Валидуда Александр Анатольевич

На задворках галактики

Пролог

Двое смотрели вдаль, где золотистые отблески заката играли бликами на шпилях мегаполиса. В этом мире было много таких мегаполисов, беспорядочно разросшихся, заражённых тягой к монументальной гигантомании.

– По-тихому не получилось, – сказал один нейтральным тоном.

– Не получилось, – согласился второй.

– Местные власти на ушах, все вокруг бурлит, – теперь в его тоне просквозил оттенок недовольства.

– Всё само собой затихнет, это вопрос времени. А ждать можно не здесь.

– Ты прав, ждать лучше не здесь. Только дело не доведено до конца.

Наступила пауза. Двое смотрели на мегаполис, в небе которого, соблюдая эшелоны высоты, сновали туда-сюда сонмы самых разнообразных воздушных машин.

– Я намеренно не перекрыл всех путей отхода, – сказал второй. – Выжившие скоро драпанут. И мне очень хочется узнать, куда и к кому они драпанут.

– Это рискованно. Их след может потеряться.

– Поэтому я бы хотел задействовать 'Реликт'.

– Лишь мы вдвоем не вправе принимать такое решение.

– На созыв Круга нет времени. Боюсь, его совсем не остаётся.

– Знаю, – сказал первый.

– Если решаться, то сейчас.

Первый застыл, как изваяние. Через минуту его губы слегка растянулись в улыбке и он произнёс:

– Удача тебе благоволит. В этот раз обошлось без потерь.

– Да, в этот раз без потерь.

– Я дам тебе в помощь Кочевника. Действуй как задумал.

* * *

– Вы правда хотите знать как нас занесло в ваши края? – Краснов добродушно растянул губы в улыбке.

Взгляд молодого офицера, походивший поначалу на взгляд волка-одиночки, смягчился и стал заинтересованным. Раз уж пошёл разговор не просто без чинов а, как говорится, по душам, почему бы ни дать воли любопытству. Тем более что хозяин кабинета, сам генерал 'загадочных дел' (как про него говаривали и друзья, и враги), заинтересован в нём, в Максиме Масканине – простом боевом офицере. И в обалдении наблюдая невообразимую картину, как генерал собственноручно разливает по чашкам кофе из вычурного и изящного серебреного кофейника явно кустарной работы – такую вещицу могли сделать не менее двухсот лет назад, а потом ставит на стол две коньячные рюмки из кантонского хрусталя, Масканин кивнул. Для него, неизбалованного в действующей армии генеральским вниманием (и полковников-то видел не часто), происходящее в этом кабинете попахивало чем-то ирреальным. И Масканин словно выдохнул:

– Хочу, Пётр Викторович.

– Тогда, Максим, устраивайтесь поудобней. Хлопнем по рюмашке, и за чашечкой-другой кофе, я поведаю, как оно всё для нас начиналось…

Коммерческий транспортник 'Миранда' шёл на пределе своих возможностей. Нет, скорее не шёл, а бежал, точнее – убегал. Этот транспортник – то ещё старое корыто, и что было удивительно, до сих пор не развалившееся корыто, упорно прущее на скорости намного превышающую допустимую. Но капитан 'Миранды' безжалостно жёг двигатели (видимо совсем новые, раз они не сдохли неделю-полторы назад), похоже, дальнейшая судьба транспортника его не волновала. По всему было видно, что находившиеся на его борту сильно спешили, и наверное предвкушали уже близкое окончание затянувшегося бегства. А может их просто подстегивал смертельный страх. Что ж, для страха у них имелся повод. И не один…

Транспортник был звездолётом ничем не примечательным, за свою полувековую жизнь сменил несколько владельцев и названий, пережил две аварии, один абордаж и три капитальные переделки трюмов. В общем простая и незатейливая судьба одного из десятков тысяч ему подобных – обычных 'рабочих лошадок' на межзвёздных трассах. У таких миранд даже приличного именования собственного класса не было – всех первенцев, сошедших со стапелей, нарекали набором цифр и букв. Не ставить же их вровень с блистательными лайнерами или гордыми линкорами! Это потом всех этих безликих работяг новые владельцы, изгаляясь каждый на свой вкус, нарекали именами. Бывало, что и довольно странными именами. И вот один из таких транспортников, названный кем-то и зачем-то женским именем, выжимал всё что мог из своих двигателей, прорезая пространства в малоосвоенной спирали галактики, точнее – где-то на задворках этой спирали.

А за 'Мирандой' неумолимо следовал наш корабль. Не воспринимаемый большинством детекторов и сенсоров. Единственный в своем роде, и непросто единственный, а с гордостью могу сказать – уникальный, старательно переделанный и приспособленный к нуждам человека, осколок давно сгинувшей цивилизации, да ещё обладающий своим собственным интеллектом. Странным, на первый взгляд интеллектом, с претензией на личность, впрочем, кто его знает, может это и правда была некая личность? Годами многие из нас бились над этой загадкой, но пока орешек этот был не по зубам. Имя корабль имел соответствующее – 'Реликт'. И сейчас он был подобен осторожному охотнику, терпеливо крадущемуся за своей жертвой. Преследователь шёл едва ли в половину крейсерского хода, мы не стремились особо сближаться, но подобно призрачной тени, что называется, дышали своей жертве в затылок.

В тесной кают-компании 'Реликта', столь не соответствующей гигантским размерам корабля, последние часы царствовал всеобщий эмоциональный подъём. Все явственней ощущалось, что вот он, наконец, заветный финиш затянувшегося преследования. Ведь с тех пор как проклятый транспортник покинул периферию обжитого космоса, он две недели нёсся в глубь малоизученных пространств, потом ещё с неделю пересекал пылевую туманность, в которой то и дело норовил потеряться, и каждый раз стоило не мало нервов не упустить его из виду. Сейчас, спустя трое суток после той чёртовой туманности, кажется наметился конечный пункт маршрута беглеца – самая обычная система жёлтого карлика с шестью безжизненными планетками.

На борту 'Реликта' нас было шестеро – это, конечно, слишком мало для экипажа такого огромного корабля, будь этот корабль творением рук человеческих. Но экипаж, как таковой, 'Реликту' не требовался, с ним превосходно управлялся капитан, находившийся сейчас, как и положено любому уважаемому капитану, на мостике. Впрочем, никакого мостика здесь не было, капитан на самом деле находился в центральной рубке управления, но традиции есть традиции, если есть капитан, то должен быть и мостик, с которого он должен командовать. Поэтому центральную рубку регулярно 'обзывали' мостиком.

Что до остальных, то мы собрались в кают-компании. Четверо увлеченно спорили и строили предположения, обсуждая лежащую прямо по курсу систему, то и дело поглядывая на голографические экраны, куда стекались все получаемые сенсорами данные, обработанные и представленные корабельным мозгом в удобоваримом для неспециалистов виде. Я сидел немного в сторонке от них и молчал. Я был старше остальных и казался им если не стариком, то уж точно прожившим пик расцвета сил. Сам себя я так не воспринимал и уж точно не ощущал. В дискуссию я не вступал да и почти не прислушивался к ней. В моем присутствии старались говорить осторожно, иногда бросая в мою сторону опасливые взгляды. Что ж, меня это не задевало, мало того, по многим причинам я считал это нормой. Потому как именно я организовал преследование 'Миранды', наскоро собрав всех кто оказался под рукой, и именно я настоял на задействовании в погоне 'Реликта'. Для своих я был Петром Викторовичем Красновым – одним из вождей нашей организации. Тайной организации, не подчинявшейся ни планетарным правительствам, ни разведкам, ни президентам, ни императорам. Да, иногда мы сотрудничаем с некоторыми правительствами или с иными специальными службами, некоторые из нас даже состоят или состояли в штатах этих служб, жизнь диктует свои условия, иногда достижение цели требует легализации, так что зачастую наши интересы и интересы государственных структур совпадают. Вот и сотрудничаем, если нам, как говорится, по пути. В галактике о нас не то чтобы неизвестно, а скажем так – о нашем существовании подозревают. Что поделаешь, не всякий раз получается не наследить. И кем нас только не представляют! Где-то мы предстаем сепаратистами, где-то тайной религиозной сектой (что меня лично сильно удивило, когда я узнал об этом), а где-то и конкурирующей разведкой, а ещё, так по мелочи, есть и иные о нас домыслы. Но обо всем по порядку.

Рассматривая трехмерную проекцию транспортника, я ощущал, как в душе просыпается затаённая до поры ненависть. Ненависть, смешанная с брезгливостью. С той брезгливостью, которая бывает у брезгливого человека, когда он во время обеда замечает в тарелке слизняка. Врага можно ненавидеть, можно им восхищаться или презирать его. Но своего врага я не презирал и уж точно не восхищался им. Он вызывал во мне некую брезгливость, но не презрение. Для меня эти два чувства имели огромное различие. Уж очень хорошо я знал качества и возможности врага. Тех, кто был на борту 'Миранды' я ненавидел. Ненавидел всеми фибрами души (хоть и не знаю где они эти фибры). А ненавидеть я умел, умел по всем правилам этого тёмного искусства. И ненависть моя имела довольно длинную историю, насчитывающую, не много – не мало, около трёх веков. Нет, столько, конечно же, я не прожил – эти века не биологический возраст. Истоки моей ненависти проистекают ещё со времен до Катастрофы – так среди современных историков принято называть сильнейшее потрясение, пережитое человеческой цивилизацией, и едва не низвергнувшее хомо сапиенс в пучину безысходного регресса и полной деградации. Сама Катастрофа, как принято считать в некоторых мирах, не случилась одномоментно, она развивалась несколько стандартных лет (то есть – принятых за стандарт годовых циклов прародины-Земли), на исходе тяжелейшей войны с чужаками – 'братушками' нашими по разуму. Ещё до столкновения с ними мы взаимно от чего-то не стали испытывать братских чувств, не в пример легче было с другими 'братьями', коих мы до того обнаружили. Да и то – к нам никто не спешил отнестись по родственному, вопреки чаяньям мечтателей о всеобщем братстве цивилизаций. Вот она как сбылась-то давняя мечта о братьях по разуму. И сбылась даже не сразу, а после трёх веков экспансии, колонизации и создания молодых государств (которым Земля очень быстро стала не указ). Что ж, мечтатели поперхнулись и проглотили. Позже возобладали изоляционистские настроения. Потом один из 'братушек' отчего-то нас сильно невзлюбил. И грянуло…

Человечество все же вышло победителем в затяжной, очень скоро ставшей тотальной, тридцатилетней войне с чужаками. Войне на уничтожение. Мы победили, но надорвались… Рунхи, как чужаков принято было называть (самоназвание до сих пор не установлено, но известно, что 'рунх' – одно из обозначений неких правящих иерархов), так вот – рунхи сошли с галактической арены. Другие известные расы были или слишком слаборазвиты, или слишком самодостаточны, предпочитая не контактировать, а то и вовсе не замечать всех иных рас. Возможно, человечеству ещё повезло, что никому после Катастрофы до него не было дела, а уж кому и было, то и им люди, стоя даже одной ногой в могиле оказались не по зубам. Да, мы победили, но победа далась непомерно дорогой ценой. Это даже не пиррова победа, а ещё того хуже. Уничтожены были десятки населённых планет, свыше сотни миров превратились в выжженные пустыни, другие – избежавшие этой участи, тоже не мало пострадали. Перестали существовать целые народы… И в довершение, на десятки лет воцарился Упадок, когда оказались потеряны многие ценнейшие технологии и прерваны межзвёздные сообщения, скатившись к почти нулевому уровню. Упадок стал тёмной эпохой, трагичной для цивилизации. Сохранённое культурное, а особенно технологическое наследие выглядело весьма жалко. В итоге – в первое столетие после Упадка, когда сколачивались новые звёздные державы, техническая культура пошла по иному пути развития.

И вот прошли века, Катастрофа и Упадок вспоминаются все реже и реже, но всё так же с горечью и содроганием (чего уж говорить о самой войне с чужаками!). Проклятые рунхи канули в небытие, а человечество вновь на пути к своему былому могуществу, но… В том-то все и дело, что 'но'! Ведь никуда рунхи не канули. И об этом знает лишь горсточка людей.

Рунхи, в свое время далеко обогнав человечество в биоинженерии, ещё в середине войны стали приобретать изоморфные способности, а после поражения их недобитки рассеялись по человеческим мирам. И самое скверное в этой истории то, что они считаются полностью истреблёнными, а любые подозрения специальных служб об их существовании так и остаются на уровне подозрений. Но это было бы по большому счету просто пустяком, (ну выжили как-то, ну рассеялись, да и вымерли б тихо и незаметно) но, опять таки, но… Здесь-то и кроится большая такая неприятность – чужаки обладали и обладают (что было выявлено ещё до столкновения с ними) некоторыми сверхспособностями. Социально-иерархическая структура общества рунхов строилась на врожденных либо особым образом развиваемых ментальных способностях индивидов. Обладая той или иной степенью воздействия на окружающих, равно как и способностью ограждаться от подобных воздействий, индивид занимал определённую ступень в иерархической лестнице. Остальные, кого природа обделила такими талантами, находились в самом низу лестницы. К счастью для хомо сапиенс, и среди людей вдруг оказались индивиды с подобными талантами, пусть зачастую с дремлющими, пусть и в гораздо меньшем соотношении с 'нормальными' людьми. Когда-то случайно вскрылось, что и я из таких.

История моей тайной войны с чужаками уходит началом на три с половиной столетия назад, в конец войны, перед самой Катастрофой.

Все началось с донесения командира звена разведчиков об обнаружении неизвестного циклопического артефакта, имевшего явно рукотворное происхождение. Бог весть, как там оказались разведкорабли – в никому ненужной безымянной системе красного гиганта. Но что случилось, то случилось, они обнаружили это странное сооружение на безжизненной, безвоздушной планетке. На донесение командование моего родного 26-го флота отреагировало на удивление быстро, и я бы сказал поспешно. Красная звезда, давно уже не способная обогреть собственные планеты, располагалась далеко в стороне от театров военных действий, поэтому для разведки артефакта ограничились устаревшим лёгким крейсером. Я же, накануне произведённый в чин капитана 2-го ранга, был включён в исследовательский отряд в качестве наблюдателя штаба флота. Ничего подобного я совершенно не ожидал. Не задолго перед этим я выписался из госпиталя и ждал нового назначения, успел отметить свое производство и все мои помыслы крутились вокруг 'Адмирала Краснова', который, как я знал, уже покинул ремонтный док. Это был мой первый и, как оказалось, последний корабль, которым мне довелось командовать. Мало того, что он был моим первенцем, так ещё и имена наши совпадали. Я Краснов и он 'Краснов' – названный в честь геройски погибшего адмирала, моего однофамильца. До того как принять 'Адмирала Краснова', я три года провел при разведотделе штаба 26-го флота, куда меня перевели из-за моих вдруг обнаружившихся способностей. Это назначение не вызывало во мне особого энтузиазма. А вся моя работа зачастую сводилась к непосредственному руководству абордажными командами, когда врываясь на какой-нибудь курьер или иногда на орбитальную крепость, я должен был блокировать фатальное воздействие 'властелинов' на психику. Так мы про себя называли иерархов чужаков. Нередко приходилось содействовать допросам пленных 'властелинов'. Но всем этим я в душе тогда тяготился, меня манило совсем иное. А потому я был наверное действительно счастлив, когда смог получить вакансию командира корабля. Но радовался я не долго, во втором же бою нас здорово потрепало. Я попал в госпиталь, а мой 'Адмирал' в ремдоки. Из госпиталя я чуть не сбежал – настолько боялся не успеть к началу ходовых испытаний. Так что судите сами, насколько я вдохновился своим новым назначением.

Когда прибыли в ту систему, командир крейсера решил произвести посадку в полукилометре от сооружения. Тогда же все и прочувствовали насколько оно грандиозно. Крейсер наш, грозный и по-своему красивый корабль смотрелся на его фоне просто несуразной букашкой. Но впечатления впечатлениями, а необходимо было торопиться, многие в штабе не в восторге были от необходимости изъятия ценной боевой единицы, на что мне недвусмысленно намекнули.

Началась научная осада артефакта. Только через шестнадцать суток по корабельному времени был выявлен способ проникновения внутрь. И вот исследовательская группа скрылась в сооружении.

