быть так же, как и в других, местах, где поэты говорят для образованных сословий, а народ находит удовольствие в кратких пословицах. Для нас важность таких пословиц уже не совсем ясна: мы забыли их при заученных в школе правилах и напыщенных фразах. Но в народе они еще живы, да и сам народ живет по их правилам: без пословицы не сумеешь побудить к чему-нибудь мелкого ремесленника и крестьянина. Но и в этом кругу они не единственные деятели: рядом с ними водворились назидания церкви и библейские тексты. Зато в древнее языческое время они ни с кем не разделяли власти; они содержали житейские правила и, без сомнения, в неизменном виде передавались от старцев молодому поколению. При темноте и умышленной запутанности, которые недавно простерлись над нашей стариной, не будет излишним нарочно заметить здесь, что эти поговорки передавались не в училище друидок

У немцев не было ни друидов, ни бардов, не было и сословия поэтов; прекрасная свобода, представлявшая всякому из народа развивать доброе дарование, как он сам хотел, не терпела, чтобы Божьи таланты ограничивались исключительно известной школой. Как всякий домохозяин приносил жертвы и молитвы и исправлял религиозные обряды в качестве при родного жреца, так и занятие поэзией принадлежало всякому, у кого только было поэтическое дарование.

Кто будет говорить о скальдах как о цеховых мейстерзингерах, тот докажет, что ничего не знает о них. Правда, что всякий, желавший петь и быть рассказчиком, должен бы многому научиться, но это не было школьное учение. Дух северной поэзии создал себе известные формы и образы, от которых никто не мог отказаться: надо было ознакомиться с ними. Начинающий поэт должен был усвоить себе тот запас иносказательных имен, из которых слагается остов северян поэзии. В то время, от которого дошли к нам имена скальда ни одно живое существо, ни одна неодушевленная вещь и назывались своими настоящими названиями: для того существовали описательные имена, заимствованные из качеств лиц или вещи, их действий, или истории. Знание этих описательных форм, употребляемых древними скальдами, служило доказательством образованности; изобретение новых трудных и темных имен обнаруживало остроумие и ученость поэта. Не зная всех северных саг и мифов, нельзя было ни писать стихов, ни находить в них удовольствие.

Поэзия, например, называется кровью Квасира, кораблем карликов, медом их, также исполинов и т. д. Переход, как видите, велик — впрочем, легко найти его границы, только из известного иносказательного воззрения истекают эти описательные формы. Их источник двоякий: воззрение на природу и саги. Из последних берется то, что находилось к лицу или вещи в баснословном отношении, а первое находит сходство вообще между явлениями природы и внешнего мира с описываемым предметом, Гонялись за метафорами: эта страсть и в северном мире, как и везде, привела к напыщенности и преувеличениям.

Первый шаг с проложенной дороги древненемецкого рода поэзии тотчас вывел на ложный путь. Чем более избирались сухие предметы, тем несостоятельнее оказывалась суровая северная природа для того, чтобы дать голым событиям живой и свежий образ; тем хлопотливее гонялись за искусственной отделкой и вскоре дошли до того, что стихотворение, если его метафоры перевести на простые слова, становилось сухим донесением. Едва ли может существовать другая поэзия, так мало удовлетворительная, приносящая так немного истинного наслаждения. В основании поэзии скальдов было не чувство и здравое воображение, а расчетливый рассудок. Она постоянно предлагает загадки, которых разрешение, правда, изощряет остроту ума некоторых людей, зато другим не приносит никакой пищи.

Мы не будем распространяться здесь о пиитике скальдов; упомянем только, что сами по себе простые звуки у них перепутаны и слиты вместе. Не только вставочные предложения, даже междометия без всякой связи (так называемые дополнительные предложения) вставлены в другие предложения, так что иногда такая строфа походит на опрокинутую шахматную доску, на которой снова надобно расставлять шашки.

Истинной причиной такого насилования (назвать исственностью будет слишком снисходительно) — к метафорам и описательным названиям: она делает сочетания слов, которые не умещаются в ограниченном пространстве одного стиха, но, разбитые на части, переносятся, в следующий. Вообще, напрасно будем искать чувство прекрасного в поэзии скальдов; они не умели находить для своих мыслей приличной формы выражения; слишком тяжелая и грубая, чтобы сделаться мягче и теплее, их поэзия могла нравиться причудливому и испорченному вкусу. Странно извинение, что этот образ выражения получил начало от необходимости облекать в поэтические образы чисто рассудочные, исторические предметы. Поэты умеют озарять мыслью и историческое событие и согревать его теплотой чувства; до времени поэзии скальдов знали это и северные oбитатели.

Но простые стихи, звучащие нам, особливо в песнях Эдди, постепенно выходили из употребления: почитатели потребовали чего-нибудь нового, что было бы противоположно простому. Так, королевское стихотворение, Drottquaedi, представляет самый жалкий образец искусственного и неественного. Сообразно с тем, краткие стихотворения потеряли свою цену: ее имели одни только драпы, в которых считалось от 70 до 80 строф. Так, объемистость и внешний вид пользовались уважением. Тогда смотрели на стихотворчество, как на механическую работу, и сравнивали его с деревянной постройкой (Staftr); рифменные буквы составляли основание отдельных стихов; из этих состоят строфы, соединение строф называется Balkr. Из балкров слагают стихотворение, убранное вычурными и странными прикрасами из описательных названий, вдоль и поперек обшитое планками или перемешанное вставочными предложениями и словами. Как король не может жить в маленькой хижине, так не прилично для него и небольшое стихотворение. Здесь должна быть комната, просторная для всякою рода занятий.

Кто хотел быть скальдом, для того достаточно было учиться, однако ж нигде не упоминается об училище, учрежденном с этой целью. Та часть Младшей Эдды, которая учит стихотворству и полагает предмет поэзии в описательных названиях и синонимах, потом говорит о ее родах, не может быть принята здесь в соображение, как ученый труд XIII и XIV веков; она составлена по образцам стихотворений скальдов для изучения их, а не как руководство для них самих.

Можем сказать прямо, что училищем была общественная жизнь. В числе развлечений на больших собраниях и пирах занимали главное место не песни и музыка, как в Германии и Англии, а чтение стихотворений, истинно знаменательное слово для Севера. Рано заслушивались его мальчики и даже девочки и пробовали свои силы в подражаниях. Об Эгиле Скаллагримсоне рассказывают, что он писал стихи на четвертом году возраста; об Эйнаре Скалагламе, что он еще в очень ранней молодости весьма счастливо выходил на поприще скальда.

Легко усваивали себе основные формы и изучали начала, по которым составляют описательные названия. Остальное зависело от собственного таланта и избранного направления. Притом пособляла память, очень изощренная на Севере, как и везде, в то время, когда необходимость наставляла полагаться на нее, а не на письменность. Когда Орвародд, ужаленный роковой ехидной, чувствует приближение смерти, он разделяет 80 своих товарищей на две половины: первые сорок складывают ему курган, другие слушают стихотворение, которое он читает про свою жиань. Оно состояло из 71 строфы и потом передано памятью слушателей. В пример сильной памяти у скальдов можно привести Огува, прочитавшего в один вечер королю, Харальду Хардраде, до 60 мелких стихотворений; сверх того у него еще осталось их в запасе до 30.

Прежде всего, скальду каждую минуту следовало быть готовым к сочинению стихов; ему надобно было так же скоро читать стихи, как он обыкновенно говорил. При рождении Старкада Один дал ребенку поэтическое дарование с чрезвычайной способностью к творчеству, но Тор сделал это очень сомнительным, отняв у него дар удерживать в памяти прежде написанные стихи. Скальда Сигаата хвалят, что стихи текли у него с языка, как обыкновенные слова, хоть он и не отличался красноречием в простом разговоре

Как часто короли и ярлы требовали стихов от своих скальдов, так же часто приходилось этим певцам состязаться друг с другом в сказании стихов; как будто другой Штемпфем. Эйзе-Норвежский, Харальд Хардраде шел однажды по улице со скальдом Тъодольфом и услыхал, что в одном доме кожевник ссорился с кузнецом. «Сочини мне сейчас же стихи, — вскричал он поэту, — один из этих ссорящихся пусть будет исполин Гейрред, а другой Тор!» Тьодольф тотчас сочинил несколько стихов, и король был доволен и похвалил его, как хорошего скальда.

Много говорили об этом; злые языки даже утверждали что другой придворный поэт, Сиглухалли, не так даровит. Вечером Харальд позвал в комнату карлу. Тут в полном вооружении и в награду за стихи назначил другому скальду ножик и пояс. Сиглухалли тотчас начал и получил подарок.

На другой вечер король был что-то сердит на Халли: он послал ему с карлой жареного поросенка и вскричал, чм если скальд не приготовит ему стихов, пока дойдет до него Тута, то должен будет умереть. Но поэт поторопился: Харальд похвалил стихи и обещал оставить его в покое на будущее время.

Без приготовления можно было сказать одни небольшой стихи, но и для длинных назначали скальдам краткий срок; присутствие духа и практика в быстрых импровизациях были всегда необходимы для них. Торарин написал оду в честь датского короля, Канута Великого, но коротенькую: такие стихотворения, как упомянули мы, назывались флекра. Король рассердился и приказал ему сочинить драпу на другой день к обеду, иначе он повесит его за дерзость, что написал в честь Канута флекру (draepling). Впрочем, Торарин нашелся: он воспользовался той же флекрой, прибавил припевы, присочинил несколько новых строф. Канут был доволен и богато наградил его.

Мы знаем немало скальдов, стихотворения которых хранились частью вполне, частью в отрывках; от других дошло до нас ничего, кроме имени; сверх того, мы имеем отрывки незнакомых поэтов. Большая часть были норвежцами или исландцами. Всего чаще они являлись при норвежском дворе, впрочем, не гнушались и Данией, Швецией, Англией, Россией. Их цветущее время было с IX по XI столетия. Легко понять, отчего в странах, развивших северную жизнь, всего чище и свежее эта поэзия распустилась самым пышным цветком и что с введением христианства начало блекнуть и искусство скальдов. Она была настоящим растением языческого Севера, деревянным и колючим: в ней много важных воззрений и целомудренных образов, но без теплоты и любви…

При всех великих недостатках, в которых мы беспристрастно должны упрекнуть древнесеверную поэзию, она однако ж была прилична северной жизни; вычурные и ледяные украшения этих предложений, дикий и будто отрезанный вид этих стихов — как нельзя лучше отвечают духу того времени и тех строк. Поэзия скальдов, подобно мечу, была житейской необходимостью; как меч добывал желанное золото, так доставалось оно и стихам. Подобные тем певцам, которые во время переселения народов переходили от одного немецкого князя к другому, более подобные рыцарям-поэтам XII и XIII веков, из которых многие были и витязи, люди, изучившие трудное искусство бога Браги,[368] покидали домашний очаг, переходили горы, переплывали моря затем, чтобы найти государя, которого могли бы воспевать, а кольца его носить на своих руках.

С тех пор как великий Харальд Харфагр, король Норвежский, начал держать скальдов в почете при своем дворе, в северных странах осталось в обыкновении, чтобы ни один князь, ни один благородный, не жили бы без певцов; кто имел слух для поэзии скальда, имел и язык для своей славы. Харальд Синезубый из всех придворных наиболее уважал поэтов: они сидели в зале на низких креслах против него. В качестве старшего из них, также и потому, что служил еще при отце Харальда, Хальфдане Черном, Аудун Илльскельда занимал почетное место в средине.

Простое название вещи считалось свойственным обыкновенной прозаической речи. Скальды любили описательные названия и старались сохранять в напряженном состоянии ум слушателей и поддерживать силу их воображеь посредством обилия замысловатых образов, в которые облекали слова и целые выражения. Притом они часто прибегали к перестановке слов и, когда хотели, могли загадочными выражениями так затемнять смысл, что для отыскания нужна была особенная находчивость. Не без причины утверждали, что древняя северная поэзия скальдов, по множеству правил и трудности стихосложения, также по разнообразию эпитетов и изысканности выражений, считается труднее, нежели поэзия всякого другою народа.

От скальда требовали неистощимой изобретательности остроумия и глубокомыслия. Ему надобно было знать не только современные замечательные события, предмет его песен, и минувшие, а особенно северную мифологию, на которой основывался поэтический образ выражения. Все эти знания древней Скандинавии сохраняются в песнях древних скальдов, в стихотворениях о богах, о войнах асов с исполинами воспетых современными скальдами судьбах и подвигах Вьюсунгов, Гъюкунгов, Нифлунгов и других богатырских семей из времен переселения народов, Инглингов и Скьельдунгов. Эти песни, переходя от поколения к поколению, поддерживали любовь к поэзии и вдохновляли новых певцов, Многие скальды были с Харальдом Хильдетанном в битве при Брагилле, и память о ней прославлена в песнях.

Браги Старый был скальдом у Эйстейна Бели в Упсале, и кроме Браги, восемь других скальдов жили при дворе этого короля. Рагнар Лодброк, его жена и сыновья сами разумели искусство скальдов. Какой-то Алфур упоминается, как скальд, у Эйрика Рефильсона, а Эрпур Лутанди — у короля Бьерна Хаге, который спасся песней от казни за убийство в священном месте. При дворе Харальда Харфагра также были скальды и пользовались особенным уважением короля и его придворных.

В Исландии, населенной выходцами из Скандинавии, во время этого короля песни древних скальдов сохранялись в памяти гораздо лучше, нежели в самой Скандинавии, где беспрестанные перевороты, возрастающая важностъ событий и походы викингов увлекали умы и более обращали их к настоящему. Исландия была убежищем и былинной поэзии, так же как и древних обычаев. С этого острова вышли певцы позднейшего времени. Совершенное значение песен и языка древних скальдов и зависевшее от того поэтическое дарование, также изысканность этих пословных выражений доставили исландским скальдам преимущество пред всеми другими и звание истинных творцов поэзии.

В древних стихотворениях, особливо в драпах, обыкновенно есть род припева из двух или четырех строк во всякой строке, и повторяется он в конце всякою нового отдела песни: такой отдел называется Stefjabalkr, Stefjamal; отделы иногда одинаковой величины, иногда неравны, смотря по естественному качеству предмета. Другой род припевов, так называемый Vidquaedi, состоящий из двух или более стихов, отделенных от строфы, повторяется в начале или в конце каждой строфы; иногда эти припевы много раз изменяются в одном и том же стихотворении. В строфах, посвященных привидениям или богам, также такжественного, мрачного или высокого содержания, часто последний стих повторялся с небольшим изменением.

В богатырских стихотворениях, торжественных и величавых драпах, песнях со многими разделениями и пришпевами, воспевались дела и жизнь королей и великих богатырей. Про людей не столь знатных и на менее важные события сочинялись флокры, песни меньшей величины, без разделений и обратных рифм.

Чтобы собирать предметы для своих песен и добыть себе славу и награды, исландские скальды посещали не только дворы северных королей, но ездили на Оркадские острова, в Англию и во все стороны, где были княжески г дворы и жили люди, говорившие языком Севера. Повсюду находили они ласковый прием и не имели надобности и товарах и в пособиях от родственников для продолжения путешествия.

Вошедши в королевскую комнату, где сидел и пировал король со своей дружиной, скальд просил позволения прочитать стихи в похвалу короля, читал их твердым голосом и получал в награду золотые перстни, великолепное оружие, дорогие платья, помещение и стол при королевском дворе. Стихотворение тщательно заучивалось придворными: его сохраняли в памяти, чтобы славу короля передан потомству. Когда исландский скальд, Снегле Халль, в Англии, сочинив драпу в честь английского короля, Гарольда Годвинсона, не хотел оставаться при его дворе до тех пор пока она не будет заучена, король сказал ему «Такая же будет тебе и награда, какова мне польза от твоих стихов чего никто не знает, то и не приносит никакой славы». Он велел скальду сесть на пол и продолжал: «Я осыплю тебя серебряными деньгами: что останется в волосах, то твое.

Для храбрых людей Севера, постоянных искателей славы, было истинной отрадой слышать в песнях скальд отголосок своих богатырских подвигов и видеть, что и средством их они вечно живы в памяти людей, Поэтичское дарование спасло жизнь Эгилю, когда он попал в руки своего заклятого врага, норвежского короля, Эйрика Кровавая Секира. Эгиль, которому на следующее утро назначена была смерть, написал ночью песнь в честь короля, и Эйрик, при всей своей жестокости, дал ему свободу и жизнь.

Харальд Серая Шкура, сын Эйрика Кровавая Секира, рассердился на Эйвинда Погубителя Скальдов за стихи, которые тот написал в честь побежденного Харальдова врага, Хакона Воспитанника Адальстейна (Хакона Доброго), до такой степени, что осудил поэта на смерть. Друзья виновного, желая уладить дело и восстановить дружеские отношения, тогда только могли утишить гнев короля, когда этот певец обещал воспеть богатырские подвиги Харальда и быть у него таким же скальдом, как прежде был у Хакона.

Канут Великий также высоко ценил стихи скальдов; он очень обиделся, когда Торарин Славослов, знаменитый исландский певец, написал про него флокр. Король грозилему смертью, если на следующий день, к обеду он не явится к нему с драпой. Торарин сочинил тогда так называемую стефу, вставил в нее прежде сочиненную песню, увеличил эту последнюю несколькими строфами и, таким образом, переделал ее в богатырское стихотворение на образец старины: за это он получил, в награду 50 марок серебра, а стихотворение его назвали Hufvudlosen, выкуп головы.

Жители Исландии, в честь которых Эйвинд сочинил сагу, наградили его с королевской щедростью: каждый исландец дал по слитку серебра; это серебро доставили на свинг, где решено было отправить его в кузницу для очищения; потом был сделан из этого серебра нагрудник с застежками, которые употреблялись тогда для поддержки одежды; остаток от этого серебра пошел в уплату за работу. Нагрудник и застежки к нему весили 50 фунтов. Это сделали в подарок Эйвинду.

Звание скальда было так любимо и уважаемо, что на древнем Севере даже некоторые короли принадлежали к числу скальдов. Сохранилось еще несколько песен, сочиненных Харальдом Хардраде, в которых он воспеваетсвои подвиги и презрение, оказанное ему русской девой, «украшенной кольцами».[369] Эти песни называются «Гамманвисы» и, по общему мнению наших современников, имеют высокое поэтическое достоинство. Харальд, сам скальд, был строгим ценителем чужих песен и умел судить о содержании их, что испытали на себе скальды Тьодольв и Арнор Ярласкальд, который сложил две песни: одну в честь самого Харальда, а другую в честь Магнуса Доброго. Харз сказал: «Я вижу разницу между этими песнями: написанная обо мне скоро забудется, а песня о Магнусе остане в людской памяти до тех пор, пока на Севере будут люди».[370]

Не только в языческое время, но и в века христианства и даже позже, блеск и веселье королевских дворов увелчивались от присутствия тех поэтов, которые должны бы,

На веселых пирах

Возвещать дела,

Дела славные.

Много исландских скальдов находилось при дворе Олафа Скетконунга, и одна древняя сага сохранила рассказ о поэтическом состязании, происходившем между двумя из них в присутствии короля. Исландец Гуннлауг, по прозванию Змеиный Язык (так прозванный за остроумие), посетил многих королей и ярлов, получил от них за стихи очень много денег, ценных платьев, оружия и запястьев и явился наконец в Свитьод к Олафу Скетконунгу, в Упсалу, в 1008 году. На вопрос короля: «Кто он?» — Гуннлауг отвечал, что он исландец.

При дворе короля в то время находился славный исландский скальд, Хравн Аунундарсон. Его спросил король о новоприбывшем исландце. Хравн, встав с лавки, которая была ниже королевской, подошел к королю и отвечал: «Государь! Он знатного происхождения и из числа самых храбрых людей». — «Пусть он сядет возле тебя», — сказал король. Гуннлауг просил позволения прочитать стихи, сочиненные им в честь короля. Но Олаф на то не согласился, отзываясь недосугом, потому что в это время был тинг в Упсале.

Однажды, по окончании тинга, когда оба скальда сидели у короля, Гуннлауг повторил свою просьбу; на этот раз и Хравн изъявил желание прочитать свои стихи в честь короля. Король позволил это; у скальдов завязался спор, кому из них читать первому. Они согласились наконец отдать это дело на волю и решение короля. Олаф решил в пользу Гуннлауга Его стихотворением была драпа. Когда он прочитал ее, король спросил, у Хравна мнения о ней. «Она очень хороша, — отвечал скальд, — но стихи тяжелы и неприятны, как и сама наружность Гуннлауга». После того как король выслушал также и стихи Хравна, он обратился к Гуннлаугу с просьбой сказать о них свое мнение. «Они очень хороши, — сказал скальд, — красивы и гладки, как и наружность самого Хравна. Но для чего, — продолжал он, обратясь к Хравну, — сочинил ты флокр для короля? Разве не считаешь его достойным драпы?» Хравн напомнил ему, что продолжать подобный спор в присутствии короля неприлично. Оба они, щедро одаренные Олафом, из Упсалы: Хравн отправился в Исландию, а Гуннлауг в Англию, но вскоре погибли на поединке за одну исландскую девушку, красивую Хельгу. Анунд Яков, многие позднейшие короли и даже ярлы имели при себе исландцев-скальдов. Этот обычай и это сочувствие к изящному глубоко укоренились со времен древности, так что норвежские короли, Олаф Трюггвасон и Олаф Дигре (Толстый, или Святой), несмотря на свое христианское отвращение к древнему поэтическому языку и его мифологическими выражениями, однако ж были благосклонны к скальдам и принимали их при своих дворах. Скальды, даже по принятии христианства, все еще сохраняли древний мифический язык и не хотели покидать прежних богов, этих отцов своей поэзии, раздававших поэтическое вдохновение скальдов.

Одина род поэзию любил,

К отраде сладкой человека,

И я, как дар небесный, сохранил

Обычай дедовского века.

Одина власть была для нас мила,

И только принужденья сила

Богов родных у скальдов отняла

И вере новой научила.

Так грустно пел скальд Халльфред Вандрадаскальд при дворе короля Олафа Трюггвасона, сделавшись против воли христианином. Потом явился он к Олафу и просил позволения прочитать стихи в честь его. Олаф сначала не хотел их слушать, наконец согласился и, выслушав, сказал скальду: «Стихи прекрасны, хочешь ли быть моим слугой и остаться у меня?»[371]

Поэтический дар и произношение[372] не были, однако хотя единственные условия хороших скальдов: они должны были хранить в памяти песни старинных скальдов и частым употражнением до того изострили свою память, что скальд Стенер прочитал однажды 60 флокр королю Харальду Хардраде, и когда король дослушал их поздней ночью, то спросил, знает ли он еще что-нибудь. Скальд отвечал, что у него есть наполовину столько же драп. Несмотря на различную величину песен, можно принять за среднее число для них 20 или 40 строф; некоторые состояли из 50 или 60, и только очень немногие, дошедшие до нас, древние стихотворения заключали в себе до сотни строф. Замечательно, что одно из них, до 800 стихов, равняется самой длинной из рапсодий Гомера: это число стихов, кажется, составляло естественный предел, которого не преступало ни одно стихотворение, не утомляя поэта и слушателей.

Странствуя из страны в страну, скальды были самыми сведущими людьми своего времени: многое видевшие и испытавшие в жизни и равно хорошо знакомые с настоящим, как и со стариною, они пользовались великим уважением везде, куда ни приходили. При дворе Харальда Харфагрa и Олафа Скетконунга они занимали всегда место напротив королевского престола.

Притом, сообразно с требованиями века, они были храбрыыми воинами, очень опытными во всех воинских упряженеиях; они никогда не чуждались опасностей войны: столько же известий сохранилось об их храбрых подвигах, как и об их поэзии. Скальды выходили на войну вместе с королем, воодушевляли воинов военной песней и сами сражались мужественно возле короля. Если сражение имело счастливую развязку, они возвращались с королем и за пенистым кубком славили богатырский подвиг, победу и славную смерть.

Скальдов употребляли и по другим важным делам: в числе древних скальдов не один Тьодольв Мудрый из Хвинира был искренним другом и советником своего короля. Сага о Магнусе Добром представляет одну черту мудрости скальдов, умевших в поэтическом складе высказывать неприятные истины. Магнус Добрый, будучи еще очень молод в начале своего царствования, по внушению дурных советников, поступал очень жестоко с теми, которые подняли оружие против его отца: одних он изгонял из страны, других подвергал жестоким наказаниям или тяжелой денежной пене, владения наказанных отбирал себе. Все эти поступки были причиной всеобщего неудовольствия, однако ж никто не отваживался сделать представление королю. Сигват-скальд сочинил стихи под названием Bersoeglis Wisor, «Песня защиты». Он явился к королю и твердым голосом прочитал свое стихотворение, из которого сага сохранила следующие строфы:

Не гневайся, Магнус, на смелую речь,

То скальда совет откровенный:

Он благо вещает для чести твоей,

Любовью к тебе вдохновенный.

Не знаю, правдивы, ль слова поселян,

Что нет им в законах защиты,

Что клятвы святые присяги твоей

Тобою, король, позабыты;

Какие соблазны, увлекши тебя.

Твой долг забивать заставляли?

Ты пробуешь в гордой отваге своей

Опасное лезвие стали.

Кто любит покорность в подвластной стране,

Присягу дает ей правдиво:

Тебе ли, о Магнус, бесстрашный в боях,

Срамить себя ложью трусливой?

И кто подпустил тебя, грабить народ,

Свой край, предавать разоренью?

Никто не посмеет, внушать королям:

Нет злее для них преступленья.

О вскормленный коршунов кровью! Молю,

Исполни народа желанье;

Быть худу: есть замысл у старцев седых,

Грозит он мятежным восстаньем.

Лишь мудрость спасает в подобных бедах.

Быть худу: с поникшей главою

На тинги приходит печальный норманн,

Народ отуманен тоскою;

У всех на устах безотрадная речь:

«В час гнева наш дротт горделивый

Себе отбирает добро поселян,

Родные заветные нивы.

Но предков заветы ничтожны пред ним:

Его повеленьем суровьем,

Наследник прощается с домом отцов

И бродит, без пищи и крова».

Тебе, сын Олафа, желанье мое:

Пусть кончится все примиреньем,

И сердце норманна свой долг к королю

Не бросит на жертву забвенья.

Есть жалоба также: для бедных людей

Так медленны дротта решенья;

Мы стоим пощады, о Магнус, твоей.

Будь кроток, и сладко для скальда

С тобой, будет, жить, за тебя умереть:

Т ы носишь святой меч Харальда.[373]

Магнус выслушал скальда, принял его предостережения и потом, любимый народом, получил название Магнуса Доброго.[374]

Хотя скальды всегда осыпали похвалами богатырей своих песен, однако ж дух времени не дозволял им ласкать пустое тщеславие и приписывать людям небывалые подвиги: это считалось скорее злословьем, нежели похвалой. Потому-то стихотворения, читавшиеся на пирах, имеют великое достоинство по своей исторической истине: такими, по крайней мере, почитались они от современных или вскоре после того живших людей и потому служили для них самыми верными свидетельствами древних событий. Богатырская песнь, плод богатырского века, всего чаще раздавалась в обществе воинов, потому что для саг и песен не было предмета обильнее храбрых подвигов. Часто воспевал воин сам свои дела, нередко и своих друзей.

Но и более нежные чувства не были чужды песни. Разлука с милой, печали и радости любви передавались с тем же глубоким чувством и с той же истиной, как и неукротимое мщение и пылкое желание битв и кровопролитий. Сочиняли также песни любви, Mansaungr, красивым девушкам. Но скальд должен был знать сначала, как приняты будут эти стихи его милой и родней ее; в противном случае он подвергал себя законному наказанию. По исландским законам, никто не должен был писать ни похвальных од, ни сатир на кого бы то ни было под страхом опалы. Если сообразим, что мадригалы красавицам скоро распространялись и отношения к известной женщине получали огласку, то легко поймем, что, несмотря на все приличие и нравственность этих стихов, та, к кому они относились, и родные ее не могли быть довольными. Это бывало поводом к множеству тяжб и имело другие, самые печальные, последствия, в отвращение чего и издан был этот закон! Мы знаем, что даже в южной Франции трубадуры должны были очень остерегаться называть предмет их страсти и что не один из них поплатился жизнью за свои стихи.

Но с согласия девушки такие стихотворения допускались; особливо история Тормода Кольбрунарскальда показывает, что женщины не только позволяли писать мадригалы себе, но и желали их и награждали поэтов. Тормод в одну поездку в Исландию зашел в дом одной вдовы, Катли, в Арнадале; у нее была очень милая дочь, Торбьерг, с черными, как: уголь, глазами. Он с охотой воспользовался гостеприимством и прожил у них с полмесяца; в благодарность за то и из угождения к девушке он написал ей мадригал и назвал его «черными, как уголь, строфами». Он прочел их в одном многочисленном собрании; Катли сняла с руки большое золотое кольцо и сказала: «Дарю тебе его награду за стихи; с ним вместе прими и имя „Черного, как уголь, скальда”». Тормод поблагодарил за подарок: за ним осталось и имя. Вскоре потом он воротился домой и вспомнил другую девушку, соседку, Тордис, дочь Грима, с которой прежде был в тесной связи. Но, сделав посещение ей, он был принят холодно и принужден выслушать колкости, что выбрал себе другую милую и даже написал ей мадригал. Тормод решился слукавить: он сказал, что только сравнение, какое он сделал мысленно между Тордис и Торберг, внушило ему эти стихи, относящиеся собственно первой, и, вместо «черных, как уголь, строф», написал «похвальные стихи Тордис». Спустя некоторое время он видит сон: к нему является Торбьерг Кольбрун и обвиняет его в трусости, потому что у него недостало духа сказать правду Тордис. За этот обман посетит его глазная болезнь: он ослепнет, если гласно не возвратит ей принадлежащего, не уничтожит стихов Тордис и не исправит ее мадригал. Тормод просыпается в самом деле с болью в глазах, он тревожится и, по совету своего отца, решается исполнить приказание приснившейся Торбьерг. В народном собрании он возвращает стихам прежний вид, получает облегчение от болезни и вскоре выздоравливает совсем. Верно, малодушие даже в этих случаях было преступлением, навлекавшим гнев и наказание богов.

Особенно славны так называемые Nidwisor скандинавов, сатиры, которыми отмщали за себя в том случае, если врага не могло достичь обыкновенное мщение. Не были равнодушны к этой поэтической мести, потому что норманн меньше всего мог сносить обидные насмешки. Король Харальд Синезубый хотел со всем флотом плыть в Исландию и опустошить ее огнем и мечом, в отплату за позор, который исландцы причинили ему своими Nidwisor за то, что он, по береговому праву, овладел всем грузом одного исландского корабля, потерпевшего крушение на датских берегах. Едва могли удержать Харальда от замысла,[375] рассказав о природе острова и опасности похода.

Сатирой также отомстил за себя исландец Торлейф Ирласкальд, когда Хакон, норвежский ярл, сжег его корабль, овладевши всем грузом. Переодетый нищим, с большой длинной бородой, Торлейф вошел в комнату, где ярл сидел и пил со своими подручниками. Обратив на себя говорливостью внимание ярла, он получил позволение прочитать песню, Сначала казалось, что она хвалит ярла; однако ж нельзя было вдруг сообразить, похвала ли это или порицание. Песня была несколько странна, а с ярлом, во время чтения, было еще страннее: он чувствовал себя нехорошо и не мог спокойно сидеть на месте. В половине песни в комнате стало темно, но при ее окончании послышался звук мечей, и ярл упал без чувств. Когда Торлейф скрылся, мрак постепенно рассеялся; ярл пришел в себя, но у него недоставало бороды и половины волос на голове, многие из его дружины были умерщвлены.

Такое наглядное изображение вредных действий сатиры напомнил король Харальд Хардраде сильному Эйнару Флуге, вожду в Халогаланде, когда один исландский скальд, не получив удовлетворения от Эйнара, грозил ему сатирой. «Заметь, Эйнар, — сказал король, — Nidgedicbte повредили людям гораздо тебя могущественнее. Сатира на Хакона ярла будет жить у всех в памяти, пока существуют на Севере жители. Постарайся разделаться со скальдом: он очень способен исполнить свои угрозы!» Эйнар, который обыкновенно рубил своих противников, но никогда, как сам он хвалился, не платил за то пени, дал скальду деньги, следовавшие ему за убийство одного родственника.

Скальды нередко сочиняли без приготовления свои песни на внезапные случаи, иногда на предложенные вопросы давали ответы легкими, остроумными стихами. Такой дар импровизации имел Сигват-скальд; он легче говорил стихами, нежели прозой. Даже не одни скальды, многие другие люди, мужчины и женщины, импровизировали простые строфы в важные минуты жизни.

С песнями соединялись рассказы из древних северны саг, называвшиеся Sagoskoemtan, развлечение, равно любимое в домашнем кругу поселян и при дворах королей частных и общественных собраниях. Человек с хорошим даром слова и с обширными историческими сведение занимал место витии и передавал сказания мудрых людей про старину или слышанное им от других про современных вождей и богатырей. Главной основой таких рассказов служили песни скальдов, почитавшиеся самым чистым источником древних воспоминаний, потому что стихотворный размер, рифменные буквы и другие отличия северной поэзии сообщали этим песням особенный неизменяемый оттенок.[376] В них, однако ж, схватывались только главные черты событий. Рассказчик, по изустным преданиям, пополнял недостатки, изображал полную картину жизни богатыря и восстановлял связь между событиями. Он умел придавать живой и яркий цвет этим картинам, драматический склад рассказа помогал ему поддерживать внимание слушателей, вместе с тем он умел сохранять истину и достоверность,

Рассказчик, как и скальд, был приятным гостем везде. «Умеешь ли ты забавлять чем-нибудь?» — спрашивал король Харальд Хардраде исландца, Торстейна Фроде, пришедшего из Исландии в Норвегию с намерением остаться при королевском дворе. «Могу, — отвечал Торстейн, — забавлять сагами». — «Я готов принять тебя», — сказал король». Торстейн потешал короля рассказами из саг, и все слушатели были очень довольны: придворные надарили ему платьев, король подарил прекрасный меч. Перед зимними праздниками Торстейн стал молчалив и грустен. Король заметил это и спросил о причине. «Такое уж у меня свойство, — отвечал Торстейн, — вот вся причина». Король подозревал что-то другое. «А я могу назвать истинною причину, — продолжал он, — ты пересказал все, что знал, для нашей забавы, а теперь тебе и неприятно, что все твои рассказы кончились перед праздником». Торстейн признался в том; однако ж прибавил, что у него остался еще один рассказ, но передать его он не смеет: это сага про походы и подвиги в чужих краях самого короля Харальда. Со всем тем король объявил, что очень желает слышать ее, «Однако ж, — продолжал он, — не рассказывай до праздника, пока не соберутся все витязи. Ты начнешь свою сагу с первого дня праздника, и я устрою так, чтобы она окончилась с последним днем его, потому что о зимних праздниках идет пир горой. Пока продолжается сага, ты не услышишь от меня ни похвалы, ни порицания; но если она понравится мне, сделаю тебе подарок».

Наступил праздник; с ним начался и рассказ и произвел общее впечатление. Многие говорили промеж собой о дерзости скальда и думали разное о том, как понравится это королю. Праздник продолжался, продвигался вперед и рассказ; казалось, что он приносит удовольствие королю. Вечером, в последний день праздника, кончилась и сага. «Она, — сказал король, — не хуже ее предмета: только где ты выучился ей?» — «Государь, — отвечал Торстейн, — я обыкновенно каждое лето ездил на альтинг в нашей стороне, там и перенял сагу у Халльдора Снорресона». — «Так нечего и удивляться, что ты знаешь ее так хорошо», — сказал король. Он подарил в награду рассказчику богатый груз корабля. Торстейн и после того часто ездил в Норвегию и много раз бывал в обществе короля.

Эти прекрасные развлечения, приносимые рассказами и поэзией, были очень любимы скандинавами. Кто обогатил свой ум подобного рода сведениями, а память многочисленными сказаниями о современных и древних событиях, тот пользовался званием Frodr, Fraedimadr, мудрого, сведущего человека: это имя приносило такой же почет, как и имя витязя.

Вообще скандинавы имели способность выражаться ясно и сильно и заботились о красивом складе своих речей. В стране, где рассказ был любимым общественным удовольствием, где все частные и общественные дела велись изустно, могло образоваться и красноречие. Саги и древние законы показывают богатство выражений в языке скандинавов. Но если язык народа достиг такой степени совершенства, то и самый народ не мог не иметь некоторой образованности. Ею обязан он песням и сагам; словно Орфеева лира, они смягчали грубые нравы, возбуждали размышление, придавали особенную прелесть жизни. Они пролили первые лучи образования на Север, а особливо имели влияние на нравственную и умственную образованность народа. Саги и пение были предвозвестниками образованности.

Скандинавы также любили приводить пословицы в разговоре; им не менее нравился темный и загадочный образ выражения: двусмысленные ответы, острые эпиграммы и замысловатая игра слов. Охотно испытывали свое остроумие в загадывании трудных загадок; рассказ одной саги о состязании в этом Одина, принявшего имя Гестира-слепого, с Хейдреком, мудрым королем Рейдготским, великим мастером в этом искусстве, показывает нам, как уважался у скандинавов такой род умственных упражнений. В трудных обстоятельствах они не затруднялись в форме эамысловатой притчи высказывать такую правду, которую опасно было бы говорить прямо.

Так, вестготский лагман Эмунд в вымышленном рассказе представил Олафу Скетконунгу его неосторожное поведение и открыл, что ожидает его. После победы при острове Свольде, одержанной шведским королем, Олафом Скетконунгом, и датским, Свеном Твескеггом (Вилобородым), над Олафом Трюггвасоном Норвежским, погибшим этой битве, часть Норвегии досталась Олафу Скетконунгу. Он, однако ж, не долго владел ею, потому что норвежсий принц, Олаф, сын Харальда Гренландца, вскоре овладел всей Норвегией и провозгласил себя королем ее. Он долго был в морских походах в Западной Европе и, приплыв с флотом в Швецию, вошел в озеро Меларен, производил опустошения по берегам и сжег Сигтуну. Олаф Скетконунг запер единственным пролив из Меларена, Стоксур и собрал флот для нападения на неприятеля. Но Харальдсон прорыл в другом месте канал и ушел в Норвегию, куда выгнал подчиненного Олафу ярла. Олаф был сильно раздражен на него и не хотел заключать с ним никаких договоров, хотя жители Швеции, особливо вестготландцы весьма много страдали от войны обоих королей. Они nринудили своего ярла заключить перемирие с норвежским королем и уговорить его, чтоб он предложил мир Олафу и просил у него руки его дочери, принцессы Ингигерды. Кролевна изъявила согласие, но Олаф отказал наотрез, Наконец, убежденный представлениями альтинга, он обещал исполнить желания короля Норвежского, однако ж не сдержал слова и выдал Ингигерду в Россию, за русского князя Ярослава Великого. Против воли получил Олаф Харальдсон другую его дочь, Астриду, мать которой была военнопленная и притом вендского (славянского) происхождения.

Жители Вестерготландии были чрезвычайно недовольны Олафом и в то же время боялись его мщения. Тогда лагман Эмунд, хитрый и умный человек, задумал низложить Олафа: повсюду, где ни приходил он, описывал его народу как вероломного и честолюбивого короля. Везде его слушали. Привлекши на свою сторону многих значительных людей, он отправился в Упсалу. Олаф сидел посред членов верховного суда, окруженный толпой народа, и разбирал тяжбы. Эмунд вошел, поклонился и приветствовал Олафа. Посмотрев на него, Олаф отвечал на приветствие и спросил о новостях. Эмунд сказал, что новости у готов маловажны, потому что у них не случилось ничего замечательного, кроме одного случая с Атте Дольске в Вермландии: он считался лучшим охотником; с лыжами и с луком пошел он однажды в лес и так счастливо охотился, нагрузил дичью полные лыжи, но на возвратном пути домой, заметив векшу, стал стрелять в нее и гонялся за до самой ночи. Ночью поднялась метель: в темноте он не смог отыскать свои лыжи и потерял свою добычу. Эту новость Олаф нашел незамечательной.

Эмунд продолжал рассказывать, как в недавнее время Гауте Тофасон с пятью военными кораблями отплыл из устья Готы и вскоре встретил пять больших датских купеческих кораблей: четырьмя из них он овладел, но, погнавшись с одним кораблем за пятым, ушедшим далеко в море, был застигнут жестокой бурей, его занесло далеко в Лессе, где он погиб, и в то же время появились 35 датских купеческих кораблей, которые овладели его добычей; все люди его были перебиты. Так досталось ему за жадность. Олаф, нимало не подозревая, что в этих вымышленных рассказах кроется тайный намек, спросил наконец Эмунда, зачем он пришел к нему. «Я пришел, — отвечал Эмунд, — получить решение в одном затруднительном деле, в котором наши законы отступают от Упсальских. У нас было двое людей, равно благородного происхождения, но различные пo состоянию и по свойствам; они завели между собой тяжбу по имуществу и причинили много вреда друг другу; но тот, кто был богаче, потерпел менее. На альтинге присудили, чтобы богатый заплатил бедному все убытки; а он заплатил так, что молодого гуся отдал вместо старого и поросенка вместо свиньи. За фунт чистого золота он дал только полфунта, а остальное добавил землей да глиной и еще жестоко грозил противнику. Как решишь ты это дело, король?» Король решил так, что он должен заплатить по приговору и еще втрое против того королю. Если же приговора не исполнит в течение года, то осуждается в ссылку, а его имение разделяется между королем и противной стороной. Эмунд просил советников короля быть свидетелями этого приговора, раскланялся и ушел. Но Олаф, начавший уже подозревать, в чем дело, на дующее утро вполне понял, что Эмунд намекал на его поступоток с Олафом Харальдсоном. Он собрал на совещание старцев, хотел позвать также и Эмунда, но этот еще накануне уехал. «Скажите мне, добрые вожди, — обратился Олаф к своим советникам, — что значит эта тяжба, о которой рассказывал мне вчера Эмунд?» Вожди отвечали, что пусть Олаф сам подумает, нет ли тут какого тайного смысла. Олаф сказал, что, вероятно, Эмунд под именами двух тяжущихся разумеет его и Олафа Дигре. Когда вождь подтвердили это, Олаф продолжал: «Нас рассудили на Упсальском тинге; но мог ли он сказать, что я отдал молодого гуся вместо старого, поросенка вместо свиньи и половину золота дополнил глиной?» Один из вождей, Арнвид Слепой, отвечал: «Ты обещал выдать за Олафа Дигре дочь свою Ингигерду: она принцесса и принадлежит к древнему упсвейскому роду, самому знатному на Севере, потому его родоначальниками были боги. Но норвежский Олаф получил вместо нее Астриду, хотя также королевского рода, но мать ее раба и притом вендского племени. Правда, он принял ее с благодарностью, но ведь есть же разница между королями, и норманна никак нельзя сравнивать с упсальскими властителями. За то должны мы благодарить богов видя в том ясное знамение их небесного покровительств своим потомкам, хоть нынче и начинают забывать это верование». Арнвид сказал это с теплым сочувствием к преданиям старины, живо представляя себе опасность, coбравшуюся тогда над царственным домом королей Упсалы.

Олаф Скетконунг не предчувствовал никакой опасности, но ясно понял смысл Эмундова рассказа; это заставил его подумать и о других рассказах Эмунда и спросить, что значит происшествие с Атте Дольске. Торвид Косноязычный отвечал: «Слово Атте означает сварливого, упрямого, коварного, а Дольске — дерзкого, безумного»; третий вождь Фрейвид Голубь, объяснил, что оба слова вместе означают человека, который ненавидит тишину, стремится к мелочным, невозможным целям и опускает великие и важные.

Подобным же образом поступила Тюра, супруга датского короля, Горма. Суровый Горм имел двух сыновей и очень нежно любил старшего, Канута; однажды он дал клятву убить всякого, кто первым принесет ему злую весть о смерти любимого сына. Но королева Тюра больше любила младшего, Харальда. Случилось, что этот Харальд, воротясь с морских набегов, привез известие о смерти Канута. Тюра велела обить черной материей стены королевской комнаты. Когда Горм занял свое место, все молчали. Он посмотрел на стены, удивился, что все молчат, и спросил королеву, сидевшую возле него, что такое случилось, «Ты, Тюра, — прибавил он, — распорядилась так убрать комнату?» — «У тебя, король, — отвечала она, — было два сокола, белый и черный; белый далеко залетел в пустыню; там напали на сокола стая ворон и ощипали все его перья. Он пропал, но черный воротился и будет доставлять дичь для твоего стола». — «Итак, — воскликнул король, — надень печальную одежду, Дания! Видно, нет уже в живых моего Канута». — «Ты сказал правду», — подтвердила Тюра.

Аульвер, сын Хакона, норвежец, прибыл в Данию во время войны датского короля, Свена Эстридсена, с норвежским Магнусом Добрым. Один из подручников Свена, Ульф, хотел взять в плен Аульвера, но этот убил его. Спустя которое время Аульвер потерпел кораблекрушение на датских берегах. Тогда брат убитого Ульфа, Бьерн, хотел схватить убийцу; Аульвер убил и его; но, не видя способов бежать из Дании, он прямо пошел в королевский замок. Свен сидел за столом. Вошедши, Аульвер приветствовал и сказал: «Вам, король, следует разбирать всякую вину. Был здесь волк (Ульф), который кусал и терзал всех, кого только мог. Я заколол его. За то хотели меня убить, говоря, что я умертвил при вашем дворе воспитанного волка, и в погоню за мною послали ручного медведя (Bjorn) и много людей. Людям я не сделал никакого вреда, но медведя, для собственной защиты, ударил секирой в голову и убил его. Это дело отдаю я на суждение ваше». — «Волки, — отвечал король, — не имеют никаких прав: за них не платят и пени, если убьют их». — «Так скажу вам, — продолжал Аульвер, — что я, по несчастью, убил братьев, Ульфа и Бьерна, и теперь в руках ваших». — «Ты перехитрил меня, — сказал в изумлении король, — однако ж оставляю тебе жизнь, потому что не беру назад моего слова!»

Другой, Эрик Краснобай, прозванный так за остроумные и красные речи, разговаривая однажды с датским королем, Фроде, насказал ему всякой всячины, но в таких темных и загадочных образах, что король, сбитый совсем с толку, вскричал: «Да тут я решительно ничего не понимаю, так ты загадочно говоришь!» Эрик в ответ сказал ему: «Стало быть, я заслужил награду, коли насказал тебе с целый короб, а ты ничего не понял». И точно, все мастерство «нидвисы» заключалось преимущественно в том, чтоб наполнить свое произведение такими непонятными обиняками, обоюдными выражениями, темными и прихотливыми иносказаниями, и притом в таком искусном соотношении, что никакое остроумие не в силах было разгадать настоящий смысл оного. Вообще, норманны любили такие образы, тропы иносказания, так что требовалось особое остроумие для разгадки тайного, часто глубоко скрытого в них смысла. Они находили особенное удовольствие в подобном напряжении своих умственных способностей.

Глава пятая

Прочие знания

Природный рассудок, некоторое остроумие и сильная любознательность принадлежат к числу общих качеств скандинавов. Они замечали внимательно все, происходившее около них. Чрезвычайная наблюдательность в молодых летах принесла им много познаний; уединенная жизнь на малолюдной родине доставляла им много досуга для размышления. Древние саги нередко говорят о мудрых и опытных людях, которые, не прибегая ни к какому искусству предвещателей, с помощью остроумия и проницательности предсказывали многие будущие события. Подобная угадчивость подала повод считать их за таких людей, которые одарены были особенными способностями и глубоким умом. Их называли Forvitr и Forspar, в отличие от других умных людей, которых удостаивали названия Vitr, сведущий.[377]

Скандинавы имели также особенный дар по некоторым признакам и наблюдениям составлять полное понятие о свойствах и состоянии лица, В сагах встречаются замечательные примеры верности, с какой многие, по одним только чертам лица, приучались определять нравы людей и их наклонности; совокупность таких признаков, по которым делали заключения, называют Yfirbragd[378] (поверхность лица, наружность),

Не менее внимания обращали они на небесные тела и замечали перемены в природе. Без всяких ученых пособий, приготовленных позднейшей наукой и находящихся в распоряжении новейших мореходов, обращая только внимание на солнце, месяц и звезды, также их течение и место на небе, они плавали в дальние края и редко ошибались в направлении; даже когда застигали их бури и, как обыкновенно в таких случаях, заносили их в незнакомые моря, они без особенных затруднений умели поправлять ошибку и выбираться на настоящий путь.

Они имели понятие о долготе солнечного года и необходимости високосных дней. Год разделялся на две половины:[379] зимнюю и летнюю и считался с начала зимы, по древнему баснословному учению, что тьма и холод древнее света и тепла, а исполины старее асов, оттого и зима считалась старше лета. К числу трехсот дней в году прибавляли еще четыре дня; по древнему, и теперь еще употребительному, обычаю в Швеции считать десять дюжин или шесть штигов (штиг — 20) на сотню,[380] это составляет 364 дня. Это число разделялось на 12 месяцев, или 52 недели; всякая неделя состояла из 7, а месяц — из 30 дней, считая с четырьмя добавочными днями, или, как называли скандинавы, ночами (aukanatur), потому что как годы считались по ночам, так и дни. По крайней мере, знаем довольно верно, что так разделялся год у исландцев,[381] когда они еще были язычниками. Они заметили по течению солнца, что лето все дальше уходит от весны. Но от чего это, не знали. Им неизвестно также было, как поступали прежде в таком случае. Торсгейн Сварте из Брейдафьорда предложил прибавить ко всякому седьмому лету по целой неделе и посмотреть, что будет. Предложение принято; по совету лагмана Торкеля и других разумных людей, определено было на будущее время считать год в 365 дней, а високосный, через три лета — четвертый, в 366. Но для сохранения годичного числа недель надобно так расположить прибавочные дни в году, чтобы всякий седьмой (а если бы два високосных года пришлось в семь лет, то всякий шестой) имел 53 недели.

Время дня скандинавы определяли по странам небосклона и ежедневному течению солнца. Страны небосклона разделялись на четыре главных и четыре побочных и назывались общим именем осьмин (Atta). К главным, начиная с востока, причислялись: Austuratt, восточная осьмина, Suduratt — южная, Westuratt — западная, Nordurrat— северная; боковые стороны небосклона были: Lundsudur — юго-восток, Utsudur — юго-запад, Minordur — северо-запад и Landnordur — северо-восток.

По этим восьми долям стран небосклона день разделялся на восемь частей:

1. Morgun — утро;

2. Oendwerdur Dagur — передовая, первая часть дня;

3. Hadaege — глубокий день и Middaege — полдень;

4. Efri Lutur Dags — последняя часть дня, иначе Lydandi Dagur — день, склоняющийся к западу, и Tlmdiungur lifer Dags — последняя треть дня;

5. Kwoeld и Aptan — вечер;

6. Oendverd Nott — первая часть ночи;

7. Midnaetti — полночь;

8. Efri lutur Naetur — вторая часть ночи и Tridiugar lifer Naetur — остальная треть ночи.

Если применить такое измерение времени к нашему, то первая осьмина начиналась около половины пятого часа утра и продолжалась до половины восьмого, вторая — до половины одиннадцатого, третья — до половины второго пополудни, четвертая — до половины пятого, пятая — до половины восьмого, шестая — до половины одиннадцатого, седьмая — до половины второго ночи, восьмая — до половины пятого, когда начиналось утро. Каждая из этих восьми частей дня подразделялась также на две части, отчего получалось 16 разделений дневного времени;

1. Солнце на средине между северо-востоком и востоком: это было около половины пятого часа утра.

2. Солнце на востоке, что называлось Midurmorgun, половина утра, также Risamal, пора вставанья: это было около шести часов утра.

3. Солнце посредине между востоком и юго-востоком: это называлось также Dagmal, измерение, время дня, около половины восьмого часа до полудня, с этой поры обыкновенно считали начало дня.

4. Солнце на юго-востоке, около девяти часов до полудня.

5. Солнце между юго-востоком и югом, около половины одиннадцатого до полудня.

6. Солнце на юге, около двенадцати часов, или полдень. Это и все три полуденных часа назывались также Hadaege.

7. Солнце между югом и юго-западом, около половины второго пополудни.

8. Солнце на юго-западе, около трех часов пополудни.

9. Солнце между юго-западом и заладом, около половины пятого часа пополудни.

10. Солнце посредине запада, около шести часов пополудни, что называлось также Miduraptan, половина вечера.

11. Солнце посредине между западом и северо-западом, около половины восьмого пополудни; это называлось также Nattmal, измерение ночи, пора, когда ночь отделялась от вечера: с этого часа начиналась ночь.

12. Солнце на северо-западе, около девяти часов пополудни.

13. Солнце на средине между северо-западом, и севером, около половины одиннадцатого пополудни.

14. Солнце на севере, около двенадцати часов ночи.

15. Солнце между севером и северо-востоком, около половины второго после полуночи, что также называлось Otta, ранняя пора; но не так известно, употребительно ли было это название в языческое время.

16. Солнце на северо-востоке, с трех часов и до половины пятого до полудни, когда кончалась ночь и наступал день.[382] Летом называли также ту пору ночи, когда солнце с северо-запада чрез север обращалось к северо-востоку.

Вероятно, еще в языческое время были рунические календари для счисления годовых времен и дней, в которые приходились тинги и праздники.[383] Легкость и доверие, с какими простые люди в Скандинавии поняли и употребили католические календари с их правилами относительно постоянных и подвижных церковных праздников, кажется, указывают на древнее, задолго до христианства, знание времяисчисления. В древних рунических календарях находятся не только особенный, своеобразный порядок, но и чуждые католическому календарю исчисления: все это показывает их древнее начало и обращение в гражданском быту. Сверх того, нет никаких известий, чтобы христианское духовенство когда-нибудь употребляло рунические, а не свои, календари — даже в то время, когда духовные с церковными календарями были не очень знакомы и имели нужду в указаниях, в какие дни должны приходиться подвижные праздники.[384] Поселяне и другие жители Швеции, по свидетельству древних прелатов, сами умели отыскивать в руническом календаре нужные для них сроки благодаря сведениям, наследованным от предков. Они умели показать золотое число (новолуние и полнолуние) и воскресные буквы в году: могли определить, который год високосный; назначали подвижные праздники и измерения луны не только за 10, даже за 600 и 1000 лет. По замечанию рунических изыскателей, это нельзя относить к следствиям, католической учености, потому что в других христианских землях не замечено ничего подобного; напротив, причину существования на Севере рунических календарей надобно искать в общеизвестном, в языческое время счислении: расположение и порядок в таких календарях — древняя принадлежность Скандинавии.

От времен язычества ведут свое начало также имена дней недели. Они заимствованы из названий планет, или соответственных им богов, «потому что эти планеты, — говорит Римбегла (древняя исландская рукопись), — имеют и другие имена, которыми назывались у язычников дни недели… Sunna, солнце, по его имени назван «день господень», воскресенье. Tungl — месяц, от которого получил название второй день в недели. Fispena, Марс, то же, что и Тюр,[385] — его именем называется третий день, Stubon, Меркурий, которого мы называем Одином, — по его имени названа среда (день Одина). Fenon, Юпитер, северный Тор — по его имени назван пятый день. Hesperus, Венера, Фрейя — и шестой постный день получил от нее название Frеitag Feton, Сатурн; но этой звезде северное счисление не посвятило ни одного дня, потому что суббота, называемая в других странах днем Сатурна, на Севере называется Loеgedag,[386] «днем омовения»:[387] по субботам обыкновенно ходят в баню. Нынешние названия дней недели в Швеции суть: Sondag, Mandag, Tisdag, Onsdag, Thorsdag, Fredag, Lordag.

Тот же порядок и те же названия дней по планетам, находим не только у греков и римлян, но и у народов древнее их, у индов и египтян, Замечательно, что планета Меркурий в индийских наречиях носит имя Bod, Budba, Puden, почему среда у индов называется Bodb, а в цейлонском наречии — Bodadab: это Wodenstag германцев и Odenstag, «день Одина», скандинавов. На тамильском наречии месяц называется Tingol, а на древнескандинавском языке — Tungl

Приведем здесь и названия месяцев. По мнению древних скандинавов, что зима старее лета, гражданский год их начинался с зимы; она считалась обыкновенно с 14 октября; северные жители и теперь еще считают с этого числа зиму, а с 14 апреля — лето. Октябрь Gormand — назван так от потрошения убитых зверей; отсюда шведское название его Stagtmanad, новоисландское — Ylir (все равно, что слав. ревун), от воя ветра. Ноябрь Fermanudr — холодный месяц. Декабрь — бараний месяц, новоисланд. пожиратель сала, салоед. Январь Tbore — по сказанию, от короля Торри в Готланде и Финляндии, который ввел жертвоприношения в половине зимы; другие видят в этом Thorn, брата снежных духов Фенна, — Дрифы и Мьелля, олицетворявшего зимнюю стужу. Февраль Gui, швед, Goja: понятие открытого заключается в этом слове. Март Sadtid — месяц посева; также Emmanudr, лучший месяц. Апрель Eggtid — пора яиц, когда птицы начинают класть яйца, также Stecktid, потому что ставятся хлева для молодых ягнят, отсюда датское Vaaremaaned, месяц ягнят; новоисландское название его barpa не от того ли, что созвездие Тельца, проходимое в этом месяце солнцем, похоже на арфу? Май Solmanudr — солнечный месяц. Июнь Selmanudr. в это время переходили, в летние шатры (sel); у датчан — Skaersomar, от skaer, стрижка овец Июнь Heganmr — сенной месяц, время уборки сена; у датчан Ormemaaned, червяной месяц, как и у древних славян Червень, чешское Cerwen, Cerwenec, польское Czerwiec. Август Kornskurdarmanudr — месяц жатвы. Сентябрь Haustmanudr — осенний месяц.

Вечер, или ночь, которой начинался у языческих скандинавов веселый зимний праздник, называлась ястребиной или соколиной ночью (hoknatt): это была ночь в половине зимы, и этот праздник продолжался три ночи. Есть указания, что прежде в это время приносили на жертву ястребов. Это напоминает нам, что те же птицы считались священными у многих древних народов. У египтян ястреб посвящен был солнцу, и бог солнца, изображался в виде этой птицы. Но праздник солнца праздновался у них, как и у древних персов, во время зимнего солнцестояния (в зимнее равноденствие). Так и у скандинавов великий праздник Jul сначала посвящен был веселью и праздновался в честь солнца, возвращавшегося вместе с светлыми днями; в этом значении праздновали его жители древнего Туле в VI столетии, даже и после сохранялись следы первоначального значения этого празднества.

Астрономия была самой ранней наукой у восточных народов, особливо у египтян, индов, халдеев, персов, также и греков. С самых древних времен они разделяли звездное небо на несколько созвездий; особливо относится к очень глубокой древности разделение зодиака на 12 созвездий, потому что солнце, месяц и планеты описывают свой путь в этом круге. У египтян созвездия зодиака посвящались 12 разным божествам. Геродот разделение года на 12 месяцев приписывает египтянам; жрецы их, по свидетельству Диодора Сицилийского, были очень сведущи в звездочетстве: они имели древнейшие астрономические таблицы, показывающие различные планетные явления; он же рассказывает, что халдеи наблюдали восхождение и захождение звезд в высоком храме, построенном Семирамидой в честь Вила (Юпитера); астрономические таблицы индов, с весьма древними вычислениями солнечного и лунного пути, также говорят за древность наблюдений над небесными телами. Персы, подобно скандинавам, сперва употреблявшие буквы вместо цифр в своих календарях, начинали зодиак с весеннего равноденствия: общепринятое начало перешло от них к халдеям, а от этих к грекам, от которых большей частью созвездия зодиака получили имена и изображения, сохранившиеся до сих пор.

Из всех наук древние занимались всего больше и успешнее астрономией. Кажется, что небесные предметы они знали гораздо лучше земных. Основываясь на множестве данных, можно полагать, что обоготворенные лица, посвященные в тайны жреческой учености, принесли на север с востока первые астрономические знания, Многие сведения об этом предмете, вероятно, скрываются для нас в необъяснимом таинственном языке древности, Мифическое стихотворение «Grimnismal» упоминает о 540 вратах Вальхаллы: из каждых выйдут 800 эйнхериев на последний великий бой с волком,[388] Если помножить 800 на 540, то выйдет 432 000. Это же самое число находим в древнейшей вавилонской истории, также в четырех веках или так называемых Югах (Jugs) индов. По учению браминов: «Мир уже прожил три так называемых юга; в четвертом живем теперь; в последний день этого века явится Вишну на небесном коне и раздавит безбожных королей; черепаха, на спине которой лежит земля, опустится на морское дно, и змея, связующая землю, развернет свое кольцо; мир погибнет мечом, огнем и водою. После того начнется новый век, когда солнце, месяц и планеты встретятся друг с другом в одних и тех же созвездиях зодиака». С этим можно сравнить северное сказание о пожаре мира и последней великой битве с волком.

Полагают, что 12 имен Одина (Всеотца-Алльфатера) в древнем Асгарде, упоминаемых в прозаической Эдде, и 12 небесных зал, воспетых в одной старинной песне, указывают на ежегодное прохождение солнца через 12 созвездий зодиака, — предположение очень вероятное. В числе познаний, которые передал готам ученый путешественник Диценей, вынесший наибольшую часть своей учености из Египта, было также знание зодиака, течения планет и изменений луны. Готы знали названия 344 звезд. Около 1000 года жил в Исландии некто Одд, который благодаря преданиям предков и собственным наблюдениям прекрасно ознакомился с небесным сводом.: его астрономическими указаниями руководились при составлении христианского календаря. Он прозван был Звездным Оддом

Другой исландец, Эйнар из Твера, брат Гудмунда Сильного, очень мало спал по ночам, потому что имел обыкновение смотреть на звезды и наблюдать их течение.

В «Восточных долинах» (Eystrir Dalit), в Далекарлии, жил некто Раудур, или Раудульф, с женой Рагнхилъд. Эту страну посетил однажды король Олаф Дигре; Раудур пригласил его с дружиной погостить у него три дня. Король спросил, какого он рода. Тот объявил, что он зажиточный швед знатного происхождения и убежал в эти долины с одной девушкой, которая потом сделалась его женой. Она — сестра короля Ринга Дагсона.

Олаф вспомнил род его и, наслышавшись, что Раудур с сыновьями очень умные люди, спросил, знают ли они какие искусства. Сигурд, один из сыновей Раудура, отвечал, что научился только одному — понимать небесный свод и течение небесных тел, луны и звезд; он может узнавать часы дня и ночи даже при сумрачном небе. Король испытывал его и нашел, что он сказал правду. Олаф много разговаривал и со стариком, Раудуром, и за веселой пирушкой спрашивал его о разных неизвестных вещах. Раудур умел отвечать на все, говорил и о том, что может случиться вперед. «Разве ты пророк?» — спросил король. «Нет, — отвечал Раудур, — но делаю разные заключения по ветру, месяцу и звездам».

В скандинавских сагах встречаются многие следы искусства древних египетских жрецов, посвященных в разные религиозные тайны и умевших объяснять влияние планет на землю и по течению их предсказывать будущее. «Скажи мне, — говорил епископу Сигурду исландец Гунред, сын Ульфреда Старого, — не изведать ли мне свою судьбу по течению звезд, как делали наши умные предки?»

Скандинавы, кажется, не совсем были незнакомы с природой и целительными свойствами растений. Впрочем, эти сведения были не обширны. По духу и верованиям того времени, лучше прибегали к сверхъестественным средствам для врачебного пособия человеку, а не к силам природы, Для распознания внутренних болезней и целительных средств против них надлежало быть образованнее и впимательнее к действиям природы, более углубляться в ее тайны, иметь более долговременную опытность, нежели сколько имели скандинавы. Собственно врачебное искусство (терапевтика) находилось еще в младенчестве. Да и потребность в его пособии менее чувствовалась в то время, когда постоянные гимнастические упражнения, труд, воинские игры и походы укрепляли человеческую природу, не знакомую ни с какой негой: здоровая душа жила в здоровом теле. Болезни были редки, оттого и мало сведений, как обращаться с ними.

Несколько опытнее были они в излечении ран и наружных повреждений. Естественно, они могли получить некоторую опытность в этом деле, постоянно, с самого детства, обращаясь с оружием и подвергаясь увечьям и ранам в частых походах. Саги часто говорят о перевязке ран; когда же упоминают об искусных лекарях, то под этим, именем надобно разуметь опытных, привыкших обходиться с наружными болезнями людей, также знакомых с врачебными пособиями, сохраняемыми природой и растительном царстве. После битвы при Стикластаде тяжело раненный Тормод Кольбрунарскальд[389] вошел в хижину, где было много раненых; женщина перевязывала им раны. На полу разведен был огонь, на котором грелась вода для омывания ран. В глиняном котле варились изрубленные луковицы и другие коренья; лекарка давала их есть раненым, чтобы узнать, опасны ли их раны: в тогдашнее время думали, что та рана глубока, через которую проходит запах лука.[390]

Верили также в возможность определять глубину раны по вкусу крови. Это видно из рассказа одного умного исландца, Снорри Годи. Нашедши после одного сражения большой кусок сгустившейся крови, он поднял его, помял в руке, взял на язык и сказал: «Это кровь из глубокой раны уже умершего человека».

Если верить известиям, иногда попадающимся в сагах, скандинавы умели залечивать самые тяжелые раны. Употребляли мази и теплые припарки из лекарственных трав. Операции делались просто, неискусно и без особенных приготовлений. Кроме ножа и щипцов, не знали никаких хирургических инструментов, Когда Тормод Кольбрунар-скальд пришел к лекарке, она осмотрела его раны, особливо на левом боку, пораженном стрелой: в этой ране женщина ощупала железо, но не могла дознаться, куда повернулось острие. От лукового напитка Тормод отказался. Лекарка взяла клещи, чтобы вытащить стрелу, но эта плотно сидела в ране и нисколько не трогалась, при том же почти незаметно выставлялась из опухшей раны. Тормод просил сначала обрезать опухоль до самого железа, чтобы можно было ухватить его клещами, потом он вытащит его сам. Женщина исполнила его желание. Сняв золотое кольцо, то самое, которое подарил ему король Олаф в утро перед сражением за военную песню, Тормод подал его лекарке, потом взял клещи и вытащил стрелу. Она была с крючком; с ней вышли и сердцевые жилки красного и белого цвета. Взглянув на них, раненый сказал: «Славно накормил нас король: жар подступил к самому сердцу», — и в ту же минуту упал навзничь и умер.

Другой пример безыскусственной простоты тогдашних операций предлагает рассказ о том исландце Снорри Годи, о котором мы уже упоминали. Он удивлялся, отчего один из гостей его мало ест; а он думал сначала, что после недавнего боя все они захотят есть. Снорри спросил его о причине. «Ягнята, — отвечал гость, — лениво принимаются за еду, сели их пораздавят». Хозяин понял ответ; осмотрев рану гостя, он нашел, что осколок стрелы стоял у него поперек горла, крепко засевши в корне языка. Снорри вытащил ее клещами. Раненый принялся есть. Подобные черты мужества и бесчувствия, как в лекарях, так и больных, часто встречаются в сагах. Очень большие раны сшивались. В одной саге король Рольф Гетриксон спрашивал Торира Иернскельда (Железный Щит), много ли получил он ран. «Не так, чтобы слишком много, — отвечал Торир, — но у меня такая царапина от твоего меча, что я нахожу себя гораздо неповоротливее против прежнего, однако ж не думаю, что-бы она была глубока». Король хотел осмотреть рану. Торир расстегнулся: увидели, что весь живот был распорот и соединился только внутренней перепонкой. «Ты ранен тяжело, — сказал король, — едва ли можно помочь тебе; однако ж внутренности не выпали; я найду лекарство и берусь вылечить тебя». Король обмыл рану, взял иголку с ниткой и сшил ее; потом приложил к ране пластырь, перевязал и ухаживал и больным, как только мог. Торир нашел, что вся боль утихла и почти чувствовал себя в силах идти, куда ему хотелось.

Врачебное искусство в то время не составляло особенного, исключительного занятия: не было таких людей, которые следовали бы за войском для ухода за ранеными и перевязки их ран. Кое-кто знал по опыту несколько лекарств или имел небольшую сноровку, и если сам не получил ран в сражении, то служил вместо подлекаря для раненых. Это искусство еще не основывалось на ученой теории: вся врачебная наука состояла в одной способности и опытности, приобретенной постоянным занятием.

Замечательно также, что преимущественно женщины славились сведениями и способностью в хирургии. Саги часто говорят о них как о хирургах, которых раненые искали и находили помощь и участие, получали уход и исцеление. Более мирная и скромная жизнь делала женщину способнее к занятию, требовавшему внимания, заботливости и ухода: всего этого меньше можно было ожидать от мужчины, при его военной деятельности. Надобно прибавить еще, что для обхождения с ранами необходимы были легкие и нежные руки. На это обращалось особенное внимание. После великой битвы при Хлюрскогсхейде, в Ютландии, у норвежского короля, Магнуса Доброго, со славянами (вендами), в 1044 году, при войске не нашлось столько врачей, сколько было нужно. Король сам ходил между рядами и осматривал руки у воинов, казавшихся ему способнее для ухода за ранеными. Он всячески гладил у них руки, которые оказались мягкими у 12 человек; они и были выбраны для перевязки ран. Никто из них прежде не занимался таким делом, однако ж все оказались прекрасными лекарями.[391]

В числе их находились два исландца, в семействе которых врачебное искуство было наследственным. К этому семейству принадлежал Рафн из Арнефьорда, сага рассказывает о многих его замечательных лечениях. Одного больного, у которого распухли голова, живот, руки и ноги, он излечил тем, что выжег ему на груди, голове и между крыльцами крестообразные рубцы. Не прошло и полугода, как больной выздоровел. Потом просила его помощи какая-то женщина: она была близка к отчаянию от сильного давления в груди. Рафн отворил ей кровь из руки, и больная поправилась. Сумасшедший, которого едва могли удерживать несколько человек, получил снова рассудок, когда Рафн выжег ему несколько рубцов на голове. Другой больной страдал каменной болезнью; Рафн начал пользовать его, но больному стало хуже: все тело опухло. Некоторые умные люди приглашены были на совещание; посоветовавшись с ними, Рафн решился на операцию: велел больному лечь, от искал, где находится у него камень, подвинул его с места, сколько было можно, и принял предосторожности, чтобы он не скрылся опять, потом сделал разрез и вынул два камня. Наконец, перевязал рану и приложил к ней пластырь. Больной выздоровел. За это, как и за другие лечения, Рафн не взял денег.

Один исландец, по имени Торгейр, слыл на всем острове за бесстрашного человека: на тинге говорили: «Греттир Сильный боится темноты, Тормод — Бога, а Торгейр — ничего». Когда он умер, осмотрели из любопытства его сердце; нашли, что оно очень не велико; по замечанию сочинителя саги, тем подтвердилось мнение сведущих людей, выдаваемое ими за истинное, что у храброго человека сердце меньше, чем у труса, потому что в большом сердце больше крови, а она поселяет робость в людях.

Исследования и наблюдения привели к открытию, что и теле человека 214 костей, 30 зубов и 315 жил. Думали, что гнев человека имеет начало в желчи, крепость сил — в сердце, память — в мозге, смелость — в легких, смех — в селезенке, вожделение — в печени. Саги передают нам много примеров чудесного влияния, какое человек может оказывать на другого, положив свои руки на больные части его тела или погладив их. Так Олаф Дигре избавил одного мальчика от опасного нарыва на шее, а другого — от сильной боли в боку. «В руках короля, — говорит его сага, — жила такая же исцеляющая сила, какую приписывают людям, имевшим особенную способность в этом искусстве; о таких говорили, что у них добрые руки».

Глава шестая

Руны

Под именем рун разумелось всякое знание.[392] Рунами назывались также и те древние буквы, посредством которых письменно выражались мысли и понятия. Их происхождение производили от Одина и богов. Они изобретены высшими духовными силами; великие, могущественные письмена вырезали Фимбультир и священные силы, Один начертал их для асов, Двалин — для эльфов, Дайн — для карликов, Альсвидер — для исполинов. Все эти известия древнего баснословия о рунах указывают на весьма давнее, нисходящее в глубочайшую древность время, когда руны, как дар богов, употреблялись их потомками и жрецами, мудрейшими в народе.