Нас было двадцать восемь человек – учённых, инженеров и военных… Когда нога последнего исследователя пересекла границу входа, сам вход оказался моментально заблокирован, одновременно перестала работать связь с кораблём. Следом у всех нас разом возникло ощущение, какое бывает после кратковременной потери сознания. По внутреннему самоощущению отключка длилась не дольше нескольких секунд, хотя были и такие, кто говорил о нескольких часах. Удивительно, но все остались стоять на ногах, в тех же застигших нас позах. После короткого обмена мнениями и быстро вспыхнувшей и также быстро погасшей перепалки между двумя 'коллегами', основная часть группы поспешила вглубь артефакта, остальные начали попытки деблокировать вход, бесполезные попытки, как вскоре выяснилось. Лишь через несколько пропитанных всеобщей нервозностью дней, мы узнали всю горькую правду о том, что сотворил с нами артефакт. А он, как оказалось, имел собственный интеллект. Пусть несколько странный и не всегда понятный для человека, но интеллект. Разум, созданный давно исчезнувшей древней расой. Разум, который первым пошел на контакт, предварительно раскрыв своим гостям истинную картину их положения. То, что нам было сообщено, оказалось столь ошеломительно, что многих надолго выбило из душевного равновесия. А положение наше выглядело так: то самое ощущение кратковременной потери сознания было ничем иным как последствием пребывания в локальном стазис-поле, то есть поле, в котором остановилось само время. Ничего подобного наша наука не могла, сколько б не тщились в потугах все наши великие хронотеоретики! И провели мы в этом стазис-поле ровно шестьсот оборотов планеты вокруг красного светила. Почему именно шестьсот, а не, скажем, пятьсот или восемьсот двадцать, или ещё сколько-то-нибудь? Тут, видимо имело место удобная для Разума система исчисления, хотя правду я не знаю до сих пор, да и шут с ней. Это потом уже при пересчёте на стандартные годы было установлено, что артефакт выключил нас из потока времени на двести семьдесят два года. Конечно, мы пытались выяснить причину такого идиотского (с нашей точки зрения) поступка. И получили туманный ответ, который мы интерпретировали, как внутренние колебания Разума считать ли вторжение людей угрозой и о заключенном с самим с собою компромиссе – необходимости 'карантина' и обстоятельного изучения этой свалившейся на 'его голову' формы жизни. Ничего себе карантин – почти три столетия. Представьте, каково нам было после этого сообщения.

На вопрос, что стало с нашим кораблем, Разум просто сообщил, что тот улетел. И всё, больше мы ничего от него тогда добиться не смогли. Спасибо хоть воздух он для нас сотворил, не надо было постоянно в скафандрах таскаться. Да пищей, синтезированной по образцам взятых нами с собой пайков, спустя какое-то время начал снабжать.

Месяца через два мы окончательно освоились и постепенно даже самые упёртые свыклись с невозможностью возврата к прежней жизни. Люди и артефакт вели взаимное изучение. Разум, казалось, сам желал, чтобы мы поскорее освоились. И настал момент, когда он показал имевшийся у него корабль, названный нами 'Реликтом', помогал его изучить и даже согласился на некоторую модификацию под нужды новых владельцев. Корабль оказался гибридом живого и не живого, поподробнее Разум объяснить не удосужился. Вооружения на 'Реликте' не было, если не считать таковыми бортовых гравитационных установок, довольно мощных, что выяснилось при испытаниях. Экипаж кораблю не требовался, точнее, хватало и одного человека, а не нескольких сотен, что обычно необходимо для обслуживания звездолётов подобных габаритов и тоннажа.

Когда изучение и испытания 'Реликта' завершились, несколько добровольцев, выбранных по жребию, отправились в 'Большой мир'. Пять с небольшим месяцев спустя они вернулись с собранными сведеньями. Так наш исследовательский отряд узнал о Катастрофе, Упадке и необратимо изменившейся картине нынешнего социально-политического устройства человеческой цивилизации. Тогда же после бесконечно долгих споров мы решили считать артефакт своей постоянной базой и уже отсюда проводить изучение достижений наших потомков, воздерживаясь от каких бы то ни было вмешательств. Наши тайные экспедиции продолжались несколько лет, оставаясь тайными благодаря в первую очередь 'Реликту', во всём технически превосходящему все технологии обновлённого человечества.

В течении этих первых лет Разум постепенно проводил (с нашего согласия, конечно же) поэтапную биомодернизацию наших организмов. В результате мы получили и в мечтах не грезившееся долголетие и некоторые другие приятности. Среди этих других приятностей оказались и развиваемые ментальные способности, доселе находившиеся у многих (я здесь исключение) в латентном состоянии. В отряде с такими способностями оказалось шестнадцать человек.

Шёл год за годом, и вот по воле случая, легализовавшийся на столичной планете небольшого звёздного государства исследователь наткнулся на чужака. Биологически чужак был вполне обычным человеком, но только биологически. Не психически и уж точно не духовно. Исследователю-'первооткрывателю' тогда повезло, рунх оказался намного слабей его в способностях и ничего не заподозрил. Но с этого момента мы знали правду – рунхи не истреблены, они рассеяны среди человечества. А раз так, то они не могут не замышлять реванша. Хотя вполне могло оказаться, что и не замышляли, но наш опыт и наша ненависть не позволили нам тогда думать иначе. Впоследствии наша слепая уверенность подтвердилась. Вот тогда же, после открывшейся тайны про рунхов, мы получили новую, ставшую для нас не просто главной, а генеральной, цель своего существования – скрытное противодействие чужакам. И пусть по началу это выражалось, говоря языком древних, 'козлить, где только можно', но постепенно, шаг за шагом, в галактике прорастала наша собственная тайная сеть, которая вот уже четыре десятилетия, пусть и с переменным успехом, расстраивает планы рунхов…

Жёлтая звезда постепенно приближалась. Теперь уже совершенно не оставалось сомнений, что какая-то из её планет была целью 'Миранды'. И вскоре стало ясно, что таковой может быть только одна – та единственная, что обладала биосферой.

– Сдается мне, о други мои, это не простая планетка, – шутливо заявил Оракул после продолжительного всеобщего молчания.

Эта реплика заставила обратить на него внимание. Оракул не зря звался именно так, парень обладал редкостной интуицией и нюхом на все необычное и тайное. И его шутливый тон меня не провёл, уж я-то прекрасно научился различать, когда он шутит искренне, а когда маскирует что-то, что не желает выставлять напоказ. Не дурное ли предчувствие овладело им? Конечно, к теме предчувствий и всего того, что относят к области сверхчувственного восприятия можно относиться по-разному, это как пожелаете, со скепсисом или со слепой верой, но предчувствиям Оракула я доверял. Они, как правило, оправдывались. Потому он, наверное, и зовётся Оракулом.

– Вот что. Сделай-ка запрос на этот мирок, – распорядился я, перехватив его взгляд. – Посмотрим, фигурирует ли он в нашей базе данных. Оракул кивнул и потянулся к консоли.

А транспортник в это время под острым углом входил в плоскость эклиптики и постепенно гасил скорость. 'Реликт' всё также следовал за ним, жестко соблюдая дистанцию.

– Вот, Пётр Викторович, готово, – доложил Оракул, переадресовывая извлечённые данные на мой экран.

'Так-так, посмотрим, – в этот момент я мысленно потирал руки, скользя взглядом по заплясавшим на экране строчкам, ещё не предполагая с чем столкнусь. Галактические координаты, всякая малозначительная цифирь, которую можно ёмко обозначить – то да сё. Карта системы… Тут меня проняла догадка. – Так и есть! Это же Темискира! Не хрена себе… – я с сомнением начал читать с начала. Нет, похоже, моя догадка верна. Та самая Темискира. Как же слышали… Сомнения отпали, прямо по курсу лежала считавшаяся давно погибшей планета. Затерянный землеподобный мир, на который в былые века претендовали сразу аж четыре звёздных державы. Какой дипломатический узел из-за него в свое время завязался! Пока, в конце концов, не началось четырёхстороннее освоение под общим протекторатом. – И так, что тут у нас… Климатические данные на экваторе, климатические данные на полюсах – ну это нам пока не надо, пожалуй. Ага, температура в средних широтах от –35 по Цельсию, +12, до +40, +5. Значит, зимы здесь бывают и мягкие и лютые (впрочем, тут кто как привык), а вот холодного лета вроде нет. Сила тяжести около 0,98 G от стандартной, плотность около единицы. Так, длина экватора… масса ядра… Период обращение вокруг светила – 376 суток. Естественный спутник Ириса… Действительно – землеподобная планета, даже спектральный класс светила – G2. А в реестре… в реестре ты, дорогуша, под индексом 'А-2', а это у нас означает, что планета прошла полный цикл терраморфирования и наличие эндемической флоры и фауны не превышает двадцати процентов. То есть, если верить индексу, остались только самые агрессивные и жизнестойкие виды, но не несущие потенциальной угрозы. Просто великолепно, ну просто чудо, а не планета. В нынешние времена так не умеют, начисто позабыли науку терраморфирования. Повезло же её колонистам в своё время… М-да, вот именно, что в своё. Сейчас Темискира давно забыта. А ведь до Катастрофы её население составляло не так уж и мало – порядка четырехсот миллионов. Интересно, что же с тобой, дорогуша, произошло?'

Во мне пробудился исследовательский азарт, хотелось хорошенько повозиться с инфотекой, дабы прояснить некоторые вопросы да и просто ради удовлетворения любопытства, но тут настойчиво засигналил вызов с мостика.

– Слушаю.

– Пётр Викторович, – обратился капитан, – вас не затруднит подняться ко мне? Сенсоры засекли нечто интересное.

– Сейчас буду, – я отключился и рывком встал с кресла, нарочно игнорируя любопытствующие взгляды. Все знали, что наш капитан – человек иногда до неприличия прямолинейный, не терпящий всяческих витиеватостей, поэтому 'нечто интересное' вместо прямого и чёткого изложения обстановки в его устах звучало, по меньшей мере, очень необычно.

Заинтригованный, я добрался до мостика за считанные минуты. Капитан приветствовал вежливым кивком, стоя на фоне грандиозной панорамы космоса. Панорамы, на которой самоцветами переливались россыпи звёзд, чинно красовались туманности и скопления, далёкие и близкие галактики – пусть всё это и виделось в тысячный раз, но впечатление от этого завораживающего зрелища просто не могло пресытиться, каждый раз по новой затрагивая некие душевные струны. Прямо по курсу на панораме росла планета, транспортник на её фоне был совсем не различим, даже на пределе увеличения его изображения. Его местоположение отмечал ярко-зелёный маркер.

Кивнув в ответ, я перенёс всё внимание на капитана, ища на его лице признаки беспокойства или иных чувств. Но тщетно. Хотя иного и не ожидал. Капитан Григорий Еронцев, как всегда был предельно собран и сдержан. Обладая крепким телосложением, вкупе с вечно сумрачным лицом, на котором отпечатались сильная воля и целеустремлённость, он даже в каждом движении являл отточенность и продуманность. Этакий классический образчик типажа космического волка, который, казалось, знает о своём деле не только всё, что ему знать должно, а и сверх того. Прямо писанный герой приключенческих саг времен первого освоения космоса.

– Два момента, Пётр Викторович, – начал Еронцев сухо и нельзя было усмотреть, что он чем-то озабочен, – первый, весьма неожиданный: на поверхности обращённой к нам стороны луны этой планеты сенсоры засекли неизвестный объект. Это искусственный объект, до семи километров в поперечном сечении. Но вот что меня настораживает – это то, что он возник всего несколько минут назад, как будто вынырнув из-под поверхности.

– При его-то размерах?

– Именно. Но самое здесь интересное, корабль считает, что возникший объект родственен 'Реликту'.

Корабль считает. Во как! Подобные обороты капитана меня всегда немного коробили. Правда была в том, что 'Реликт' обладал зачатками интеллекта, теми зачатками, которые позволяли ему самоосозновать себя и в ряде случаев самостоятельно, по своей инициативе начинать контакт с человеком. Чаще всего с капитаном, к которому, видимо, питал особое расположение. В такие моменты невольно задашься вопросом, а зачатки ли это или нечто большее? Может, всё дело в неспособности человеческого разума (в данном случае – моего) навести тот тонкий мостик понимания, что позволил бы проникнуть в чуждый мир иного, принципиально отличного разума?

– То есть, артефакт древних?

– Похоже, что так.

– Неожиданная находка, – то ли прошептал, то ли подумал я вслух.

А задуматься тут было над чем. Найденных в галактике артефактов – следов неизвестной, погибшей бездну времени назад расы, можно пересчитать по пальцам. Часть из них руины, часть, меньшая, странные, слабо поддающиеся изучению титанические сооружения, непонятно как сохранившиеся и неизвестно какие в себе тайны таящие. А сейчас, нате вам, не ждано – не гадано обнаружен действующий артефакт. И стоит только информации просочиться, как в этой системе станет жутко тесно от разведкораблей всех заинтересованных держав. А то, что заинтересованных будет не мало сомневаться не приходится. Ничейный сектор в далекой малоосвоенной спирали, тут, пожалуй что и разведчиками не ограничатся. Могут сразу прийти большие эскадры во главе с решительными командирами.

– Да, неожиданная находочка, – повторил я, чертыхаясь про себя, и спросил: – Как думаешь, Григорий Романович, корабль не мог ошибиться?

– Думаю, что нет. Хотя утверждать не могу. Пётр Викторович, вы же знаете, корабль мне доверяет и решил поделиться своим предположением.

Ну вот, пожалуйста, 'корабль доверяет', 'корабль делится предположениями'. Нет, определенно, я что-то упустил в отношении 'Реликта', на котором ходил по галактике чуть ли не до рождения капитана нашего Еронцева.

– Так это только предположение?

– Предположение с большой долей убеждённости.

– Вот даже как. Занятно. А ты, Григорий Романович, я смотрю, до сих пор воспринимаешь 'Реликт' как живое существо. Наверное, поэтому он с тобой так легко контактирует.

Уголки губ Еронцева тронула тень улыбки. Но настоящей его улыбки я так и не дождался, да и не дождусь, видимо, никогда. Капитан никогда не улыбался, то ли потому что не умел в принципе, то ли случилось что-то в его жизни навсегда отметившее его чело печатью вечного сумрака. Но стоило только заговорить о 'Реликте', как сердце капитана оттаивало.

– Что-то ещё, Григорий Романович?

– Да. Я тут пошерстил в базе данных. Так вот, это Темискира, которая…

– Знаю, знаю. Я тоже о ней запрашивал. Вот только смотрится она совсем не как представительница А-класса. Ты не находишь?

– Полностью согласен. Вот данные сканирования. Смотрите сами, каков результат.

Передо мной развернулись голографии снимков поверхности с текстовыми столбцами описания. Общая картина выглядела гнетущей. Совершенно чужеродная биосфера, кроме того, изобилующая обширными проплешинами радиационного и химического заражения разной степени интенсивности, уродливыми язвами покрывающими значительные площади.

'Ещё один погибший мир', – подумалось мне в тот момент. Изучение снимков порождало неприятный осадок. Боевые действия шли на поверхности и в выборе средств, судя по всему, стороны не проявляли щепетильности. Впрочем, рунхи, как правило, и не стремились уничтожать планеты. Вот только что же случилось с земной флорой? Не могла же она полностью исчезнуть! Если верить справочникам, то по жизнестойкости с ней местные организмы тягаться на равных не могли.

– Что вы на это скажите? – спросил капитан.

– Скажу, что руки чешутся задать много-много неприятных вопросов нашим беглецам с 'Миранды'.

– Я тут бегло сопоставил кое-что. По материалам справочника, тяготение Темискиры – 0,98 'же'. А корабельный вычислитель выдает 1,05.

– Неточность данных справочника?

– Не думаю, Пётр Викторович. До сего дня подобных неточностей не замечал. И на погрешность вычислителя не похоже. Слишком дикая была бы погрешность.

Темискира постепенно росла и заполнила собой четвертую часть панорамы. Её луна, в сравнении с ней самой, выглядела жалкой скалистой глыбой, окрашенной в непримечательные жёлто-коричневые цвета. А на фоне луны красным маркером высвечивалась точка месторасположения артефакта.

– Странно, – произнес капитан нехарактерное для его лексикона слово с некоторой, опять же, не характерной для него растерянностью, – объект растет в размерах.

Поверх панорамы появилась голограмма объекта, представлявшего собой раскинувшийся на поверхности конус, на глазах превращающийся в трёхлучевую звезду с высоким шпилем в центре. И правда, тут было чему удивиться. Изображение на голограмме постепенно росло, наливаясь в объёмах словно живой организм при ускоренной съёмке натуралиста. Спустя какие-то минуты каждый из лучей простёрся в длину более чем на пять километров, постепенно при этом разрастаясь вширь.

– 'Миранда' произвела передачу на объект, – доложил Еронцев, колдуя у пульта. – Сигнал записан.

– Сигнал кодирован?

– Да. Модуляция совершенно не типичная. И частота на пределе восприятия наших сенсоров.

Я кивнул, понимая, что шансов расколоть код сигнала сию же минуту нет никаких. Если он вообще был этот шанс. Возможностей 'Реликта' вполне хватало для дешифровки коммерческих, частных и полицейских кодов. Но вот с военными и правительственными, к тому же с завидной регулярностью обновляющимися, это было чаще всего невозможно. А этот случай, похоже, из этого ряда.

– Стандартный передатчик так не работает, – предположил я. – Думаю, мы нашли бы много для себя интересного на борту 'Миранды'.

Я видел, что капитан со мной согласен и хотел что-то сказать, но вынужден был отреагировать на резкую смену курса транспортника. 'Реликт' повторил манёвр 'Миранды' и тут началось нечто непонятное. Сигнал чужого корабля начал слабеть, потихоньку затухая, а срочно спроецированная голограмма оптического изображения показывала как 'Миранда' постепенно теряла чёткость очертаний, с каждой секундой становясь все более прозрачной, будто разрывая последние связи с материальным миром.

– Чертовщина, – пальцы Еронцева зачастили по консоли. – Нет, сенсоры работают штатно.

– Не в сенсорах дело. Это с 'Мирандой' что-то не то происходит, – признаться, я не на шутку взволновался, наблюдая всю эту свистопляску. – Она куда-то от нас убегает.

– Убегает? Как? И куда?

– Знать бы. Это всё лунный объект, без него не обошлось.

– И я так думаю. У нас не более минуты в распоряжении. Жду указаний.

– А вот что, Григорий Романович, пощупай-ка нашу беглянку гравилучем. Попробуем её, что ли, притянуть поближе к нам.

Капитан принялся манипулировать пультом, заметив с вдруг просквозившим ожесточением:

– Навернуть бы её гравиударом, 'Миранду' эту. Со всей дури.

– Не стоит, – возразил я, хотя у самого руки чесались покончить с транспортом, не дав чужакам шанса на бегство, куда бы там они ни собрались. Кто их знает эти древние артефакты, вдруг здесь портал в другую галактику или иное время, или, скажем, в загробную жизнь?

'Миранда' тем временем перестала растворяться, застыв в полупрозрачной фазе. Гравитационный луч потихоньку стал тащить её к 'Реликту'. Все ближе и ближе. Но вот корпус транспортника начал прогибаться, потом от него с вальяжной медлительностью отделились и поплыли мелкие обломки. И вот то, что было 'Мирандой' развалилось на дюжину сегментов.

Предчувствуя недоброе, Еронцев поспешил вырубить гравилуч. Но, похоже, было поздно. Изображение на панораме внешнего обзора мигнуло раз-другой и на десяток долгих секунд заволоклось дымкой. И все эти долгие секунды корпус 'Реликта' сотрясала не сильная, но ощутимая дрожь… И вот всё прекратилось. Пропали попахивающие мистикой эффекты, как будто ничего и не было. Но только то, что теперь показывала панорама, заставило нас пережить чувство нереальности происходящего. На панораме исчезли многие звёзды, да что там звёзды(!), пропали многие галактики, туманности, а то, что осталось, выглядело как-то бедновато и сиротливо. Хорошо хоть Темискира с её луной были на месте. А развалившегося на части транспортника тоже не было.

Я молчал, ошарашено посматривая то на панораму, то на капитана, суматошно колдовавшего над пультом. Наконец, Еронцев бросил с ним возиться и, словно отсекая лишнее, махнул рукой.

– Никаких сбоев и неполадок. Не знаю, что и сказать, Пётр Викторович. 'Реликт' совершенно не пострадал.

– Но впечатление такое, что изрядно пострадала окружающая нас вселенная.

– Или мы сейчас в какой-то другой вселенной.

– Вполне допускаю. А вот объект наш никуда не делся, – я показал рукой на маркер на фоне луны. – Да и Темискира изменилась.

С полным спокойствием Еронцев смотрел на панораму. Смотрел с внешним безразличием, как и я. Это была наша общая черта. Общая черта всех ребят, находившихся на борту.

Планета теперь была на две трети обращена к 'Реликту' дневной стороной. И вроде бы ничего в ней странного на первый взгляд не было – все та же чужеродная биосфера, чужие континенты и моря, но в зоне сумерек картина незаметно менялась. И нельзя было сразу понять в чём тут дело, игра воображения или оптический обман. Там, где граница сумерек переходила в ночь, темноту рассвечивали россыпи огоньков. А там, где огоньки, там и промышленная цивилизация.

Со стаканом крепкого ютивгийского чая я пристроился в компенсационном кресле в самом дальнем уголке рубки управления. По старой своей привычке я всегда пристраивался где-нибудь подальше, вот и сейчас мне не хотелось мозолить глаза Еронцеву и своей персоной отвлекать его внимание. Пусть делает своё дело ни на что не отвлекаясь. Мысли мои в это время, странным образом, крутились вокруг чая. Грубоватый стальной стакан, вдетый в массивный, опять же стальной подстаканник с широкой, покрытой натуральным деревом ручкой – вот и вся посуда, что нашлась в вотчине капитана. Давненько я не сталкивался с такой голой функциональностью. А раз кроме стакана ничего не нашлось, то приходиться коротать время, попивая чай, кроме которого, к слову, тоже ничего другого не нашлось. Строго говоря, ютивгийский чай – и не чай вовсе, потому как на означенной Ютивге-3 (ох, уж названьеце у планеты, пусть бог милует!) вместо чайных кустов садили совсем другое – местное растение. Настоящий чай рос на Земле (ну и ещё на паре десятков планет), но меня это никоем образом не оскорбляло. То, что ютивгийцы называли чаем мне нравилось.

Так я и сидел, похлёбывая из стакана да наблюдая за работой Еронцева, со всем усердием исследовавшего наш конфуз.

Давно, ох как давно я не испытывал столь сильной досады. Так давно, что даже порядочно подзабыл каково это, когда на душе бывает так погано от допущенного промаха. Да что там промаха, как бы всё случившееся не вылилось в оглушительное фиаско! Просто форменный провал! И тут даже не дело в том, что я пока совершенно не представлял, как сложатся в дальнейшем наши судьбы, тут дело в 'Реликте'. Потеря такого корабля, к тому же единственного в своём роде, это серьёзный удар по организации. Понимание этого просто жгло что-то внутри. Сознаюсь, судьба собственная, как и судьба моих ребят, волновала меня гораздо меньше, чем судьба организации. Такая я, по-видимому, сволочь, но поделать с собой ничего не мог. И хотя часть моего Я настойчиво нашёптывало, что это ещё не конец и всё ещё можно обратить в свою пользу, где-то глубоко кусалась злость от собственного, в данный момент, бессилия. Временного, конечно же, но бессилия! А ведь как удачно всё складывалось поначалу.

Малозначительный периферийный мир, этакий уголок самовластия, так и не ставший частью какой-либо звёздной державы. В галактике подобных миров – уйма и все они были в чём-то похожи: недостаточно индустриально развиты, с нестабильными политическими системами, с главенствующими идиотско-утопическими учениями, с крайне жёсткими или предельно мягкими законами – в общем, сточные ямы для беглых преступников, авантюристов, проповедников новых ересей, непризнанных гениев и просто искателей всеобщего счастья за всеобщий же счёт. Да, таких миров было не мало и какой бы на каждой отдельно взятой планете не властвовал политический режим – фашистская диктатура ли, авторитария ли, бесхребетная полуанархия или бестолковая парламентская республика, – именно такие мирочки были давно и прочно облюбованы 'друзьями' нашими закадычными, рунхами то бишь. И везде, ну или почти везде, законспирированные ячейки, пустившие свои метастазы. Оно конечно понятно, во всех таких мирах работать чужакам на порядок легче, чем при отлаженной государственной машине какой-нибудь конфедерации или империи со всеми их сыскными, карательными и прочими структурами. И вот, незначительный такой, периферийный мир со своим гнойником, на вскрытие которого было потрачено без малого три стандартных года. Что, в общем-то быстро, бывало и в разы дольше. Разгром местной ячейки можно было с полным правом назвать в высшей степени успешным – на сей раз обошлось и без потерь, и без неприятностей с властями. Эту хирургическую операцию возглавлял я от начала и до конца. И всё шло настолько гладко, что я решил подкорректировать финал. Решил дать возможность ускользнуть некоторым, к тому времени порядком затравленным чужакам. Очень уж хотелось посмотреть куда они рванут. А чтоб беглецы не ощущали хвоста, привлёк к преследованию 'Реликт'. 'По следу загнанной дичи ловец попадает в капкан' –

Вспомнилась вдруг песенка, уж не припомню где и когда услышанная. Да, хотелось посмотреть куда они рванут. Вот и посмотрел, на свою голову…

– Все. Скрылся, – произнес капитан. – Сенсоры его больше не видят. Его как и не было.

– Этот активатор – двойник или один и тот же объект?

– Мне не удалось этого выяснить, Пётр Викторович. Не удивлюсь, если объект может спокойно перемещаться между вселенными. Ясно одно – к нему нужен ключ. А ключ где-то на Темискире.

– Объяви общий сбор в кают-компании через десять минут.

Вопреки моим тайным опасениям, в кают-компании я не нашёл и следа волнений. Напряжённость – да, она ощущалась, но была сродни вниманию, когда весь обращаешься в слух, боясь пропустить малейшую деталь, могущую потом стать важной. Несомненно, за последние часы, что я провёл на мостике, в отряде успели вволю наобсуждаться, возможно, и наспориться. Естественно, все знали о постигшем нас конфузе, но в самых общих чертах. Теперь все жаждали разъяснений. И никто не бесновался, не задавал глупых или умных вопросов, не пытался давать советов, не делал скороспелых выводов. Картина сильно походила бы на сбор офицеров, явившихся пред светлы очи командира и ожидающих постановки задач, если бы не дымящиеся сигареты и бокалы с вином (а вот бутылки, кстати, нигде видно не было). Но мы не военные, разве что некоторые из нас офицеры запаса. Мы – соратники. Да, у нас общий враг, общая Цель, все мы давали присягу Организации. В нас жила и живёт общая идея и одна на всех ненависть.

– Григорий Романович, – кивнул я капитану, стоявшему невозмутимой статуей у трёхмерного экрана.

Еронцев ожил и включил воспроизведение записи последнего акта нашей погони. Он начал доклад чёткими лаконичными фразами, намереваясь как можно полнее донести до остальных всё то, что на данный момент было известно ему и мне.

А пока он в деталях излагал цепочку последних событий, я внимательно и оценивающе, но так чтобы это не бросалось в глаза, рассматривал свою группу.

Трое из четверых были охотниками – так в организации принято было называть обладателей дара, то есть тех ментальных способностей, что позволяли противодействовать рунховским властелинам, а при случае и умерщвлять их. Двоих я знал много лет, сам их приметил и ввёл в Организацию.

Александр Кужель, он же Оракул, сутулящийся толстячок, медлительный, этакий увалень. Но образ увальня обманчив, многие купившиеся на него дорого поплатились. Кужель был когда-то молодым перспективным управленцем, то есть, говоря проще, чиновником. Интересно, что чиновником он стал вопреки своим юношеским мечтаниям о службе в уголовном сыске.

Хельга Вировец, она же Комета, голубых кровей, из невероятно богатого графского рода одного весьма воинственного звёздного королевства. Получившая блестящее образование, к чему редко стремились барышни её круга, увлекающаяся искусствами, она, пожалуй, из романтических побуждений отказалась от благоустроенной жизни, порвала с родней, имевшей на неё матримониальные виды, променяв своё безмятежное будущее на жизнь, полную скитаний и опасностей.

Третьим охотником был Кочевник, он же Дмитрий Семёнов. С ним я до недавнего времени был знаком только по досье. Он был придан группе для усиления на кануне преследования 'Миранды'. Семёнов в Организации был личностью полулегендарной, своё прозвище или, если угодно – позывной, он получил из-за специфики поручаемых ему заданий. За редкими исключениями, он всегда работал в одиночку, никогда подолгу не задерживался ни на одной планете и успел побывать на стольких мирах, что длинный их перечень поместился бы на нескольких страницах галактического справочника. К своим сорока годам он успел поучаствовать в четырёх войнах и дюжине 'конфликтов низкой интенсивности', как их идеологически выверено называют официозы титанов галактической политики. Похождения Кочевника начались после лютежского 'конфликта', когда гордая и независимая планета Лютеж, имевшая статус свободного мира, не вняла увещеваниям своей соседки-империи, давно зарившейся на этот мир, ввиду его удачного расположения на пересечении торговых трасс. Да и само существование независимых миров империю сильно раздражало. Вторжение Семёнов встретил свежеиспечённым ротным командиром механизированных войск (они же – мотострелковые, моторизованные, мотопехотные, везде пехтура называется по-разному). Все семь месяцев, что защитники Лютежа, после молниеносного сокрушения космической обороны, сопротивлялись агрессорам, Семёнов со своей частью не выходил из боёв. И голову свою всё же не сложил, тут кроме как 'повезло' ничего не скажешь. А потом нелегальное положение, позже выпал редкий шанс вырваться из поруганной Родины на торговом судне, когда торговцы стали возвращаться на Лютеж – этот такой удобный промежуточный пункт для транспортных маршрутов. Потом Кочевник избрал стезю наёмника, побросавшую его по всей галактике, в которой, к слову, не мало скитается полков, бригад и даже дивизий солдат удачи. Во всех войнах наемников не берегли и не берегут, а если берегут, то по причине недоверия к своей армии. Спрос на солдат удачи в галактике стабилен: то не популярное правительство какого-нибудь свободного мира хочет удержаться на плаву; то сепаратисты намереваются отколоться от родной федерации или империи; то одна империя, опасаясь усиления другой, решает помочь её противнику и, не желая вмешиваться напрямую, нанимает пиратов и наёмные дивизии (в одной из недавних войн было нанято аж 42 такие дивизии и всех их превосходно оснастили). Так что покидало-побросало Кочевника по галактике вдоль и поперёк. В своей части он дослужился до полковника (правда звания наёмников, которые они сами себе присваивают, в регулярных армиях не котируются), а в одном из миров ему присвоили бригадного генерала. А потом судьба свела его с Организацией.

Наконец, Ярема Красевич, четвёртый и последний член моей группы, выделялся среди остальных атлетическим телосложением, что выдавало его спортивное прошлое. На Родине он был дважды чемпионом по многоборью среди полицейских спецчастей. Красевич – единственный в моей группе, кто не был охотником. Он был бойцом – так у нас называются специалисты по силовым акциям, прошедшие особую психическую подготовку и чаще всего действующие в связке с охотниками. По табелю о рангах боец не считается ниже охотника, ведь у каждого своя специфика работы. В Организации нет жёсткой иерархии, старшинство в группах, отделах и прочих структурных подразделениях зависит от стажа и авторитета, за исключением таких как я 'патриархов', как нас в шутку за глаза называют.

Что же касается капитана Еронцева, то он лишь временно переподчинён мне. Его прошлое было родственно моему – мы оба были офицерами флота. Только вот он ушёл в запас, а я по сию пору так и не знаю в каком статусе проходил в давно исчезнувших архивах моего 26-го флота. Хотя почти не сомневаюсь, что в статусе пропавшего без вести.

Когда капитан закончил излагать и занял пустующее кресло, в кают-компании повисла долгая пауза. В глазах Красевича и Семёнова я прочёл и фатализм, и желание немедленно начать действовать. В глазах же Кужеля и Хельги горел задорный огонёк, всю ситуацию они, похоже, воспринимали как неожиданно возникшую интересную задачку.

– Итак, друзья мои, – нарушил я грозившую затянуться паузу, обводя каждого взглядом, – ситуация в целом вам ясна. Теперь я хочу посвятить вас в некоторые нюансы нашего положения. Все мы невольно оказались свидетелями, и не просто свидетелями, а и участниками явления называемого прана-ктанатш… – я намеренно сделал паузу, присматриваясь к реакции каждого в отдельности. Судя по всему, у большинства названное мной явление не вызвало отклика, кроме Кочевника. – Вижу, у тебя, Дима, тут же и вопрос созрел.