Замечательно также то обстоятельство, что ни одна страна не представляет столько памятников древнего рунического письма, как Швеция, особливо та часть ее, которая была главным местопребыванием свеонов, и поколения жрецов и государей, ведших свой род от богов. Во всей Скандинавии считают до 1600 до сих пор известных памятников с руническими начертаниями.[393] Из них принадлежит Норвегии только 20, Датским островам и Ютландии — около 90, Готскому королевству с Готландом и Эландом — 400, стол же Скании, Халланду, Блекинге и Бохуслену; остальные, числом около 1100, принадлежат королевству свеонов (Швеции), где одной Упландии, или так называемым народным землям (Volldand), — около 800.

Надписи на рунических камнях показывают, что наибольшая часть этих памятников поставлена в первые времена христианства, в XI и XII столетиях; впрочем, много встречается и таких, которые сами сказывают о себе, что принадлежат к соседнему с язычеством времени: они поставлены обращенными язычниками или такими, которые умерли в bvita vadum, белых одеждах, надеваемых при кремации. Но к языческому времени надобно, кажется, с некоторым основанием отнести не только рунический памятник с призыванием Тора (на о. Фюн), для освящения высеченных рун, но и рунические гранитные куски, найденные вместе с урнами и заржавелыми обломками мечей и копий, в древних родовых и военных курганах. Есть также памятники второй половины X века на могильных курганах Горма Старого и его супруги, королевы Тюры; их рунические надписи показывают, что Харальд Синезубый велел насыпать курган по своем отце, Горме, и матери, Тюре, что Рафнука Туфи вырезал руны в память о Тюре; он же и два его сотоварища, также названные по имени, насыпали курган. Кроме того, много рунических камней без таких признаков христианского времени; с одинаковым основанием можно было бы отнести их к языческому, как и к христианскому времени, если бы многие причины не говорили в пользу того мнения, что вырезание рунических письмен, в пору глубокого язычества, никак не могло быть известными для всех знанием, каким стало впоследствии, в первые века христианства.

Руны, вероятно, в продолжение долгого времени сначала вырезались на палочках или дощечках (kaflar) из дерева и на древесной коре, потому что других способов для письма скандинавы не знали.[394] Одна исландка, Орни, немая от рождения, чертила руны на деревянном кружке, когда хотела подать свои мысли. Когда исландский скальд, Эгиль, о котором много раз говорили мы прежде, с горя о потере сына, Бедвара, хотел уморить себя голодом, дочь его, Торгерд, просила отца повременить с самоубийством, пока он не сочинит стихи про Бедвара и не вырежет их на доске. Таюке и дочь Халльмунда начертила на доске отцовское жизнеописание со слов умирающего отца; сага, сохранившая отрывки этой песни Халльмунда, говорит, что Греттир в пещере на р. Эйадале в Исландии нашел два скелета и возле них доску, на которой вырезаны две строфы, каждая в 8 строк. Другая исландская сага говорит об одном духовном, Ингемунде, умершем во второй половине XII века., что он с шестью спутниками занесен был бурей к пустыням Гренландии; спустя потом две недели найдены в тамошней пещере трупы его и товарищей; возле них открыли начертанные на: воске руны, сказывавшие о бедствии путешественников.

Хотя от того времени, к которому принадлежат эти, события, не дошло до нас ни одной из рунических дощечек, легко подверженных разрушению,[395] однако так же верно, что в XII веке, когда преданы были письму главные исландские саги, вырезание рун на деревянных кружках уже упоминается, как давно употребительное и даже известное в языческое время искусство.[396] Ари Мудрый, в исходе XI или в начале XII века, предприняв попытку сличить древнюю северную азбуку с латинской, составленной Присцианом,[397] взял себе в помощники знатока и учителя рунического письма, Тородра,

Итак, нет сомнения, что руны на Севере древнее латинской азбуки и что они задолго до нее, еще в языческое время, употреблялись вместо письмен. Знание букв необходимо предполагает и употребление их. Впрочем, по неудобству способов для письма, когда дерево и камень, воск и древесная кора заменяли бумагу или пергамент, руны употреблялись только для начертания кратких и сильных изречений и сохранения в памяти самых важных предметов. Может быть, посредством их припоминались колена родов, также на рунических камнях встречается исчисление предков до 3-го, 6-го и даже 12-го колен.

Рунический камень в приходе Sandsjo в Смоланде поставлен предкам, имена которых исчислены в шести восходящих коленах. Другой — в Рокстаде, в Хельсингеланде — исчисляет предков в 12 коленах. На многих рунических памятниках означены места жительства тех, кому они поставлены, имена дворов или целых поместий, которыми владели эти лица; встречаются также разные подробности о распространении рода, родовых отношениях и наследственном праве. Так, вдова Инга на памятнике, поставленном ею мужу в Сэмингундре в Упландии, сказывает, что он, Рагнфаст, был владельцем этого двора после отца своего, Сигфаста. Когда же умер и сын ее, Рагнар, законный наследник она сообщила за известие на собственном памятнике близь Вреты, что этот двор достался ей после сына. По смерти ее во вторичном супружестве двор перешел к ее матери, бывшей еще в живых, Гейрлеге, которая, в доказательство своих прав на него, также и на другие доставшиеся ей дворы, велела вырезать следующее известие: «Гейрмунд и Гейрлета…; у них был сын; отец утонул, после того умер сын (отчего Гейрлега и получила наследство после сына); потом она вышла замуж за Геттрика… и имела детей, из которых одно умерло; ее звали Инга; она вышла замуж за Рагнфаста в Снотестаде; сначала он умер, а потом и сын; она (Инга) была наследницей своего сына; потом вступила в брак с Эйриком и скончалась; тогда Гейрлега стала наследницей дочери, Инги». Это один из древнейших актов на владение, какой только может представить Швеция.

Одно приложение к вестготскому закону, где идет речь о лагманах в Вестготландии, говорит об Эскиле, тамошнем лагмане, в начале XIII века, что он «везде собирал законы и занимался их исследованием», разобрал их с великим умом и особенной проницательностью. Итак, они уже были написаны, но не все собраны в одну книгу, а разбросаны по разным местам; он должен был также и разобрать их, употребить много размышления и остроумия для отыскания в них истинного смысла, может быть, потому, что язык их был для него непонятен, выражения устарелы, содержание сильное и краткое.

Что то же самое случилось и с древними упландскими законами, прежде нежели они подвергнуты были переработке, в исходе XIII века, видно из утверждения королем, Биргером, этих законов в их улучшенном виде. Там сказано о древних законах, что «до сих пор многое в них выражено кратко и не так ясно, как надобно, многое не для всех справедливо, темно и затруднительно для общего разумения»; также, что «они рассеяны были во многих сборниках». Вестготский и упландский законы, до переработки и исправления их в конце XIII века, сохраняли свою древнюю языческую форму; эти с некоторой основательностью можно заключить из следующих слов предисловия к этим законам: «Все недостающее к языческом законе мы помещаем в приложении в начале этой книги, согласно христианскому праву и церковным законам». Если эти древние законы еще в языческое время преданы были письму (в чем нет никакого сомнения после того, что мы сказали сейчас), то в первые века христианства необходимы были дополнения к ним, как и ко многому другому, требовало развитие государства, потому что в течение долгого времени могли встречаться новые случаи. Это также одна причин переделки упландского закона, приводимых королевским подтверждением, если только эти замечания не относятся к дохристианскому периоду.

Эти причины делают весьма вероятным, что такие начертания древних правил закона ведут свое начало из времен язычества. Не подвержено также никакому сомнению, что по мере того, как рунические буквы становились известнее и употреблялись для пособия памяти, ими пользовались. Также для лучшего сохранения законов в памяти граждан лагманы, ежегодно обязанные публично читать законы, прежде всего напали на мысль с помощью письма сохранить их от забвения, как для себя, так и для потомства.

Вероятно, рунами было написано то письмо, которое принес с собой в Хагу Ансгарий от короля Бьерна. Его писал сам король буквами, бывшими в употреблении в Швеции. О предавании письму песен еще в языческое время, по крайней мере, в некоторых случаях, свидетельствует не только достоверная Сага об Эгиле, которую приводили мы выше, но и многие места в других сагах.

На употребление рун, как письмен, указывают также мифические письмена Старшей Эдды, самые древние дошедшие до нас памятники баснословия и поэзии скандинавов. Руны чертились установительницами закона, норнами, обрекавшими на смерть воинов и возвещавшими чадам мира приговоры судеб. Первый из богов чертил усовершенствованные, великие, сильные руны.

Stafar (от Staf — палка, трость) назывались руны в значении букв, или от длинной прямой черты (Staf), бывшей главной частью всяких рун, а может быть, и от того, что ним первоначально вырезались на деревянных палочках. Везде, где встречается слово Stafar в значении рун, оно означает не только изустно передаваемое знание, но и написанное буквами для изучения. Слова руны, руны древности, руны богов, в общем значении принимаются в смысле знания предметов древности, полного ученого образования и изящных искусств того времени, но так как многие саги показывают, что руны вырезались, то ясно, что это слово означало также и письмена, буквы. Так в самой глубокой древности, от которой дошли до нас саги, руны являются старинными, уже тогда известными письменами: они причисляются к древним знаниям, которые скандинавы, в своих баснословных сказаниях, присваивали богам.

Это отчасти подтверждается известиями иностранных писателей. Есть свидетельства VI века, что у франкских и германских племен руны вырезались, как письмена, на деревянных кружках или досках.[398]

До нас дошла древняя германская руническая азбука VIII и IX веков: это буквы, о которых отзывается архиепископ Майнцский, Рабан Мавр (776–856), что они употреблялись маркоманнами или норманнами, от которых происходят все говорящие немецким языком; этими буквами язычники обыкновенно писали свои песни, волшебные гимны и предсказания; они известны были и англосаксам; один древний англосаксонский писатель также указывает на скандинавский Север, как на отечество рунического письма: «Руны, — говорит он, — впервые изобретены у норманнов, у которых пишутся ими песни и заклинания; норманны называют Runstafar, рунические черты, может быть оттого, что посредством их передают друг другу разные тайны».

Впрочем, немецкая и англосаксонская рунические азбуки отличаются от скандинавской полнотой и большей обработанностью; даже в то время, от которого дошли до нас, они были уже исправлены по латинской азбуке и умножены новыми буквами; напротив, в древнескандинавской считается только шестнадцать рун, расположенных в особенном, отличном от других, порядке.

Буквы, их порядок и названия в древнескандинавской рунической азбуке следующие: F — Frej, фе; U — Ur; Th — Thor, Thurs; О — Один, Os; R — Redher; К — Куп; Н — Hagel; N — Naud; I–Is; A — Ar; S — Sol; T — Thyr; В — Birkal; L–Lag; M — Madr; О — Oer; R — Stupmander. Напротив, в немецких и англосаксонских рунических азбуках, как мы уже упоминали, буквы расположены в таком же порядке, как и в латинской, по сходству с которым для букв, недостающих в скандинавской, изобретены новые руны; но в древних рунах эти азбуки очевидно сходствуют со скандинавской, как по начертаниям, так и по именам их.

Исследования показали, что древнейшие рунические азбуки немцев составлены по англосаксонским, с которыми наиболее сходны, но шестнадцать скандинавских рун служат основой тех и других. Исторически верно, что англосаксы, до введения между ними латинской азбуки, знали и употребляли руны; по этой, также и по другим причинам весьма вероятно, что англы и саксы, пришедши в Британию, принесли с собой и руны из своего северного отечества в V столетии. Скудость этих рун, их особенный порядок и чрезвычайная простота начертания, говорят за их глубокую древность: они, нимало не допуская предположения, что составлены по другой полнейшей азбуке, в целости сохранили свой первоначальный, простой очерк. В их простейшем виде заметны основные черты тех рун, которые составляют азбуки других народов, усовершенствованные по иноземным образцам.

Народы в варварском состоянии сами собой никогда не доходили до изобретений, требующих такого остроумия и глубокомыслия, как письменное искусство. Подобные знания являлись к ним путем научения от мудрых людей, нередко сам народ приносил эти знания из своей родины, где жил в соседстве с другими народами, больше его образованными. Северные руны несколько похожи на древние письмена почти всех европейских народов, кельтиберов, турдатанов в древней Испании, греков, этрусков и римлян, славян (вендов) и древних пруссов. Причиной такого сходства надобно почитать происхождение азбук этих от одного общего источника. Но время, неодинаковая образованность и другие случайности произвели более или менее различия между ними и отдалили их от древних общего правила. Руническая азбука сходствует с ионической или древнегреческой: между обеими заметно такое сходство в начертании, значении и числе букв, что можно было бы считать их списанными одна с другой (многие древние и новые ученые, по причине этого сходства полагали, что руны получили начало от древнейшей греческой азбуки), если бы не говорили против того некоторые особенности, также не одинаковый порядок букв; со всем тем их сходство такого рода, что служит неопровержимым свидетельством тесного родства между рунами и греческой азбукой в ее простейшем виде, еще не усовершенствованной Паламидом и Симонидом, задолго до Александра Великого.

Готская, или мизоготская, азбука, приписываемая Ульфиле, по большей части заимствована из греческой., в том ииде, в каком, была составлена во время этого епископа; но и в ней встречаются четыре буквы, вероятно туземного, готского происхождения, потому что нимало не похожи на соответствуюгдие им буквы ни в греческой, ни в латинской азбуках; они бросаются в глаза своим сходством с северными рунами.

«Нельзя согласиться, — замечает Гримм, — чтобы для этих четырех букв Ульфила взял письмена из рунической азбуки, потому что если находились соответственные им в латинской азбуке, то не было никакой причины делать такую странную смесь. Думаю, напротив, что это замечательнее сходство с рунами приводит к такому заключению, что готская азбука — особенная, изобретенная не Ульфилой, но гораздо древнейшего происхождения. Если Ульфила должен был заимствовать буквы, т. е. до него готы никаких не имели, то нельзя видеть, почему он не просто взял латинские или греческие, ему известные; но очень легко можно понять, что он удержал уже существовавшие»,

Итак, везде встречаются нам указания, подтверждающие глубокую древность рун и их азиатское или фракийское происхождение; можно сказать, что северное сказание об Одине, как изобретателе рун, подобно греческому, не без основания указывает на введение азбуки на Севере поселившимся там поколением богов и жрецов, которые принесли туда разные искусства и художества и тем положили основание своему значению и власти.

Таинственность, облекающая изобретение и употребление рун во всех древних песнях, служит доказательством, что и древности они считались тайным знанием. А что они были таковы на самом деле, подтверждается еще тем, что слово «руна» в значении тайны встречается не только в древнескандинавском языке, но и в других, ему родственных.

В переводе Библии на готский язык Ульфилой в IV веке слово «руна» встречается в разных местах в значении тайны и тайного совещания (Марк: IV, 11; Лука: VIII, 10; Матф.: XXVII, I).[399] На тевтонском или древненемецком языке глагол runen (raunnen), runezzan, runzan — говорить тайно, шептаться, держать тайный совет. В англосаксонском run или гупе означает также таинство и букву. Еугагипа — задушевная подруга, которой можно что-нибудь сказать за тайну, на ухо (почему многие древние женские имена оканчиваются на run, например, Gudrun, Oddrun и т. д.); Kungsruni — собеседник, наперсник короля; ruпа buanda sins — искренняя, верная подруга своего бонда (Bondes), мужа, — это выражения древних скандинавских песен. В большой стихотворной летописи глагол runa встречается в значении шептать, тихо говорить.

И руны везде являются вместе с мифологическими таинствами в древних песнях.[400] Так, Вафтруднир, мудрый исполин (Jatte), прошедший девять миров и в состязании с Одином высказавший свои знания о первобытных временах, о происхождении неба, земли и богов, о всеобщем конце, называл это баснословное учение: древние руны (fordna stafvor), руны богов и йотунов, и когда Карл Альвис, также прошедший девять миров, дал ответ на все вопросы Тора о различных названиях неба, земли и других предметов у богов, людей и других существ, Тор изумлен был такой ученостью в знании древности, потому что никогда не видал такого множества древних рун (fomstajvar) в сердце одного человека. После падения мира асы размышляют о первобытных рунах Фимбультира, о чудесных золотых таблицах, найденных ими в траве и бывших во владении первого из богов, потомка Фьельнира. Руны вырезались девятью дочерьми Ньерда, старшей, Радвейг, и младшей, Креппверой; в песне солнца эти руны повествуют о замогильной жизни, о состоянии по смерти, К северу глядел Один и складывал руны, когда пел заклинание мертвецам перед вещательницей. И Скирнир, служитель Фрейра, произнесши проклятие на гневную дочь исполина Гюмира, красивую Герд, вырезал пред нею руну «туре» и три руны: бессилие, неистовство и беспокойство. Посредством рун и волшебных песен научал своим искусствам Один.

Эти черты, взятые из скандинавской мифологии и сличенные с иноземными свидетельствами об употреблении рун в предсказаниях, заговорах и вместо букв, когда надобно было передать письму песни, ясно дают разуметь, что руны первоначально принадлежали к знаниям жрецов; они находились в тесной связи с таинственными обрядами и употреблялись для начертания предметов, относящихся к учению о происхождении богов. Подобные предметы, как сами по себе, по их таинственному значению, так и по тому, что составляли знание, вверенное для хранения высшим лицам в обществе, более требовали для себя письменного изложения, нежели саги и былины богатырей, жившие в устах народа.

Эти былины никто не думал передавать письму до тех пор, пока не настали иные времена с особенными обстоятельствами, и тогда только озаботились спасать их от совершенного забвения. Так действительно и было у маркоманнов, что мы видели уже из свидетельства Рабана Мавра; у этого народа руны употреблялись только между язычниками, и притом в предвещаниях и волшебных песнях, следовательно, в таинствах. Замечательно и то обстоятельство, что у франков, германцев, англосаксов, рано принявших христианство, не сохранилось никаких памятников их рунического письма или сохранились только немногие. Впрочем, оно жило в их памяти и употреблялось в тех только случаях, когда хотели передать друг другу что-нибудь таинственное: тогда рунические буквы помещались между обыкновенными латинскими.

Только в последнее время язычества и в первые века христианства встречаются руны на могильных камнях, которые ставились на скандинавском Севере в память умерших родственников; напротив памятники под именем Bautasteine (от bаиti, одинаковою значения с kuml, kumbel — признак; отсюда bautastein будет означать камень, поставленный в память знаменитого человека), находимые на местах сражений и поставленные, по приказанию Одина, мужам, отличившимся подвигами, состоят из необделанных, длинных и кривых гранитных столбов, без всяких надписей, потому что память о богатырях, вверяемая камням, у родственников и потомков сохранялась в песнях и изустных преданиях.[401]

Оружие, сосуды, украшения, по древнему языческому обычаю, зарываемые с умершими и в последнем столетии найденные во множестве в родовых курганах (Aetteboegar), не представляют никаких следов рун. Итак, они не были в общем употреблении во время глубокого язычества; это очень естественно: они принадлежали к числу высших знаний в божественных и человеческих вещах; эти знания составляли собственность тех потомков богов, власть которых, как блюстителей храма и вождей на войне и в мире, сначала основывалась на этой высшей мудрости, озаренной религией. Странное понятие, составленное об этой письменности народом, с ней еще не знакомым, вид особенно загадочных письмен, означавших богов или предметы природы, мудрые изречения, с ними связанные, все эти причины легко сообщали рунам значение чего-то сверхъестественного, внушали верование в их таинственную силу и давали им место в волшебных обрядах.

Руны учили людей избегать опасности, заговаривать оружие, утишать бурю, гасить пожар, утишать скорби. Победоносные руны (Sieges-Runor) приносили победу, если вырезались на клинках мечей, некоторые — на ножах, другие — на. рукоятях, причем два раза призывался бог Тор. Приворотные руны (Trink-Runor) надписывались на самых кубках и на. их ручках; руна Naud (Noth — нужда, беда) на дне их; полно налитый кубок, благословлялся; какие-то руны бросались в ручей, если хотели навсегда привязать к себе женщину и получить ее благосклонность, Спасительные руны (frah) с призыванием богинь вырезались на ручной кисти и имели силу помогать женщинам при родах. Растительные руны (Oert) могли залечивать раны, если вырезали их на древесной коре и таких деревьях в лесу, ветви которых склонялись к востоку. Судебные руны (mal-runor) отвращали жестокое возмездие грозного соперника, если, обвив или заткав их в полотне, разбрасывали на тинге, куда приходили судьи для произнесения приговора. Svall-runor писались на мачтах кораблей и на веслах и могли сохранить от бурь на море, при том обыкновенно бросали огонь на следы руля на воде, и какая бы ни была буря, избегали опасности. Кто хотел отличиться от других умом, должен был знать разумные руны (Hug-Runor), произнесенные и начертанные Одином. Он создал их «из капель, истекших из мозга и рогов Нейддреннира (исполина Имира); Один стоял на горе с пламенным мечом в руках и шлемом на клине. Тогда, голова Имира. сказала первое мудрое слово и изрекла истинные руны. Потом Один начертал их на щите, стоявшем перед ним, лучезарным богом; на ушах Арвакера, на копыте Альсвинна, на колесе, катящемся под колесницей Регнира, на зубах Слейпнира и следах саней, на лапах медведя, на языке Браге, на когтях волка, на клюве орла и его кровавых крыльях, на. мостовых балках, на. руке освободителя и на следах врача и т, д. Все эти руны были соскоблены, погружены в священный мед и потом разосланы в дальние дороги, одни — к асам, другие — к эльфам, некоторые — к мудрым ванам, другие достались в собственность людям (в Маннгейме). Есть книжные руны, спасительные, приворотные, сильные руны; они драгоценны для того, кто в цельном и неиспорченном виде употребляет их для своей пользы; если понимаешь их — пользуйся ими, пока не ослабела их сила».

Таково поучение, которое сведущая в рунах Брюнхтьд, дочь короля Будли, дает знаменитому герою, Сигурду Фафнирсбани, о начале и употреблении рун. Она была мудрейшей из женщин; Сигурд отыскал ее на горе, чтобы поучаться у нее мудрости. Разумение рун составляло главное отличие королевского рода у самого младшего из оседлых на. Севере и там господствовавших народов, воспетого древней мифической «Песней о Риге» (Ригсмаль): «Юный Кон разумел руны, старинные, древние руны… Он состязался в этом знании с ярлом Ригом, пытал свои силы и вышел сведущее его: тогда ему дано было называться Ригом и быть знатоком рун».

Этот королевский род странствовавший под именем Рига, ас-бог Хеймдалль, признал своим истинным поколением и вверил ему верховную власть в стране. Отсюда видно, что руны считались наукой королей и принадлежали королевскому семейству, ведшему свой род от богов-асов; оно ходило в мрачные страны и оледенелые горы, возбуждало войну, приобретало земли и дворы, раздавало имущества, рассыпало золотые перстни и учило изящным искусствам. Этот королевский дом был последним на Севере а роде королей, который переселился с Одином.

Но блюстители святыни на Севере, подобно браминам в Индии и друидам в Галлии, не составляли отдельного, замкнутого для других, общества. Соединяя в своем лице жреца, судью и вождя на. войне, они находились в ближайших отношениях к народу; прямым следствием того было постепенное распространение в народе высшей мудрости, таинственных знаний и письмен, сначала тайных, находившихся в исключительном обладании поколения богов. Употребление рун в конце языческого времени для особенных начертаний, а особливо в первом столетии христианства дли надписей на надгробных камнях, предполагает уже некоторую известность этих письмен, прежде нежели они сделались общей собственностью и перестали быть предметом тайного знания одних мудрых и высших лиц, во время младенческого состояния общества. Напоследок начали писать эти таинственные буквы на вещах, служивших для повседневного употребления.

Что рунические памятники в такой же многочисленности встречаются в главной среде религии Одина, как и во всей остальной Швеции, также в Дании и Норвегии, это указывает на источник рунического знания. Еще спустя долгое время по введении латинской азбуки, когда она употреблялась учеными и духовными, руны продолжали оставаться древними родными письменами для простых и неученых людей. Они вырезались не только на надгробных ипмятниках, но и на оружии, кубках, секирах, копьях и домашней утвари: их употребляли вместо букв и писали на деревянных кружках; исписанные рунами камни вкладывались над дверями или в стенах домов для означения, когда и кем они построены; старинные каменные межевые- столбы с именами владельцев имеют рунические надписи и сохранились до нашего времени. До нас дошли отXIV века законы Скании и две древние родословные датских королей, написанные рунами.

Кроме светского, руны имели и духовное употребление; и в христианское время их нашивали на завесы алтарей, чертили на колоколах, внутренних и наружных церковных стенах, на металлических кольцах, прибиваемых к вратам церквей, на потирах и дискосах, купелях и кадилах. Нередко, особливо на надгробных камнях и колоколах, находятся двойные надписи, руническая и латинская, даже попадаются надписи из латинских и рунических букв, а это показывает, что и духовные иногда пользовались рунами, как народными письменами.

Почти все до сих пор известные и дошедшие до нас рунические памятники принадлежат временам Олафа. Скет-конунга и его сыновей, также Сверрира и Эйрика, то есть X, XI и XII столетиям: этот отдел времени собственно можно назвать временем рунических памятников. В ту пору, когда уже христианство введено было повсеместно, большей частью соблюдался оставшийся от язычества, обычай ставить надгробные камни. Самый младший из известных до сих пор рунических камней, как думают, принадлежит XIII столетию.

В продолжение всего XIV века такие памятники еще были в употреблении: для надписей на. них, как и на домашней и церковной утвари, все еще пользовались рунами, однако ж с каждым годом все менее. Часто вмешивали между этими буквами латинские, входившие в употребление. Последние мало-помалу вытеснили руническую азбуку, бедную гласными и слишком неудобную для усовершенствованной письменности. В XVI веке редко уже встречаются следы рунического письма, а в XVII им пользовались для тайных посланий. У одних далекарлийцев, которые вообще долее прочих шведов остались верными обычаям и воспоминаниям старины, руны употреблялись долго: там они оставлены только в исходе XVII столетия; однако ж еще в половине XVIII века жители далекарлийского город;) Эльфдалена. для письменных сношений пользовались рунической азбукой, умноженной латинскими буквами. Даже и ныне для подписей пользуются рунами не только во многих приходах Далекарлии, но и в Готланде.

Во время общей известности рун изобретены различные искусственные роды их для тайного употребления и остроумных загадок (шарад). Мы еще прежде говорили, скандинавы очень уважали такие упражнения. Простые составные части рун легче допускали такое разнообразие: каждая руна состояла из палочки и отличительной черты для каждой буквы, проведенной в различном направлении и на различной высоте, длина была также неодинакова. Таким образом появились обратные руны, Yiicrde-Runor, с чертою в прямом направлении к палочке, но на противоположном ее конце. Такой способ черчения рун употреблялся на рунических камнях для выражения чего-нибудь особенно замечательного в словах или понятиях и соответствовал нашему курсиву. Другие назывались Stop-Runor, руны в обратном направлении, сверху вниз.

Еще иасусственнее были связные руны, Samstafva, в коих к палочке прикреплялось несколько черт разных рун с такой замысловатостью, что рунная фигура заключала в себе по несколько слов. Новые исландцы называют эту вязь Вопs, или Limmgar, руны-петли, их много видов, каковы: Vafirn, Masches-Runor и т. д., связанные таким образом, что походили на клетки в сетях, и много других, принадлежавших к числу замысловатых, тайных азбук.

У исландцев таких различных родов упоминается до 30. Этими рунами написано письмо от одного друга к Снорри Стурлусону, предостерегавшее его от опасного нападения, затеваемого врагами. Стурлусон, почитавшийся мудрецом между исландцами, и другие, у него находившиеся, могли прочитать в этом письме только 7 рун. Не принявши мер для защиты, Стурлусон пал. Сага называет такие руны посохом нищего (Stafkarlaletr). Главный признак их тот, что на одной, очень длинной, палочке проводились отличительные черточки многих рун.

Другой род составляли так называемые хельсингские руны, они писались особенным образом; главная черта, или палочка, опускалась и оставались только одни отличающие черточки. Название хельсингских они получили оттого, что сначала открыты были в Хельсингеланде, на пяти древних памятниках, и долго оставались загадкой для ученых, почитаясь таинственными письменами. Наконец, в 1675 году, ученый Магнус Цельсий нашел ключ к их чтению и объяснил надписи.

Был еще особенный вензеловый (Villo-Runor) род употребления рун; там каждая руна могла быть употреблена вместо всей азбуки, которая разделилась на несколько частей (Flocken) или видов; видовой признак (Aettmarkc) — т. е, некоторые черточки для означения вида, к которому принадлежит руна — ставился с одной стороны главной черты, а признак порядка — т. е. черточка, означавшая место, которое занимала руна, в числе букв ее вида, — с другой стороны. И этот род подвергнулся разным видоизменениям, частью по различию признаков вида и порядки, частью по причине неодинакового деления рунической азбуки, наконец, и по другим произвольным отличиям, таи что руническое письмо действительно сделалось вензеловым, вязью, трудным для объяснения и, кажется, невозможным без особенных указаний.

Но и такие руны употреблялись в надписях надгробных камней, поставленных для сохранения воспоминания об умершем у современников и потомства; следовательно, всякий мог понимать эти надписи, и руны были известны, или, по крайней мере, требовалось не много остроумия, чтобы понимать их, Кажется, что они изобретены не в позднейшее время общего употребления рун; следы этих замысловатых письмен встречаются еще в X веке: в Санкт-Галлене сохранилась пергаментная рукопись того столетия, которая, сообщая нам две немецкие рунические азбуки, говорит, что они также принадлежали к числу тайных письмен. Этому же столетию принадлежит исландская Сага об Эгиле, где есть рассказ, что Эгиль, приглашенный к болезненному одру одной девушки, нашел у нее под изголовьем рыбью кость, исписанную какими-то странными буквами: каждая составляла целое слово. Рассмотрев их, Эгиль нашел, что писавший имел намерение привязать к себе девушку, но что эти буквы можно толковать различно: они могли означать совсем другие слова, и иметь иной смысл, нежели какой давал им писавший, оттого и действие их оказалось совсем не то, какого он ожидал, и девушка, вместо того чтобы влюбиться, сделалась больна. «Не должно, — сказал Эгиль, — писать такие двусмысленные руны неопытной руке; это может причинить вред».[402] В языческое время, когда знание письмен принадлежало одним главным лицам в обществе и простые люди считали его тайной наукой, находящейся в связи с высшими существами, волшебное употребление рун, вероятно, состояло в простых описаниях тех действий, которые хотели произвести или отвратить этими письменами.

Когда же знание рун мало-помалу стало общеизвестным и они постепенно освободились от облекавшей их таинственности, тогда получили начало те замысловатые роды рун, о которых мы говорили; в волшебных обрядах они заступили место обыкновенных, потому что верование в силу рун укоренилось глубоко, волшебная таинственность, в которую знатоки рун умели облекать все свои действия, притом значение этих запутанных рун в глазах толпы, подозревавшей в них великие тайны, — все это поддерживало старинное народное верование в возможность чудесных действий и чрезвычайных вещей для тех лиц, которые посвящены в таинства рунической письменности. Отсюда волшебные руны и тайное руническое чародейство, о чем так часто говорят саги. Долгое время, в средние века, как и в пору язычества., руны были орудием различных суеверий в умах народа нелегко изглаживаются всякие внушения древней его религии; притом человеческая природа так любит подозревать какие-то невидимые, таинственные силы

Глава седьмая

Религиозные верования на Севере

Народы, в своем младенчестве не постигая законов природы и внутренней связи между предметами, всегда подозревали участие живых существ везде, где замечали действующие силы, и олицетворяли природу. И древние норманны, подобно пифагорийцам, наполняли весь мир особенными духовными существами. Моря, реки, ручьи населялись богами и нимфами, земли, области, дворы, племена, семейства, отдельные лица имели своих Vatten, хранительных духов, более или менее сильных, которым вообще приписывались те же свойства., какие греки давали своим демонам. В народных верованиях норманнов еще жили те враждебные силы и первобытные обитатели страны, с которыми готы и асы вели большие войны, и они продолжали оставаться с ними в особенных отношениях, как с мифическими лицами. Загнанные могучим Тором в леса и пустыни, йотунские племена., враждебные асам, обратились, в народных верованиях, в чудовища и привидения, которые боялись дневного света и жили в ущельях гор и глубинах земли, как сверхъестественные лица, причинявшие людям великое зло. В недрах земли жили злые эльфы, чернее смолы, и пещерах и каменных расселинал обитали карлы.[403]

Эти сверхъестественные существа, духи и привидения занимают важное место в сагах древнего Севера. Им приписывали все внезапные случаи и все явления природы, ьпричины которых не знали и не умели объяснить. Сильная продолжительная буря, противный ветер толковались как злые действия невидимых духов. Если делали промах в ударе на сражении, то думали, что они заговорили оружие; всякий необыкновенный случай зависел от их влияния. Самые неприязненные из них, обитавшие под землей, в лесах, водах и горах, только и искали случая, чтобы посмеяться над людьми и делать зло им; их замыслы считали тем опаснее, что сами они оставались невидимыми и никакое оружие им не могло вредить. Их благосклонность был непостоянна, а ненависть непримирима. Редко сдавались они на просьбы; но волшебными песнями и другими средствами можно было принуждать их; думали, что некоторые люди знают искусство повелевать этими существами

Отсюда многие волшебные действия, чародейства и заговоры. В старину думали, что люди, посвященные в тайну волшебных наук, могли на других людей напускать злых духов, отнимать у них зрение, притуплять оружие и подвергать разным другим несчастьям. Эти же люди могли делать себя и своих друзей невредимыми от всякой раны и оружия и сообщать чародейную силу своему оружию; могли поднять сильную бурю и грозу, переменить ветер, гасить огонь, вызывать из могил мертвых, пророчить будущее совершать другие чудесные дела. Все это делали посредство волшебных рун, волшебных песен (Galdrar, от gala — петь) и зелья — самого сильного средства из всех чаровании.

Руны с большой таинственностью и с волшебными кривляниями вырезались на полках, мисках и другой домашней утвари; каждая руна имела свою тайную силу и требовала особенного искусства при вырезании, потому что малейшая ошибка в соединенных с тем обрядах легко могла произвести действие совсем противное,

Волшебные песни, употребляемые для заклинания подземных сил, были, может быть, отрывками или искажением старинных песнопений во славу богов. Но зелье (Seidc, произвол, от sida, seida, sioda (sieden) — варить), вероятно, простой отвар из трав для какого-нибудь врачебного употребления, получало волшебное свойство оттого, что целебная сила некоторых трав для других оставалась тайной, и невежды врали, что вредные и полезные свойства сообщались подобным лекарствам таинственными существами.

Внутренние болезни случались редко; но никогда не было недостатка в людях, умевших пользоваться суеверием иневежеством толпы и действовать таинственными приготовлениями на ее воображение; потому и зелье почиталось сильнейшим волшебным средством. Усиленное рунами и волшебными песнями, оно производило разные неотразимые действия на всех, кто не знал хорошо таких рун, какими можно было бы обратить волшебство на гибель самим волшебникам. Одна старинная песня сохранила нам описание напитка забвения (отворотного зелья). Его приготовили для Гудрун и поднесли ей для того, чтобы она полюбила Атли, о чем сама она рассказывает в следующих стихах:

Гримхильда мне из кубка пить дала:

То был напиток горький и холодный,

Я вышла и ненависть забыла;

Там силой чародейной налита.

Была холодная вода забвенья.

Никак я не могла растолковать,

Что за фигуры странные на кубке!

А цвета все багровою, как кровь. .

То будто жало длинное змеи,

То словно пасть раскрытая у зверя.

То будто колос, на полях растущий.

А в кубке много вредного такого!

Из разных лесов травы, желудь,

Роса, упавшая, случайно на очаг,

И внутренности жертвенных зверей,

И печень борова сварены вместе:

Все это гонит ненависть из сердца.

Всякая религия в древности имела свои таинственные обряды, посредством которых мир духовный приводила и соприкосновение со здешним миром. Азия — первобытная родина всяких верований в предсказания, ворожбу заклинания. Отличительное качество Севера в этом отношении состоит в том, что здесь волшебной наукой занимались преимущественно женщины. Особливо ворожба посредством зелья была их исключительным занятием, которое, может быть, потому казалось опасным для мужчин что причиняло болезни, лишало сил, рассудка и вообще имело вредное влияние на тело; притом его приготовление соединяло в себе столько гнусного, что мужчины старались заниматься таким делом. Такие ворожеи называл Seidkonor или Galdrakonor, но, кроме них, многие знатные по званию и происхождению женщины знали тайны волшебства, умели при случае пользоваться ими и передав свои знания дочерям и другим, кому это нужно было. Считали необходимостью сколько-нибудь знать эти тайны, чтобы предостеречь себя от них и, в крайнем случае, чтобы отразить чарами.

Были и мужчины, занимавшиеся тем же ремеслол времена Харальда Харфагра; число их до того умножилось в Норвегии, что Харальд, ненавидевший всякую ворожбу велел сжечь разом 80 волшебников,[404] и в числе их своего родного сына, Рагнвалъда… Олаф Трюггвасон сжег их тоже много. Чем ближе к полюсу, тем чародейство зловреднее и чудь (под именем которых в старину разумели и лапландцев), по общему мнению, превосходили всех в волшебных знаниях. Они могли ездить в другие земли с душой человека и узнавать от нее разные тайны, между тем как его тело оставалось неподвижным, как труп, и никто не смел тем нарушать страшный покой его. Замечательно, что вера в волшебство и способы ворожбы у норманнов своим резким сходством напоминают то же самое у шаманов в Азии, в Гренландии и в других полярных странах.

Подобно грекам гомерова времени, древние норманны вериливо всесильную судьбу, властвующую над богами и по ее неизменным уставам. Никакая сила, никакой разум не могут ей противиться. По словам одного изыскателя древностей, каждая древняя сага есть развитие этой мысли. Каждый из воинов древнего Севера своим образом действий и мыслей выражал то убеждение, что все происходит по законам судьбы, какие бы ни встречались препятствия. «Я не считаю того за невозможное, если так определила судьба», — говорит Харальд Харфагр Ингемунду Торстейнгу, когда этот открыл королю предсказание чудской ворожеи, что он, Ингемунд, некогда покинет свое родовое поместье в Норвегии и поедет в Исландию. «Никто, — прибавил он, — не избегнет участи, назначенной роком».

«Замечательна, — говорится в другой древней саге, — участь Кьяртана и некоторых его родственников, — и надобно сожалеть, что все мы бессильны пред назначенной участью». Как глубоко укоренилась вера в тайную власть судьбы, доказывают многие поговорки в сагах и песнях, вроде следующих: «Ни к чему не поведет сопротивление судьбе». «Никто дальше не пойдет, если судьба не захочет». «Определение судьбы не скоро придет, но никогда не минует», «Своей судьбы не избегнешь». «Никому нет прибыли сражаться с роком, так пел умирающий Орвар Одд:

Никак я не скрою

От храброго мужа,

Что пользы не будет.

В боренье с судьбою!»

Эта вера внушала норманнам деятельность и смелость на подвиги. Поручая себя судьбе и невидимым силам, они презирали опасности, в полной уверенности, что ними случится только то, что назначено роком. Когда чародейка Гридар с разными угрозами держит над головой Иллуги обнаженный меч, этот норманн спокойно говорит ей: «Мое сердце никогда не было доступно страху, и я пришел сюда по воле судьбы; никто не умирает больше одного раза, оттого меня не испугают твои угрозы и страшные гримасы!». В том же духе заставляет сага говорить короля Викера, когда положили ему змею на шею: «Этот приговор не страшнее того, чем кажется, потому я не жду от него никакого вреда; но в противном случае судьбе известно, что из него выйдет».

Таков вообще был дух норманнов; храбро сражались они с врагами и силой отражали силу; но бедствия, посылаемые судьбой, переносили мужественно, потому что нельзя было изменить их. Смерть в их глазах не представляла ничего ужасного: она не была окончанием жизни которая продолжается в другом свете. У Одина, в Вальхалле, пируют павшие от меча воины, пьют вместе с асам мед и едят никогда не убывающего вепря Сэхримнира: так называется кабан, которого каждый день варят, но вечеру он опять целый и может накормить всех павших воинов Вальхаллы. Северный воин смотрел на смерть той безотрадной скорбью, какой проникнуты следующие слова Акилла Одиссею:

О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся:

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой нacущной,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвый.

Другое, более светлое мнение о жизни и смерти слышится в песнях скандинавских скальдов: верование в лучшую жизнь не казалось для них одной сладкой мерой галльских друидов и бардов, как говорит один безименный римский поэт. «Вы учите, друиды, что никогда тени не ходят в безмолвный Эреб и никогда не видят темной стороны Плутона, и что в другом мире тот же дух оживляет их, если ваши песни справедливы — смерть есть только половина жизни человека. О народы полюса! Сладкая жизнь составляет ваше блаженство: вы не знаете самой величайшей из мук — страха уничтожения. Вот почему человек с такой отвагой кидается на грозящий меч, Его не пугает мысль о смерти. Да и кто станет беречь душу, которая навечно улетает из тела?»

Презрение о неизбежной судьбе и замогильной жизни — лучшей, нежели настоящая, — могло воспитывать героев, смерть для которых была выше всякого страха, всякой опасности Так объясняется гордое презрение к смерти и часто безрассудная игра жизнью и опасностями, составляющие главную цель в духе норманнов. Провожая на корабль сына, отец настраивал его: «Как ты будешь вести себя в битве если уверен, что должен пасть в ней?» — «Не жалея себя я должен рубить обеими руками», — отвечал юноша. «А когда тебе скажут, что ты останешься жив?» — «Тогда мне и не надо беречь себя, пойду вперед, сколько будет можно». Слова понравились старику, и он ободрил сына следующими словами: «Будь смел и тверд во всяких испытаниях, потому что слава и доброе имя дольше всего живут на свете. На какое бы сражение ты ни шел, с тобой может случиться что нибудь одно: или падешь, или уцелеешь; но будь уверен, итог определено заранее: смерть к тому же приходит кому не назначено умереть, — и никто не может спастись; но время пришло; многие погибают и в бегстве». Так говорил Сигурд, когда Брюнхильд предложила ему выбор:

Не бегу от тебя,

Хоть и знала бы ты

Час кончины моей:

Я не трусом рожден.

Воспитанные в таких верованиях, норманны шли спокойно навстречу ожидавшей их судьбе, стараясь думать только о том, чтобы подвигами снискать себе славное имя у родных, друзей и потомства:

Великое имя витязей нас ждет,

Хотя и падем на сраженье;

И с вечером дня не увидится тот,

Кому таково назначенье.

Так сказано в одной древней саге о сыновьях Гьюки;

Кипело отвагой

Бесстрашное сердце

Князей молодых:

Могла ли родиться

Тяжелая дума

О гибели их?

А сильные норны

По воле Одина

Исчислили лета

Гьюки сынов.

Избегнуть судьбины

Никто не старайся;

В забвении счастья

Ceрдцу не вверяйся!

Урд, Верданди и Скульд (настоящее, прошедшее и будущее) были три всеведущие и смелые девы, называемые норнами и жившие в чертогах Одина под сенью вяза Иггдрасиль, на берегу Урда, чудесного и таинственного ручья. Они располагали участью всех вещей и назначали людям срок жизни. Их определения были неизбежны:

Хоть и тяжко страдать —

Не дерзай восставать

Против Урд суровой решенья.

Скульд, младшая из норн, с валькириями, Гунной и Ротой, посылалась Одином во все сражения, чтобы избирать воинов, которые будут убиты; кого не выбрали эти девы, срок того еще не пришел, потому что:

Всем урочное время, дано…

Всякий, человек, по мнению скандинавов, имел своих хранителей-гениев. В Эдде они называются норнами, потому что, кроме трех великих норн, Урд, Верданди и Скульд, в руках которых судьба всего земного, были еще другие корны, присутствовавшие при рождении младенца, чтобы назначить ему время жизни: одни — из поколения богов, другие — из рода эльфов, а третьего — рода норны из породы карликов. Они являлись младенцу при его рождении, назначали поприще его жизни; потом не разлучались с ним и охраняли его; почему саги и называют их фюльгьи — гении-спутники. По различию людей, они были различны: сильные, даровитые и знатные имели сильных духов-спутников; но чем менее отличался человек происхождением и способностями, чем ограниченнее был круг его действий, тем бессильнее были его фюльгьи.

Они являлись людям обыкновенно в виде птиц и зверей, нередко в виде женщин, или принимали другой какой-нибудь образ. Фюльгьи знаменитых вождей и храбрых воинов и клялись в виде медведей, орлов, вепрей и других благородных и сильных зверей. Чем отличнее был человек по происхождению и качествам, тем благороднее образ, под которым ниляется его фюльгья. Оттого волки, лисицы и змеи означали злых, лукавых людей, похожих свойствами и склонностями на тех животных, в образе которых являлись их спутники. Фюльгьи были двух родов; добрые, виновники всякого счастья и защитники в опасностях, и злые, приносившие бедствие и погибель. Если особенное счастье сопровождало все предприятия человека и давало ему перевес во всех битвах, то думали, что причиной того были его сильные фюльгьи.

В Исландии почитали опасным всякое соперничество с сыновьями Ингемунда, потому что эти братья имели сильных фюльгий. Кьялак советовал Стейнульфу жить в дружбе с Ториром, в противном же случае плохо придется ему: «Твои фюльгьи, — говорил он, — не справятся с его фюльгьями». Сигмунд, сын Волсунга, на всех сражениях бывал впереди войска без щита и брони, и стрелы и копья летали кругом его, однако ж он оставался невредим, потому что его охраняли вещие богини (Spadisor).

Одни и те же фюлыъи и одинаковое счастье нередко сопутствовали целому поколению или семейству, почему такие гении назывались родовыми, семейными духами (Aettarfylgior, Kynfylgior). Особливо думали, что короли, происходившие от богов и имевшие с ними сношения, одарены чрезвычайным счастьем, которое они могли передавать своим воинам и друзьям.

Этим объясняются многочисленные случаи в сагах, что воины, готовясь в опасное предприятие, просят себе счастья у своих королей и несомненно верят в него. Так, исландский скальд, Хьяльти Скеггасон, вознамерясь проводить Бьерна в опасной поездке в Свитьод, с целью заключить мир между шведами и норвежцами, явился к королю Олафу Дигре и сказал: «Нам чрезвычайно нужно, чтобы ты отпустил с нами свое счастье в эту поездку». В том же смысле отвечал Торвальд королю Олафу Трюггвасону, когда тот приказывал ему взять с собой больше людей для одного предприятия. «Ваше счастье, государь, поможет нам лучше нескольких человек!» По этой же причине исландец Грис рад был, что поединок его со скальдом Халльфредом не состоялся, «так как счастье короля (Олафа Трюггвасона) непременно благоприятствовало бы ему»; а когда этот же Халльфред, напавши неожиданно на Торлейфа Мудрого, одолел его и выколол ему один глаз, Торлейф вскричал: «Не ты один это сделал: счастье короля помогло тебе». Даже отец мог передавать одному из сыновей своего и целого рода счастье. Исландец Хаскульд хотел разделить наследство между законными сыновьями и побочным, Олафом Павлином, но один из них на то не согласился; тогда Хаскульд отдал побочному подарки, стоившие не больше двух грошей, но с ними соединялось счастье всего рода, семейное счастье, бывшее наследственным в роде. Верили, что счастье и добрый гений неразлучны с каким-нибудь именем, особливо, если это было почетное родовое имя; вот почему Торстейн Кетиллсон, когда принесли ему первенца-сына, назвал его по имени деда с материнской стороны, потому что это имя, сказал он, принесет ему благополучие. Счастье, по верованиям норманнов, не разлучилось с некоторой родовой собственностью, особенно с мечами. Из многих примеров, упоминаемых сагами, здесь можно привести один: Вигфус, сильный владелец в Форсе, и Норвегии, при прощанье с племянником, Глумом, сказал: «Сердце мне говорит, что мы не увидимся, потому отдаю тебе эти драгоценности моего рода: плащ, копье и меч. Наши предки и мы, родные, имели к ним полную веру, и пока они у тебя будут, ты не испытаешь недостатка ни в чем; но боюсь за твое счастье, если продашь их».

Предчувствия, сны и другие знамения считались средствами, с помощью которых гении-покровители сообщали людям волю богов в виде предостережения, совета, наказания, награды или пророчества будущей участи. Норманны преимущественно верили снам, которые были для них откровением воли судеб. Множество примеров в сагах доказывают, как глубоко укоренились эти верования между норманнами. Всякое важное событие предрекалось наперед знаменательными сновидениями, а если их не было, прибегали к разным средствам, чтобы иметь их. Рагнхильд, супруга короля, Хальвдана Черного, отца Харальда Харфагра, имела замечательные сны, была мудра и много предсказывала; но король Хальвдан никогда не видел снов, что казалось для него странным. Он советовался об этом с Торлейфом Мудрым. Торлейф рассказал ему, что сам делает, если хочет предузнать что-нибудь: он ложится спать в свиной хлев и всегда видит во сне что-нибудь замечательное. Так поступил и король, и видел чудный сон, который объяснил ему Торлейф.[405] Другой довольно умный муж, норвежец Раудульф из Эстердаларны, сказал Олафу Дигре, что если он хочет иметь сновидения и узнать будущее, то бы надевал новое платье и в новую постель ложился на новое место.

Мудрая Тюра, дочь ярла Клакхаральда, не хотела выходить за короля Датского, Горма Старого, если он не построит себе дом на таком месте, где вовсе не было жилья, и если не переночует в нем один три первые ночи. «Припомни получше, — говорит она, — что тебе приснится, и дай мне знать о том через гонца, и я скажу ему, можешь ли продолжать сватовство или нет». Королю снилось там много замечательного. Тюра объяснила ему и согласилась за него выйти.[406]

Если норманну грезились умершие родные, он верил, что это их души; если являлась женщина, птица или другое животное, то это была фюльгья человека, приходившая, чтобы предостеречь его или возвестить будущее. Оттого-то норманны с точностью замечали сны. Умение отгадывать их относилось к числу искусств (Idrotten). В числе снотолкователей встречаются самые знатные люди, почти все женщины, которым саги приписывают высокий ум, славят остроумие их и умение разгадывать сновидения. Внимательное наблюдение событий, знание свойств и разных случаев жизни видевшего сон, несколько остроумия и проницательности доставляли возможность давать такие толкования снам, которые оправдывались последствиями: чрез это получала силу вера не только в сновидения, но и в искусство снотолкователей.

Предчувствие норманны также почитали внушением богов. Они делали предсказания по полету и крику птиц, по встрече с зверьми, по ржанию лошадей, по воздушным явлениям и другим чудесным событиям; одним словом, все почиталось мановением судьбы, или высших сил. Естественной причиной того было их учение, что боги всегда взирают на людей, принимают участие в их делах и имеют вечно влияние на их поступки; потому норманны не предпринимали ничего, не узнав воли богов. Для того употреблялись священные жеребьи, косточки, маленькие палочки и веточки, вероятно, с написанными на них рунами или с вырезанными ликами; их бросали и внимательно замечали, как они упадут. Наблюдали также течение крови принесенных на жертву зверей.

Люди, умевшие разгадывать волю богов, у норманнов пользовались особенным доверием и уважением. Они назывались вещунами, предсказателями. Торсаль, норманн, приходивший во время Хакона-ярла в Исландию для принятия во владение земли в Сирлексосе, был ученый и проницательный человек, за что и прозван пророком (Spaman, от spa — пророчить и man — человек).

К тому же разряду принадлежали умные женщины, в сагах и старинных песнях называемые Walor, Wolvor, на них смотрели с чрезвычайным благоговением, как на вдохновенных жен, которые имели сношения с духовным миром, предвидели будущее, могли пророчить людям ожидающую их судьбу. Этих волшебниц приглашали на праздники; часто устраивали нарочно для них пиры и делали пышные приготовления к их приему. Ставили высокие кресла с пуховой подушкой, с которых ворожея должна была возвещать свои предсказания; навстречу ей посылали людей, и с большой дружиной входила она на двор дома, где происходил пир.[407]

Одна древняя сага сохранила нам описание одежды ворожеи Горборги, когда она, по приглашению, явилась на двор поселянина Торкеля. Она была в синем плаще, сверху донизу убранном камешками; на голове носила черную шапку из овечьей шерсти на белом кошачьем меху; на шее висела цепочка из стеклянных бус; гунландский кожаный пояс стягивал стан, и к нему привешен был большой кошель с разными волшебными снарядами; в руке была палка, с украшениями из металла и с набалдашником, обложенном камешками; башмаки из телячьей кожи, шерстью вверх, завязывались длинными толстыми ремнями, концы которых были пристегнуты медными бляхами; на руках были перчатки из кошачьего меха на белом подбое.

Лишь только вошла она, все бегали и почтительно раскланялись с ней; она отвечала на приветствия более или менее дружески, смотря по тому, какие из гостей были для нее приятны. Торкель, как хозяин, поспешил к ней навстречу; он взял ее за руку и, посадив в высокие кресла, просил ее удостоить своим вниманием гостей. К вечеру для нее приготовили ужин, состоявший из каши на козьем молоке и соуса из сердец разных животных. По окончании ужина Торкель подошел к ворожее и спросил, когда угодно ей будет исполнить желание гостей и начать свои предсказания. Она назначила час.

Когда все нужные приготовления были кончены, ворожея села на камень, положенный на трех или четырех столбах (называемый Seidhalr); женщины составили около нее круг, одна из них громким голосом запела волшебную песню (wardlokr), имевшую силу при чарах. Во время пения ворожея с разными кривляниями делала заклинания; потом объявила, что готова удовлетворить общее желание, потому что получила вдохновение. Все заняли свои места; первым подошел к ворожее Торкель, спросил ее о важных для него вещах, о будущем и, получив ее ответы, сел на свое место; потом стали подходить и другие, и всем рассказывала она замечательное в будущей их судьбе. Она говорила также о погоде, о жатве и других будущих событиях. Наконец, когда все было высказано, хозяин отвел ворожею опять на место и дорогими подарками благодарил ее за труд и за предсказания.

В «Песне о Хюндле» приписывается предсказательницам-вельвам другое происхождение, нежели ворожеям, колдуньям, чародеям, приготовлявшим зелье:

От Видольва род свой вес вельвы ведут,

от Вильмсйда род ведут все провидицы,

а все чародеи— от Черной Главы,

а стунов племя— от Имира корня.

Высший дар предсказанья, более глубокая мудрость, кажется, принадлежит так называемым вельвам, норнам, предсказательницам; напротив, злейшая ворожба составила занятие особенных чародеек и колдуний; но, так как все предсказательницы, вельвы ездили с зельем и дар пророчества часто соединяли с чародейством, то саги вообще потребляют названия вельв, Galdraweiber, колдуний и проч. Вельвы и волшебницы северных саг не только напоминают тех предсказательниц, которые находились при войске кимвров и с высокого помоста (Seidhiall caг) делали предсказания по крови и внутренностям пленников, но также и Веледу (Wolwa) германцев, о которой[408] говорит Тацит («Девушку эту из племени бруктеров варвары слушались во всем, ибо германцы всегда верили, будто многие женщины обладают даром прорицать будущее, теперь же дошли в своем суеверии до того, что стали считать некоторых богинями»), также Алиорумну, Алиоруну, волшебниц, ездивших с чародейными рунами и зельем и изгнанных, по подозрению, готами. В песнях Старшей Эдды встречается вельва под именем Альруны.

Такие ворожеи приглашались особенно для предсказания будущей судьбы новорожденных. Норнагест в саге, носящей это имя, так говорит о себе: «Б то время проезжали в нашей стороне ворожеи, которых называли Volvor, они предрекали мужчинам лета их жизни и будущую участь; их приглашали на пиры, а при прощании награждали подарками. Так поступал и мой отец. Они явились к нему с большой дружиной, чтобы предсказать мою участь. Я лежал тогда в колыбели, и надо мной горели две свечки. Ворожеи, поговорив со мной, сказали, что меня ожидает великое счастье, что я буду значительнее моих предков и сыновей других начальников нашей стороны и что мне во всем будет успех. Их было три, но младшей меньше оказывали уважения, нежели двум другим; даже не спрашивали у нее и предсказаний, которыми так дорожили; притом некоторые буйные люди, бывшие в комнате, уронили ее. От гнева она стала отвратительной; громко и запальчиво кричала на своих подруг и просила их прекратить добрые предсказания мне: «Я, — говорила она, — назначаю ему прожить не долее, пока горит свеча, стоящая возле него». В ту же минуту старшая ворожея взяла и погасила эту свечу, приказав моей матери хорошенько заметить ее и не зажигать до последнего дня моей жизни. Потом ворожеи ушли, получив от моего отца щедрые подарки».

Не одно знание всяких тайн, по мнению скандинавов, принадлежало этим ворожеям: самые слова их имели великую силу, потому они и приглашались к новорожденным детям сказать им что-нибудь доброе. Не менее силы имели слова других, сведущих в волшебстве, людей. Некто Хедин приписывал все зло, причиненное им своему названому брату, Хегни, вредным предсказаниям и словам. Говорили о каком-то Вильгельме, что он не хотел избегать речей викинга, не зная, будут ли от них дурные последствия, но торопился заговорить с ним и осыпать его угрозами, чтобы предупредить его речи, которые могли бы принести какое-нибудь зло. Потому же иногда скрывали свое имя, думая, что слова умирающею всесильны, если он с проклятиями назовет своего врага. Мрачные и грустные предчувствия перед отъездом или битвой считались дурными приметами; обыкновенно сулили себе счастье, готовясь на опасное предприятие, и остерегались говорить о бедах.

Благословения и добрые желания считались особенно сильными для счастливого успеха в предприятии; напротив, проклятия, ругательства и угрозы предвещали несчастье; к числу нехороших примет принадлежала также обмолвка в разговоре. Отсюда же проистекают и приветствия, соединенные у нас с желанием счастья. Поздравления с Новым годом были в употреблении за тысячу лет до нас: чем долее был начинавшийся отдел времени, тем важнее почиталось его хорошее начало. Нынешнее хлеб да соль имеет начало в том веровании скандинавов, что такое приветствие может уничтожать всякий вред, сообщаемый обеду или ужину дурным глазом или волшебством. Древние скандинавы вообще думали, что слова, произнесенные однажды, непременно исполнятся.

Предсказания, снотолкования, заговоры, ворожба и другие подобные вещи — старинные выдумки Востока: Азия была древней родиной веры в духов и волшебство. У греков и римлян каждый город и дом имели своих пенатов, или духов-покровителей; было верование, что боги высших сил природы имели в своем распоряжении слабейших богов и посылали их предрекать людям свою волю какими-нибудь знамениями; эти народы имели бесчисленное множество примет; считали преступлением нежелание узнавать будущее на алтарях богов и пренебрежение к крику священных кур; по внутренностям жертвенных зверей и крику птиц афиняне гадали о благополучном начале постройки нового дома и беззаветном счастье задуманного брака.

Желание разгадать тайну будущего и растолковать людям необъяснимое укоренилось глубоко в человеческой природе: его влияние обнаруживалось во всех веках человечества; даже и в более просвещенные времена у образованных народов оно продолжало служить последней опорой для суеверия. А потому нет ничего удивительного, что древние скандинавские саги полны рассказов о сверхественных вещах. Они передают нам верования предков.

Для древних людей вся природа наполнена была демонскими существами, которые занимались земной жизнью и делами людей; она были очень сильны и деятельны, хоть и не имели никакого влияния на мироправление: это принадлежало богам, владыкам солнца, молнии, ветра, воздуха и морских бурь; они посылали хорошие и худые погоды, давали победу, счастье и мир, заботились о свои поклонниках и принимали участие в делах мира.

Но эти божества еще не самые высшие: сильнее и выше их был верховный бог, которого не смеют и называть древние саги. Рассказывают о славянах, что они из множества разных богов имели особенных для полей и лесов, радости и печали; однако ж признавали высочайшего бога небес, которому подчинены были другие боги: он, всемогущий, исключительно заведовал небесными делами; от него происходили все другие боги; степень могущества их зависела от дальнего или близкого родства с ним, богом богов. Ясные понятия о Боге проглядывают в верованиях почти всех древних народов.

Многие перевороты, испытанные народами, изменчивость судьбы их и дальние странствования из одних мест в другие не допускали укореняться священным преданиям во всей чистоте их. Эти предания смешались со смутными воспоминаниями народов о прежней судьбе их; вражды, союзы, сношения, соседство с другими народами имели то следствие, что народные понятия о Боге пришли в слияние с религиозными понятиями других народов, особливо несколько сходными между собой. Так, мифы древнего Севера и религиозные сказания носят свойства разновременного происхождения от разных народов. Allvater, общий отец, Всеотец — имя, означавшее у норманнов высочайшего из богов. Великий и сильный, он создал небо, землю и все живущее там; время не имеет никакого влияния на него. «Не знали, где его царство, но верили, что он управляет всем на земле и в воздухе, небом и небесными телами, морем и ветрами».

Можно думать, что христианство имело участие в рождении такой мысли; однако ж она не чужда была времен владычества, подобно понятиям дикарей Америки о великом Духе славян о высочайшем Боге. Благородный исландец, Торкель Мане, почувствовав приближение смерти, велел вывести себя на солнце, посмотрел на небо и поручил себя Богу, создавшему это светило. Другой исландец, Торстейн Имгемундсон, дал обет Богу, создавшему солнце, потому что, по словам его, «он могущественнее всех богов». И Харольд Харфагр клялся «богом, который создал его и управляет всем».

Он — «Сильный, Всевышний», о котором с какой-то таинственностью поет ворожея Хюндла, что, когда боги падут,

Но будет еще сильнейший из всех,

имя его назвать я не смею;

мало кто ведает,

что совершится следом за битбой

Одина с Волком.[409]

О нем пророчески говорит мудрая вельва в своей чудесной песне, что «когда померкнут небесные силы, на великий суд царств явится с небес Могучий, от которого зависит все, кто решает определения судеб, примиряет раздоры и раздает награды».

По баснословным сказаниям, Один создал небо, землю и все, живущее на ней, и дал человеку бессмертную душу, он называется отцом богов, людей, мира и времени; в других местах саг ему придаются названия горящего, поражающего, огнеокого, что заставляет предполагать, что именем его означали солнце; он не имеет никакой власти над норнами, располагающими судьбой людей и богов; наконец, он падет в битве с злыми силами, будет поглощен волком и погибнет вместе с миром; он — Бог, царь и отец царей; ему дается множество имен, каждое со своим особенным значением, и совокупность их выражает все свойства многостороннего Бога.

Все подобные сказания об Одине ясно дают разуметь, что в северной религии смешаны понятия различного времени и что, несмотря на завесу, еще скрывающую бытие Бога, понятие о нем тускло мерцает во мраке басен. Некоторые из этих понятий ведут начало с Востока, с того времени, когда люди ближе находились к божеству и имели истинное понятие о Боге и мироздании, прежде нежели падшее чувственное поколение, уже бессильное постигая величие вечного Существа, олицетворило его свойства, наполнило богами всю природу и забыло его для твари. Страсть к сверхъестественному хотела объяснить себе понятие мироправлении, и богами природы сделались боготворимые люди, похожие на обыкновенных тем, что были смертны, как они, и так же зависели от таинственного рока.[410]

Таково начало северной религии, возникшей из соединения разнородных, самых противоположных одно другому, воззрений; она беспредельна по объему и содержанию; нелегко и объяснить ее, потому что хотя она не принадлежала, как у других народов, исключительно сословию жрецов, однако ж одни мудрые и высшие лица в обществе, вожди народного племени, блюстители святыни знали во всей обширности священные предания и могли распространять их. Как глубокую тайну, они хранили значение символических обрядов религии и смысл учения о высших предметах науки и любознательности людей. Внутреннее значение таинственных обрядов постепенно утратилось; символы стали загадкой для позднейших поколений, многие места древних саг кажутся для нас вовсе бессмыслицей потому только, что не найдем способов разгадать их.

Народ, которому оставались одни предчувствия и темные понятия о высших неизвестных предметах, доступных только учености мудрых людей, знал, одни общие правила религии. Весь быт скандинавов был проникнут религиозным духом. Богиня Wor внимала брачным обетам и наказывала нарушителей. Развязка поединков и всех сражений зависела от богинь, норн и валькирий; места судебных поединков освящались обрядами религии. Жертвоприношения происходили на общих празднествах целой страны; каждый отец семейства приносил жертву на своем дворе тому божеству, от которого зависела участь его; с религиозным торжеством принималось в семейство новорожденное дитя; разлука с жизнью приводила к высоким асам, на родину богов: оттого-то на поминках по умершим пили во славу богов и давали неизменные обеты. Вообще верили, что презирающие богов не наслаждаются счастьем, хоть и не всегда скоро получают наказание: «Боги, — по словам саги, — не за все отмщают тотчас же».[411] Честные и добродетельные люди призываются в светлые чертоги Вальхаллы; клятвопреступники и соблазнители чужих жен идут в подземные жилища Хель, в мир тумана, мрака и холода; там, в огромной зале из змеиных хребтов, орошаемой ядовитыми водами болота, чудовище Нидхегг (Nidhogg) сосет из умерших кровь, а волк терзает трупы их.

Благодаря этому благоговению и страху к мстительным богам, этим казням, грозившим низкому пороку, смолкали дикие желания, облагораживались умы, смягчались нравы; здесь начало добросовестному соблюдению (на Севере) некоторых добродетелей, обязанностей и действий весьма деловой важности в общественном и частном быту: таковы, например, святость клятвы, доверие при взаимных сделках, правдивость и многие другие, влияние которых неотразимо от жизни. Так религия скандинавов очень помогала нравственности, но, разумеется, не в той степени, в какой надобно приписать это святой религии Откровения.

Глава восьмая

Взаимное обхождение

Уверенность в человеколюбии и добродетели ближнего не была чужда скандинавам. Раздоры оканчивались нередко тем, что один из соперников отдавался в руки другого, предоставляя ему назначить себе наказание. Это благородное доверие к чувству справедливости обнаруживалось в разных случаях жизни. Один исландец, Торстейн Фагре (Красивый), убил другого исландца, Эйнара, за вероломство. Отец Эйнара, с помощью Торгильса, решился отмстить за смерть сына. Торгильс пал на поединке, но Торстейн Фагре убежал и был изъявлен на тинге вне закона. Спустя пять лет он воротился, пришел к отцу Торгильса, Торстейну Хвите, и положил свою голову на колени к нему: это был таинственный обряд, означавший, что он отдает жизнь в его волю. Старик отвечал: «Не хочу я твоей головы: ушам приличнее быть там, где они есть; распоряжайся моим имением, пока мне это будет угодно».

Другой исландец, Гисли Иллугесон, пришел из Исландии в Норвегию, чтобы отыскать Гьяфальда, убийцу своего отца. Гьяфальд служил при дворе короля Магнуса Барфота (Босоногого) и пользовался его особенной благосклонностью. Однажды, когда король отправился в Нидарос с дружиной, среди которой находился и Гьяфальд, Гисли, улучив удобную минуту, вдруг бросился вперед и нанес Гьяфальду смертельный удар. Это было самое тяжкое уголовное преступление. Гисли схватили, сковали, бросили в тюрьму.

В это время стояли при Нидаросе три исландских корабля; начальником одного из них был Тейт, сын епископа Гицура; число всех исландцев на трех кораблях простиралось до трехсот человек. Они собрались вместе и советовались, но не могли придумать, как им поступить в этом случае. Наконец Тейт стал говорить: «Никакой чести нам не будет, если убьют нашего одноземца и храброго солдата; но все мы видим, опасно приниматься за это дело и что он будет стоить имения и жизни: мое мнение таково, чтобы всем нам идти на тинг; если Гисли нельзя оправдать, то мы погибнем или выиграем наше дело, выбрав себе вождя». Все отвечали, они согласны и выбирают его вождем. Потом отправились в баню; но в ту же минуту затрубили сбор на тинге. Тейт выбежал из бани в одном белье, с золотой повязкой на лбу; наскоро накинув на себя темно-красный плащ на белом меху, явился к своим, которые в одну минуту собрались, предупредить подручников короля; они опрометью бросились к тюрьме, разломали ворота и вынесли оттуда Гисли, разбили его оковы и пошли с ним на тинг.

Суд начался: одни говорили в защиту виновного, друг настойчиво требовали ему строгой казни за неслыханную вину. Наконец, сам Гисли вышел вперед и просил позволения сказать несколько слов. Когда король это дозволил, он продолжал: «Я начну речь с убийства моего отца, котор совершил Гьяфальд; мне было тогда шесть лет, a брату Тормоду, девять; мы, дети, были свидетелями убийства нашего отца. Гьяфальд грозился убить и нас, и, совестно рассказывать, государь, что рыдания задушали меня!» — «Так ты, — прервал король, — отвел себе дух дерзким преступлением?» — «Не запираюсь, — отвечал Гисли, — долго подстерегал я с кровавым умыслом Гьяфальда; два раза случай мне благоприятствовал; но один раз я не хотел оскорбить святыни храма, а в другой удержал меня вечерний колокол. Я сложил про тебя песню, король, и желал бы, чтобы выслушал». — «Если хочешь, — сказал король, — расскажи ее». Гисли наскоро прочитал стихи свои, потом, обращаясь к Тейту, сказал: «Много смелости вы показали; но не стану долее подвергать вас опасности, отдаюсь во власть короля и несу ему свою голову». Сказав это, он снял с себя оружие, подошел к королю и положил голову на его колени, говоря: «Делайте с нею, что вам угодно. Буду благодарен сейчас, если меня простите и возьмете в свою службу, какую найдете для меня приличнее». — «Возьми назад свою голову и садись за стол на место Гьяфальда, подкрепи себя едой и исправляй его обязанность!»

Подобным же образом добыл себе дружбу и покой и Торкель, сын Анундов, у великодушного и могущественного Торфинна на Оркадских островах. Торкель лишил жизни Рейнгарa Рагнмундура, брата Торфиннова, и однажды, неожиданно явившись к ярлу, когда он сидел у себя и пировал, положил свою голову на его колена и сказал, что он может делать с ним, что ему угодно. Это подействовало на ярла, он принял его как своего знакомого и совершенно простил его.

Благородный образ мысли норманнов не дозволял вредить тому, кто беззащитный вверялся добровольно их благородству. Положившись на такое великодушие, сын норманна Кетилля Раумюра, 19-летний Торстейн, достал себе руку и сердце Тордис, дочери одного готского ярла.

В Норвегии, в лесу между Раумсдалем и Упландией, жили разбойники: дорога в этом месте была чрезвычайно опасна.

Торстейн хотел отличиться славным подвигом и пошел туда, желая положить конец разбойникам. Он нашел тропинку, которая вела с большой дороги в чащу леса. Идя по ней, он вышел к большому, хорошо выстроенному дому, вошел в комнаты и увидел в них огромные ящики и много разного имущества. Там стояла кровать, гораздо больше обыкновенных кроватей; казалось, что человек, спавший на ней, был исполинского роста; она покрывалась прекрасным одеялом; стол, находившийся в комнате, накрыт был чистой скатертью и уставлен вкусными кушаньями и дорогим вином.

Под вечер он услышал сильный шум, и в комнату вошел великан, прекрасной и мужественной наружности. Он развел огонь, умылся, вытерся чистым полотенцем, отужинал и лег спать. Торстейн, притаившись за сундуками, молча, видел все это, и когда великан улегся и крепко заснул, он, тихонько подкравшись, взял его меч и изо всей силы поразил ею в грудь. Великан быстро приподнялся, схватил Торстейна, притащил на постель и положил его между собой и стеной. Спросив Торстейна о имени и роде, он сказал: «Всего меньше я заслужил смерть от тебя и твоего отца, потому что никогда не сделал вам никакого вреда. Ты поступил слишком опрометчиво, а я слишком долго медлил покинуть такой образ жизни. Теперь ты в моей власти: я могу пощадить тебя или убить; но если поступлю с тобой, как ты стоишь, то некому будет рассказать о нашей встрече. Кажется, лучше будет, если оставлю тебе жизнь. Меня зовут Иокуль, я сын ярла Ингемунда, из Готаланда. Подобно всем знатным людям, я старался нажить себе богатство, но не совсем честным образом, и уже решался удалиться отсюда. Если думаешь, что я делаю благодеяние, оставляя тебе жизнь, то ступай к моему отцу, постарайся наедине поговорить с моей матерью, Вигдис, и расскажи ей этот случай. Скажи ей мое нежное, сыновнее прошение и проси, чтобы она вымолила тебе у ярла безопасность и дружбу и убедила его выдать за тебя мою сестру, Тордис. Ты отдашь ей и это золотое кольцо; оно уверит ее, что я нарочно послал тебя. Смерть моя принесет ей много горя, но надеюсь, что тебя ожидает счастье. Если будут у тебя дети и внуки, не дай умереть моему имени: слава, которой ожидаю себе от того, будет мне наградой за великодушие к моему убийце. Вынь меч из моей раны, и наша беседа кончена».