– Да, Пётр Викторович, – Кочевник слегка удивился, что я прочел его намерение. – Вы сказали: 'прана-ктанатш'? Мне доводилось слышать упоминание этого термина. И всякий раз это было так или иначе связано с мифами о древних…

– Да-да, так называемые мифы о древних. Мы-то с вами знаем, что они на самом деле существовали. А многие связанные с ними мифы на самом деле и не мифы вовсе. Да взять хотя бы 'Реликт', на борту которого мы находимся. Всем вам известно о Разуме, благодаря которому мы располагаем 'Реликтом'. Так вот, о сути явления прана-ктанатш мы знаем тоже благодаря Разуму. Но как я вижу, не все здесь знакомы с этим понятием. Поэтому начнём разбор нашей ситуации по порядку. Как вам уже известно из доклада капитана, незадолго до гибели 'Миранды', на поверхности темискирской луны сенсоры 'Реликта' засекли внезапное появление неизвестного объекта. Именно с ним, именно с этим объектом и связанно произошедшее с нами. Благодаря техническим возможностям нашего корабля капитан Еронцев проделал огромную работу. Теперь нам совершенно точно известно, что этот лунный объект является артефактом древних. Причем действующим. Но главное, что удалось установить – это назначение объекта. Это, своего рода, активатор портала в иное измерение (назовём это так) в локальном пространстве данной системы. То есть, объект способен перебросить некое материальное тело из обычной, родной нам вселенной в пространственный локус жёстко привязанный к этой планетной системе. К сожалению, это всё что нам известно о сути прана-ктанатш. Известно, опять же, благодаря Разуму. Ни о природе этого физического явления, ни о том, какие силы при этом задействуются, мы не знаем. В нашем конкретном случае мы лишь столкнулись с самим фактом этого явления и его последствиями.

– То есть, – сказала Хельга, – этот локус и сама возможность прохода в него и из него – это и есть прана-ктанатш?

– Если упрощенно, то да.

– И нам теперь нужно разобраться с тем загадочным объектом? – продолжила Комета. – Чтобы возвратиться назад?

– Именно. Чтобы возвратиться, нам надо активировать лунный объект. Вот здесь-то и начинаются сложности. Во-первых, мы с капитаном до сих пор не уверены, что объект один.

– Как так? – вырвалось у Красевича.

– Да вот так, – произнес Еронцев. – Ни до появления объекта в нашем космосе, ни после его исчезновения в локусе, сенсоры его не регистрируют. Вполне возможно, что объект способен перемещаться между измерениями. Но в равной степени вероятно и то, что объектов два. И каждый отвечает за открытия портала в одну сторону. Лично я склоняюсь ко второму варианту.

– Во-вторых, – продолжил я, – нам удалось выяснить, что для активации портала необходим Ключ. Это ещё один артефакт, находящийся где-то на поверхности Темискиры. Я уверен, что свойства этого Ключа соответствуют свойствам лунного объекта, в том смысле, что он или перемещается между вселенными или их два. В том, что чужаки, находившиеся на борту 'Миранды', намеревались проникнуть в локус, сомнений нет. А раз так, то имеет право на существование предположение, что обосновавшиеся здесь рунхи осуществляют и обратный переход. Согласитесь, слишком уж целенаправлен был маршрут 'Миранды'. И прибыв в систему Темискиры, транспортник, не теряя времени, произвел перехваченную нами передачу, после которой и случилось то, что случилось. Исходя из этого, нам предстоит искать этот самый Ключ на Темискире. И если рунхи могут ходить туда-сюда, значит Ключ управляемый.

– Не планета, а прямо кладезь артефактов, – пробурчал Оракул.

– А как насчёт дешифровки перехвата? – спросил Кочевник.

– Корабельные вычислители занимаются этим, – ответил капитан. – Но особо рассчитывать на успех не стоит.

– А мы ведь надолго здесь рискуем застрять, – прошептал Оракул себе под нос, но его всё же расслышали.

– Застрять, застрять, – передёрнула Хельга. – Каркай больше, каркуша.

– А планетка не из приятных, – заметил Кочевник. – Будь у меня выбор, я бы на неё не сунулся. Наибольшая часть суши порядком загажена. Радиация, токсические могильники и агрессивная биосфера.

– Но выбора-то у нас нет, – парировал я. – И не стоит сгущать краски. Там внизу хватает и чистых территорий.

– Простите, Пётр Викторович, – сказал Красевич, – но мы же, как я понимаю, не знаем, где вести поиски? На грязных территориях или на чистых? И от чего нам надлежит отталкиваться, начиная поиски?

– Верно, Ярема, – согласился я. – Всё это верно. Нам пока не известны координаты Ключа. Но капитану Еронцеву удалось установить, что после многих тысяч лет молчания, то есть когда порталами перестали пользоваться их хозяева-строители, впервые эти артефакты были активированы несколько столетий назад, незадолго перед Катастрофой. Произошло это в разгар боевых действий на поверхности планеты, когда её пытались захватить чужаки. Рунхам это не удалось. Нам не известно почему, то ли им крепко дали по зубам, то ли помешал разразившийся катаклизм. Причиной катаклизма, как я предполагаю, могли стать термоядерные удары. Отмечу, то что Темискиру постигла небывалая глобальная катастрофа – сомнений не вызывает, все мы видели её страшные следы. А вот причина её, то есть упомянутые мною термоядерные удары – это только мое предположение на уровне, если угодно, гипотезы. Прав я или нет, проверить мы не можем. Может быть, пока не можем. Так вот, Ключ был активирован, но активирован со сбоем. Как результат этого сбоя – то, что мы видим сейчас: часть поверхности, похоже, оказалась самым натуральным образом вырвана из родного континиума и заняла место поверхности из локуса. Соответственно, имел место и обратный процесс. Как при этом смогла выжить часть темискирского населения и, судя по всему, не малая часть, – не представляю. Кстати, следы термоядерных ударов присутствуют в обоих измерениях. А чтобы у тех, кто ещё не знаком с особенностями 'Реликта' не возникло скептических мыслей, сообщаю: наш корабль, как продукт цивилизации древних, смог в некоторой степени войти в информационный контакт с лунным объектом, который, как выяснил наш капитан, является не просто механизмом, а саморегулирующейся биомеханической интеллектуальной системой. Так вот, благодаря ей, этой системе, то бишь благодаря лунному объекту, удалось выяснить, что порталы активировались ещё несколько раз. Первая, близкая по времени к нам, активация – двадцать девять темискирских лет назад. Последующие – регулярно, с перерывами в несколько лет.

Я сделал паузу, давая время на обдумывание услышанного. Все молчали, погрузившись в себя. Кто-то прикурил, кто-то потягивал вино. Молчал и капитан, о чем-то размышляя, но он-то не услышал от меня ничего нового.

– А стервецы эти рунхи, а? – нарушила тишину Хельга. – Разыскали эту всеми забытую планету. Да ещё секрет порталов раскрыли. Интересно, как им, канальям, это удалось?

– Имея такую базу… Ух, и дел наворотить можно… – изрек Красевич задумчиво.

– Это уж точно, – согласился Оракул и тщательно затушил окурок в пепельнице. – Поэтому поиски Ключа надо начинать с выявления чужаков.

– Ну это дело привычное, – заметил Кочевник. – Меня тревожит, что прошло почти тридцать местных лет, как они здесь объявились. Аборигены локуса не имеют связи с остальной человеческой цивилизацией. А что могут успеть рунхи, когда им столько лет никто не мешает? Как бы мы не столкнулись с полностью подконтрольным населением.

– Тридцать лет – это, конечно, не мало, – произнес я. – Однако я уверен, что рунхи не успели подчинить этот мир. Вспомните известную нам историю – первое столетие после упадка. Что делали рунхи, добившись тайной власти на той или иной планете? Они налаживали тотальный контроль над всем населением планеты, контроль над всеми сферами человеческого общества. На Темискире же, как я успел убедиться, чистые территории поделены несколькими государствами. И государства эти постоянно соперничают и периодически воюют. По-моему, вывод очевиден – ни о каком всеобщем контроле населения планеты и речи быть не может. Исходя из логики, рунхам сперва надо установить мировое господство. Одно мировое правительство, один государственный строй и прочее, и прочее. А при местных условиях, сделать все это за три десятка лет – очень и очень трудно, если вообще возможно. Наиболее вероятной и, на мой взгляд, наиболее правильной их стратегией явилась бы ставка на какую-то одну страну, чтобы тем самым добиться мирового господства завоевательным путем. Любая другая стратегия потребует в разы больше времени. В общем, истинное положение дел придется выяснять там внизу.

Я подал команду проектору и перед нами начали разворачиваться, сменяя друг друга, трёхмерные снимки обитаемых земель планеты. Это были снимки наглядной демонстрации, сделанные мной, признаюсь честно, из скуки – во время поглощения очередной порции чая. Меня, прежде всего, интересовали артефакты, но докучать капитану своим вниманием я не хотел, тем более у него всё получалось и без моей 'помощи'. То, что показывали снимки, не требовало комментариев – выводы напрашивались сами собой. Обитаемые земли Темискиры, поделенные на 12 государств, находились на одинаковом уровне индустриального развития. После приснопамятного катаклизма технологический уровень местной цивилизации сильно регрессировал. На планете существовала радиосвязь с развитой сетью вещания, в том числе развлекательной. Существовало и дальновидение, правда довольно примитивное – дающее двумерное изображение. Охват вещания дальновидения основывался на ретрансляторах. Какой-либо инфраструктуры, позволявшей бы отнести её к технологиям мирного или военного атома, с орбиты заснять не удалось. Поэтому я предполагал, что данные технологии темискирцам не известны (позже я в этом убедился). Не удалось обнаружить и космической инфраструктуры, позволявшей бы выходить хотя бы ближний космос. На планете существовало развитое судоходство, использовавшее двигатели, судя по всему, работавшие на принципе сжигания продуктов перегонки нефти. Обширные сети двурельсных железных дорог. Имелась и развитая авиационная инфраструктура. Причем сама авиация состояла из примитивных (на мой взгляд) летательных аппаратов. Когда-то, в бытность мою кадетом военно-космической академии, я прослушал курс по истории воздухоплавания, поэтому смог соотнести летательные аппараты с реактивными и в подавляющем большинстве своём с поршневыми самолётами. Но самолётами местная авиация не ограничивалась, в некоторых странах умели строить вертолёты. Крайне малочисленные, примитивные даже по местным меркам, но, тем не менее, альтернативные летающие аппараты.

Насколько можно было судить, на Темискире хорошо было развито земледелие, садоводство и животноводство. Очень много было, по-особому выделяющихся с высоты, пахотных земель. И много больших стад домашнего скота, которые я из интереса рассматривал через оптическое приближение. Вместе с тем, бросались в глаза и зоны, окутанные грязной дымкой. Даже не прибегая к помощи оптики, и с орбиты было видно как чадят эти чудовища. Так называемые крупные промышленные центры. Их было много, но ещё больше наличиствовалось более мелких таких уродцев, разбросанных по городам и весям.

– М-да, не хотелось бы надолго здесь застрять, – прокомментировал Кочевник.

– Кому-кому, а тебе, по-моему, это не грозит, – убежденно заявила Комета. – Кстати, отчего такое название у планеты? Смутно припоминаю, что слово 'Темискира' как-то связано с амазонками из древней истории Земли.

– Вроде бы Темискира была столицей царства амазонок, – ответил ей Кочевник, – а почему её так назвали? Строгих правил-то и нет. Обычно называют, покопавшись в мифологии, иногда и вовсе дают имена жён, дочерей, любовниц.

– Название – бог с ним, с названием, – заметил Оракул. – От названий миры приятней не становятся.

– Планета и в самом деле далека от курортной, – сказал я. – И хватит о хорошем. Теперь перейдем к неприятному.

Проектор начал выдавать снимки необитаемых земель, даже с высоты десятков километров напрочь отшибавших благое настроение.

– Так выглядят две трети поверхности планеты, – продолжил я. – Есть районы, где человек без защитного снаряжения может обходиться месяцами. Потом, естественно, без своевременной помощи ему каюк. А есть и такие районы, где и при полном снаряжении дольше шести-семи дней оставаться нельзя. Кроме радиации и жуткой токсичности, вполне можно нарваться и на голодных тварей. А ведь мы пока не знаем, где искать Ключ.

– А как насчёт знания языков, местных обычаев, культуры? – спросил Оракул. – Не хотелось бы сдуру попасть в глупое положение. Мне хотелось пожать плечами. Но не пожал. И ответил:

– Время на подготовку у нас, думаю, есть. А начать рекомендую с прослушивания радиопередач и просмотра телеканалов.

Я отключил проектор и сделал глоток из запотевшего стакана – настолько холодная была в нём вода. Поставил стакан и сказал то, что приберёг напоследок:

– Там внизу идёт война. К счастью, не всеобщая. Подробностей у меня нет Насчёт подробностей – это уж вы сами. Следующий сбор – завтра в десять-ноль по корабельному времени. Благодарю, все свободны.

Двумерная чёрно-белая картинка. С вполне приличными чёткостью и контрастностью, но никудышным качеством звука. Так выглядело местное дальновидение. Картинку я рассматривал с интересом, чем-то она меня завораживала, может быть, всё дело было в архаичности, словно попадаешь в далекое-далекое прошлое, когда человечество ещё жило-поживало на прародине, только-только начав делать первые шаги в космос. На самом деле меня не интересовала техническая сторона принимаемого сигнала, в тот момент я просто любовался миловидной девицей, ловил все её редкие плавные движения, но главное – слушал её голос, манеру исполнения да и саму мелодию песни. Наверное, она была местной знаменитостью. Девица пела о несчастной любви, пела с чувством. Ну что же, за последние дни, что приходилось изучать дальновидение, у меня сложилось приятное впечатление о местной эстраде. На планете господствовала эра неоджаза. Ну или почти неоджаза, по крайней мере было близко.

Вторым доступным аспектом, выбранным для изучения местной культуры, была киноиндустрия. Здесь меня прежде всего интересовали тысячи немаловажных мелочей – предметы обихода, бытовые подробности, стили и фасоны одежды, ну и само собой, манера общения. Вернее – манеры общения. Темискирское общество, во всех без исключения государствах, было сильно расслоено и каждый слой имел свои жаргонизмы, свои манеры и весь тот почти неуловимый набор мелочей, который частью впитывается от рождения, частью накладывается годами – всё то, что и составляет в итоге атрибуты социальных различий.

Над многими вещами приходилось подолгу задумываться, ведь мало было понимать о чём говорят, надо ещё понимать Кто и Когда говорит. Конечно, будь в запасе несколько месяцев, можно было бы подойти к исследованиям обстоятельно, пользуясь проверенными научными методиками. Но такой прорвой времени мы не располагали по вполне простым причинам – во-первых, рунхи способны преподнести в ближайшее время ряд неприятных сюрпризов, во-вторых, всем нам, исключая разве что одного капитана, до зуда хотелось поскорей вниз. Вот и корпели сутки напролёт, окунаясь в атмосферу местной жизни, вгрызаясь в тонкости всех её проявлений. Повезло с языковой средой. Темискирцы говорили на нескольких в некоторой степени видоизмененных языках – здесь-то проблем не возникало, но в то же время существовали и страшные гибриды некоторых языков, часть которых в нынешней галактике считаются мёртвыми. Мелодичная трель положила конец моему уединению.

– Входите.

– Пётр Викторович, вы оказались правы, – сходу объявил Оракул, возникнув на пороге каюты. – Кажется, я кое-что откопал.

– Прошу, – я указал на кресло, придвинутое к торцу рабочего стола, гадая при этом, что же такое откопал Сашка Кужель, что аж весь светился изнутри. – Ну и в чём же, интересно, я прав оказался?

Оракул проворно подгрёб под себя кресло и уместил на него своё тучноватое тело. Кресло при этом протестующе скрипнуло.

– Вы были правы, когда за завтраком посоветовали мне покопаться в инфотеке 'Реликта'. Знаете, я до сих пор удивлен, откуда на корабле столько старинных сведений по освоенным планетам. Сведений из докатастрофной эпохи. Темискиру я довольно быстро отыскал, верней вычислитель сам выдал на экран всё, что имелось в его недрах, как только я сделал запрос. Ну и вот… э-э-э… это больше похоже на разведданные в обёртке туристических буклетов. Масса информации. Масса. Города, космопорты, промышленные объекты, курорты и много чего ещё. А главное – карты и снимки всех крупных городов.