Торстейн вынул меч, и Йокуль в ту же минуту умер. Воротясь в отцовское поместье, Торстейн сказал однажды отцу, что он отправится на восток в Готаланд к ярлу Ингемунду, как обещал Иокулю. Кетилль Бонде советовал ему не ездить, но Торстейн отвечал: «Сдержу свое слово, хотя бы это стоило жизни». Он пошел в Готаланд и явился на двор ярла, утром, когда ярл, по обычаю знатных людей, отправился на охоту. Торстейн со своими спутниками вошел в столовую. Вскоре вышла туда жена ярла и, заметив чужих людей, спросила, откуда они. Ответив ей, Торстейн заявил желание говорить с ней наедине.

Она ввела ею в другую комнату. «Я приношу тебе весть о смерти сына твоего, Йокуля». — «Печальна твоя весть, — отвечала Вигдис, — но я всегда ожидала такого конца злодейской и беспутной жизни моего сына. Но что заставило тебя пуститься в такой дальний путь с этой печальной вестью?» — «Многое», — отвечал Торстейн и откровенно рассказал ей все происшествие. «Ты очень дерзок, — сказала Вигдис, — верно, что все это случилось точно так, как говоришь, и если Иокуль оставил тебе жизнь, то мое мнение то же, чтобы ты оставался жив, потому что тебя любит счастье; по просьбе Йокуля я скажу ярлу о твоем деле; между тем спрячься».

Когда ярл возвратился, Вигдис подошла к нему и сказала: «У меня есть новость, которая касается нас обоих». — «Не кончина ли сына Йокуля?» — спросил ярл. «Так», — ответила она «Он умер не от болезни?» — «Ты угадал, — ответила Вигдис. — Он убит и много мужества обнаружил в последние минуты. Он пощадил жизнь своего убийцы и послал его сюда, в наши руки, с своим кольцом и желанием, чтобы ты оставил посла в безопасности и простил ему преступление, как оно ни велико, Может быть, этот человек будет подпорой твоей старости, если примешь его в родство и выдашь за него дочь нашу, Тордис; а это последняя воля Йокуля, который надеялся, что ты не отвергнешь его предсмертной просьбы. Как верно этот человек держит данное слово, можешь видеть из того, что он от родного очага отправился во власть врагов. Вот кольцо, присланное Йокулем». И с этими словами она подала ярлу кольцо.

Ярл, глубоко вздохнувши, сказал: «Твоя речь длинна и дерзка; ты хочешь, чтобы я оказал честь убийце моего сына, заслужившему скорее смерть, нежели дружеский дар!» — «Надобно принять в уважение два обстоятельства, — продолжала Вигдис, — во-первых, желание Йокуля и доказанную верность этого человека, потом твою дряхлую старость: тебе необходим помощник, а он на то очень способен. Если Йокуль оставил ему жизнь, хоть и мог бы убить его, если поступок этого человека счастливо сошел ему с рук, то для нас великая победа, когда мы, подобно умершему сыну, помилуем нашего ужасного злодея; в противном случае стыд нам, если сделаем зло тому, кто добровольно отдался в наши руки». — «Ты усердно защищаешь его, — продолжал ярл, — замечаю, что он тебе понравился; хочу и я взглянуть на него, чтобы узнать, обещает ли его наружность что-нибудь доброе; многое зависит от того, как он покажется мне».

Торстейн был введен и представлен ярлу. «Мое дело, — сказал он, — совершенно в ваших руках: вы знаете, зачем я пришел сюда; прошу у вас мира, но не боюсь, на что бы вы против меня ни решились; впрочем, вожди обыкновенно дарят жизнь тем, кто отдается во власть их». — «Ты мне нравишься, — отвечал ярл. — Оставляю тебе жизнь и, в наказание за убийство моего сына, ты заступишь на его место, если останешься у меня, потому что наружность твоя много обещает, да притом и неблагородно нападать на того, кто сам отдался в наши руки». — «Благодарю вас, — отвечал Торстейн, — и обещаю оставаться с вами, пока вы живы; но когда вас не будет, едва ли ваши люди вверят мне должность вождя, да и кроме того, каждый идет своей дорогой». Ярл согласился с ним; по его смерти Торстейн воротился в свою вотчину, в Раумсдаль, в Норвегии.[412] Тот же Торстейн, уже в глубокой старости, предчувствуя близкий конец, прекрасно сказал своему сыну, Ингемунду: «Всего больше меня радует то, что я никогда в моей жизни никому не сделал несправедливости».

Ингемунд, по смерти отца, приехал в Исландию, где сделался весьма значительным человеком. В его старости пришел к нему старый друг его, Сэмунд, и сказал: «Меня навестил человек, о котором идет молва, что он зол и что трудно ужиться с ним; но он мне родня, его зовут Гроллейф; я просил бы тебя принять его с матерью к себе и дать им приют». — «О6 этих людях, — отвечал Ингемунд, — точно идет дурная молва, а потому мне не хотелось бы принимать их; но чтобы не оскорбить тебя отказом, я как-нибудь приноровлювлюсь к ним, хоть и не предвижу ничего доброго, потому что сыновья мои никому уступать не любят».

Гроллейф был человек упрямый и беспокойный; несколько лет спустя Ингемунд принужден был удалить его из дома и отвел ему в жилище другой. Однажды между сыновьями Ингемунда и Гроллейфа завязалась ссора на рыбной ловле; старый Ингемунд, в сопровождении одного раба, поехал разнять их; но, когда спускался с пригорка к реке, Гроллейф бросил в него копьем и ранил его. Старик не обнаружил боли; когда же сыновья разошлись, он поехал домой и сказал рабу его провожавшему: «Ты долго и верно служил мне, исполни же мое приказание; поди к Гроллейфу и скажи ему, что мои сыновья, как я надеюсь, еще до рассвета потребуют у него крови отца, так я советую ему сейчас же скрыться; его смерть не отмстит за меня, а долг велит мне защищать того, кому я дал приют в своем доме». Вошедши с помощью раба в комнату, он сел в свои кресла, запретив подавать огонь до возвращения сыновей. Когда они пришли и осветили комнату, то увидели, что старик сидел мертвый с копьем в теле. Йокуль, один из сыновей, смелый и вспыльчивый, сказал: «Это ужасно, что такой честный человек погиб от руки такого негодяя. Сейчас же пойдем и убьем Гроллейфа!» — «Ты слишком мало знаешь доброе сердце нашего отца, — отвечал другой сын, умный и кроткий Торстейн, — если не подумал, что он постарался спасти своего убийцу. Надобно поступить не горячась, а подумавши. Пусть будет нашим утешением, что у нас был отец, нисколько не похожий на Гроллеифа, за что Создавший солнце не лишит его небесных наслаждений».

Такое же благородство духа показал и Аскель Годи. В одной битве он предостерег неприятельского вождя не слишком вдаваться в опасность. Но как этот не послушался и был убит, то один из близких родных его искал случая отомстить. В то время, как Аскель ехал в санях позади своих, он нанес ему смертельный удар. Старый Аскель не сказал никому, что ранен, до тех пор пока не скрылся убийца, потом убеждал детей не мстить за него.

Такое благородство души в то время, когда месть, общему мнению, считалась необходимой, доказывает, скандинавы уважали добродетель и сочувствовали всему прекрасному и благородному в жизни. Когда святые требования кровной мести и сильный гнев не делали их страшными, они были честны, благородны, человечны. Встречались люди, так хорошо владевшие собой, что никогда не увлекались гневом на какое-нибудь необдуманное дело. «Харальд Харфагр, — рассказывает его сага, — в минуты раздражения старался успокоиться сначала и потом уже хладнокровно обсуживал дело». Так поступил и Эйнар Тамбакельфер, когда Халльдор Сноррасон убил его родственник Кале: «Я последую, — говорил он, — разумному совету его названого сына, Магнуса Олафсона, и дам пройти гневу. Когда гнев пройдет, в спокойном духе часто находим, что следовало бы поступить не так, как поступили».

Рассудок и осмотрительность в словах и поступках особливо требовались от всех достойных и значительных людей.

«Большой недостаток, — говорили, — для человека, если нет у него рассудительности». Верили, что мудрому удастся все, потому что он рассматривает всякий предмет по его природным качествам, рассуждает и находит легко, кик следует поступить. «Ты очень счастлив, — говорит Олаф Дигре Сигвату-скальду, — и немудрено: счастье — спутник мудрости; странно только вот что: безрассудные предприятия нередко удаются».

Доброе имя и слава было целью всей жизни норманна. Еще нынче возбуждает участие прекрасная поговорка в Речах Высокого: «Знаю одно, что вечно бессмертно: умершая слава». Эта мысль была путеводительницей скандинавов во всяких предприятиях. Не столько боялись смерти, сколько названия нидинг, трус, клятвопреступник. Нарушение обетов верности считалось гнусным; по тогдашнему мнению, страшное возмездие постигало за лицемерную клятву: «Ложно не клянись; страшны оковы для вероломных: эти люди очень несчастны.»

Обман был неслыханным преступлением; говорить ложь считалось недостойным делом для свободного человека; лжеца ожидала такая же казнь, как и клятвопреступника: «Какое бывает наказание людям, когда они обманывают друг друга? Жестокие казни посылаются им в мелких водах Вадгельмира: они нескончаемы для обманщика». Норманны были так уверены в неизбежности наказания за вероломные, низкие поступки, что превратности судьбы и бедственная кончина злодеев считались посещением богов-мстителей. «С ним случилось то же, — говорили о сильном Хаконе, ярле из Норвегии, — что случается и со многими. Когда настал час казни, избежать его трудно»; или: «Злым замыслам злой и конец». Залог святости обещаний и договоров не требовали ничего другого, кроме рукобитья и честного слова, которого нарушение навлекало величайший позор на виновного.

Обхождение было открытым и прямодушным; притом соблюдали приличие и вежливость, которая состояла не в кудреватых словах без смысла и не в пустой лести, а в строгом достоинстве и взаимном уважении. Насмешка над незнакомым считалась постыдным делом, за которое тролль отрывает язык.[413] Находили также дурным раздражать вспыльчивых; в числе многих житейских правил, заключавшихся в пословицах, было следующее: «Кто поумнее, тот и уступит»

В сагах также встречаются прекрасные доказательства того, что норманны, на себе изведавшие невзгоды и счастье, горе и радости, имели уважение к чужим несчастьям и печалям, Халльфред Вандрадаскалъд и Грис, знатный человек, оба исландцы, вызвали друг друга на поединок. Между тем Халльфред получил известие о гибели Олафа Трюггвансона; это до того поразило его, что он в сильном горе бросился на постель и не хотел идти на поединок. Люди Гриса говорили, что это покроет стыдом Халльфреда. «Нет, — отвечал соперник его, — не в такой милости, как Халльфред у короля Олафа, был я у короля в Миклагарде (Греции). Но его падение казалось мне важным событием: только тот, кто сам лишился государя, понимает голос горячей привязанности к нему. Теперь я считаю за лучшее не cражаться с Халльфредом и согласен отдать наше дело на решение Торкеля». Считалось неприличным заводить речь с кем-нибудь о его несчастьях и пробуждать в нем печальные воспоминания; лучше хотели подать ему руку помощи, потому что, по понятиям скандинавов, кто pacспрашивает несчастного о его бедах, обязан и пособить ему. В священную обязанность также вменяли себе поднимать на полях неизвестных умерших, какой бы смертью они не умерли.

Вообще, в скандинавах замечается какая-то готовность на услуги, особливо к родным и друзьям: главный из советов, которые Брюнхильд дает Сигурду, поучая его житейским правилам, состоит в том, чтобы у него ничего не было на совести против родных и он не спешил бы отомщать им за какие бы то ни было несправедливости. Норманны труднее всего переносили обиды и насилия, а особенно принуждения. Олаф Трюггвасон хотел обратить в христианскую веру нескольких исландцев, пришедших в Норвегию. По этому случаю они имели совещание; один из них, Кьяртан, сказал: «Никто не может принудить меня, пока я ношу оружие. Низко для храброго быть убитым невинно, как дикий зверь; если смерть неизбежна, поэтому, гораздо лучше совершить сначала какой-нибудь знаменитый подвиг, который долго будет жить в памяти людей. Он предложил два условия: или добровольно подчиниться всем приказаниям Олафа, во избежание понудительных мер со стороны его, или, если он решится употребить насилие, сжечь его вместе с домом. «Мы, исландцы, — говорил тот же Кьяртан Олафу Трюггвасону, — подобно предкам нашим, любим, чтобы нас убеждали кротостью, а не суровостью». Кто хотел такого рода людей склонить на свою сторону, должен был действовать доводами, которые имели влияние на их ум и сердце. В образе их понятий заметно великодушие, великая и свободная душа, здравые мысли и прекрасные основания для высшего образования. Впрочем, в разгар войны и у них, как у Ахилла и Давида, привчало чувство человечности.

Отличительной чертой тех времен служит так называемое братанье норманнов.[414] Юноши, вместе проведшие детство, воины, сходные свойствами, силой, мужеством и знанием воинских упражнений, становились искренними друзьями и заключали союз, столь же неразрывный и прочный, как братская любовь, Это значило клясться в братской дружбе, что совершалось с торжественными обрядами: вырезали два пласта из дерна и, оставив концы их лежащими на земле, средину пластов подпирали копьями: в знак верности до самой смерти, подходили под эти пласты, обрезывали себе руку и спускали кровь в рыхлую землю дерна, потом вместе прикасались к земле и крови и, став на колени, произносили братскую клятву и призывали в свидетели всех богов; наконец, вставали и подавали друг другу руки, что у норманнов обыкновенно почиталось последней скрепляющей формулой всяких договоров.

Добродетель и храбрость уважались тогда даже в самых врагах; нередко случалось, что воины, не могшие одолеть друг друга на поединке или в морском сражении, получали высокое понятие о взаимной храбрости и клялись в вечном братстве, так что из смертельных врагов обращались в неизменных друзей.

Сильный Хакон, ярл из Норвегии, питал непримиримую ненависть к некоторому Харальду за его преступления и не только объявил его вне закона и выгнал из страны, но и поручил одному из своих смелых воинов, Сигмунду, принести к нему голову Харальда. Сигмунд отправился с восемью кораблями. Напрасно проездив целое лето, ом встретил наконец Харальда возле острова Энглси. Условились на другой день сражаться, а до того времени не беспокоить друг друга. Бой начался с восходом солнца, продолжался весь день, но к вечеру оставался нерешенным. Положили возобновить его на другой день.

Тогда Харальд предложил мир, дружбу и братство; все войско изъявило радость, и Сигмунд, несколько подумав, согласился. Поровну разделили добычу, сделанную каждым, и до самой осени вместе продолжали набеги. Сигмунд предложил потом названому брату ехать с ним в Норвегию, к Хакону-ярлу. Харальд знал обещание, данное Сигмундом ярлу, но, веря клятве нового брата и полагаясь на его защиту, он ни минуты не колебался отдаться в руки своего лютого врага. Прибыв в Норвегию, Сигмунд пошел один к ярлу, который сидел за столом, уставленном винами, и очень дружески принял его. Сигмунд рассказывал много о своей поездке, но ничего о Харальде. Ярл наконец спросил о нем. Зигмунд передал все происшествие, просил безопасности для названого брата, ручался за его будущее поведение и предлагал денежную пеню за его проступок. Ярл, сильно рассерженный, отказал ему наотрез. Сигмунд в гневе вскочил с места, сказав, что он не останется долее ни у ярла, ни в ето области, и ушел с угрозой, что дорого продаст жизнь ярильда. «Сигмунд рассержен, — сказал ярл. — Но потеря для нас и королевства, если мы лишимся такого человека. Воротите его: нам надобно помириться». Сигмунд воротился. Ярл исполнил его просьбу, и Харальд мог безопасно жить в отцовском поместье.

Названое братство было союзом людей, давших взаимную клятву во всех приключениях и опасностях боевой жизни и во всех случаях гражданского быта защищать друг друга и никогда не заводить между собой ссор. Вместе делали они морские набеги, в схватках с неприятелями ставили рядом свои корабли; если же оба находились на одном корабле, то один всегда становился впереди, возле мачты, где происходила самая жаркая битва.

Всегда делили они труды и опасности, добычу и славу; если после многих походов накопляли богатства и возвращались к спокойной жизни, то старались по возможности жить ближе друг к другу. Когда один приходил в бедность, другой с радушием разделял с ним свое богатство; во всех трудных случаях они пособляли друг другу советом или делом, у них была одна душа, одно чувство, одна воля. Если кому-либо из них предстояло опасное предприятие — мщение за смерть родственника сильному убийце, или угрожали ему враги, или он был объявлен вне закона, названый брат всеми силами помогал ему и разделял с ним все опасности; если же дряхлость не позволяла ему владеть секирой, то его сыновья должны были спешить на помощь другу.

Так поступил старый Ньяль, когда узнал опасность путешествия, предпринимаемого его другом, Гуннаром. Он приказал сыновьям ехать с ним вместе, хоть и знал, что они npи этом могут поплатиться жизнью. Но благородный Гуннар не принял предложения, сказав: «Я слишком много обязан тебе и не допущу, чтоб сыновья твои за меня погибли».

Ничье мщение не было вернее и неотразимее мщения названого брата, если убивали его друга, потому что обязанности названых братьев почитались священнее сыновних. Сага передает нам эти понятия старины, рассказывает об отношениях короля Ньерве и Викинга-ярла. Они был назваными братьями. Сыновья короля напали на сыновей ярла, но были побеждены и убиты, кроме одного, Йокуля, который спасся; он опять собрал своих людей, чтобы от мстить викингу и всему его семейству за павших братьев, но старый Ньерве запретил это и с угрозой сказал сыну: «Я сам пойду на помощь Викингу, если ты убъешь его, я также не пощажу тебя, чтоб не сказали о Ньерве, что он нарушил клятву, данную другу».[415]

То же заставляет сага говорить Гуннлауга отцу своему Кетиллю: «Ты хочешь безвинно истребить сыновей Toрграма. Но мы говорим тебе: прежде чем это исполнится, мы явимся наносить вам удары, потому что участь братьев должна быть одинакова». — «Тяжело, — отвечал Кетилль, — сражаться с родными детьми». Он очень сердился, однако сделал, как хотели дети, для избежания войны с ними.

Нарушить верность названому брату, а еще более — поступить с ним неприязненно, почиталось бесчестьем и приписывалось внушению враждебных сверхъестественных сил или неизбежному определению злого рока; так, когда Хедин, названый брат Хегни, пришедший в неистовство от волшебного зелья Гендула, несколько раз высказывал свой умысел на Хеши, то дочь последнего, Хильдур, сказала ему: «Ты не в силах поступить иначе: в тебе действует другая воля».

Долго происходили неудовольствия между назваными братьями, Болли и Кьяртаном, в Исландии; но только частые взаимные оскорбления и сильные внушения жены, угрожавшей разводом, заставили наконец Болли идти с своими деверьями для нападения на Кьяртана, когда он будет возвращаться из своего новокупленного поместья. Кьяртану советовали не ездить с небольшой дружиной: с ним были только двое товарищей; но он не боялся родных Болли, «а враг мой, — он прибавил, — не будет моим убийцей». Болли поместился на пригорке: родные подозревали, что он нарочно выбрал такое место, чтобы предостеречь Кьяртана, и будто шутя, свели его с пригорка. Кьяртан явился; родные Болли и люди, бывшие с ним, в числе восьми человек, напали на него, но сам Болли оставался праздным зрителем, битвы и не принимал в ней участия. Несмотря на неравенство Кьяртан оборонялся храбро и многих убил; противники находились в крайности, сердились на бездействие Боли, всячески раздражали его и говорили, что они все погибнут от Кьяртана, если он теперь ускользнет от них. Болли пошел к Кьяртану с мечом. «Ты, видно, решился на недородное дело, брат, — сказал последний, — так лучше умереть от твоей руки, нежели самому убить тебя». С этими словами он бросил меч и не сделал никакого движения для победы. Болли, не отвечая ничего, ударил его мечом Гейррмундим, потом бросился в объятья умирающего брата и тот-час раскаялся в своем деле.

Такие преступления против законов братства редки встречаются в сагах: они считались неслыханными. Чаще видим примеры благородного соревнования братьев во взаимных пожертвованиях и черты такого самоотвержения, что, если один из них умирал, другой не хотел пережить его. Когда Эйвинд Серкнер в Исландии узнал о смерти Ингемунда, то сказал одному своему приемышу: «Ступай и расскажи другу, Гаутреку, что увидишь теперь: полагаю, что и он последует моему примеру». Он вынул из-под плаща меч и умертвил себя. Гаутрек, услышав о том, сказал: «Друзья Ингемунда не должны жить долее. И. я поступлю по примеру брата Эйвинда». Сказав это, он закололся.

«Вместе жить, вместе умереть» — любимая поговорка названых братьев. Эта неразрывная дружба храбрых, служившая отрадой и защитой в разных превратностях жизни, составляет самый обильный предмет рассказов в сагах. Тогдашнее время бессилия государственной власти и ненадежной общественной безопасности придавало особенный самобытный оттенок такой дружбе. Ей помогали одинаковые занятия, образ мысли, нравы, привычки, воспитание. Разнообразие предметов и отношений в то время еще разделяли деятельности душевных сил. Глубокие и сильные впечатления были доступнее сердцу. Жизнь была ближе к природе. Наша образованность больше говорит уму, нежели сердцу.

Подобно дружбе, и ненависть норманнов не знала прделов. Всякий, дороживший уважением других, не мог хладнокровно сносить обиды или оставлять без отмщения смерть друга либо родственника. Слабость и робость не годились в те времена. Немного мужества и мало утешения ожидали от того, кто никогда не видел крови. «Ты когда не видать человеческой крови» было позорным упреком для мужчины. Даже в детских играх не могли терпеть мальчиков, не убивших хотя бы одного зверя. Эгиль Склимсон на 12-м году жизни убил уже двух человек; тех же лет был и Торкель Крафла, когда умертвил Торкеля Ульфа из Хельгиватна в Исландии. Такие вспышки горячности в детях нравились больше слабой боязливости, предвещавшей никаких храбрых подвигов. Обыкновенно говорили: «Лучше бейся с врагами, а не будь труслив!» Храбрым не станет стареющий воин, коль в детстве был трусом». Оттого-то кровь лилась нередко за самые незначительные оскорбления и одно убийство вызывало другое, как возмездие.

Но этим людям незнакомо было коварное злодейство и любое дело, носившее образ робкой жестокости. Они могли зарубить врага, но не безоружного, и тайное убийство причислялось к делам бесчестным. Кто не делал явно своих ошибок не подвергал себя их последствиям, тот навлекал на себя неизгладимый стыд; по крайней мере, необходимо было, чтобы убивший другого покидал свой меч в его ране: в то время оружие не принадлежало еще к числу туэемных изделий, и по мечу легко можно было узнать убийцу; вынувший из раны меч становился мстителем убитого.

Но в некоторых только случаях, если убитый пользовался большим уважением или был знатного рода, полагали, что это убийство должно быть искуплено смертью многих; в противном случае, мщение падало толъко на убийцу и одного из близких его родных; хотя и знали, что мстители найдут в юных детях убитого, однако ж не любили заносить оружие на грудь младенцев. Мудрая Брюнхильд советовала своему любимому, Сигурду, никогда не воображать быть в безопасности от потомков убитого, потому что «всяк считает в его юном сыне, хоть и укрощен деньгами».

Сыну своему, Гуннару, говорит так: «Пусть сын идет путями отца; волчатам не долго везет счастье; для всякого участие тем легче, а примирение тем медленнее, что сын жив». Но, хотя в сагах встречаются иногда примеры, чти по убийстве отца стараются каким бы то ни было образом избавиться и от сыновей, чтобы обезопасить себя от мщения их, однако ж это принадлежало к числу поступков не только редких, но и имевших причину обыкновенно в других самолюбивых видах, например, когда присваивали королевство и сокровища убитого, то старались обеспечить для себя награбленное добро умерщвлением наследников.

Мщение норманнов не было так кровожадно и не доходило до такой ужасной степени, как на Востоке; оно основывалось у них на чувстве справедливости и требовало одного возмездия. Бывали примеры, что все жители одною двора мвместе сжигались; но так обыкновенно поступали разбойники и дикие викинги. Когда мстители искали преступника в доме, то приказывали удаляться оттуда женщинам и детям: нападение на безоружных и беззащитных почиталось злодейским и постыдным делом.

Когда Греттир, высокорослый и сильный исландец, услышал, что Свейн-ярл выгнан из Норвегии и вместо него царствует Олаф Харальдсон, или Толстый, он, с другими молодыми исландцами, поплыл на купеческом корабле в Норвегию поискать себе счастья у короля. Пристали у Хердаланда и оттуда поплыли в Трондхейм. Ночью поднялась сильная буря: едва-едва прибились к берегу; люди, бывшие на корабле, погибали от холода. На другой стороне бухты увидали огонь, и купцы просили Греттира, чтобы он, как человек сильный и искусный на все, переплыл через бухту и достал огня. Он исполнил просьбу, подошел к дому, вошел в него и схватил горящую головню. Увидав великана, явившегося так неожиданно, жители дома сочли его за привидение и стали бить чем ни попало. Он защищался горящей головней, которую взял из очага, и счастливо ушел с нею к своим спутникам. Они похвалили его отвагу. Когда же на другой день нашли, что дом на берегу бухты сгорел и скрыли сожженные кости людей, родилосъ подозрение, что Греттир сжег дом со всеми людьми: товарищи прогнали его, как величайшего злодея. Он отправился к королю и просил, чтобы король защитил его от этой дурной славы, которая шла про него.

Сила против силы и удар за удар было житейским нравом норманнов. Они могли вырезать красного орла[416] на ntke врага, но причинить насилие слабому или умертвить считалось постыдным. В набегах на чужие земли они свирепствовали с огнем и мечом, однако ж не убивали младенцев и не искали удовольствия и славы в изобретении новых мук и страданий.

Воровство почиталось особенно гнусным пороком. Исландский Горд очень сердился, что названый его брат, Гейр, воровал. «Грабить, — сказал он, — гораздо лучше». Обычай викингов, говорили, таков, чтобы доставать себе богатство грабежем и хищением, но укрываться после этого — похоже на бегство. В одном походе в Куронию исландец Эгиль взят был в плен поселянами; ночью удалось ему вырваться; он освободил также своих единоземцев вместе с несколькими женщинами и с большой добычей отправился назад на корабль, но на дороге ему вообразилось, что он поступил как вор, а не как викинг; чтобы не сказали о нем того, он поспешно воротился, зажег шинок, где пили его враги, прокричал имя и потом погубил их огнем и железом.

Вообще гнушались всякими поступками, обличавшими воровство, робость и низость. Везде хотели видеть неустрашимость и мужество, величие и силу. «Орлы поражают тело», — говорили в те времена. Добро и зло проистекало из одного и того же источника. Чрезвычайная щекотливость относительно чести, вооружавшая норманна на отмщение несправедливостей и обид, делала его страсти искателем славы, великого имени, честного одобрения; тоже мстительный дух, не знавший никаких препятствий давал ему также уклоняться от исполнения данного слова, а сила и твердость духа хоть и исключали всякое сострадания, зато не допускали излишней чувствительности, которая могла бы останавливать норманна в тех случаях, когда он сознавал себя справедливым. В ненависти мщении, в дружбе норманны действовали очень сильно. Когда насилие и обида возмущали самые святые чувства их или когда военный пыл овладевал ими, они были страшны. У них были свои пороки и недостатки; мы также знаем свои. Они не скрывали их; мы в этом отношении гораздо искуснее скандинавов. Вся разница состоит в неодинаковых понятиях, образе и порядке жизни. Дома они были прекрасные и рассудительные отцы семейств: порядок, простота, нравственность не покидали их домашнего быта.

Молодые люди не были равнодушны к женской красе. Столь же доступные для любви, как и для дружбы, скандинавы приносили прекрасному полу такие жертвы, каких нельзя бы и ожидать от того времени; похвала и любовь красавицы были сильным побуждением к подвигам. Ее благосклонность, как награда храбрости, составляет главную часть северных богатырских песен. Для нее норманны пускались в самые отчаянные предприятия; считалось особенной славой достать себе жену каким-нибудь отважным подвигом.

Существовал такой обычай на пирах, что воины, разгоряченные крепким пивом, между разными обетами за кабком, клялись достать себе славную красавицу или погибнуть в случае неудачи. Нередко случалось, что любовник успевший снискать расположение родственников своей милой, покидал свой город, убегал с нею в лес и селился глуши. Следы этого старинного обычая похищать девиц и отнимать их силой встречаем в древних законах, запрещающих подобные поступки; эти законы предписывают, чтобы мужчина обращался с сватовством к родственникам девушки, а не уводил ее силой.

Вообще женщина наполняет собой жизнь Севера. Она занимает главное место в его сагах. Она присутствует на пирах, народных собраниях, при всяких торжествах. Когда собирались на пир, женщины садились за стол рядом с мужчинами, пили из одного с ними кубка и в этом не отставали от них; они посещали общественные игры, с особенных высоких мест смотрели на игру в мяч, на состязания в стрельбе из лука, в борьбе и других военных упражнениях.

Молодые люди не были равнодушны к женскому вниманию, какое обращали на себя лучшие из них. В домах дочери пользовались свободой, дозволяемой приличием. Знатные имели свои терема (Jungfrnbur); но это не мешало им принимать участие во всех домашних делах; они могли выходить и выезжать, им дозволялось принимать посещения мужчин, принадлежавших к родственникам, или коротким знакомым дома.

В пример можно привести Ингигерду, дочь Олафа Скеттунга. Два королевских скальда, Гицур Сварте и Отар Харрте, привели к ней своего земляка, исландского скальда Хильти Скеггасона, посла норвежского короля, Олафа. Он никак не мог склонить Олафа Скетконунга к миру со своим королем. Королевна приняла их очень ласково: они долго пировали у нее; Хяльти был с большими угощениями, и Ингигерде так полюбилась его беседа, что она просила скальда навещать ее чаще. Хяльти исполнил просьбy; заведя речь о короле Олафе, он успел получить признание Ингигерды, что она постарается внушить отцу лучшее мнение об его государе. Это, впрочем, не удалось, но благодаря рассказам о прекрасных свойствах своего короля хитрый Хяльти вызвал у королевны признание, что она не прочь от супружества с королем Олафом.

Если отец хотел почтить гостя, то, по обыкновению, прекрасная дочь хозяина подносила гостю кубок с вином и немного отпивала из него. Из примеров приведем два следующих Во времена Ингьяльда Илльраде седерманландский король, Гранмар, с большими почестями принимал у себя морского короля, Хьерварда Ильфинга, случайно приставшего к берегам его. Он велел своей красивой дочери, Хильдигунн, поднести вождю викингов серебряный кубок с пивом. Подошедши к королю, она сказала ему приветствие: «Желаю счастья вам и всем Ильфингам и здоровья Рольфу Краке».[417] Потом она выпила кубок до половины и подала его Хьерварду. Принимая кубок, он схватил ее руку и просил сесть возле него и пить с ним. Она заметила, что у викингов не принято пить из одного кубка с женщинами, «Но на этот раз, — отвечал Хъервард, — я забываю наши правила, чтобы пить вместе с тобой». Они сидели рядом целый вечер и много разговаривали. На другой день викинг просил у Гранмара руки Хильдигунн — и получил ее.

Эйстейн Бели, один из зависимых королей Рагнара Лодброка, также велел дочери, Ингеборг, поднести кубок этому королю.

Северная, женщина не знала принуждения, снедавшего жизнь ее у других народов; она была свободнее, и участь ее во многих отношениях счастливее древних греческих женщин. На Севере она была украшением мужских обществ; скандинавы любили ее беседы. Она имела сильное влияние на мужчину; с ней соединялось много событий и приключений; много ужасных ссор выходило из-за нее. Когда спросили исландского старшину, Хрута, хороша ли племянница его, юная Халльгерд, он отвечал; «Так хороша, что наверное будет несчастьем для многих мужчин». Его предсказание сбылось. Сочувствие к женской красоте видно во всех старинных сагах и песнях. Самый язык скандинавов так богат особенными наглядными описаниями женственной красоты, что в этом отношении нисколько не уступает другим. Хавамаль (Речи Высокого) так воспевает власть любви над умами северных людей:

Нередко бывает мудрец безрассудным от сильной страсти.[418]

Отцы заботились о чести дочерей столько же, как и о своей собственной. Честность и целомудрие не только считались лучшим украшением девушки, но и составляли одно из условий, без которых она теряла всякое право на уважение и не могла ожидать себе приличного жениха. Ни один отец не терпел шатунов, Husgaungur: так назывались молодые люди, навлекавшие на себя подозрение частыми посещениями к девушкам. По древним исландским законам, изгнание грозило всякому, кто насильно поцелует свободную девушку или позволит себе другую личную шалость; если же это случалось по доброму согласию девушки, а ее родные приносили жалобу, то виновный присуждался к денежной пене в три марки. Готский закон говорит следующее: «Если возьмешь женщину за руку, плати полмарки и в случае жалобы ее; если за локоть — плати восемь эйриров; если за плечо — пять эйриров, если за грудь — плати эйрир и т. п.». За самый наглый поступок с женщиной закон не налагает и пени: «Многие терпят наказание, — прибавляет он, — когда дойдет до того». Та же заботливость о правах видна и в постановлениях относительно неосторожных шалостей с женщиной, когда при этом случае обнажится голова ее или изорвется платье и т. д.

Приключение Уни, или Уборни, сына шведа Гардара, показывает, как поступали норманны в тех случаях, когда свободная девушка поддавалась соблазну и лишалась чести. Он с 11 товарищами прибыл в Исландию и зимовал там у Лейдольфа, давшего ему приют со всеми товарищами. Дочь Лейдольфа, Торунн, допустила Уборни соблазнить себя и сделалась беременной. Соблазнитель весною бежал со всеми товарищами; Лейдольф догнал, его, требовал., чтобы он воротился и, для сохранения чести его дочери, женился на ней. Когда Уни отказался, стали сражаться. Лейдольф опять пригнал беглеца к своему двору; у Уни пало много товарищей. Он обещался жениться на оскорбленной девушке и жить на дворе Лейдольфа, но в отсутствие Лейдольфа бежал в другой раз. Рассерженный отец опять догнал его и изрубил со всеми товарищами. Древние законы Швеции называют падшую девушку miskwina копа fadhurs ok modbor — женщина, зависящая от милосердия отца и матери; родители могли поступить с ней как хотели: или прощали ее, или лишали прав честной дочери. Строгие правила древности в подобных случаях и немногие примеры таких падений в сагах вызывают предположение, что родители редко могли сетовать на беспорядочное поведение дочери. Страстные желания спокойнее на Севере, у народов с строгими семейными нравами и у людей, ведущих постоянно трудовую жизнь.

Глава девятая

Супружество

Честные правила и красота женщины имели для северных жителей двойное достоинство, если соединялись с здравым умом, с чувством собственного достоинства и твердым духом. Верили, что эти качества переходили от нее к детям, почему особенно уважались знатными женихами. На это указывают слова Лодброка: «Я выбрал для своих сыновей такую мать, которая передала им бесстрашное сердце».

Зато девушка требовала от мужчины воинственности, доказанной храбростью в морских походах; она любила статный, высокий рост и воинственную осанку; мужественная наружность больше нравилась ей, нежели красивая, обличавшая, по тогдашним понятиям, трусость и слабость, вовсе не приличные мужчине[419]***; она отвергала стариков, однако ж военную славу жениха предпочитала его юности. Так, в одной саге норвежская королева, Ингеборг, делая выбор между двумя женихами, отдает руку пожилому королю, Геттрику, но отказывает Олафу, несмотря на его цветущую молодость. Она сравнивает их с двумя деревьями: одно с зрелыми плодами, а другое едва пустило весенние мочки; «дурно, — прибавляет она, — покупать неверную надежду». Рангвальд-ярл, намереваясь внушить Ингигерде, дочери Олафа Скетконунга, склонность к ее жениху, королю Олафу Дигре, говорил ей особенно про его подвиги и подробно рассказывал, как в одно утро он взял в плен пятерых королей и присвоил их землю и богатства. В этом же смысле поет Рагнар Лодброк: «Друг девушек должен быть отважен при звуке оружия». Домоседы, никуда не выезжавшие из отечества, не удостаивались никакого внимания девиц: подле таких они едва могли сидеть.

Равенство происхождения было особенно важным условием, как со стороны жениха, так и невесты. Астрид, сестра короля Олафа Трюггвасона, хотела лучше несколько лет повременить с замужеством, нежели выходить за человека без имени (Tignar-name). В том же смысле отвечала жениху Рагнхильд, дочь Магнуса Великого, когда дядя обручил ее с Иваром Хаконсоном: «Вижу, — сказала она, — что я сирота: если бы жив был мой отец, он не выдал бы меня за поселянина, хоть этот жених и красив, и в уважении у всех, да и опытен во всех искуствах (Idrotten); отец выдал бы меня не иначе, как за короля».

Равенство звания было общим правилом при древних супружесгвах. Женщина неохотно отдавала руку тому, кто был не такого высокого происхождения и звания, как: сама она; зато ей очень нравилось принадлежать человетсу из высшего сословия. Много примеров встречается в сагах, что мужья высокого рода, женившись на незнатных девушках, считали низшее происхождение своих жен достаточным предлогом развода, если бывали влюблены в какую-нибудь знатную женщину. Так, Рагнар Лодброк хотел развестись с Кракой, дочерью норвежского поселянина, чтобы жениться на Ингеборге, дочери упсальского короля; но когда Крака открыла ему, что она дочь славного героя Сигурда Фафнирсбани, и настоящее имя ее Аслауг, Лодброк оставил ее у себя и не думал, больше об Ингеборге. Харальд Гренске, вестготландский король, женат был на Acre, очень красивой и превосходной женщине. Но влюбившись в Сигриду Сторраду, вдову шведского короля, Эрика Сегерселла, и мать Олафа Скепданунга, он хотел развестись с Астой, как ни счастлив был с нею. Но она ночью зажгла тот дом, где спал этот король с другим, незначительным королем, сожгла их, чтобы «отбить охоту, — говорила она, — у малых королей ездить в чужую землю и сватать меня».

Сами девушки не могли располагать своей рукой. Отцы считали себя вправе заботиться о счастье дочерей; в то время, когда влияние родовых связей было очень сильно, все дела, имевшие отношение к ним, считались весьма важными для мужчин и не могли отдаваться на волю женщины. И сыновья слушались отцов, но больше из сыновнего почтения, нежели из подчиненности; отвечая сами за свои поступки, они могли и располагать ими, когда приходили в возраст мужества и переставали жить на отцовском хлебе. Но дочери находились в безусловной воле отцов. «Как отец, я больше всех имею право располагать невестой, — говорит Тор карлу Альвису, — меня не было дома, когда просватали ее; но я один могу обручать ее: тебе она не достанется без моей воли на то и никогда не будет твоей женой». Когда красивая исландка, Халльгерд, была просватана за Торвальда против ее воли и отзывалась с неудовольствием на такой выбор, отец сказал ей: «Неужто думаешь, что я посмотрю на твою гордость и из-за нее нарушу данное слово? Коли не согласишься по доброй воле, тебя заставят».[420]

Однако ж редко бывало, чтобы отцы в каких бы то ни было случаях пользовались во всей строгости отцовской властью. У них было слишком много чувства чести, чтобы тиранствовать над слабым полом; при брачном сватовстве они сначала узнавали расположение дочерей и матерей их и нередко отдавали это на их волю. И братья поступали большей частью так же относительно своих сестер, если со смертью отца наследовали его неограниченное право располагать их супружеством. Если же не было и братьев, это право переходило к ближайшему родственнику (Giftoman). Женщина состояла под полной опекой мужчины: никакой договор ее не имел законной силы без совета и утверждения близкого родственника.

Жених прежде всего должен был обратиться к отцу невесты и передать ему предложение, bon. Оттого и сватовство называлось у скандинавов bonord, просьба; кто отправлялся в путь за сватовством, о том говорили, что он состоит в сватовстве. В путь за сватовством (bonords-for) он надевал лучшее платье и отправлялся с отцом или ближайшим родственником. Когда предложение сделано и принято благосклонно, начинали договариваться о брачных условиях. Жених объявлял, сколько имения назначает будущей жене: это называлось Mundr, Kvanar-mundr, женский дар; он объявлял дар, который назначался отцу ее, что называлось vingaeg, дружеский дар; отец невесты, со своей стороны, назначал сумму приданого, что было для его дочери вознаграждением за потерю прав на отцовское наследство. Это носило название Fylgdh, Hemfylgdb, Hemgaef, Oniynd. Дары состояли в золоте, серебре, рабах, скоте и домашней рухляди. Атли в женские дары Гудрун дал много украшений, тридцать рабов, семь хороших служанок, много серебра; Висбур подарил невесте, дочери Ауда Богатого, золотую цепь и тридцать больших дворов. Вестготский закон в дары королевской невесте назначает 12 марок золота или, в залог того, два двора. По норвежским законам, самая меньшая сумма даров была назначена в 12 ерд, даже для бедных. Пока женщины не имели законных прав на наследство, эти дары с приданым составляли собственость жены и выдавались ей по кончине мужа В случае развода она удерживала эту собственность, переходившую, по ее смерти, к ближайшим родным ее. Но если она умирала бездетной, то приданое ее возвращалось к ее ближайшим родичам или наследникам.

Такой договор о дарах и приданом был непременным условием законного брака и, по сходству с торговой сделкой, потому что заключались условия, на каких дочь семейства поступала в собственность мужа, назывался Briid-kир, покупкой невесты. Договор утверждался в. Присутствии родных обеих сторон. Потом обручали жениха и невесту и соединяли им руки. В древности при обручении они менялись кольцами; хотя любящие дарили их друг другу, но они еще не считались знаком faestning, или законного обручения, — молоток Тора, положенный на колени невесте, освящал брак. На невесту надевали покрывало. Это обручение называлось faest, потому что жених, обручаясь с невестой, собственно укреплял ее за собой, faesta saer копи (по-шведски faesta sug qvinnan — обручиться с женщиной, собственно укрепить ее за собой). Сходка же, для этого состоявшаяся, — faestninga staemma. После того он назывался facstiniadr, жених (ныне faestmari), а девушка — faesteqvinna, faestmoe, невеста.

Брак, совершенный без такого faestning, назывался поспешным, laiisa-bryllup, слабым, и считался незавершенным. Всякая законная жена должна быть, по старинному выражению, mundikeypt, куплена дарами, или, по словам вестготского закона, maedb mund ok maedl даром и словом: это значило, что она была выдана замуж согласия отца и совета родных по предварительному соглашению. Она называлась mudgift копа, laghgift kопа, брачной, законной женой, а дети ее — законнорожденные, и имели право на одальную собственность. Девушка, вышедшая замуж без такого обряда, сманенная, похищенная или военнопленная, считалась наложницей, какое бы ни было ее происхождение, и дети, прижитые в таком браке, назывались frillobarn, незаконными. Когда ярл Рагнвальд увел в Норвегию Астрид, дочь Олафа Скетконунга, и, без ведома отца, обручил ее с Олафом Дигре, Олаф Скетконунг говорил, что ярл продал ее в наложницы. Когда Харальд Харфаф, увлекшись страстью к Сигфрид, красивой дочери Свассе, хотел тотчас же увести ее к себе, отец девушки заметил ему, что король должен обручиться с ней и получить ее по закону. Также и Аслауг отказалась уступить желаниям Рагнара Лодброка. «Более будет чести, — сказала она, — для наших детей, если ты возьмешь меня в жены по законному обряду».

Норманны с такой строгостью соблюдали предписания нравственности, что до брака не дозволяли никакого короткого обращения между женихом и невестой. Гордые, неиспорченные люди гнушались преступлений против девственной чести, и всякое покушение такого рода со cтoроны жениха считалось тяжкой обидой не только невесте, но и всей ее родне. Когда кто провожал невесту к другу или путешествовал с чужой женой, то древний обычай требовал, чтобы они, ночуя вместе на одной постели, клали между собой меч, в защиту целомудрия, или доску. На этот обычай намекает Эдда и другие саги.

На Севере, как и у германцев, ранние браки не были в обыкновении. Встречаются примеры, что женщины выходили иногда замуж на 16-м или 18-м году; но эти случаи очень редки; кроме того, что развитие девочек медленнее на Севере, сами родители считали для себя постыдным торопиться с замужеством дочерей. Вообще можно полагать, что женщина редко выходила замуж ранее 20-го года, а мужчина женился ранее 25-го или 30-го года.

Случалось, что брак отлагался на многие годы. Время отсрочки определялось при обручении: обыкновенно отлагали на три года, в тех случаях, если невеста была очень молода, или жених мало узнал жизнь, или предстояло ему важное предприятие. В таком случае девушка называлась Heitkona. Если он не являлся по истечении срока, невеста могла выйти за другого. Но обыкновенным следствием была кровопролитная вражда, если жених по возвращении находил, что его невеста помолвлена за другого. Особливо тяжкой обидой считалось нарушение обещания до срока: это требовало кровавой мести.[421]

Вообще, поединки за женщин случались часто. Потеря красивой девушки, разумеется, была неприятна; но, сверх того, страдало самолюбие гордых тогдашних женихов, когда они видели, что им предпочитали других, особливо если при том еще нарушалось данное обещание. Шведский закон позднейшего времени постановляет, что если «чувство женщины переменится» после законного обручения, то она обязана возвратить обручальные дары и заплатить 3 марки пени; сверх того, для восстановления доброго имени жениха, должна была подтвердить присягой двенадцати мужчин, что «она не знает никакого порока или недостатка за женихом и его родней и не знала того во время его сватовства и обручения». Тот же закон имел силу в случае нарушения обещания со стороны жениха; но тогда обручальные дары ему не возвращались. Если законно обрученная невеста три раза в один год отказывалась выходить за своего жениха, то он собирал своих родных и брал ее силой, где бы ни нашел; но она называлась законно взятой (Uag-Uigen), а не похищенной (rantagen).

В те времена, когда похищение девиц и чужих невест принадлежало к числу великих подвигов, путешествие обрученнои невесты в дом жениха нередко подвергалось опасности. Оттого жених обыкновенно посылал за ней вооруженную толпу друзей и родственников. Они должны были взять ее под свою защиту и отвести к супругу (bonds sins), на супружеское ложе (slang bans). Их называли дружиной невесты. Под начальством дружки, forvista man, проезжали они, вооруженные, в дом отца невесты и требовали себе мира и безопасности (grud) от хозяина. Он давал им мир, отбирал у них оружие, а седла прятал под замок Дружка вместо жениха принимал приданое невесты (hemfylgdJj). Попировав в ее доме, дружина отправлялась вместе с ней, отцом ее и близкими родными в дом жениха, где играли свадьбу. Вечером невеста провожалась с торжеством на брачное ложе. На другой день, в вознаграждение за девственность,[422] жених делал ей подарок, называвшийся Hindradagsgaef, утренний дар.[423]

С этих пор молодая получала название хозяйки, bautsfreja, и связка ключей за поясом означала ее хозяйственные права. Все домашние заботы принадлежали хозяйке; муж обязан был только доставать все нужное для жизни; но его личное участие в хозяйстве считалось не только неприличным для него, но и оскорбляло, по тогдашнему мнению права супруги. Исландец Хрут, в опровержение обвинений жены, счел за нужное доказать свидетелям, что всегда он доставлял ей полную свободу в делах хозяйства.[424] Особливо шитье и починиванье платьев своими руками не шло к воинственным людям того времени. Это считали таким ж обыкновенным делом женщины, как и пряжа, тканье, приготовление белья и все хозяйственные работы. Главный надзор за всеми такими делами принадлежал хозяйке: она давала приказания служанкам, назначала им работу; в eе же распоряжении находились и рабы.

Это хозяйственное значение женщины называлось lyklahid, заведывание ключами, bu-rad, заведывание домом, или itd-innan-stokks, внутреннее управление домом, в отличие от внешнего (rad-utan-stokks), управления мужчины. Но тем. только и ограничивалась власть домохозяйки. Во всем остальном она зависела от воли и власти мужа, Без его позволения она не могла ни покупать, ни продавать что-нибудь, ни выходить из дома для посещения родных, да и не могла оставаться у них более назначенного мужем срока. Она не имела голоса при замужестве дочерей. Муж мог наказывать ее, как хотел. Только с христианством появились законы, определявшие наказание за побои женщины; в древности она не пользовалась даже личными правами и в случае совершенного ею преступления отдавалась для наказания мужу, как своему господину: на нем лежала ответственность за ее вины.

Однако ж скандинавы пользовались этой неограниченней властью над женщинами с такой умеренностью, какой нельзя бы и ожидать от их воинственности: в этом участвовало чувство женской красоты в скандинавах, их мягкое и открытое для дружбы сердце; кроме того, походы и общественные обязанности, лежавшие на них, требовали частых, на многие месяцы, отлучек из дома: тогда все заботы о содержании дома лежали на хозяйке, если сыновья были еще малолетние и находились в семействе; она была помощницей мужа, его утешением и подпорой; по решительности, благоразумию и смелости она не уступала мужчинам: все это сообщало ей цену и значение в глазах мужа; он не считал ее рабой, а уважал в ней разумную мать семейства, разделявшую с ним заботы о доме и детях. Да и не по душе емуу было домашнее самовластие; сам дух государственного управления предписывал уважение к личным правам.

Где, как не на Востоке, верховная власть управляет подданными, как рабами, самовластие и рабство проникают во все отрасли гражданского и семейного быта: всякий обходится с близкими ему, как обращаются с ним самим; приучившись к рабскому повиновению, он требует того же и от своих подчиненных. В Скандинавии основой государственного здания была народная свобода; все находились друг к другу в равных отношениях; высшие чиновники в государстве имели больше cовещательную, нежели правительственную, власть; охранение взаимных прав было главной целью законодательства: это воспитало в народе чувство правомерности и имело последствием правила человечности, справедливости и умеренности,

Плодом того было великодушие в народных свойствах скандинавов, считавшее недостойным для мужчины оскорблятъ безоружных и слабых. Находили постыдным браниться с женщинами, а поднимать на них руку позволяли себе только в сильном раздражении, если они сами вызывали это своей беспорядочной жизнью.

Древний образ мыслей в этом отношении виден в ответе Харбарда Тору, который похвалялся, что прибил в Хлесей каких-то великанок, злых и лукавых. «Какой стыд, Тор, — сказал Харбард, — бить женщин!» Но Тор оправдал себя тем, что это скорее были волчицы, а не женщины. Все древние саги свидетельствуют, что обрящение мужа с женой запечатлено было любовью и уважением, не вредя значению мужа, как главы семейства. Жена имела великое влияние на образ действий мужа; она часто утишала его гнев, а иногда и сама подстрекала его на смелое дело, ее советы и убеждения, если только были проникнуты умом и мужеством, редко не имели успеха; часто смелость жены вызывала уважение мужа,

Голова Греттира Сильного была оценена; всеми покинутый, не находя нигде приюта, бродил он по Исландии из одного места в другое; наконец в одну ночь был пойман крестьянами; связав его, они однако ж не надеялись устеречь такого силача и тут же положили повесить его. Это случилось в одном городе, которого начальником, был некто Вермунд. Его не было дома, и тогда Торбьерг, его жена, в отсутствие мужа обыкновенно заведовала всеми делами. С большой дружиной явилась она на то место, где поселяне устраивали виселицу, тотчас освободила Греттира, взяла под свою защиту и прежде всего позволила ему укрыться в поместье. Когда Вермунд воротился и узнал о происшедшем, он строго спросил жену, как могла она отважиться на такое дело. «Я поступила так, — отвечала Торбьерг, — во-первых, для того, чтобы тебя почитали больше других начальников за то, что имеешь такую бесстрашную жену; во-вторых, тетка Греттира, Грефна, хотела, чтобы я сохранила жизнь его; в-третьих, Греттир во всех отношениях человек превосходный». — «Ты умная женщина, — ответил Вермунд, — надо благодарить тебя за такой поступок».

Твердость воли и разум северной женщины нередко составляли ей решительный перевес над мужем: встречалися в сагах примеры таких мужей, которые не смели уходить из-под власти жен. Торберг Арнасон, уважаемый в Норвегии поселянин, для сохранения мира с женой, должен был целую зиму давать у себя убежище исландцу, Стейну Скафтасону, убежавшему от короля, Олафа Дигре. Тем навлек Арнасон на себя ненависть короля, подвергнул опасности своих родных и принужден был выслушать упреки своего брата, финна: «Женина власть, — говорил тот, — может быть гибельна, если, боясь жены, нарушаеш присягу законному королю».

О счастливых супружествах саги говорят просто и сухо «Они жили друг с другом долго и счастливо»; о многих мужьях они выражаются так: «Он любил ее, как свои очи».

Надобно сознаться, что в сагах есть супружества, представляющие сильные примеры любви и самопожертвования. Сколько погибло жен, когда дома мужей их были зажжены кровомстителями! Им предлагали спасаться, они не выходили и сгорали с мужьями. Некто Флоси, в Исландии, с сотней воинов окружил и зажег дом Ньяля. Подошедши к дверям, Флоси просил старика выйти вместе с женой, потому что, говорил он, «только твои сыновья заслужили мое мщение». «Я старик, — возразил Ньяль, — и не в силах отмстить за детей, но не хочу и жить в стыде и позоре». Флоси обратился потом к жене Ньяля, Бергторе: «По крайней мере спасайся ты, хозяйка, я вовсе не желаю, чтобы ты сгорела». «В юности, — отвечала Бергтора, — я стала женой Ньяля и обещалась разделить с ним судьбу его». Они легли на постель и оба сгорели. Нередко отчаянные вдовы не могли пережить мужей и умирали вслед за ними или, медленно снедаемые горем, доживали горькую жизнь. Это называлось на языке их: Sprinda af harmi, сокрушаться от скорби. Так сокрушалось сердце Нанны, когда она увидела труп Бальдра; так умерла Тюра с печали по Олафу Трюггвасону. Потеря мужей часто сокращала жизнь их неутешных вдов. Boобще можно сказать, что хотя по закону мужья имели неограниченную власть над женами, но на самом деле поступали с ними по правилам супружеской любви и взаимного уважения. В этом случае можно применить к скандинавам слова Тацита, что «у них добрые нравы имели более силы, нежели хорошие законы в другой стране».[425]

Если мужья имели неудовольствие на жену или она оказывалась виновной в преступлении, то, вместо того чтоб пользоваться неограниченными правами супруга, он разводился с ней и отсылал ее к родным. В то время брак почитался только гражданским союзом. Муж имел право без дальних околичностей удалить от себя жену, если находил это лучшим. Но развод без достаточной причины оскорблял родных покинутой жены, муж подвергал себя их мщению, должен был возвратить приданое жены и обручальные дары;[426] жена брала с собой даже все полученное после обручения, подарки на зубок (tandfae) и другие, подаренные родителями и родными; все это почиталось ее собственностью под именем gripir копи, которой муж располагать не мог. Эта обязанность лежала на всех мужьях, которым силы и средства не дозволяли нарушать принятый в подобных случаях обычай. Мужчины с более благородным образом мыслей, имевшие дать законный вид своему разводу, призывали свидетелей и в их присутствии объявляли развод: сначала возле брачного ложа, потом у главных дверей дома и наконец на тинге. В тех случаях, когда преступление жены было велико или муж справедливо негодовал на ее поведение, она не могла брать с собой приданое.

Скандинавы в особенности требовали от своих жен супружеской верности. Замужняя женщина, найденная в постели с посторонним, решительно теряла все права честной супруги; муж выгонял ее из дома в будничном платье и притом поступал самым позорным образом: по предписанию одного древнего закона, «он должен был привести к порогу, сорвать с нее плащ и, отрезав у ней половину сзади, в таком виде вытолкнуть за дверь». Впрочем, строгость семейных нравов редко допускала преступления такого рода, и что касается до святости брака, то скандинавская женщина имеет полное право на те похвалы, которые Тацит приписывает германкам.

Жены не любили терпеливо сносить обиды со стороны мужей; строптивые из них нередко отплачивали мужьям на прежние оскорбления. Храбрый Гуннар, в Исландии, имел тяжбу с другим исландцем, Гицуром, и проиграл ее. На тинге осудили его на изгнание. Немного не доехав до корабля, который разлучит его с родиной, Гуннар сошел с лошади, чтобы взглянуть еще раз на свое поместье, и сказал: «Как оно хорошо! Никогда оно не казалось мне та красиво: плетни готовы, нивы поспели для жатвы; ворочусь домой, не поеду!» — «Не оставайся на потеху врагам!» говорил ему брат, провожавший его. Гуннар, нарушив приговор, отдавал себя во власть врагов; его убеждали поручить дом матери и сыну и искать тихого убежища с Халлегерд у друзей; он одобрил это, но не ехал. Летом на альтине противник его, Гицур, требовал его казни. Требование было законное, и Гицур подговорил 80 человек убить противника. Последний узнал это от Ньяля, возвратившегося с альтинга, но не хотел вовлекать в беду старого друга и отказался принять помощь от его сыновей.

Олаф Павлин подарил Гуннару три драгоценности: золотой перстень, красивый плащ и собаку Сама, которую достал в Ирландии. Сам имел большой рост, очень скоро бегал, был умен, как человек, и угадывал во всяком пришельце хозяйского врага или друга; против врагов он не жалел себя. Олаф сказал собаке: «Ступай за Гуинаром и так же верно служ ему, как и мне!». Сам тотчас же подошел к своему новому господину, лег у него в ногах и был так же верен ему, Олафу. Враги не могли ничего сделать Гуннару, пока жил у него Сам. Но однажды ночью они хитростью выманили собаку и убили. Гуннар проснулся: ему послышался вопль умираюшего. «Друг Сам, — сказал он, — тебя уже нет в живых.» Гицур был благороден; ему легко было бы, окружив дом противника, сжечь его со всей семьей: в старину часто случала подобные примеры. Но Гицур считал низким истребить всю семью из-за одного виноватого. Он сделал на дом открытое нападение. Гуннар защищался храбро, но вдруг порвалась тетива на его луке. «Отрежь мне свои кудри, — сказал жене, — и вместе с матерью сплети из них новую тетиву». — «Разве тебе это нужно?» — спросила Халльгерд «Жизнь моя зависит от того», — отвечал он. «Теперь-то, — сказала она, — отплачу тебе за пощечину,[427] которую от тебя получила, что мне за надобность, сколько времени ты можешь защищаться». На это благородный Гуннар сказал только: «Каждый ищет чести по-своему; долго я не стану тебя просить об этом». Он оборонялся еще некоторое время, но наконец пал от утомления и ран. Эта Халльгерд была за двумя мужьями, и они пали жертвой ее строптивости.

И жены могли требовать развода. Это уравновешивало их в правах и спасало от жестокого обращения, мужей. Однако ж, если они покидали их без достаточной законной причины, то не могли требовать назад приданого; в этом случае мужья даже имели право принудить их возврататься. Хельга, дочь исландца Торадра, в отсутствие мужа, Торгильса, ушла от него к отцу, без всякой другой причины, кроме той, что муж был гораздо старее ее. Когда Горгильс прибыл домой и узнал об этом, то вооружился и поспешно отправился к дому тестя; он вошел в комнату в полном вооружении и, не говоря ни слова, взял Хельгу за руку и увел с собой. Скафти, брат Хельги, хотел было со своими людьми гнаться за ним, как за похитителем сестры; но Торадр, отец, сказал ему хладнокровно: «Торгильс взял ему принадлежащее: запрещаю его преследовать». И Горгильс удержал жену у себя. Однажды, когда они сидели во дворе, домашний петух гонялся за курицей и бил ее, Курица отчаянно кудахтала. «Видишь ли?» — сказал Торгильс Хельге. «Что ж это значит?» — спросила она. «То же самое может случиться и с другими», — отвечал Торгильс.[428] Поом они жили хорошо друг с другом.

Но если муж отказывал жене в необходимом, не заботился о ней и детях, дурно обходился с ней, обижал ее родных или из трусости не хотел помочь им против врагов, то, по исландским обычаям, жена имела законные причины искать развода с таким мужем. В наибольшей зависимости от мужей находились женщины незнатного рода, с небольшим приданым, и такие, которым нельзя было надеяться на помощь родных. Другие, напротив, столь же знатного происхождения, как и их мужья, и с таким же сильным родством, позволяли себе такой горделивый тон, каким говорила Асгерд своему мужу, исландцу Торкелю. Гневаясь на ее поведение, Торкель не хотел разделять ней ложе. Она сказала ему, что не станет долее просить его о том; если не признает ее женой и не хочет забыть прошлого, то она призовет свидетелей и объявит развод; тогда ее отец возьмет назад приданое и дары, и она не буде больше стеснять его ложа». Торкель с минуту молчал, том одумался и возвратил ей права супруги.[429]

Благородное обращение было обоюдным требование супругов. Так, исландец Бард развелся с Аудой, дочерью Сорре Доброго, за то, что она бросила в него камнем, и не хотел долее сносить ее дерзости;[430] так, Гудруна развелась с Торвальдом за то, что он дал ей пощечину; тому же поводу развелась и Тордис с Берком Толстым. Саги представляют много примеров, что жены разводились с мужьями или угрожали возвратить им ключи[431] если они не помогали их родным или из какой-нибудь низости изменяли им. Бездействие и трусость особенно были нетерпимы в мужчинах северными женщинами. Так порицала жестокими словами Олафа, своего мужа, Торхалла, за то, что он у себя в доме боялся защитить от врагов своего гостя, Торда: «Несчастна та женщина, которая выбрала в мужья тебя, труса и хвастуна». Нередко матери сильной речью, пробуждали из ленивого бездействия своих сыновей и подстрекали их на смелое дело. Иногда женщины действовали с силой мужчины, как исландка Торборг, заявившая на тинге, что она погубит всякого, кто убьет ее брата, Горда, хотя ее муж, Эндриде, принадлежал к числу злейших его врагов. Горд вскоре убит был оруженосцем Горстейна. Эндриде пришел однажды домой с многочисленным обществом и рассказал жене об этом происшествии. Вечером, когда супруги отправились спать, Торборг взяла с собой меч; удивленный муж спросил ее: «Неужели между нами будет вечная ссора»? Она требовала у него головы Торстейна. На другой день Эндриде убил его. Тогда Торборг пожелала взять к себе для воспитания детей убитого. Муж позволил это, и все хвалили поступок Торборги, говоря, что она честная женщина.

Древние нравы придавали женщинам решительно мужские свойства. Когда Сигурд Дигре, ярл Оркадских островов, вызван был на поединок шотландским ярлом, Финнлейком, он очень боялся превосходных сил соперника, потому что против каждых семи его воинов мог поставить только одного. В и таком затруднении он советовался с матерью, Авдурой, очень умной и рассудительной женщиной. «Если бы я думала, что ты будешь так привязан к жизни, я уморила бы тебя в моих недрах. Знай, что судьба располагает жизнью, и лучше умереть с славой, нежели жить в позоре». Ко времени такого спартанского образа мыслей принадлежит также подвиг женщин Верендского херада, в Смоланде. В отсутствие короля и его войска датчане вторглись в Смоланд. Женщины Верендского херада, под начальством героини Хриды, удачной хитростью усыпили неприятелей и потом их изрубили, так что немногие воротились в Данию, с вестью о постыдном поражении. Воспоминание о таком подвиге было увековечено в Смоланде разными преимуществами в пользу женщин: в этой области долгое время носили они пышные пояса из красного сукна или шелковой ткани с золотыми бахромами, и невесты провожались под венец со всеми воинскими почестями. До сих пор еще в одном только Смоланде женщины пользуются правами наследства наравне с мужчинами. В царствование Карла XI это nраво было у них оспариваемо, но в 1772 году король подтверди его вновь. Лагман представлял королю, что таким прав женщины пользовались в пяти херадах Тиохерадской округи: в Кунгс, в Альбо, Кинневалле, Норрвидиргпе и Упвидинге. Там жена наследовала пополам с мужем, сестра с братом, этот обычай считался законом. Жители основывали его том, что некогда женщины этих херадов, в отсутствие их мужей, победили датчан в Бравалльской роще, что за то они пользуются правом наследства наравне с мужчинами и имели на это грамоту, увезенную Христианом II в Данию; в память этого подвига, пред невестами во время свадеб ходили барабанщики, а перед женихами другие музыканты; сверх того, первые носили пояса из ленты, или кайму, и называли их военным знаком. Вероятнее, что эта женская победа случилась в начале средних веков и не в языческое время.

Разведенные супруги могли вступать во вторичный брак. Если же смерть расторгала брак, оставшиеся в живых супругов имели полную свободу вступать в новое супружество. Многоженство не было в обычае*; однако ж не считалось нарушением святости брака, если муж был в связи со служанками; он мог иметь и наложниц, кроме законной жены, — естественное следствие введенного многоженства.

Однако ж дети, рожденные от наложниц, не имели того значения, ни тех прав, какими пользовались законнорожденные. Последние одни наследовали одали. Впрочем, и незаконнорожденные дети не совсем исключались из наследства; многие отцы назначали им, с согласия ближайших наследников, большую часть своего имущества. Лагнгенг Фольге в Вестерготландии, говорят, отменил это право наследства незаконных детей (frillobarn).

У древних скандинавов, так же как и у греков, римлян и вообще всех языческих народов, пределы отеческой власти были обширны; отцы имели полную власть располагать новорожденными, могли бросать их или принять в семейство и воспитать. Если отец обрекал смерти новорожденного, тогда поручал рабу утопить его или бросить в ров. Человеколюбивые рабы, из сожаления к невинным, покинутым детям, относили их в лес и, выбрав место, близкое к какому-нибудь жилью или большой дороге, клали их между камней или в древесных дуплах, тщательно ограждая это убежище от птиц и зверей и там оставляли малюток с куском мяса во рту, чтобы они не умерли с голода. Редко случалось, что такие дети, оставшись в живых, были заботливо воспитаны теми, кто находил их. Участь быть подкинутым постигала особливо таких детей, воспитание которых, если они рождены незаконно, могло наносить бесчестие семейству, или мать которых по какой-нибудь причине не была любима отцом, или вещие сны и пророчества заставляли опасаться от них несчастья. Самые богатые и умные люди не считали неприличным подкидывать своих детей. Обыкновенно всеобщей и главной причиной подкидывания была бедность, когда число детей превышало средства для их воспитания, Оттого-то введение христианской веры в Исландии встретило сильное противодействие со стороны тех, которые никак не умели понять, как можно и богатым и бедным воспитывать всех рождающихся у них детей и, сверх того, отказаться от лошадиного мяса, составлявшего лучшую пищу исландцев. Они приняли христианство только под условием, что оба эти обычая будут им оставлены.[432] Потом, когда собрание народных вождей, с общего согласия народа, запретило подкидывать детей, оно также постановило, чтобы ни один бедняк, не имевший средств кормить себя и детей, не смел жениться, под страхом изгнания с острова. Не думали, что государство будет сильнее, если его народонаселение увеличится множеством нищих.

Новорожденное дитя лежало на полу[433] до тех пор, пока отец решал: бросить ли его или принять в семейство. В последнем случае его поднимали с земли и относили к отцу, который брал его на руки, обливал водой и давал ему имя. Это называлось at bera barn at faudor sinom, носить детей к отцу. От того и bоriп, швед. bогеп (нем. geboren) собственно означает не рожденного, но принесенного (bara) к отцу и принятого в семейство: Бнбйспэмбй. греков, suscipere римлян, Hebamme (от bеbеп) немцев намекают на такой же древний обычай принимать детей и носить их к отцу.

Кроме обыкновенного имени, назначаемого при обливании водой, скандинав получал еще другое, напоминавшее какой-нибудь его подвиг или намекавшее на его свойства. В таких случаях было в обыкновении вместе с именем делать и какой-нибудь подарок. Так, когда Торлейф, сочинивший славную песню в честь Хакона-ярла, прибыл из Норвегии в Данию, Свен Твескегг дал ему прозвание ярла-скальда и подарил ему оснащенный корабль со всем грузом. Также когда Олаф Трюггвасон назвал в шутку скальда Халльфреда Вандрада-Скальдом (Трудный Скальд ― почетное имя между скальдами), скальд спросил его: «Что же подаришь мне, король, если я должен пользоваться таким именем?» — «Вижу, — отвечал король, — тебе хочется почетного имени; так возьми этот прекрасный меч». Тот же король требовал у исландца Торстейна показать свою силу и убить жертвенного вола, такого огромного и дикого, каких никогда не случалось видать Олафу. Вол страшно осерчал и казался раздраженным. Торстейн подбежал к нему и так крепко ухватил за заднюю ногу, что, когда вол отпрыгнул, его оторванная нога осталась в руках Торстейна. С ней поспешил Торстейн к королю и получил в награду имя Уксефота, с перстнем в подарок.

Кроме таких имен, было в обыкновении давать прозвания по какому-нибудь поводу, как и нынче ведется между поселянами. Саги упоминают о Торстейне, которого прозвали Рыбоедом за то, что был неутомимый рыбак; о Бьерне, прозванном Бьерном На Меху, за то, что торговал мехами; об Эйнаре, получившем имя Чаши Радостей, по поводу двух драгоценных чаш, подаренных ему Хаконом-ярлом; о Тормоде, прозванном Черным, как уголь, поэтом (Koldunarskald) pf песню про одну смуглянку в Исландии; о Гуннлауге, которого прозвали Змеиным Языком за остроумие, и т. д.

Подобные прозвания давались разным лицам по различным случаям; оттого отец и сыновья имели свои собственные прозвища или вовсе никаких. Наследственные имена были не в употреблении. Но обыкновенно отцовское имя прибавляли к родовому (aettnamn), собственному имени каждого лица, называвшемуся так оттого, что имя употреблялось в каком-нибудь роде или фамилии; этот обычай продолжался в течение всех средних веков и даже ныне употребителен у поселян; напр., Олаф, сын Харальда, назывался Олаф Харальдсон, т. е. Олаф-сын; Трюггви, Олаф Трюггвасон и проч.

Обливание водой было древним религиозным обрядом, посредством которого ребенок посвящался богам-хранителям страны и рода. С этой минуты почитали его вступившим в родство; убить такое дитя было преступлением.

В отсутствие отца, а иногда и при нем, обязанность обливания и назначения имени ребенку принимал на себя другой; для того обыкновенно избирали значительных и богатых людей; так, по крайней мере, было у знатных.[434] Это обряд полагал начало самым тесным взаимным отношениям между восприемниками и их крестниками и обязывали их к взаимной дружбе и приязни. В Ирландии, во время сражения Хельга Дроплаугсона с Хельгом Асбьерном, не кто Эцур выступил против первого, но этот сказал ему: «Я с тобой не сражаюсь: ты обливал меня водой».

Когда у детей прорезывались зубы, отцы обыкновенно делали им подарки, состоящие из рабов или какой-нибудь драгоценной вещи. Эти подарки назывались Tandfae, собственно зубной скот. До 15-го года дети жили в полной свободе и проводили время с другими своими сверстниками в занятиях, свойственных их возрасту; дочери учились у матерей ткать, шить и другим женским рукоделиям; предусмотрительные матери учили также дочерей понимать руны и исцелять раны. Нигде не встречается в сагах, чтобы отцы жестоко наказывали сыновей; в случае сильного гнева они прогоняли их из своих дворов. Отношения отцов к детям запечатлевались искренним, взаимным уважением. Дети слушались родителей, а отцы больше действовали на них советом, и убеждением., нежели приказаниями, и не редко сами соглашались с желаниями взрослых детей.