– И?

– Я восемь часов потратил на сопоставление всех этих древних снимков со снимками сделанными 'Реликтом'. К сожалению, большая часть древних руин теперь на изнанке. Но я нашёл-таки интересующее нас местечко. Расположено оно в южном полушарии. Когда-то это был город со своим космопортом. По моей просьбе капитан просканировал этот район. Сканирование подтвердило, что под слоем почвы – городской пласт. Относительно нетронутый. Но там здорово фонит.

– Радиация меня не волнует. К тому же – она гарантия, что местные удальцы туда не сунутся. Где расположен город?

– В дельте одной реки, название её пока не выяснил. Не успел. На этой реке изредка появляются корабли.

– Корабли, говоришь. Значит, река, стало быть, впадает в море.

– Впадает, Пётр Викторович. В акваториях, что омывают заражённые территории, много кораблей. Насколько я разобрался в местной символике, все они под флагом Островного Союза. Похоже, у этого Союза монополия на воды вне обитаемых земель.

– Мощная морская держава?

– Да. Самый многочисленный флот и несколько колоний-поселений на редких пятачках чистых земель в южном полушарии. Поселения в основном шахтёрские.

– Замечательно. Молодец, Саш.

– Рад стараться, – пухлые губы Оракула разошлись в довольной улыбке. – У меня тут ещё кой чего есть.

– Выкладывай.

– Вот, – Оракул извлёк из кармана кругляшок накопителя размером с монету. – Кочевник дал. Он недавно это заснял.

Накопитель я вставил в приёмник своего персонального вычислителя и задал команду. На экране отобразился панорамный вид с высоты метров двести – бесконечная степь с редкими перелесками. По степи, оставляя за собой пылевое марево, ползли десятки развёрнутых во фронт угловатых стальных уродцев. Присмотревшись, я без труда опознал в этих монструозных машинах самые настоящие танки. Выглядели они, конечно, примитивно: гусеничный движитель; скорость, судя по всему, 40-50 км/ч по пересечённой местности; толстая, с виду, броня; большинство имели классическую – однобашенную схему, но попадались и двубашенные экземпляры. Ни антигравов, ни активной защиты, ни внешних атрибутов интеллектуальной начинки. Голая механика. Тут ракурс съёмки изменился, резко увеличился масштаб панорамного охвата. Через пяток секунд был выхвачен другой участок степи на несколько километров южнее. Здесь, на этом участке, выстроившись поэшелонно, шли такие же стальные коробочки, но уже не так ровно и спокойно. То тут, то там виднелись горящие машины, между которыми пытались маневрировать их 'живые' собратья. Позади наступающих танков шли бронемашины и густые пехотные цепи. Потом ракурс снова изменился и внимание было перенесено на обороняющуюся сторону. Сверху положение оборонявшихся можно было охарактеризовать одним словом – хаос. Полузасыпанные траншеи, разрушенные блиндажи и капониры, местность сплошь и рядом зияла воронками, многие из которых, судя по размерам, остались от авиабомб. И над всем этим пыль и дым. Изредка из общей картины можно было выхватить, как огрызаются огнём редкие орудия на давно демаскированных позициях, да продолжает бой обречённая пехота, не покинувшая то, что осталось от траншей.

– Где заснято это побоище? – спросил я, находясь под впечатлением от увиденного.

– Северная Новороссия, недалеко от границы бывшей Аргивеи.

– Аргивея, – повторил я, будто пробуя это название на вкус. Аргивея – это небольшое государство. И, по-моему, слабое. Точнее – это бывшее государство.

За последние дни я, как мне кажется, получил достаточно подтверждений своим прогнозам о возможной стратегии рунхов. Мои предположения подтверждались – рунхи сделали ставку на одно государство. Но вот на какое? На Темискире третий год шла война, начавшаяся с поразительно быстрого сокрушения Аргивеи её северным соседом – Велгоном. Следуя союзническим обязательствам перед Аргивеей, в войну вступила Новороссия, а потом и Хакона – сателлит Велгона. И за кем же из них стоят чужаки? Ясно, что не за Хаконой, бывшей чем-то вроде велгонского вассала. Остаются Новороссия и Велгон. Это если я всё же не ошибаюсь в своём понимании здешней стратегии рунхов. А есть и ещё вариант – ставленник рунхов пока держится в тени и копит силы.

– Чьи это танки? – спросил я, чувствуя симпатию к противнику стальной армады, не смотря на всю безнадёжность ситуации, не прекратившему сопротивления.

– По словам Кочевника, танки велгонские, – Оракул выложил на стол ещё один накопитель. – А вот что записал я. На одном из каналов наткнулся на недавние хроники. Настоящий парад.

– Парад?

Приёмник проглотил второй накопитель. С экрана пахнуло зимой, хотя сейчас на Темискире было лето, точнее – самый конец лета, последние летние деньки. Съёмка велась местными хронистами, судя по ракурсу и перспективе, с крыши высотного здания (высотного по местным меркам). Благолепные двух-трёхэтажные дома с запорошенными снегом крышами, голые, облепленные тем же снегом деревья и широкая прямая улица, упирающаяся в просторную площадь, наполненную по-зимнему одетым народом. По направлению к площади, по этой широкой улице неспешным потоком двигались стройные колоны разномастной техники, коробки солдат и, чёрт возьми(!) – кавалерия.

– Не может… быть! – не поверил я глазам своим.

– Самая настоящая конница, – прокомментировал Оракул. – Ребята тоже удивлялись, когда я показал им.

– Интересно, как эта конница сочетается с танками? И с авиацией? Где заснят парад?

– Южная Ракония, столица. Трансляция шла по местному центральному каналу в честь какого-то там юбилея.

Темискира, похоже, таила в себе не мало сюрпризов. Не успел я толком свыкнуться с местным технологическим уровнем, как планета явила новую неожиданность – кавалерию! Я с интересом просмотрел запись, потом сделал несколько повторов, акцентируя внимание на конных колонах. Нет, сколько не искал, а подвоха не нашёл. Ну не выглядели кавалеристы по-бутафорски! Самая обычная полевая форма, только у офицеров – полушубки, удобные при верховой езде. У всех на поясе пристегнуты шашки, а за спиной карабины либо пистолеты-пулемёты. Нет, эта конная рать смотрелась на параде вполне органично. После такого открытия я сделал вывод, что пора бы посмотреть хоть парочку фильмов, посвящённых военной тематике.

– Полагаю, – сказал я, возвращая накопители, – их стратеги не дураки. Видимо, в кавалерии есть необходимость.

– Не берусь судить. Как-никак, не моя парафия.

– И правильно. Я тоже пока воздержусь от поспешных выводов… Итак, вернемся к обнаруженному тобой древнему городу. Отправь-ка к нему разведывательного дрона. Пусть прозондирует там всё. Но сперва выясни, где в городе располагался банк. Или банки. Они для дрона – задача номер один.

– Понял, – тихо ответил Оракул, глядя в одну точку.

– Что задумался? Смущён? Вижу, что смущён, я слишком хорошо тебя знаю.

– Нам предстоит поиграть в кладоискателей?

– Кладоискателей? Хм, – я потёр подбородок, напоказ потёр – специально, чтобы паузу создать. – Какие уж тут игры! Я чувствую в тебе недовольство. Этак ты надумаешь себе там чего не надо. Пойми, мы не мародёры и не осквернители древних памятников цивилизации. В этом локусе мы одни, против нас чужаки, которые, вероятно, способны противопоставить нам местные ресурсы. Нам предстоят трудные поиски Ключа. Не исключаю, что поиски затянутся ой как надолго. И непременным условием для поисков является легализация в этом мире.

– Всё оно, конечно, так, Пётр Викторович. Всё это понятно, что нам понадобятся деньги. И возможно, много денег. Но на борту 'Реликта' всё же есть запас драгметаллов. Под оперативные нужды, так сказать. По моим прикидкам – что-то около тонны.

– Почти полторы.

– Даже полторы. Да такой запас и скромным-то никак не назовёшь!

– Верно, Саша. Скромным – не назовёшь. Поэтому, на первое время о нашем финансовом благополучии можно не беспокоиться. Что будет дальше – время покажет. Но кто ж его знает, как в один прекрасный момент всё может обернуться. Именно для этого я и озаботился резервным источником нашей платёжеспособности. Такими вещами я предпочитаю заниматься загодя.

– Ну, коли так, Пётр Викторович, тогда я спокоен.

– Вот и хорошо. Чем, кстати, Хельга занимается? Вторые сутки её не вижу.

– Новостные выпуски просматривает. Да ещё хаконские языки штудирует – жуткий узел у них там с языками, в смысле, в одном государстве многоязычие. Классический немецкий, кажется чешский и что-то там ещё. Датский что ли. И не только.

– Странно. Не похоже на носителей великой немецкой культуры. Они как-то, на протяжении всей известной истории, стремились под себя всех других подмять или подогнать.

– И правда, – согласился Оракул, – дойчеговорящие планеты не редкость. И говорят там исключительно на классическом немецком. – Оракул закусил нижнюю губу и резко сменил тему: – Не по душе мне транспорт там внизу. Видели их машины? А частный транспорт? Он же весь наземный. Авиация – либо военная, либо пассажирские лайнеры.

– Боишься остаться без неба? Внизу есть вертолёты.

– Опять же, военные в основном, и то их до жути мало. Частных почти нет, все на пересчёт. Интересно, почему так с частной авиацией? Вопрос в дороговизне или социальном статусе? Плохо, если, допустим, вертолёт только министру положен. Если дело в цене – это проще.

– Кто-то недавно говорил о наших нескромных запасах, – в ответ на моё замечание Оракул ухмыльнулся. – То-то! А вообще правильно. И про вертолёты надо выяснить, и про многое другое. Там внизу будем изучать ту экономику, о которой никогда не узнаем здесь на орбите. Не сколько стоит обед или приличный костюм, а сколько стоит танк, истребитель, боевой корабль. Не удивлюсь, если и верхом ездить учиться придётся.

– Против лошадей ничего не имею. Но, Пётр Викторович, на кой чёрт нам знать стоимость танка?

– А ты подумай, Саша, хорошенько.

– Да не знаю я. Чтоб так сразу – навскидку. Свою армию сколотить? Это смешно. И навряд ли, если что и найдём в древних банках, там много ценного окажется. Хорошо, если золото будет или камни. А если ассигнации? Молчу уже про радиацию, может там все заражено.

– Не думаю. Хранилища должны быть хорошо защищены и, само собой, упрятаны поглубже. По городу прямой ядерный удар не наносился. К тому же, с радиацией мы бороться умеем. Деактивируем если что.

– Хотите сказать, что вероятно нам придется выходить на правительственный уровень?

– Ты меня правильно понял.

– Но в Организации это не приветствуется.

– Но и прямого запрета нет. Ты же знаешь, что были прецеденты. Боюсь, что хочешь – не хочешь, а придётся соприкасаться с правящими кругами. И не забывай о чужаках, они-то наверняка с ними тесно соприкоснулись.

– Значит вы задумали…

– Да, задумал. Есть такая идея. Но она пока только в перспективе. В возможной перспективе. Сперва внизу осмотреться надо, освоиться. В общем, скучать будет некогда.

Спустя четверть часа, оставшись в одиночестве, я подкурил сигару и несколько секунд изучал, как плотные клубы дыма неторопливо воспаряют вверх, затягиваемые бесшумной вытяжкой. Так, размышляя, я сделал себе на будущее заметку о большом флоте Островного Союза, о том, что он вероятно будет серьёзной помехой и о том, что надо бы подумать, возможно ли будет фактор его доминирования в южных широтах обратить в свою пользу.

Часть I

Темискира

Глава 1

2 сентября 152г. по темискирскому календарю группа благополучно высадилась на территории государства Сокара. Высадка прошла в лесополосе всего в нескольких километрах от южного пригорода Фалонта. Точка высадки была выбрана со всем тщанием, дабы исключить малейшую возможность обнаружения шлюпа местными (хоть и примитивными) радарами. Просто-напросто вокруг Фалонта не было никаких радаров, ближайший находился в сотне километров отсюда на военно-морской базе Островного Союза. Арендованная у Сокары земля, стараниями островитян была превращена в мощный укрепрайон, который прикрывал новейший радарный комплекс. Были ещё корабли на рейде со своими локаторами, но их способности были гораздо скромнее. Вообще-то с высадкой можно было не проявлять такой щепетильности – что сто километров, что полста, да хоть бы и пять – шлюп для местных радаров был невидим. По идеи невидим. А вот как обстоит на самом деле проверять не хотелось. От греха подальше поставили помехи (интересно, поднялась ли суматоха среди операторов станции?) и высадились в лесочке, чтоб не было ненужных свидетелей. И помахали ручкой взмывшему свечой шлюпу.

Планета встретила группу хмурым затянутым небом, прохладным ветром и мелким дождём. Такая погода в приморской зоне Сокары была нормой и совершенно не зависела от сезона.

Почему был выбран именно Фалонт? Да потому, что этот огромный портовый город считался мировой клоакой, из года в год бессистемно разраставшейся вширь сточной ямой, где по слухам можно поправить дела, попробовать начать жизнь с чистого листа, затаиться от заморских недоброжелателей, укрыться от кредиторов, отлежаться на дне или безнаказанно 'разоблачать' своих политических врагов. Кто ты и откуда – никого в Фалонте не интересовало. Город жил своей отдельной жизнью, плюя на остальной мир, как и мир на него.

А жизнь на планете шла своим чередом. Велгон, Хакона и Новороссия третий год перемалывали в жерновах войны свои человеческие и экономические ресурсы. Островной Союз и Ютония вели очередной раунд бесперспективных переговоров о демаркации границы на острове Просветления. Великий герцог арагонский расправился с очередной баронской хунтой и торжественно перевешал всех до одного, а заодно и вторую жену, успевшую порядком ему надоесть. В горных кантонах в энный раз поменяли конституцию, три дня всенародно на радостях пили, а под конец в алкогольно-патриотическом порыве приняли идиотский закон 'Об изгнании из страны всех иностранцев и подлых шпионов'. Для посольских служащих в законе предусмотрительно было сделано исключение, остальных же, кому не посчастливилось оказаться в кантонах, начали спешно депортировать. Близь берегов Новой Бразилии ушёл на дно пассажирский самолёт, на котором летел лидер бразильской оппозиции и ещё шестьдесят человек, в том числе гениальный живописец и скульптор Мануэль душ Сантуш. Через все СМИ оппозиция моментально раструбила об аварии, в которой узрела коварные происки правящей партии, для которой главный оппозиционер был как кость в горле. В тот же день горячие бразильцы стихийно стали поджигать правительственные здания. И чихать им было на оппозиционного лидера, в толпах всё больше вспоминали душ Сантуша. К вечеру стали гореть оппозиционные штабы.

А в Южной и Северной Ракониях – двух половинках некогда единого целого, на всякий случай готовились к войне. Но не друг с другом, как бывало раньше, а с Велгоном и Хаконой и, возможно, с Новороссией.

Все эти мировые страсти были для Фалонта чем-то очень далёким, а значит – как бы не существующим. Далёким и для коренных сокарцев, и для эмигрантов. Фалонт – это не страдающие брезгливостью банки, это вполне легальные бои без правил, это самые дешёвые шлюхи, это организованные уличные банды, это полицейские, которые не задумываясь стреляют на поражение, это нейтральная территория разведок, это самые влиятельные профсоюзы докеров со своими отрядами самообороны, это сплошные тотализаторы и казино, это тайные дома пороков, где можно оставаться инкогнито сколь угодно долго. Затеряться в Фалонте было легко, как и стать местной знаменитостью.