Старинный обычай, заменявший совершенный недостаток училищ, состоял в том, чтоб отдавать детей на воспитание умным и рассудительным друзьям. Если кто хотел другому оказать свое уважение и приязнь или еще теснее сойтись с ним, то обыкновенно вызывался взять его сына на воспитание и в знак того, что принимал все отцовские обязанности, сажал ребенка на колени к себе, почему принятые дети назывались в старину Knesetningr. Новый отец его более старался обучить приемыша всем искусствам, и наставить во всем, сообразно с требованиями времени, или, как говорил Бессе Мудрый Дроплаугу, дававшись воспитывать его сына, Хельги: «Я научу его всему разумному, что сам знаю». Матери, лишенные мужей, и отцы, часто отлучавшиеся из отечества, не могли сами воспитывать сыновей, потому считали полезным, удалять их из родного дома и между друзьями и родственниками всегда находили таких, которые брали на себя содержание и воспитание мальчиков, обходились с ними как с родными детьми и добросовестно исполняли все обязанности названного отца. Если у мальчиков не было родных отцов, воспитатели должны были награждать их имуществом и устраивать их счастье. Так, Ньяль доставил названому сыну не только выгодную невесту, но и должность судьи в Исландии; так, пособил завоевать отцовское наследие король английский, Ательстан, своему приемышу, Хакону, сыну Харальда Харфагра. Погубить приемыша или причинить ему какой-нибудь вред почиталось низким делом. В сагах редко встречается что-нибудь подобное. Напротив, читаем в них много прекрасных примеров добросовестности, с которой названые отцы исполняли свой долг, равно и сыновней признательности к ним приемышей. Между мальчиками, вместе проводившими счастливые дни детства в играх и упражнениях, под надзором одного названого отца, просто завязывалась самая искренняя дружба, получившая столь высокое и прекрасное значение под именем названого братства.

Глава десятая

Способы пропитания

Содержание семейства, нередко многочисленного, облегчалось охотой в лесах, изобильных дичью, также рыболовством, у морского берега, очень растянутого в длину, в глубоких шхерах, во многих озерах и реках. Символические изображения в гербах различных областей Швеции указывают на эти промыслы, как на самые первые и долгое время важнейшие для них.[435] Саги упоминают о лове сельди на южных берегах Норвегии; ловля китов и моржем принадлежала к промыслам северного края. Но из всех способов содержания скотоводство было самым главным и значительным: от него поселянин получал свою главную прибыль: многочисленное стадо было для него подспорьем и лучши богатством, почему и всякое имущество в древности означалось словом fаe, скот. Отер,[436] живший далее всех на севере Норвегии, в Халогаланде, рассказывал королю Альфреду, что хотя он и из главных людей в том краю, однако ж, кроме 60 дворовых оленей, имеет не более 20 коров да столько же овец и свиней с лошадьми, на которых пашет. Отзыв Отера о свое стаде, как о незначительном, показывает, что вообще у поселян, а особенно у зажиточных, были стада гораздо многочисленнее.

И в это время Швеция, преимущественно пред всеми другими северными странами, славилась особенно скотоводством. О том извещает нас Адам Бременский; он прибавляет, что во многих местах Швеции и Норвегии пастухи были главными и лучшими людьми, вели патриархальную жизнь и жили трудами рук своих. Прекрасное состояние скотоводства предполагает уже великое множество домашней челяди и рабов, содержимых на дворе поселянами, как для лесных и полевых работ, так и для военных набегов. Обширные и изобильные травой луга, встречавшиеся везде на плохо населенной и возделанной земле, облегчали содержание многочисленных стад. Летом обыкновенно выводили скот на отдаленные выгоны и в деревни с хорошими лугами (что и теперь ведется во многих шведских областях, особливо в северных), почему и дома, поставленные в таких местах, назывались скотными избами, Saetur. Из таких выгонов, отдаленных от главных дворов и с умножением населенности обратившихся в Boland, жилую землю, во многих местах Швеции составились деревни, даже целые приходские округи.

Впрочем, древние скандинавы не занимались исключительно скотоводством, но очень уважали и земледелие, в своем роде были хорошими земледельцами; доказательством тому[437] праздники жатвы и особенное почитание к Фрейру, богу посева; также благоговейное воспоминание, жившее в народе, о тех королях, при которых были счастливые, изобильные урожаи; сверх того, известия, иногда мелькающие в сагах, о состоянии северных стран. Когда св. Сигфрид, во времена Олафа Скетконунга, прибыл из Скании в Беренде в Смоланд, он нашел там всем изобильную землю, прекрасные луга и поля, богатые рыбой воды, много пчел и меду, разных диких зверей в густых лесах. Адам Бременский хвалит Сканию по изобилию в пшенице и товарах, Швецию он описывает страной, чрезвычайно богатой полями и медом; о Норвегии сказывает одна сага, что, когда при Олафе Дигре северные страны ее несколько лет кряду посещал неурожай, поселяне однако ж понемногу перебивались, потому что у них оставался еще прошлогодний хлеб[438]

Ячмень, овес и рожь были самыми обыкновенными родами хлеба; упоминается и пшеница, но редко, и то как предмет торговли лен встречается в числе произведений, которыми скандинавы платили королям подати около зимних праздников.[439]

В «Походах викингов» мы уже говорили, что во времена глубокого язычества обработанной земли стало недостаточно с размножением народа и что это обстоятельство, особливо когда присоединялись к тому еще неурожаи, бывало причиной голода и дороговизны и главным поводом к переселениям и великим походам. И во время Домальди, в первые годы царствования династии Инглингов, случились три неурожайных года кряду, так что народ должен был приняться за самую нужную пищу. В Упсале были приготовлены великие жертвы; в первую осень принесли на жертву вола, но и другой год был не лучше; во вторую жертвовали людей, но на следующее лето неурожаи был еще хуже. На третью осень множество шведов сошлось на празднике в Упсалу. Вожди держали совет и были того мнения, что дротт (король) их, Домальди, — причина народной невзгоды, потому положили принести его в жертву за хороший урожай. Они напали на него, убили и окропили седалища богов кровью его.

Сверх того скандинавы вели обширную торговлю. Саги наполнены рассказами о людях, прозванных хольмгардцами и бьярмаландцами, по их путешествиям в Хольмгард и Бьярмаланд (Бьярмию). Другие, по словам саг, ездили по торговым делам то в Англию, то в Дублин, в Ирландии, куда торговые поездки были очень обыкновенны, то в Рудоборг в Валланде (Руан во Франции); иногда вели прибыльную торговлю с лапонцами в Финнмаркене, которым привозили сало и масло, любимые предметы торговли этого народа, и в обмен за то получали оленьи кожи, разные меха, птичьи перья, китовый ус и корабельный канат из моржовой и тюленьей кожи. В Викене (побережье на севере от р. Готы, теперь Бохуслен) многие купцы проводили зиму и лето, как датские, так и саксонские; жители Викена и сами часто ездили для торговли в Англию, в землю саксов, во Фландрию и Данию; они и готы очень роптали на несогласия у Олафа Скетконунга с Олафом Дигре, мешавшие торговым сношениям их подданных. В Тунсберг, в Норвегии, приходили торговые корабли из Саксонии и Дании, из Викена и северных границ Швеции. Еще более развита была торговля в Халльсейри на датской стороне; но, по словам исландских саг, туда собиралось много народа и производилась обширная торговля на ярмарках, главных на Севере. Торговые места в Скании также посещались кораблями разных народов; Сканер был славный рынок, а Лунд — богатый торговый город, обнесенный деревянными стенами, не всегда, однако ж, защищавшими его от нападений сильных викингов.[440]

Исландцы, Эгиль и Торольф, разъезжали по Балтийскому морю (около 930 г.). Они посетили Куронию и имели счастье спасти датского викинга Аки, вместе с сыновьями взятого в плен куронскими поселянами. И этот пристал к ним. Воротившись в Эрезунд, они советовались, куда бы им направить путь за богатой добычей. Аке сказал, что «есть большой торговый город, по имени Лунд; там можно много найти богатства, но только жители будут упорно сопротивляться». Некоторые не советовали делать нападение на город; но Торольф и Эгиль решились попытаться. Высадились и пошли к Лунду. Из-за деревянного укрепления, ограждавшего город, жители оборонялись храбро. Особливо жестокий бой завязался у городских ворот, через которые старались ворваться Эгиль и его люди. Когда великое множество защитников города пало, Эгиль ворвался, бой продолжался и в самом городе Награбив там много богатства, викинги зажгли город и вернулись на кораблик.

Корабли, приходившие из Сканера в Халльсейри в Норвегию, привозили пшеницу, солод и мед; другим кораблем доставляли богатый груз изобильные рыбой берега Скании; в IX веке каждое лето видали в Зунде флот из купеческих кораблей, называемый Эрезундским. Жители Викена торговали в Готаланде солью и сельдями; корабли из Исландии привозили меха и сушеную рыбу; норвежские и датские брали там рыбу, кожи, ворвань и меха, а привозили пшеницу, мед, вино и сукно; железо и валландские мечи, о которых часто упоминается в сагах, были также предметом торговле хотя оружие иностранной работы, вероятно, принадлежало к числу вещей, большей частью приобретаемых в походах; рабы также продавались и покупались на больших рынках.

Напротив, немного, или вовсе ничего, не говорят исландские саги о торговле, особливо шведской, на прибалтийских берегах. Вероятно, из Швеции приходили и те товары, состоявшие в мехах, меде и воске, которые отправлялись русскими вниз по реке Днепру. Торговля же привлекала корабли многих народов в Сигтуну, или Бирку. Важность для страны указывает нам Адам Бременский в описании общего благосостояния и изобилия в Швеции. «Страна, говорит он, — полна иноземный товаров; нет недостатка ни в чем; всего много; золото и серебро, прекрасные лошади и драгоценные меха и все, чему удивляются другие, там ставят ни во что». Одна богатая и благочестивая женщина сделала перед смертью распоряжение, чтобы все ее имущество раздали нищим вне пределов страны, потому что в Швеции не было нищих либо они встречались очень редко. Доказательством служат также отрываемые в земле клады, состоящие в золоте или серебре. Множество восточных монет в этих кладах привело нас к предположению, что столько благородных металлов завезено сюда не викингами, а посредством торговли. Это еще более подтверждается высоким мнением, какое имели прежде о богатстве торгового город Бирки, или Сигтуны; у каждого тамошнего купца считали до 100 фунтов серебра. Епископ Адальвард получил там за одну обедню 70 фунтов серебра.

Купцы торговых городов не составляли еще особенного сословия и не одни занимались торговлей. Бьерн, король в Вестфольдене, в Норвегии, сын Харальда Харфагра, имел торговые корабли, плававшие в чужие края, и получал торговлей разные драгоценности и необходимые для себя вещи. Олаф Дигре имел товарищем в торговых делах с Бьярмией своего придворного, Карли Халогаландского. Славный Халльфред Трудный Скальд каждое лето ездил в торговые путешествия и был гак богат, что имел собственные торговые корабли. Другой великий северный скальд, так часто упоминаемый в сагах, отправлялся по торговым делам в Англию и Францию, когда Канут Великий готовился в поход на норвежского короля, Олафа Дигре.

Торговали короли, скальды, поселяне, воины. Многие ездили то в набег, то в торговое путешествие Жители торговых городов, у которых торговля составляла главное занятие, были в то же время и воинами, сами управляли судами, запасались оружием и ратными людьми, потому что нередко надобно бывало защищаться от нападений викингов. На купеческие корабли, на которых Ансгарий впервые приехал в Швецию, по дороге сделали нападение викинги; купцы были в таких силах, что отразили первое нападение, но при вторичном викинги одолели и отняли у них корабли со всем грузом. Такую же участь имели купцы, с которыми Асга, своим трехлетним сыном, Олафом Трюггвасоном, ехала Швеции в Гардарику. В то время купцы, по необходимости, бывали хорошо вооружены и обыкновенно ездили большими флотилиями для безопасности в дороге.

На сухом пути разбойники были грозой дорог, проходивших большими дремучими лесами. Из Конунгахеллы и Льодхуса (Lodose, Gotaborg), двух старинных торговых родов, о которых упоминается в X веке, товары привозились в Вестготландию лесом, длиной в два дня пути. Одна древняя сага сохранила об этой дороге следующий рассказ. Некто Аудгисли, имевший в Готаланде двор и жену, возвращался из поездки в Англию по торговым делам в Конунгахеллу. Он привез с собой много богатства. Повстречавшись однажды с Халльфредом Вандрадаскальдом, незадолго до того потерпевшим кораблекрушение и утратившим все имущество, Аудгисли сказал ему: «Я дам тебе десять фунтов серебра и зимний приют в своем доме, если проводишь меня к востоку в Готаланд; дорога не безопасна, и многие, располагавшие идти туда, остались дома». Халльфред согласился. Они навьючили пять лошадей и сверх того имели порожнюю лошадь.

В лесу попался им человек высокого роста и крепкого сложения, шедший с восточной стороны: он был шведский уроженец и назывался Аунунд. «Этот путь опасен, — сказал он путешественникам, — если вы идете в восточную часть леса и не знаете его хорошо. Некоторые говорят, там нельзя ходить с каким бы то ни было добром; со мной, однако ж, ничего не случилось, потому что знаю все тропинки и стараюсь обходить места, где живут разбойники.

Если дадите мне что-нибудь, я, пожалуй, пойду с вами». Они обещали 12 серебряных ер.

Под вечер они подошли к дому, построенному посреди леса для путешественников. Они уговорились, чтобы Аудгисли принес воды, Халльфред развел огонь, а Аунунд наколол дров, Халльфред снял свой пояс, к которому привешен был ножик, как носили в то время: ножик попал ему на спину, когда он набрасывал пояс на шею и нагибался раздувать огонь. В ту же минуту Аунунд вернулся назад, подошел к Халльфреду, взмахнул своей большой секирой и ударил его поперек спины. Удар пришелся в ножик, и Халльфред получил только легкие раны по обеим сторонам ножа: ухватив Аунунда за ноги, он повалил его и заколол коротким мечом, который носил под платьем. Аудгисли не возвращался.

На рассвете другою дня Халльфред пошел искать его и нашел убитого у колодца. Он понял, что Аунунд был одним из людей, делавших опасной дорогу по глухим пограничным лесам для купцов и других путешественников, которые ехали не с пустыми руками. Похоронив Аудгисли, он взял его пояс с ножом и продолжал путь с лошадьми и поклажей к востоку; одно затрудняло его: он не знал дороги,

К вечеру послышалось ему, что колют дрова в лесу. Он отправился в ту сторону и выехал на лесную засеку. Человек, рубивший дрова, был высокого роста и крепкого сложения, с рыжей бородой, с темными густыми бровями, и смотрел очень не ласково. На вопрос Халльфреда он отвечал: «Меня зовут Бьерн, я живу недалеко отсюда в лесу; Пойдем ночевать ко мне; в моем доме будет для тебя довольно места: я постерегу и твои товары». Халльфред пошел с ним, но крестьянин казался ему несколько подозрительным: в глазах у него так и сверкала жадность. Бьерн прекрасно угостил путника. На дворе было много народа.

Ночью крестьянин и его жена легли на кровать с дверцей впереди; в той же комнате поместился и Халльфред на кровати с таким же отверстием. Однако ж, боясь злого умысла, он не раздевался и не ложился, но присел на краю постели и вынул меч, подаренный ему Олафом Трюггвасоном.

В самую глубокую ночь крестьянин встал, взял копье и кольнул им в кровать Халльфреда. Но этот ударил его мечом и ранил смертельно. В доме поднялся шум. Зажгли огонь, жена Бьерна бросила платьем в Халльфреда, который приготовился к обороне. Его одолели, связали, повели на тинг судить. Но пояс и нож Аудгисли, которые он представил в подтверждение своих показаний, были узнаны женой убитого, умной Ингеборг. Она со своим отцом, Тораром, отправилась на двор Бьерна. Там нашли все пожитки Халльфреда и ее покойного мужа. Послали людей в западную сторону леса, и тогда оказалось, что подсудимый рассказывал правду,

Он провел зиму у Ингеборг; с ним обходились ласково; жителям было что рассказать про него. Он и Ингеборг, продолжает сага, не гнушались друг друга, несмотря на то; что один был христианином, а другая язычницей. Он просил ее руки и получил ее. Спустя два года какой-то сон возбудил в нем желание вернуться в Норвегию к Олафу Трюггвасону; с ним пошла и Ингеборг. Она уже родила ему сына; другого принесла в Норвегии; вскоре потом умерла, и Халльфред очень тужил по ней. Первого сына, Аудгисли, подававшего большие надежды, он послал в Швецию к тестю, Торару, в Готаланде, другого поручил одному почтенному человеку в Трондхейме для воспитания, а сам вернулся на родину, в Исландию.

Такая же гостиница для проезжих находилась на дороге из Трондхеима в Ямталанд. Эти пристанища в дремучих пограничных лесах, по которым пролегали торговые дороги, назывались Saelobus. Они были обширны, может быть, потому что купцы ездили многочисленными обществами для лучшей безопасности от разбойников. Это можно заключать из рассказа, что однажды вечером 12 купцов прибыли в гостиницу Ямталандского леса и нашли там ночлег для себя и помещение для товаров, хотя в эту же ночь остановились там и другие проезжие. Считалось предупредительным и вежливым поступком при отъезде с ночлега оставлять наколотые дрова, чтобы будущие проезжие тот-час же могли обогреться и обсушиться.

Впрочем, о состоянии внутренней торговли мы знаем только, что тинги и праздники соединялись с ярмарками. На великом февральском празднике в Упсале (Goic, Февраль), во время общего тинга, происходила и ярмарка, продолжавшаяся целую неделю. Вероятно, то же обыкновение соблюдалось и в других областях: места жертвоприношений и тингов были также местами ярмарок. Оттого, без сомнения, получили начало многие города в Швеции, например, Скара в Вестготландии, Льонхакепунгер[441] (Линненинг) в Остготландии, Стренганес (Strengnaes) в собственной Седерманландии, Телге[442] в Седертерне, Торсгарг (ныне Торсхелла) в Рекарне[443] и другие. Торговля была меновая; если же товары не отвечали одни другим в Пене, то разница доплачивалась серебром и золотом по весу.[444] Мы уже говорили, в первой части «Походов викингов», что для этой цели употреблялись разной величины золотые и серебряные перстни или пластинки, разрезаемые по мере надобности, и что для того же пользовались и иноземной монетой. В это время еще не чеканили своих денег, по крайней мере до Олафа Скетконунга, а относительно монет, ему приписываемых, мнения археологов еще не согласны.

Глава одиннадцатая

Ремесла, рукоделия, художества

Всякий знал какую-нибудь работу, сколько было нужно. Вообще, очень хорошо знали судостроение.[445] Древние саги часто говорят о людях, бывших отличными корабельными мастерами; но уже само собой понятно, что народ-мореплаватель, подобный скандинавскому, между которым всякий зажиточный поселянин владел кораблем или несколькими судами, должен был иметь некоторое искуство в судостроении. Обыкновенно строили суда, заостренные с обоих концов, и давали им вид драконов, змей или других животных;[446] передняя часть судна имела сходство с головой животного, а задняя — с хвостом его.

Корабль, отнятый Олафом Трюггвасоном у Рауда Рамме (Могучего), норвежского поселянина, имел в передней, части голову дракона и оканчивался хвостом; распущенные паруса походили на крылья дракона. «Этот корабль, — прибавляет сага,[447] — был одним из лучших во всей Норвегии». Военный корабль, на котором Олаф Дигре, в союзе с королем Анундом, делал опустошительный набег на Данию, назывался Visund, или Зубр: нос корабля представлял голову буйвола, а к корме был приделан змеиный или рыбий хвост. Сигват Скальд воспел его так:

Олафом послан в бой с пучиной

Визунд с расписанным хвостом.

Рога вола порою той

В волнах обильных окунулисьхъ.[448]

Другой корабль, которым тот же король начальствовал в битве при Неси,[449] со Свейном-ярлом, назывался Karh-haufdi, «Молодецкая голова», потому что на корабельном носу была королевская голова, вырезанная самим Олафом: такие головы долго ставились на кораблях вождей в Норвегии. Их можно было снимать и опять ставить по произволу: по предписанию древних исландских законов никто не мог подплывать к берегу так близко, что могли видеть сто оттуда, с раскрытой пастью у головы корабля, чтобы не испугать духов-покровителей страны.

Бока кораблей обносились высокими деревянными брустверами, как для того, чтобы не дать неприятелю сцепиться для рукопашного боя, так и от напора волн при сильной буре, для чего у мореходных судов боковые края обыкновенно были выше, нежели у военных. Деревянные брустверы, или широкий край, обходили кругом всего корабля; самый бруствер на всякой стороне имел ворота, через которые можно было выходить на края. Посредине корабля возвышалась единственная мачта, устроенная таким образом, что ее можно было снимать и опять ставить, смотря по надобности. Кроме того, многие суда имели бушприт, который по желанию убирался и выставлялся.

Передняя и задняя части корабля были крытыми. В первой находился вестовой (Markisman), в последней — кормчий; место для гребцов называлось Roderkult (гребцовое место). Средняя часть корабля, Кгарргаит, была назначена для войска и накрывалась палаткой из толстого сукна или парусины, для предохранения людей от влияния погоды. Обыкновенно предпочитались палатки черного цвета: перед сражением их снимали из опасения, чтобы они не свалились. В передней и задней части судов находились черпальни: насосов в то время не знали, и несколько человек из экипажа всегда заняты были отливанием воды ведрами, если море волновалось; оттого-то в сильную бурю не могли держаться под самым ветром, но принуждены были убирать паруса и плыть на веслах.

Саги редко определяют мерой величину древних кораблей, а обыкновенно по румам (пространствам, Raurne), полурумам и лавкам для гребцов, Норвежский закон (Gulatings-lage) Хакона Ательстана предписывает, чтобы длинные корабли имели от 20 до 25 лавок; но если при сборе в поход, сказано в законе, какой корабль нельзя было снабдить достаточным числом людей, то надлежало обрубать корабельный руль и убавлять длину корабля, сообразно с числом готового для него экипажа; однако ж ни один корабль не мог иметь менее 13 лавок. Саги упоминают о кораблях о 30, даже о 60 румах, Впрочем, следует еще решить археологии, что разумели в древности под именем румов и полурумов на кораблях. На «Длинном змее» (Огтеп Lange), самом большом корабле, построенном на Севере за 1000 лет пред сим, было 34 рума; этот корабль имел 74 аршина длины; следовательно, равнялся величиной нашим небольшим фрегатам. Обыкновенно полагают, что Rum означало пространство между скамьями гребцов, почему и думали, что корабль Канута Великого, «Дракон», о котором сказано, что он был sextugur at гита talee, имел шестьдесят таких скамей. Если для узнания величины этого кjрабля принять мерилом отношение, какое показано между длиной и числом румов корабля «Длинный змей», выйдет, что «Дракон» Канута был огромнее самых больших линейных кораблей XIX столетия. Оттого остается еще вопросом, насколько справедливо разуметь под именем румов скамьи гребцов?

Суда, смотря по их величине, имели от 20 до 200 человек экипажа. Купеческие, или ластовые, суда, Byrdinger, были большими и крепкими; в каждом помещалось до 20 человек; они плавали и в открытое море; между прочим, на них торговали лесом. Все суда, назначаемые для военных походов, имели общее название длинных кораблей; один род их назывался шнеки, узкие и продолговатые, с низким бортом м длинным носом: эти быстрые на ходу суда обыкновенно употреблялись для предприятий, требовавших поспешности. Аски (ascus) отличались от других величиной: каждое помещало до ста человек. На таких асках норманны делали нападения на Саксонию и Фрисландию и назывались по ним аскеманнами.[450] По строительному материалу, суда назывались эйхи, как еще ныне называются в Бохуслене малые и узкие суда в 16 аршин длины, ровного хода и строятся большей частью из выдолбленной пихты. Так же легки и сверх того быстры на ходу были шюты, посылавшиеся для разведки вперед больших кораблей. На этих, хотя и небольших, судах помещалось однако ж до 30 человек.

Knorrar, кнорры, известны были всем германским племенам. Рагнар Лодброк, для похода в Англию, велел построить два неслыханной величины кнорра; но его жена, Лелауг, отсоветовала ему плыть на них, потому что лучше выходить в море на длинных судах. Кнорры средней величины легки и быстры на ходу. Их не употребляли для военных предприятий. Крепки и удобны для войны были эллиди различной величины и обыкновенно обитые железом. Они свойственны не одному Северу, но были известны и верхнегерманским племенам. На Боденском озере большое, в 100 футов длины, судно еще и ныне называется Ladin. Драккары (драконы), особенно великолепные корабли dоенных флотов: они велики, прочны, с высоким бортом и разными украшениями. Свое название они получили от драконовой головы на корабельном носу и хвостообразной корме. При распущенных парусах они в самом деле походили на драконов.

Саги описывают множество таких кораблей. Пышнее всех украшен был дракон Хрольфа Гаутрексона, отбитый им у викинга Гринара. Пред выходом в море король велел расписать его разноцветной краской. С шеи до бортов он залит был золотом. Такую же нарядную наружность имел дракон Хальвдана Хрингсона: нос отличался прекрасной резной работой; корабль богато обит был сталью, однако ж не имел недостатка и в золоте. Длина таких кораблей была различна, смотря по числу весел; упоминается об одном в 70 весел; он был, вероятно, очень широк, а вышиной походил на замок.

Вообще скандинавы украшали свои суда чрезвычайно пышно.[451] Они, по словам одного современного ученого, имели полное право щеголять кораблями, потому что не было ни одного народа, равного им в мореплавании. Некоторые расписывали свои суда белой и красной краской; другие делали полосатые паруса, многие позолочивали носы кораблей; часто покрывались золотом и кормы; в ясную погоду борта кораблей увешивались позолоченными, раскрашенными щитами: все это вместе составляло прекрасную военную картину. Рассказы о том встречаются во многих местах в сагах об Олафе Трюттъасоне, саге об Олафе Святом и в других сагах у Снорри Стурлусона. Исландец Финнбоги Сильный, проживавший некоторое время у одного поселянина в Халогаланде в Норвегии, находил лучшее удовольствие в том, чтобы любоваться на красивые корабли, проходившие мимо.

У всех больших кораблей были особенные названия. Скандинавы обыкновенно отличали собственным именем дорогие для нас неодушевленные предметы и тем самым возводили их на ступень живых существ. Особливо одушевляли корабль: как герой обращается в сражении с просьбой и увещеванием к верному мечу, так и мореходец, в минуту бури и опасности, говорит ободряющие слова кораблю: «Счастливый путь, Эллиди! — говорил Фритьоф своему кораблю. — Мчись по волнам, бей в чело и зубы чародейку, в щеки и подбородок злую женщину, ломай ноги у чудовища!» И Эллиди слушался, потому что понимал голос человека, и сокрушал хребет чародейки.

Из баснословных кораблей известны: Naglfar, построенный из ногтей всех умерших, — на нем, с своей злой родней, плывет исполин Грим на пагубу мира; потом корабль Фрейра, такой искусной работы карликов, что стоило только распустить его паруса, и тотчас начинал дуть попутный ветер; этот корабль, несмотря на то, что в нем умещались все боги в полном вооружении, можно было складывать, как сукно, и убирать в карман; корабль Бальдра, на котором сложен был костер этого бога, в пламени поплыл с ним в открытое море,[452]

Скандинавы, как корабельщики и военные люди, не были незнакомы и с кузнечным делом. Даже такие короли, как Олаф Дигре и Харальд Хардраде, и многие знатные люди, подобные Рагнвальду-ярлу на Оркадских островах, славились не только искусством владеть оружием, но и приготовлять его. Оружейный мастер пользовался таким же высоким уважением, как и скальд, — ремесло его было почетным. Король Сигурд Сир, в Норвегии, имел на своем дворе такую оружейную; кажется, и на всех зажиточных дворах были такие оружейные; саги упоминают о наковальнях, мехах, молотках, щипцах, как об известных орудиях.[453]

Древнее название Далекарлии, или ландгауптманнства Стура Коппарберг, словом, «Большая медная гора» — указывает, что приготовление железа из туземной руды не было вовсе не известно в древности. Всего менее однако ж можно воображать себе разработку железных рудников в то время, когда механические работы были мало известны и химия принадлежала к числу незнакомых наук. Зато болотная руда добывалась легко. Она встречается везде на Севере под названием: Мот в Далекарлии, Огке или Waerke в Херьедалене и Ямталанде. Для приготовления из нее металла нужны были только руки да немного труда.

Слабым дуновением мехов в небольших печах, или ямах, сложенных из камня и глины, она могла переливаться в небольшие плитки, известные под именем болотного железа. Этот простой способ приготовления, употребляемый в верхней Далекарлии и других отдаленных местах, под именем «болотной» работы и языческого производства, без сомнения, составлял горное дело, которым занимались во времена язычества.

Искусство приготовлять болотное железо легко могло привести к добыванию стали. Стальные горы упоминаются в Швеции незадолго до введения там христианства. Для объяснения того один знаток горного дела говорит следующее: «Известно, что грубое железо через переплавку в горниле слесаря может обратиться в кузнечное и даже в сталь; некоторые руды, и при особенном устройстве печей и измененном способе плавления, даже грубое железо в переплавке, могут доставить хорошее полосовое железо и даже сталь; отсюда видно, почему сталь могла считаться туземным произведением страны в конце языческого периода и почему стальные горы попали в Государственное уложени 1303 года».

Северное сказание о подземных, чернее смолы, декельфах и карликах, живших в камнях и горах и приготовлявших прекрасные оружия, указывает на каких-нибудь горцев, промышлявших приготовлением грубою железа и очевидно. искусных в кузнечном деле. Также сказание об искусных асах, как они разводили очаги, делали наковальни, ковали молоты, щипцы и разные другие орудия, указывает на древнее, еще в доисторическое время известное, знание металлического производства. Саги часто рассказывают об кусных кузнецах. Были также мастера золотых и серебряных дел.

Два таких мастера, находившихся при дворе Сигрид Гордой, были очень опытны в этом ремесле: взяв большое кольцо, подаренное королеве Олафом Трюггвасоном, они могли заключить по его весу, что оно фальшивое. Она была матерью шведского короля, Олафа Скетконунга. Олаф Трюггвасон сватал ее и получил ее согласие. Потом он послал ей большое золотое кольцо, прежде висевшее на дверях языческого храма в Хладире и снятое королем, когда храм, по его приказанию, стали ломать. Все хвалили прекрасный подарок, считали его драгоценным украшением, а королева была в восторге. Там находились два мастера золотых дел. Чтобы все могли любоваться кольцом, оно цереходило от одного к другому. Эти мастера взвесили его в руке, пошептались друг с другом, однако ж не сказали ни слова в похвалу кольца. Королева подозвала их и спросила: отчего такое пренебрежение к королевскому подарку? Не нашли ли они какой-нибудь фальши в нем? Они отвечали, что кольцо с подлогом, разломили его и нашли медь. Сигд рассердилась: она говорила, что Олаф, пожалуй, обманет ее и в чем-нибудь другом, если успеет. На зтот раз их размолвка кончилась миром; но когда Олаф потребовал от невесты, чтобы она крестилась, женитьба расстроилась.

И в Исландии были кузнецы, умевшие очищать серебро и приготовлять из него разные вещи; в Норвегии один молодой человек, по имени Кале, за такое мастерство прозван был Серебряным Кале.

По украшениям, очень хорошей работы, оружию к другим вещам, находимым в родовых курганах, можно судить, что скандинавы были искусны в металлических изделиях. Многие места в сагах говорят также об их мастерстве в резной работе на дереве. Олаф, сын Хаскульда, за страсть к щегольству прозванный Павлином (Раа), начальник в Даларне, в Исландии, в X веке построил на своем дворе такую огромную комнату для гостей, какой и не видано было прежде; все стены и потолок украшались резьбою на дереве, изображавшей сцены из северной мифологии; «резьба, — прибавляет сага, — была так искусна, что, по общему мнению, нельзя бы было так хорошо убрать комнату обоями».[454]

Один славный исландский скальд, Ульф Уггасон, воспел древние сказания, тотчас вырезанные на дереве художником. Это стихотворение называлось Husdrapa. Дo нас дошло несколько отрывков из него, из которых видно, что одна вырезанная группа представляла погребение Бальдра и шествие богов к костру его; другая — борьбу Тора со змеем Мидгарда и исполином Имиром; третья — бой Хеймдалля и Локи за одно украшение (Brisinga).

По свидетельству Арнгрима Ионссона, исландского ученого XVI века, в его время можно было видеть резную работу на дереве Торда Греде, великого художника X столетия: она украшала балки и стены его дома. Сказания о мастерских произведениях этого человека еще в XVIII столетии ходили о Исландии: на балках различных старинных спален думали находить ровные и широкие следы его резца; есть сказание, что он вырезал на дереве самого себя верхом на лошади.

Другой исландец, Торкель Хаук, велел у себя над постелью и креслами вырезать свои подвиги в чужих краях, битвы с чудовищами, драконами и викингами.[455] Есть много других указаний а сагах, что в древности не была необыкновенным украшать резьбою панели комнат и большие столбы домохозяйских кресел, также толстые ножки скамеек и кроватей: на них вырезались особливо лики богов, богатырей и картины древних событий, о которых память сохранялась в песнях.

Из рассказов о храмовых идолах видим, что скандинавы умели вырезать из дерева целые статуи: они не был грубой работы, судя по описаниям их глаз, черт лица, рук и всей осанки. Статуи были частью огромные, сделанные из цельного дерева, частью в обыкновенный рост человека, с живописными лицами и руками, одетые в платья.[456] Когда Олаф Трюггвасон хотел принудить норвежских поселян в Нордмере к христианству, Иернскегги (Железный Скегги), один значительный поселянин, встал с места и сказал королю: «Ах, кабы ты видел нашего бога Тора во всем украшении! Полагаем наверное, что чем дольше и пристальнее будешь смотреть на него, тем прекраснее он покажется тебе». Король вошел в храм с некоторыми из своих людей и поселян, все были без оружия, кроме самого короля, державшего в руке оправленную золотом палку.

В храме увидали множество резных изображений богов. Посредине их сидел Тор. Он был высокого роста и весь покрыт серебром и золотом. Колесница, в которой он сидел, с украшениями из золота, имела блестящий вид. В нее были запряжены два козла, прекрасно вырезанные из дерева; колесница и козлы легко могли двигаться с помощью колес. Рога козлов обвивала золотая цепь, Вся работа была очень искусной. Король долго стоял и внимательно смотрел на статую. Иернскегги заметил это и сказал: «Не отгадал ли я, что Тор понравится тебе, если его увидишь: мне кажется, ты засмотрелся на него не глазами врага». — «Совсем нет, — возразил король, — я не думаю здесь видеть самого Тора, а только статую его, которая бессильна против истинного Бога: в этом я убежден». Он подошел к колеснице, перекрестился и дернул за цепочку, навитую на козлов; они тотчас тронулись с места и пошли за ним. Иернскегги сказал с усмешкой: «Что такое, король, помирило тебя с Тором и сделало его рабом? Я видал разных (королей, про других читал саги, но никогда не слыхал, что-бы кто из них возил колесницу Тора, и мне думается, что ты показал ему великий пример покорности и поступил на службу к нему и другим богам». Короля взбесили эти слова. Он взмахнул палкой и нанес Тору такой сильный, что тот упал с колесницы и очень изломался; в ту же минуту королевские люди схватили другие статуи и сбросили их с пышных подножиников.[457] Сага, рассказывающая о том, говорит, что Торкель Дюрдиль, дядя Олафа Трюггвасона,[458] нашел много серебряных денег, которые сохранялись Хаконом-ярлом в выдолбленном деревянном козле: эта статуя обшита была настоящей козлиной кожей, походила на живого козла и с помощью колес могла двигаться куда угодно. Вероятно, козел в колеснице Тора имел такое же назначение в каком-нибудь языческом храме, где, как в надежном месте, обыкновенно сберегали деньги и другие драгоценности. Торкель отдал свою находку Олафу Трюггвасону, но получил ее обратно, для поощрения в поисках других кладов, припрятанных Хаконом ярлом.

Однажды Торкель провожал короля лесом в какое-то отдаленное, глухое место, где стоял дом. Вошедши туда, они увидели, что все было прекрасно прибрано; на высоком богатом кресле сидела женщина в дорогом платье. «Кто это?» — спросил король. «Если вы знаете, — отвечал Торкель, — задушевную подругу Хакона-ярла, Торгерд Хергабруду, то она перед вами». Король начал всматриваться пристальнее и увидел, что мнимая женщина — статуя богини Торгерд. Он взял себе ее пышные платья, золотые и серебряные украшения с разными другими драгоценностями, убранными в двух ящиках, стоявшими возле богини.

Статую ее король велел сжечь. По множеству идолов, не только украшавших храмы, но и принадлежавших частнь лицам, можно заключить с некоторой вероятностью, что скандинавы имели навык и способность к ваянию такого. Впрочем, до нас не дошло ни одной статуи их работы, чтобы судить об их искусстве. Стаи змей и прочие наружные украшения на древних рунических камнях вообще не представляют особенного искусства в исполнении. Но резьба на дереве была употребительнее и легче, чем на твердом камне. Вылитые идолы, найденные в Славянских храмах, большей частью представляют искусство в грубом состоянии;[459] но резная работа, которой обыкновенно украшались внутренние и наружные стены храмов, по словам современных писателей, отличалась удивительным мастерством и красотой в отделке: изображения людей, птиц и зверей были так естественны, что казалось, будто они живут и дышат. Так же описывает и Саксон чрезвычайно искусную резьбу в главном Рюгенском храме. Но, конечно, нельзя иметь слишком высокого понятия о произведениях тогдашнего искусства.

Вероятно, жители Скандинавии не отставали в том от своих прибалтийских соседей, славян. Еще и ныне природная способность и склонность к резной работе отличают шведских и норвежских крестьян, также и исландских. Видали их прекрасные произведения, вырезанные самыми грубыми орудиями и без всякой подготовки. Это перешло к ним по наследству от предков, которых способность и любовь к искусству доказывается удовольствием, какое они находили в украшении резьбой кораблей и домов.

Изображение дел храбрых современников и древних замсчательных событий занимало красавиц знатного происхождения и составляло обыкновенный предмет их искусного тканья и вышивания. Брюнхильд вышивала по сукну («Hum lagcli sinn borda mecl guile ok saumade») золотом славные дела Сигурда: умерщвление Фафнира, похищение клада и смерть Регина.[460]

С ней соперничала в рукоделии несчастная дочь короля Гьюки,[461] красивая Гудрун. Вместе с Торой, — дочерью Хакона, она работала обои; изображала на них подвиги и игры богатырей, вышивала по ткани мечи, панцири и весь королевский наряд, также корабли Сигмунда в минуту их отплытия от берега; вышивала битвы Сиггара и Сигтейра в южном краю. Она сама говорит о том в песне Эдды:

Пять дней я спускалась по горным склонам,

пока, не увидела

Хальва палаты.

Прожила я у Торы семь полугодий,

у дочери Хакона в датской земле.

Шитьем золотым меня забавляла,

вышивая палаты и витязей датских.

Вышили с ней мы конунгов подвиги,

были на тканях воины князя,

щиты червленые,

гуннов воители,

с мечами и в шлемах княжья дружина;

по морю струги

Сигмунда плыли— драконьи морды и штевни резные;

вышили мы,

как бились на юге

Сиггар и Сиггейр на острове фъоне.[462]

«Это было ее отрадой», — прибавляет сага; в том находила рассеяние ее глубокая грусть. Такими женскими рукоделиями украшались обои, одевавшие в торжественных случаях стены храмов и гостиных комнат[463] Назад тому сто лет в Исландии сохранялось еще несколько таких тканей с картинами исторических событий. Между прочим, они дали нам понятие о наружном виде северных кораблей. В Англии, Франции и Германии стены также обвешивались обоями женской работы. Во Франции дочери Карла Великого, а в Англии — Эдуарда Старшего славились подобными рукоделиями. В древних сагах обои иногда упоминаются в числе товаров, привозимых купцами из чужих краев. Таким образом понятно, что многие и, может быть, наибольшая часть обоев, украшавших стены северных храмов и комнат, завезены торговлей и викингами. Впрочем, по словам древних песен и саг, эти рукоделия были знакомы скандинавским девушкам и составляли предмет их обычных занятий. Три дочери Рагнара Лодброка вышили славное знамя Рафн, потерянное норманнами в великом походе в Англию, во 2-й половине IX столетия. Такое же знамя очень искусной работы получил от матери Сигурд, ярл Оркадских островов; на нем был вышит ворон, распускавший крылья для полета, когда знамя надувалось ветром. По словам матери Сигурда, она употребила все свое искусство на эту работу.

Есть также рассказ, что Олаф Дигре велел скальду Торфинну воспеть одно древнее событие, изображенное на коврах комнаты, в которой они сидели. Это была смерть Фафнира, составляющая предмет песен Эдды. Посмотрев на ковры, скальд написал на это стихи, в которых воспел, как выезжал гневный витязь, как его сверкающий меч, с силой вонзившись в грудь дракона, остановился в полу пещеры: кипящая кровь лилась по сторонам; герой хотел достать себе дичи: так называл он змеиное сердце, которое варил и ел, чтобы сделаться мудрым.

Глава двенадцатая

Жилище и ежедневная жизнь

Дома древних скандинавов во многом различались постройкой от нынешних. Дом составлял длинный четвероугольник, обе длинные стороны которого обращены были к югу и северу. В дом вели два главных входа: один — с восточной стороны, другой — с западной; первый назначался для хозяйки и назывался Kwendyr (женские двери), последний — для хозяина и мужчин и назывался именем мужских дверей, Karldyr, считался главным.[464]

Войдя которой-нибудь из этих дверей, видели по обеим сторонам во всю длину комнаты ряд лавок, называвшихся длинными. Лавкf у южной стены, обращенная на полдень, была главной и называлась почетной (aerdri bckkr); в средине ее находились высокие кресла домохозяина: это было первое место, Andwegi, Oendwegi. Лавка с другой стороны, шедшая по северной стене, называлась низшей, или северной, iiedri bekkr; на половине ее также находилось высокое кресло, annat или nordra Oendwegi,[465] противоположное то: оно приходилось напротив хозяйского, после котор было почетнейшим, и отводилось обыкновенно для самого знатного гостя или такого, которого хотели особенно отличитъ от других. Оба эти кресла были несколько выше лавок и с обеих сторон отделялись от них спинками и двумя большими столбами (Oendwegis sulur, кресловые столбы), считавшимися святыней дома; лавки были широки, так что можно было положить за собой меч и щит. Перед ними стояли столы, но за лавками помещались кровати с скамейками впереди; в пышных домах эти кровати устраивались в глубине комнаты и могли затворяться дверями, словно шкафы; они составляли род альковов и назначались для гостей.

Во многих домах место западных дверей заменяла особенная лавка; за ней хозяин и хозяйка имели свою крытую кровать, Lokrckkia. Эта лавка называлась поперечной, Tljwerpcdlr, и соответствовала фронтовой скамье шведских крестьян. И на ней также находилось почетное место. По сторонам лавки были небольшие чуланы для кушанья.

Посреди комнаты обыкновенно находился очаг; он состоял из больших, сложенных в виде круга камней или из каменного возвышения, на котором горел огонь, Кроме голой земли, другого пола не знали, и этот пол устилался соломой. На потолке были так называемые Windoegon, или отверстия, которыми освещалась комната: через них же выходил дым. Отверстия, если угодно, могли закрываться затворками из прозрачной кожи. Двери и ножки кровати хозяина, спинка и столбы его кресел обыкновенно украшались разной резьбой, о чем говорили мы выше; над кроватью висело его оружие: меч и щит, копье, лук и стрелы, иногда шлем и панцирь.

Обои, одевавшие в торжественных случаях стены, можно было снимать и надевать опять. В некоторых краях Швеции до позднейшего времени сохранился у поселян этот старинный обычай обвешивать, а не оклеивать, стены комнат обоями в большие праздники, особливо в Рождество. Вестердаль в своем описании обычаев шведских крестьян сообщает о том следующее: «В сумерки (Рождественского сочельника) или несколько раньше старуха с дочерью или работницей обвешивают переднюю стену перед столом, также и другую, длинной разрисованной тканью (bonader), изображающей Рождество Спасителя, трех волхвов, брак в Кане Галилейской или что-нибудь в этом роде».

Эта комната составляла весь дом; у небогатых поселян она была вместе кухней, столовой и спальней, также гостиной и жилой комнатой. Зато короли, ярлы, богатые поселяне и вообще все зажиточные владельцы обширных дворов, кроме общей, обыденной комнаты, имели особенные комнаты для гостей, Veiyzlo-Stovnr, гостиные комнаты или залы (Hoell), но последние собственно означали большие великолепные чертоги богов, королей, ярлов и других властей,

Зала походила устройством на обыкновенную гостиницу, только была красивее и пышнее. Стены кругом убирались красивыми щитами, шлемами, панцирями, что придавало зале воинственную наружность, либо украшались красивой резьбой, либо (и это, кажется, было в общем обыкновении) обвешивались дорогими тканями пестрых цветов с вышитыми или вытканными картинами, Лавки порывались блестящими, нередко дорогими, заграничными полавочниками; не только на креслах, но и в некоторых других местах на лавках лежали великолепные подушки.

Такие комнаты вообще были очень обширны: когда богатые поселяне приглашали к себе королей во время их путешествий, эти знатные гости не только умещались в комнатах со всей, нередко многочисленной, свитой, но в таких случаях обыкновенно сзывались на пир и все значительные люди в окрестности. Там горел «продольный огонь» (огонь во всю длину пола); в больших комнатах, посереди пола, во всю ширину комнаты, устроены были очаги, потому что на больших праздничных пирах переносились через огонь рога или кубки. Между столпами, подпиравшими потолок, помещались места для спанья или кровати гостям. Но на больших дворах были особенные дома для ночлега чужеземцев. Такова опочивальня, куда приведен был Харальд Гренландец, когда Сигрид Гордая пригласила его на пир. Упоминают также об опочивальнях, которые устраивались под, кровлей.

У скандинавов были боковые строения, Bur, Stokkehur, Utebur, где сберегались не только съестные припасы всякого рода и разная хозяйственная рухлядь, но и находились комнаты для спанья. В Норвегии такие здания называются нынче Stabur и поставлены на столбах, для удобнейшего проветривания сухих припасов, сохраняемых там: в некоторых местах Швеции и Норвегии их называют Stotpbot, столбовыми избами; в Силлефьорде в Норвегии они известны под именем Лофтов (Loft) и состоят из двух этажей: нижний служит кладовой для разной провизии, в верхнем же, куда всходят по лестнице, стены увешаны платьем, кругом стоят сундуки, тоже с платьем и другими вицами; эта верхняя комната — главная во дворе: там спят молодые в первую ночь; там ночуют иноземцы, сохраняется лучшее добро; есть лофты, в которых стены уконопачены сукном вместо мха.

Это объясняет нам, как устраивались лофты древних скандинавов и верхние залы, упоминаемые в военных песнях, потому что, пока дым проходил чрез отверстие в крыше (Vidoega), верхних комнат не могло быть в тех зданиях, где внизу находились очаги и жилые покои. Отдельно от дома, но очень близко к нему, находилось на дворах знатных людей особое здание, назначенное для женщин: Frustuga или Jungfrubur, на древнем языке Skemma, Dyngia, где преимущественно сидели за шитьем и другим рукоделием дочери дома с их служанками (Skemmu-Meyer). Короли, ярлы, лагманы имели еще особое строение для бесед, Malstofa, где совещались с своими людьми и другими, желавшими поговорить с ними о каких-нибудь важных делах. Кроме этих и других строений: кухни,[466] пивоварни, пекарни, дворовой для рабов и разных служб, конюшен для лошадей, скотного двора, хлебных амбаров, саги часто упоминают об особенном земляном доме, скрытном подземном жилье (Jard-Hus), прилегавшем потаенными ходами с одной стороны к главному дому, с другой — к ближнему лесу или реке. В этом подземном жилье прятали драгоценности, спасались и сами в случае нужды или укрывали своих друзей. Вероятно, оно было то самое, тот Jord-Skemma, куда Эйрик Бьодаскалли в Норвегии привел свою дочь, Астрид, мать Олафа Трюггвасона, когда она, убегая от королевы Гуннхильд, в вечернюю пору пришла тайком на королевский двор.[467]

Каменные здания, хотя не вовсе не известные в то время, были однако ж неупотребительны; просторные жилища королей и ярлов и храмы большей частью строились из дерева, подобно надворным службам поселян. Крыши крылись тесом, древесной корой и дерном (как и теперь в Швеции). Наружные стены обмазывались дегтем для лучшего предохранения от влияний воздуха. Иногда обносили дома палисадом либо дощатым забором.

На местах больших тингов строились так называемые Buden, шатры или небольшие домики для ночлега на все время праздников, тингов и ярмарок. Так, по крайней мере, было в Исландии, а вероятно и в Швеции, особливо во время Упсальского тинга.[468] Об исландских шатрах известно, что некоторые из них, особливо принадлежащие начальникам, были велики и просторны. Места тингов получали оттого некоторое сходство с небольшим городком.

Саги и песни говорят о пуховых постелях и таких кроватях, которые завешивались тонкими занавесами, покрывались дорогим бельем и светло-синими, искусно вытканными одеялами, В торжественных случаях у богатых и знатных людей столы покрывались сукном. Были тарелки и блюда. В древнейшее время у простых людей кушанья клались перед гостями прямо на стол.

Свежая и сушеная рыба, жареное, вареное и вяленое мясо занимали главное место в обеде скандинавов. Лошадиное мясо и ветчина принадлежали к числу их лакомых блюд.[469] Молоко, свежее и кислое, служило обыкновенным питьем, но особенно любимым напитком было пиво. Умели приготовлять из молока сыр и масло, также немаловажный род пищи. Пшеницу возили в житницы и там обмолачивали, потом мололи для муки (исключительное занятие слрканок) и сушили для солода, Из муки варили кашу и пекли хлебы, из солода приготовляли пиво и, с прибавкой сотов, мед, напиток, пользовавшийся особенным уважением на пирах; упоминается род меда, приправленного разными травами: он назывался Grasadur, был очень хмелен и крепок. В числе товаров, привозимых на Север, хотя и встречается иногда вино и из жизнеописания св. Ансгария видно, что оно существовало в Бирке, однако ж его употребление было еще очень ограниченным.

Садовые плоды и овощи были мало известны. Ни послеобеденные закуски, ни лакомые блюда не украшали столов, Поваренное искусство было просто и довольствовалось туземными произведениями страны. Обедали и ужинали, как и в наше время, в полдень и вечером; приходить к столу не вместе с другими считалось важным проступком,[470] за обедом (Dagward) пили мало, за ужином (Natt-ward) — неумеренно.[471]

Порядок и трудолюбие руководили ежедневными занятиями. Часто читаем в сагах, что скандинавы обыкновенно разделяли работы между людьми, жившими на дворе: домашними, рабами и вольноотпущенниками; одни работали в поле или в лесу, другие ловили рыбу, третьи; занимались другим делом. И дети вождей и других значительных людей, когда находились дома, принимали участие в домашних работах. Сыновья Ингемунда Торстейнсона разделяли между собой работы так, что четверо из них ловили рыбу, а пятый занимался другим, потому что «в то, время было в обыкновении, — прибавляет сага, — чтобы дети знатных отцов всегда были заняты чем-нибудь». Гудмунд Сильный, в Исландии, находил приятным для себя принимать сыновей знатных лиц и держать их некоторое время на своем дворе; с ними обходились хорошо, за столом сажали их возле хозяина; но они должны были исправлять все работы, встречавшиеся во дворе.

К числу таких занятий принадлежало кузнечное и плотничное дело, также столярное и другие, необходимые для дома. Хлебопашество, ремесла, искусства, торговля не составляли еще отдельных занятий. Древние поселяне были не только земледельцами и воинами, но они знали всякое мастерство и разные работы. Храфн Свенбьернсон, в Исландии, считался вторым Велундом в металлическом и деревянном изделье, был поэтом и прекрасным лекарем, сверх того правовед и оратор. Редкие могли соперничать с ним в разнообразных дарованиях; но много было таких, как Торстейн Кнарарсмидр (Корабельный Мастер), поселянин, купец, корабельный мастер и кузнец. И Олаф Дигре был очень искусен в кузнечном деле, также и в плотничном, сверх того тонкий оценщик как своей работы, так и чужой, тотчас замечавший недостатки. |

В настоящее время каждый из нас посвящает себя известному роду занятий: все становится лучше и совершеннее; у древних всякий был ремесленник, художник, умел делать все, для него нужное; никто не отличался особенно в одном каком-нибудь мастерстве; никто у нас не знает столько ремесел, как они. В древности всякий пособлял себе сам; каждое семейство жило для себя.

В те времена страна находилась в таком состоянии, что нередко большие пустыри отделяли одно жилье от другого; никакие проезжие дороги не соединяли их; тогда сообщение между разными местами не могло быть велико.[472] Однако ж два обстоятельства помогали общению: гостеприимство и собрания, повторявшиеся в известное время, на жертвоприношениях, тингах и ярмарках. Гостеприимство — главная черта, отличавшая столько же скандинавскую древность, сколько греческую и персидскую. Прием усталых странников и изъявление дружеской к ним приязни принадлежит к числу первых предписаний, выдаваемых Речами Высокого за житейские правила:

Дающим привет!

Гость появился!

Где место найдет он?

Торопится тот,

кто хотел бы. скорей у огня отогреться.

Дорог огонь тому,

кто с дороги,

чьи застыли колени;

в еде и одежде нуждается странник в горных краях.

Гостю вода нужна и ручник,

приглашенье учтивое,

надо приветливо речь повести и выслушать гостя.[473]

Примеры противоположных поступков были так необыкновенны, что причисляли тех к троллям, а не людям, которые отказывали чужеземцу в ночлеге, как пел Свипдаг, возвращаясь из дальнего пути, в досаде на то, что страж Фьельсвинн не хотел впускать его в жилище Менгледа:

Что это за демон (тролль)?

Стоя перед домом,

Он не предлагает

Страннику приюта!

Жизнь твоя бесславна,

Человек бесчестный![474]

Дружеский прием чужих и знакомых странников, радушное угощение, всякая услуга для них на пути составляли господствующий обычай всего Севера; но нигде он не соблюдался так строго, как между жителями Швеции; они были гостеприимнее всех; появление какого-нибудь гостя приносило им радость: они спорили между собой, кто достойнее принять его, оказывали ему всякую ласку, все возможные изъявления дружбы; он мог гостить у них, сколько ему угодно, и когда покидал их, давали знать о нем родным и друзьям, прося их так же радушно угощать его.[475] Пока гостил путник, он находился под защитой его хозяев: выдать гостя считалось самым позорным делом.[476]

Глава тринадцатая

Пиры и попойки

Скандинавы вообще любили побеседовать и попировать с друзьями и гостями.[477] Пирами и вечеринками праздновались дни жертвоприношений богам; то же было при начале зимы после жатвы; но приезде с морских набегов, в самые короткие дни, в так радости возврата солнца; в исходе зимы, чтобы, в ожидании близкого лета, пить за победы. Это было урочное время в году для пиров. Тогда они пировали поочередно друг у друга; иногда домовладельцы одного прихода складывались на кушанья и напитки и сходились в назначенное время попить и повеселиться: «Для мужчин веселье, — говорит сага, — когда они пируют большим обществом». Кроме того, поселяне, позажиточнее других, давали нередко пышные пиры в то время, когда король объезжал страну. Звали всех родных и друзей на поминки (наследный пир), на свадьбу, по какому бы то ни было случаю, подававшему повод к веселью жителям околотка.

Не скупились на кушанья, и все, что было лучшего в доме, подавали самое свежее и вкусное: мясо, рыбу, хорошее крепкое пиво. На длинном столе, перед которым стояли лавки, ставились кушанья; на другом, поменьше, стояли сосуды и кубки с медом и пивом. Все было выметено, нычищено; зала прекрасно убрана.

На высоком месте южной лавки сидел сам хозяин; напротив него — самый знатный гость. Гости садились по достоинству и значению: чем ближе к хозяину, тем почетнее. На южной лавке места были значительнее нежели на северной. В тех комнатах, в которых вместо двери на западной стороне находилась длинная лавка, на ней сидели женщины. Самая знатная сидела в середине; прочие по сторонам ее и также по достоинству; чем более имел значения в обществе муж, тем высшее место следовало жене; порядок соблюдался строго; из-за того выходили между гостями громкие споры, кончавшиеся смертельной враждой между их мужьями, считавшими неуважение к женам обидой для своей чести… Где же не было поперечной лавки, женщины садились на южной, влево от главного места, и на северной — направо от него; а мужчины помещались с другой стороны. Однако ж женщины и мужчины часто садились попарно и даже пили из одного кубка: этого не было в обыкновении у одних викингов, которые всегда садились и пили отдельно от женщин. На свадьбах почетное место поперечной скамьи занимала невеста, другое, также почетное, — тесть, третье — жених, каждого окружали близкие родственники.

Принимать и угощать гостей как можно радушнее поручалось от хозяина особенным лицам. Кругом ходили наблюдатели с водой и полотенцем, чтобы гости умылись перед пирушкой: обычай, требуемый опрятностью, когда еще не знали вилок и за них отвечали пальцы. Кубки (рога) обыкновенно наливали и подносили женщины, напоминая валькирий, угощающих витязей в Вальхалле.

Обычаев пить было много: Einmenning, питье в одиночку, когда каждый один выпивал свой кубок, Twimenning, когда двое мужчин или мужчина с женщиной пили и одного кубка; Hwirfingsdryckia, круговая, когда бокал обхо дил все общество; Swcitardryclda назывался обычай викингов пить всем вместе за отдельным столом; Witishorn, карательный кубок, осушал нарушитель законов пирующего общества. Питье оживляло все сходбища и пиры; играть свадьбу, собирать поминки на древнем скандинавском языке называлось «пить свадьбу, пить поминки». Северные жители нисколько не уступали в питье своим родоначальникам, фракийцам, и соплеменникам, германцам. Состязание в гом, кто больше выпьет, не имело ничего необыкновенного в их пировых обществах. Славные борцы в таком бою, однако ж они иногда уступали силе хмельного, и опьянение с его обыкновенными последствиями было нередким делом.

Нету в пути драгоценней ноши,

чем мудрость житейская,

хуже нельзя в путь запастись,

чем пивом опиться.

Меньше от пива пользы бывает,

чем думают многие;

чем больше ты пьешь,

тем меньше покорен твой разум тебе.

Цапля забвенья вьется над мирам,

рассудок крадет;

крылья той птицы меня приковали в доме у Гуннлед.

Пьяным я был,

слиижом напился у мудрого Фьялара;

но лучшее в пиве— что хмель от него исчезает бесследно.[478]

Это видно не только из предостережений, встречающихся в Хавамале, но и из советов Брюнхильд ее любезному, Сигурду:

А вот и шестой от Брюнхильды совет;

Хоть часто безумные речи меж вами

Ведутся за кубком, разгульных бесед,

Но ты с отягченными хмелем друзьями

Не ссорься: у многих отважных бойцов

Весь ум отнимало разгулье пиров.

Шум да пьянство многим принесло душевное горе,

Иным причинило смерть, других ввело в беду:

Мало ли каких мучений для человека?

Сюда принадлежит также древняя исландская поговорка: «Если входит пиво, уходит рассудок», потому что «часто, — прибавляет сага, — человек в пьяном виде говорит много безумного, чего никак не исполнить ему, когда вытрезвится.[479] Заботливое угощение гостей составляло требование древнего гостеприимства. Зажиточные поселяне и вожди любили показать свою значимость и богатство пышными пирами и поставляли в том свою славу. В просторных комнатах иногда собиралось до тысячи гостей. Спустя 14 дней по смерти отца Олаф Павлин (Раа) позвал «пить наследственное пиво» 900 человек гостей. На другие поминки, собранные сыновьями Хьяльти, сошлось 1200 гостей. И это случилось в Исландии, где для постройки зал для приема такого множества гостей должны были привозить строевой лес из Норвегии.[480]

Пиры обыкновенно продолжали многие дни. На расставанье дарили гостям подарки в отплату за беспокойство в дороге и на память о радушии и гостеприимстве хозяев. Вообще можно сказать о древних скандинавах, что они охотно и щедро разделяли с друзьями богатство и добычу морских набегов, Великодушие в чувствах и поступках и особенная потребность в покое и отдыхе после великих усилий не допускали мелочной расчетливости. Их целью было жить самим и давать жить другим. Для стяжаний открывался пред ниими весь мир: трудов и опасностей они не боялись.

В душах их не было места ни робким заботам, ни треножным помыслам. Они жили полной силы жизнью; их правилом было: «Мужество лучше отчаяния, веселость лучше горевания в каких бы то ни было случаях». Им нравилось веселье, шум, радость. «Отчего гости так скромны и молчаливы? — спрашивал норвежский король, Эйстейн, когда в один вечер все сидели за столом молча, потому что пиво было не хорошо, — На пирушке, — продолжал он, — принято быть веселым; придумаем какую-нибудь потеху и развеселимся. Приличнее всего, — сказал он брату, королю Сигурду, — начать это с нас, братьев».

Общественные развлечения посылались скандинавам не каждый день: на то было положенное время. Тем праздничнее были их собрания, поддерживавшие любовь к общежитию и общественной образованности: тогда они вполне предавались веселью и обыкновенно долго просиживали за кубком в шумных разговорах. В сагах редко описываются праздники и пиры без такого присловья: «Не было недостатка ни в веселье, ни в забавах, ни другом удовольствии». Музыка и пляски также входили в число известных развлечений. Еще при Инглингах упоминаются арфисты и скрипачи: вместе с другими музыкантами они оживляли веселье пиров при дворе Олафа Скетконунга. Во многих сагах и песнях упоминаются «сладкие звуки арфы». Это первый, обыкновенный и наиболее любимый инструмент, Его звуки были знакомы богам и утешали князей и богатырей.

На свадьбах в Глесисвалле прекрасно играл некто Бозе: нее говорили, что не слыхали ничего лучшего. Когда стали подавать «чашу в честь Тора», Бозе взял другой аккорд, многие поднялись для танцев: столы, посуда, все, что находилось в зале и не было привязано, вдруг запрыгало; после пляски уселись пить и наблюдать порядок чаш, налитых крепким медом. Потом пришла чаша всех асов. Бозе опять начал играть другое и взял такой высокий звук, что он раздался по всей комнате. Все вдруг вскочили для пляски, кроме короля, жениха и невесты. Опять уселись пить. Бозе стал, перед королем и заиграл новую пьесу. Потом пришла очередь тосту Одина. Бозе опять начал играть другое: женщины поднялись и плясали не меньше мужчин; в комнате было очень шумно, и этот шум продолжался до тех пор, пока все не уселись и не стали пить здоровья, но никто не мог выпить более трех; веселились, шумели, разговаривали. Когда здоровья закончились, подали последнюю чашу за Фрейра. На арфе Бозе была поперек натянутая струна. Он коснулся ее и заиграл в таком быстром темпе, что все оживились: король, жених, невеста вскочили играть и плясать.[481]

Особливо славились в древности те песни, которые играл на арфе Гуннар перед смертью. От игры его, другого Орфея, смягчались сердца мужчин, слезы катились по лицу женщин:

Он взял арфу, прикоснулся

К золотым ее струнам,

В них печальный зверь проснулся

И задумчивым женам

Слезы горькие навеял;

Не любовь к боям лелеял

В сердце северных мужей..

Нет! темнее и темней

Лица храбрых омрачались…

Певец играл про тайный рок людей,

И балки стен в той зале распадались…[482]

…………………………………………………………………………………………………

Вот он заиграл опять:

Арфа будто оживала,

Как девица распевала.

Что за голос сладкий, нежный!

Заливалась золотая

Посреди змеиной залы.

Сага заставляет Норнагеста повторять Гуннарову песню при дворе норманнского короля, Олафа Трюггвасона. Однажды вечером он взял арфу и играл на ней долго и так приятно, что все заслушались, потом с особенным искусством подражал Гуннару и наконец взял аккорды Гудрун, которых еще никогда не слыхали.

Мы не имеем ни права, ни основания, почему могли бы составить себе высокое мнение о музыке древних скандинавов. Но какова бы ни была она (мы ничего не знаем о ней), однако ж, по известиям саг и по понятиям о древности в XIII и XIV веках, видно, что скандинавы находили удовольствие в этом искусстве и что оно не было вовсе не знакомо для них.[483]

Пение красавиц также приносило им удовольствие. Над Гуннаром, в предсмертных страданиях, при последних минутах, еще носится обаяние девственной красоты:

И в пути провожала меня

Белоснежная дочь короля

До тех мест, где кончалися шхеры..

………………………………………………

Расставанье с песней милой

Было тяжело,

С этой песней заунывной

Сотаскеских дев.

Сигурд Харальдсон на поездке с дружиной в Викен подъехал к одному двору и услышал приятный голос девушки, которая молола на мельнице и пела. Увлеченный приятной песней, он слез с коня и вошел на мельницу взглянуть на прекрасную певицу. Пение, вероятно, более музыки сопутствовало пляскам, особливо когда плясали Вики-ваки (нем Wiscbiwascbi); женщины попарно с мужчинами разделялись на отделы, и каждый, несколько помолчав, запевал свою песню, которой припев подхватывали хором все пляшущие. Под песню также вертелись в Хринброте (ломанье кольца), когда составляли длинный круг под предводительством передового плясуна, о котором говорили, что он разламывает кольцо, подходили под поднятые руки последней пары и всех прочих пар и вертелись кругом, так что вся цепь пляшущих составляла переплетшуюся искусно толпу.

Древних плясок упоминается много, хоть мы и не знаем, в чем состояли они. Более важные пляски сохранялись долго по введении христианства, когда И. Христос и святые заступили место Одина и древних богатырей. Их встречают в различных, употребительных между поселянами. увеселениях о Рождестве, в среду на первой неделе великого поста, в Иванов день (Midsommar) и в другие праздники. Вероятно, несмотря на молчание о том саг, из глубокой древности ведет начало и пляска с мечами, о которой говорит Олаус Магнус, что она была в употреблении даже и и его время, в половине XVI столетия. Пляшущие сначала поднимали мечи в ножнах и повертывались три раза кругом; потом обнажали мечи, также поднимали их кверху, с легкостью и достоинством в движениях обращали их друг на друга, в этой примерной битве составляли шестиугольную фигуру, называемую розой; вдруг расходились опять и потом взмахивали мечами, образуя на головой каждого четырехугольную розу. Движения становились живее: под музыку и песни клинки скрещивались с клинками, и вдруг общий прыжок назад оканчивал пляску. Олай, сообщив ший нам это описание, прибавляет: «Не быв очевидцем, нельзя вообразить себе красоты и величавости этой пляски, когда видишь целое войско вооруженных людей, бодро идущих в бой, по указанию одного. Эта пляска особливо назначалась около поста; целых восемь дней перед тем не делали ничего другого, как только заучивали ее; даже духовные лица принимали участие в пляске, потому что движения пляшущих были очень приличны».

Игра в шахматы и кости, также в шашки, может быть, походившая на наши, также была известна в древности.

Но самым любимым и обыкновенным развлечением древних на собраниях и пирах было слушать рассказы про богатырские подвиги и славные дела, также саги и песни о замечательных событиях и великих людях.[484] На народных пирах главное удовольствие приносили также обеты смелых предприятий, которые давал каждый из гостей, принимая кубок. Наперерыв старались показать свое достоинство при этом случае: каждый по своему происхождению и значению назначал для себя какой-нибудь подвиг, соединенный с опасностью и соответствовавший его имени и славе, будущей или настоящей.

На похоронном пире, данном Свейном Твескеггом (Вилибородым) в память по отце его, Харальде Синезубом, на который приглашены были йомские викинги, Свейн встал со своего места за первой чашей Браге (Bragafidl) и дал обет, что до истечения трех лет он пойдет с войском в западную Англию и не прежде оставит ее, пока не убьет Адальреда (Этельреда) или не выгонит из страны и не возьмет его королевства. Это здоровье должны были пить и все, участвовавшие на похоронном пире. Когда выпили еще несколько заздравных кубков, большой дедовский кубок был подан Сигвальди-ярлу, вождю йомских викингов, отец которого, Струт-Харальд, также умер недавно. Сигвальди встал, принял кубок и дал обет, что не минет трех лет, как он пойдет в Норвегию разорять государство Хакона-ярла, которого убьет или выгонит, Торкель Высокий, брат Сигвальди-ярла, обещался быть его товарищем в походе, храбро помогать ему и не бежать с боя, пока не скроются из вида носы Сигвальдовых кораблей и весла их будут видны с левой стороны, в случае морского сражения; если же сразятся на сухом пути, он не отступит до тех пор, пока Сигвальди будет видим в войске и его знамя не останется у него в тылу. За Торкелем Буи Толстый, брат его, Сигурд, сыновья Везете, начальника. Борнхольма, также сказали свои обеты. То же сделали многие другие вожди, произнося обет, всякий пил за своего отца. На всем Севере такие обеты всегда давались на веселых зимних праздниках.

На это время обыкновенно откармливали самого большого борова, какого могли достать; это животное, по случаю возвращения, приносилось в жертву Фрейру и Фрейе, посылающим изобилие. А в вечер праздника приводили его в комнату: мужчины клали руки на его щетину и за чашей воспоминания обещались совершить какой-нибудь отважный подвиг.

Как бы ни были необдуманны эти обеты, произносимые в то время, когда головы обещающих ходили кругом от крепкого меда, однако ж они исполнялись верно. С победой или смертью, но обет надобно было сдержать.

Скандинавы любили также находить рассеяние в том, когда всякий из пирующих сказывает свое главное искусство (Idrott); это было на пире, данном шведом Раудом для Олафа Дигре (Толстого, или Святого) в Норвегии; король явился со всей дружиной. Когда все развеселились за пиршественным столом, зашла речь о даровитости каждого: один говорил, что умеет отгадывать сны; другой — что по глазам челоаека узнает его нрав и поведение; третий — что во всей стране нет лука, которого бы он не мог натянуть; четвертый — что он не только стреляет метко, но также умеет бегать на лыжах и плавать; пятый — что, стоя с веслом в челноке, он может так же быстро подплыть к берегу, как судно на двадцати веслах; шестой — что гнев его никогда нe пройдет, как бы долго ни замедлялось мщение; седьмой — что он никогда и ни в какой опасности не покидал короля; сам Олаф хвалился, что, раз увидав человека и вглядевшись в него, он может узнать его после какого угодно времени: «Это, — прибавил он, — очень важно». Епископ вменял себе в достоинство, что может отслужить 12 обеден, не имея надобности в служебнике; а Бьерн Сталларе считал для себя славой, что говорил от имени короля на тинге, нимало не обращая внимания, полюбятся ли его речи кому бы то ни было. Таким образом всякий сказывал свое дарование; сага прибавляет, что находили много удовольствия в этом развлечении.

На пирушках еще обыкновеннее было сравнивать себя с другим и спорить, чьи заслуги и дела лучше. Это называли Mannjafnadr, мужские переговоры. Участие в том, как и в других развлечениях, принимали также и короли. Объяснением свойства таких пиршественных бесед и вообще нравов древнего языческого времени в слиянии с нравами первых веков христианства служит описанный сагой спор о преимуществах между норвежскими королями, Сигурурдм Иорсалафарере и его братом, Эйстейном.

Оба короля, рассказывает сага, однажды поехали зимой и гости в Упландию. Там у каждого был свой двор; но как эти дворы находились почти по соседству, то поселянам казалось всего удобнее давать для королей пиры то на дворе того, то другого, попеременно. Раз, когда гости сидели за столом молча, король Эйстейн предложил им выдумать какую-нибудь потеху. «Есть пиршественный обычай, — продолжал он, — выбирать человека, с кем бы потягаться, и мы сделаем то же: вижу, что мне первому начинать эту забаву; так я выбираю тебя, — сказал он королю Сигурду, — и буду спорить с тобой, потому что мы равны санами и владениями, да и в роде и воспитании также нет разницы». — «А помнишь ли, — сказал Сигурд, — как я ронял тебя навзничь, когда, бывало, захочу, хоть ты был и старше меня годом?» — «Помню и то, — отвечал Эйстейн, — что ты неспособен был к такой игре, где нужна ловкость». — «Помнишь ли и то, — продолжал Сигурд, — как мы с тобою плавали? Бывало, я мог таскать тебя на морское дно когда хотел». — «Я, — возражал Эйстейн, — проплывал расстояние не меньше твоего и не дурно нырял; притом умел бегать на коньках так хорошо, что не знаю никого, кто бы со мною равнялся в том, ну а ты бегал не лучше коровы». — «Вождям полезнее и приличнее, — продолжал Сигурд, — мне кажется, искусство меткой стрельбы из лука: не думаю, чтобы ты натянул мой лук, хоть и упрешься в него коленками». — «Я не так силен в стрельбе, как ты, — отвечал Эйстейн, — однако ж разница в этом не так еще велика между нами; зато гораздо лучше тебя бегаю на лыжах, а это считалось прежде также хорошим искусством», — «Мне кажется, — отвечал Сигурд, — очень важно и прилично вождю, как главе других, отличаться от них ростом и силой, владеть лучше всех оружием и быть заметным в густой толпе народа». — «Не менее славное качество, — отвечал Эйстейн, — иметь красивую наружность: это также делает заметным и, сажется, идет к вождю, потому что красота — справедливая принадлежность самого лучшего платья. Я получше тебя знаю и законы, а если дойдет до речей, так я гораздо красноречивее». — «Может быть, — сказал Сигурд, — ты и лучше моего знаешь крючкотворство, потому что у меня были другие важные дела; никто не оспаривает, что ты и красноречив, но многие говорят, что не всегда можно на тебя полагаться, что твои обещания значат немного и что ты больше говоришь с теми, которые при тебе, а это не по-королевски», — «Это оттого, — отвечал Эистейн, — что, когда люди излагают мне свое дело, я прежде всего хочу, чтобы дело всякого просителя было решено, как ему лучше; потом приходит и противная сторона, и все улаживается к общему удовольствию; бывает, что и обещаю, чего просят у меня, потому что хочу, чтобы все были довольны; пожалуй, если бы я хотел, меня бы стало наобещать всякого зла, как делаешь ты; впрочем, я не слыхал, чтобы кто пожаловался, что ты не держишь слова». — «Были толки, — возразил Сигурд, — что путешествие, которое я сделал, очень важно и прилично для вождя, а ты между тем сидел дома, как дочка у батюшки». — «Ты тронул меня в больное место, — отвечал Эистейн, — не начал бы я этой речи, если бы мог не отвечать тебе; скорее, мне кажется, я снарядил тебя в дорогу, как сестрицу, когда ты еще и не думал собираться». — «Ты, — продолжал Сигурд, — наверное, слышал о многих моих сражениях в Серкланде: я победил во всех и добыл при том довольно драгоценностей, какие никогда и не заходили сюда; я пользовался уважением и от таких людей которые были лучше меня, а ты, кажется, не стряхнул еще с себя имени домоседа; я ездил и в Иерусалим, и по дороге завернул в Апулию, но там не видал тебя, брат! Я дал Родгеру, богатому ярлу, королевский титул и одержал победу в восьми сражениях, а ты ни в одном из них не был; я ездил к отцовской могиле, а тебя не видал там; в этом путешествии я доходил до Иордана, в котором крестился Господь, и переплыл через реку, но и там не видал тебя; на другом берегу ее есть в болоте лес: там, в кустах, я завязал узелок; он дожидается тебя, потому я обещался тогда, что ты либо развяжешь этот узел, ибо исполнишь условие, соединенное с ним». — «Немного, — сказал Эйстейн, — я буду отвечать на то. Слышал я что ты давал разные битвы в чужих краях, но мои дела в то время были гораздо полезнее для нашего государства; на севере в Ваге я велел поставить рыбачьи хижины, чтобы бедным людям было чем кормиться и поддерживать свою жизнь; там же я велел выстроить дом для священника и назначил имения для церкви; а прежде в этом месте было все глушь и жили язычники; тамошние люди будут помнить, что Эйстейн был королем в Норвегии. Через Довра-фьялль лежала дорога из Трондхеима; тут проезжие часто прощались с жизнью, и для многих этот путь был самый несчастный; я велел поставить там постоялый двор и назначал для того сумму: проезжие будут знать, что Эйстейн был королем в Норвегии. Около Агденеса прежде все были дикие и глухие места, пристани совсем не было, много кораблей погибало: теперь там пристань, хороший залив да построена церковь; на горах, которые повыше, поставлены маяки, полезные для всех. В Бергене я велел построить королевскую комнату да храм св. Апостолов, в промежутках поставлено крыльцо: короли после нас с тобой вспомнят мое имя. Я воздвиг храм святого Михаила и основал монастырь, потом поставил стапельный столб с железным кольцом в Синхолъмском проливе. Я также издал указ, чтобы всякий уважал чужие права, а где живут по законам, там обеспечено и правительство. Я покорил Норвегии ямталандцев миролюбивыми и благоразумными мерами, а не силой и войной. Положим, о том не стоит говорить; однако ж не знаю наверное, сколько ли от того пользь для поселян, сколько от твоих жертвоприношений черту в убитых арабах, которых отправил ты в ад. Что ж касается до узелка, что ты завязал мне, у меня нет и в помышлений развязывать его: завязал бы я тебе узелок, кабы захоте такой, чтобы ты и в веке не попал в норвежские короли когда, воротившись домой, ты пристал к моему флоту одним кораблем. Пусть рассудят умные люди, чем ты выше меня. Знайте, господа в золотых цепочках, что в Норвегии есть еще люди, которые потягаются с вами». Короли замолчали: они рассердились. Всякому хотелось быть выше другого[485]

Такой же спор о преимуществе между королями, Харальдом и Гудредом, сыновьями Эйрика Кровавая Секира и Гунхильд, имел бы печальную развязку, если бы не вступились благоразумные люди и не остановили их. Эти короли собрались в морской набег и пили прощальную чашу; пирушка была славная; много разговоров велось за столами; напоследок зашла речь о самих королях. Гудред взбесился на то, что преимущества отдавали Харальду: он говорил, что ни в чем не уступает брату и готов доказать это на деле; оба озлобились до того, что вызвали друг друга на поединок и взялись за оружие.[486] Случалось часто, что эти любимые на Севере состязания порождали зависть, раздоры, ненависть, нередко имевшие следствием кровопролития. В важном ли деле или в шутке, при всяких случаях в скандинавах пробуждалось самолюбие, неразлучное с воинственным духом, и особенная щекотливость относительно чести. Никто не хотел уступить другому и быть ниже его. Они сами знали это и сознавались в том явно. «И теперь так же, как в старину бывало, — говорил Эрлинг Скьяльгсон Олафу Дигре, — всякий из нас, братьев, хочет быть лучше другого».[487] Это гордое желание, питаемое военной жизнью и постоянным соперничеством в битвах и подвигах, стало главной чертой скандинавов, началом великих добродетелей и пороков, а в слабых людях оно проявлялось в мелочной завистливости и пристрастии к наружному блеску, за недостатком истинной силы.

Глава четырнадцатая

Платья и уборы

Любя во всем блеск, скандинавы находили большое удовольствие в нарядных платьях, пышном; оружии, драгоценной посуде. Между остатками глубокой древности в могильных курганах найдено множество золотых колец, иные весом в два с половиной фунта, также цепочек, пряжек и других золотых и серебряных украшений различного вида. Не менее богатыми находками представляются золотые палочки, согнутые в кольцо и расположенные соразмерно, с привешенными к ним другими, меньшей величины, также проволоки необыкновенной толщины и длины из лучшего золота; сверх того, разные вещи весом от 20 до 100 червонцев; одни виде застежек или пряжек, другие похожи на гвозди; иные с вделанными в них глазками; найдены пуговицы из зол и слоновой кости, ожерелья и бусы из различного вещества, из стекла, металла, хрусталя, янтаря, мрамора и смеси; мечи с изображениями из накладного, очень массивного золота, со спиралями из стальной проволоки на головке рукояти, другие — с железной рукоятью искусной работы и посеребренные, кубки из цельного золота, золотые и хрустальные, с широкими золотыми ободками урны. Много разных вещей древней работы отрыто в земле и найдено в родовых курганах.[488]

Многочисленность таких находок напоминает известия Адама Бременского об изобилии серебра и золота в Швеции и подтверждает сказания саг о древней пышности. Богатые землевладельцы и вожди, чрезвычайно пышно убирая свои комнаты резьбою, блестящими обоями, дорогими полавочниками и подушками, украшали также столовую посуду и кубки серебром, золотом и живописью. О праздниках они любили одеваться в красные суконные платья, подбитые дорогими мехами, с золотыми и серебряными застежками, иногда с украшениями из золота на рукавах. Они носили серебряные пояса с пряжками: большие тяжелые кольца охватывали кисти и локти рук. Исландец Скаллагримсон получил об Рождестве в подарок от одного родственника шелковый плаш, доходивший до пят, вышитый золотом и сверху донизу усаженный золотыми пуговицами,[489] Эндриди Ильбред, богатый поселянин в Тронд-хейме, всякий раз, отправляясь к королю, Олафу Трюггва-сону, рядился в красный суконный кафтан; на правую руку надевал тяжеловесное золотое кольцо, на голову — шелковую шапку, вытканную золотом и обитую цепочкой из того же металла.[490]

Дворянское платье (Tignar) одного ярла ценилось в 20 марок золота; на одной шляпе его было на десять марок золотого шитья. На двор этого ярла сделал набег викинг, Буи Толстый, и разломал комнату, где хранились драгоценности ярла; он взял два ящика, набитых золотом, награбленным в набегах. Другой пример в доказательство богатств, приносимых набегами, представляет рассказ о походе на запад Гутторма, знатного норвежца, в XI веке; по возвращении оттуда он получил каждый десятый пфенниг из добытого серебра и велел вылить из него распятие ростом с него или с того бойца, который стоял yа носу корабля, в семь локтей вышины; потом пожертвовал его в церковь св. Олафа, где оно и стояло некоторое время.

Такое богатство, привозимое из набегов и нажитое торговлей, в золоте и серебре, дорогих тканях и других драгоценностях, давало скандинавам возможность являться в народных собраниях и при других торжественных случаях с наружной пышностью и блеском, приличными их роду и значению, снисканному подвигами.[491] В сагах попадаются бесчисленные описания их великолепного оружия. Видали воинов с обитыми золотом и серебром секирами, другие щеголяли в золотых шлемах и имели мечи с оправленными в золото рукоятками; нередко бывали стрелы с золотыми ободками, копья и щиты с такой же насечкой. В богатом оружии, дорогих платьях, тяжеловесных золотых кольцах обыкновенно состояли подарки скальдам, воинам, гостям и родным от королей, ярлов и других владельцев. Древний король сидит посреди своей дружины. Только что сделан победоносный набег на неприятельский край: смелая поездка на конях моря, волнах, была успешна. За плечами короля, по обеим сторонам его и прямо перед ним стоят лучшие сподвижники; возле них доблестные мужи, подальше — молодые люди из дружины, еще далее — гости. Надо раздавать награды; в ногах короля сидит певец, под тихоструйную арфу он запевает простую песню, в которой славит предков короля и его самого и хвалит верность и способность его храбрых. Королю приносят сундуки и кубки; в них лежат кольца на кольцах. Щедрая рука выбирает и весит: тяжесть кольца соразмеряется с важностью дела. Когда дело еще не полный подвиг, король вынимает меч и сильным ударом рубит кольцо пополам: «На этот раз половина, впереди целое кольцо».[492] Щит, полученный скальдом Эйнаром от норвежского ярла, Хакона, в награду за песню в честь его, украшался золотыми полосами и живописными сценами древних саг. Саксон Грамматик также доставляет нам подобные описания древних щитов с картинами, по-видимому, не уступающих в пышности тому художественному щиту Ахиллеса, который выковал и украсил живописью Вулкан.[493]

Мужчины также очень любили возвышать нарядом красоту женщин. Они считали для себя честью наряжать своих дочерей прилично их достоинству и происхождению. Бывали отцы, находившие это столь важным, что, выдавая дочь замуж, заключали о том особенные условия, подобно исландцу Освивру: при обручении дочери, Гудрун, с Торвальдом Халльдорсоном он, в числе разных условий, выговорил для нее такое количество платья, которое поравняло бы ее в нарядах с другими женщинами равного с нею происхождения и состояния. Торвальд обещал невесте, что ни у одной женщины не будет таких прекрасных нарядов, как у нее. Гудрун припомнила это: после свадьбы она обнаружила такое усердие к составлению собрания нарядов, что не было драгоценности в западной четверти Исландии, которой не желала бы она иметь. К числу женских украшений принадлежали красивые белые повязки на голове, у знатных — вытканные золотом, ожерелья и брошки, золотые и серебряные кольца, цепочки, пряжки. Они составляли главную потребность прекрасного пола и не один раз порождали зависть и неприязнь между женщинами, если на пиры или в большие народные собрания одна являлась наряднее другой. Вообще скандинавы очень обращали внимание на приличие и опрятность одежды,[494] вообще любили яркие цвета, но также очень ценили тонкость тканей и лучший покрой платьев. Мужчины носили узкие панталоны и высокие башмаки с ременными завязками, длинные куртки, камзолы — сверху узкие и широкие в боках, поверх накидывали плащи, доходившие до пят, опоясывались поясами, к которым привешивались цепочки с ножами; на голове носили шапки или шляпы.

Густые, прекрасные волосы были украшением как мужчин, так и женщин: на голове и бороде их чесали, мыли, убирали с большим тщанием. То, что сначала было простым удовольствием, стало потом нравственной гордостью; только свободный мужчина и непорочная девушка носили развевающиеся по плечам волосы: у рабов и женщин дурного поведения они обрезывались. Что ж удивительного, что на них обращали особенное внимание и не забывали их мыть, помадить и расчесывать? Сирены чешут на берегу свои длинные кудри золотым гребнем; колени их прикрыты златотканым сукном; они поливают свои волосы морской водой. Молодые люди подстерегают их за этим занятием. Девушки рады, что прелести их внушают любовь; они не жестоки, меж ними нет ни одной Лорелеи, которая находила несчастное удовольствие в пагубе людей.

На Севере считались прекрасными одни белокурые волосы; сносны были и каштановые, принадлежавшие, по песням Эдды, лангобардам и готам. Описание Зигфрида с черными волосами ясно показывает, что его считали за иностранца. Рыжие волосы — у любимого народного бога, Тора; многие короли и значительные люди называются в сагах рыжебородыми. Но черные волосы считались безобразием; они были чужды и противны духу народа. Неразлучный с ними темноватый цвет кожи, мрачная наружность, густая борода придавали черноволосому, по народному вкусу, что-то отвратительное; рабов обыкновенно представляли себе черными. Если же, несмотря на то, черноволосого находили красивым, это считалось исключением. Так замечает сага о Сторвирке, сыне Старкада: «Прекрасен был лицом, хоть и с черными волосами». Хотя мужчины носили длинные приглаженные волосы, однако ж кудреватые считались приличными для одних только женщин. Норвежский король, Магнус Босой, имел мягкие, шелковистые волосы, падавшие ему на плечи. У викинга Броди черные волосы доходили до пояса. В исходе XII века носили волосы при дворах не длиннее, как до мочки уха, гладко зачесанные; на лбу остригали их короче.

При описянии красавиц никогда не забываются длинные, шелковистые волосы. Рагнар Лодброк, славный витязь скандинавских саг, по смерти любимой жены, Торы, решился остаться вдовцом, вверил управление королевством своим сыновья, а сам обратился к прежним опасностям морских разбоев. В одно лето он прибыл в пристань близ Спангареда, в Норвегии, и послал своих людей на берег испечь хлеб. Они скоро вернулись назад с подгоревшим хлебом и извинялись перед королем, говоря, что повстречали чудную красавицу и, заглядевшись на нее, не занялись, как надобно, делом. Это была Крака, очень красивая девушка; ее длинные волосы касались земли и блестели, как светлый шелк. Она стала супругой Лодброка (Аслауг). После нее считалась красавицей в Исландии Халльгерд; несмотря на высокий рост, она могла покрывать всю себя длинными волосами. Мы знаем также северную Изольду, которая одним волосом своей косы могла влюбить в себя издалека: это Ингигерда, дочь короля Греггвида, которая также могла окутывать себя длинными волосами, блестевшими как золото или солома. На могиле покойной жены сидел Торгнюр, ютландский ярл. Над ним вмласъ ласточка. Она выронила шелковый клубок, на котором намотан был один женский волос, золотистый, длиной в рост человека. В восхищении ярл клянется, что достанет ту, кому принадлежит этот волос; его наперсник, Бьерн, отгадывает тотчас, что это Ингигерда, дочь Греггвида.

Девушки ходили с распущенными волосами; невестам заплетали их в косы; замужние накрывали голову сукном, покрывалом или шапочкой.

Красоту мужчины составляли высокий рост, толстые, широкие плечи, хорошо сложенные, соразмерные члены, светлые живые глаза и белый цвет кожи. Кроме того, от мужчины требовалось приличие в приемах и поступках.

Дома он должен был быть гостеприимен, на пирах весел, на тинге красноречив, к друзьям щедр, готов на отмщение врагам, расположен помогать родне и друзьям, отнимать богатство у врагов, храбр и отважен в каких бы то ни было случаях. Таковы наружные и душевные качества, прославляемые сагами в древних героях; так понимала их и Эдда, описывая славного Сигурда Фафнирсбани: она особеннс хвалила его за то, что он «был щедр на подарки, не любил бегать с боя, отличался наружностью и умными речами».

Немного встречается указаний, что иноземные обычаи нравы были причиной коренных перемен в древней северной жизни. Расстояние было слишком огромно, когда противоположные религии отделяли север от юга. Кроме того, на севере были ближе к первоначальному семейному быту, почему и вся древняя северная словесность, все общественные дела, свойства, нравы, обычаи имели своеобразный вид, были в духе времени и народа. Но потом гроза норманнских набегов прошла, скандинавские поселения в покоренных землях вступили в более дружеское знакомство и мирные сношения с христианскими народами; единоземцы скандинавов, поселившиеся в чужих краях, сами приняли христианскую веру и стали применяться к нравам тех стран, где имели свои поселения. Норманны обратились в спокойных наблюдателей чужеземных обычаев; благодаря влиянию христианства, мало-помалу устранилась преграда, отделяющая народные обычаи и веру. Тогда и в скандинавских землях начали более подражать чужеземным обычаям, с которыми ознакомились во время путешествий в чужие края. Сага рассказывает следующее о первой главной перемене древних обычаях во время Олафа Кирре (он был сыне Харальда Сурового и по смерти его вступил на престол вместе с братом, Магнусом, в 1066 году): «В Норвегии был давний обычай, чтобы главное королевское место находи посредине длинной скамьи. Но король Олаф велел перенести его на высокую (западную) скамью, проходившую поперек залы, первый велел класть печи в комнатах и посыпать полы соломой в зиму и лето. Король Харальд Хардраде и другие короли до него обыкновенно употребляли кубки,[495] подавали пиво с королевского места через огонь и пили здоровье кого хотели. Но король Олаф перенял у иноземных королей обычай ставить за своим столом слуг, подносивших вино как королю, так и всем лучшим гостям (Tigiiarmaen). Он также устроил почетные места, где сидели его сановники, обращенные лицом к королю. Олаф поставил в Нидаросе большой дом для пиров и много других домов для такого же назначения в разных купеческих городах; прежде жители пировали поочередно друг у друга, но с этих пор никто не мог делать пиров нигде, кроме тех мест, которые пользовались королевским покровительством и снабжены были всем необходимым для пира с его же позволения. Тогда начались в торговых городах пиры и попойки, на которые собирались рука об руку, друг с другом. В это же время заимствовали разную пышность, иноземные обычаи и одежду. Вошли в употребление нарядные чулки, зашнурованные около ноги, некоторые носили на ногах и золотые кольца. Явились кафтаны с шнурами, застегнутые на боках, рукава в пять аршин длиной и такие узкие, что их надобно было вздергивать до плеч лентами, высокие башмаки, вышитые шелком и выложенные золотом. Много других нарядов вошло тогда в употребление».

Король Магнус, сын Олафа Тихого, по возвращении с набега на запад, и многие из его людей переняли западные обычаи и одежду, носили короткие кафтаны и плащи, ходили босиком по улицам, за что этот король и прозван босоногим (Barfot).[496]

Приходит время, когда все получает новый вид. Север открыт влиянию юга: новая религия, по духу противоположная воинственному учению асов, посевает в сердцах более миролюбивые правила и начала новых отношений в обществе. Кровопролитные подвиги скандинавов на море и в дальних краях на суше смолкают. Позднейшее время отмечает их позорным именем. Это не без основания. Однако ж они произвели много полезного и великого. Мы узнаем в них не диких варваров, а воинственных людей, которые находятся уже на первой степени образования, также подвизаются дома, чтобы завоевать что-нибудь у довольно скупой природы, как и за пределами родины добывают государства мечом; они великодушны, способны на благородное дело; с любовью легко было управлять ими, зато они не поддавались насилию и неправедной власти. Это рыцари в своих отношениях к прекрасному полу, очень веселые в обхождении, охотники до общественных развлечений, гостеприимные и ласковые к иноземцам, — это честные и храбрые люди, выше всего ставившие честь и свободу, поклонники великого имени и славы. По духу, доступному высшей образованности, по сильной воле, мужеству, подвигам они так же достойны того бессмертия, которое Гомер доставил своим героям.

Приложения

Приложение I

Исландия

(отрывок из «Qeschichte von Daenetnark» Dahlmann)

Остров первоначально открыт ирландцами. Они сочли его за Туле древнего Питеаса (Пифея). Ирландский монах, Дикуил, написавший в 825 году небольшое творение об измерении земного шара, так пишет об Исландии: «Тридцать лет тому назад, следовательно, это случилось в 795 году, рассказывали мне духовные лица, находившиеся на этом острове с 1 февраля по 1 августа, что там заходящее солнце не только во время летнего солнцестояния, но даже после и преяеде его, в вечерние часы, как будто прячется за небольшой пригорок: в это короткое время там совсем не темно; напротив, как и при солнце, человек может исправлять всякую работу. Они думают, что, когда бы находились на какой горе острова, солнце не спряталось бы от них».

По тем же известиям Дикуил опровергает мнение людей, полагающих здесь начало Ледовитого моря и думающих, что летом на острове постоянный день, а зимою ночь; те же духовные лица, прибыв на остров в суровую зиму, находили постоянно перемену дня и ночи, исключая только времени солнцестояния. Всего лучше подтверждают это скандинавские известия.

Первые путешествия в Исландию некоторых норвежцев немного принесли сведений об этом острове. Один называл ее снежной страной; другой хвалил ее лес; от третьего получила она название «Ледяной земли». Это название осталось до сих пор за нею. Первые норвежцы, поселившиеся на острове, были Ингольф и Лейф, названые братья (или братья по оружию). Убив сыновей норвежского ярла, Атли, с которыми прежде вместе производили грабеж на море, они должны были, в наказание за это, поплатиться всей недвижимой собственностью и решились отыскать «Ледяную землю», остров, названный так путешественником Флови. Каждый поплыл на собственном корабле со своими людьми, свободными и рабами. Ингольфу вверено было общее имущество обоих; Лейф вез личную свою собственность. Первый не хотел покидать родины, не взяв в дорогу деревянных столбиков домохозяйского кресла, украшенных ликами богов и означавших весь дом. Мановение богов указало ему путь в Исландию. Находясь в виду острова, он бросил священные столбики в море и на том месте, где пристанут они, обещался выстроить себе постоянное жилище.

Там, где сам пристал, Ингольф выстроил дом и послал двоих рабов отыскать брошенные столбики; вместо них послы нашли труп Лейфа. Он был убит десятью своими рабами, природными ирландцами, за то, что впряг их в плуг, чтобы тотчас же вспахать свое поле. Они поплатились жизнью за злодейство, но жен их Ингольф увел для своего поселения. Только на третью зиму отыскались столбики в глубине Рейкьявикского залива. Их показывали, спустя потом три столетия, в старом огнище,[497] где жил первый властитель острова. Это было на юго-западной стороне Исландии, где гора, достигающая на юго-восточной стороне 6000 футов и очень круто спускающаяся к морю, вообще гораздо ниже и климат теплее. Так утвердился Рейкьявик, древнейшее место острова, еще поньше главный город Исландии; теперь в нем 70 домов и 450 человек жителей.

Ингольф является необыкновенным человеком, и его дом оставался достойным его. Он овладел всем, на юг от Рейкьявика выдающимся, полуостровом; другие поселенцы разместились в соседстве по его убеждению или по указаниям священных столбов. Таковы были Герси и Торф, сын которого, Торстейн, учредил в ближнем «Кьялярнесе» общий тинг, бывший судебным правительственным местом всей страны до тех пор, пока остров не получил общее гражданское устройство.

Итак, здесь, на западе, первоначально при Ингольфе, жреце и судии, установился гражданский порядок, которому подчинялись и богохульники. По прибытии Ингольфа немногие христиане тотчас покинули остров, потому что не могли жить вместе с язычниками; только по оставленным ими книгам, колоколам и посохам заключили, что это были ирландцы.

Но вскоре с Гебридских островов и из Ирландии явились новые поселенцы. Позволили мирно звонить железным колоколам их церкви, которой столбы покоились на освященной земле, принесенной ими из отчизны; на пирах не мешали им садиться отдельно и вообще жить, подобно отшельникам; многие, не принявшие св. крещения, веровали тогда в Тора и св. Колумбана. Без сомнения, тогда в Исландии жили более внутренней, самосознательной, жизнью, нежели в Норвегии, потому что не было поводов к морским грабежам и войне.

Теперь Исландия — очень бедная страна; без ее прошедшего, без чуждого пособия, теперь едва остался для жителей избыток для образования и кое-какие удовольствия жизни. Слишком много времени и сил отнимает борьба с непогодами, плавучими льдами, зимою; скудный обед туземцев состоит из молока и сушеной рыбы, приготовляемой с прогорклым маслом, по временам баранина составляет прибавочное блюдо; хлеб — редкость; земледелие, питающее дух и тело, неизвестно, потому что леса, облекавшие теплой одеждой остров, исчезли; их остатки можно признавать в низком кустарнике и кривых березках.

С плохим качеством пищи в тесной связи и плохое жилище нынешнего исландца, исключая отдельные случаи, когда пособляет Дания. Стены нынешних домов вообще 5 футов высоты и 6 ширины, построенные попеременно из земляных и каменных пластов, несколько наклонены внутрь; сверху покатая крыша из дерна, подпираемая несколькими балками и бревнами, перевязанными березовыми прутьями. На лицевой стороне обыкновенно видны друг возле друга три двери: одни, боковые, ведут в амбар, где лежит сушеная рыба, сбруи, разные припасы и пожитки; другие, также боковые, в кузницу; средними входят в само жилище, т. е. в темный коридор, в 5 футов ширины и 30 длины, по обеим сторонам его дверцы ведут в разные комнаты: гостиную, спальню, жилые комнаты, кухню; каждая комната имеет свою особенную крышу. Эти кровли в хорошее лето одеваются зеленью и доставляют сено; весь дом с хлевами для коров поблизости и для овец, поодаль, с стогами сена позади, представляется рядом небольших холмиков. Свет падает через небольшое окно на кровле, в котором растянута овечья шкура. Кое-где встречаегся и стекло, потому что есть дома с боковыми окошками. Дым выходит через кровлю; комнаты никогда не топятся: они достаточно нагреты тем, что отделены от свежего воздуха, но при обыкновенно голых стенах, при недостатке пола, душны, смрадны и неопрятны.

Не то было при Ингольфе и во все время республики. Норвежский поселенец не чувствовал на острове лишения тех удобств, к которым мало привык и на родине, и вместо того имел более свободы действий. Все долины, выходящие к морским заливам, в то время одеты были густыми лесами; там жгли уголь; законы определяли особенную долю дохода для откупщика с лесов, принадлежавших к его откупу, также для опекуна с лесов его питомца. Мы читаем о лесе, подаренном одному годи за то, чтобы он вступился в дело, которым, при других обстоятельствах, едва ли бы занялся, потому что оно касалось повешенных рабов. Еще за сто лет пред сим находили березы в 24 фута вышиной, которых пни, два фута в поперечнике, теперь едва намекают на прежние леса. В первое время даже строили из них суда, причем могла пособлять также ловля плавучих бревен, не раз приносившая превосходный строительный материал. Потом покупали корабли у норвежцев. Для почетных столбиков кресел домохозяина туземный лес считался не довольно хорошим. Встречаются случаи, что переселенец умолял жертвами Тора послать ему такие столбы, обещаясь отдать в жрецы ему сына, и тотчас приплывало огромное пихтовое дерево, которого достанет для снабжения всех дворов этой священной потребностью.

Итак, не было недостатка в дереве для домашнего обихода, потому исландец жил лучше нынешнего. У него было тогда свое огнище, как и у норвежца, т. е. деревянный дом; его топили дровами с помощью костра, разводимого посредине комнаты, которая одна обыкновенно составляла все жилище; по обеим стенам ее находились постели, перед ними свободное место для прохода, вдоль длинный ряд скамей по обеим сторонам; в каждом ряду посредине высокое седалище; у южной стены священные, украшенные столбиками кресла домохозяина, обращенного лицом к северу; напротив них место для почетного гостя и для двух других гостей.

Может быть, в старину прибрежные леса удерживали сильные морские бури и умеряли натиск полярных льдов, но верно, что пища исландца была тогда лучше. Там, где ныне едва только разводят картофель, капусту и репу, в то время с успехом шло земледелие. Вспомним рабов Лейфа, запряженных в плуг; прекрасная книга о завладении острова поселенцами (Landnamabok), представляющая в самой наивной простоте бесчисленные своеобразные черты, рассказывает про две стороны, которые хотели сеять на одном и том же поле и подрались из-за того; она упоминает и о других двух сторонах, которые искали земли для посева в южной части, более теплой и лучше прикрытой от бурь. Сушеная рыба и мучной запас от собственного земледелия составляли гордость хозяйства. Накануне праздничных пиров варили пиво.

Поземельные книги острова, составленные в исходе XIV века, доказывают, что церкви частью владели пахотными полями, частью получали доходы зерном; даже после ужасных несчастий XV столетия, сделавших для исландца еще чувствительнее скупость его природы, незадолго до Реформации поминается епископ, который при всех праздниках пользовался хлебом своих полей. При всем том главную отрасль хозяйства составляло скотоводство; птицеловство было также важный предмет; между множеством птиц, особенно водяных, находится и гага (Anas molissima), доставлявшая гагачий пух; поместья не имели недостатка и в береговой земле для очень прибыточной ловли рыбы, доставляемой также и озерами, и плавучих бревен.

При неурожаях, разумеется, приходилось плохо. Тогда употребляли в пищу воронов и лисиц, все, что могли брать зубы; стариков и бедных убивали или бросали в море. Многие умирали с голоду, другие избирали разбойническую жизнь и за то объявлялись вне закона. Было постановление, по которому всякий, умертвивший трех таких опальных, оставался без наказания; стало быть, они истребляли друг друга.

С лишком целое столетие прошло со времени первого поселения Ингольфа в Исландии; потомки шести христианских поселенцев почти все снова обратились в язычеств и даже частью строили капища, когда Олаф Трюггвасон, король норвежский, предпринял опыт обращения в христианскую веру (в 998 году) посредством немецкого священника, Тангбранда, беспокойного человека, которого и сам король не мог терпеть при себе. Тангбранд обратил два дома, но большинство было неприязненно к нему; двое исландцев написали на него пасквили; он убил их. Это не походило на обращение в христианство. После двухлетнего пребывания, убив троих, он вернулся к Олафу и свалил всю вину своей неуспешности на упрямство жителей острова, за что король грозил смертью всем исландцам, находящимся в Нидаросе; однако ж успокоился, когда они приняли крещение.

Спустя два года священник Тормод, под покровительством принявших крещение исландских домов, прибыл из Норвегии на остров. Христианам удалось задобрить подарками тогдашнего лагмана, Торгейра, чтобы он пособил их предприятию. Сначала обе стороны, христианская и языческая, противостояли друг другу с оружием, и немногого недоставало, чтобы завязаться битве; первое заседание кончилось тем, что решились разделиться на две особенные общины, христианскую и языческую. В таком враждебном расположении провели ночь в шатрах, построенных вокруг Тингвеллира (Полей тинга).

Но утром Торгейр позвал их опять в собрание. Тут он долго говорил о том, как важно, для избежания раздора и разорения страны, чтобы все держались одною закона и одних обычаев. «Однажды поставлено, — сказал он, — что если мы нарушаем закон (в 1000 году), нарушаем и мир». Действительно, решили, чтобы единство закона продолжалось, и устроили так: впредь всякий должен быть христианином, и кто еще не крестился — обязан принять крещение; но относительно подкидывания детей остается прежний закон, так же как и относительно употребления в пищу лошадиного мяса; на будущее время кто хочет, может приносить тайные жертвы богам, но, если найдутся свидетели того, виноватый должен оставить страну. Впрочем, льготы, дарованные язычникам, исчезли, как и можно было предвидеть, в несколько лет, от христианского усердия.

С христианской верой обязанность священника перешла к другим лицам, храмовая подать прекратилась, острый камень, на котором, по требованию годи, убивались люди в жертву богам, очищен от крови, но величие имени годи, намекающее на бога (god), осталось. В своем годорде-участке, третине, он имел немаловажную полицейскую власть. Везде можно узнать его по серебряному должностному кольцу на руке, на том суставе, где соединяется она с ручной кистью, и достаточно твердому для удержания удара. Это кольцо то же самое, на котором прежде клялись язычники, когда годи брал его с алтаря и, окропив жертвенной кровью, надевал на руку; теперь он носил его постоянно. На нем лежала забота о безопасности в его участке, и только известные общины, предоставленные надзору поселян, изъяты были из-под его ведения; он наблюдал за общественным спокойствием; он являлся обвинителем по обязанности, когда обиженная сторона в его гарде не могла сама обвинять по каким бы то ни было причинам.

Потому каждый исландец обязывался признать себя и ведомстве какого-нибудь из трех годи своей гарды и не переменять его без самого важного повода. Годи принимал в свободное состояние отпущенного раба, приводил его к присяге пред распятием в соблюдении законов и за то получал с него пфенниг, десятую часть еры. Наблюдение за иноземцами и торговлей приносило ему честь и выгоды, Чужеземный корабль приближается и пристает к берегу. В ту же минуту годи со своими людьми прежде всех едет к берегу, берет пошлину, осматривает товары, назначает им цену и пользуется правом первой покупки, дозволяя то же другим приятельским семействам. Не поладив с купцом, он запрещает ему выгружаться и не дозволяет жителям никакого сношения с кораблем. Но если все кончилось дружелюбно, годи ведет с собой первых людей на корабле, самого знатного из них удостаивает своим гостеприимством, других отдает на выбор другим домам, для доставления им удовольствия прежде всех узнать новости отдаленного мира. Гости обыкновенно оставались на всю зиму. Это были по большей части богатые владельцы из Норвегии, при сельском хозяйстве, занимавшиеся и торговлей; они всячески помогали своим хозяевам, часто делали для них важные услуги при норвежском дворе и при случае отплачивали таким же гостеприимством. При необыкновенной дороговизне, брали за угощение исключительно деньгами, всегда по назначению годи. Гостиниц не было, нет и поныне в Исландии. Имущество иностранца, умершего без друзей в корабельной каюте, наследует не община, не поселянин, которому принадлежит земля, но годи. Ему же достаются немаловажные доходы из пенных денег.

Такая великая власть, наследственная в 39 семействах, казалось, должна бы прямо вести к родовому дворянству. Но это случалось всего реже. Наследственным начальникам третины, которые в то же время и главные законодатели острова, совсем не приходило на мысль какими-нибудь ограничивающими постановлениями удержать эти права в замкнутом кругу своих семейств. Двор годи переходил по наследству и к женщинам, даже к посторонним, через покупку, или уступку, и был общественной собственностью, между тем как годи ежегодно менялись.

Кто хотел прилично наделить какого-нибудь родственника почестью и доходами, искал продажного годорда. Однако ж продажа запрещалась законом, пока годорд принадлежал жене, или несовершеннолетнему. Отобранный за преступление, годорд принадлежал третинной общине и доставался кому-нибудь по жребию. Сверх того случалось, что двенадцатилетний сын наследовал по смерти отца большинство годи, тогда могли сделать показание против его молодости; легко понять, почему высшее правительственное достоинство в Исландии не могло быть удержано исключительно в кругу годи, но предоставлялось выбору пользовавшихся преимуществами лиц.

Во время альтинга (общего земского сейма) присутствовали годи частью в судах, частью в законодательном собра-j нии, Logretta. Они избирали судей, но сами не принимал* никакого участия в исправлении судейских обязанностей. Б законодательном собрании избирались лагманы; оно моглс также и отрешить их, Обязанность лагмана состояла в та ном ведении всех дел альтинга, в обнародовании законов приговоров правительства с «утеса закона», наконец в полном приведении земского права во всеобщую известной Все эти обязанности ограничивались временем продолжения земского собрания, т. е. двумя неделями. Но и в ос тальное время года он не должен был отказывать в судебном наставлении, кто бы ни приходил к нему за тем, и при тяжбах помогал советом.

Если лагман умирал в этой должности, та четверть, к которой принадлежал умерший, выбирала ему преемника до следующего альтинга. Вообще лагман избирался на три года по общему согласию всех избирателей. По окончании выбора выходили из собрания и отправлялись к утесу закона, с высоты которого лагман приводил в действие судебные распоряжения собрания. Прежде нежели разошлось собрание, в случае его многочисленности, лагман должен был обнародовать все присужденные правительством пени и объявить, не последует ли на будущий год собрание альтинга ранее положенного срока (на десятой неделе, 18 июня). За труды он получал ежегодно сотню аршинов сукна из доходов собрания и имел половинную долю во всех денежных пенях. По прошествии трех лет он слагал свою должность, если хотел. О желании его остаться в ней еще долее решало большинство сочленов альтинга. Мы находим, что обязанность лагмана исправлялась одним лицом в течение 27 лет. В случае какой-нибудь вины, которую большинство голосов объявило за оскорбление тинга, лагман подвергался изгнанию.

Поединок исстари не имел доказательной силы при тяжбах в Исландии. Божий суд, по которому мужчина или женщина должны были опускать руку в котел с кипящей водой, был одобряем духовными, как очистительное средство, и употреблялся часто при обвинениях в непозволенных связях; однако ж на это требовалось согласие обвинителя. Письменные доказательства, так же как и вообще письменные тяжбы, совсем не встречаются. Пытка употреблялась только в том случае, когда беременная девушка упорно отказывалась назвать отца своего ребенка, и то без повреждения беременности, без всяких пятен на коже и в присутствии пяти соседей. В тяжбах главную силу составляли свидетели; они должны быть 12 лет или старее, свободного звания и иметь постоянное жилище; даже могли быть свидетелями и 80-летние старики, если были в силах защищать себя, заботиться о своем имуществе, носить щит или пускать стрелу.

Если между двумя соседями возникал спор о праве владения лугом, то около времени покоса, когда трава еще на корне, один из них отводит на лугу место, на котором легко могут сидеть вместе шесть человек, ставит на нем какой-нибудь знак и зовет к нему противника на луговой суд, по истечении семи ночей. Каждая сторона приводит 20 человек, живущих на ближайшей дороге от их дома до спорного луга. Из них избираются судьи; обвинитель приводит пятерых ггризаанных, а каждый тяжущийся по двадцати, всего являются на суд 47 человек, причисляя к тому и соперников; излишнее число людей могло, вместо права, употребить насилие, Каждая сторона назначает трех судей и приглашает противную признать их такими или отринуть. Если обвиненный отказывается назначить свою половину судей, обвинитель один назначает всех, которые уже не могут быть не признаны в качестве судей противной стороной. Дело может быть решено скоро, если созванные люди уверяют, что поселянин, от которого луг достался истцу, владел им до дня его кончины, или приведены будут свидетели, при ком происходила покупка В случае несогласия судей в приговоре решает большинство; если трое из них согласны, а другие нет, то каждая сторона получает право требовать к отчету судей, решивших к ее невыгоде, и дело переходило на решение в четвертной суд; если же и там оно не будет иметь лучшего конца, то поступает в пятый суд, последнюю степень.

Свидетели, прежде своих поеазаний, обязаны принимать присягу; число их различно, но показания одною не имеют никакой цены. Вообще в Исландии, населенной пришельцами, для которых она не была родиной, не личные, родовые или семейные, выгоды могли служить источником каких-нибудь учреждений, а общая безопасность, Эта же настоятельная потребность в безопасности является пособием обвинителю и вообще показывает отличительные свойства судебных учреждений острова; потому-то сам годи обязывался обвинять, если не было законного обвинителя, и во многих обстоятельствах это право обвинения принадлежало каждому исландцу. По недостатку свидетелей, место их заступали приглашенные люди, окольные жители или соседи, Они назначались или одним из тяжущихся, или обоими, также и годи. Число их было различно, обыкновенно 5 или 9, и никогда не более 12, смотря по важности преступления. Из них избирались судьи.

Упомянем о главных наказаниях преступников. Для свободных людей они были двоякого рода: рабство и изгнание; укравший вещь ценой не выше двух талеров и скрывавший ее целый год, становился, по приговору судей, рабом владельца вещи; этому последнему доставалось и все имущество вора. Изгнание подразделялось на два вида: опалу и простое удаление. Опальный терял все свое имущество, которого одна половина доставалась истцу, другая общине. Его брак расторгался. Никто на острове не мог кормить его, ни провожать в чужие края; ему оставалось бежать в леса внутри острова. Всякий, исландец мог умертвить его даже и вне острова; голова его оценивалась; никто не смел давать ему приют. Без особого позволения епископа далее и труп его не мог быть предан земле. Но по прошествии 20 лет его опала могла прекратиться по единогласному приговору суда. Было для него и другое средство приобрести помилование: если он или друзья его убьют трех таких же опальных или даже и одного важного преступника, жизнь которого обложена высокой ценой.

Простое удаление также лишало всякой собственности преступника; но он имел ту выгоду пред опальными, что в течение 14 ночей по осуждении мог питаться милостыней, купив на то позволение у годи на одну марку. Суд назначал ему в жилище три места, не далее одного дня пути лежащие друг от друга. При встрече с каждым он должен был отходить в сторону на расстояние длины его копья. По истечении трех зим его наказание прекращалось.

Закон смягчался для опальных женщин, которых нельзя было казнить во время их беременности; дети менее 12 лет, ранив кого-нибудь, подвергались строгому исправительному наказанию от раненного ими или от своих родственников; убийство, совершенное мальчиком менее 10 лет, не подвергалось осуждению: виновный предоставлялся суду своего семейства.

Очень щекотливое чувство чести обнаруживается в законодательстве относительно обидных слов и воровства. За три ругательных слова виновный подвергался опале, и обиженный имел право убить его до ближайшего альтинга. За одно грубое слово назначалось изгнание и уплата 48 эйриров обиженному. Законодательство Исландии строго запрещало похвальные и ругательные стихотворения; особливо женщина могла быть жестоко оскорблена стихами в честь ее. Притом как часто похвала прикрывает ругательство! За одну строфу похвальной оды кому бы то ни было закон назначал 5 марок пени, за более длинное стихотворение — изгнание, за любовную песню, относящуюся к известной женщине, — опалу; это последнее наказание назначалось также за полстрофы ругательного стихотворения, и оскорбленное лицо имело право убить сочинителя до первого альтинга. Если кто-нибудь напишет стихотворение, не намекающее прямо на лицо, но относящееся вообще к гарде или к известному роду занятий, то всякий может отнести его лично к себе, и с помощью «приглашенных», подтвердивших присягой преступление сочинителя, за обвинением следует опала. Признавая силу смешного, при судебном рассуждении старались по возможности не повторять чтения пасквиля. Покраденная вещь, ценой не выше пфеннига, возвращалась владельцу с вознаграждением вдвое; воровство же наказывалось тремя марками пени; за покражу ценой на пол-еры виновный подвергался опале; всякий, застававший вора на месте преступления, мог убивать его безнаказано. Утайка покраденной вещи в течение целого года повергала виновного в состояние рабства.

Рабы, как и вообще на севере, находились в строгой зависимости от господина: ему предоставлялось убивать их, только не в праздники и великие посты. В одном случае раб пользовался большим правом, нежели владелец. Он мог за убийство жены отплатить смертью убийце, хотя она и раба, но свободный человек не мог за убийство рабы умертвить ее убийцу, хотя бы она была и жена его. Это постановление полагало препятствие неравным бракам и, по германскому праву, отмщало за них даже в их последствиях, как, например, дети рабы не имели никаких прав на наследство, хотя бы раба была женой свободного. Рабство за долги было само по себе не что иное, как плен свободного в доме его заимодавца: за его убийство могли отмщать его родные. В том только случае, если, находясь в рабстве за долги, он приживет тайно ребенка, то вместе с ним становится полным рабом своего заимодавца.

Но состояние рабства не было вечной долей раба; владелец обязан был давать вольную рабе, если кто предлагал за нее 12 эйриров для вступления с ней в супружество. В других случаях господин освобождал раба не прежде, чем тот уплатит половину выкупной суммы из сбереженных им денег; права вольноотпущенника получает он с той минуты, когда надлежащий годи приведет его к утесу закона и при свидетелях примет его присягу в соблюдении законов страны, за что получает 1/10 часть эйрира. До тех пор бывший раб освобожден только от самой грубой работы копания. Прежний господин становится покровителем своего вольноотпущенного, его естественным наследником, если он умрет, не оставив детей. Только правнуки отпущенника освобождались от такого покровительства, простиравшегося даже на рабов, освобожденных вольноотпущенником, Зато и покровитель оказывал им действительное покровительство, хлопотал о законном удовлетворении их и обязывался помогать им в бедности.

Вся домашняя власть принадлежала отцу семейства. Ей особливо подчинены были вполне дочери до замужества; даже мать семейства, при всем высоком уважении к ней, выходила из-под этой зависимости только посредством развода. Независимыми были вдовы, не имевшие отцов, и девушки-сироты. Выдача дочери. замуж зависела исключительно от отца; ее согласия на то не спрашивали; только в том случае, если она хотела быть монахиней, он не мог принудить ее к супружеству. Даже вторичные браки вдовых дочерей, воротившихся в отеческий дом, зависели от одного отца Согласясь в главных условиях, причем особливо нужно было равенство состояния, обручатель и жених подавали руку друг другу; последний обещал уплату условленной при свидетелях цены невесты (mundr), первый соглашался отдать ему дочь с ее приданым (heimanfylgia), не забывая прибавить, что она не имеет никаких тайных недостатков, которые убавляют ее цену, если она раба. За помолвкой следовала чрез год свадьба, если не было точного условия в позднейшем сроке. В случае нарушения обещания женихом он все-таки обязывался заплатить цену невесты, простиравшуюся по меньшей мере до одной марки, считая каждый эйрир в шесть аршин туземного сукна; если же виною был отец невесты, откладывавший брак без всякой законной причины, то закон принуждал его выдать жениху невесту с ее приданым, принять на себя свадебные расходы, сверх того подвергал его изгнанию. Только отец мог выдавать дочь замуж, но, если у нее были наследники, это право переходило к его 16-летнему сыну, который выдавал таюке и сестер. Только за неимением сына мать имела право выдавать дочь замуж. Впрочем, если 20-летняя девушка два раза напрасно просила позволения своего опекуна выйти замуж, то могла сама обручиться с третьим женихом, посоветовавшись наперед с кем-нибудь из родных, прилично ли для нее это супружество. Вдовы, лишившиеся отцов, также имели право собственного согласия на брак, и сын не мог выдавать мать свою замуж против ее воли.

Для законного заключения брака необходимы сговоры через законного обручателя, свадебный пир, по крайней мере для шести гостей, и публичное вступление супругов на брачное ложе. Того и достаточно было как в языческое, так и в христианское время; благословение священника не было нужно; только не дозволялось совершать браки в праздники и постные дни и в некоторых степенях родства, таюке наблюдалось и равенство браков.

Затруднение кормить детей произвело потом в исландском праве ограничения браков старинный вспомогательный способ бросать детей, — причем мать не имела никакого голоса, — который порицаем был даже и в языческой Исландии и извинялся только множеством детей у бедных супругов. Рассказывали об одном из первых переселенцев, что он обречен был этой участи суровым, но богатым отцом при самом рождении. Асгрит приказал бросить дитя; раб уже точил заступ для копания могилы; дитя лежало на полу, вдруг услышали все, что оно заговорило: «Пустите меня к матери; мне холодно на полу; где безопаснее для ребенка, как не в объятиях матери? Зачем же точить железо? Зачем резать дерновую землю? Оставьте ваше жестокое дело: я могу жить с храбрыми людьми». Тогда полили на ребенка воду и назвали его Торстеином; он вырос и сделался великим человеком. Исландцы никогда не следовали таким диким правилам, как древние пруссы, умерщвлявшие еще в 1218 году всех женского пола детей у матери, кроме одной девочки. Только облитое водой и получившее имя дитя было безопасно. Во времена язычества, в одну голодную пору, какой-то годи предложил было принести жертву, бросить всех детей и перебить стариков, но другой годи отринул это, как гнусное и бесполезное дело. Исландия бедная страна: христианская вера запретила бросать детей, но зато затруднила супружества. У кого не было имущества, по крайней мере на сотню эйриров, кроме ежедневного платья, тот, если жена его родила, обязывался оставить остров.

Во времена язычества разводы не были затруднительны, даже и по требованию жен. В христианское время епископу предоставлялось расторгать браки, запрещенные Церковью, и такие, которые не могли быть совершены по препятствиям; но гражданский закон допускал разводы и в некоторых других случаях, если, например, брак заключался между опальными; также, если муж целые шесть месяцев не разделял ложа с женой или против воли хотел увести ее в чужие края. Один поселянин, Торд, получил развод, объявив с утеса закона и доказав свидетелями, что жена его обыкновенно носит панталоны. Напротив, духовенство, со своей стороны, по предписанным из Рима правилам, даже в случае нарушения супружеской верности хотело дозволить не развод, а только разлучение от стола и ложа; если оскорбление было на стороне жены, то она получала уплаченную за нее сумму, вместе с приданым, а при общем имении с мужем получала третью часть его. Но духовенство принуждено было оставить строгие свои правила; в двух даже случаях открыто изъявило свое согласие на развод. Если один из супругов беден, а другой имеет кое-какие средства, но с каждым днем истрачивает их на прокормление бедной родни, то гражданский закон позволял этому последнему развод, по выслушивании свидетелей, в присутствии пяти соседей. Брак уничтожался также, если, при семейной ссоре, супруги нанесли друг другу жестокие раны. Церковное право также допускало, что в этих обоих случаях не нркно для развода епископское разрешение.

Не случалось в Исландии, чтобы оскорбленный муж отмщал за себя убийством вероломной жены. Вероятно, духовенство внушало, чтобы муж, наказав неверную жену, не прогонял ее от себя. Исландская женщина с трудом прощала даже полученную от мужа пощечину; за удар в присутствии других просила развода, не допуская никакой снисходительности. С самых первых времен поселения исландская женщина была землевладелицей, пользовалась правами наследства; сумма, платимая за нее при заключении брака, принадлежала ей, а не обручателю, оттого-то развилось в ней сознание собственного достоинства в отношении к мужу гораздо более, нежели у женщин остального севера. Бергтора умерла добровольно с Ньялем, гнушаясь предложения спасаться от огня. «Молодую меня отдали Ньялю, — сказала она, — тогда я обещала разделять с ним всякую участь». Еще во время язычества, когда два исландца обменялись поместьями и женами, одна из них повесилась в храме. Часто, состарившись, жена добродушно возвращала ключи своему мужу, будучи не в силах смотреть за хозяйством, и он вступал потом в другое супружество.

С христианством отцы лишились права бросать детей, обязывались кормить их, пока дети находились под их властью. Бедному отцу отдавалось на волю или самому идти в рабство за долги к своим родным, или отдавать им детей. С замужеством дочерей отцовская власть над ними прекращалась; сыновья освобождались от нее, если начинали вести отдельную, независимую жизнь.

Совершеннолетие молодого исландца начиналось с 12-летнего возраста; причиной такого раннего срока можно полагать недостаточное население Исландии. Тогда он мог быть свидетелем, приглашенным, судьей на альтинге, даже исправлять должность годи; он мог и подавать жалобы на убийцу своего отца, предполагая, что ближайший за ним родственник объявил его достаточно возмужалым для того. С шестнадцатым годом прекращалось для него и это ограничение; он лично вступал во владение наследством, находившимся до того времени под опекой других лиц. Для старости также были ограничения. Восьмидесятилетний не мог ни быть свидетелем, ни продавать по своей воле недвижимое имущество, и если вступал в брак без согласия своего законного наследника, то дитя от этого брака не имело никаких прав на отцовское наследство. Девицы вступали в гражданские права с 18-м и 20-м годом; замужние даже ранее 16 лет.

Когда зима одолевала сонную природу и кутала ее в свой длинный саван, из которого вырывались одни кипящие ключи да огнеметные вулканы; когда судебные места острова замолкали и поселянин не много находил хозяйственных занятий — ему, его домашним и зимовавшим у него гостям открывался новый мир воспоминаний, по возвращении с ветра и стужи в теплую хижину, Утрата исландца, наверное, была больше всех северных народов, когда отучили его от старинных богов и когда истинная религия Иисуса Христа одержала победу. Он потерял все, в чем был художником: свое старинное воззрение на природу и с ним иносказательную основу всей его науки, свое учение о начале и конце мира, все сбереженное богатство воображения — дитя его бедности и единственная отрада, вознаграждавшая для него утрату воинских забав и военной славы, — он лишился всего того, чтоб быть и оставаться учеником в новой религии. Он не умел ни делать священных органов, ни писать иконы; его деревянные церкви, часто такие тесные, что койки путешественников, проводивших там ночь, с одного конца прикреплялись к решетке алтаря, с другого — к столпам кафедры, никогда не сравнялись высотой и обширностью с соборными храмами Европы, и живое участие в религии, проповедуемой на латинском языке, было невозможно в Исландии.

Только письменное искусство, переселившееся с хритианством на остров, исландец мог почитать чистой для себя выгодой и с ранних пор усердно пользовался им для своего родного языка. Одна прилежная к письму рука исландца сохранила для нас северные стихотворения во всей их полноте, в их древнем виде. Исландец писал не только историю своего острова, но и Норвегии, даже Дании, хотя последнюю менее удачно, потому что она не могла быть для него понятной без сведений о делах Германии. Кто умел хорошо передавать истинные, иногда и вымышленные, саги и мог всегда заключать рассказ песней, тот был везде приятным гостем; на пиру, на альтинге, во всех местах желали развлекать себя его рассказами и перенять их у него.

Много удовольствия приносили зимой игры мячом и борьба в разных местах; население всего округа собиралось туда, не исключая и мальчиков, игравших отдельно от взрослых; но и у старых и у молодых забава нередко обращалась в кровопролитную ссору, из-за обиженной гордости или от горячности в игре, дошедшей до неистовства. Большое удовольствие доставляли также лощади, державшие свой тинг, зрелище, называемое «лошадиный тинг», перенесенное из родины исландцев, Норвегии, когда грызлись натравленные один на другого жеребцы на открытом поле, причем, однако ж, исландец наблюдал закон и напоминал, что раны и трупы нейдут для зрелища. Но все эти общественные развлечения давались по временам; только сага и песня были неразлучными спутниками жизни. Всего лучше, если был рассказчик; в противном случае читали саги и списывали их прилежно. Несмотря на то, что много знатных, не быв священниками, знали по-латыни, сколько надобно было для духовного звания, хоть любознательность была возбуждена и наполняла пробелы разъединенной жизни, однако ж только монахи писали исключительно на латинском языке, а другие никогда, Исландия — единственное место в христианском мире, где миряне занимались словесностью гораздо усерднее, нежели духовенство.

Еще поныне в Исландии, где всякий пишет и читает, не много печатных книг, зато с неутомимым прилежанием размножаются старинные саги в рукописях, написанных очень красиво. В зимние вечера вешают лампу в комнате; все члены семейства, не исключая и домашней прислуги, занимают места, каждый на своей постели, с работой в руках, и чтец начинает читать. Гораздо лучше, если кто из домашних знает наизусть какую-нибудь сагу; даже ныне бродячие рассказчики переходят зимой от одного двора к другому и получают пищу и кров до тех пор, пока не истощится их повествовательный запас. Это весьма обыкновенные истории старинных родов острова; битва, в которой пали два или три человека, уже имеет некоторое значение; тяжба, искусно выигранная, особливо на альтинге, составляет любимое содержание; чья-нибудь женитьба, причем нередко изумляет глубокая страсть, рассказывается со всей подробностью: все это, взятое вместе, после повествования о первом населении острова, составляет подробное содержание отечественной истории исландцев.

Если гражданское устройство и общее законодательство острова проглядывают для нас только в сагах, и можно удивляться, отчего никогда не бывало противодействия существующему образу правления, то не надобно забывать, что вельможи, составляющие правительство страны, в то же время и отечественные историки. Мы разумеем в их числе всех годи и всех поселян, довольно богатых, чтобы при случае вступить в число членов управления покупкой годорда, но часто достаточно сильных и богатых и без почетных должностей. В руках таких богачей, какими были годи, правление и законодательство находились как бы исключительно, с тех пор как заседавшие с ними в судилище сделались простыми совещателями.

При таких обстоятельствах вдвойне похвальна та строгость, с какой законы наказывали небрежность и забвение долга в годи; мы хвалим, что годи довольствуются обыкновенными пенными деньгами (вира) и своей полицейской властью нигде не мешают обширности свободных народных судов; но эти народоправители не так чисты являются при собирании налогов, зависящем также от них. Это мы узнаем из точнейшего рассмотрения десятины. Так, например, говорит Ари: «Епископ Гицур пользовался таким расположением у своих земляков, как никто из живших на острове, сколько нам известно. Из любви к нему и по убеждению Сэмунда, с совета лагмана Маркуса, состоялось постановление, чтобы все люди привели в известность и оценили все свое имущество, движимое и недвижимое, присягнули в верной оценке и платили с него десятину». Это случилось в 1096 году. Ари, впрочем, не многоречивый, прибавляет: «Великое доказательство преданности жителей этому человеку, что они, по его мысли, под присягой оценили все имущество, какое только было на острове, и самые земли, стали платить десятину и даже издали закон, что это должно продолжаться до тех пор, пока Исландия имеет обитателей».

Эти слова прекрасны; такой пример учреждения десятины — единственный в истории; но из древнего церковного права мы узнаем, что воодушевление, с каким в Исландии принят был этот налог народным собранием, имело причины в удовлетворенном самолюбии. Там было постановлено, что свободны от десятины: все имущество, имеющее благочестивое или общеполезное назначение для церквей или мостов и паромов; все священники — относительно их книг, риз и всего, принадлежащего к богослужению (со всякого другого имущества они платят десятину); остатки от хозяйства весной, если употребляют их для домашнего обихода, но не для продажи; доходы с должности годи, «потому что годи — власть, а не деньги» (мы знаем очень хорошо, что эта власть приносила много денег). Свободны, наконец, все, не платящие денег для путешествия на тинги. Старинное обыкновение, чтобы всякий, едущий на альтинг, отправлялся туда на собственный счет, со временем изменилось так, что все, обязанные посещать альтинг, получали некоторое вознаграждение; оно собиралось с остававшихся дома в пользу приехавших на тинг, если они явились в назначенное время. Бедняки не только не платили ничего, но могли требовать пособия на свои путевые расходы от тяжущихся, имевших в них нркду по суду; свободные от такого налога не были свободны от десятины, если они по уплате своих долгов владели еще на 10 эйриров имуществом. С десятью эйрирами свободного от долгов имения, не считая вседневного платья, начиналась обязанность платить десятину — зато от нее освобождалось всякое добро во владении богатых, превышающее сумму 100 эйриров. Но это еще не самое худшее. Чтобы наверстать доход, которого не хотели давать богатые, бедняки обложены были податью еще свыше десятины, Всякий, имевший 10 эйриров, сверх вседневного платья, или 60 аршин сукна, платил один аршин, или овечью шкуру, владелец 20 — два, 40 — три, 60 — четыре, 80 — пять, 100 — шесть аршин ежегодной десятины; другими словами: если ежегодный доход собственности простирался до десяти процентов ее цены, то оба самые небогатые сословия платили 1/6 часть своих доходов, третий — немного более 1/7 части, четвертый немного более 1/7 и пятый, самый зажиточный, — одну десятую часть.

Таким образом, годи пользовался совершенной свободой от десятинного налога относительно своего годорда, с которым соединялась древняя святость храмового и судебного места; при обложении этой податью прочие движимые и недвижимые имения принимали участие в тех облегчениях, которые выговаривали себе богатые. Кроме десятины, не было никакой поземельной подати, и только один правильный налог, путевые деньги на альтинг, заменявшие прежний храмовый пенязь язычества. Первоначально назначенный для годи, как подать с каждого дома его участка, он обратился потом в дорожную подать, собираемую с не посещавших альтинга, но уже самая необходимость присутствия годи в Тингвеллире освобождала его от этой подати. Вместо того он получал еще от этого доход.

Пища исландца первоначально состояла из свежей и сушеной рыбы, молока, сыра и мяса домашнего скота, также из яиц и мяса бесчисленных птиц острова. Неоцененной солью снабжало его в изобилии море, оставлявшее ее везде на утесах. Пива варилось вдоволь накануне главных праздников; но мы не знаем, из какого хлеба. К хорошо устроенному дому принадлежал амбар с сушеной рыбой, с одной стороны, с другой — житница для муки. Верно, что не только собирали дикорастущий по берегам овес, который охотно ели лошади, но и сеяли. Строение загород, или тынов, и удобрение полей составляло главные занятия сельского хозяина, но всего чаще жатву заменял сенокос, потому что от него зависело содержание скота, доставлявшего пищу исландцу, одежду и избыток для иностранной торговли.

Держали овец и коз, свиней, коров и лошадей, вывезенных из прежнего отечества. Свинью уже греки сравнивали с тираном, приносящим пользу только своей смертью, но лошади, хотя мелкие, но бойкие и сильные, не упали в цене от того, что с введением христианства их нельзя было употреблять в пищу; они составляли гордость исландца, будучи необходимы для всякой летней поездки, или на берег, если приходил купеческий корабль, или на рыбную ловлю, или на ближние островки, на которых росла самая лучшая трава, то на горы в летние дома,[498] то на весенний тинг или на альтинг. В церковь никто не ходил пешком.: мужчины, женщины, дети ездили. Еще ныне приходится по одной лошади на двоих исландцев. Но самую разнообразную пользу, гораздо больше безрогих коров и волов, приносила овца с ее тремя, также четырьмя, рогами; за дешевое содержание она доставляла исландцу пищу и одежду. Шерсть ее груба и сурова, но из нее приготовляли толстую домашнюю ткань, из которой женские руки шили для мужчин разное платье: рубашку, панталоны, обыкновенно короткие, но иногда, на образец матросских, длинные, достающие до башмаков и привязываемые поясом около тела, армяк и даже шапку. На море надевали еще шубу из медвежьего или лисьего меха или сукна, подбитого мехом, но для верховой езды предпочитали лучше синий или черный суконный плащ. В путешествиях пешком носили башмаки и штаны из одного куска. Из той же ткани женщина носила рубашку, панталоны, открытые в шагу, и сверху юбку и кофту. Головной убор, высокий и остроконечный, из свитых платков, подал соблазн к иностранным тканям; часто встречаем богатую исландку в алом платье и замужних женщин, бравших слово с своих мужей привезти им из-за границы пряжки и другие украшения. Но домашнее хозяйство было и осталось просто: дома деревянные, посуда также, кубки из рога; мужчины лучше украшали своих лошадей, нежели самих себя. Закон острова не терпел ни одной женщины в мужских панталонах, также и мужчины, ходившего с открытой грудью, подобно женщине, или пробиравшегося к любовнице в женском платье.

Предметы вывоза были как и ныне: сушеная рыба, ворвань, сало, шерсть и шерстяные товары, меха и кожи. Необходимые предметы ввоза: норвежский строевой лес, по крайней мере для балок лучших домов острова; из Норвегии приводили и корабли, строили даже каботажные суда для рыболовства и для переезда на небольшие острова; оттуда же получали муку, полотно, тонкое сукно и ковры английской работы.

Пока бросали детей, которых не надеялись прокормить, нельзя было опасаться слишком большого населения и голода. Потому мы не можем разделять удивления древних немецких писателей, когда они говорят, что у языческих датчан, шведов, славян нет бедных. С тех пор как христианская вера запретила бросать детей, а в то же время духовенство неблагоразумно уменьшило способы пропитания, запретив употребление лошадиного мяса, нищие, как и везде, появились в Исландии. Старались помочь им отчасти милостыней, раздаваемой духовенством (четвертая доля церковной десятины всегда посвящалась бедным), отчасти вынужденным пособием, которое должны были оказывать члены семейства; в случае нужды помогала и целая община. Обыкновенное нищенство было запрещено; только за работу давали что-нибудь чужеземным нищим. Тому же началу, возникшему в славной империи Карла Великого, следовали и в исландской народной республике, с той только разницей, что гражданское правительство само собирало десятину бедных и раздавало ее по собственному усмотрению. Особливо нельзя забывать, что закон изгонял из Исландии чету, бедную уже при заключении брака, как скоро рождались у нее дети.

Первоначально для этой цели, но также и для некоторой крестьянской полиции, остров разделен был на небольшие округи, называемые хреппами. Каждый хрепп состоял из 20 соседних поселян, довольно зажиточных для уплаты путевых издержек на альтинг. Эти деятельные сочлены хреппа ставили себе старшину из пяти землевладельцев своей общины, или по выбору, или по жеребью; возлагали на него обязанность подвергать наказанию нарушителей спокойствия, требовать десятины в хреппе по клятвенным показаниям имущества и часть такого налога, принадлежавшую бедным, вместе с подаяниями в съестных припасах, раздавать нуждающимся, имевшим право на это пособие, т. е. ни нищим бродягам, ни таким бедным, которым могли и обязывались пособлять родные. Здоровый и способный к труду бедняк, таскавшийся полмесяца с одного ночлега на другой, на последнем помещении призывался в суд, с девятью соседями в качестве приглашенных, и по их показаниям подвергался опале. Если такие нищие приходили во время обеда и просили есть, хозяин мог ссудить их сапогами и платьем, но, под опасением изгнания, не смел давать им ни пищи, ни ночлега; в случае нужды с посторонней помощью он выгонял их, и, если они при том получали побои, за то не платилось никакой пени, лишь бы не осталось никаких знаков на теле От такого сурового обращения освобождался один несчастный, разряд людей. — родственники опального или изганника. Из его отобранного имущества часть принадлежала гарду или, если дело разбиралось на альтинге, четверти и назначалась для пособия семейству осужденного и другим семействам, подвергшимся той же участи. Обыкновенно следствием этого было, что такие лица получали право содержать себя собиранием милостыни в гарде или во всей четверти.

Но неспособный к работе прежде всего имел право на прокормление от своих родных. Так говорит закон: «Всякий должен кормить прежде всего свою мать, также, если станет сил, и отца, потом своих детей, после того сестер и братьев; если же дозволяют средства, всех отпущенных им на волю, также и тех, после кого получит наследство, или кто поручил ему свое имение с обязанностью кормить его». Из числа таких бродящий по миру, при достаточных средствах для пропитания, платил пеню. По недостаточности состояния, он должен был занять денег на содержание матери, также и отца, если этот беднее. В случае бедности обоих предпочтение отдается матери: сын должен был входить в долги для нее, и содержание отца переходило тогда к ближайшим родственникам, к которым сын и приводил его. Если чьи-нибудь сестры и братья имели нужду в содержании, то брат должен был кормить их своими трудами, также и тех, после кого достанется наследство; в противном случае подвергался пене. Даже и дальних родных, на наследство которых имел право, он обязан был кормить, при достаточных для того средствах: это возможно было для него, если имущество позволяло ему содержать жену и детей, вместе с бедными его гарда, для которых он издерживал по меньшей мере шесть аршин туземного сукна: великое доказательство дешевизны в Исландии. Если бедный не имел на острове никакой родни, то содержать ег обязывались все жители той четверти, где он пришел бедность.

Итак, если нищие бродяги не должны быть терт кроме сирот опальных, или изгнанных, менее 16 лет, содержание бедных возлагалось на их родню с некоторь достатком, безродным же беднякам доставлял пособие: хрепп. Предписывалось, чтобы нищие целой четверти, присужденные на содержание отдельным лицам, содержались не хуже домашней прислуги и, кроме пищи и крова, получали также и платье.

Приложение II

Падение Исландской республики

(Отрывок из «Gescbicbte von Daenemark» Dablmann)

Если бы богатство было только средством для чувственных наслаждений, исландец избежал бы его соблазнов; но оно приносит могущество и служит различным удовлетворениям для самолюбия и тщеславия. Для богачей острова, сделавшихся такими благодаря наследственным поместьям и стадам и разбогатевшим еще больше через брачные союзы с богатыми наследницами, недостаточно было блестящих поездок на собрание во главе добровольно приставших к ним сочленов гарда, или четверти; лаской, покровительством или силой они собирали себе свиту, привязанную к ним присягой и долгом, и вовлекали остров в непрестанные междоусобия в то самое время, когда их отечество, Норвегия, в смертельном утомлении, положило конец длинному ряду подобных войн.

Во всей Исландии ни одно семейство не славилось такой знатностью и богатством, как семейство мудрого старца Сэмунда — в южной четверти острова, в Одди (в 1133 году), — которому обыкновенно приписывают собрание песен Эдды. Его сын, жрец Лопт, женат был на дочери короля Магнуса Босоногого, Торе. От этого брака родился Ион, а следовательно, был королевского происхождения, отличался знаниями и богатством; сын Иона носил имя его деда и назывался Сэмунд. Он послал своего сына, Павла, в Берген в 1216 году. Семейная гордость этого дома была, всем известна, и граждане Бергена поддразнивали Павла, что он приехал, видно, с надеждой сделаться их королем или, по крайней мере, ярлом, а потом покорить Исландию. Насмешкам не было конца, Павел в нетерпении уехал из Еергена в суровую зиму в Трондхейм к королю Инги, но при мысе Стаде погиб с шестью или семью кораблями. Отец его, подозревая жителей Бергена в убийстве сына, напал с 500 человек на бергенских купцов, беспечно стоявших в исландской пристани, Эйрарбарке, и отнял у них 300 кусков сукна, каждый во 100 аршин. Наконец, не зная границ самовольству, он овладел всем грузом двух кораблей, принадлежавших купцам из Гардангра. Такие же безумные в гневе, как и Сэмунд, эти норманны убили его брата, Орма, с сыном, вовсе невинных в делах отца, которого они еще осуждали за то. Зять Орма велел вытащить из церкви и убить одною норманна. Когда узнал о том норвежский ярл, Скулли, то решился послать вооруженный флот в Исландию. Это отсоветовал ему Снорри Стурлусон, проживавший тогда в Норвегии и, как скальд и знаток истории, находившийся в великом почете у ярла. Снорри (род. в 1178 году) был младшим сыном в одном большом семействе; еще ребенком отдали его на воспитание в чужой дом; от его умеренного наследства, бывшего в руках его матери, не осталось ровно ничего, между тем как его братья, Горд и Сигват, были сильными годи. Но это послужило к его счастью. Он вырос в Одди, под руководи ством ученого Иона. Из бедного состояния выручила ег блестящая женитьба, благодаря сватовству брата, годи Toрада на дочери одного священника, принесшей ему приданое на 4000 талеров на наши деньги — чрезвычайное богатство в то время. С этих пор его счастье делало быстрые успехи; корыстолюбивый, подобно своему предку, сильному годи Снорри, он накупил себе много дворов, в 1213 году выбран был в лагманы и потом занимал эту должность два или три раза.

Брат его, Сэмунд, был виновником опасных ссор с Норвегией, о которых упоминали мы выше. Снорри обратился к ярлу с льстивыми убеждениями: «Не силой, а почестями и подарками вы покорите исландцев; я и мои братья, после Сэмунда, более всех имеем значения у народа, толпа пойдет за нами». Такой хитрой уловкой он обратил опасность, грозившую его отечеству, в поток милостей, излившихся лично на него. В качестве норвежского дроста и подручника он вернулся с 15 алмазами на подаренном корабле, отблагодарил за то ярла похвальной одой и, как распространяли его враги, тайным обещанием хлопотать на острове в пользу Норвегии. В этом упрекали его гласно и тем менее убеждались его отрицаниями, когда вскоре потом сын Снорри, Ион, отправился в Норвегию в качестве заложника в верности отца, как полагали. Снорри владел тогда шестью большими дворами в западной и южной четверти, многие из них он укрепил; окрестные дворы привязал присягой и военной службой. Вопреки государственному устройству острова, он был годи в четырех различных гардах, кроме того, владел участками в разных годордах. Один раз взял присягу с целого гарда; другого годи признал только под условием, чтобы этот обещался служить под его знаменами.