Сразу после высадки группа разделилась. Каждый был экипирован на 'все случаи жизни': иглострел с тремя обоймами парализующих игл и одной с боевыми (с ядом мгновенного действия); индивидуальный биоиндикатор; спутниковый переговорник (правда – связь не через спутник, а через 'Реликт'); пеленгатор; походная аптечка со встроенным экспресс-анализатором; всякого разного по мелочи и, конечно, НЗ из запасных батарей, блоков и тому подобного. Согласно утверждённому плану, Оракул, Кочевник и Красевич должны были изображать местных работяг. Соответствующая одежда не явилась для них такой уж проблемой. С горем по полам, но в корабельных трюмах нашлись спецовки, весьма внешне похожие на профессиональную одежду фалонтских докеров. А вот у Краснова и Кометы с одеждой возникли трудности. По плану они должны были изображать авантюристов среднего пошиба, а можно и аферистов, но подобная публика в спецовках разгуливать не стремится. По крайней мере в Фалонте это у них не принято. Так что подобрать что-нибудь соответствующее стало настоящей проблемой. В итоге, после долгих раздумий, решено было остановиться на не таком уж и редком в городе милитарном стиле – подражание всему военному, естественно без атрибутики принадлежности к какой-либо армии. От этих полувоенных шмоток Краснов решил избавиться сегодня же. Комета была за. Но сначала надо было решить вопрос с деньгами.

То ли дождь был тому причиной, то ли здешний уклад жизни (время было послеобеденное – вторая половина рабочего дня), но прохожие на улицах почти отсутствовали. Что поначалу радовало, но четверть часа спустя от хляби и малолюдности становилось всё больше тоскливо. А тут ещё здоровенный кот с облезлым хвостом расселся в аккурат на разрушенном временем тротуаре, как раз между домом и огромной, на полдороги, лужей. И до фени ему и сырость, и все мировые проблемы. Вслед за Красновым, Комета впритирку прошла мимо котяры, не обходить же из-за него лужу другой стороной(!), на что этот самый котяра никак не отреагировал, не смотря на вторжение в его личное пространство. Только проводил двух наглецов-людей флегматичным взглядом.

– Это нам подойдет для начала, – произнес Краснов, свернув за угол, где прямо напротив увидел одноэтажное кирпичное здание с выцветшей вывеской, на которой угадывалось слово 'Ломбард'.

Комета поспешила за ним. От уличной прохлады она уже успела озябнуть, а здание обещало хоть немного тепла.

Ломбард оказался настоящим гадюшником. Прямо с порога их обдало спёртым душком с примесью кисляка. Под самым потолком додыхала тусклая лампочка, полусокрытая заляпанным абажуром, отчего её труды делались вдвое напрасными. За кошмарной перекошенной пародией на прилавок торчал желчный тип в засаленном пуловере. В дальнем затемнённом углу этой сомнительной канторы на стульчаке восседал дородный детина в затрапезном костюмчике. Если бы он изредка не затягивался зажатой в губах сигаретой, его вполне можно было бы принять за окоченевший труп, потому как и поза, и неподвижность вкупе с глазами, похожими на халтуру таксидермиста, вызывали сомнение в его одушевлённости.

Краснов прошёлся к прилавку и уставился на хозяина (а хозяина ли?), оценив его немытые всклокоченные волосы и точно такую же безусую бородку.

– А скажи-ка мне, господин хороший, – с расстановкой проговорил Краснов, поймав безучастный взгляд мутных рыбьих глаз, – могу ли я тут заложить одну вещичку?

– Оружие и награды не беру, – с полным равнодушием ответил хозяин, быстро оценив нежданных посетителей, сделав при этом какие-то свои выводы.

– А я разве об этом спросил? – наигранно удивился Краснов. – Рискну предложить что-то другое.

Он извлёк из кармана грязную тряпицу и возложил её на покрытый облупленным лаком прилавок. Ломбардщик раскрыл свёрток и взял в руки изящную брошь с изумрудом, застыл от неожиданности и часто заморгал. Про себя Краснов посмеялся, хельгина фамильная драгоценность никак не соответствовала этому дерьмовому ломбарду, да и тряпку, оскорбившую брошь, пришлось накануне специально запачкать. Вдруг подал признаки жизни и дородный детина, но вскоре снова превратился в истукана.

– Дорогая вещь, – промямлил хозяин. 'Это я и сам знаю', – подумал Пётр Викторович и с нажимом произнёс:

– Во сколько оценишь?

– Оценю – не обижу. Но на оценку время надо.

– Мы, как раз, особо-то и не спешим.

– И это… – ломбардщик замялся, – документики имеются? Вещичка-то – больно броская.

– У-у-у, – протянул Краснов с деланным разочарованием и повернулся к Комете. – Тут нас определённо за кого-то принимают.

– Эта брошь мне досталась от бабушки, – резко сказала Хельга. – Или ты, малохольный, считаешь, что я её украла?

Её слова не произвели на хозяина никакого впечатления. Как он стоял с постной миной, так и остался с ней, ничуть не обидевшись на 'малохольного'.

– А может мы, по-твоему, фараоны? – поинтересовался Краснов. – Право же, не дороговат ли крючок для подставы?

На вопросы ломбардщик отвечать не собирался, его постная мина никуда не делась, а глаза говорили, что он им ни капельки не верит.

– Что ж, – резюмировал Пётр Викторович, забирая брошь и заворачивая её обратно в тряпку, – выходит, мы сильно ошиблись в выборе заведения. Идём отсюда. У самой двери их нагнало: 'Постой!'

– Незачем так торопиться, – поспешил заверить ломбардщик. – я готов войти в ваше трудное положение, господа.

'Ага, ты бы ещё в братской любви поклялся', – подумал Краснов, а в вслух сказал:

– Вот и хорошо. Вот и чудно. Только насчёт брошки я передумал. Во сколько ты, любезный, оценишь вот это?

Вернувшись к прилавку, он выложил перед хозяином банковский платиновый слиток, на котором значился стограммовый номинал высшей пробы и неизвестный здесь герб одной галактической державы. На этот раз хозяин по-настоящему оживился, вертя в руках слиток.

– Я должен его проверить, – извиняющимся тоном сказал он, – это не долго – всего несколько минут.

– Мы подождём, – Пётр Викторович выдавил улыбку.

Ломбардщик нырнул в подсобку, а детина заёрзал на стуле, наверное готовясь к разным неожиданностям, вроде полицейской облавы. Ломбардщик вернулся быстрей, чем обещал. Слиток он демонстративно положил в выдвижной ящик.

– Даю по сорок шесть, – сказал он. – Это хорошая цена.

Краснов прикинул заявленную цену. По всему выходило, что цена и впрямь нормальная. Можно, конечно, отправиться в ближайший банк и получить за слиток или слитки адекватную цену – около пятидесяти трёх сокарских даблеров за грамм платины, тридцати за грамм золота и тридцати девяти за палладий. Но в том-то и дело, что это в банке, а они, банки, для его плана не годились.

– По рукам.

Хозяин кивнул. В этот момент в ломбард ввалился низкорослый угрюмый паренёк с промокшими от дождя волосами и вымазанной куртке. Глядя на хозяина, паренёк отрицательно мотнул головой и прошмыгнул мимо прилавка в подсобку. Ломбардщик облегчённо выдохнул, что сказало об его недавнем напряжении, и даже на глазах повеселел. На сей раз он провёл в подсобке гораздо больше времени. Наконец он вернулся с самопально перемотанными пачками дензнаков и аккуратненько выложил их на прилавок. Храня молчание, он молча следил, как его клиенты пересчитывают похрустывающие ассигнации.

А Краснов, убедившись что сокарских даблеров он получил ровно четыре тысячи шестьсот, оставил перед хозяином шесть полусотенных банкнот со словами:

– Хотелось бы получить золотой эквивалент.

Пожав плечами, ломбардщик сгреб оставленные деньги в обмен на десятиграммовую золотую монету достоинством в триста даблеров.

– Вот теперь порядок, – остался доволен Краснов, с интересом рассматривая монету. – Всех благ.

– Ух, и дыра! – оценила ломбард Комета, когда они шли по улице, наугад выбирая направление. – Небось, клиентура у этого заведения насквозь специфическая.

– А как же, – согласился Краснов. – Теперь надо подождать.

– Долго?

– Зависит от того, как быстро ломбардщик сольёт информацию кому надо, потом как быстро она дойдет до того, кто принимает решения.

– А потом ещё нас начнут пасти и выяснять кто мы и откуда.

– В общем, несколько дней у нас есть, – подытожил Краснов. – Эта публика редко отличается терпением и выдержкой. Кстати, насчёт 'пасти'. За нами увязался хвостик.

– Вот дьявол, не заметила!

– Это наверно оттого, что нашему хвостику лет этак около десяти. Держи свою брошку.

– Спасибо. Куда теперь, Пётр Викторович, В номера?

– Пока нет. Прогуляемся, дождь уже перестал.

– Из-за этого дождя я чуть не впала в уныние. И представить не могла, что когда-то попаду в дыру, где совершенно не знакомы с управлением погодой! Надо бы обзавестись этими смешными штуками – зонтиками.

– Обзаведёмся. Куда ж мы без них? – пошутил Краснов. – Кстати, о номерах. Где в Фалонте гостиницы поприличнее?

– Насколько я успела разобраться, в западном районе города. Там кварталы побогаче. Но по градостроительной традиции, таковые должны иметься и в центре.

– Значит, идём в центр.

– И ищем по пути магазин модной одежды, – предложила Комета.

– Модное не всегда тождественно хорошему вкусу, – высказал Краснов, но наблюдая энтузиазм Хельги, добавил: – Так и быть, начнём с одежды. Только уговор – не превращать примерку в культ.

– Слушаюсь и повинуюсь, – приняла уговор Комета, вовсю воображая, как могут выглядеть в живую образчики местной текстильной индустрии. Ведь одно дело – исследовать темискирскую моду просматривая телепередачи, находясь при этом на борту 'Реликта', другое дело – пощупать и потрогать собственными руками, самой примерить понравившуюся вещь и придирчиво осмотреть результат в зеркале. А ещё Хельга сделала неожиданное для себя открытие, что на Темискире имя модельера имело значение постольку поскольку. Никому здесь не пришло бы в голову переплачивать в три или вдесятеро за торговую марку. Цены зависели от материала, качества пошива и конечно от моды (куда ж без неё!). В этом Темискира отличалась от её Родины, да и многих других планет.

Чем дальше от окраин, тем многолюдней становилось на улицах. Чаще стала попадаться на глаза здешняя техника, с непривычки слишком шумная, заванивающая воздух выхлопами – так называемые автомашины, в основном легковые, реже – малотоннажные грузовички. Не мало было и конных экипажей – двух-четырёхместные брички, перевозившие желающих за умеренную плату. Полицейские патрули попадались в основном верховые, вооруженные саблями и карабинами. Пройтись, например, по мостовой вслед такому патрулю было сродни пикантной диковинке – из-за следов лошадиного пищеварения.

– По-моему, я нашла.

Краснов посмотрел в указанном направлении, где над большими витринами красовалась яркими тёплыми тонами вывеска: 'МАГАЗИН ОДЕЖДЫ ГОСПОДИНА ПАРВАНА'.

– Интересно поглядеть на этого господина Парвана.

– Чем же он может быть интересен? – удивилась Комета.

– Не огнепоклонник ли он? Лет, примерно, двадцать назад, я проездом побывал на одной планете, называлась она, кажется, Аша или Ашья. Так вот, там половина населения всерьез верила в некромантию, а вторая половина поклонялась огненным богам и все богоогненные жрецы назывались парванами. Впрочем, это всего лишь фамилия.

– Фи, Пётр Викторович, – Хельга улыбнулась, – чем забивать голову пустяками, гораздо интереснее посмотреть товары этого господина.

За толстым стеклом витрины были выставлены гипсовые манекены, наглядно демонстрирующие образцы имевшейся в магазине одежды. В брешах между манекенами стояли массивные деревянные кадки с вечно юными деревцами. И как не приглядывайся к этим деревцам, признать в них представителей терранской флоры было не возможно. Скорее всего, они были местными – темискирскими. И зачем, спрашивается, они торчат среди манекенов? Обычай такой что ли?

Краснов приник к стеклу для изучения внутреннего магазинного пространства. С улицы многого разглядеть не удалось, однако просматривался стол с секретером, за которым откровенно скучал хозяин магазина. По-видимому, в коммерции господина Парвана наступил мёртвый сезон.

Входная дверь открылась со звонким тиликаньем колокольчика. Господин Парван оказался премилым пухлощёким коротышкой лет пятидесяти и, несмотря на возраст, глаза его излучали детскую наивность. Облегающий жилет подчеркивал его брюшко, а нервное поигрывание пальцами выдавало его обеспокоенность. И в самом деле, вот уже второй месяц дела в разладе, настроение паршивое, а тут ещё приперлась странная парочка с угрюмыми физиономиями. Одеты как иностранные дезертиры (кого только нет в Фалонте!), а может просто любители пресловутого милитарного стиля. Парочка или явно ошиблась, заглянув сюда, или таким образом боролась со скукой.

– Чем могу служить, господа? – не скрывая неудовольствия, выдавил дежурную фразу владелец магазина, когда подошёл к посетителям. Краснов изобразил самую благодушную улыбку из своего арсенала.

– Мы бы хотели открыть у вас нечто вроде кредита.

– Сожалею, но тут не банк и не кредитная кантора, если вы об этом. Если же вы имели в виду доверительный счет, то, простите, это только для постоянных клиентов.

– Возможно, я не правильно выразился, я не совсем, знаете ли, знаком с обычаями вашего города. Впрочем, вот… – Краснов поставил на журнальный столик золотой даблер. Поставил на ребро и выждал пару секунд, чтобы скучающе-рассеянный взгляд коротышки смог сфокусироваться на монете. После чего заставил даблер завертеться волчком.

Господин Парван воззрился на монету. Глаза его заблестели, а пухлые губы вытянулись трубочкой.

– Конечно, конечно, – затараторил он и в один момент сгрёб монету в карман. – Очень рад, оч-чень рад, что вы выбрали именно мой магазин и… э-э-э… проходите, господа. Проходите, прошу вас! Он просеменил к секретеру, схватил колокольчик и азартно зазвенел им.

– Элоиза!… Эло-иза!! Где тебя носит, негодница?!

Потом он оббежал вокруг стола, выдвинул какой-то ящичек, что-то там поискал, хлопнул себя по лбу и вернулся назад.

– Располагайтесь, господа, – указал он на огромные кресла, в которых можно было запросто утонуть. – Итак, я вас слушаю.

– Дело в том, – начал Краснов, – что мы оказались в щекотливом положении. Наш багаж, по пути в славный Фалонт… как бы это сказать… таинственным образом исчез…

– Понимаю, ах как я вас понимаю, – перебил его Парван, сокрушенно покачивая головой. – Ах, эти жулики! Но не извольте сомневаться, господа, мой магазин – один из лучших в Фалонте. Да, да, один из лучших! Вы можете подобрать одежду на все случаи жизни. Именно так, господа, на все случаи жизни!

– Я бы хотела… – неуверенно произнесла Хельга, рассеянно скользя взглядом по развешанным на стене фотокарточкам манекенщиц и актрис сокарского кинематографа. Одну из актрис она вроде бы узнала. – Мне бы хотелось подобрать что-то в стиле Аннеты Лорки.

– Ах, Аннета Лорка! – Парван чуть не закатил глаза. – Значит, слава блистательной Аннеты докатилась и по ту сторону океана. А вы, должно быть, из Новой Бразилии? Хотя нет, на бразильцев вы не похожи. Никак не разберу ваш акцент…

– Вы правы, господин Парван, – Краснов нахмурился, демонстрируя нежелательность темы, – мы не из Бразилии.

– Да, да, конечно. Бразильцы ведь должны быть смуглыми, – Парван вновь схватил колокольчик и зазвонил. – Эло-иза! Ты не умерла там ещё?!

Рекомая Элоизой девица наконец появилась из лабиринтов ширм и с вызовом уставилась на хозяина.

– Элоиза, окажи госпоже помощь.

Парванову работницу можно было назвать каланчёй, и за её высокий рост, и за широкие плечи, и за манеру держаться так, словно она нависает сверху. Правда, в случае с её хозяином, эта манера выглядела естественной.

Хельга поднялась с кресла, и, улыбнувшись, сказала девице: 'добрый день'. Брови Элоизы дрогнули.

– Добрый день, госпожа, – ответила она. – Давайте я вас провожу. Посмотрите наши коллекции… Оставшись с господином Парваном вдвоём, Краснов прищурился и объявил:

– А для себя я хочу подобрать что-то такое, в чем пристойно будет появиться в приличном месте.

Тут Парван засуетился. Он провёл клиента за ширму, заставил раздеться до исподнего. Ловко начал снимать мерки, то крутясь вокруг, то залезая на стульчик. Закончив обмером, он довольно осклабился и поинтересовался:

– Желаете костюм на заказ? Это займет каких-то три дня.