Так государственное устройство не выдержало нападений богатства, и многие округи годи слились в область (riki) одного главного владельца. Неудивительно, что Снорри с 800 или 1000 человек являлся в поле и на альтинг; его враги собирали едва третью часть этого числа. Но кто же были эти враги? Большей частью также Стурлунги, следовательно, члены его семейства: в ссорах они тратили свои силы.

Снорри, уже начавший тот исторический труд, который доставил ему бессмертие, жил в споре и войне то со своими братьями, годи, то с зятьями, в промежутке с племянниками, даже один раз с сыном, диким Уракией; а всего лучше он натравлял их друг на друга, для своих выгод; но когда нужно было вверить судьбу свою военному счастью, упал духом и покинул свое прекрасное владение, Рейкьяхольт, где еще доныне сохраняется его баня из тесаных камней, куда провел он горячий ключ, протекавший поблизости. Его выгнали оттуда брат его, Сигват, и племянник, Стурла Последний только что вернулся с богомолья в Рим, наложенного на него, в виде покаяния, за злодейские поступки с епископом Скальхольтским.

Посетив на возвратном пути Норвегию, он надавал тамошнему королю, Хакону, самых лестных обещаний — покорить для него Исландию; только награда должна быть соразмерна труду; в обещаниях он походил на дядю. Король не заплатил ему однако ж вперед, как ярл Снорри Стурлусону. Это последний, избегая своих победоносных врагов, решился уехать в Норвегию со многими другими изгнанниками из его же семейства. Там он снова обратился ко двору ярла Скулли, который тогда был уже герцогом и жил с королем во вражде, становившейся день ото дня тяжелее. Снорри написал герцогу похвальную оду и предрекал ему счастье в войне с королем: последний запретил Снорри выезжать из Норвегии. Снорри однако ж не послушался и, обрадованный вестью о гибели его врагов в Исландии, воротился с родными на остров. Герцог сделал его ярлом. Рейкьяхольт был для него открыт, потому что Сигват и Стурла уже не существовали.

Но после падения герцога король старался погубить Снорри. Средство вскоре нашлось. Стурлунги, Сигват и Стурла, были убиты Кольбейном и Гицуром, прежними зятьями Снорри. Этот подучил сына Сигвата, Туми, завести дело с убийцами для отмщения за смерть отца. Гицур был родственником короля Норвежского и получил от него звание ярла. Два королевских гонца принесли ему письмо Хакона, содержавшее приказание схватить и послать в Норвегию Снорри, а в крайнем случае убить его. Гицур, жадный к богатству, выбрал кровавый способ и пытался сначала напасть на Снорри на альтинге; в заговоре с ним был Кольбейн. Снорри пришел только с сотней человек, но спасся бегством в укрепленную церковь в Тингвеллире. Однако ж Гицур не отстал от замысла и решился сделать нападение на Рейкьяхольт. В это поместье вернулся Снорри вопреки совету своих друзей. Предостережения их не. имели успеха, потому что ни он сам, ни другие не могли прочитать чрезвычайно связных рун пришедшего от них письма. Гицур вломился к нему ночью с 70 человек. Он проснулся, когда вбежали в его спальню, и бросился подземным ходом сначала в баню, потом в погреб. Здесь его убили на 63-м году жизни. Убийцы захватили его имущество и принудили присягнуть себе всех его подданных.

Женатые сыновья Снорри, Ион и Халльберг, умерли еще при жизни отца. Свирепый Уракия взят был в плен и отправлен победителями в Норвегию. Из скопленного богатства не много перешло к законным наследникам, еще меньше им осталось. Нельзя не удивляться умственным способностям Снорри, если в этой тревожной жизни, раздираемой низкими страстями, он еще находил время для огромного труда — своей норвежской истории — и сумел окончить ее, сохраняя такое спокойствие в изложении; он подробен, однако ж не впадает в обыкновенную болтливость рассказчиков саг. Из рассказов о личностях и родах, рассеянных в песнях, родословных, изустных и письменных сагах, он создал историю целой страны: нельзя сказать, чтобы он, хотя и сам скальд, отдавал поэзии место, приличное истине; его недостатки принадлежат веку и его северному отечеству, для которого оставались чужды великие события мира.

Гицур окончил дело порабощения Исландии, начатое Снорри. Выдержав жестокую войну с сыном Снорри, Тордом, и едва уцелев от него, он снова явился в звании ярла, имел двор и, к общему удовольствию жителей, говорил, что всякий из его придворных будет пользоваться тем же почетом и в Норвегии, что никто не потребует дани с острова. Многие сыновья исландских начальников присягнули, Гицуру и королю, как чиновники и придворные. Однако король ждал дани и отправил на остров послов, не оставивших никакого сомнения относительно денег, каких хотелось королю. Теперь стало ясно для исландцев, что их обманывали. Колебались, спорили, рассуждали, но ярл объявил изменником всякого ослушника королевской воли. Делать было нечего; сначала западная и северная четверти и большая часть восточной признали власть короля, обязавшись платить ему дань на следующих условиях: их судьи и фохты должны быть природными исландцами; всякое наследство, достающееся островитянам в Норвегии, приходит к ним беспрепятственно; пошлины остаются прежними, льготы и спокойствие исландской общины сохраняются неприкосновенно; в Норвегии исландцы должны пользоваться такими же правами (вира, или деньги, платимые за убийство норвежца и исландца, должна быть одинакова) и уважением, как и знатные норвежцы. Это происходило в 1262 году.

Приложение III

Норманны на Пиренейском полуострове

(из «Annaler for Nordisk Oldkyndigbed» Werlauf)

До исхода VIII столетия северные морские разбойники, следуя по берегу Франции, едва ли приближались к Пиренейскому полуострову. Но с начала IX и почти до исхода X столетия летописцы рассказывают о различных грабежах в Испании на море и по рекам, сколько могли подплывать к берегу легкие норвежские суда. Может быть, многие с этим связанные известия остаются еще нетронутыми в ненапечатанных испанских и арабских летописях; сообщаемое здесь нами составляет все, что сохранилось в известных источниках о подвигах скандинавов на полуострове, когда он разделен был на два государства: новое готское, лежавшее в северовосточной и северо-западной части нынешней Испании, и маврское в южной.

При астурийском короле, Рамиро I (с 842 года), Испания в первый раз, и то случайно, посещена была норманнами. Большой норманнский флот, воевавший на Луаре и Гаронне, прибит был бурей к берегам Галисии (сев. Испании), пристал в 843 году к Гвиону, в Астурии, дошел до Ферроля и опустошил страну по всем направлениям Король Рамиро выступил против них с войском и нанес им жестокое поражение, взял много пленных и сжег 70 судов. Другие иэвестия рассказывают, что викинги, частью по причине смелого отпора метательными орудиями, сделанного им в Коруньи (Balistariorum occursu), частью от бури, при этом городе потерпели жестокий урон и удалились оттуда только с 30 судами. Вскоре они, подкрепленные другими морскими разбойниками, поплыли, держась берега, к Лиссабону, где пристали к ним еще 54 судна. Викинги высадились; 13 дней осаждали город и разоряли окрестности; но когда мавры подоспели на выручку городу, викинги не посмели ждать нападения и отступили с добычей и пленниками. Вскоре потом они посетили берега Алгарвии, захватили Ниеблу и Кадикс и опустошили окрестности Сидонии.

В следующем, 844 году, в надежде выгод, обещаемых богатыми сарацинскими владениями, они появились в южной Испании. Христианские и арабские известия об этом нападении в некоторых подробностях расходятся; трудно согласить эти противоречия; но чисто фактическое, может быть, явится наиболее верным, если событие будет рассказано так, как излагают его существующие источники.

Родерик Толедский рассказывает так: «Спустя год после приступа норманнов к Лиссабону они прибыли с сильным флотом в Андалусию и бросили якорь в Гвадалквивире. Они напали на богатый и очень населенный город, Севилью осаждали его 23 дней и разоряли окрестности; но когда сильная вылазка осажденных лишила их всякой надежды овладеть городом, они отступили с большой добычей и множеством пленных к Алджезире, Кадиксу и Медине-Сидонии, имели сражения с арабами, везде разоряли и грабили. Только что они выступили, как собрались арабы и преследовали их, однако ж с некоторым уроном вернулись в Севилью. Норманны пошли к Алджезире, три дня нападали на этот город, старались сжечь его, разоряли сады и виноградники и набрали много добычи. Но мысли их обращены были к Севилье; они опять пошли туда, истребили множество сарацин, а остальных принудили держаться за стенами. Они сильно теснили город днем и ночью, но не могли взять его и наутро удалились на суда с богатой добычей, взятой из предместий».

Когда Абдеррахман II (822–852) узнал о том, он собрал, сильное войско на выручку Севилье. Произошла битва, но победа осталась нерешенной. После сражения норманны ворвались в городок Таблату, поблизости от Севильи, но сарацины метательными орудиями принудили их очистить город и истребили до 400 из них. Несколько дней они опустошали окрестности Севильи, но, узнав, что Абдеррахман вооружил 15 кораблей и новое войско, они отступили к Лиссабону, где примкнули к ним другие викинги и вместе поплыли в обратный путь.

По арабским известиям, подробности этого события следующие: «Норманны пристали к Севилье в 845 году. Жители покинули город и искали убежища в Кармоне и соседних городах Сарацины сначала не смели остановить успехи норманнов, но, получив значительное подкрепление, решились и стали в засаде по дороге в Севилью. Норманны по обыкновению вышли из города утром для грабежа в окрестных землях; сарацины напали на них, обратили в бегство и овладели Севильей. Другие норманнские отряды при Аликанте и Кордове, узнав об этом несчастии, присоединились к разбитым соотечественникам. Напрасно Абдеррахман старался заградить им отступление. С ними много было добычи и пленных. Сарацины напали на них в то мгновение, когда они садились на суда, и сожгли четыре их корабля. Абдеррахман подозревал астурийского короля, Рамиро, что он навел на него норманнов, за что и хотел было воевать с ним. Ничего нет невероятного, что аегурийский король пользовался всеми средствами сбыть с рук этих тяжелых гостей, подобно французским королям, откупился от них деньгами и уговорил их обратиться на его неприятелей, сарацин».

После этих жестоких набегов, повторявшихся многие годы в различных местах Испании, эта страна, кажется, несколько времени наслаждалась миром; по крайней мере испанские летописи замечают только, что в 850 году показались норманнские суда близ Балобриги, в Астурии. Мондонедский архиепископ, св. Гундисальв, удалил их своими молитвами. Не совсем невероятно также, что в 848 году, когда норманны по всем направлениям грабили Францию, Каталония приведена была в оборонительное положение. Но спустя 10 лет после того, в царствование Ордония I в Астурии и Леоне, а Мухаммеда I — в Кордове, норманны пристали с сотней судов к берегам. Галисии. Начальник этой области, дон Педро, пошел на них, истребил большую часть их, сжег несколько судов, а остальные заставил удалиться. Это случилось в то время, когда многочисленное норманнское войско, под начальством свирепого Гастинга и его воспитанника, Бьерна Иернсиды, воевало во Франции и распространяло опустошения до самых берегов Средиземного моря. По приближении к нему норманны разделились по двум направлениям. Одни вошли на судах в Рону, грабили по обоим берегам реки, укрепились на острове Камарне (в устьях Роны) и оттуда часто делали набеги; между прочим ограбили монастыри и города в Руссильоне и местечко Ампуриас в Каталонии. Другие викинги с флотом из 60 судов обратились в Испанию и ограбили города Алджезиру, Альгамбру в Португальской Эстремадугре, также Мескителлу в Беире, но сели опять на суда, когда подоспела сарацинская конница.

Викинги пристали в Мавритании, напали на город Накхор, перебили много жителей и ограбили Майорку, Форментерру и Менорку. Потом продолжали грабежи на острове Сицилия, даже, кажется, и в Греции; но в начале зимы вернулись в Испанию, грабили там и перезимовали, потом отплыли в Атлантический океан (860 год). На следующий год эт 60 судов опять вошли в Сену и присоединились к другому отряду, замышлявшему осадить какой-то французский город; в 862 году они примкнули к главному флоту, который, по договору с Карлом Лысым, покидал его землю и отправлялся в Бретань. Так отдельный отряд с какой-то уверенностью гоняется за своим предприятием целых три года.

Целое столетие не встречаем никаких известий о нападениях викингов на Испанию, хотя Альфонс Великий, король Астурийасий и Леонский (с 866 года), построил крепость близ Овьедо, на случай нечаянных набегов северных неприятелей, или сарацин; перенес св. мощи из Толедо и других городов в церковь Спасителя в Леоне, как в безопаснейшее убежище.

Может быть, некоторые отдельные походы викингов и избежали внимания летописцев; можно также полагать, что норманны заняты были покорением Нормандии или представились им случаи к более выгодным предприятиям подобного рода при слабых французских королях, тем более что они мало думали об Испании, где ожидал их сильный отпор. Только в 951 году берега Галисии посещены были норманнским флотом. Викинги высадились, привели в страх жителей, разоряли и грабили города, избили множество людей и увели много пленных. По этому случаю король Леонский, Санчо, позволил Компостельскому епископу, Сизенанду, обнести стенами город Компостеллу и церковь св. Иакова. Но при этих работах епископ поступал так жестоко, что часто доходили до короля жалобы на него; король позвал его к суду, но епископ отказался повиноваться. Санчо должен был идти на него с войском, взял в плен, отнял у него епископство. Преемник Сизенанда, Розенанд, вскоре получил случай показать свою храбрость и счастье против северных неприятелей. В 963 году король Харальд Синезубый послал герцогу нормандскому, Ричарду, вспомогательное войско против короля французского, но когда воюющие помирились, некоторых из викингов Ричард убедил принять св. крещение, а другим указал на Испанию и дал проводников. В следующем году они явились туда, оставались там долго и взяли 18 городов. Испанцы, в числе их и поселяне, пошли на неприятеля, но были жестоко разбиты. Три дня осматривали норманны поле битвы, чтобы ограбить убитых, и нашли между ними черных людей (Bloemoend). По случаю, эти викинги были те самые, которые в этом же году (964) высадились на берегах Галисии и совершили много жестокостей, Однако ж епископ Комггостельский сразился с ними; потерпев великий урон, они вернулись на суда.

Последний набег викингов на Испанию был в 969 году при Рамиро III. Они прибыли на ста судах, под начальством короля Гудреда, и дошли до Компостеллы, с намерением разграбить этот город, где жители Галисии собрали все свои богатства Епископ Сизенанд, оставивший тюрьму и снова вступивший в управление епархией, напал на них при Торнеллосе, но был убит стрелой. Войско его разбежалось, и потом норманны посетили другие города Галисии, дававшие им все, чего они ни требовали, для избежания грабежа. Граф Галисии, Гонсалес Санчес, успел однако ж разбить викингов; многие, в том числе и их вождь, пали; оставшиеся в живых отступили; флот их был сожжен (970 год).

Всеми этими известиями о подвигах викингов на полуострове мы обязаны испанским писателям. Единственное северное сказание о походе в Испанию, которое с некоторой верностью можно отнести к периоду морских набегов, по крайней мере к исходу его, встречается в Knytlinga саге. В Дании был ярл, по имени Ульф, достойный воин, ездивший в морские набеги на запад; он завоевал и опустошил Галисию и за свои военные подвиги получил имя Галисийского Ульфа. Саксон называет его Ulvo Gllicianus; он родился около 1000 года, потому и нельзя думать, чтобы он участвовал в набегах на полуостров, упоминаемых в испанских источниках.

Казалось бы, следствием норманнских набегов в Испанию должны были стать их прочные поселения в этой стране. Почему же этого не произошло? Это легко объяснить из образа их действий. Расстояние, отделявшее Скандинавию от Испании, было гораздо значительнее, нежели от какой другой страны, посещаемой викингами. Многие войска, пристававшие к полуострову, были уже обессилены на пути нападениями на ближайшие берега, более приманчивые для высадки. Франция и Англия в IX и X столетиях имели слабых государей. Внутренние смятения происходили там постоянно, Противные стороны, нередко с королевскими сыновьями во главе, искали одна против другой союза и помощи у северных морских разбойников. Франки не соображали, что, покупая услуги этого упорного врага, они тем более доставляют ему возможность к войне с их братьями и единоверцами.

Напротив, положение дел на Пиренейском полуострове было гораздо невыгоднее для успехов норманнов, если бы они посылали туда более, нежели дозволяли обстоятельства. Северные берега полуострова, по их неплодородной почве, может быть, были так же непривлекательны, как и страшны храбрыми жителями. Южная, или сарацинская, часть Испании в исходе X столетия, несмотря на частые споры за наследство престола и внутренние неустройства, а также непрерывные войны с христианами, франками и норманнами, находилась в цветущем состоянии благодаря торговле, мореплаванию и замечательным государям. Для омейядских халифов в Испании необходимо было сохранять постоянно оборонительное положение от нападений их аббасидских единоверцев, также для безопасности торговли от многочисленных африканских морских разбойников; для того, с исхода VIII столетия, эти халифы содержали сильный флот, более века господствовавший на Средиземном море. Естественно, это было надежной защитой от северного врага; да и кроме того, принимались другие предосторожности: устроены особенные береговые суда, учреждена береговая стража в местах, удобных для высадки; на больших дорогах поставлены гонцы, обязанные извещать правительство о всяком неприятельском вторжении.

* * *

По мере того как северные государства получали более прочное устройство, распространялось и христианство, делала успехи образованность и реже становились морские набеги викингов. Благодаря однако ж врожденной воинственности скандинавов эти набеги прекратились не вдруг — изменились только их побуждения. Датчане и шведы получили тогда право к войне с «восточными островами», которых жители были язычниками и, кроме того, морскими разбойниками. Над некоторыми областями Шотландии «западными островами» исстари присваивали власть норвежцы; шотландские государи иногда оспаривали ее у них — отсюда частые набеги в эти края. С Испанским полуостровом случилось то же, что и с восточными островами; в это время более половины его принадлежало арабам; это подало повод северным христианам к походам на полуостров, особливо по дороге в святую Землю. Но и с христианской Испанией, мимо которой лежал их путь, необходимость добывать продовольствие (Strandbugg) принуждала высаживаться на ее берега, редко обходилось войны. Эти крестовые походы норманнов на испански язычников надобно считать продолжением морских набегов их предков, викингов.

Первый христианский король на севере, посетивший Испанию по дороге в св. Землю, был Олаф Святой; в северной части полуострова, в Леоне, в то время царствовал Альфонс V. Оказав вспоможение английскому короли Этельреду, против датчан, Олаф потом направил путь западу, в Грилыюлль, бился там с какими-то морскими разбойниками при Вильгельмсбие и одержал победу. Вскоре он овладел большим древним городом, Гунвальдсборгом, и взял в плен владельца его, ярла Гейрфидра. Король вел переговоры с жителями, обложил город податью, взял за выкуп ярла 12 000 золотых, после того поплыл в Карлсае, сражался там и победил. Оставшись там в ожидании попутного ветра, чтобы плыть через пролив в св. Землю, он видел замечательный сон и, по его указанию, отправился назад в отечество.

Олаф недолго оставался дома; он отправился снова в поход в Карлсае. Его сопровождали ярл Торкель Высокий и Ульф Торгильс Высокий, сын Спракалега. Некоторое время воевали они с язычниками. Эти люди, жившие близ Карлсае, поклонялись двум божествам и с их помощью одолели многих врагов. Одним из них была морская женщина,[499] жившая иногда в Карлсае, иногда в море. Она усыпляла пловцов приятным пением; когда же они засыпали, она опрокидывала корабли и топила их; иногда же кричала пронзительным голосом, отчего многие путники сходили с ума и вертелись крутом… Другим божеством был старый дикий кабан, отличавшийся величиной и свирепостью. Никто не смел убивать его поросят,

«На этот раз сирена жила в Карлсае. Верхняя часть тела была у нее как у женщины, а нижняя часть — у рыбы, и покрывалась перьями. В море она любила поиграть с рыбами. Ее приближение к. кораблю спереди считалось несчастным предвестием; если же она бросалась прочь от него, то плаванье было безопасно. Эта морская женщина одарена была необыкновенной силой и губила много людей в устье одной реки, Подъезжая к берегу, король и его спутники у «идали это чудовище в речном устье: в книгах называют ее сиреной; то лежала, то играла она в широком и длинном устье и поднималась высоко над поверхностью моря. Когда передний корабль Олафова флота поравнялся с ней, она ух-Иитила его за мачту, опрокинула, и всех людей увлекла в глубину. На другом корабле, плывшем за первым, все оробели и говорили: «Подождем короля и посмотрим, как-то он поступит. Они повернули свой корабль назад, кричали Олафу так, что он мог слышать, что опасно плыть в речном устье, и потом рассказали ему все случившееся. Несмотря ни на что, Олаф велел тотчас же плыть туда. Сирена явилась и поплыла навстречу кораблю, с раскрытой пастью. Но король, по некоторым известиям, вынул меч и отрубил ей руки, когда она ухватилась за мачту; другие говорят, что он поразил ее в грудь копьем и убил. Велико было счастье, посланное ему небом в минуту опасности; тогда оказалось, как прославлял его Господь почти всегда в здешней жизни. Когда Олаф нанес смертельный удар сирене, она пронзительно вскрикнула: такого крика никогда не слыхали»,

Это сказание встречается в другой саге несколько подробнее, с более любопытными обстоятельствами. Там Олаф является решительным гонителем идолопоклонства и вооружает против себя демона, который всячески старается погубить его. Но борьба неравна; на стороне Олафа всемогущий христианский бог, и бесовские козни бессильны для христова рыцаря,

Война была невыгодна для жителей; они понесли, великий урон в битвах с королем и должны были, без всякого снисхождения, заплатить тяжелую дань. Язычники вознамерились разными жертвами и демонскими заклинаниями призвать на помощь своих духов-защитников — сирен и кабанов. Хотя злой дух уже сознавал свое бессилие в войне с таким великим Божьим рыцарем, как св. Олаф, однако ж не хотел быть глухим к призываниям своих поклонников, предвидя, что этот же самый Олаф нанесет ему неисцелимый вред, унизит его и затмит его славу. Он призвал на помощь все свое лукавство, и когда король Олаф и его войско возвращались в Карлсае, вдруг услышали они, что чей-то прекрасный голос запевает песню. Никогда в жизни они не слыхали таких сладких, чудных звуков, и вдруг все заснули глубоким сном, позабыв даже оставить кого-нибудь на страже. Король сидел у главной мачты и читал книгу. Когда все заснули, он увидел возле кормы сирену. В этом сказании у сирены лошадиная голова, с поднятыми ушами и открытыми ноздрями, зеленые большие глаза и страшная пасть; нос как у лошади, но выдавался вперед наподобие руки; зад змеиный с широким хвостом.[500] «Она топила корабли, ухватившись хоботом за борт и обмотавши хвост вокруг руля. Также хотела утопить и корабль Олафа. Но король отрубил ей хобот мечом своим, Гнейтиром. Она откинулась назад с открытой пастью и громким ревом. Люди Олафа проснулись на корабле и, узнав, что случилось, сильно перепугались. Король велел им перекреститься, его молитвы и Божья помощь не допустили этому чудовищу погубить ни одного из норманнов: сирена погрузилась на дно и с тех пор никому не причиняла вреда

Весьма вероятно, что Олаф в этом походе был в Испании; но, несмотря на то, что в саге показаны относительное положение мест и самый путь Олафа, невозможно, по крайней мере для нас, согласить эти показания с известной географией: названия мест или вовсе не верны, или только самопроизвольные, выдуманные самими норманнами. По объяснению Шенинга, Рингсфиорд — небольшой залив между Нормандией и Бретанью, Грильполль и Вильгельмсбие находятся во Франции при устье Гаронны; Карлсае (р. Миньо), Селиеполь и Гунвальдсборг лежат в северо-западной части Галисии.

Если Олаф Святой был первым северным королем, вознамерившимся путешествовать в Палестину, то спустя столетие после него Сигурд Иорсалафарер первым предпринял настоящий крестовый поход, согласно с любимой привычкой норманнов — поход на юг, через проливы, так называемым Западным путем Он покинул север в 1107 году с 60 судами и поехал сначала в Англию, где перезимовал, а весной 1108 года отправился в Валланд (северная Франция и часть Нидерландов); потом, следуя старинной привычке, продолжал плаванье близ берегов, часто высаживался на землю и достиг Галисии. По рассказу Снорри, ярл, начальствовавший в этой стране, договорился с Сигурдом снабжать его войско съестными припасами по сходной цене; но это продолжалось только до июля, а потом добывали с трудом продовольствие оттого, что страна была неплодоносна. Король, со своими норманнами, подступил к замку, принадлежавшему ярлу. Но этот, не имея готового войска, бежал. Король получил много съестных припасов и другой добычи. Продолжая путь вдоль западного берега Испании и сражаясь иногда с морскими разбойниками, он пристал к замку Цинтре (в Португальской Эстремадуре, или к Сантарему, в той же провинции) и победил тамошних язычников. Галисийский ярл был, вероятно, наместником области при короле астурииском и леонском, Альфонсе VI. Описание Галисии, как страны бесплодной, согласно с известиями Страбона о северной Испании. Теперь эта гористая страна населена лучше, но ее главное произведение, хлеб, получается в недостаточном количестве; климат не так тепл, чтобы могли расти померанцевые и шелковичные деревья. Договор между норманнами и галисийским наместником напоминает договоры и торговлю викингов, которые иногда заключали на некоторое время перемирие с прибрежными жителями для торговых сделок, а по прошествии срока опять принимались воевать с ними.

Король Сигурд пристал потом к Лиссабону, большому испанскому городу, жители которого состояли из язычников и христиан. Это было пограничное место между христианской и языческой Испанией: все небольшие государства, лежавшие от него к западу, были населены язычниками. Король сражался с ними и получил много добычи. Он продолжал путь на запад от языческой Испании и пристал к городу Алкассиру, взял его и истребил такое множество неверных, что город совсем опустел. Этот рассказ совершенно согласуется с историческими известиями о том времени. При сильном кастильском короле, Альфонсе VI, Лиссабон, Сантарем и Цинтра подпали под власть арабов в 1093 году. В это время страна между Миньо и Таго была кастильским леном, во владении Генриха Бургундского, первого португальского графа (с 1094 по 1112 годы). Он храбро защищал южные границы своего графства от нападений арабов; Лиссабона и Сантарема не мог сохранить, но отнял назад Цинтру в 1109 году, спустя некоторое время после Сигурда. Алкассир — вероятно, Алджезира в Андалусии, или Алкассир в Фецском королевстве.

На острове Форментерре король также нашел язычников. Они скрывались в пещере, обнесенной крепкой каменной стеной. Пещера находилась на средине крутой горы, и всякий, покусившийся взобраться туда, был прогоняем камнями и стрелами. Неверные, арабы, делали грабежи на острове и сносили всю добычу в этот притон. Когда Сигурд приблизился к этому неприступному месту, арабы защищали стену, показывали из нее серебро и другие драгоценности норманнам, смеялись над их трусостью. Король велел втащить на гору, выше входов в пещеру, две большие лодки и, для удержания их на горе, вбить два больших бревна. На лодках поместилось войско: они спущены были вниз, ко входу в пещеру, норманны стреляли с лодок и бросали в арабов камни; последние должны были укрыться за стенами. Наконец осаждающие ворвались, и арабы искали убежища за другой стеной, которой перегораживалась сама пещера. Сигурд велел разложить при входе туда костер и зажечь. Многие из неверных погибли в огне; некоторые бежали; другие убиты были норманнами. Сигурд побеждал мусульман и на других Балеарских островах, Ивице и Менорке. Весной 1110 года он достиг Сицилии.

Несмотря на то что, по словам Снорри, ходила общая молва, будто ни один норманн не получал такой славы и добычи, как Сигурд в этом походе, в половине того же века пример его побудил некоторых вождей отважиться на такое же предприятие. В 1152 году известный в междоусобных войнах Эрлинг Скакке, с Эндриди Унге, многими знатными подручниками и отборным войском, отправился в поход в св. Землю. Сначала они пристали к Оркадским островам, где присоединились к ним ярл Рагнвальд и епископ Вильгельм: все они поплыли во Францию, а потом, подобно Сигурду Горсалафареру, в пролив (Гибралтарский). Они ограбили много мест в арабской Испании. Этот поход с особенной подробностью описан в Оркнейинга-саге. По словам ее, они перед рождеством оставили Францию и плыли три ночи до Галими, располагаясь там провести праздник; хотели, чтобы жители доставляли им по дешевой цене продовольствие, но страна была неплодотворна и с трудом могла продовольствовать такое большое войско. Правитель области, живший в замке, поступал жестоко с жителями, если они не исполняли его воли: он назывался Гудифрейр, умный старше, сделавший много путешествий и знаток многих языков. Жители предложили Рангвальду, ярлу, что они будут доставлять ему жизненные припасы по дешевой цене до самого поста, если он овладеет замком и возьмет себе всю добычу, какую там найдет. Ярл огласился и после Рождества советовался со своими людьми, не исполнить это обещание и взять замок. Эрлинг Скакке советовал обложить его дровами и сжечь. Узнав о замысле норманнов, Гудифрейр переоделся нищим и пришел в их стан; говорил с ними на итальянском языке, который они лучше понимали, и скоро заметил, что между ними не было согласия и что ярл и Эндриди Унге — вожди отдельных сторон. С последним он успел переговорить наедине и предлагал им все свои сокровища, если он, по взятии замка, заключит мир с ним. Спустя несколько дней Рагнвальд зажег дрова, сделал нападение на замок и взял его. Там не нашли ни Гудифрейра, ни ожидаемых сокровищ. Ярл не долго оставался в Галисии и пошел в западную Испанию, где воевал с арабами и получил много добычи. Наконец переплыл проливи направил путь в Палестину.

В это время не известно ни одного крестового похода из Дании. Только после, когда папа Григорий VIII просил всех христианских государей о помощи против Саладина, его булла пришла и в Данию (1187 год). Многие датские крестоносцы отправились в Палестину. Одни пристали к Фрисландии в 1189 году, другие — к Англии и, соединившись с фрисландским и английским флотом, в числе 60 судов и 10 000 человек, поплыли в Галисию. Там они хотели поклониться мощам св. Иакова в Компостелле. Но вдруг разнеслась молва, будто они замышляют похитить главу св. Апостола. Жители вооружились на этих крестоносцев и многих побили. Уже только с 37 большими кораблями странники пристали к Лиссабону, 28 июня; там присоединился к ним король португальский с флотом и просил их помочь ему отнять у арабов город Сильвес, в Алгарии, с тем чтобы им принадлежала добыча, а ему город. Жители Сильвеса, доведенные до крайности, сдали город королю; но крестоносцы не признали этого договора, перебили много сарацин и унесли на суда большую добычу. Потом весь флот отплыл в Африку, и только на другой год прибыл в св. Землю, ограбив многие города, может быть, в арабской Испании и Португалии. В 1194 году папа Целестин III призвал христиан к крестовому походу. Из Германии пошло в Палестину сильное войско; в 1197 году в Лиссабон прибыл архиепископ Бременский, Гартвиг, с 44 кораблями бременскими, любекскими, фризскими и датскими. Все эти крестоносцы приняты были ласково епископом Лиссабонским и помогли в другой раз отнять у сарацин Сильвес. Наконец отплыли в Мессину, а оттуда в Анкону.

* * *

Скандинавы вообще предпочитали морские путешествия сухопутным; можно полагать наверное, что они, для странствования в Палестину, преимущественно избирали путь, известный еще сотзремен викингов, именно западный (Vestrvegr), чрез Гибралтарский пролив по Средиземному морю. Он известен был не одним норвежцам, но и вообще всем датчанам, чему доказательством служит замечательно древний Дорожник (перипл) Адама Бременского из Дании в Иерусалим. Во мшогих упоминаемых в нем станциях можно узнать обыкновенные пристанища мореплавателей со времен викингов и крестовых походов, например Ферроль, где христиане высаживались на берег для отправления в Компостеллу на богомолье, в Лиссабон и к Гибралтарскому проливу.

С X столетия мощи св. Иакова в Компостелле стали предметом поклонения не только для испанских христиан, но и иноземных паломников. Можно также полагать, что с того времени, как северные морские разбойники обратились в крестоносных воинов, многие христиане искали отпущения грехов набожными странствиями в Компостеллу, до самой Реформации совершавшимися туда так же часто, как в Рим или Палестину.

Первые следы таких набожных странствований в Компостеллу встречаются в XII веке. Стихотворение Эйнара Скулесона о походе Сигурда Иорсалафарера в св. Землю, в 1107 и 1111 годах, называет Галисию, а может быть, и всю Испанию Землей св. Иакова. Это название встречается также в упомянутом Дорожнике (Far juxta S. jacobum). К известным путешествиям туда с севера принадлежит путешествие архиепископа Эскиля (1179–1182 гг.) и славного исландца Храфна Свейнбьернсена. В 1189 году датчане, фризы и англичане, по дороге в св. Землю воевавшие с испанскими арабами, были в Галисии для поклонения св. Апостолу, однако ж прогнаны жителями. Около 1190 года путешествовал туда голыптинец Винидо. Во второй половине XIII столетия встречается путешествие шведского святого, Ингерида, в Компостеллу. В XIV и XV веках было так же много подобных странствований. Кроме этих, исторически известных, путешествий, в XIII и XV столетиях упоминаются благочестивые обещания поклониться мощам св. Иакова. Время переходчиво: суда викингов, бывшие ужасом приморских жителей, сменились военными кораблями крестоносцев, уступившими, в свою очередь, место другим кораблям, привозившим смиренных богомольцев в Испанию. В монастырском уставе (1388 года) обители св. Тела Христова, в Лалланде, есть постановление, что, если кто из братии пожелает идти на богомолье в Рим, к св. Иакову или в св. Землю, прочие монахи должны давать ему на дорогу по шиллингу. Другой устав монастыря св. Гертруды в Риме облагал каждого из монахов пятью любекскими шиллингами в пособие богомольцам, ходившим к святому Иакову. По причине долгого и опасного путешествия в такие отдаленные места правительство, вероятно, старалось, если требовали обстоятельства, различным образом изменять точное исполнение таких обетов и предлагало вместо них другие, менее затруднительные. Так, папская булла 1224 года уполномочивала на то архиепископа Роскильдского. Знатные люди посылали в Испанию вместо себя для богомолья других; так, Христиан II, по обету, данному в минуту опасности на море, снарядил в путешествие в Компостеллу целый корабль, который однако ж захвачен был английскими каперами, на что король приносил свои жалобы в 1515 году. Наконец, для удержания денег в Дании, иногда отцы Церкви собственной властью отменяли обеты и приношения св. Иакову и другим иноземным святым в пользу датских церквей.

Все эти враждебные и миролюбивые сношения между древним севером и Пиренейским полуостровом вызывают теперь вопрос: какое влияние они могли иметь на ту и другую страну? — Вторжения норманнов везде бывали поводом к укреплению городов и содержанию военных кораблей. На полуострове они действительно слабее, чем на других ближайших берегах, посещаемых норманнами, потому что расстояние делало их набеги менее частыми и сильными, и норманнские поселения там не могли иметь место. Сколько нам известно, не существует никаких памятников, ни рвов, ни каменных стен, которые доказывали бы, что Испания посещалась норманнами. Естественно, мы вправе ожидать более точных сведений о влиянии этих сношений на тот народ, в котором они возбуждали и долго поддерживали военное мужество, страсть к путешествиям и благочестивую набожность. Но к берегам полуострова доносилась последняя, слабая волна набегов викингов и крестоносных ополчений; притом многие толпы этих морских разбойников, крестоносцев и богомольцев едва ли возвращались домой; оттого некоторые последствия таких сношений могли ускользнуть от взоров изыскателя в общей сложности того влияния на северную образованность, какое необходимо имеют путешествия и жизнь в чужих краях, — в этом случае последствием будет одна догадка

То, что северные жители наиболее искали в западной и южной Европе, составляло особенную принадлежность полуострова: виноград, оружие и благородные металлы. Хотя исландские летописи говорят об итальянском оружии, однако ж иногда надобно разуметь под этим названием испанское. На полуострове оружейное дело было старинным и пользовалось известностью в средних веках.[501] По жадности, с какой северные жители добивались в чужих краях оружия и по запрещениям французских королей продавать им его, можно полагать, что они не умели еще приготовлять его хорошо.

Следствием сношений норманнов с Пиренейским полуостровом надобно почитать также распространение между ними географических сведений об Испании и водах ее. Сам полуостров называется Span, Spanland, Spanialand и описывается как великое государство между Францией (Frankland) и Италией (Langbardaland). Они знали реку Таго (Toeg), приносившую много золота, остров Гадес, которым начиналась Африка, а особливо святыню св. Иакова в Галисии, отчего, может быть, весь полуостров в их стихотворениях получил имя Земли св. Иакова. Гибралтарский пролив на древнем северном языке назывался Niorfasund; то же название носит он и в упомянутом Дорожнике, в испорченном слове Naruese. Понятие узости, тесноты, вероятно, послужило основанием производства этого слова, почему в другом месте пролив называется strictme mare. Узкий пролив между двумя морями, никогда не замерзающий, называется еще Nor, коренное понятие, без сомнения, в англосакс nearn (narrow) — узкий, тесный. Иногда, хотя реже, Гибралтарский пролив называется также Stolpasund, как и пролив Константинопольский, от Столпов Геркулесовых (Stolpar).

Благодаря сношениям скандинавов с Испанией дома северных и испанских королей нередко роднились посредством брачных союзов. Так, в 1214 году Вольдемар II, датский король, женился на Беренгарии, дочери португальского короля, Санчо I. Она принесла ему трех сыновей, которые все были королями Дании и похоронены в Рингстедской церкви. Племянница Беренгарии, дочь португальского короля, Альфонса II, и сестра Санчо II, вышла замуж за старшего сына Вальдемарова, также Бальдемара. Альфонс Мудрый, король Кастильский, посылавший норвежскому Хакону Юному соколов и другие подарки, в 1255 году просил у тогдашнего короля Норвегии, Хакона Хаконсона, руки дочери его, Христины, для своего брата, Филиппа. Невеста прибыла в Испанию в 1257 году с пышным проводом. Немаловажным последствием этого супружества было знакомство Норвегии и Исландии с немецкими средневековыми романами, если верить известию одного исландского романтического рассказа, так называемой Blотsturvalla care.

Приложение IV

Разные роды погребения у норманнов

(из «Altnordisches Leben» Weingold)

Скандинав умер; родные стоят кругом его; ближайший родственник подходит к трупу и исполняет долг любви; он сжимает уста, глаза и нос у умершего, вытягивает труп и покрывает сукном его голову. Это называлось «оказывать пособие умершим», вероятно, пособие больше для живых — от гибельного влияния, приписываемого открытым устам и очам усопшего, потому что такую услугу оказывали ему сзади, а прежде того никто не осмеливался подходить к трупу спереди. Мы упомянули, что этот долг лежал на ближайшем родственнике; если он находился в отлучке и за ним можно было послать, до его прихода никто не подавал этой помощи умершему, убитым помогал в этом случае тот, кто принимал на себя долг мести. Девятый совет Брюнхильд Сигурду таков: «Помогай умершим, где бы их ни нашел, на поле или на одре болезни, утопших или падших от оружия».

Сначала закрывали голову, потом и весь труп накрывали сукном. Кто уходил от усопшего товарища, не накрыв его, от болезни ли он умер или от руки убийцы, тот, по исландским законам, подвергался опале. Этой обязанности не забывали даже в отношении убитых в сражениях. Когда Вали из Вальстада пал в бою с Халльдором и Берси, они ставят в ногах его щит, в головах втыкают меч и накрывают убитого плащом. Обыкновенно клали на труп камни и куски дерна; на годи Аракеля, павшего при нападении врагов на сеновале, они накидали сена; на других клали щит или плащ. Без этих попечений лежали только убитые в бою на стороне побежденных: их оставляли для волка Ара и воронов. Оттогото, когда войско идет в сражение, эти животные поднимают крик, предчувствуя изобильный обед. Побежденный лежит жертвой тления и волков; ни один друг не наклонится над ним для последнего изъявления любви, меж тем победители кладут своих умерших на щиты и несут к могилам.

К числу обязанностей относительно умерших принадлежало тагоке умывание им головы и рук, причесывание волос и обрезывание ногтей. Последнее объясняли из благочестивого основания: короткие ногти умершего доставляли материал для корабля Нагльфара, который строится из ногтей умерших и привезет исполинов в день кончины мира. Итак, в то время считалось благочестием ходить с короткими ногтями; в наше время одни маленькие люди считают это опрятным, а большие и их подражатели отращивают себе ногти.

В древности не знали хорошего обычая оставлять труп на некоторое время в доме и не выносить его не совсем еще окоченевший: в языческое и христианское время тотчас же принимались за погребение. Многих хоронили на месте смерти: так, в схватке у Стейнара с Торстейном смертельно ранен был десятилетний сын последнего, Грим. Отец берет его к себе на лошадь, но дитя умирает дорогой; Торстейн хоронит его тут же, в леске, получившем от того имя «Гримсхольт». Разумеется, нельзя было так торопиться с погребением знатных лиц, потому что надобно было время на приготовление, но ни в каком случае, кажется, на ночь не оставляли покойников в доме. Если они не были отнесены в могилы, то помещались на время в хижине или в палатке.

Покойника не выносили из дверей, которыми ходят живые; для того разбирали немного стену, к которой обращена была голова умершего, и несли его спиной вперед, либо прокапывали отверстие под южной стеной и сквозь него выносили покойника. Это, кажется, общий германский обычай: в верхней и нижней Германии он соблюдается до сих пор с трупами злодеев и самоубийц, которь выносят не дверями, а чрез отверстия под порогом или стеной. Здесь это позорный обычай, потому что такие трупы считались нечистыми; в языческое время, когда всякий покойник казался неприятным и вредным гостем, такое обыкновение соблюдалось со всеми.

В погребении должны оказывать пособие все, кого просили о том. Но не одни эти хлопоты приносила чья-нибуд смерть; многие подвергались более важной обязанности умирать вслед за покойником. С мужем умирала жена, а с господином — раб; такой же участи удостаивались любимые животные покойника, особливо благородный конь, собаки и соколы. Это вовсе не было странной жертвой, но добровольным долгом любви, и свойственно не одним германцам, но и всем европейским народам. Сказания о богах, героические саги и истинная история свидетельствуют о том и на севере. Нанна умирает с Бальдром, Брюнхильд закалывается и велит сжечь себя с Сигурдом, меж тем как рабов, пять служанок да два ястреба разделяют ее костер. Хакон-ярл (ум. в 995 году), при сватовстве Гуннхильд, получил от нее отказ, оттого что был стар, и она не желала умереть с ним по предписанию закона. Не ходя далеко, можем опять привести здесь те же примеры супружеской верности, о которых уже говорили, что жены не оставлял домов, где мужья их сжигались врагами; даже и в случае требования оставить загоревшиеся дома, не выходили них. «Наши жребии неразлучны» — поговорка честных супругов и хороших друзей. Рабы сжигались для услужения господам; они следовали за ними в другую жизнь, отворяли им тяжелую подземную дверь, которая, в противном случае, ударила бы их по пятам, избавляли их от других эатруднений: богатый владелец имел надобность в рабах и по смерти; для самих рабов и служанок это было наградой, потому что они при этом случае входили в небо своих господ. Есть рассказ, что один покойник был недоволен тем, что в могильный курган его положили раба; слышали, что ночью он распевал свои жалобы на дурное общество; исполнили его волю и взяли от него раба. Лошадь, собака и охотничьи птицы назначались также для того, чтобы на новых лугах не было ни в чем недостатка для господина; о других клавшихся с ним вещах будем говорить после.

Есть также указания, что иногда государственные причины требовали смерти вместе с кем-нибудь. В войне датчан с фризами пал датский король, Гнеф Скильдинг; из всего дома фрисландских королей оставался только сын Гильбурга. Победители датчане желали, чтобы и этот разделил костер их короля: это было исполнено. По той же причине сожжен с убитым Бальдром его убийца, Хед.

Мы рассказывали до сих пор о попечениях об умершем тотчас после смерти и об обязанностях, с тем соединенных, не касаясь еще важного вопроса о способах самого погребения.

Легко может быть, что и германцы в самое древнее время выносили на поле трупы и оставляли их зверям; это можно указать у родственных им персов, и еще ныне в обыкновении у некоторых монгольских и африканских племен. Но это прекратилось задолго до исторического времени; древнее требование не оставлять непокрытыми покойников ясно указывает на нравственные побуждения, восстававшие против обычая бросать их зверям. Уже в очень древнее время германцы покрывали умерших землей и камнями или, обернув в кожу, опускали в болото, чтобы укрыть их от боязливых взоров. Но для племен, живших возле великих вод, представлялось другое средство, связанное с древним понятием, что мертвые должны переплывать в другую жизнь через море или большую реку. Они клали трупы в челнок и предоставляли их волнам, которые тотчас доставляли их по назначению. О том сохранили воспоминание саги и письменные известия на севере. Подобно скальду Скефингу, которого по смерти положили на корабль и с богатыми сокровищами предали морю, Гудрун (Гримхильд) завернула труп Атли в навощенное полотно, положила в раскрашенный ящик и в корабле отдала его на произвол волнам. Сигмунд, долго носивший с собой умершего сына, Синфьетли, подошел к узкому заливу; на берегу ждал человек в лодке и вызвался перевезти его. Едва положили труп в лодку, перевозчик отчалил и скрылся. Люди, утомленные жизнью, и старики сами избирали такой род смерти. Флоси, замешанный в дело сожжения Ньяля, уже стариком приезжал в Норвегию за строевым лесом; для обратного плавания он взял судно, в котором была течь; ему заметили это, но он сказал, что оно еще годится для стариков и для всех, кому недолго остается жить. Он вышел в море; с тех пор никогда не видали ни его, ни судна. Еще ныне шведское сказание говорит о золотом корабле, в котором Один привез падших витязей из Браваллы в Вальхаллу: германские сказания также говорят о ночных плаваниях духов. Ни один род погребения не укоренился глубже в германском народе, и, вероятно, не одни приморские жителе, но и все жившие по рекам отправляли своих усопших на лодках в неведомую страну.

Основываясь на письменных известиях и многочисленности курганов севера, можем различать у германцев два различные способа погребения умерших: о самом древнем мы только что говорили. Сжигание по времени первое. Мы не знаем, когда оно началось. Яков Гримм, в своем прекрасном и занимательном рассуждении о сжигании умерших, справедливо говорит, что этот род погребения доказывает уже высшее и более свободное понимание человеческого бытия и находится в тесной связи с распространившеюся потребностью в некотором украшении жизни. То же, по обычаю того времени, говорит и баснословный рассказ, приписывающий установление сжигания тел Одину, в котором выразилось все высшее развитие северной жизни. Во всяком случае введение сжигания умерших находится в связи с религиозным преобразованием точно так же, как позднейшее такое же преобразование положило конец ему. Инглинга-сага рассказывает, что Один ввел в Скандинавию все законы, прежде имевшие силу у асов, между прочим и тот, чтобы умершие сжигались на костре со всей собственностью. Все, что ни положено с покойником, сопутствует ему в Вальхаллу; в его пользу поступает и все серебро, зарытое им самим в землю. Пепел можно или бросать в море, или хоронить в земле; над прахом богатых, в память им, складываются курганы, где проходят дороги — ставятся камни. Чем выше поднимается дым при сжигании, тем почетнее место получает усопший за гробом. Далее сказывает сага, что так сожжен был сам Один, по их понятию — король-полубог, также Ньерд и целый ряд других мифических королей, Впрочем, все северные исследователи древностей XIII века согласны в том, что время сжигания тел предшествовало времени погребения в курганах; некоторые доказательства подтверждают это.

Костры складывались из дубовых дров, где же не было дубов — из березовых; кроме того, около трупов клали хворост; для костров употреблялись и хвойные деревья. Полусгоревшие кусочки благовонной смолы доказывают, что при сжигании курили. Такой род погребения не исключал ни пола, ни возраста; есть доказательства относительно погребения женщин; найдено довольно и детских костей.

Костры богатых обвешивались красивой тканью, убирались драгоценном посудой и украшениями; последнее земное жилище мужей, подобно великолепным залам, убиралось щитами и разным другим оружием, Это — последнее укрепление, за которым тело ожидало врага, несущего разрушение. В ногах, по бокам и головах лежали люди и животные, разделившие с покойником участь смерти; супруги клались рядом, как на последнее земное ложе. Потом костер благословляли, вероятно, прикосновением молотка, посвященного Тору, и подкладывали огня, при желаниях покоя, мира и счастливого пути умершему. Из песен Беовульфа узнаем, что при похоронах славных северных витязей и королей дружина их распевала песни и ездила верхом вокруг костра или кургана. Тот же обычай соблюдался и вообще у германцев.

Иногда трупы не прямо полагались на костер; над покойником выводили каменный свод, вокруг которого складывали костер. Потом многие трупы сжигались на колеснице; некоторое расстояние до места погребения они проезжали на волах или жеребцах, и все имущество и вооружение покойного устанавливалось на завешенную колесницу. Очень вероятно, что трупы и их товарищи сжигались вместе со всей поклажей. Поезд Брюнхильд на колеснице, закрытой палаткой, — пример, приводимый богатырскими сагами. В Германии имя большой повозки, Hel-Wagen (вместо простой Wagen, телеги) доказывает, по крайней мере, обычай языческого времени возить мертвых для погребения. Находимые в курганах колесницы также приводят к верному заключению, что трупы сжигались на них.

Всего любопытнее строение костра на корабле: здесь древний обычай погребения в лодках сочетался с новейшим — сжиганием трупов. Примеры того принадлежат баснословному времени; так похоронены Бальдр, Готер, Xaкe; третьему баснословному Фродо Саксон приписывает постановление, сходное с погребальным законом Одина, чтобы тела полководцев и королей сжигались на костре, построенном в передней части корабля. Самое славное такое погребение принадлежало Бальдру. На корабле его, Хрингхорни, которого нос украшался кольцами, был сложен костер. На нем покоились Бальдр и Наина; возле них лежал оседланный и взнузданный конь усопшего. На сжигание собрались все боги, также исполины и карлики; Один положил на дрова драгоценный перстень Draupnir, Top освятил костер. Корабль оттолкнула от берега исполинка Хюррокмн, и он, объятый пламенем, полетел в волны, унося с собой надежду богов. Живописно также описание погребения упсальского Хаки. Король сражался при Фюрисвалле с Ерундом и Эйриком; он победил. Ерунд пал, но сам победитель был смертельно ранен. Он велел нагрузить свой корабль убитыми и оружием и положил на него себя на костре, сложенном посреди корабля; когда он умер, подложили под костер огня, направили руль, подняли паруса, и пылающий корабль помчался в море с погребальным грузом. Это самый великолепный способ освобождать себя от бренной плоти. Но пышность такого погребения возможна была только для немногих, на что указывает и закон Фродо. Впрочем, ничто не мешает предполагать, что небогатые люди, хоть и не с такой пышностью, однако ж отправлялись в будущую жизнь в небольших судах,

При сжигании на корабле прах умершего опускали в море; при сжигании на земле остатки бросали в воду либо зарывали. Последнее, сколько известно по сие время, совершалось в глиняной урне или в каких-нибудь других сосудах, потому что в шведских могилах нередко находился прах в деревянных бочонках, в стеклянных чашах, в кубках или в кухонной посуде. Пепельная урна хоронилась на месте сжигания, или закапывали ее в землю, или в песок на берегу, как показывают находки, или, что обыкновеннее, накрывали ее курганом. Это делалось так: вокруг сосуда складывалась из больших камней комнатка, довольно поместительная как для урны, так и ее принадлежностей; на нее насыщали щебень, в котором иногда попадаются большие камни, и все это покрывалось толстым слоем земли. Величина курганов весьма различна: многие от 3 до 4 аршин в поперечнике и до 2 футов вышины; но самые большие имеют огромные размеры. Из вершины кургана нередко выставляются один или многие камни повыше; это памятники (Bautasteinar), которые, по словам Снорри Стурлусона, ставились в воспоминание знаменитых мужей. Впрочем, это не единственные надгробные камни; на верху, в середине и у подножья кургана сложены из камней возвышения, окружающие курган в самом разнообразном виде: это треугольники, четырехугольники различного устройства, круги, обнесенные стеной из камней большой величины и поставленных стоймя. Самые замечательные из этих могильных холмов — овальные курганы-корабли, наиболее многочисленные в шведских провинциях, особливо в Блекингене. Они изображают корабль; корабельный нос и корму означают камни-памятники, трюм и борта — другие камни, поменьше, посредине возвышается иногда камень наподобие мачты; поперечные каменные ряды означают скамьи гребцов. В северном Бохуслене встречаются корабли-курганы в 120 аршин длины. В грудах камней, внутри них, обыкновенно стоят две урны с пеплом, по одной во всякой из двух линий, разделяющих овал на три равные части. На германской почве, на меже в Поморье, также открыт недавно курган-корабль. Это вторичное доказательство высокого значения корабля в мире усопших. Иногда курганы хранят много урн; одни из них на краю — доказательство, что зарыты позднее. Но большие каменные строения часто представляются общими местами погребения целых родов: в них от 20 до 30 урн; отсюда и название actthaugar (родовой курган).

Урны, как мы выше упомянули, чрезвычайно разнообразны. Обыкновенно они глиняные: одни из нежженой глины, грубой, самодельной работы бедных людей, или купленные у плохих гончаров; другие сделаны очень искусно, превосходно обожжены и принадлежали богатым. Нельзя открыть определенного правила в их складе; украшения, кажется, угловатого вида. Впрочем, скандинавы погребали пепел не в одних этих урнах, но и во всех возможных домашних сосудах. Есть римские и греческие медные вазы с золотыми узорами; в северогерманских могилах наполнены пеплом стаканы южного происхождения, попавшие покупкой или в виде добычи в руки семейств покойников. Замечательно, что часто в числе обыкновенных приложений к трупу вместо вещей встречаются их образчики в малом виде: так, Хольмберг в одном бохусленском кургане нашел железную секиру в 4 или в 5 дюймов, Все вещи, положенные с умершим, носят следы огня; ясно, что они прямо с костра, а не потом положены в курган. Кости животных, сожженных с усопшими, также в урнах с пеплом покойника. Урны закрыты или плоской просверленной глиняной крышкой, или маленькой, входящей в шейку урны склянкою.

Число таких могил в Швеции и Норвегии очень велико; в одной первой стране, несмотря на ежегодные разрушения, их до 100 тысяч. Но в Дании они встречаются редко. Это зависит от различия религиозных обрядов. Снорри Стурлусон в предисловии к Инглинга-саге говорит положительно, что Дан Великолепный ввел в Дании употребление могил, меж тем как у шведов и норманнов еще долго тянулся век сжигания тел. Кажется, что вообще датчане редко сжигали тела и всегда предавали их земле. Для Норвегии почти с уверенностью можно полагать начало IX столетия, с которого стали хоронить в могилах тела усопших; в Исландии, населенной только во 2-й половине этого века, новый способ погребения едва ли не единственный. В Швеции реже встречаются курганы с несожженными трупами.

На основании саг, которые всего вернее проводят нас по переходам каменных и земляных могил, мы можем различить несколько способов погребения.

Простейший состоял в том, что труп засыпали землей или камнем либо зарывали в земле или щебне, Так хоронили убитых, о чем мы уже говорили, и всякий простой человек хоронился таким же образом. При этом случае можно вспомнить груды земли, камня и хвороста над могилами убитых в германских лесах; всякий прохожий кидает на них новую ветку или камень. В позднейшее время этот легчайший род похорон остался за бедными и простыми людьми; преступники хоронились таким же образом; также после сражения тела убитых складывались в кучу и засыпались землей.

При этом случае труп лежал на ровной земле или на голых каменьях; по другому обычаю, его клали в настоящий гроб, над которым делали насыпь. Когда Торольф, брат Эгиля Скаллагримсона, пал в сражении с шотландцами, Эгиль с друзьями вырыл ему могилу и положил его туда со всем оружием и платьем, надел ему на руку золотое кольцо и простился с ним. Потом засыпали его мелким камнем и набросали земли. Такие могилы не могли быть высоки, потому что служили не для xpai гения усопших, а для воспоминания о них; они стали выше, когда надобно было уставлять в них гробы несожженных умерших и когда люди, по-тогдашнему, «хоронились под холм». И здесь открываем два различных способа.

По одному, редко упоминаемому, тело лежало на земле в каменном гробе. Так: схоронен был Харальд Харфагр. Посредине кургана лежал труп; в голове и ногах было по большому камню; над трупом — каменная плита в 13,5 аршин длины и почти 2 аршина ширины. Из того, что боковые стены сделаны были из щебня, можно заключить, что такие каменные строения были низменными и походили на гробницы, а не на комнаты. Несмотря на недостаток положительных известий, мы вправе почитать такое устройство гробов общепринятым и основанным на древнем обычае, Его можно указать и у германских племен. В Швейцарии очень часто встречаются такие усыпальницы, сложенные из грубого камня, накрытые каменной крышей и засыпанные землей; всего вероятнее приписывают их алеманнам.

Другой способ, конечно, всего чаще встречается в сагах, но при смертных случаях реже могли им пользоваться, потому что он требовал много времени и сил. Это — погребение в больших комнатах, устроенных внутри курганов. Тогда строился настоящий дом для усопшего; так как дома живых были деревянными, и для умерших строились деревянные срубы, сначала одетые каменной и потом земляной стеной; сверху такие курганы покрывались слоем песка. Своды курганов из черепиц и камня составляют исключение.

Известия о том в сагах, описывающие исландские курганы, подтверждаются открытиями в Ютландии, на острове Самсе и в Швеции. Славный курган королевы Тюры Данабот, близ Еллинга, в Ютландии, заключает такой, истинно германский, деревянный гроб. Под толстым пластом больших камней открыли бревенчатую комнату в 11 аршин длины, 4 ширины и 2,5 вышины. К стенам из дубовых досок плотно прилегал твердый слой глины, на котором лежали дубовые бревна, обшитые тесом из такого же дерева. Пол состоял также из дубовых толстых досок, хорошо сплоченных, но не сшитых гвоздями. Стены убраны шерстяной тканью и украшены расписанной резьбой. Из комнаты вел выход, сделанный из тесу. Еще в прежние годы курган был поврежден и ограблен, потому и не нашлось никаких следов самого трупа; из вещей, положенных в нем, открыли один полусгнивший поставец, украшенный птичкой из листового золота, маленький серебряный кубок в 1 3/4 дюйма, обитый внутри золотом, и несколько металлических оправ. Вблизи Еллинга также находится еще не исследованный курган супруга Тюры, Горма Старого; это величайший курган в Дании, в 35 аршин вышины и 250 футов в окружности. Некоторые комнаты в курганах, открытые в Бохуслене, состояли также из бревен и дубовых досок, стены обиты корой и обмазаны смолой. И здесь встречаем опять общее у северных племен с германскими. В швабских гробах близ Люпфена, в Вюртемберге, открыли также подобную комнатку из толстых досок, в которой стояли гробы; они принадлежали богатым. Доски, планки и самые гробы были дубовые. Полы швейцарских курганов почти всегда усыпаны дубовыми листьями, а иногда буковыми.

Строение таких могил и курганов требовало времени и не могло быть окончено в несколько часов, которые дозволялись между смертью и погребением. Оттого многие еще заживо устраивали себе могилы. Так поступили наумудальские короли, Херлауг и Хроллауг, велевшие построить похоронную комнату из бревен и обложить их глиной и камнем.

В Дании и Швеции немного таких курганов, зато Норвегия и Исландия очень богаты ими. Некоторые шведские, уже исследованные, несколько отступают от общего способа постройки: боковые стены гробовых комнат выведены из больших камней; на них лежит бревенчатый потолок, крытый тесом и пластами дерна. Изредка в верхнем камне стены небольшое круглое отверстие, напоминающее нам описание могилы Фрейра, первого, который, по словам Снорри Стурлусона, ввел строение курганов. Когда Фрейр умер, говорит Инглинга-сага, его друзья поставили большой курган с дверями и тремя окошками. Они тайно внесли туда труп и говорили, что Бог живет и блаженствует там. Шведы, как и прежде, платили ему дань, клали в одно окошечко золото, в другое — серебро, в третье — медь. Так прошло три года, когда только они узнали о его смерти; во все эти годы были прекрасные урожаи, и шведы полагали, что и впредь то же будет, если они оставят труп несожженным в кургане. Это объяснение начала погребения в курганах можно принять, по крайней мере, потому, что оно показывает религиозное побуждение, Правда, что в Швеции, где всего более процветало служение Фрейру, реже можно указать такой род похорон, потому что мы вообще хотим приписать этой стране зарывание трупов вместо их сжигания. Но это последнее не вовсе было оставлено. Нам нельзя обозначить границы между этими двумя порами сжигания и погребения трупов в курганах с такой же строгостью, с какой в церковной истории Германии католическое и протестантское время считаются совершенно отдельными временами.

Когда курган был готов, чрез отверстие клали в него покойника в полном вооружении, со всем оружием и другими принадлежностями, говорили ему благочестивое напутствие и потом закрывали курган. Все, что было любимого у покойника из украшений или домашней утвари, он брал с собой в могилу; к отцу Эгиля, Скаллагриму, с любовью занимавшемуся кузнечным делом, положен был в гроб весь кузнечный снаряд. В Швеции еще ныне (по крайней мере, в прошлом столетии) кладут с умершим в гроб его курительную трубку, ножик, а иногда полную бутылку водки

Необходимым приложением были деньги; с ними ласковее принимало усопшего то божество, к которому он отправлялся. Богатые покойники получали много денег и драгоценностей; все, взятое в могилу, сопутствовало им в другой мир. Сага говорит о кургане короля Хельги, что он сложен был из пластов золота и серебра, чередовавшихся со слоями земли и камня: отсюда золото на поэтическом языке называется «покровом Хельгова кургана». Рассказывали таюке о кургане в Бьярмии, насыпанном из серебра и земли; для того, по кончине всякого бьярмиица, оставшиеся в живых приносили по горсти серебра и земли. При похоронах короля Харальда Хильдетанна все высшие лица и воины, до закрытия кургана, должны были подходить к нему и в честь умершего бросать туда большие кольца и хорошее оружие. Копье, секира или меч, без сомнения, были нужнее всего покойнику: как ехать ему, безоружному, темным путем, низкими долинами и влажными горами, лежавшими на его дороге, от могилы до самого места путешествия?

Для такого дальнего странствования, которое многие совершали пешком, необходимы были добрые, крепко подвязанные башмаки, Отсюда обычай, чтобы до закрытия кургана один из близких родных входил к умершему и подвязывал ему belsko, башмаки, в которых он должен идти в Вальхаллу; ремни были очень надежные. Как ни отдельно находится это показание в сагах, однако ж оно передает древнегерманский обычай, соблюдавшийся также у саксонских и верхнегерманских племен. В алеманнских могилах, кроме положенных с умершим плодов и сосудов, вероятно, прежде налитых вином, находились свечи, страннический посох и башмаки. Кроме того, у многих трупов лежали по сторонам деревянные башмаки, вырезанные или грубо, или очень искусно, с украшениями и загнутыми носками; это образчики, которые можно сравнить с образчиками других вещей в шведских могилах. Но в середине Германии, в Геннеберге, сохранилось название мертвого башмака, хотя и исключительно для похоронного пира. Эти башмаки, особливо по народному верованию англичан, назначались для трудного странствования по каменной и тернистой дороге умершего; страннический посох и свечи швабских могил довершают снаряжение покойника,

Впрочем, для многих умерших нельзя было предполагать пешее странствие; конь, на котором они ездили по зеленым долинам земли, должен был примчать их по темному пути в край мертвых: его убивали на кургане и клали к покойнику с седлом и уздой. В битве при Бравалле пал король Харальд Хильдетанн; Хринг Шведский велел обмыть его, снарядить и положить на колесницу, на которой Харальд приехал в сражение. Потом велел сложить курган и ввезти туда покойника. Убили коня. Хринг уступил ему свое седло, сказав умершему, что теперь он может ехать, как ему будет угодно, верхом или в экипаже. Итак, мы опять встречаем здесь колесницу; все равно, сжигались ли трупы или зарывались — башмаки, конь, колесница или корабль неразлучны с ними, для удобнейшего странствования в дальнюю и темную страну.

Корабль в кургане показывает всего яснее, как глубоко укоренилось в германском язычестве понятие о переправе душ через воды; и при этом способе погребения, напоследок вошедшем в обычай, не боялись значительных трудов, необходимых для снаряжения с умершим корабля. Этот обычай особливо является в Исландии; однако ж нет недостатка в свидетельствах из других северогерманских стран. После битвы с сыновьями Эрика норвежский король, Хакон Добрый, велел положить в корабль своего знаменосца, Эгиля; корабль вытащили на берег; кругом Эгиля положили много убитых; иные положены на другие корабли, над которыми потом насыпаны курганы из земли и каменьев. Во времена Снорри Стурлусона можно еще было видеть их близ Фредарберга. После морских сражений обыкновенно нагружали корабль множеством убитых; самый знатнейший из них получал почетное место в каюте или рядом с нею; неприятелей клали по бортам, в знак того, что они должны были служить этому знатному лицу, Точно такой же порядок соблюдался и в курганах без корабля: знатнейший покойник сажался на стул, прочие лежали по бокам его; если умерший помещался в корабль один, его сажали на корабельном носу, чтобы он мог скорее выйти на берег, когда пристанет к оному. Впрочем, мы решительно объявляем себя против мнения, что одни викинги хоронились в корабле: как лучшее доказательство противного, можно привести такое же погребение женщин. Кроме того, уже достаточно указать на древнее и всеобщее значение корабля для усопших. И как подвязывали башмаки к ногам покойника, пешком совершавшего свое путешествие, точно так же корабль, до зарытия кургана, нагружали камнями, чтобы не опрокинуло его бурей.

На курганах, заключавших корабли с несожженными трупами, ставили надгробные камни, которые вовсе не составляют признаков времени сжигания тел. Около подножья иногда строились высокие загороди, соответствовавшие обыкновенным каменным треугольникам, о которых мы говорили; подобно им, иносказательно означая святость и отделение места от обыкновенной земли, эти загороди также назначались для того, чтобы затруднять вторжения в курган, довольно часто затеваемые гробокопателями. Разорение курганов было также в ремесле викингов и в следующей за ними необщественной, разбойнической жизни составляло очень нередкое преступление, к чему богатые пожитки могилы соблазняли всех тех, которым покой усопшего не внушал благоговейного страха. Хотя народное поверье и заставляло вора бороться с умершим, не равнодушным к расхищению своего добра, но большей частью одолевал живой, рубил противнику голову, которую послал назад ему, и потом сжигал тело; после того оно получало полный покой.

Насчет положения тел в могилах по странам небосклона, сколько мне известно из скандинавских исследований, не сделано никаких объяснений. Полагаю, они лежали с запада на восток, обращенные лицом к солнечному восходу, как и устроены большей частью германские гробы. Покойник, даже в обыкновенном гробе, хоронился иногда в сидячем положении. Это чаще случалось в погребальных комнатах курганов, где умершего сажали на стул; деревянная могила была его последней комнатой, оттого ему следовало в ней и домохозяйское кресло. В ногах его, вместо скамейки, ставился иногда ящичек с золотом или серебром; в других случаях драгоценности лежали просто либо в закрытых ящиках около покойника. Меч привешивали к его поясу или клали ему слева под мышку. Иногда упоминается, что людей, умерших после покойника, клали к нему в курган,

Место могилы было весьма различно: или хоронили там, где постигла покойника насильственная смерть, или поблизости его двора, или на видном месте, на горе, либо на мо иногда умирающий сам назначал место своей могилы. Старый Одд, в Исландии, предчувствуя близкий конец, ве, похоронить себя на вершине горы, чтобы оттуда мог зревать всех, говорящих северным языком. Вигаграпп наказывал пред кончиной похоронить его стоймя, перед дверями дома: ему удобнее будет смотреть за хозяйством. Так поступили; когда же он пришел с того света и причин много вреда, его вырыли, сожгли и высыпали пепел в море.

Курганы умерших нередко бывали любимым местом живых: вблизи покойников они предавались воспоминаниям, и особенно любили собираться для важных совещаний. О некоторых могилах в Исландии рассказывали, что они зеленели зимой и летом, по крайней мере не покрывались льдом. Относительно одной могилы это приписывали влиянию Фрейра, которому очень усердно служил покойник; говорили, что богу не угодно, чтобы холод разлучал его с другом.

Если кто-нибудь умирал в море, то, естественно, несмотря ни на что, должен быть похоронен. Труп гслали в ящик и предавали волнам; если где-нибудь пригоняло его к берегу, нашедшие погребали его в груде камней. Терпевшие кораблекрушение убирали к себе несколько денег, чтобы лучше быть принятыми морской богиней, Они могли и принаряжаться; об одном, который обыкновенно одевался долго, говорили, что он собирается в гости к Хель.

С введением христианской веры изменилось и погребение. Духовенство не могло терпеть ни сжигания, которое еще изредка случалось, ни зарывания умерших в курганах. Но повсеместное введение церковных похорон встретило затруднение. Еще Гулатингский закон восставал против погребения в курганах, в каменных и земляных грудах, и предписывал вырывать и переносить в освященные места. В Гренландии, в первое время христианства, умершие хоронились на дворах; для обозначения таких могил ставили на дворах покойников шесты. Когда число священников умножилось на острове, они снимали эти шесты, поливали в отверстие святую воду и совершали церковное отпевание, как бы давно ни были зарыты усопшие. Во время распространившейся смертности, когда многие покойники возвратились с того света,[502] началось погребение в церквах.

Во избежание церковных похорон и, вероятно, расходов, многие норвежцы оставляли тела непогребенными до тех пор, пока они не начнут портиться, — конечно, с той целью, чтобы под этим предлогом похоронить их по-своему. Для того Гулатингский закон постановил, чтобы никто не смел держать покойника в доме долее пяти дней, под пенею в три эйрира: кто даст ему испортиться, тот лишается имущества и подвергается церковной епитимье; в случае непокорности — изгоняется. Если кто с высокой горы или с острова не может принести покойника в надлежащее время в церковь, то ставит его в каком-нибудь боковом строении, до первой возможности, но не кладет на голую землю. Все усопшие должны хорониться в освященной земле при церкви; этой милости лишаются изменники, убийцы, воры, клятвопреступники и самоубийцы: их хоронят на том месте, до которого достигает прилив на берегу, где море касается зеленого дерна.

Обернув труп в сукно, клали его в ящик и относили на благословение священника. По общему обычаю средних веков, сама Церковь отводила места для могил; иногда гроба закладывались в стенах храмов. В переходное время случалось, что христиане тайно погребали своих домашних язычников, или полуязычников, в освященной земле, например, какая-то Хельга схоронила своего мужа, Буи, хотя крещеного, но еще не полного христианина, под южной стеной в церкви, в Эюсберге, в Исландии, и ничего не положила с ним из золота, а только одно оружие. Выше мы упоминали, что встречаются и урны, вложенные в церковные стены. Кому известна долгая война между Церковью и германским язычеством, еще и ныне не оконченная совсем, тот не удивится, что и в этих обрядах долго еще замечалось сердцебиение умирающей древности, иногда обнаруживавшей сильные признаки жизни. Понятно, что упрямые жители севера не тотчас расстались с тем способом погребения, посредством которого их прадеды получали блаженный покой. По их мнению, он был верный; новый еще требовал подтверждения. Еще ныне везде при похоронах живы древние обряды; не имея ничего общего с уставами Церкви, они ведут свое начало из времен язычества.