– К сожалению, мы не располагаем этими тремя днями.

– Тогда прошу вас подождать здесь несколько минут, пока я подберу из готовых моделей.

Следующие четверть часа протекли в бесконечных набегах Парвана в примерочную со всё новыми моделями. Откровенно говоря, Краснов устал от бесконечных одеваний-раздеваний и почувствовал нешуточное облегчение, когда, наконец, была выбрана последняя из вещей. В итоге его гардероб разросся десятком длиннорукавных рубашек, по большей части – однотонных белых, строгими костюмами, жилетами к ним, несколькими жабо, которые здесь принято было носить наряду с галстуками (сами галстуки на Темискире были настолько узкими, что походили скорее на плоские шнурки, и распространены они были, главным образом, среди флотских офицеров, профессуры и чиновничьей братии). Плюс ещё высокая стопка нижнего белья и пара шляп. Про шляпы разговор особый – появляться на улице без головного убора у темискирцев было не принято, не то чтобы это было не пристойно, скорее это считалось дикостью. И такое отношение к головным уборам, с присущим темискирцам консерватизмом, сохранялось очередное по счёту столетие. Так что, оставалась только одна не решённая проблема – отсутствующая в этом магазине обувь.

– О таком пустячке не извольте беспокоиться, – прощебетал господин Парван. – Тут неподалеку как раз есть прекрасный обувной магазин, принадлежащий моему брату. Вам даже не надо самому туда идти. Заказ можно сделать через меня.

Естественно, выходить на улицу в 'старых', не подходящих обновкам ботинках Краснову показалось не удобно, поэтому он с облегчением пролистал каталог товаров брата господина Парвана, прослушал несколько сопутствующих комментариев и остановил свой выбор на трёх понравившихся моделях.

А господин Парван, между тем, успел сбегать с точно таким же каталогом к женским примерочным, узнать там размер хельгиной стопы, да отметить выбранные ею образцы. После чего он быстро-быстро просеменил куда-то в подсобку, где по-видимому находился телефон, чтобы осчастливить заказом братца.

– А пока вы ждёте, – сказал он, возвратившись, – не желаете ли настоящего сокарского кофе? Конечно, у вас там – за океаном, все больше пьют кофе из Кантонов. Но помилуйте, разве в Кантонах растет настоящий кофе? Там – в их горных низинах не может вырасти ничего приличного! Их кофе – это форменное недоразумение!

– С удовольствием попробую настоящего сокарского кофе, – охотно согласился Краснов.

– Превосходно! Я уже взял на себя смелость заказать его в соседнем ресторанчике.

– Случайно, ресторанчик этот не принадлежит какому-нибудь вашему родственнику?

– Ой, нет, – Парван захихикал, оценив шутку.

Разносчица из ресторана появилась как только его смех естественным образом стих. Стараниями Парвана и разносчицы, перед Красновым появился передвижной столик на колесиках, на который были выставлены кофейник, сахарница, странного вида сосуд со сливками, отдалённо похожий на изогнутую реторту, и аж три вида чашек на соответствующих блюдечках – пятидесяти, ста и стапятидесятиграммовая. Три вида чашек говорили всего лишь о желании угодить вкусам клиента ресторана, ведь у каждого свое представление о нормальной порции.

Расплатившись с разносчицей и договорившись о возврате посуды, господин Парван снова скрылся в лабиринтах магазина. Краснов налил ароматную жидкость в стограммовую чашку, положил пару ложечек сахару, не спеша расколотил. Попробовал расхваленный сокарский кофе и остался доволен. И впрямь было вкусно. Сделав несколько глотков, добавил из 'реторты' сливок. Опять же – вышло вкусно.

Когда кофе был выпит, а мельтешение что-то бубнящего себе под нос господина Парвана приелось, звякнул входной колокольчик, возвестивший о появлении рассыльного мальчишки. В каждой руке мальчуган держал по связке картонных коробок, которые он тут же поставил у порога и, получив за труды вознаграждение, быстренько удалился.

Пока Краснов переобувал 'старые' тяжёлые ботинки на соответствующие костюму туфли из чёрной лакированной кожи, Парван подхватил, предназначенные для Кометы, коробки, и направился в женскую половину.

– А вот и я! – лицо Хельги прямо дышало удовольствием. – Ну и как?

– Во! – ёмким жестом оттопыренного над кулаком большого пальца, Краснов выразил все полагавшиеся комплименты. Жест этот, Элоизе и Парвану был неизвестен, судя по их реакции, но что с того? Он-то для них – 'иностранец' с той стороны океана. Затем с интересом наблюдая, как кружится перед ним во всех ракурсах соратница, уловил, как её восторженность передаётся и ему.

На Хельге было облегающее светлое платье, переливающееся всеми оттенками синего – в зависимости от освещения, с длинной – почти по щиколотку юбкой с боковым разрезом до правого бедра, плотные тёмные чулки, изящные полусапожки на высоком каблуке и элегантная шляпка, из-под которой выглядывали кудряшки. Брошку она не нацепила, ограничившись простенькими на вид серёжками и неброским перстнем – старинными семейными украшениями. После демонстрации, Элоиза помогла ей надеть длиннополый приталенный плащ и подала миниатюрную дамскую сумочку.

– Теперь не стыдно и оперу посмотреть, – подытожила Хельга.

С гордостью от сопричастности к её столь чудесному преображению, господин Парван вновь ожил и засуетился, собственноручно укладывая покупки в заранее приготовленные коробки. Причем коробок набралось просто нескромное количество, одних только хельгиных – свыше двадцати. С той же суетливостью, весьма обрадованный сегодняшним днём Парван раскрыл на столе тяжёлую счетоводную книгу, сделал какие-то записи и пометки, и в результате Краснов выложил перед ним две с половиной тысячи даблеров. Словом этот день для господина Парвана выдался удачным, на заработанные сегодня деньги можно было прожить три месяца ни в чём себе особо не отказывая.

– И вот ещё что, – обратился к нему Краснов, – не могли бы вы посоветовать гостиницу? Желательно, где-нибудь поблизости.

– О, с удовольствием! Советую остановиться в 'Адлоне' – достопримечательности Фалонта. Вы не поверите! По приданию, 'Адлону' свыше четырёхсот лет. Конечно, он не раз перестраивался, но традиции там чтят свято. Вы сами увидите! Я немедленно позвоню и забронирую вам номер. И позабочусь о доставке ваших покупок.

– Благодарю вас, вы очень любезны.

Распрощавшись с господином Парваном, они вышли на улицу. Как по заказу, рядом остановился конный экипаж, что вызвало подозрение – а не побеспокоился ли о нём предусмотрительный владелец магазина? Кучер, хмурый дядька с дублёным лицом, молча выслушал куда ехать, получил плату и тронул вожжи.

Экипаж был открытым, но при желании можно было натянуть складной водонепромокаемый навес, ведь частые дожди в Фалонте были явлением привычным.

– Со мной это впервые, – восторгалась Комета, наблюдая неторопливо проплывающие мимо местные виды, – никогда ещё не путешествовала подобным способом. В этом есть что-то романтическое.

– Наверное, это так, – поддержал её восторг Краснов. – Если конечно такой способ передвижения не есть самая заурядная обыденность.

'Адлон' располагался в самом центре бульвара. Вполне возможно, что бульвар этот в свое время был спроектирован как раз, чтобы выгодно обозначить старинную гостиницу. Вдоль фасада 'Адлона' на миниатюрных флагштоках трепыхались на ветру светло-зелёные флажки, расчерченные диагональными жёлтыми полосками. У центрального входа, начинавшегося высоким портиком с двумя колоннадами, подпирающими вычурный козырёк, дежурил швейцар в гостиничной униформе. Ливреи, как профессиональная одежда, у швейцаров и прочих дворецких в Фалонте, да и во всей Сокаре, были не приняты, за исключением так называемых злачных мест. С непривычки, униформа адлонского привратника выглядела вызывающе – всему виной аляповатая расцветка из тех же, что и флажки, жёлтых полос на зелёном поле. Видать, это и было проявлением тех самых традиций, о которых господин Парван сказал, что вы их увидите.

Внутри, по крайней мере в холле, ничего аляповатого заметно не было. Здесь господствовали натуральное дерево (на Темискире не знали полимеров, синтетики и многих эрзац-материалов) и мрамор, которым здесь называли близкую по составу горную породу. Да и откуда здесь взяться настоящему земному мрамору? Толстые ковровые дорожки, яркое освещение от огромной люстры, вокруг которой хороводы водить можно, будь она не на потолке, да множество вычурных электрических светильников вдоль стен.

Осведомившись, не те ли они господин и госпожа, для которых мэтр Парван забронировал номер, портье поинтересовался как им угодно будет себя назвать, чтобы можно было внести запись в книгу постояльцев. Интересная, однако, политика у администрации 'Адлона', раз мэтр Парван не назвал их имен, значит имеются на то причины. Что ж, такой подход Краснову понравился. Говорил портье с акцентом, что не удивляло, Фалонт, как-никак, был на треть эмигрантским городом. Заплатив за недельное проживание по семьдесят шесть даблеров за сутки – такса для Фалонта выше средней, чета Корф (под этой фамилией их записали в книгу) проследовала за портье на пятый этаж. Лифта в 'Адлоне' не было, да и на кой чёрт он в пятиэтажном здании? Хотя причина отсутствия лифта была не в этом. Гостиница-то старинная, а лифт считался относительно новым техническим достижением, не нашедшим, правда, серьёзного распространения. Дело в том, что во всех темискирских городах преобладали двух-трёхэтажные здания. Четырёх-пятиэтажными строились, как правило, правительственные учреждения, гостиницы, торговые павильоны. Крайне редко возводились строения в шесть или семь этажей. Так что, лифты, как инженерная новинка, появлялись только в новых 'высотках' и то, преимущественно, грузовые.

Хоть им и предстояло поселиться в одном номере, благодаря любезному Парвану, принявшему их за семейную пару, но комнат в их апартаментах оказалось аж три – гостиная и две спальные. Почему их поселили именно здесь, гадать не хотелось. Может другого номера не нашлось, а может тут все номера такие. Интересно, сколько тогда комнат в номере 'люкс'? А на счёт заблуждения господина Парвана – то так даже удобней, семейная пара не привлечёт лишнего внимания.

Войдя в номер, они первым делом обследовали его на наличие 'сюрпризов'. Сделали это скорее по привычке – так, на всякий случай. Ни визуальное обследование, ни зондаж 'нюхачами' ничего не дали.

Засиживаться в номере желания не возникало, хоть он им и понравился. Хотелось побродить по здешним улицам, поглазеть вокруг, набраться свежих впечатлений. Поэтому, дождавшись прибытия багажа и потратив полчаса на разбор упаковок и на обустройство гардероба, покинули 'Адлон'.

Как и положено, по сравнению с окраинами центр Фалонта выглядел гораздо обустроенней. Улицы – чистенькие, фасады домов – подновлённые, аккуратненькие ухоженные деревья (земные, кстати, среди которых чаще всего попадались каштаны и пихты), да и публика здесь в большинстве была солидная. Даже полицейские здесь расхаживали в начищенных сапогах и опрятных мундирах с надраенными латунными пуговицами. Благопристойные магазинчики и салоны, многочисленные преуспевающие конторки, рестораны и кафешки, которые почему-то сплошь и рядом назывались семейными. На вывеске любого кафе обязательно присутствовало слово 'семейное'. То ли в них принято было ходить семьями, то ли персонал в них состоял из членов одной семьи. А вот жилых домов было маловато – хорошо если половина. Состоятельные фалонтцы в большинстве предпочитали селиться в западном районе, где и покупали себе особняки, обнесённые высокими заборами.

Насытившись впечатлениями, а точнее обоим наскучило бесцельно бродить, Краснов начал склоняться к мысли о посещении какого-нибудь ресторанчика. Но тут, пройдя под аркой, они вышли прямо к приземистому одноэтажному зданию, без единого окна. Входная дверь из толстого стального листа была закрыта, хотя рядом с ней на новенькой табличке висело расписание. 'Без выходных. Открыто с 9:00 до 19:00'. Слева от двери торчал нажимной электрозвонок. А над самой дверью, сразу над козырьком, вывеска: 'ОРУЖЕЙНЫЙ МАГАЗИН ЙОЛОПА', пониже мелкими буквами приписка: 'с разрешения департамента полиции Фалонта'.

– Что-то я недопоняла, – произнесла Комета. – А разве для подобных магазинов разрешение полиции не само собой разумеется? Или тут без всяких лицензий оружием приторговывать можно?

– Сомневаюсь. Скорее всего – эта дописка имеет какой-то архаичный, утративший значение смысл. Ты заметила, как здесь цепляются за традиции? Я думаю, всё дело в этом. Тебе слово 'йолоп' ничего не говорит?

– Нет, вроде, – пожала плечами Хельга.

– С некоторых славянских языков йолоп переводится как болван, олух, а может – бездарь, точно не помню.

– А что, интересная фамилия. Если это фамилия.

– Зайдём?

– Зайдём.

После пятого звонка в двери открылось смотровое окошко, сильно смахивающее на триплекс. Их внимательно осмотрели, а потом раздался глухой металлический лязг и дверь плавно отворилась. На пороге стоял плотно сбитый скуластый торговец, обладатель короткой ухоженной бородки и цепкого немигающего взгляда.

– Господин Йолоп? – спросил Краснов.

– Нет. Но магазин принадлежит мне, – голос торговца был тихим и хриплым. – Если интересуетесь оружием, то прошу!

Внутри было много металла – и длинный прилавок, и стеллажи с образцами оружия, и пирамиды, даже на скрипящем паркетном полу – и то попадались заплаты из тонких стальных пластин. Кстати, душно тут не было, несмотря на отсутствие окон как источников естественной вентиляции. В противоположных концах потолочной плиты располагались вентиляционные отверстия, в центре потолка лениво гонял воздух широколопастной вентилятор.

– А отчего у вас на вывеске 'магазин Йолопа' написано? – с обезоруживающей улыбкой поинтересовалась Комета, когда хозяин закрыл за ними дверь. – Я подумала, это фамилия владельца.

– Вы правильно подумали. Господин Йолоп открыл этот магазин лет двести назад. Потом продал его и уехал из Фалонта. Новый владелец не стал переименовывать магазин. А зачем? Все и так его называли 'магазином Йолопа'. С тех пор все новые владельцы не покушаются на название.

– Приятно услышать, что есть в этом мире постоянные вещи, – высказался Краснов и переглянулся с Кометой, от которой не укрылась двусмысленность фразы.

– Я тоже ценю постоянство, – заметил торговец. – И стабильность.

– А вы давно здесь хозяин? – спросила Хельга, всё так же улыбаясь.

– Да не так чтобы очень. Года полтора.

– Вы были военным моряком, ведь правда? – в её вопросе прозвучало столько неподдельного интереса, что лёд в глазах торговца растаял.

– Неужто так заметно?

– Заметно. Во-первых, ваша выправка, во-вторых, когда вы идёте, то ноги расставляете так, словно вы на раскачивающейся палубе.

– А вы очень наблюдательны, госпожа…

– Хельга.

– …Госпожа Хельга. Да, в прошлом я военный моряк. Но это было очень давно. Шестнадцать лет минуло.

– Расскажите, прошу вас! – Хельга наивно заморгала, успев перехватить одобряющий взгляд Краснова.

– Мне, безусловно, льстит ваше внимание, – он украдкой бросил на неё оценивающий взгляд, окончательно уверившись, что оба вероятных клиента – люди состоятельные, далёкие от будничных обывательских проблем (вон какие у неё ручки холённые), к тому же в Фалонте они новички, судя по незначительным мелочам в ношении одежды, – но, простите, я вас не понимаю. Что такая барышня, как вы, находит интересного во мне?

– Что ж вы так себя не цените? Почему-то мне кажется, что ваша жизнь овеяна романтическим ореолом.

– Ну что с вами делать? – подобрел торговец, доставая из помятой пачки сигарету и щёлкая зажигалкой. – Жаль вас разочаровывать, только никакой романтики в моей жизни не было. Родом я из Хаконы. Окончил геронское военно-морское училище, дослужиться успел до оберлейтенанта. Потом началась гражданская война. Новую власть я не принял, перевёлся со своего минного заградителя в отряд мониторов речной флотилии. Воевал. За три года ни разу не зацепило. Потом разгром. Чудом вырвался в Новороссию. Русские пограничники к таким как я настроены были благожелательно, а хаконская погранстража тогда уже перестала существовать. Осел я в небольшом портовом городке под Памфилионом – это в норвейской губернии Новороссии. Сначала перебивался чем придётся, потом двенадцать лет в торговом флоте. Получилось скопить денег. И вот, наконец, судьба занесла меня сюда.