Приложение V

Краткий очерк северной религии

(из «Gescbicbte von Daenemark» Dablmann)

Северный Один явился в мир, еще до него существовавший. Ему покорились божественные силы ваны, кроткие существа, подобные Ньерду, Фрейру и Фрейе, оставшиеся от прежнего мира: все они присоединились к толпе детей Одина; но все грубое в прежнем мире и несогласное с новым порядком вещей Один разрушил, изгнал и обуздал; он создал новый мир из обломков прежнего, из которого выбрал себе супругу. Он победил исполина Имира; из тела убитого образовал, он землю, из крови — море, из костей — горы, из зубов — камни, из волос — леса, из черепа — свод небесный, в котором поставил звезды, неподвижные и движущиеся, для обозначения дней и годов. Мозг, брошенный в воздух, обратился в облака. Но по берегам этой новой, окруженной морем земли жили еще многие древние исполины, йотуны. Они взяли брови Имирз и построили из них стену, Мидгард, вокруг земли. Из ясеня и ольхи создали они первую чету людей, Аска и Эмблу, которых потомки будут населять пространство, окруженное стеной, в Мидгарде. Будущему поколению людей выстроен город, в котором приготовлены жилища для асов, и они охотно озаряли их своим присутствием; Один был здесь судией, строил алтари и храмы, воспламенял горнила кузниц — то был золотой век.

Посредине мира возвышается Асгард, где в вечной зелени, на самой высоте, восседают асы; оттуда смотрит Один на дела людей; он одинок, как солнце, и так же, как и оно, непогрешим. Оттуда выезжает он в битвы на восьми ногом. коне, Слейпнире. В Асгарде есть чертог, Вальхалла, куда являются к Одину отборные воины, валы, храбрейшие люди свободного звания, павшие на поле сражения от начала мира. В Вальхаллу ведут 540 ворог, в каждые входят за один раз 800 витязей, но не допускаются ни женщины, ни рабы.

Женщин принимает Фрейя, которой имя они носят, а девушек утешает девица Гевьон, отделившая ночью Зеландию от Скании и сделавшая осгровом эту землю. Умершие рабы вверены попечениям бога Тора, живущего в постоянных заботах. Трусы и все имевшие несчастье умереть на постели от старости, а не от меча, дрожат от постоянного холода в обители мрака, Нифльхейме, царстве морозной Хель.

В Вальхалле у богов павшие витязи, эйнхерии, продолжает прежние воинские упражнения; свободные от полевых забот, они берут оружие, сражаются и убивают друг друга; но в час обеда все получают исцеление и идут в залу, построенную из копий и устланную щитами, а скамьи в ней покрыты панцирями. Там, вместе с асами, пьют они пиво и лед, доставляемые всегда доящимися козами Вальхаллы, и едят вкусного вепря, который хотя каждый день подается нa стол, но никогда не убывает. Один совсем не ест, а только пьет вино. Удовольствия в Вальхалле и на земле доставляет Браги, мудрый и красноречивый поэт, наставник скальдов. У жены его, Идунн, есть яблоки, которых отведывают боги, когда начинают стариться, и опять молодеют. Хеймдалль наблюдает за постоянным спокойствием в Вальхалле: он страж, живет на мосту Биврест, ведущем к престолам богов, охраняет его от исполинов. Спит он меньше птицы, слышит, как растет трава на лугу и шерсть на овцах, видит за огню миль; его голос — самая громкая труба. Супруга Одина — Фригг, из племени исполинов, купленная им, по обычаю людей, за деньги. Сильнейший из сыновей Одина — Тор, на самом севере, особливо в Норвегии, не уступающий отцу в могуществе, уважаемый финнами и, кажется, добровольно признавший себя сыном Одина, Тор ездит по воздуху на военной колеснице, держит в железной пертатке тяжелый молниеносный молот, Мьелльнир, машет им и производит гром. Тор — самый сильный бог он всегда странствует, наблюдает за мироправлением отца, везде ищет исполинов и чудовищ, между тем как неукротимый однорукий Тюр разжигает между людьми войну — но победу дает Один. Хермод Быстрый, также сын Одина, есть вестник богов. Кротки силы природы под аластьто ванои, потому что Фрейр располагает ненастьем и ведром и ниспосылает плодородные годы: его сын, Ньерд, дает пловцам попутный ветер и бурю; дочь Ньерда, Фрейя, богиня красоты, ездит на колеснице, запряженной двумя кошками.

Но истинные свойства любви и кротости олицетворяются в Бальдре, сыне Одина и Фригг, который не имеет никакой должности, но выражает самого себя, доброго, согласно со своим именем. Когда все асы собираются для суда возле вяза Иггдрасиль, которого корни проходят по всему миру и ветви осеняют небо, тогда уста Бальдра произносят неизменные приговоры. Бальдр — чистейший из асов, но его убил слепой ас, Хед. Страшные сновидения предсказали Бальдру грозившую ему смерть, и тогда, по решению богов, нежная мать его, Фригг, путешествовала по всему свету и брала присягу со всех созданий: с огня, воды, железа и всех металлов, земли, камней и болезней, со всех зверей, змей и ядов, в том, что они не сделают никакого зла Бальдру. После этой присяги асы забавлялись однажды стрельбой в стоящего посреди них Бальдра и любовались, как стрелы отпрыгивают от него, не причиняя ему никакого вреда. Тогда Локи, заклятый враг асов, затеял злой умысел и, подслушав, что Фригг не взяла присяги с одного нежного растения, омелы, как самого ничтожного, достал это растение и отдал слепому, но сильному Хеду, чтобы и он также сделал честь Бальдру и выстрелил в него. Стрела, направленная Локи, убила Бальдра, и богами овладела такая скорбь, что они долго оставались в безмолвии и только после могли плакать. По просьбе Фригг смелый Хермод принял на себя посольство к Хель, чтобы она согласилась отпустить Бальдра из царства теней. Но тело Бальдра отнесено было для сожжения на его корабль и положено возле трупа жены его, Наины, умершей от горя. Тор освятил костер своим молотом, а Один положил на него золотое кольцо, Драупнир. Хель соглашалась отпустить Бальдра, если все твари будут оплакивать его. Асы послали гонцов по всему миру, чтобы все создания оплакивали Бальдра. Одна исполинка, Текк (коварство), отказалась плакать по нем, и потому он должен был остаться у Хель.

Дети коварного Локи: Хель, которой обитель — бедствие, а оружие — голод; змей Мидгарда, усмиренный Тором и обвившийся вокруг вселенной, и волк Фенрир, при обуздании которого Тюр лишился руки. Но все злое заключается в другом Локи, враждебном исполине, который живет на пределах мира, в Утгарде, и не смеет приблизиться к престолам асов.

Все, что началось, должно и кончиться. Три норны завешивают настоящим., прошедшим и. будущим, присутствуют при колыбели новорожденного и знают урочное время богов, потому что древнее племя исполинов не уничтожено, а только отражено, и целая толпа волшебных чудовищ, больших и малых, мужеского и женского пола, земных и преисподних, противопоставляет рунам богов свои руны и волшебства и уловляет людей в свои коварные сети. Едва погиб Бальдр, обнаруживший в богах человеческое, и уже появились люди, совсем не верующие в богов и полагающиеся только на свои силы. Одна вельва (вещательница) так поет из откровения норн: «Некогда настанет день, возвещенный кровопролитием, сверхъестественными отцеубийствами и жестоким холодом, день, когда падут горы, потухнут звезды, вяз богов, Иггдрасиль, вздохнет как человек, исполины и чудовища разорвут свои цепи. Опоясывающий землю змей изрыгнет пламя, волк поглотит солнце, месяц и Одина. Бог огня, Суртр, вместе с Локи, зажжет небо и землю. Боги и люди падут в битве: настанет Божья ночь, или Рагнарекк. Но мир не перестанет существовать, он не сделается добычей исполинов, потому что трупы их, убитых особливо Тором, лежат возле трупов богов и людей. Явится новая, плодоноснейшая земля, оживут добрый Бальдр и многие боги, и будут жить гораздо счастливее, нежели прежде, вместе с честными людьми, в Гимле. Но для соблазнителей, клятвопреступников и коварных убийц назначено жилищем ядовитое болото, Настронд, окруженное, вместо берегов, змеиными, изрыгающими яд головами».

«Такова, — говорит Гейер, — в кратком очерке религия Севера. В самобытной силе, глубине и значении она не уступает ни одной из систем, которые древность составила о начале и конце мира. На многие из них она походит, потому что эти системы вообще между собою сходны, но ни одна не отмечена такими резкими самобытными чертами. Зная восточную мифологию, никто не усомнится, что северная религия ведет свое начало с востока, но никто не станет отвергать, что выражаемое в ней поклонение природе совершенно согласно с тем, что заметил Тацит у древних германцев. Это поклонение, как и у них, в своем роде самобытно и заключает в себе воззрение на непрочность видимого мира. Отсюда та глубокая идея бессмертия, которую еще греки и римляне замечали у северных народов. Непокорность разрушаемости, даже при обожании невечной природы и тленных богов, составляет, без сомнения, самую отличительную черту северной теогонии; ею объясняется состояние свободы, в котором находились норманны даже в отношении к своим богам, хотя печальная ирония, скрытая в основании, везде проглядывает в этой религии».

Основные цитируемые источники

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975.

Видукинд Корвейский. Деяния саксов. М., 1975.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 1997.

Исландские саги. М., 1956.

Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973.

Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1967.

Повесть временных лет. М.—Л., 1950.

Поэзия скальдов. М., 1979.

Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.—Л., 1939.

Снорри Стурлусон. Младшая Эдда. М, 1994.

Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980 или 1995.

Тацит Публий Корнелий. О происхождении германцев и местоположении Германии // Корнелий Тацит. Сочинения. Л, 1969, или СПб., 1993.

Примечания

1

Распространение германских племен в Центральном и Восточной Европе, начавшееся в первых веках нашей эры, явилось провозвестником последующего Великого Переселения народов. Наиболее яркой составной первого этапа этих переселений является «марш», совершенный племенным союзом готов от мест их первоначального поселения в Южной Скандинавии через Балтику, Польское Поморье, территорию современной Польши, Карпаты — к Черному морю. Здесь, в Северном Причерноморье, в нижних течениях Днепра, Днестра, Буга и Дуная возникла «держава готов» — протогосударственное образование, скорее всего мощный племенной союз с доминированием в нем германского этнического компонента. Разрушение этого протогосударства гуннами и 375 г. не привело к окончательному исчезновению готов как этноса, но явилось началом растворения германцев в иных этносах, складывавшихся в Северном Причерноморье и в Крыму в период Темных веков (VI–VIII вв.). Следы германцев в Крыму сохраняются очень долго — по крайней мере, до позднего средневековья и начала нового времени. Подробнее об этом см, также: Иордан «О происхождении и деяниях готов» (СПб., 1997); Будднова В. П. «Готы в эпоху Великого Переселения народов» (СПб., 1999); Пиоро И. С «Крымская Готия» (К., 1990).(прим. ред.)

2

Так, например, рассказывает Прокопий, что герулы в начале V века решились перейти из придунайских стран в Туле и поселились в соседстве готов, и что оставшиеся на юге герулы в первой половине VI столетия отправили послов к готам просить себе оттуда князя из королевского рода. Также есть известие у Иордана, что к великому остготскому королю Теодориху пришел из Скандинавии какой-то Родульф, бывший там королем над пятью племенами.

3

Тацит, Германия, 44.

4

Может быть, от галльского слова Loch — озеро, море; следовательно. Lochlin — остров или земля на море.

5

Он описывает ее страною, замечательною по высоким горам и многочисленным утесам; в ней много снегов и темные дни; все это очень походит на Скандинавский полуостров. Напротив, Сора — другая страна, вдающаяся далеко в море, — описывается равниною, без утесов и снега, что всего лучше подходит к Ютландии.

6

«К тому же об этом существуют различные мнения: согласно одним, саксы берут свое начало от датчан и норманнов, а согласно суждению других, как я слышал в юности от одного человека, говорившего об этом, — от греков» (Видукинд Корвейский, Деяния саксов. 1, 2).

7

Кажется, больше всего отвечает северному имени Хуглейк.

8

Гpuгoрий Турский. История франков.

9

Перекрестные свидетельства об этом — в каком-то смысле, первом — походе викингов содержатся не только у Григория Турского, но и в «Беовульфе», одним из главных персонажей которого является некий конунг Хигелак (скорее всего, северное имя Хуглейк).(прим. ред.)

10

«Ангельн» — так еще ныне называется небольшая область в Шлезвитском герцогстве (где городок Капиэльн). Но, вероятно, пределы прежней Англии были обширнее.

11

Это не только вероятно само но себе, но и несколько подтверждается английским историком Эльвердом, или Этельвердом, жившим в X веке и оставившим хронику. Там сказано: «Те, которые по временам приходили в Британию, все были из одной из частей провинции Германия». А что Скандинавия причислялась к Германии, это видно из истории Орозия, переведенной королем Альфредом.

12

Англичане называют это наречие по имени земли — Welsh

13

Это был уэссехский король, Эгберт, который, при своем короновании в Британские короли, в 827 году, дал приказание, чтобы вся страна с этих пор называлась Англией.

14

Нет сомнения, что попытки первичного государствообразования, ocуществлявшиеся, в частности, Гормом Старым в Дании и Харальдом Прекрасноволосым в Норвегии, явились одним из важнейших поддерживающих факторов, питавших экспансию викингов. По крайней мере, деятельность Харальда имела прямым своим последствием колонизацию и заселение острова Исландия.(прим. ред.)

15

Перенаселенность Скандинавии, выдвигавшаяся многими авторами в качестве основной причины начала походов викингов, маловероятна, хотя, возможно, и имела место в отдельные периоды ее истории. Однако допустимо говорить лишь об относительной перенаселенности и нехватке ресурсов для жизни — население всех скандинавских стран в эпоху викингов не превышало 1 миллиона человек, из которых 0,5 миллиона приходились на Данию. (прим. ред.)

16

«Войско норманнов было собрано из сильнейших среди данов, свеонов и норвежцев» (Гельмольд, Сhгоп. Slav.). «Дяны и свеоны, которых мы зовам норманнами» (Эйнхард, умерший в 839 г., Vita Caroli Magni). «Даны и свеоны и прочие народы за пределами Дании историками франков все зовутся норманнами» (Адам Бременский, De situ Dаniac). «Норманны говорили варварским языком, как люди северные, пришедшие из части света, известной как Внешняя Скифия, которая во второй книге Исидора именуется „тарра Барбарика"». В английских летописях они называются Dani — под этим именем в то время понимались вообще все, говорившие Doensk Tunga, датским языком, то есть датчане, шведы, норманны, также и исландцы, говорившие с ними одним языком, потому-то в исландских законах датский язык называется vor tunga — наш язык.

17

Разграбление монастыря св. Кутберта, считающееся официальной датой начала эпохи викингов, совершилось 8 июня 793 г. (прим. ред.)

18

Это был, вероятно, Рагнар Лодброк, славный в древних северных сагах.

19

Может быть, но предположению Сума и Гейера, различно в одежде подало повод к названиям «белые и черные Гали», «белке и черные Лохланахи, или Лохлануйги». Fion-Gal, Dubb-Gal, Innis-Gal отвечают, впрочем, трем скандинавским народам.

20

«Карл Великий снарядил флот против норманнов, построив для этого корабли вблизи рек, которые устремляются в океан из Галлии и Северной Германии, и, так как норманны опустошали галльское и германское побережье постоянными набегами, во всех гаванях и устьях рек, которые, как казалось, могут принять корабли, расположил караулы и посты, препятствуя, таким образом, вторжению неприятеля» (Эйнхард), Vita Caroli Magni).

21

«Меня терзает величайшая скорбь, ибо предвижу, сколько зла выпадет потомкам моим и их подданным в будущем». Далее сказано, что это случилось в приморском городе Нарбоннской Галлии, которая простиралась от Пиренеев до Италии и от Средиземного моря до Севенн и р. Роны. Если это верно, то викинги еще тогда появлялись в Средиземном море.

22

Город, прежде лежавший на Рейне, очень значительный: его остатки существуют и поныне в Wyk dе Duerstede.

23

События второй четверти IX п. во Фрисландии связаны с именем скандинавского (датского) викинга Рерика, позднее прославившегося на Руси под именем Рюрика в качестве основоположника княжеской, позднее великокняжеской и царской династии Рюриковичей (862-1598 гг.) (прим. ред.)

24

Так назывались у англосаксов правители областей или округов. Альтерманны Англии имели одинаковую должность и достоинство с ярлами Скандинавии.

25

Переход викингов от спорадических набегов к многолетним грабительским операциям с созданием баз на островах и побережье ознаменовал переход к новому этапу походов викингов и новой форме их активности. Подробную периодизацию эпохи см. Лебедев Г. С. «Эпоха викингов в Северной Европе» (Л., 1985). Подробнее о формах активности викингов см. Гуревич Л. Я. «Походы викингов» (М., 1966). (прим. ред.)

26

Кажется, можно сделать такое заключение из их поступков с церквями и монастырями. с монахами и священниками.

27

Кроме сыновей: Лотаря, Людовика и Карла, Людовик Благочестивый имел еще сына Пипина, который умер, впрочем, при жизни отца, оставив сына, также Пипина.

28

За всю эпоху викингов нам известно около двух десятков имен вождей, возглавлявших отряды, нападавшие на Западную Европу, — из европейских и скандинавских литературных памятников и исторических источников (прим. ред).

29

Это очень ценное замечание Стриннгольма. Многочисленные средневековые хронисты усматривали в преимущественном внимании викингов к монастырям и церквям особый, потти апокалиптический смысл, находя в их ненависти к культовым христианским местам признак особого языческого фанатизма. Вернее же видеть в этом более прозаический интерес к ценностям, крупнейшими хранителями которых традиционно были именно монастыри.

30

Нападение в 844 г. на Севилью некоего народа «ар-рус» является одним из важных доказательств скандинавского происхождения имени «рycь» и практического тождества, на раннем этапе понятий «русь» и «варяги» в Восточной Европе.

31

Madscbus арабов, равно как Mugb (Магии) персов, означает собственно огнепоклонников, или приверженцев Зороастровой религии; но магометане обыкновенно называют так все народы, не исповедующие ислам; Mаdscbus у них ругательное слово, которое они дают всем неверным.

32

Корень этого слова, вероятно, древнескандинавское Nor, встречающееся в Helsinge Lagen в значении узкого залива. В том же значении оно находится и в числе слов, уцелевших в Вестерботнии, особенно в приходе Лефангер, где больше всего сохранилось в народе древних скандинавских слов. В далекарлийском наречии Nor означает залив. В близком родстве с ним англосаксонское Nearn, nyr; нынешнее английское narrow тоже значит узкий, кривой.

33

Френ замечает, что у арабского писателя Идриси встречается город Вакур. Он думает, что это тот же Накхор и имя Вакур — испорченное Nokur. В «Africa» Льва Африканского упоминается и p. Nocor, текущая по плодоносной равнине в Фецском королевстве и впадающая в Средиземное море.

34

Villelmus Gemmet и другие дрепние норманнские летописцы, особенно Dudo, рассказывают подробно замечательное покорение Луны. И у Муратори в Antiquites Italicae medii aevi упоминается о взятии Луны хитростью норманнов в 857 году. Спустя потом 200 лет, когда норманны, поселившиеся в Нормандии, покоряли южную Италию, Роберт Гвискяр такой же хитростью взял один укрепленный замок в Калабрии. Снорри Стурлусон, в саге про Харалвд Хардраде, рассказывает, что этот вождь византийских варягов употребил то же средство для покорения одною укрепленного города в Сицилии.

35

Сравн. с этим сагу про Рагняра Лодброка.

36

Император Логарь II умер в 855 году и разделил свою империю между тремя сыновьями: Людовик, старший, получил Италию с империторским достоинством; Лотарь II — Лотарингию между Рейном, Маасом и Шельдою со всею страною, простирающеюся до слияния Сокы с Роною и до того места, где Юра отделяет Франш-Конте от Швейцарии; младший, Карл, — Прованс, Лион, Дофине и Швейцарию.

37

«Таковы мужи норманнов… каких никогда прежде в народе франков явлено не было, отличающиеся красотой и высоким ростом».

38

«Пристрастно и легкомысленно он (Duilo) выдает басни за истинные происшествия и изображает язычников-норманнов пиратами без всякого доброго качества. То же встречается и у всех древних французских историков: говоря о норманских вторжениях, они не умеют рассказать ни одной похвальной черты; но как сами норманны ничего не писали о своих воинах во Франции, то мы знаем их только по известиям духовенства, а с ним они вели ожесточенную войну».

39

Этот образ построения поиска, общеупотребительный в Скандинавии, называется «свиная голова» (svinbufvid); войско же, так устроенное, называется svinfulka.

40

Сага об Олафе Святом, ССXXІІІ, Сага о Сверрире, XLVI.

41

Сага о Харалиде Суровом, XCІІ. Иностранные летописцы или не сообщают вовсе никаких, или сообщают очень неважные известия о военном искусстве норманнов, потому что тогдашние составители летописий мало о том заботились. Черты этого искусства собраны в древних северных сагах.

42

Англия, как наиболее близкая и привлекательная в смысле доступности и потенциальной добычи для викингов территория, исправно посещалась их отрядами на протяжении всего периода походов викингов. Подробнейшим сочинением, посвященным, в частности, истории нападений викингов на Британские острова, является книга О. Тьерри «История завоевания Англии норманнами» (СПб., 1868) (прим. ред.)

43

Это войско состояло из 20 тысяч человек.

44

Хотя в летописи показано, что оставшихся было ие более, как vix ducenti, но в продолжении рассказа упоминается, что Альгар, при размещении небольшого оставшегося войска, поставил рыцаря Толия с 500 человек на правом крыле, и Остгота с таким же числом войска и другим храбрым отрядом — на левом, и что сам Альгар с остальными занимал середину позиции, а потому вместо ducenti, вероятно — ошибки писца, надобно понимать duo millia

45

Его имя в летописях Rancsccg, Bagsaec. Oseg. Другой норманнский король назывался Хальфдан.

46

Сидрок-старший, Сидрок-младший, Осберн, Френа и Харэлад.

47

«И это часто было испытано», — прибавляет Ассерий.

48

Еще ныне видны остатки неоконченного рва для спуска воды.

49

«Carboiiaria silva» составляет часть Ардишского леса.

50

Некоторые говорят — 882, а другие — 883 года.

51

Древние саги упоминают часто, что место сражения обносилось тыном из орешин и называлось bliss la vail. Отсюда, может быть, происходят многий названия северных мест, например, приход в Гассле и Гаеслед, Гаслирер, Гасселас, Гасслефорс и других, означающих места сражений.

52

Поэтому такой щит в древних скандинавских сагах называется Fridskioldr (щит мира). Вспомним Олега, прибивающего щит к воротам Византии, по заключении мира. Красные щиты, поставленные на высоте, означали начало войны, белые — мир. Если хотели остановить сряжающихся, выставляли на высоте белый щит — и битва тотчас прекращалась.

53

Осада викингами Парижа в 885–886 гг. является, без сомнения, крупнейшей операцией эпохи викингов. Если принять за истинные численные показатели — а летописцы и очевидцы могли ошибиться в количестве воинов, но вряд ли в количестве судов (700), — то, по подсчетам Г. С. Лебедева, в заморские походы ушло в тот год едва ли не все взрослое боеспособное мужское население скандинавских стран. Эуа беспрецедентная акция знаменует наивысшую точку активности викингов, подчиненных единой цели и более или менее организованных и сплоченных под общим верховным (хотя и не очень прочным) командованием. (прим. ред.)

54

Полагают, что соседний остров Сен-Луи был в то время песчаной банкою, едва выходившею из-под воды.

55

Этот мост наведен был на том же месте, где ныне Ponl-an-Chage.

56

Блестящий пример использования волоков для переправы на судах через непроходимые участки русел рек. Этот эпизод подтверждает возможность аналогичного волокового перемещения в том числе и больших боевых судов через сухие участки пути из варяг в греки — от Ловати и Западной Двины до Днепра. (прим. ред.)

57

Он родился 17 сентября 879 года, спустя 6 месяцев посла смерти отца.

58

Включение в молитву этой фразы отмечает максимальный размах скандинавской опасности для Европы и одновременно явственно демонстрирует, что викинги воспринимались своими противниками вполне в апокалиптическом духе, наряду с мором и саранчой, как кара Господня.

59

Подобные способы возведения оборонительных валов с использованием внутренних каркасных бревенчатых конструкций являются общераспространенными у многих народов Европы. Кельтская «галльская стена», munis galliots, описанная античными авторами, в частности Цезарем, также может быть отнесена к разряду подобных сооружений. Искусство возведения валов в Европе в ту пору стояло на должной высоте, ибо протяженные валы являлись действенным фортификационным средством, позволявшим весьма эффективно контролировать границы, по которым они проходили. Среди таковых должны быть в первую очередь знаменитый вал Данепирке («Дело датчан») в южной Ютландии, тянувшийся от Балтийского до Северного моря, вал Оффы и вал Черной Свиньи на Британских островах. Что же касается круглых укреплений, то классическим примером таковых служат знаменитые Tqiyr Abie лагеря Ютландии, возведенные с размахом и с удивительным инженерным искусством и соблюдением пропорций (при диаметре в сотни метров отклонение от идеального геометрического круга на превышает нескольких десятков сантиметров) — Аггерсборг, Трэллеборг, Фюркат. См. также Гуревич А. Я. «Походы викингов» (прим. ред.)

60

Два поражения с тяжелыми потерями в течение немногим более чем полгода обескровили поколение викингов, и широкомасштабные походы на некоторое время стали нереальны. Однако активность викингов на самом деле не была снижена, она лишь приобрела более организованные и прагматически ориентированные (захват территорий, упорадочение взимания и выплаты даней и т. д.) очертания, отмечая очередной этап походов (см. Лебедев Г. С. «Эпоха викингов в Северной Европе») (прим. ред.)

61

Не одноименный город в Дорсетском графстве, а другой, называвшийся так же в Оксфордском, откуда в XI столетии пребывание епископа было перенесено в Линкольн

62

Так назывался залив Христианийский. Земля Викен — нынешний Бохуслен.

63

Strandhugg (из слов Strand — берег и Hugg — удар) означает высадку на берег для забоя скота в пищу; это обыкновенный способ викингов запасаться необходимой провизией.

64

Сага о Харальде Прекрасноволосом, XXIV.

65

Однако ж маловероятно, что Гастинг, упоминаемый здесь, и великий викинг, совершивший за 50 лет до этого поход во Францию с Бьерном Иернеидою, были одно и то же лицо. Вероятно, этот Гастинг — сын первого, или это событие случилось во время прежних походов Рольфа во Францию, потому что, рассказывая о его подвигах, норманнские летописи почти совсем не заботится о хронологии.

66

«Войско явилось с трех сторон уже не пиратским способом, но как пристало свободным людям, прошло землю франков и начало свои набеги. И так они покрыли старну как саранча, и не было никого из людей, кто мог бы их удержать»

67

Недалеко от Сенса, у подошвы горы, где один богатый испанец потерпел строгое наказание за убийство из ревности своего родственника, еще в конце XVIII века был виден крест с надписью, говорившей, что норманны разорили тут монастырь, где братья жили по уставу св. Медарда, и каждый год Сенское духовенство при молебственной процессии (в неделю по Вознесению) останавливалось для совершения литии пред этим памятником языческих опустошений

68

Епископы по ту сторону Нарбонны писили к пане, Анастасию, что не могут ходить в Рим, потому что большие дороги заняты норманнами и сарацинами и весьма опасны.

69

«Поле перед воротамии города Друеза, где побеждены были норманны получило название Vres de la recudec (поле бегства), и барельеф на xoрах городской соборной церкви увековечил победу граждан Шартра…»

70

Под словом «чины» здесь подразумеваются нельможи Франции.

71

Старше она не могла быть.

72

В средние века он назывался также Rodom, Rotbam, Rotam, Rotumon (испорченное Rotoinagus римлян); почему норманнские герцоги в старинных наших сагах называют Rude jarlar.

73

Прежде в Нормандии показывали много мест, где висели такие браслеты, сначала в Руанском лесу, потом близ Каяка и, наконец, близ Магге aux Annеaux, по дороге в Руан.

74

Употребление крепкого и слабого пива сохранилось в Нормандии и было всеобщим.

75

Норманнские графы: они управляли с XI до середины XIII века.

76

Это имя они получили оттого, что первые из них написаны на образовавшемся из латинского романском языке la langue Romance, la Rотапсе, как называли его еще в XII и ХШ столетиях. Из смешения его с языком франков, вестготов и других иноземцев, получивших оседлость во Франции, в конце XI века, явились лпа главных наречия:. северное, из которого образовался нынешний французский язык, и южно-французское, распадавшееся также на два наречия: провансальское, которым говорили от Испании по Средиземному морю до Валенсии, и каталонское, нынешнее гасконское. Романы начались с поэтического рассказа про подвиги Готфрида Бульонского, написаного рыцарем, Георгом Бехадою (около 1130 года), и стихотворной истории древних английских королей Евстахия Бистаса (около 1155 года). Некто Александр Берне (около 1200 года) написал также поэтический рассказ об Александре Великом, разными аллегорическими намеками на французского короля Филиппа Августа.

77

Эпитафия представляет собой весьма ценный и многоплановый исторический источник, не чуждый своеобразного пафоса и поэзии. В ней описывается бурная жизнь Рольфа, в ходе которой его дружины наподили ужас на фризов, жителей Парижа и Бяйе, три десятилетия заливали кроdью землю древней Галлии, и не было ничего страшнее для франков, чем клич его воинов, а в результате, после многих кровопролитий, пожаров и разграблений, викинг «заслужил крещение» — и, таким образом, все прежние грехи аннулировались. «Как прежде был волком, так после стал кротким агнцем». В этой надписи причудливо переплелись черты описания подвигов героя, сделанного в духе северной традиции и вполне уместного на каком-нибудь руническом камне, и формулы и дух христианской эпитафии. (прим. ред.)

78

История Нормандии в X в, является хрестоматийным примером чрезвычайно быстрой ассимиляции скандинавов. Уже во втором поколении датчане и норвежцы, переселившиеся сюда вслед за Рольфом, утрачивали и скандинавский язык, и скандинавские имена, превращаясь во французских рыцарей. Единственное, что продолжало в них жить неизменно, — это воинственный дух их северной родины (прим. ред.)

79

Потомки этого норманна жили еще в Руане в конце XVIII столетия.

80

Но, так как они были еще дети, то брак совершен в 960 году, когда Эмма достигла совершенных лет.

81

Этот эпизод весьма схож с теми многочисленными ситуациями, и которых оказывались в конце X и начале XI столетий русские князья, когда после выполнения договорных обязательств военного и политического свойства со своей стороны норманнские отряды представали в роли нежелательной и беспокойной вооруженной смлы, которая представляла реальную опасность внутренней стабильности государства и которую князья стремились возможно скорее спровадить на сторону. Чаще всего путь варягов-викингов пролегал дальше на юг, в Византию, ко двору императора, однако иногда эту силу удавалось направить против восточных неспокойных соседей, параллельно решая тем самым собственные государственные задачи (прим. ред.)

82

Не от первой женм, Эммы, но от второй, Гунноры, прежней его наложницы, красивейшей женщины страны, притом очень милой и умной, из знатной норманнской фамилии. Сверх того, он имел многих детей от разных других наложниц: из этих детей два сына были один после другого графами Э, и их потомки владели этим графством еще в XII веке.

83

То обстоятельство, что Бретань была подчинена герцогу Нормандскому, фрзнцузские летописцы считают счастьем для Анжу и Пуату, которые избавились через это от частых вторжений беспокойных бретонцев.

84

Завоевание норманнами северо-западной части королевства франков, будущей Нормандии, имело наиболее существенным последствием сложение здесь одного из наиболее мощных и классических феодальных государств Западной Европы этого периода. Весьма чистые формы феодального строя, возникшего здесь, объяснялись далеко не в последнюю очередь «вливанием новой крови», привнесением дополнительного, полуварварского, германского компонента, наслоившегося на складывавшуюся и успешно прогрессировавшую структуру нового феодального общества. Ассимиляция норманнов здесь носила классический характер и шла очень быстрыми темпами (язык и, вероятно, северное самосознание исчезали уже во втором поколении). Тем не менее воинственный дух викингов не угас, но нашел себе благодатное поле для развития. Весьма активная и даже агрессивная политика Нормандии, осуществившей вскоре военную колонизацию Сицилии (Королевство Обеих Сицилии) и полное завоевание Английского королевства, без сомнения, питалась к этим источникам (прим. ред.)

85

Это служит некоторым подтверждением известий, встречающихся в сагах, о битвах скандинавов с Blaman; некоторые из этих последних, без сомнения, отведены рабами на север, потому что как видно из саг и там были Blaman. Очень вероятно, что много негров и эфиопян явилось в Испанию с сарацинами или арабами; кроме того, скандинавы в своих дальних походах встречали их на африканском берегу. Но маловероятно что викинги посещали имешю землю Вlaland, или Эфиопию.

86

В англосаксонской Британии сложилась система так называемой Гептархии (Семикоролевья). Семь английских, саксонских и ютских королевств, возникших после англосаксонского вторжения и завоевания кельтской Британии в V в. находились в динамическом равновесии и периодических столкновениях между собой. Непрестанные попытки наиболее мощного государства Гептархии — Уэссекса — установить собственную гегемонию привели в конечном счете к доминированию именно этого государства, а затем герцогства в складывающемся едином английском государстве. Вообще необходимо признать, что непрерывные нападения викингов, постоянная угроза с их стороны, явились весьма заметным объединительным фактором и немало способствовали объединению страны (прим. ред.)

87

Ательстан отправил с посольством драгоценный меч норвежскому королю, Харальду. Посол принес ему этот подарок с такими словами: «Этот меч посылает тебе Ательстан и желает, чтобы ты принял его». Харальд взял меч за рукоять. «Ты принял подарок — продолжал посол, — исполнил желание нашего короля: теперь, взявши его меч, ты должен быть его слугой и подручником». Эти слова удивили Харильда и напомнили ему тогдашний обычай, что все, поступившие на службу к феодальному господину, в знак верности, клали руку на эфес меча. Он очень рассердился, однако ж отпустил послов без всякого вреда. У Харальда был маленький сын, которого родила ему, уже старику, его наложница Тора Морстенстинг. На другой год после Ательстанова посольства он отдал этого малютку своему подручнику, Хауку Хаброку (Длинные Чулки), бывалому во многих опасных положениях, и велел ехать в Англию, научив его, что ему делать в этой стране. Король Ательстан был в Лондоне и давал великий пир в то время, когда пришли к нему норвежские послы. Хаук Хаброк вошел в королевсксую залу в сопровождении тридцати воинов; все они держали в левой руке щиты, которыми прикрывались эфесы обнаженных мечей, спрятанных у них под плащами. Король отвечал таким же приветствием. Хаук взял малютку Хакона и посадил его королю на колени. Король посмочрел на дитя и спроеил Хаука, зачем он сделал это. «Харальд, — отвечал Хаук, — просит тебя воспитать его побочного сына». В то время воспитатели чужих детей почитались ниже тех лиц, которые поручали им воспитание. Ательстан в гневе схватил свой меч, стоявший возле него, обнажил и готов был заколоть ребенка. Но Хаук сказал: «Ты держал его на коленях, государь; можешь заколоть его, если хочешь, но не перебьешь всех сыновей Харальда». Сказав это, он вышел со своей свитой, сел на корабль и отплыл в Норвегию. В те времена дети, посаженные какому-нибудь семьянину на колени, считались принадлежащими к его семейству; он принимал на себя обязанность их воспитания. Этот долг исполнялся тогда свято и добросовестно, и Ательстан, несмотря на иронию, с какой Хакон поступил к нему в воспитанники, однако ж воспитал его, как родного сына, велел учить христианскому закону, назидал в добрых нравах, учил всем известным гимнастическим упражнениям и любил его больше всех родных. Получив такое воспитание, Хакон стал прекрасным, ко всему способным человеком, рост имел выше обыкновенного; в скандинавских сагах, напр. в саге Харалъда Харфагра, он называется питомцем Ательстана. Не получив никакого наследства после отца в Норвегии, спустя некоторое время после смерти Харальда Харфагра, он приехал в эту страну. Ательстан снабдил его войсхом и хорошими военными кораблями. Он прибыл в Трондхейм, нашел там первых приверженцев частью по чрезвычайному сходству с отцом, так как жители думали видеть перед собой покойного Харальда, частью потому, что обещал им больше свободы. Примеру Трондхейма, тогда главного места Норвегии, последовала и вся страна. Эйрик Блодикса (Кровавая Секира) вынужден был бежать. Хакон избран в короли. Он царствовал прекрасно, но после должен был воевать с сыновьями изгнанного Эйриха, которые с помощью датского короля, Харальда Синезубого, явились в Норвегию и завоевали ее. (Сага о Харальде Прекрасноволосом. XXXlV–XXXVl.)

88

Многочисленные острова к северу и северо-востоку от Британских островов, объединявшиеся в архипелаги Оркнейский, Фарерский, Шетландский, были и эпоху викингов весьма плотно заселены скандинавами — прежде всего из Норвегии, а также из Дании — и являлись не только источником новых отрядов норманнов, но и надежной базой отрядов, отправлявшихся из Скандинавии в Англию и Ирландию (прим. ред.)

89

Сага об Эгиле, LI–LII

90

Последовавшая за этими событиями битва именуется в Саге об Эгиле битвой та равнине Винхейд, однако в историю она вошли под названием, которое бытует в Англии, — битва при Брунанбурге. Произошла она в 937 г. и оставила по себе громкую память в виде замечательного памятника эпической древнеанглийской поэзии — поэмы «Битва при Брунанбурге» (см. в книге «Древнеанглийская поэзия», М, 1982) (прим. ред.)

91

Англосаксонское стихотворении и некоторые другие считают 13 павших ярлов, а некоторые — 9

92

Это значит «в тыл или в бок, где они не прикрыты щитами».

93

Сага об Эгиле, LIV.

94

Выплатой Двнегельда (датских денег) ознаменован окончательный переход скандинавских викингов к преимущественно экономическому типу взаимоотношений с покоренной Англией. Угроза вторжения становится действенной причиной, по которой англичане предпочитали расставаться с огромными суммами, вместо того чтобы пытаться организовывать адекватное вооруженное сопротивление норманнам, каковое сопротивление, как оказалось, чаще всего оказывалось неэффективным. Таким образом, фактически бескровным путем викингам удавалось получать колоссальные контрибуции, следы которых по сию пору массово обнаруживаются в ходе археологических раскопок в Скандинавии. Север был наводнен английским серебром, как несколько ранее — арабским, поступавшим от торговли на Восточном пути (прим. ред.)

95

Так, Этельред купил у них мир в 994 году за 16 000, в 1002 году за 24 000, в 1008 году за 36 000, в 1012 году за 48 000 фунтов; в 1014 году было выплачено датскому войску 30 000 фунтов и в 1017 году при покорении государства Канутом Великим 72 000; сверх того граждане Лондона выплатили 11 или 15 тысач фунтол. Тем объясняется множество английских денег, открытых в Скандинавии, и между ними более 2/3 времени короля Этельреда, выбитых с 979 по 1016 годы; меньше найдено монет времен Канута, хотя он был датским королем и тогда велись частый сношения между Англией и севером. «Датские деньги», Danegeld, платимые с 991 но 1014 годы норманнам за мир, собирались и после, в царствование датских королей в Англии (с 1017 по 1042 годы), на содержание датского войска, да и после свержения иноземного ига в Англии продолжила существовать эта подать. Для народа она была ненавистна; думали, что ее установил сам дьявол. Король Эдуард Исповедник (с 1042 по 1066 годы) уверял, что видел сам, как дьявол «собственной персоной» плясал и потешался на огромной куче «датских денег». Король до того перепугался, что отменил эту подать. Тем не менее, однако ж, принуждены были снова ввести ее

96

По собственным словам Этельреда и дипломе 1004 года.

97

По этой причине мы полагаем, что кровавый замысел против норманнов затеян и осуществлен в 1003 году, потому что в этот год день св. Брикция приходился на субботу. Сакссонские летописи показывают это событие в 1002 году.

98

Очень вороятно предположение, что не все норманны, как говорят английские историки, перебиты в Англии, Это показывает ход событий и последующий мстительный поход Свейна Вилобородого.

99

Генрих Хунтиндонг, живший почти 150 годими позднее, говорит, что в его детстве ему рассказывали об этих сценах.

100

Он был сыном Харальда Гренландца и прозван потому Харальдссон; по смерти его в 1030 году, в сражении при Стикластадире, он причислен был к лику святых. Это один из деятельных норвежских королей.

101

По сведениям одного из хронистов, еще и Восточной Англией.

102

К концу правления в руках Калуга, вошедшего в историю под именем Канута Могучего, оказались, таким образом, Англия, Норвегия и Дания. Это была крупнейшая, хотя и недолговечная, империя, возникшая в Северной Европе в раннем средневековье. Одновременно это объединение несло в себе наивысшую и позднейшую форму активности викингов — переход к государственным завоевательным мероприятиям, имеющим целью аннексию территории целых стран (прим. ред.)

103

Харальд умер 17 марта 1039 года, Хардаканут — 8 июня 1041 года.

104

В скандинавских сагах она насыпается Pul

105

Guilielmus Appulus сравнивает его с Цицероном и Улиссом.

106

Это случилось после блестящей победы на р. Церамо в 1063 году, в которой сарацинское войско из 35 000 человек было совершенно уничтожено. В числе огромной добычи, полученной там норманнами, были четыре верблюда, подаренных Рожером папе как редкость. Спустя около пяти лет, когда Рожер сновя разбил сарацин, так что из них не осталось ни одного человека, нашлись в числе добычи несколько клеток с голубями. Это удивило Рожера; он спросил пленных мавров, для чего они держат таких птиц. «Для того, — отвечали ему, — чтобы, когда нужно, уведомлять правительство о случившимся»; именно: привязывают записку к шее или под крылья голубя и потом выпускают его. Услышав это, Рожер велел написать по-арабски известие о несчастии миров, и голуби принесли эту ужасную новость по назначению в Палермо; она привела в смятение весь город.

107

Кроме сыновей, Рожера и Боэмундн, Роберт Гвискард имел многих дочерей, из которых одна была за Гуго, маркграфом Эсте и родоначальником князей Модены и Эсте, другая — за Раймундом ІІ, графом Барселонским, третья — за греческим императором Михаилом VII Дукой. или Пирапинахом. Этот последний был низложен в 1078 году, и под предлогом защиты прав своею зятя Роберт напал на Греческую империю в 1081 году. Брат Роберта, Рожер І, граф Сицилийский, кроме сыновей, имел также много дочерей; из них одна была за Коломаном Венгерским, другая — за Раймундом, графом Прованским, третья — за Конрадом, сыном императора Генрихи IV, возмутившимся против отца и в 1093 году получившим корону Италии

108

Участь быть в плену у норманнов, постигшая в 1053 году Льва IX выпала и папе Инокентию II в 1139 году.

109

Фактически осенью 1066 г. англичанам пришлось сражаться на два фронта. 25 сентября, при Стэмфордбридже, близ Йорка, произошла битва с высадившимися незадолго перед тем норвежцами конунга Харальда Сурового (кстати, зятя русского князя Ярослава Мудрого, мужа его дочери Елизаветы). В этом сражении, традиционно считающемся последним сражением эпохи викингов, так как им завершился последний поход скандинавов в Западную Европу, Харальд был убит, а норвежское войско разгромлено. Ровно через три недели, 14 октября, в битве при Гастингсе изрядно потрепанная и измотанная маршем через всю Англию армия короля Гарольда Годвинсона была в ожесточенном и упорном бою разбита конным войском и лучниками герцога Нормандии Вильгельма. Эта битва имела два главных следствия — полное завоевание Англии нормандцами и безраздельное господство на ближайшие столетия тяжелой конницы на европейских театрах военных действий (прим. ред.)

110

Правление Вильгельма Завоевателя сначала отличалось умеренностью и правосудием. Но восстания англичан, повторявшиеся не один раз, и, по известию Мальмсбсри, убеждение Вильгельма, что излишняя кротость Канута были причиной упадка датского владычества в Англии, мало-помалу внушили Завоевателю мысль наложить на побежденный народ такие цепи, чтобы восстание было невозможно.

111

Благодаря частим и тесным связям с Францией, бракам с француженками, также влиянию духовенства, принадлежавшего большей частью к французскому народу, северный французский язык сделался господствующим и в Нормандии: уже в первые десять лет поселения норманнов во Франции они позабыли свой северный язык. Последний вместе с Одиновой религией, дольше сохранялся в Кутансе и вообще в деревнях, особенно во внутренних областях герцогства, имевших меньше сношений с Францией.

112

Глава об основании кантонов Швейцарии выходцами из Скандинавии основана целиком на устной народной традиции и оттого, в отличие от всех остальных частей книги Стриннгольма, вряд ли может быть принята в качестве серьезного научного исследования. Однако нет сомнения в том, что в ходе многочисленных перемещений племен в эпоху Великого Переселения народов отдельные этнические группы германцев, прародиной которых была Скандинавия, оседали в землях, составивших позже территорию Швейцарии (прим. ред.)

113

Гасиус лежал в Швеции; по «Auszug» oн находился между Швециею и землею отважных фризов.

114

«Она названа по имени Швицера, неизвестного многим, шведского уроженца». Здесь встречается новое повторение обычаев многих народов избирать своим вождем военначальника, главу племени, с собственным именем народа. В древних летописях Швейцария называется Suitia и Suicia, а народ— Suites.

115

«Княжеский город назыпался Гасли (Гасле). Он лежал далеко, в шведской земле, где они жили сначала, по словам их летописи, оттого и называется Гасслеры. Они вели спокойную жизнь, прославляя небесного Творца, который избрал их и дал им место для обитания. Родом они были из Шведции» (Ostfriesenlied).

116

«Они работали днем и ночью, до тех пор, пока у каждого не появилась хижина для повседневной жизни. Много было у них трудных дней, прежде нежели могли они извлечь пользу из этой земли: работа насаждала им бока» (Ostfrisenlied).

117

«Их жилище Гасли (Гасли) в Вейссланде, место, и нынче хорошо известное многим. Они родом из Швеции и Фрисландии: это я верно узнал, однако ж, на них никто не пожалуется». Один швед, путешествовавший по Швейцарии и посетивший долину Гасле, сообщил о ней следующие известия в письме к профессору Гейеру: «Жители вообще убеждены в своем шведском происхождении. В языке их, очевидно, различном от бернского наречия, я открыл следующие шведские слова: Hus (Наus) — дом, Strid (Slreid) — спор, Fribet (Freibeit) — дружба, Somnar (Sommer) — лето, Winberg (Veinberg) — виноградник, Ocgeblick (Ogonblik) — мгновение и много других. Плетни (изгороди, Gaerdesgardar), чего, однако ж, не встречается в других местах в Швейцарии; многие тамошние дома походят на крестьянские в Швеции; жители очень искусны в деревянных изделиях, что напоминает далекарлийцев. Об одном старинном винограднике, самом большом в долине, они говорили, что шведы посадили его. Воскресный головной убор женщин такой же, как у Барбро Штигсдоттер на старинных портретах (в Истории Густава I). Жители Гаслийской долины веселы, бодры, трудолюбивы и имеют ту же тягучесть в характере, какой отличаются шведы. Самая долина их похожа на долину в Smaland или Dalarne, впрочем пустыннее и живописнее.

118

«Так и было в старину за несколько столетий до нас. Когда по причине великого размножения жителей земля не могла прокормить их всех, тогдашнее правитильство, с соласия простого народа, определило, чтобы, во избежание тесноты и вредя для государства и его подданных, значительное число жителей выселилось и искало других многих мест для пропитания, крова и поселения, Это было исполнено: большая толпа народа оставила родную страну, назвались готским войском и прошла всю Германию и многие другие края до Швиссерланда (Швейцлрия), где поселилась и живет еще там и поныне» (Манифест короля Густава I (Вазы, в 1555 году) о бедности крестьян).

119

Это подтверждается также тем, что еще в конце IX века были язычники в этих странах. Тогда является Виггер в качестве апостола Швейцарии. Есть сказание, что жители Унтерпальдена последними приняли христианство. Иоанн Миллер считает менее вероятным, чтобы язычество в этих долинах, окруженных со всех сторон христианскими народами, господствовало так долго.

120

Так как норманиы еще в IX веке исповедовали религию Асов, то легко объяснить что в Швейцарских долинах были язычники еще в конце IX столетия.

121

Первых мореплавателей, открывших Исландию, обычно помещали в следующем порядке: первый — Ниддоддр, за ним — Гардар, потом — Флоки. «Книги о первоначальном населении острова», располагают путешественников в принятом порядка и называлот Гардара первым открывателем Исландии.

122

До 1000 года в Landnamabok упоминается только об одном извержении, которое сталось вскоре после первых поселений на острове. Однако ж они не редкость по словам этой книги. В различных сагах есть намеки, что до 1000 годя извержения не были странным явлением. Когда в 1000 году знатнейшие люди острова собрались для совещания о принятии христианства, пришло известие, что подземное извержение обнаружилось ь Эльфусе. Тогда приверженцы учения Асов, которые противились введению христианской веры, сказали: «Немудрено, что боги гневаются на дела, как это». Снорри-годи возразил им: «Ни кого же боги гневалисъ в то время, когда горел утес, на котором мы стоим теперь?» (Kristnisaga).

123

Такие пещеры чрезвычайно многочисленны и огромны в Исландии: величайшая из них, от 34 до 36 футов вышины, от 50 до 54 футов ширины и 5034 футов длины.

124

Удивительная судьба острова, заселенного викингами и сохранившего бесценные шедевры северной литературы, продолжает оставаться в центре внимания всех исследователей, посвящающих свои труды прошлому Скандинавии. Среди прочих исследований стоит отметить работы выдающегося советского скандинависта М. И. Стеблин-Каменского, прежде всего его книгу «Культура Исландии» (М., 1967), а также книгу исландского историка Э. Ольгейрссона «Из прошлого исландского народа» (М., 1957) (прим. ред)

125

С притязаниями другого Харальда, Харальда Гормссона, конунга датчан, на Исландию связан интересный и примечательный эпизод Саги об Олафе, сыне Трюггви: Харальд, оскорбленный тем, что, после его боевых действий в Норвегии, в Исландии был принят закон, согласно которому каждый житель острова должен был сочинить по хулительной висе (стихотворению) о конунге датчан, велел одному колдуну разведать обстановку в Исландии и донести ему. Тот отправился к берегам острова в обличье кита. Он увидел, что все горы и холмы там полны духами страны, большими и малыми. Колдун подплывал к острову с разных сторон, но каждый раз ему что-либо мешало: то огромный дракон, вышедший из долины в сопровождении дышащих ядом змей, жаб и ящериц, то огромные хищные птицы, то большой ревущий бык, то великан с железной палицей в руке. Интересно заметить, что все эти четыре духа-хранителя Исландии присутствуют в современном гербе этого островного государства (прим. ред.)

126

Тьодольв Мудрый, из Хвинира при дворе Харяльдя Харфагра воспел предков этого короля в 30 родовых отраслях; его стихотворение называется Ynglingatal, потому что Харальд происходил от Инглингов; потом оно послужило первым источником для Инглингасаги, впоследствии распространенной по рассказам знающих людей и другим преданиям, жившим целые столетия в сагах и песнях. Ее рассказ начинается от переселения народа по времена Одина. Стихотворение Эйнинла Погубителя Скальдов называется Halcigiatul и доходит до предка Хакони ярла, Cемингра, сына Одина.

127

Доказательством тому, что песня и рассказ или изустное Предание составляли главное средство к получению знаний и что старинные сказания долго сохраняются у народов, живущих одкноко, в листах уединенных и отдаленных одно от другого, можно видеть и песнях жителей Фарерских островов, где слишатся еще отзвуки древнегероических песен Эдды; тамошние стихотворения преданы письму со слов народа, некоторых более 200 строф; они полнее Эдды и содержит в себе весь круг старинных сказаний о Сигурде Фафнирсбани. Из предисловия Снорри Стурлусона к королевским сагам видно, что в его время еще помнили песни, сочиненные скальдами Xaральда Харфага за 400 лет перед тем, и все другие стихотворения о королях, царствовавших в Норвегии. Саксон Грамматик, в его известном историческом труде, в числе других старинных стихотворений, переводит на римский поэтический язык одно очень давнее, называемое Веагkатаl и говорит, что в его время умели петь еще менестрели. Из сочинений его видно, какое множество старинных песен и саг ходило в народе, потому что источником его древнейшей истории было изустное предание. И так называемые военные песни, еще поныне оглашающие скандинавскии леса и горы, есть отчасти древние, на народный песенный язык переложенные стихотворения про удальство и молодечество боевой жизни героического времени; старинное предание принесло их в песнях и сагах до тех самых пор, когда они, как Folia Sibyllina (Сивиллина-книги), были собраны, исправлены и преданы письму заботливостью исландцев.

128

«Покажи мне тех великих людей, от которых рождаются саги», — говорил один чужеземец своему соседу на альтинге.

129

Саги и эпические произведения, ставшие визитной карточкой Исландии, уникальным образом сохранили живые свидетельства не только о событиях эпохи викингов на всем севере Европы, но и бесценные свидетельства, позволяющие детально реконструировать древнегерманскую мифологию и этические представления древних скандинавов. В XVII–XVIII вв. исландские саги стали достоянием общественности и началось их исследование учеными Дании (в состав которой тогда входила Исландия). С тех пор они неоднократно издавались и переводились на многие языки. Классическим изданием оригинальных текстов исландских саг является многотомная «Altnordtsche Saga Bibliotek», издававшаяся в Халле в конце XIX — начале XX в (прим. ред.)

130

Оба они жили в одно время, в последней половине XI и первой половине ХП века. Симуил Мудрый родился около 1056 года, а Ари Мудрый — в 1068 году. Первый — умер в 1133 году, последний — в 1148 году. Снорри Стурлусон родился в 1178 году, убит 22 сентября 1241 года.

131

Сэмунд Мудрый некоторое время жил во Франции; одни утверждают, что ари был его товарищем в путешествиях, другие отвергают это.

132

Но хроники Ари и Сэмунда потеряны. При Снорри Стурлусоне они еще существовали, по крайней мере первая

133

Однако ж эти хронологические показания, сколько можно заключить из стихотворений Снорри Стурлусона и дошедшей до нас книги Ари, простираются не далее последнего поселения в Исландии, т, е. до начали царствования Харальда Харфагра.

134

Это относится исключительно к древнейшим сагам, а не вообще к тем, которые моложе XIV века.

135

См. также исследования древнескандинавской литературы, в частности книги М. И. Стеблин-Каменского: «Мир саги» (Л., 1971), «Миф» (Л., 1976), «Скальдическая поэзия // Поэзия скальдов» (М., 1979) (прим. ред.)

136

С начала XII века до 1801 года Исландия разделялась нл два епископства; местопребыванием одного епископа был Скальхольт, другого — Голум.

137

Рассказывают, что епископ Эгмундсон, столь же сильный, как и ученый прелат, застал однажды ученика за авдиевыми Amores и так вспылил на него, что вышиб книгу из рук. Он же велел выстроить в Голуме каменную церковь; строитель ее Торид Гамлесон, слышавший с места работ, как ученики сказывают уроки из латинской грамматики, с такой любознательностью следил за ними, что сам выучился основам латинского языка (Saga от den belige Jon Hegmundsson).

138

Так названа от окрестностей Александрии, куда перенесено место действия в ее книге.

139

Язык шведско-упландских законов имеет только орфографическое отличие от исландского. Если вменить «Молитву Господню» на обоих языках, шведском и исландским, то заметим весьма немного отличий. Исландцы, не знающие датского языка, легче понимают шведа, нежели датчанина.

140

Ему посвящена отдельная сага — Сага об Эйрике Рауде, или Сага об Эйрике Рыжем, — кстати, впервые переведенная на русский язык и изданная еще в конце XIX в. (одна из первых исландских саг, увидевших свет в русском переводе). Современное издание — в книге «Исландские саги. Ирландский эпос» (М, 1973). В ее рамках разворачивается практически вся история не только колонизации викингами Гренландии, но и открытия и попыток заселения Винланда (Северной Америки), каковые были осуществлены сыном Эйрика, Лейфом Эйриксоном, и ею товарищем Торфинном Карлсефни(прим. ред.)

141

Или 986, потому что Эйрик Рауд поселился там, по словам Ари Фроди (Мудрого), за 14 или 15 зим до введения христианства в Исландии, что случилось в 1000 г. Следовательно, первое открытии Гренландии Эйриком Раудом было около 981 илч 982 года.

142

Подобно Исландии, и почти в одно время, покорилась норвежскому королю Гренландия.

143

Общее похолодание климата в Европе в XIII столетии сильнейшим oбразом сказалось на судьбе западных форпостов скандинавской экспансии. Затрудненное мореплавание сократило интенсивность сношений через океан, что привело к фактическому отрыву Гренландии, и тем более Винлакда, от континента и Скандинавии и частности. К тому же жизнь в замкнутом, весьма суровом с природной и монотонном с общественно-политической точки зрения мирке способствовала явной и быстрой деградации как хозяйства, гак и микросоциума, здесь сформировавшегося, что привело к быстрому упадку поселений (прим. ред.)

144

Язык эскимосов мы знаем из перевода Четвероевангелия, напечатанного в Лондоне в 1810 и 1813 годах. Гренландский — наречие этого языка. (Прим. нем. перев.)

145

Несмотря на возможность плаваний европейцев через Атлантический океан в Северную Америку и в более ранкие периоды, мы не имеем каких-либо определенных сведений о таких экспедициях. В свете этого обстоятельства открытие Лейфом Эйриксоном (Лейфом Счастливым) Нового Света является первым письменно зарегистрированным контактом европейского морехода с новым континентом, что однозначно отодвигает дату этого события ровно на пять столетий ранее плаваний Христофора Колумба. Неудивительно, что судьба Лейфа и его товарищей, обстоятельства их плавания и, разумеется, следов их пребывания на американском побережье всегда находились в прицеле внимания многочисленных исследований. Однако следует отметить, что мы на сей момент не располагаем бесспорными и непротиворечивыми археологическими свидетельствами этого события. Тема породила даже весьма громкие фальшивки, такие как история с так называемым Кенсингтонским руническим камнем, на которой якобы была обнаружена руническая надпись, свидетельствующая о существовании поселений скандинавов в Северной Америке еще в XIV в. Тем не менее, на восточном побережье Америки, в местах описанной в саге высадки и закрепления скандинавских поселенцев, были обнаружены остатки домов, вполне могущие претендовать на скандинавское происхождение. Подробности истории исследования поселений викингов в Бинланде — см. книгу выдающегося норвежского исследователя Хельге Ингстада «По следам Лейфа Счастливого» (А., 1969).

146

Открытая пасть, пучина. большой залив от gian, gаn — пасть.

147

Новую страну они считали новою частью света. Они думали, что Гренландия остров и что Винландия соединяется с Африкой.

148

Сыном Рагнара Лодброка был Бьерн Иернсида, у енго сын Аслейк, v этого Хроаль, у него Бьерн Byrdusmjor, у Бьсрнл — Торд, но прозванию Hofda Tbord (один из первых поселенцев Исландии), у него сын Снорри, а у него сын Торд Hestholde, отец Торфинна Карлсефни, который и открыл Winland det goda.

149

Из Винликдии Торфинн вывез двоих туземных мальчиков, воспитанных и крещенных и христианскую веру в Гренландии. Они расскизнвали, что скрелинги управляются двумя королями, Авальдемонам и Вальдидидою, что там совсем нет домов, потому что живут в пещерах, но что выше их есть другая страна, где люди ходят в белых платья и громко кричат.

150

Он подробнее всех умел рассказывать о путешествиях в Винландию, саги о них всего лучше сохранились в его потомстве, из которого многие были епископами Исландии например, Торлак, Вьерн, Ингфольд. Сын Карлсефни, Снорри, родился в Винландии.

151

Это был тот самый Бьерн, который некоторое время разбойничил на маре с йоркским викингом, Стирбьерном Сильным, присутствовал в битве при Фюрисвялле в 983 или 984 году, и котя был в числе бежавших, однако ж считал для себя почетным участие в этом ужасном сражении. Бьерн воспел его в стихах.

152

Это название напоминает слова тех скрелингов, которые рассказывали, что выше их отечества находилась страна, где жители ходили в белых одеждах.

153

Фредерик Виталий, англо-нормандский монах, живший в конце XI века и написавший «Церковную историю», рассказывает о Винлиндии как о норвежском владении за морем.

154

В отделе драгоценных приобретений библиотеки Св. Марка в Венеции сохраняются старинные карты 1436 г., на которых, в самой дали Атлантического океана, под широтой с проливом Гибралтарским и мысом Финистерре, показаны два острова, ставшее поводом множества исследований и толков между учеными о том, что понимать под этими островами.

155

Припомним флорентийца Тоскадалли, убеждения которого имели такое решительное влияние на Колумба.

156

О плавании Отера (Оттара, Охтхере) см. в кн. В. И. Матузова «Английские средневековые источники IX–XIII вв. тексты, перевод, комментарий» (М., 1979) (прим. ред.)

157

Известия о путешествии Отера и Вульфстана приложены к «Географическому описанию Европейского Севера» короля Альфреда, вместе с переводом его «Всемирной истории» Павла Орозия. Полагают, что Отер покинул Норвегию около 870 года.

158

Он вошел и Белое море, Гандвик северных саг.

159

Именно реки Двины, «Wina» северных саг.

160

Это предполагает, кажется, что Отер или между своими спутниками открыл человека, который, может быть, бывал в Бьярмии и разумел тамошний язык, или между самими бьярмийцами нашелся человек, умевший говорить по-скандинавски.

161

Клыки их, выходящие далеко из пасти, доставляют кость лучше слоновой; они были более 2 футов, длины и до 8 дюймов в объеме; в старину их очень ценили и применяли на рукоятки мечей. Несколько тиких клыков Отир привез в Англию и подарил королю Альфреду.

162

Такие корабельные канаты из тюленьей и моржовой кожи были в большом применении на севере по их упругости. Пеньковые встречались реже, потому что пенька а была в то время редкостью.

163

«Syxa sum». Для объяснения этого места в англосаксонском тексте деланы были различные попытки. Портан переводит его «Sielf sjette» — сам-шестъ, но сознается, что не уверен, правилен ли такой перевод, и подозревает ошибку в чтении текста. Не изменяет эти слови в «syx asum» — шесть гарпунов, или «syx ascum» — шесть судов.

164

Сага об Олафе Святом. СXXХШ.

165

А J. Arwidsson, по приведенным причинам, считает вероятным, что древние бьярминцы принадлежали к саволяцкому племени.

166

Основываясь на сходстве языков, находят наиболее родственными финнам лапландцев, мадьяров (венгров), бьярмийцев (пермяков), зырян, остяков, вотяков, чувашей, черемисов, мордву, вогуличей и других; но внутри России и Азии многие отрасли этот великого племени так неизвестны, что нельзя еще определить с некоторой точностью, как далеко оно простирается и в каком, близком или отдаленном, взаимном отношении находятся различные его отрасли.

167

Подробнейшему научному анализу проблемы связей викингов и Бьярмии, непревзойденному и до сего дня, посвящена большая книга русского исследователя рубежа XIX и XX в. К. Ф. Тандера «Поездки скандинавов в Белое море» (СПб., 1906). В этом капитальном труде проанализированы источники и дан тщательный разбор аргументации всех основных вопросов, возникающих в связи с этой темой (прим. ред.)

168

Тема славяно-скандинавских контактов на заре государствообразования как на Севере, так и на Руси, поистине неисчерпаема, так неисчерпаема литература, посвященная этой теме. В кратких комментариях невозможно сколько-нибудь подробно остановиться ни на одном из основополагающих и узловых вопросов, образующих тело проблемы. Поэтому мы дадим лишь самый общий абрис прошлых и современных подходов и решений, отослав любознательного читателя к важнейшим источникам и научным трудам. В отечественной историографии вопрос об участии скандинавских викингов в генезисе Древнерусского государства приобрел болезненную и чрезвычайно политизированную, насыщенную эмоциями форму так называемой норманнской проблемы или варяжского вопроса. На практике эта полемика выряжалась в борьбе двух непримиримых научных лагерей — норманистов и антинорманистов. На протяжении почти трех столетий, по крайней мере с середины 1730-х гг. роль скандинавов то искусственно преувеличивалась, то еще более необоснованно занижалась. Подробный анализ историографии вопроса дан в обобщающей работе А. А. Хлевова «Норманнская проблем» в отечественной исторической науке» {СПб., 1997, там же см. основную библиографию), а также в книгах М Л. Максимовича (Собрание сочинений, т. 1, 1С, 1876), В. А. Мошина («Вяряго русский вопрос», Slavia, X) и И. П. Шаекодьского («Норманнская теория в современной буржуазной науке», М, 1965). Отдельные периоды русской историографии — как например, третья четверть XIX в. или 1940—1960-е гг. — были отмечены подъемом антинорманизма, в остальные периоды пальма первенства принадлежала норманистам. Дефект дискуссии, делавшей ее с философской и историософской точки зрения совершенно бесплодной, заключался в самой постановке вопроса. В центре обсуждения очень долго были проблема этнической принадлежности призванных варяжских князей и пришедшей с ними дружины. Желание отстоять автохтонность великокняжеской династии приводило к генерации довольно курьезных и наивных идей, не имевших порой ничего общего с реальностью, но решительно отказывавших Рюрику со товарищи в скандинавском происхождении. Всегда, а особенно в послевоенные годы, вопрос этот имел отчетливо выраженный идеологический «поддон», что мало способствовало поиску истины. Конец дискуссии был положен в середине 1960-х — конце 1980-х гг. путем признания тех фактов, что; а) расселение славян и скандинавов среди автохтонных финнов и билтов разворачивалось практически одновременно, встречнонаправленно, и имело в принципе одинаковый характер (выкачивание дани из местного населения, преимущественно в форме подати мехами, лишь с преобладанием среди славян колонизационно-поселенческого начала); б) государство вызревало вполне закономерно, не нуждаясь в каких-либо культуртрегерских «первотолчках», и возникло изначально как механизм регулирования этого данническо-властного равновесия и как средство упорядочения транзитной торговли по Волжскому пути и Пути из паряг в греки; в) скандинавы внесли важный вклад в становление Древней Руси именно как высококвалифицированные воины (по существу — лучшие в то время и Евразии), придав своеобразие и колорит складывающемуся государству, удачно гармонируя с духовной составляющей, пришедшей из Византии (не слчаен термин академика Д. С. Лихачева «Скандовизантия»). Отдельно всегда выделялся вопрос о происхождении имени «русь». Несмотря на необозримый спектр предложенных решений, наибольшее доверие вызывает точка зрения, согласно которой оригинальным источником этого этнонима является самоназвание скандинавских мореходов «родс» (гребец, ибо до VIII столетия парус не был в употреблении на Балтике и в северных морях вообще), от которого произошло название шведов в эападпофинских (финском и эстонском) языках — «руотси, роте» (см. также далее у Стриннгольма). От них, находившихся на переднем крае контактов с викингами-варягями, это слово переняли славяне, переделав его на свой манер — русь, совершенно так же, как племя суоми стало и славянском языке сумью, а хяме — емью. Таким образом, соглисно этой точке зрения, «русь» — изначально скандинавская, а потом и полиэтничная, смешанная, дружина, команда корабля, и лишь спустя десятилетия этот термин приобретает не профессиональное, но сугубо этническое значение, становясь наименованием народа и государства. Что касается Новгорода-Хольмгарда, и в особенности Ладоги-Альдейгьюборга, бывшей первой «резиденцией» Рюрика и, таким образом, формально — первой столицей Русского государства, то ей посвящены по крайней мере два замечательных издания, долженствующие быть упомянутыми здесь: Бранденбург Н. Е. «Старая Ладога» (СПб., 1896) и «Средневековая Ладога» (Л, 1985

169

Через религиозные и торговые связи и обширные завоевания, охватывавшие едви ли не половину всего тогдашнего света, арабы находились в сношении с разными странами и народами. Они любознательнее других и странствовали далее всех, оттого и собрали в своих сочинениях богатый запас сведений по истории, народописанию и географии, во многих случаях озаряющих для нас самый древний и темный период средних веков. Их торговые путешествия к хазарам и булгарам и сношения с этими народами в VIII и IX столетиях пособили им собрать разнообразные сведения о самих северных странах и тамошних обитателях, торговавших с хазирами и булгарами.

170

Арабские исторические и географические сочинения явились ценнейшим источником, введенным в научный оборот главным образом в середине XIX столетия. Они явственно демонстрируют разницу между славянами и русами, подчеркивая нетождественность этих понятий. Кроме того, у Ибн-Фадлана мы находим единственное детальное описание обряда языческого погребения знатного купца-руса, тождественного обряду, реконструируемому по археологическим данным. Важнейшие публикации — Гаркапи А. Я. «Сказания мусульманских писателей о славянах и русах (с первой половины VII века до конца X века по Р. X.)» (СПб., 1870) и Заходер Б. Н. «Каспийский свод сведений о Восточной Европе, 2» (М., 1967).

171

Этим именем арабские писатели, кажется, означают Югрию, северную землю, по обеим сторонам Уральского хребта.

172

Булгары приносят в Вису мечи из магометанских земель. Эти мечи без рукоятей без всяких украшений, простые клинки, в том виде, в каком вышли из горна. Если повесить их на нитки и щелкнуть по ним, то они звенят. Такое оружие идет в землю Юру (Югрию), где жители покупают их по дорогой цене. Древнейшая Русская летопись рассказывает, что киевляне, данники хазар, до времен основания Русского государства, платили им дань обоюдоострыми мечами. И при покорении Перми руссы нашли у тамошних жителей стальные мечи. В какой бы мере ни были справедливы эти известия (кажется, сомневаться в них не имеем права, потому что тут нет ничего невероятного), но можем заключить, что мусульманские клинки принадлежали к числу предметов торговли с племенами Северной России. Не может ли это служить некоторым объяснением рассказогв, часто попадающихся в сагах, про драгоценные, чудесные мечи работы карликов?

173

Начальная русская летопись, «Повесть временных лет», является именно тем источником, в котором содержится рассказ о призвании варягов. При всем внимании к другим категориям источников мы должны признать, что именно она остается главным и основным свидетельством, образующим стержневой сюжет варяжской легенды, и, одновременно, выступает как своеобразный структурный каркас вcex представлений о роли и месте варягов на Руси, Историю гласной артерии Древнерусского государства — Пути из варяг в греки, его возникновения, существования, трансформации хозяйственной и исторической роли, а также преемственности и связи с другим путем, Волжским, блестяще отражают две одинаково поименованные работы: Брим В. А. «Путь из варяг в греки» (Изв. АН СССР, 1931, VII. Сер. общ. наук, вып. 2) и Лебедев Г. С. «Путь из варяг в греки» (Вестник ЛГУ, № 20, 1975), (прим. ред.)

174

Арабское серебро, обнаруживаемое в кладах и погребениях эпохи викингов, является важным датирующим материалом и историческим источником, подтверждающим активность скандинавов на Восточном пути и детализирующим периоды их активности, ее угасания и возрождения. См. Лебедев Г. С. «Монеты Бирки как исторический источник» (Тезисы докладов VIII Всесоюзной конференции скандинавистов, Петрозаводск, 1979). Кроме того, ценнейшим источником являются граффити на арабских монетах — знаки, символы и надписи, нанесенные на них во время использования монет в обращении в Скандинавии или на Руси. Более подробная информация об этом аспекте нумизматики эпохи викингов содержится в кн. Добровольский И. Г., Дубов И. В., Кузьменко Ю. К. «Граффити на восточных монетах» (Л., 1991).

175

Позднейшее исчезнувшее имя Югрии обнимало земли ио обеим сторонам Уральского хребта, именно Пермскую губернию с западной частью Тобольской до р. Оби, то же, что ныне вогулы и остяки на Оби. Эта страна болотистая, согласно записям Геродота. Югрия была торговым местом по все продолжение средних веков, где с XI века новгородцы вели там деятельную торговлю и вскоре сделали Югрию отдельной областью. караваны из Бухарии ходили туда еще в XVI веке и привозили вместе с арабскими и индийские товары.

176

«Будины занимали землю, в которой было много лесов, Это был многочисленый народ, с голубыми глазами, рыжеволосый. У них был деревянный город с такими же стенами, домами и храмами. Каждая сторона его имела 30 стадий длины. Но жителями были гелоны, первоначально греки, зашедшие туда из торговых городов: язык их полускифский, полугреческий. А будины говорили совсем другим языком и вели другой образ жизни, потому что были кочевники и жили охотою; напротив, гелоны возделывали землю, питались пшеницею, имели сады. Они различались и цветом кожи. Хотя греки и называли обыкновенно гелонами будинов, однако ж так смешивать их неправильно» (Геродот, IV, 108)

177

Так же, как и в средние века, как и в наше время, меховые товары и в древности были важным предметом торговли, составляя не только потребность, но и роскошь. Не только в одной Фракии, но и во внутренней Азии, жило много племен, называемых у Геродота «носящими меха народами». Нежные и дорогие меха употреблялись для опушки, для каймы у платьев, потому и находили сбыт не только на севере, но и на юге Азии. В Вавилоне они составляли принадлежность народной одежды; то же и в Индии.

178

Сага об Инглингах локализует прародину богов-асов, Великую Свитъод (Det Stora Svitjod) в нижнем течении Дона. Истолкование этого факта вариативно. С одной стороны, предки древних германцев в своем движении в Северную Европу некогда вполне могли проследовать через южнорусские степи и даже иметь здесь более или менее длительные поселения. Однако маловероятно столь детальное сохранение исторической памяти об этом факте на протяжении столь длительного времени. Более адекватной представляется связь этого сообщения саги с пребыванием германцев — готов, гепидов, герулов и пр. — в Северном Причерноморье в эпоху Великого Переселения народов к возможным возвращением части этих германцев в Скандинавию. В этом контексте продолжает дискутироваться так называемая герульская проблема — вопрос о сущности понятия «герулга», строго этнический смысл которого вызывает немалые сомнения. Не исключено, что термин этот был не столько этническим, сколько профессиональным, обозначая интернациональные дружины с доминированием в них германцев, и образовался по той же, в общем и целом, схеме, как и термин «русь». Подробнее об этом — см. Станг X. «Наименование руси (герульская версия)» (СПб., 2000) (прим. ред.)

179

Со временем, когдя Гардарики и Бьярмия стали известнее и между жителями их установились более мирные сношения со скандинавами, Йотунхейм перенесен подалее к северо-востоку в Уральские горы и неизвестные страны Сибири. Этот Йотунхейм, Ризаляид, другие биснословные страны северных саг, с их исполинами, чудовищами и разными чудесами, принадлежат к одному роду с Гипербореями и Рифскими горами древних.

180

Имя нирода «гунны», подобно многому другому в древнесеверных сагах, чрезвычайно неопределенно и, кажется, давалось многим народам.

181

Из путешествия Отера и Вульфстана можно видеть, что еще в исходе IX века под именем Эстонии разумелась вся страна до Вислы, где уже начиналась земли всех (Поморье и Мекленбургия).

182

Многочисленные источники, в числе которых в первую очередь рунические камни, показывают, что скандинавы воспринимали как некое единое целое все территории на восток от своей родины, куда они совершали свои походы. Обороты «он был на Востоке», «он ходил в Восточные страны», «он пал на Восточном пути» и т. п. нередки в рунической эпиграфике и свидетельствуют, что немалое число скандинавских выходцев подвизалось именно на этом — восточном — поприще. См. также Мельникова Е. А. «Скандинавские рунические надписи» (М., 1977) (прим. ред.)

183

Под «Великой землей» арабы подразумевают часть Европы к востоку от Испании, Германию, Пруссию, Польшу и Россию.

184

Ruotzi — Швеция, Ruotzalainen — швед. Rootsi (Roodsi) maa — Швеция, Rootzi-mees, Rootslane — швед.

185

Так, например, лапландцы называют Россию Karjeli-rika, по близлежащей Карелии, а Норвегию — Маега — но норвежской области, носящей это имя. Латыши, напротив называют Россию Kreeve-semme, но древнему, пограничному с ними племени, кривичам. Финны называют Эстонию Wiromaa, от Вирланда (округа, или некоторой части Эстонии), а Германию — Saxamaa, по Саксонии. Можно привести множество других подобных примеров.

186

Таким же образом, не исчисляя тысячи других подобных примеров, имя «Китай» перешло к русским через монголов, а имя Sina — к другим европейцам через арабов, хотя китайцы в то время, как стали известны европейцам под этим именем, не называли свое государство ни Синой, ни Китаем. Через русских также перешли к еропейцам имена самоедок, камчадалок, якутов, которые все называют себя туземными именами «объендиры, ительмы, сохи». Названия финнов, лапонцев, эстов даны были шведами народам, называющим себя Suomalainen, Sabmelads, Somelased

187

Под этим названием в русских летописях разумеются эсты. На чудь намекнет А. Бременский своими Turсі, турками.

188

Наиболее обоснованной выглядит версия, высказанная еще в XIX в. согласно которой реальный Рюрик не имел братьев, по крайней мере пришедших с ним на княжение в Россию. Под именем таковых летописец однобочно поместил искаженные древнесеверные слова sine bus и thru wacringr, то есть «свой дом» и «верная дружина». Таким образом, в изначальном варианте предания подразумевался приход конунга-князя со своим родом и собственой дружиной, что вполне адекватно снимает противоречивое и весьма подозрительное бездействие братьев на определенных им управленческих постах и их внезапный и одновременный уход из жизни через два года (прим. ред.)

189

И у арабских писателей народ Rus, как называли русских арабы и персы, не встречается до Х века или до конца IX. Бен-Кесир Фергани, арабский астроном, написавший в 844 г. свои «Начала астрономии» и в 9-й главе этого сочинения обозревающий города земли и народы в семи климатах, ни слова не говорит о руссах, хотя исчисляет хазаров, буртасов и славян, между которыми позднейшие географы никогда не забывают руссов.

190

Родился в 905, сделался императором в 911, ум. в 959 г.

191

«Руссы, которых иные называют норманнами». Литиранди, епископ Кремонский, и середине X века, находясь в Константинополе в качестве посланника итальянского короля, Гуго, лично видел народ, называемый у греков руссами. «Руссы, также именуемые дромитами, что от рода франков». Под именем франков греки разумели вообще жителей запада.

192

Смоленск и Полоцк, хотя и принадлежали к земле кривичей, однако ж не принимали участия в приглашении варягов, но оставались независимыми до самого покорения Полоцка Рюриком и его братьями, а Смоленска — Олегам.

193

Личность Олега представляет, без сомнения, самый колоритный образ именно скандинавского викинга той поры. Показательно, что даже самые ярые антинорманисты редко покушались на скандинавское происхождение этого князя. В действительности Олегу, согласно летописи всю жизнь довольствовавшемуся фактически постом регента при Игоре (не исключено, однако, что эта роль была краткосрочной и на самом деле Олег был в дальнейшем воеводой, соправителем, своего рода могучим ярлом при Игоре), принадлежит в русской истории гораздо более существенная роль. Именно в результате предпринятой им крупномасштабной операции, осуществленной интернациональным славяно-скандо-финским войском, в 882 г. был захвачен Киев. Таким образом, в одних руках оказались Северная и Южная Русь и весь Путь из варяг в греки. Именно эта дата и должны по праву считаться датой основания Древнерусского государства.

194

Это случилось в начиле IV в. хиджры. 300-й год Магометанского иисчисления совпадает с 18 августа 912 года христианского. Упомянутый поход в Каспийское море был предпринят ими между 912 и 919 или 922 и 927 годами.

195

Старинная храбрость, счастье и предприимчивость норманнов оставались неизменными в продолжение целого столетия после Рюрика; мужество первого поколения умерло даже в детях правнуков; подобно Рюрику, его преемники, кажется, превосходно умели устраивать отличные войска из народов, покоренных ими. Славяне и чудь под начальством норманнов, явились непобедимыми.

196

О Якуне есть сведения; 1) что он имел слабое зрение и носил на глазах златотканную повязку, и 2) что он был сыном шведского короля, Олафа, и братом Ингигерд, супруги Ярослава. Одновременность и родство между Якуном и русским князем делают очень вероятным, что этот Якун был Анунд Яков, сын и преемник Олафа Скетконунга. Якун по-славянски, то же, что Яков.

197

В числе русских уполномоченных, заключивших в 912 г. мирный договор между Олегом и греческим императором, встречается один со славянским именем, и не боло двух или трех в числе 50 русских послов, подписавших в 945 году мирные условия между Игорем и императором Константином. При том встречаются следующие русские имени Фарлаф (Фярульф). Рулоф (Рольф), Руальд (Райнвальд), Фрелаф (Фридлейф), Труан (Транл), Лида (Лидальф), Гуннареф (Гуннар), Альдан (Гальдан), Гудоф (Гуде), Фруди (Фроде), Фристен (Фросте), Бримиальд (Бриниольф), Адун (Адоин), Гомоль (Гаммаль), Кяр, Карл, Ингель, Вермунд, Грим, Коль, Свен, Фасте и т. д. Эти имена, совершенно сканндинавские.

198

Непревзойденным и лаконичным историческим произведением, подведшим в свое время итог более чем полуторастолетней дискуссии о роли варягов на основании письменных источников и сохраняющим актуальность по сей день, стала книга В.Томсена «Начало Русского государства» (СПб., 1891). В ней также приводится блестящий разбор номенклатуры личных имен летописи, демонстрирующий высочайший процент присутствия скандинавов в среде господствующего класса Руси (прим. ред.)

199

Институт федератов явился вынужденным и на первых порах достаточно эффективным средством выхода из фатального военно-политического кризиса, в который вступила Римская империя. Готы же представляют наиболее классический и рафинированный пример федератных отношений с варварским племенным союзом. Однако варваризация армии, подхлестнутая вливанием в ряды защитников Империи все новых варварских контингентов, в конечном счете явилась одним из основных источников гибели Западной части некогда великого целого. Византии же удалось сохранить устойчивость и продлить свое существование еще на тысячелетие, в чем далеко не последнюю, а порой первостепенную роль играли именно отряды германских, а позднее преимущественно скандинавских, воинов (прим. пред.)

200

Название варягов всего проще и естественнее производится от древнего скандинавского, в старинных шведских законах встречающегося слова vaerla (varja, varna) защищать, оборонять, или от varda (varda) — охранять, беречь; от этого varda, по другому произношению garda, происходит, вероятно, и слово Gardingi, означающее в древних востготских законах королевских телохранителей, отсюда Garde — гвардия.

201

Общим местом и сюжетом многих саг является рассказ о том, как некий викинг длительное время служит при дворе императора Византии, а потом возвращается к себе на родину, отягощенный богатствами, полученными за службу. Нет сомнения, что такое наемничество было наиболее выгодным из всех возможных способов приложения воинственных усилий скандинавских искателей приключений (прим. ред.)

202

Так называются у славян германцы: от них это имя перешло и к грекам; оно происходит от славянского прилагательного «немой» и означает всех иностранцаев не понимающих славянского языка, а в особенности одних германцев.

203

Сага о Хаконе Широкоплечем, XXІ.

204

Казнохранилище.

205

Сага о Харальде Суровом, XVI.

206

Сага с людях uз Лаксдаля, LXXVIІ.

207

Вот еще причини, почему Нестор в своей русской летописи причисляет англичан к варяжскому или скандинавскому племени

208

См. также Васильевский В. Г. «Варяго-русская и варяго-авглийскяя дружина в Константинополе в XI–XII веках» (Журнал министерства народного просвещекия, 1874–1875, № 176–178) (прим. ред.)

209

Поход Ингвара, Ингвара Путешественника, в 1043 г. — вероятно, последний из масштабных скандинавских походов в восточные страны, отмечающий завершение эпохи викингов на востоке Европы. Многочисленные этнические памятники, поставленные в память «ходивших с Ингваром и павшиих в этом походе», являются последним громким отзвуком этой акции, окончившейся гибелью большинства ее участников (прим. ред.)

210

Точка зрения, согласно которой в викингах усматривают лишь раэрушительиую и безжалостную, почти демоническую силу, сформированная средневековыми европейскими монахами-хронистами, давно не является научной. Движение викингов отнюдь не исчерпывалось походами, грабежами и пиратством. Торговля и основание новых городов, создание государств и наемничество были столь же важными составными этого пассионарного выброса, поэтому именно они оставили по себе более всего следов (прим. ред.)

211

Сага о людях из Лахсдаля.

212

Rolf Kraltes saga.

213

Аritbjofs saga.

214

Viga Glums saga

215

Volsunga saga.

216

«Песня о Хюндле» в стихотворной Эдде.

217

Hervarar saga.

218

«Песня о Риге» в Старшей, или стихотворной, Эдде.

219

Сага о Харальде Серая Шкура.

220

Orhieyinga saga.

221

Так, Хакон Старый в Швеции имел 300 человек домашних челядинцев. В Саге об этом упоминается об Аринбьярне из Норвегии, который ходил на войну на трех длинных судах, имея на каждом по 100 человек войска, большей частью своих домашних. И это не единственный пример.

222

Отсюда, вероятно, происхождение слова «викинг». Другие производят от vig.

223

Следы такого обычая часто встречаются на косах, вдающихся в море, иногда в грудах камней на берегу и ниходимнх там в земле драгоценных вещах, ни уложившихся в яму.

224

Обратим внимание читателей на то, что, по замечанию Г. С. Лебедева (см. «Эпоха викингов в Северной Европе»), викинг — состояние по преимуществу временное. В походах обычно проводили несколько молодых лет, после чего начинали обустраивать свою жизнь дома, в Скандинавии, используя бурную молодость как социальный или имущественный трамплин, позволявший занять более достойное положение в зрелом возрасте. Лишь для немногих профессионалов нелегкое ремесло разбойников, пиратов и наемников становилось делом всей жизни (прим. ред.)

225

Сага об Инглингах, IX.

226

В Uplands Lagen и в Helsinge Ligun они называются Nasiavarder (стража на море или косах) и Bergvarder. В Sodermanna Lagen встречаются Utvard и Invard.

227

Frithjofs saga.

228

Между Hafs ok Savu stoms ok Oedbmorda простиралась Уплаидия, по словам предисловия к Упландским законам. В древнем «Registrum Upsaliensis» (первой половины XIV века) Гестрикландия также причисляется к херадам (волостям) Тиундаландии. Но, кажется, Гестрикландня сначала не принадлежала к десяти древнейшим городам Тиундаландии, но только после вошла в ее состав, когда Упландия увеличилась с умножением населенности.

229

В большинстве случаев в настоящем переиздании сохранены особенности транскрибирования скандинавской топонимики, присущие переводу Шемякина, — в силу, прежде всего, дискуссионности разных версий этого транскрибирования (прим. ред.)

230

Так во многих местах упландских законов.

231

Например, герулы, поселившиеся в соседстве готов. Иордан рассказывает, что герулы после опять были выгнаны из Скандинавии.

232

Об этом см. выше (прим. 42). Война асов и ванов и покорение и ассимиляция вторых первыми — несомненно, след каких-то давних завоевательных войн, ведшихся предками германцев-скандинавов против автохтонного населения, вероятно, уже в самой Скандинавии во время ее колонизации в древности (прим. ред).

233

Анунд (Энуид) Дорога (прим. ред.)

234

Описание масштабной внутренней колонизации, проходившей в венделъскую эпоху (VI–VIII вв.) и предшествовавшей заморским колониэациям эпохи викингов. В ходе нее скандинавами были освоены многие лесные районы Центральной Швеции и Норвегии, а граница расселения германцев на Скандинавском полуострове заметно отодвинулась к северу.

235

Gotriks и Rolfs sagii

236

В списке общих лесов (silvae conumotes).

237

Это было при Олафе Третелии, сыне последнего упсальского короля из Инглингов, Ингьяльда Ильраде: этот принц, изгнанный Иваром Видфаме, должен удалиться в Вермландию.

238

В Швеции, особливо в северных, менее населенных странах, деревенские церкви находятся в совершенном уединении; их окружают немногие дома; сам священник живет очень далеко.

239

Под этими милями надобна разуметь древние, так называемые лесные мили, соответствующие почти теперешней шведской полумиле.

240

Расстояние между местами на сухом пути, измерялось «растами» (роздыхами), а в море «виками» (Viku); то и другое соответствует почти шведской полумиле. Rаst соответственно означает такую дорогу, которую делают, не имея надобности и отдыхе.

241

Именно при деревне Klabbole. Однако ж сомнительно, родовые ли курганы и холмы или естественные возвышения.

242

В сагах встречается много таких примеров.

243

Gotriks и Rolfs saga.

244

Внутреннее устройство Исландии явилось слепком устройства скандинавской метрополии, который, однако, развивался изолированно и практически самостоятельно, все более и более дрейфуя в типологическом отношении от своего оригинала. Поэтому автоматически экстраполировать исландские институты и обычаи на современную им, а тем более — древнейшую, Скандинавию неправомерно (прим. ред.)

245

То же и у греков древнейшего времени, как видно из Гомера.

246

Тацит, Германия, 6.

247

«Hеer (har) называется сотня» (Эдди).

248

В остготских и вестготских законах Harad обыкновенное название; напротив, в законах Упландии — Hundari: первое имя, кажется, было в употреблении в готском королевстве, а последнее — в свейском (Швеции).

249

Godar. Diar. Asar. Anses.

250

Памятником этого обычая, по различным требованиям времени, можно считать головки, вырезаемые на спинках кресел в средние века, например на стульях каноников в Лундской соборной церкви, также изображения на королевских престолах и т. д., которые можно видеть на печатях того времени.

251

По описанию этого храма, часто встречающимся в сагах.

252

«Тот подвергался смертной казни, кто не уважал священного и мирным объявленного места» (Fritbjofs saga).

253

Этот Hlod, по произношению и значению, близко сходствует с Unda (горящий пепел) кельтов, Leotb англосаксов и Lodeni немцев. Loder назывался также бог, который при создании человека дал ему кровь и положил его в огонь. Мифы вместе с древними памятниками, намекают на то древнее время, в которое, как некогда у персов, священный огонь зажигался на древних скандинавских алтарях и жертвенных местах

254

At blada значит «класть, мостить, выводить возвышения иа земли и камня», также «ровнять, умерщвлять».

255

Этот двор лежал в Нидаросе, неподалеку от места, где нынче Трондхекм, в тогдашней главной части Норвегии.

256

О них упоминает монах Рубрук, посетивший хана i Мунгу в качестве посланника короля Французского, Людовика ІХ.

257

Межплеменные и надплеменные культовые обряды являлись основной силой, цементировавшей первые союзы племен — зародыш будущих государств, которые, однако, не всегда образуют с ними непрерывную линию преемственности (прим. ред.)

258

Сколько-нибудь удовлетворительно сохранившихся остатков храмового зодчества эпохи викингов до нас не дошло (прим. ред.)

259

Образ кабана, вепря, играл в архаической Скандинавии одну из важнейших ролей в качестве мифологического и магического символа. Мифический вепрь считался тотемным прародителем племени свионов (от древнегерманского наименования свиньи, отсюда также скандинавское имя Свейн). Именно изображении вепрей, чрезвычайно стилизованные, но иногда вполне реалистичные, играют основную роль в орнаментальном искусстве германцев первых веков нашей эры служат ключевым элементом, — несущим охранно-магическую нагрузку — не только вендельских шлемов Скандинавии, но и синхронных шлемов Британских островов. Устойчивый оборот «рубили вепрей на вражьих шлемах» обычен в «Беовульфе». В целом отметим, что, наряду с хищной птицей, вепрю принадлежит лидирующее место в перечне сюжетов древнескандинавского искусства эпохи торжества и расцвета звериного стиля (прим. ред.)

260

Hakan Adalstens Fostres saga. Minne означает здесь любовь и почтение: в этом зачении оно встречается не только в немецких и нидерландских рукописях, но также шведских и датских. Пить чью-нибудь minne означало пить в честь кого-нибудь и свидетельствовать ему свою любовь, почтение и преданность.

261

«Но если уж я должен совершить с вами жертвоприношение, то я хочу, чтобы это было очень большое жертвоприношение, какое только возможно, и принесу в жертву людей. Я выберу для этого не рабов или злодеев. Я принесу в жертву богам знатнейших людей» (Слова Трюивасона к поселянам в Трондхейме, когда он хотел принудить их креститься, они просили его принести жертву с ними. Сага об Олафс, сыне Трюггви, LXVII).

262

Очень вероятно, что жертвы повешенные посвящались Одину, убитые на камне и сброшенные с утеса посвящались Тору, а утопленные — Глеру, Ньорду и другим божествам вод

263

«Там были даже собаки и лошади, тела которых были повещены вперемешку с людьми, — как рассказал мне один человек» (Adamus Brem.).

264

Оттого и в сагах упоминаются игральные валы (Lekvallar) неподалеку от тингов или народных собраний.

265

Сага об Инглингах. XX.

266

«Eign Svia Kongs». Eign, Egn — право собственности, собственность, наследство.

267

Jomsvikinga saga. Сага об Инглингах, XL, о трагической судьбе Ингяльда, последнего Инглинга.

268

Многие, неизвестные другим северным источникам войны между шяедскими и готскими королями упоминаются у Саксона; его показания, если основывались на древних преданиях, указывают на враждебные отношения между готами и на юге от прибывшими племенами.

269

До конунга (дротта) Хаки простирается так называемый мифологический период генеалогии скандинавских конупгов, после него — эпический. Хронологическая граница пролегает по началу VI столетия. См. Г. С. Лебедев «Эпоха викингов в Северной Европе».

270

Сага об Инглингах, XXXI, Сага о Хальвданс Черном, VI, Сага о Харальде Прекрасноволосом, 1.

271

Сжигание врагов вместе с домом не имело ничего необыкновенного в древности. Так и Сигрид сожгла своих докучливых женихов. Древние саги наполнены примерами подобного истребления врагов, особливо, когда удавалось застичь их врасплох.

272

По крайней мере, в саге нет ни малейших указаний, что Ингьяльд покорил эти государства войной. А война — главное, чего никогда не забывает сага.

273

Ивар Широкие Обьятья — эпический конунг, которому приписывается владение землями не только Дании и Швеции, но и Восточной Англии, землями саксов и «Восточными странами». Провозвестник, таким образом, Канута Могучего (прим. ред.)

274

По сути, именно принадлежность к роду Инглингов, ведущему свое начало непосредственно от асов и самого Одина, определяла степень правомерности претензий того или иного конунга, на верховную власть над шведами или норвежцами — по крайней мере, в эпоху викингов.

275

Состояние и государственное устройство страны мы, собственно, узнаем в царствование Олафа Скетконунга; но что такой порядок вещей установился еще прежнее время, указанное в тексту (и, может быть, за целое столетие или полстолетия до того) это можно видеть не только из речи лагмана Торгнюра, но также из различных известий о внутреннем устройстве в житии св. Ансгария, написанном Римбертом.

276

Определенное своеобразие экономического и общественного устройства Скандинавии сохранялось на протяжении всего периода феодализма и, в сколько измененных формах, продолжает иметь место и поныне. Особые продно-климатические условия, географическое положение и обусловленная им известная изоляция от остального мира, особенности национальной традиции, некоторая замедленность развития — все это способствовало сложению особого, скандинавского варианта общественного устройства. Уместно вспомнить слова К. Маркса о том, что Норвегия была единственной европейской страной, никогда не знавшей крепостного права (прим. ред.)

277

От древнегерманского слова an и lot — по жеребью доставшаяся земля. Происхождение слова, также и то обстоятельство, что подобная собственность встречается в древних законах этих народов под именем sors — жребий, кажется, указывают, что они разделяли между собой по жеребью и завоеванные земли, подобно всякой другой добычи.

278

Тацит, Германия. 26.

279

Отвечающее древнесеверному Veitsla — содержание, дар, пожалование для независимого содержания. Глагол veita, veta означает давать, содержать, награждать, лены давать.

280

От fe (Vieb, швед. fa) — деньги, жалованье, и od — собственность, следовательно, такая земля, которая давалась для содержания или в награду за какую-нибудь услугу.

281

Ире и своей Glossarium Sveo-Gothicum производит слово Vasall от старинного Vriisla, которое привели мы сейчас. Другие производят его от кельтского gvas — слуга.

282

Более подробно о формировании феодальных отношений в европейских странах — см. Гуревич А. Я. «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе» (М, 1970); Корсунский А. Р. «Образование раннефеодального государства, в Западной Европе>> (М, 1963); Корсунский А. Р. «Возникновение феодальных отношений в Западной Европе» (М., 1968, 1973, 1979).

283

Швейцария, Англия, Швеция.

284

В продолжение этой истории мы найдем довольно доказательств того, также и политического устройства Швеции, основанием которого в Швеции, как и в Швейцарии были древняя народная свобода.

285

Ladnamabok.

286

Без сомнения, то же, что и Dyskja, употребительное еще и нынче в Ангерманляндии, означающее поленницу дров на лугах (svtdjeland), или Dyssja — сложенное в копну сено. Корень этих слов снова встречается в исландском Dys, или Dis. — грудный гробовой курган, откуда глагол at dysia — хоронить в кургане.

287

В упландском законе встречается место, могущее лучше объяснить дело: «Человек приезжает на дикую или на общественную землю и старается очищать ее; когда он удалится, другой, явясь на это место, также может сдирать кожу с деревьев и рубить, делать приметы на них, а вокруг очищенной уже земли построить загороды и службы. Если опять явится первый и скажет: «Зачем ты занял место, которое я очистил?» — «Нет, — ответит другой, — я очистил его, а не ты, я содрал кожу с двревьев и вырезал приметы на них; право остается за тем, кто поставил загороды и жилище, и тот, кто где очищал землю, потерял понапрасну труды».

288

Отсюда odla — присваивать землю (от od — собственность).

289

В первоначальном и древнейшем значении слова число мужей; в этом смысле оно попадается во многих местах шведских областных законов. По всей пероятности, в той местности не было поземельных податей: все налоги собирались но числу бондов — землевладельцев, или домохозяев.

290

Можно производить от graes и sitia в смысли сидящего на голой земле. Это жители хижины Budner, не имеющий никакой доли в деревенских полях.

291

Mikill bondi — то же, что graes или godr bundi на рунических камнях, отличный поселянин, gurg, godr (gut) имело в древности очень высокое значение, то же, что наше «благородный, превосходный, способный»; Вonde, на памятниках Bundi, Buandi, собственно настоящий, прич. (Part, praes.) глагола bua (обрабатывать, жить, населять) — означает человека, живущего на одном месте и обрабатывающего землю, оседлого, у которого дом и земля.

292

Хельсингские законы, в своем настоящем виде, одни из младших областных законов Швеции.

293

Vatnsdaela saga, XXII. Один исландец, Халле Гудмундсон, убит был сыновьями Халлека и Боргфьорде. Когда Бард, старший иэ братьев Халле, спустя некоторое время занял место убитого в доме, мать дала ему оплеуху и запретила сидеть тут, пока тот не отомстит за смерть брита. В тексте, в отделе Северные женщины, мы расскажем это подробнее. Саги сохранили примеры многих людей, для которых кровная месть была столь священным и ненарушимым долгом, что они из Исландии и Норвегии преследовали убийц до Константинополя и там наконец отмщали аа смерть убитых родных. Олаф Норвежский приготовил себе низложение сначала тем, что, вместо договора между обиженными и виры за поступления, стал наказывать виновных смертной казнью; это навлекло на него непримиримую ненависть многочисленной родни преступников.

294

Исландские саги полны таких примеров.

295

Жизнь родового общества в любом регионе была достаточно скудной тяжелой. В силу этого потеря каждого человека была ощутимым ударом по благосостоянию социума. Не в последнюю очередь в этом следует видеть стремления даже сугубо уголовные преступления карать путем материальной компенсации. В архаическом скандинавском обществе, в условиях существования фактически на пределе выживания, каковое существование отягощалось суровыми климатическими условиями, эта тенденция должна была приобретать особенно отчетливые очертания. К тому же стоит учесть, что, как правило, в стычках и преступлениях принимали участие наиболее активные, сильные и боеспособные члены общества, ликвидация которых в качестве наказания принесла бы гораздо больше вреда, чем сопутствующий ей, совершенно мнимый «воспитательный» эффект.

296

Это основное положение всех областных законов Швеции.

297

«Он как опальный, должен бежать, дома позавтракав, а в лесу поужинать».

298

В опасности.

299

Отсюда лесные люди, дорожные промышленники, разбойники, жившие по множестве по всем лесам

300

Vatnsdaela saga.

301

В древнейшее время не было никакой разницы между родовым и благоприобретенным имуществом, и хотя наследованная от предков земля преимущественно называлася Odal, однако такого же считали законно купленную и приобретенную землю, «Если люди, имеющие ближайшее пpaвo не недвижимость, не выкупают ее, то деньги за нее принадлежат владельцу», — сказано в Dale Lagen. В своем месте скажем, как начиналось различие между родовой и приобретенной землей, для ограничения усилившихся подаяний и завещаний поместий церквам и монастырям, чтобы иерархия не овладела наибольшей частью земель в государстве; скажем также, что папы осуждали это различие и называли вредным местным обычаем.

302

Воинственный, способный носить оружие, от vig — сражение, война.

303

Оттого еще и ныне имеет долг в пенях за убийство или рану.

304

Подробное изложение судопроизводства и состояния гражданского законодательства вообще по объяснениям, предлагаемым областными законами, мы оставляем до того периода, от которого эти законы дошли до нас в их настоящем виде. Здесь ограничиваемся только выбором таких известий в древних сагах, которые несколько ознакомят нас с древнейшей формой государственного устройства и его началами.

305

Так, по крайней мери, в восточной и западной Готландии, в Упландии, Седерманландии и Вестманландии, по известиям, сообщаемым законами этих областей.

306

На морском берегу земля разделялась только по местам снаряжения кораблей, т. е. херады носили там имя Skiplag (теперь skeppslag — корабельная община). Оттого и прибрежная земля Свитьода называллсь прежде Rodin (от roder — гребля); это имя и прежнее разделение сохранилось еще и ныне в Roslagen, или Rodslagen.

307

Оттого, вероятно, главы, на которые разделены названия (Balkar) шведских законов назывались Flokker. Flockr означает собственно краткую песню; таким образом. Flokke есть множество собранных вместе стихов.

308

В списки вестготландских лагманов, приложенном к вестготландским законам сказано о нем: «Он родился в Вангуме и там похороним в кургане, потому что он язычник». В приходе Banga в Сканинге, за полторы мили от Скары, находиться большой курган, еще ныне называемый курганом Лумбера. Некоторые утверждают, что Лумбер жил в VII столетии, другие переносят его в IX или X. То и другое невозможно.

309

Не только разделение без заглавий в готландских законах и молчание их о делах короля в обыкновенных пенях за смертоубийство доказывают глубокую древность этих законов: они запрещают подкидывать детей, поклоняться богам в рощах и на высотах и вооружаются против всего языческого.

310

До нас дошел отрывок о смоландских церковных законах; а что это отделение относится к одному епископству, учрежденному епископом Зигфридом, кажется, можно заключить из того, что в списке книг короля Магнуса Эриксона (ум, 1374) упоминается и смоландский закон.

311

«Так всегда бывало: что положат между собой упсвейские власти, тому всегда слушают и прочие жители» (слова Фрейвида, когда векстготландцы хотели выбирать другого короля на место Олафа Скетконунга за то, что он не сдержал своих обещаний)

312

Анунд Яков, сын Олафа Скетконунга, обыкновенно жег дома элодеев; так же поступал и Олаф Толстый (Дигре), король Норвежский.

313

Как Эйрик Эмундсон и Эйрик Сегерсслл.

314

Как при Бьерне Эйриксоне, сыне и преемнике Эйрика Эмундсона, который царствовал 50 лет.

315

«Народ свеонов многочислен, они славны силой и оружием, кроме того, как на конях, так и на кораблях они равным образом прекрасные воины, отчего сокрушали своей силой иные племена Аквилона» (Adamus Brem., De situ daniae).

316

«Так, у них (свеонов) есть обычай, чтобы всякое общественное дело пo единодушному желанию народа приобретало силу, как если бы это было установлено королем». Так говорил король Олаф Ансгарию, когда этот во второй раз прибыл в Швецию и изъявил королю желание проповедовать христианскую веру в этой земле.

317

Сага об Инглингах, VІІІ

318

Сага об Инглингах. ХІ1.

319

Vodh ныне — деревня Wad в хераде Wadsbo; Oekub — деревня близ монастыря Warnherne в хераде Walle, Vartoptaer — поместье Wartofta в Бартофсхом хераде и в приходе Асака; Gudhem — деревня того же имени в Гудгемском хераде; Lungho — вероятно. деревня Long в хераде Барне; Holajio — быть может, в приходе Halanda в хераде Ah, Asao — в приходе As в хераде Aso, a Skalander — ныне деревня Skalanda в хераде Kalland.

320

Находились в приходе Norrala, Nog и Jattendal, из которых первое — в южной, а последнее — в северной части Хельсингеландии.

321

Приход Selanger — в Medelpad. Прежнее королевское поместье Nas — ныне Kungsnas. Тут и теперь еще видеть можно остатки длинного и довольно возвышенного тинга. В церкви Селангского прихода, находящегося недалеко от города Gundswall, был некогда прикреплен железными цепями и сохранился Хельсингеландский Законник.

322

См. прим. 29 (прим. Ред.)

323

При том уровне развития общества гораздо проще было конунгу с дружиной переместиться к месту, где находились съестные припасы, предназначенные для их пропитания, чем перевозить эти припасы по стране. Таким образом, наряду с надзорными и государственными функциями, с инспектированием подвластных территорий, перемещение двора конунга по ею землям имело и вполне прозаический характер «кормления». Аналогичная практика универсальна для раннефеодальных государств; наиболее полными данными мы располагаем о перемещениях двора Карла Великого в королевстве франков. На Руси скандинавской вейцле соответствует княжеское полюдье (прим. Ред.)

324

Приглашение и гости, содержание.

325

«В древних законах был такой обычнй, что все люди, присягавшие в верности королю посредством рукобитья, или принятия меча, назывались домашними людими, хотя потом, получали более почетные имена, по способности каждого» (Norskе Hirdskranne)/ Хирдманнами они назывялись от bird — семейство, а придворными — от bof — собственно жертвенное место, храм.

326

То же, хотя и ни точнее встречается в скандинавских областных законах, потому что эти принадлежат тому времени, когда рабство на Севере стало уменьшаться; многие основания делают, однако ж, вероятным, что против воров и должников в Швеции поступали так же, как в Дании и Норвегии.

327

Доказательства тому из остготских законов. Из остготских законов также видно, что три марки денег отвечали двум с половиной весовым маркам. Итак, за дарового раба платили 24, за обыкновенного — 48, за рожденного дома раба — 120 лотов серебра.

328

От исландского слова Annaud, или Anaud, означающего всякого рода бедствие, горе, отчего и рабское состояние, как худшее из всех зол, называется в шведских областных законах Annoedbugtb Stadb и Annoedbugbs Dom.

329

От brytia — раздавать. Вероятно, что слово Bryti первоначально употреблялось как название старших рабов, но потом так назывались и свободнорожденные, испряавляющие обязанности бритов.

330

Vin назывался призванный обеими сторонами поселян, который должен присутствовать при покупке движимого имущества, чтобы после, если купленная вещь подвергается отчуждению, быть свидетелем, что они куплена; в этом случае он должен был предупредить продавца.

331

Собственно тот, кто живет с наложницей (сопсubinos). И римляне называли браки рабов не matrimonion, я contubrniton.

332

Нищий, бедняк, собственно ходящий с палкой, Stabkerl.

333

Кроме некоторых особенных случаев, когда мать в родах и ее новорожденное дитя умирали и возникал вопрос, кто из них умер прежде. Также, когда муж, жена и дети утопали все вместе или были сожжены с их домом. По вестманландским законам pa6а могла быть свидетельницей по случаю вопроса, живое ли родилось дитя. То же по вестгатландским законам. Если домашнее животное причинит смерть другому такому же или будет укушено собакой, то в таких случаях пастух — законный свидетель хотя бы он был и рабского происхождения.

334

Сага о Волсунгах. 46.

335

В сагах встречается только один пример, что рабы были опасны спокойствию Севера: у Ани Старого был раб, по имени Тунне; господин отдал ему в полное распоряжение все. По смерти Ани, сын его и преемник. Эгиль, стал обращаться с Тунис как с рабом, и этот убежал от него с драгоценностями покойного Ане и набрал шайку преступников, воров и таких же рабов. Он нападал с ними на деревни и грябил. Эгилъ напал на него, но Тунне со своей шайкой напал на господинл и прибил его. Это повторялось восемь раз, так что Эгиль наконец принужден был искать убсжмщи в Дании у короля Фроде и только с его помощью одолел и убил Тунне.

336

Тацит, Германия. 25.

337

Известен случай, когда рабы, пируя на зимнем празднике, по оплошности дали убежать пленникам.

338

Сага об Олафе Святом, XXIII

339

«Быть d числе тех, который приносили присягу».

340

В одном из законов исчисляются преступления, за который вольноотпущенный снова обращался в рабство; все они имеют одно начало: чтоб он отнюдь не поступал неприязненно с прежним господином, не соединялся с его врагами, не свидетельствовал против него пред судом для чужих выгод, во всяком случае доказывал ему свои уважение и преданность.

341

От Fralba-atta, от fridber — свобода, и aett (нынче ati) — род

342

От Куп — род.

343

От tign — достоинство, честь; по звуку и значению, оно сходствует с dignitas. Сначала словом tign означалось королевское или княжеское достоинство.

344

В Care об Олафе Святом, гл. XLVI, королевский упсвейский род наэывается высочайшим.

345

Сага об Олафе Святом, CXV1.

346

Сага об Олафе Святом, CXVІІ-СXX.

347

Дворянство в Швеции и все, владевшие имуществом, свободным от налогов, должны были во время войны служить на конях, а поселяне и другие, плитившие подати, нет.

348

Одна из песен Старшей Эдды, обычно трактующаяся как произведение, в котором отражено мифологическое представление древних скандинавов о происхождении социального неравенства, классов и сословий общества (прим. Ред.)

349

Ar, или Ai, — праотец, Эдда — праматерь.

350

Thy — раба.

351

В подлиннике Hreimr — закоптелыи; Fjosner — загрязненный; Klur — грузный; Kleggr — неуклюжий, Kesser — своенравный; Falner — безобразный; Drumbr — беда; Digralti — толстый; Drottr — лентяй; Hosner — кривая спина, и другие, очень живописные.

352

Так же, как и имена сыновей, значения очень непривлекательного свойствами есть и кривоносая (Arin-nеtia), и раба (Ambatt), и кривоногая (Ockvinkalfa), и т. д.

353

Afe — дед, Аmmа — бабушка.

354

Жаль, что до нас дошли только отрывки этого древнего стихотворения. К числу потерянных строф принадлежат и те, в которых описаны кушанья у поселян.

355

Приличная невеста, благоразумная и проч.

356

Прежние языческие храмы имели так же, как и нынешние, ворота с большими железними кольцами.

357

Здесь оканчшиется древняя рукопись.

358

Сага о Ньяле. XIX. ХСІІ.

359

«Твой меч, Берси, длиннее, нежели дозволено законом» (Слова скальда Кормана сопернику Верен, который женился на его невесте и за то вьаван им на поединок. Konnaks saga).

360

«Ты наноси первый удар, как следует по закону, потому что я вызвал тебя на поединок!» (Tborstein Vikingsons saga).

361

«И у германцев были в употреблении подобные поединки» (Тацит, Германия, 10).

362

Guloc — полуостров и Нордфьорде в Бергенском округе; от него получил свое название Гулатингский закон Хаконя, Адальстенова приемыша; там ежегодно происходили тинги, пока еще но были переведены в Берген.

363

В сагах, однако ж, встречаются редко примеры нарушения принятых правил разгорячившимися бойцами.

364

Это тот самый Эгиль, что помогал королю Ательстану в сражении при Браунбурге в Англии.

365

Про такие битвы один на один, за право или из молодечества, сочинено много песен и повестей.

366

Скальдическая поэзия представляет совершенно уникальный пример стихотворной традиции, не находя себе прямых аналогий в творчестве иных народов. Выспренность стиля, доведенная до высшей степени совершенства и сложности, сопряжена в ней с чрезвычайной сюжетной бедностью — подавляющее большинство дошедших до нас стихотворных произведений либо являются описаниями битв и боевых столкновений, либо воспевают высококачественное, часто наградное, оружие. Иная тематика, как, скажем, любовная лирика (в знаменитых стихах Харальда Сурового, обращенных к Елизавете Ярославне), является для скальдической поэзии все же исключением из общего правила. Подробную характеристику поэзии, скальдов см. в кн… «Поэзия скальдов» (М., 1979); кроме того — Стеблин-Каменский М. И «Происхождение поэзии скаладов» (Скандинавский сборник, 1958, № 3) и в других работах М, И. Стеблин-Каменского (прим. Ред.)

367

Основным источником в плане искусства поэтики скальдов для нас служит, помимо самих стихов, та часть Младшей Эдды Снорри Стурлусона, которая именуется «Язык поэзии» и является своеобразным учебником скальдического ремесла.

368

Браги Старый — первый известный по имени скальд, живший и конце VIIІ — начале IX в., позднее был причислен к асам и введен в древнескандинавский языческий пантеон (прим. ред)

369

Сага о Харальде Суровом. XV.

370

Многие строфы ее действительно сохранились до нашего времени. Об упреке Харольда Тьодольву, что он рифмует простую и сложную согласную: поэтическая вольность, которую скальды дозволяли себе часто. Тьодольв очень обиделся на замечание короля и сказал: «Пусть сочиняет стихи тот, кто лучше умеет». — «Правда, Тьодольв, — отвечал король, — ты хорошо сочиняешь, но ты и довольно щекотлив относительно своего дарования».

371

Wandradaskald означает поэта, с которым состязаться трудно. Этот же Халлфред Трудный Скальд жил два года в Вестерготландии, где и женился на вдове вестгота Аудгисли. Он посетил в это время и Олафа Скетконунга в Упсзле, написал в честь его драпу и получил за то щедрые подарки от короля.

372

Сочинять стихи называлось yrkia, yrki. orta, а читать их — quada; это слово имело два значения — петь и говорить. Следовательно, чтение стихов состояло в поющем, выразительном произношении.

373

Перевод А. Шемякина (прим. ред.)

374

Сага о Магнусе Добром, XVІ.

375

См. прим. 29 (прим. ред.)

376

«Самые верный стихотворения, по-моему, те, которые правильно прочитаны и умно выяснены» (Снорри Стурлусои. Круг земной, Пролог).

377

Предсказания и вещие сны являются важным элементом сюжета многих саг и, судя по всему, играли важную роль в жизни скандинавов (прим. ред.)

378

От yfir — сверху и bragd — лицо.

379

Или Misseri, от Midr — полу и Ar — год.

380

Это большая сотня (tolfraett hundrad); малая — то же, что и наша (tiraett hundrad). Ниже ста числа считали посредством десяти tig, tog, tiog, liog, или tjugu; двадцать на древнем языке называлось tvitug, tutugu, tutiugu. т. е. дважды десять.

381

И они принесли с собой из Скандинавии познания и обычаи предков.

382

Простота вышеприведенного способа измерения времени говорит о глубокой его давности: для того нужно было только наблюдение за ежедневным течением солнца.

383

Рунические календари надолго пережили собственно руническую письменность и находились в обращении в крестьянском быту в Скандинавии, в частности, в Швеции и иа островах Балтики, заселенных шведами, вплоть до XVIII и XIX вв. Восемь подобных календарей хранятся в коллекции Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамере) в Санкт-Петербурге

384

До нас дошло окружное послание духовного собора в епархии Упсальской от 1553 года, в котором назначены подвижные церковные праздники до следующего собора в 1535 году.

385

Бог войны; именительный: Туг, Tir, родит.: Tyrs, Tys, Tis.

386

Laugardagr, от lauga — мыться. Другое доказательство, что имена дней недели вели начало из времен язычества, представляет первый епископ в Исландии Ион Эгмунд (он был там епископом в 1105 г.). По причине многих вредных обрядов язычества, еще не исторгнутых из Христовой нивы, так как христианство было еще в начале, епископ строго запретил всякие суеверия относительно новолуния или дней, которые посвящаются дням Одина или Тора: он приказал употреблять числи дней, принятые святыми отцами в их сочинениях, и назвать дни первым, вторым, третьим и т. д. в неделе.

387

Tbvaitdagr или Tbvottdagr. от tbvae— мыть.

388

Считается, что образцом для воображаемого «архитектурного проекта» Валъхаллы служил в том числе и римский Колизей, как и другие амфитеатры Империи, с которыми германцы познакомились в эпоху Великого Переселения народов (прим. ред.)

389

О нем рассказывается, что он в утро битвы одушевил войско своей военной песней, и после сражения отдал последний долг прахупавшего короля.

390

Сага об Олафе Святом, CCXXXW.

391

Сага о Магнусе Добром, XXVІІІ.

392

Слово runa в переводе собственно означает «тайна» (прим. ред.)

393

В настоящее время число обнаруженных рунических надписей разного рода и на разных материалах составляет около 3000. Более точное количество указать не представляется возможным, так как ежегодно в оборот вводятся новые надписи. Подавляющее большинство известных рунических памятников относится к эпохе викингов, в особенности к первой половине XI столетия. К староруническим — относящимся к эпохе Великого Переселения народов и вендельскому времени (и к средневековым — позднее второй половины XI в.) — могут быть отнесены несколько сотен эпиграфических памятников (прим. ред.)

394

Литература, посвященная рунам, огромна. Не вдаваясь и подробности, отметим, что старейшей рунической надписью из обнаруженных традиционно считается надпись raunijar на наконечнике копья из Эвре Стабю (Норвегия, около 200 г.), хотя Тацит отмечает использование рун уже и I в. н. з. Подробнее о рунах см. Мельникова Е. А. «Скандинавские рунические надписи» (М., 1977); Moltke E. «Runes and their origin. Denmark and elsewhere»: (Copenhagen, 1985); Weber E. «Kleine Runenkimde» (Berlin, 1941) (прим. ред.)

395

Сохранились дпе древнейшие рунические доски (kaflar), открытые тридцать назад, на обоях дверей в древней церкви Вицие в Эфру Телемаркене, в Норвегии, когдя эту церковь нужно было сломать для построения навой. Одна из них очень повредилась от времени, и только отрывки рунической надписи можно было прочесть на ней; другая, лучше сохранившаяся, имела следугацпою надпись: «Сын Сигурда Ярла написал эти руны в воскресенье после обедни, перед поездкой сюда, когда не хотел согласиться ни на какой договор со Сверре (Сверре, Сверрир, норвежский король-самозванец, современник и сильный соперник папы Иннокентия IІІ), убийцей его отца и братьев». Король Сверрир умер в 1202 году, следовательно, доска эта сделана еще до этого.

396

В исландских сапис слово kafle. встречается в значении письма.

397

Присциан Цезпрейский, живший в начале VI века, написал подробную латинскую грамматику в 18 книгах.

398

Венецианский Фортунат, уроженец Италии и Пуатьерский епископ, во 2-й половине VIII века, упрекая Фл. Еводия в стихотворном письме, что он замедлил отвечать ему, говоря, что если не умеет написать по-латыни, то писал бы по-еврейски или на каком-нибудь другом языки, пишет о «варварах, вырезающих руны на дощечках».

399

Ульфиле принадлежитне только честь создания готского письменного языка, но и заслуга изобретения готского алфавита, использующего элементы рунического футарка (прим. ред.)

400

Руны изначально использовались, несомненно, прежде всего как элемент магического ритуала и применялись в первую очередь для гадания и фиксации заклинаний. Однако, кроме двух фраз у Тацита, иных источников знаний о конкретной практике гадания на рунах у нас не имеется. В этом контексте все современные издания, описывающие технику гадания на рунах, беспочвенны и являются лишь плодом фантазии их авторов. Единственный источник, повествующий о магическом значении рун, — часть текста Старшей Эдды, иногда именуемая Runatal, «Перечень рун», — дает лишь достаточно темные по смыслу толкования, не всегда сопоставимые с конкретными руническими знаками, и вовсе не сообщает о самой технике гадания (прим. ред.)

401

Расцвет рунических камней, время их массовой установки, приходится на первую половину XI в (прим. ред.)

402

Этот эпизод — один из наиболее классических примеров употребления рун для написания заклинаний среди упоминающихся в сагах. Слова Эгиля весьма часто цитируются, и мы приводим их здесь в современном переводе:

Рун не должен резать

Тот, кто в нихне смыслит.

В непонятных знаках

Всякий может сбиться.

Десять знаков тайных.

Я прочел и знаю,

Что они причина

Хвори, этой долгой.(прим. ред.)

403

Iivsansquelse» (Odense, 1989), а также уже упомянутую книгу М. И. Стеблин-Каменского «Миф» (Л, 1976) и брошюру Е. М. Мелетинского «Скандинавская мифология как система» (М., 1973).

404

Репрессии Харальда Прекрасноволосого, вполне ортодоксального язычника, направленные против колдунов, были продиктованы исключительно прагматическими интересами борьбы за власть и установление собственного контроля над подданными вновь создаваемой державы. В этом принципиальное отличие их от подобных карательных акций последующих конунгов — таких, как Олаф Трюгтвасон, Олаф Святой и Харальд Суровый, совмещавших с борьбой за власть еще и требования исповедания новой религии — христианства (прим. ред.)

405

Сага о Халъвдане Черном, VII.

406

Jonisvikinga saga.

407

Вёльвы-прорицательницы играли заметную роль в жизни норманнков. Именно устами такой вельвы в Старшей Эдде повествуется о грядущей Гибели богов, Рагнарекк, и судьбах мира (прим. ред.).

408

История, IV, 61.

409

«Песнь о Хюндле», 44.

410

Образ Одина — едва ли не самый темный для истолкования среди образов асов скандинавской мифологии. Несомненно, ему изначально были присущи шаманские функции. Будучи богом мертвых, забирающим в свой чертог павших в бою воинов, Один, в то же время, появляется среди людей чаще всего в совершенно не воинственном обличье неприметного старика. Согласно Саге об Инглингах, Один был первым конунгом в Великой Свитьод, прародине скандинавов. По мнению современных исследователей, время его правления должно быть соотнесено примерно с рубежом эр (прим. ред.)

411

Сага о Ньяле.

412

Vatnsdaela saga.

413

а об Олафе, сыне Трюггви.

414

Важную роль в жизни скандинавских викингов играли т. н. felagi (производное от loggja fe— сложить имущество) — союзы, основанные на побратимстве, которые были цементирующим низовым средством, формой сплочения викингов. Наиболее широко этот термин трактуется как обозначение участников одною похода викингов. Однако чаще под ним все же понимают именно объединение в тортовых целях. В определенном смысле в нем можно усмотреть семантическую аналогию с русским термином «товарищ», изначально обозначавшим купцов, соединивших свои усилия и товар для ведения совместной торговли. В скандинавском обществе викинги чаще всею сочетают в себе функции воинов-пиратов и купцов и фелаги служили вообще основой взаимопомощи между отдельными людьми. Многочисленные рунические камни, поставленные «по товарищу своему», а также неоднократные упоминания в сагах о близкой дружбе и побратимстве персонажей дают повод говорить о достаточно развитом институте этой формы товарищества, необходимого в ту весьма неспокойную эпоху, когдя всякая поддержка в изменчивых и опасных обстоятельствах повседневной жизни играла чрезвычайно важную роль. В то же время, по замечанию Е А. Мельниковой, такие товарищества образовывались на время одной поездки, редко на более длительный срок, для защиты от нападений врага и для более упорядоченного ведения торговых дел; возможно, их следует расценивать как раннюю форму купеческих организаций (прим. ред)

415

Tborstein Wihupoiis sаga.

416

Это делалось таким образом: возле становой кости вонзали меч в тело, вырезалили все до самых бедер и вынимали легкие. Но такие бесчеловечные поступки случались в крайнем раздражении и гневе.

417

Древний король Дании, сын короля Хельги и завоеватель Ютландии.

418

Речи Высокого, 94.

419

«Белый человек — лентяй и нерешительный», — старая поговорка в Исландии. И нанашем Севере есть пословица: «Беленькие ручки отцу с матерью не кормильцы».

420

Сага о Ньяле. X.

421

Древнегерманские обычаи в области семьи и брака, получившие у скандинавов эпохи викингов наивысшее и завершенное развитие, явились той основой, из которой, под влиянием христианской доктрины (прежде всего культа Девы Марии), в средние века возник весь комплекс представлений о прекрасной даме и системе идеальных рыцарских отношений мужчины и женщины, что послужило одним из оснований всей европейской цивилизации (прим. ред)

422

Alt husfru sinae hеdhгае. Ob virgiuitatem.

423

Потому что дарили утром после брачной ночи, Hindradagber.

424

Сага о Ньяле. Так отвечала и Халльгерд мужу, Гуннару, на вопрос его, откуда она взяла кушанья, поданные гостям. «Ни мужское дело, — сказала она, — заниматьси кухней». Когда Тордис в ответ ня просьбу мужа получше принять Эйольфя, спросила его, будет ли довольно для гостя одной каши, муж ее, Берн, отвечал, что не его дело заботиться о кушаньях. (Eyrbyggia saga).

425

Тацит, Германия, 19.

426

На этом основании сыновья дочери Ауда Богатого, прогнанной ее мужем, упсальским королем, Висбурам, требовали от него приданого своей матери (Сага об Йнглинде)

427

Насколько ж это бмло незаслуженное наказание для нее.

428

Нoaiiumna saga, Этот самый Торгильс yiwqp в 1033 году, 83 лет от роду. Еще на 60-м году убил обидевшего егонорманна на поединке.

429

Сага о Гисли.

430

Heidnrviga saga.

431

Как принятии ключей было символом вступления в права домохозяйки, так и возвращение их означало потерю этих прав.

432

Сага о Ньяле. СV.

433

Этот древний обычай дал начало названию повивальной бабки, Jordegumma, (Erdmuttercben), до сих пор еще сохранившемуся в шведском языке. Не намекает ли на этот же обычай и немецкое Неbаmme, от bеbеп — поднимать?

434

Сага о Харальде Прекрясноволосом.

435

Так, напр., Гестрикландия имеет в гербе оленя, Ямталанд — также оленя с волком у горла и соколом на спине. На звероловство указывают также стрелы, положные крестообразно, в герба Нерике; герб Ангерманландии составляют три семги и т. д.

436

Он жил в последней половине IX века, и тот самый, о котором говорили мы в «Походах викингов».

437

В трех годовых ираздниках, установленных во во время язычества Одином, один, первый, посвящен был хорошему урожаю; другой, в половина зимы, будущей изобильной жатве; третий, около лета, победе.

438

Сага об Олафе Святом, CXXIII. В другом месте (СXII) эта сага также говорит о неурожае в Норвегии: тогда была трудная пора для всей северной части государства, и тем тяжелей, чем севернее; «но в восточной части, — продолжает сага, — пшеницы было вдоволь, также и в Упландии, а жителям Тромдхейма пригодились большие запасы прежнего хлеба».

439

Каждая домохозяйка должна была давать мочку непряденого льна, т. е. сколько может захватить большим и средним пальцем.

440

Транзитная торговля, осуществлявшаяся скандинавами на морях Северной Европы, в Восточной Европе и других регионах явилась, в конечном итоге, одной из наиболее существенных экономических, социальных и политических основ государствообразовательных процессов на Руси и в самой Скандинавии (прим. ред)

441

Нигде не называется торговым городом; из остготских законов видно, что он был местом общего тинга остготов и назывался там Lionga thing.

442

Упоминается у Адама Бременского.

443

Самое имя говорит о язычестве.

444

Отсюда общеупотребительный у скандинавов обычай разрезать серебряные арабские монеты ножом на две или четыре части для более дробного отвешивания серебра при заключении сделки. Не придавай значения малопонятной легенде монеты и не разбираясь в ее номинальной стоимости, скандинавы предпочитали вести расчеты в драгоценных металлах на вес. Именно поэтому весы являются непременной принадлежностью погребального инвентаря викингов-купцов (прим. ред.)

445

Скандинавское судостроение прошло длительный и славный путь развития от древнейших лодок со своеобразным двойным штевном, чрезвычайно часто встречающихся на наскальных изображениях архаической Скандинавии (им полностью соответствует обнаруженная при раскопках ладья из Хьёртшпринга, датируемая примерно IV в. до н. э.), до великолепных образцов кораблей викингов, которые известны нам по результатам раскопок, в частности в Усеберге, Гокстаде и Скульллелеве. Однако читателю следует иметь в виду, что Стриннгольм при написании своего труда не располагал сведениями о тех великолепных находках прекрасно сохранившихся судов викингов, которые были сделаны спустя несколько десятилетий. Он пользовался прежде всего письменными источниками и, соответственно, не мог адекватно охарактеризовать то, что сегодня нам представляется само собой разумеющимся. Тем не менее ему удалось справиться с задачей и обрисовать в общих чертах скандинавское судостроение эпохи викингов. Впервые достаточно детальное описание кораблей Севера дает нам Тацит, сообщая в 44-й главе своей «Германии», что «среди самого Океана обитают общины свионов; помимо воинов и оружия, они сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа. Парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято на некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то и другую сторону». Действительно, симметричная форма корпуса, идентичного в оконечностях, была характерной особенностью скандинавского судостроения. По существу даже самые крупные корабли викингов были, с точки зрения строгой терминологии, большими лодками. Морской образ жизни и выработанная веками судостроительная традиция привела в середине I тыс. н. э. к созданию великолепных кораблей, отличавшихся прекрасными мореходными качествами. Эти качества не были превзойдены европейскими судостроителями вплоть до конца средневековья и начала нового времени — известно, что вплоть до XV столетия мореходы других стран Европы не отваживались на что-либо более масштабное, чем дальние каботажные плавания в прямой видимости берегов или пересечение закрытых водных бассейнов, таких как Средиземное море. Именно поэтому ни англичане, ни франки не смогли в эпоху викингов составить хоть сколько-нибудт, успешную конкуренцию скандинавам на морях, несмотря на попытки организации регулярного флота Карлом Великим и Альфредом Великим соответственно на рубеже VIII–IX и в конце IX столетий, Вплоть до VII столетия скандинавы не применяли парус, и флот был гребным. В этот период, т. н. вендельское время, тем не менее был полностью освоен и находился в основном в орбите скандинавского влияния бассейн Балтики и прилегающие прибалтийские территории Восточной Европы. Начало широкого применения паруса имело одним из своих последствий увеличение дальности и свободы мореплавания и сделало возможными длительные, дальние и стремительные походы викингов, а также массовую колонизацию заморских земель и географические открытия. Длина наиболее крупных судов скандинавов достигала 23–25 м и определялась прежде всего максимальным размером соснового ствола, из которого изготавливалась килевая балка. Вместимость большого корабля составляла от 40 до 70 и более вооруженных воинов. Непревзойденным источником сведений о кораблестроении у древних скандинавов является книга И. фон Фиркса «Суда викингов» (Л., 1981) (прим. ред.)

446

Знаки крепкой силы, храбрости, покровителей-богов. И друиды (как и по сие время индусы) считали особенно счастливыми змей и других животных и приписывали им обирегающую силу от злых духов. Павсаний рассказывает, что пред сражением при Салзмини показывался дракон на Афинских кораблях: спросили об Этом предзнаменовании Дельфийского оракула, который отвечал, что этот дракон — герой Кихрай.

447

Сага об Олафе, сыне Трюггви, LXXX.

448

Сравните перевод Сигвата в современном издании Сага об Олафе Святом, CXLIV.

449

Это сражение происходило в Вербное воскресенье, 30 марта, 1018 года.

450

Ask — ясень. Обшивка судов делалась из ясеня — вот почему жители подвергавшихся набегам викингов фрисландских земель дали им довольно поэтически звучащее название аскеманнов — плывущих иа ясенях, ясеневых людей (прим. ред.)

451

Яркий пример резного корабельного декора дает нам корабль из погребения в Усеберге, относимый к самому началу эпохи викингов (прим. ред.)

452

Корабль был любимым детищем скандинавской морской цивилизации и играл огромную роль в повседневной жизни викингов. Этому соответствовала важная посмертная роль корабля. Общим правилом погребального обряда Скандинавии было использование корабля в качестве важнейшего атрибута, сопровождающего умершего вождя или воина в его путешествии в загробный мир. Скандинавские погребения в ладье являются визитной карточкой цивилизации викингов. Даже весьма бедные члены общества, не располагавшие возможностью отбыть и мир иной в достойном корабле или хотя бы небольшой лодке, удостаивались чести захоронения в курганах с выкладкой из камней, напоминающей контур корабля (прим. ред.)

453

Кузнечное ремесло является древнейшим из отделившихся от сугубо натурального архаического хозяйства ремесел, которое раньше других встало на путь специализации. Скандинавы создали в эпоху викингов неплохую технологическую базу металлургии, позволявшую, в частности, успешно и массово воспроизводить наиболее эффективное и качественное наступательное оружие раннего средневековой — каролингские мечи, дизайн которых был разработан на Рейне, во Франкском государстве. В этом контексте интересны находки комплексов кузнечных инструментов — из озера Мястермюр в Швеции (вероятно, затонувшего целикам при переправе через озеро его владельца) и практически идентичного ему комплекта из Старой Ладоги (раскопки Е Л. Рябинина, 1975 г.) (прим. ред.)

454

Сага о людях из Лаксдаля.

455

Сага о Ньяле.

456

Примером высокого уровня развития, которого достигло в Скандинавии искусство резьбы по дереву, является погребальный инвентарь уже упоминавшегося погребения в Усеберге — резные сани, повозка, деревянная кровать и т. д. (прим. ред.)

457

Сага об Олафе, сыне Трюггви. LXVU1-LXIX.

458

Тот же самый, что управлял королевским кораблем Трананом («Журавлем») в сражении при Свельде. Битва при Свельде происходила в 1000 году: в ней погиб Олаф Трюггвасон, замечательный неудачными попытками ввести христианство на Севере (и Норвегии). Его прежняя невеста, Сигрид Гордая, вышедшая за Эрика Победоносного в Швеции, подговорила своего мужа к войне с Олафом Трюггвасоном, у которого и в Норвегии был страшный враг Хакон-ярл. От Эрика и Сигрид родился Олаф Скетконунг, первый христианский хороль на Севере, ум. в 1024 году.

459

Некоторые из них вылиты с большим вкусом и обличают греческий стиль и происхождение.

460

Volsunga saga.

461

Гьюки, побежденный и убитый король; синовия его пали и бою; дочь отведена в плен.

462

Вторая песнь о Гудрун, 13–16.

463

Наиболее яркими примерами подобною шпалерного мастерстм. является фрагмент настенного копра и погребении в Усеберге и, конечно же, знаменитый ковер Байе. Несмотря на то что он создан в Нормандии и конце XI столетия, этот ковер дает представление об общей традиции, продержавшейся в течение всего средневековья: изготовления подобных вышитых полотнищ для завешивания стен по периметру пиршественного зала. Ковер Байе знаменит тем, что является основным визуальным источником, освещающим битву при Гастингсе. На полотнище, около 0,5 м ширины и около 50 м длины, последовательно изображен весь ход событий, связанных с начальным этапом захвата Британии нормандцами — от завязки интриги с претензиями Гарольда и Вильгельма на английский престол, через подготовку флота и высадку десанта к собственно битве и ее ходу — вплоть до отступления англосаксов с поля боя (прим. ред.).

464

Длинные дома являются отличительной особенностью домостроительной традиции древней Скандинавии, как правило, именно по ним можно установить присутствие скандинавов в составе жителей того или иного поселения за пределами Северной Европы — например, в Старой Ладоге или Гренландии и Виндянде.

465

От and — против и vegi — стена, сторона, место. Andvegi противоположное место.

466

Из саги про Эгилл видно, что огнища (Elldbus, Elldaskali) составляли на дворах знатных людей особенные строения, назначенные для кухни. Впрочем, это название употреблялось вообще для строений с очагом или для таких, которые быливместе кухней и столовой.

467

Сага об Олафс, сыне Трюггви, І

468

Таким же образом в некотормх краях Швеции при церквах и торговых площадях находится Marknands и Kyrk Stugor. площадные и церковные шатры.

469

Отказ от употребления в пищу конины был одним из наиболее принципиальных условий христианской церкви при крещении язычников. В то же время, судя по высокой роли коня в погребальном языческом обряде скандинавов, употребление в пищу конины имело не только сугубо прагматический, и определенный ритуальный смысл — по крайней мере, в некоторых обстоятельствах (прим. ред.)

470

«Сейчас же пойди, — говорила хозяика Эйнира Тамбаскельфера Хадльдору Снорресону, когда этот убил Эйнарова родственника, Калле. — На тебе две вины: одна — убийство, я другая — опоздание к обеду; ты никогда не приходил к столу вместе с другими» (Сага об Олафе, сыне Трюггви)

471

По крайней мере, такой обычай был у Эрлинга Сккяльгсона в Норпютш.

472

Классическим примером является Норвегия, особенно ее центральные и северные районы. В силу чрезвычайкой изрезанности побережья иные формы сообщения, кроме морского, были практически невозможны. Отсюда видимо название страны (Nordwegr — Северный путь)(прим. ред)

473

Речи Высокого, 2–4.

474

Fjolsvinns-mal в Старшей Эдде

475

Adamus Brem.

476

Не в последнюю очередь причиной бытования обычая гостеприимства в архаических обществах является информационный голод. Ведь гость, особенно прибывший издалека, — это всегда новые рассказы о чем-то неизвестном, всегда возможность узнать о том, что произошло и изменилось в мире. Судя по сообщениям саг, викинги, сценой жизни которых был почти весь доступный взгляду человека того времени мир, были желанными гостями в любой усадьбе — если, конечно, приходили с мирными намерениями.(прим. ред.)

477

Пир, совместная трапеза, в архаических обществах является важнейшим, центральным ритуалом. В его ходе не только воспроизводились связи между членами социума; пир был основным способом общения власти и подчиненных, конунга и его дружины — именно здесь чаще всего решались спорные вопросы, производились новые назначения на должность, раздавались награды и порой делилась добыча/ (прим. ред.)

478

Речи Высокого, 11–14.

479

Brynbildar-qviga, I.

480

Вдобавок к тому, что сказали мы выше об устройстве скандинавских домов, надобно еще заметить, что если гости не могли все поместиться на лавках, то ставились для них низенькие скамейки {Fofsati, или Skarir).

481

Herrauds ok Bases saga.

482

См. сопременный перевод этих строф в Гренландских речах Атлu, 66–67.

483

Приводимые саги о Норнагесте, Херрауде и Бозе принадлежат к романтическим произведениям исландской словесности и имеют историческое достоинство только потому, что передают нам понятия, составившиеся о древнем Севере в XIІІ и XIVстолетиях, также воспоминания, тогда еще живший, о нравах и обычаях Скандинавии. По этой причине и мы, при описании образа мыслей, нравов и обычаев во времена викингов, кое-что заимствовали из этих вымышленных саг.

484

Именно пиршества были тем поприщем, нз котором прежде всего процветало устное творчество Скандинавии. Саги и героические песни, длительное время воспроизводившиеся на подобных собраниях, смогли дойти в прекрасной сохранности до того времени, когда сложились исторические условия для их письменной фиксации (прим. ред.)

485

Сага о Сигурде Йорсалафарере и его братьях.

486

Сага о Харалкде Серая Шкура. IX.

487

Сага об Олафе Святом.

488

Ювелирные изделия и украшения, с которыми, в частности, знакомят нас многочисленные раскопки как в Скандинавии, так и там, где скандинавы жили, воевали или торговали, демонстрируют высокий уровень как художествеиного вкуса, так и технологического мастерства. Заинтересованного читателя отошлем к мкогочисленнмм археологическим публикациям, посвященным эпохе викингов. Здесь же отметим, что наиболее важным отличительным признаком, в частности, женского скандинавского костюма являлись янтарные фибулы, располагавшиеся на ключицах и соединенные, как правило, цепочкой. Обычай ношения парных фибул на ключицах, безотносительно к весьма вариативной форме самих этих предметов убора, является общегерманским и чрезвычайно распространен с начала нашей эры, в особенности с эпохи Великого Переселения народов. В скандинавском обществе он достиг лоей логической завершенности (прим. ред.)

489

Сага об Эгиле.

490

Сага об Олифе, сыне Трюггви.

491

Под влиянием, видимо, восточной моды возник описанный в источниаках и реконструируемый по материалам погребений костюм купца-викинга, характеризующим элементом которого выступали пышные штаны, присборенные у колена, на которые шло огромное количество ткани.

492

Эти кольца (от которых, в частности, ведет свое начало вся сюжетная линия трилогии Дж. Р. Р. Толкиена «Властелин Колец»), являвшиеся мерилом удачи, наградным предметом и просто украшением, несомненно, не были перстнями в нашем понимании — в них следует видеть, скорее всего, витые браслеты в несколько оборотов, сделанные из драгоценного металла, преимущественно золота. В этом контексте становится понятна практика разрубания колец при дележе между дружинниками, а также значение термина «кольцедробитель» (одного из эпитетов, характеризующих идеального конунга), теряющее, при традиционном понимании кольца как предмета, носимого на пальце, всякий смысл.

493

Гомер, Илиада, XVІІІ.

494

Торд Ингунярсон, знатный исландец, объявил жене развод за то, что она неприличии одевалась (именно, носила панталоны).

495

Скальд Стув поет о Харальде Хардраде: «Он, питатель кровожадных птиц (воронов), истребитель колец, хлебосол, сам подошел ко мне с золотым кубком и пил мое здоровье».

496

Сага о Магнусе Голоногом.

497

Дом с печью; в Исландии были и летние дома без печей.

498

Эти летние дома, нежилые зимой (sеl), часто бывали приютом опальных, которых сжигали там, если находили, но при этом случае владельцы домов получали вознаграждение. Что касается настоящего состояния скотоводства в Исландии, то лошадей и ныне считается 28 443 на 60 000 жиителей, рогатого скота — 21 803 штуки, овец — 340 752 (1855 год).

499

Mаrgygr, «морская исполинская женщина». Вообще сирена часто встречаеся в сагах. Она — любимое дитя фантазии Исландии.

500

Это, кажется, описание слона, и тем любопытно, что сага не умеет назвать его хобот, но просто уподобляет руке.

501

Халиф кордовский в 759 году обложил Кастилию данью, состоявшей, между прочим, в 1000 мечах и 1000 копьях. В X веке кордовский халиф посылал греческому императору в числе других подарков оружие.

502

Не духовенство ли распространило эту странную молву, чтобы переменить род погребения?

Content

Андерс Магнус Стриннгольм
Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов

Предисловие научного редактора

Книга первая. Походы викингов

Глава первая Походы викингов до 863 года

Глава вторая Норманны составляют более многочисленные флоты и думают о завоеваниях. Они сильнее нападают на Англию и Францию

Глава третья Поселение норманнов в Нормандии и краткая история этого герцогства до 987 года

Глава четвертая Вторжение норманнов в Британию в X — начале XI столетий

Глава пятая Покорение нижней Италии, Сицилии и Англии нормандскими поселенцами

Глава шестая Сказание о населении древних областей Швейцарии шведскими выходцами

Глава седьмая Поселения скандинавов на острове Исландия

Глава восьмая Поселения скандинавов в Гренландии

Глава девятая Поездки скандинавов в Северную Америку (Winland)

Глава десятая Поездки скандинавов в Бьярмию

Глава одиннадцатая Набеги и торговые отношения скандинавов, особенно шведов, в восточные страны и основание Русского государства варягами

Глава двенадцатая Варяги в Константинополе

Глава тринадцатая Вообще о походах викингов

Книга вторая. Государственное устройство, нравы и обычаи

Глава первая Древнейшее состояние Скандинавии

Глава вторая Государственное устройство

Глава третья Воинские упражнения

Глава четвертая Изящные искусства и науки

Глава пятая Прочие знания

Глава шестая Руны

Глава седьмая Религиозные верования на Севере

Глава восьмая Взаимное обхождение

Глава девятая Супружество

Глава десятая Способы пропитания

Глава одиннадцатая Ремесла, рукоделия, художества

Глава двенадцатая Жилище и ежедневная жизнь

Глава тринадцатая Пиры и попойки

Глава четырнадцатая Платья и уборы

Приложения

Приложение I

Приложение II

Приложение III

Приложение IV

Приложение V

Основные цитируемые источники

Примечания