– То-то я и смотрю, хоть произношение у вас, как у природного сокарца, – поделился своим наблюдением Краснов на чистом русском, – а некоторые ваши обороты свойственны новоросу.

– С языками у меня никогда проблем не было. Русский и испанский знаю, как родной. Не плохо говорю по-португальски. И эту языковую помесь, на которой говорят в Сокаре, я освоил без труда. А вот вы, хоть и прекрасно говорите по-русски, но сразу видно, что вы не родом из Новороссии. Ни один русак никогда не назовёт себя новоросом. Так русских могут назвать только иностранцы.

– Спасибо, я это учту. А теперь, собственно, хотелось бы взглянуть на ваш арсенал.

– Да, конечно, – торговец обошёл прилавок и, оказавшись по ту сторону, спросил: – Вас интересует что-то определённое?

– Не сказал бы, – ответил Краснов. – У нас нет строгих предпочтений.

– Хм, тогда, может быть, пистолеты? Осмелюсь предположить, карабин или, скажем, гладкостволка вам ни к чему. К тому же для них необходимо специальное разрешение. Или вас интересует охотничье оружие?

– Нет, охотиться мы не собираемся. Давайте остановимся на пистолетах.

– А на автоматическое оружие тоже разрешение надо? – спросила Комета.

Брови торговца поползли вверх. Медленно и задумчиво он выпустил через ноздри дым и, едва заметно улыбнувшись, ответил:

– Владеть автоматическим оружием частным лицам в Сокаре запрещено. Так что, не обессудьте, чего нет – того нет.

– Тогда, что бы вы порекомендовали? – Хельга провела указательным пальцем по прилавку, слегка надув при этом губки, искусно изображая, что ей стало неловко от предыдущего вопроса. Её фокус удался. Торговец оценил её изящную ладошку и ответил:

– Лично вам я бы порекомендовал 'Ланцер-2' хаконского производства – лёгкий, можно даже сказать, дамский пистолет, да простят меня его создатели. Со снаряжённым магазином весит всего шестьсот грамм. Калибр – 4,8 миллиметра. Сейчас я вам его покажу. Здесь на стеллажах его нет. Подождите минутку.

И он скрылся за решётчатой дверью, преграждавшей вход в не просматриваемое из торгового зала помещение.

– Какой мужчина, – мечтательно сказала Комета.

– Это да, – согласился Краснов, – мужик, по-моему, что надо. А перед тобой, моя 'женушка', снимаю шляпу. Умеешь ты вызывать мужчин на откровенность, умеешь. И вот смотрю на тебя и что-то мне кажется, что пора мне переквалифицироваться в твоего папашу. Я прав?

– Ну-у-у… – задумчиво протянула Хельга, но сказать ничего не успела – послышались шаги.

Протягивая пистолет, торговец ощутил затаённую радость. Ещё бы! Восхищение покупательницы, когда она взяла 'Ланцер', было настолько искренним, что его даже хватило недоумение, как это прелестное создание может так сильно радоваться, держа в руках смертоносную игрушку. Такой реакции от прекрасного пола он до сего дня ещё не встречал.

– Маленький какой. И правда лёгкий. Ой, тут рукоятка костью отделана. Пап, здесь даже единорог вырезан! Представляешь? Какая детализация! Грива, мышцы! Даже глаза! Прелесть какая…

Хельга все вертёла в руках свою игрушку, ну пусть пока ещё не свою, высунув от удовольствия кончик языка.

– Хромированный?

– Хромированный, – подтвердил торговец.

– А как он ведёт себя? В смысле, точность?

– Точность зависит от стрелка. Кучность хорошая, работает по принципу отдачи ствола с коротким ходом. В обойме семь патронов. Самозарядный. Эффективная дальность – до сорока метров.

– Главное, он в мою сумочку поместится.

Торговец разулыбался во весь рот. Но тут же спохватился, собственное зубоскальство показалось ему бестактным. Краснов посмеялся про себя, наблюдая за 'доченькой'. Ай, да Хельга! Ну, умора! А ведь она не играла. Ей и в самом деле понравился этот пистолетик. Конечно, все эти сюсюканья предназначались для ушей торговца, но в остальном она была верна себе. Уж кто-кто, а Краснов прекрасно знал, что она с самого детства не вписывалась в общепринятые представления о слабом поле.

Для себя, тем временем, он принялся изучать стеллажи, на которых в специальных контурных нишах были представлены образцы посерьёзнее. Под каждым пистолетом имелась табличка с наклеенным плотным ватманом, на котором были пропечатаны название изделия и краткие тактико-технические характеристики. Что ж, посмотрим что у нас здесь. 'Борм'. Производство – Велгон. Калибр – 7,65-мм, левая нарезка, шаг такой-то, принцип работы – отдача ствола с коротким ходом, самозарядный, ёмкость магазина – 8 патронов, боевой вес – 910 грамм. Дальность до 50-ти метров. Так, длина оружия такая-то, длина ствола такая-то, способ запирания такой-то, начальная скорость пули… Далее, PF66. Производство – Островной Союз. Калибр – 9-мм, нарезка…, шаг резьбы…, бла-бла-бла, самозарядный, ёмкость магазина – 10 патронов, боевой вес – 1,06 кг. Дальность – до 50-ти метров. И т.п. Далее, ПВ 'Воркунов'. Производство – Новороссия. Калибр – 7,7-мм, бла-бла-бла, самозарядный, ёмкость магазина – 8 патронов, боевой вес – 0,85 кг. Дальность тоже до 50-ти метров. Далее, ПС-3 'Сичкарь'. Производство – Новороссия. Калибр – 9-мм, бла-бла… стоп… режимы стрельбы – одиночными выстрелами или очередями по три выстрела. Угу. Ёмкость магазина – 12 патронов, боевой вес – 1 кг. Дальность – 50 метров. Дальше. 'Ланцер-1'. Производство – Хакона. Калибр – 8,89-мм (3,5 линии) – а в линиях-то зачем? То да сё. Удлинённый ствол. Ёмкость магазина – 18 патронов, боевой вес – 1,7 кг. Дальность – 80 метров. Дальше. 'Берта'. Производство – Велгон. Калибр – 9-мм, принцип работы – отдача свободного затвора, огонь только одиночный (без автоспуска что ли? непонятно), бла-бла-бла. Ёмкость магазина – 21 патрон, боевой вес – 1,97 кг. Дальность – до 60-ти метров. Так. 'Сцилла'. Производство – Южная Ракония. Класс – штурмовой. Калибр – 11,43-мм (4,5 линии)… отдача ствола с коротким ходом, тоже самозарядный. Удлинённый ствол, съёмный приклад. Ёмкость магазина – на 16 выстрелов, боевой вес – 2,11 кг. Эффективная дальность поражения – 100 метров. Ого, дура какая! Под плащом такую штуку не поносишь. Так, так…

– Мне кажется, вы сделали свой выбор, – обратился к нему торговец.

– У? А да, вы правы. Хочу взглянуть на ПС-3.

– Не плохой выбор, – торговец вынул из ниши пистолет и протянул его в руки Краснову. – Вы ведь раньше не сталкивались с 'Сичкарём', верно?

– Верно, – Краснов попробовал пистолет в руке, оценивая вес и удобность хватки. – До этого мне приходилось обращаться с совсем другим оружием. При этих словах торговец как-то пристально и задумчиво посмотрел на него.

– Глушитель к нему имеется? – поинтересовался Краснов.

– Увы! Свободная продажа глушителей в Сокаре запрещена законом.

– А жаль. А попрактиковаться в стрельбе, надеюсь, не запрещено?

– Это пожалуйста. На любом пустыре. Кстати, если после такого практикума вы останетесь чем-то не довольны изделием, я приму его обратно с пятипроцентной комиссией. Или поменяю на другой пистолет.

– Договорились. Сколько, кстати, он стоит?

– Сто пятьдесят шесть даблеров. В Новороссии он обошёлся бы вам в сто двадцать, а то и дешевле.

– Идёт. Подплечную кобуру к нему и, думаю, пачек пять патронов. Заодно и оружейное масло.

Не прошло и минуты, как перед Красновым было выставлено всё необходимое, после чего торговец подсчитал:

– Двадцать пять за кобуру, по даблеру за патрон и два даблера за масленку. Итого – триста три.

Краснов выложил четыре сотни. И пока ему отсчитывали сдачу, повертел в руке пачку с патронами, в которой их содержалось двадцать четыре штуки, потом изучил кобуру, сделанную, как и ремни, из толстой кожи. Кобура была с открытым верхом и, видимо, родной для 'Сичкаря', входившего в неё впритык. Закончив с изучением, он прямо здесь в магазине надел кобуру под пиджак и для проверки пару раз подпрыгнул и повертел торсом. Сковывания не чувствовалось.

А торговец, тем временем, насчитал сдачу, среди которой в банкнотах затесалась серебреная монета достоинством в двадцать пять даблеров. Её Краснов приметил сразу. Сам не зная почему, но к монетам из благородных металлов он питал слабость, хоть вовсе и не был нумизматом, да и расплачивался ими без сожаления.

Наблюдая его затруднения, сложить пачки было некуда, а при распихивании их по карманам, те начинали неприглядно выпирать, торговец из любезности ловко соорудил упаковку на манер почтовой бандероли. Видать, проделывать подобное ему приходилось не впервой.

Попрощавшись с хозяином магазина, да обронив Комете, мол подождет её на улице, Краснов направился к выходу, давая возможность соратнице пообщаться с торговцем наедине. Что ж, деньги у Кометы были, их-то она первым делом стребовала ещё в 'Адлоне' на карманные нужды, так сказать. А хочется ей полюбезничать с отставным морячком, пусть любезничает.

Как оказалось, бронедверь имела электропривод и электрозапор и могла открываться дистанционно. А на улице он сунул бандероль под мышку, и подкурил предпоследнюю в арсенале инопланетную сигарету.

Не спеша покурил. Посчитал облака. Четыре раза прошёлся к арке и обратно. Наконец дверь открылась. Настроение у Хельги было явно приподнято.

– Ай-я-яй! Нехорошо заставлять старика ждать так долго.

– Ну, вам ли, Пётр Викторович, в старики записываться? Познакомилась вот. Его зовут Петер Бертник. Взяла с него обещание преподать мне уроки стрельбы.

– А они тебе нужны? – смягчился Краснов. – Женские хитрости?

– А как же без них?

– Ну-ну, – а про себя подумал, что последние недели на борту 'Реликта' достаточный повод, чтобы девочка возжелала романтической интрижки. Как не крути, а Хельгу в группе воспринимали как 'в доску своего парня'. Столько водки вместе выпито, да и крови пролито… Какие там служебные романы…

– Как там наш хвостик?

– Наш хвостик, между прочим, никуда не делся. Мальчишка умеет прятаться, но не достаточно ловко. Минут пять назад появился ещё один, на этот раз взрослый. Я его только почувствовал.

– Что-то быстро они созрели.

– Пока что нет. Просто не хотят нас прохлопать.

– Раз так, тогда, может, ну их на сегодня? Предлагаю закатиться в ресторан и отведать местную кухню.

– Хорошее предложение. Идём.

Владелец доходного дома долго возился со старым замком кладовки, пока тот всё-таки не щёлкнул. Дом был старой двухэтажкой, V-образной формы, с одним единственным подъездом как раз в самом стыке сходившихся крыльев. Жильцы жили здесь годами, а некоторые и десятилетиями, в основном семьями, хотя и холостяков обоих полов хватало. В общем, дела у владельца шли неплохо, но были и пустующие квартиры. Бывало кто-то съезжает, найдя жильё поприличнее, а бывало кто-то и умирает. Район-то не самый благополучный, ночью на улицах всякая сволочь пристать может, и порезать тоже может. Тут всякое случиться может.

Справившись с замком, владелец запыхтел вонючей сигаретой марки 'Блэрт', к которой привык ещё в голодной юности. Тут ему на глаза попался проходивший мимо консьержа новый постоялец. Как и все эмигранты, этот тип владельцу не нравился. Эмигрантов он недолюбливал, слишком много их было в Фалонте. Снимал квартиру постоялец вместе со своими дружками, из экономии платя за неё в складчину, как и принято было среди эмигрантов. Проблем они не доставляли. Вели себя тихо – никаких пьяных загулов, с соседями не скандалили, да и шлюх не водили. И платили исправно – наперёд за каждую неделю. Но всё равно, они не сокарцы. Валили б обратно в свою Хакону или Аргивею! Или куда-то ещё.

Выйдя на улицу, Кочевник не добрым словом помянул домовладельца, по темноте чуть не влетев в лужу. Нет бы замостить вымоину, что возникла от частых дождей в аккурат у самого подъезда, так ещё и фонарь вторые сутки не горел, а домовладельцу нет до него дела. С наступлением осени темнело в Фалонте рано, уже к восьми вечера сплошная темень.

Подходила к концу третья неделя, как они обосновались в припортовом районе. И с самого начала столкнулись с нехваткой денег. Финансовый вопрос обсуждался ещё на кануне высадки, тогда же сам Кочевник и предложил полное самообеспечение. Раз уж им троим предстояло, под видом вновь прибывших иностранцев, обретаться в городских низах, то разумно было бы не выпячиваться, не навлекать подозрения. Откуда у искателей лучшей доли лишние деньги? Сейчас полмира наводнено беженцами из Хаконы и Аргивеи. Из Хаконы бежали спасаясь от террора, из Аргивеи – боясь оккупации и ужасов войны. Красевич и Оракул доводы Кочевника поддержали, а Краснов одобрил. Теперь вот они – реалии эмигрантской доли. Из-за наплыва рабочих рук, вакансий в Фалонте не сыскать. А если они всё же и случались, то более-менее приличную работу можно было получить только через профсоюзы. Вступить же в профсоюз, когда ты здесь без году неделя, практически не возможно. В итоге один вариант – перебиваться случайными заработками, что почти всегда означает тяжелую неквалифицированную работу с грошовой почасовой оплатой. Из них троих относительно не плохо устроился только Оракул. Он как-то случайно забрёл в одну мелкую газетёнку и по наитию справился, не нужны ли им репортёры. Нашлась добрая душа – как раз репортёр, с характерным лицом пропойцы, который и отвёл Оракула к редактору. Тот и объяснил, что в штат его, конечно, не возьмут, но если есть навыки и желание, то приноси статейки на такие-то темы. Если статья подойдет, оплата тут же, правда скромная, газета не из богатых. Потом выяснилось на сколько, в самом деле, оплата была скромной.

Существовал и другой способ заработать. Этот способ открыл Красевич пару дней назад, случайно попав на вполне легальные бои без правил. Однако, в боях этих, как оказалось, правил было побольше чем в спорте. Присмотрелся что к чему, приценился и вышел на ринг. Затянув бой, так как обязательным условием была зрелищность, он без особого труда поверг крупногабаритного бойца – здешнего завсегдатая, и получил свой приз – сотенную банкноту.

А по дороге домой за ним увязалась компания нервных от ломки гопников. Сперва они 'по-хорошему' предложили расстаться с засвеченным призом, а потом 'попросили' его добротные ботинки. Их было четверо и происходило всё это на заднем дворе бойцовского клуба. В качестве аргументов были показаны ножи и железные пруты. Разговаривать с ними Красевич не стал, какие разговоры когда тебя грабят? Сразу зарядил ближайшему в челюсть и вырвал прут из просквозившей мимо руки. Тут же пресёк в зародыше попытку продырявить его ножом, стеганув трофеем по ключице второго грабителя. От удара перебитая ключица глухо хрястнула. Ещё двоих он приземлил одновременно, одним экономным ударом полоснувшего по плоти прута. Лоб оказавшегося вблизи грабителя моментально залился кровью – прут чуть не снял ему скальп, у другого видимых повреждений как будто не было, но он скрутился на земле в позе эмбриона и завыл. В это время лишившийся прута гопник передёрнул затвор пистолета. Пришлось сломать ему кисть – быстро и болезненно-эффективно. Теперь трое валялись, один опрометью бросился в заросли, но был внезапно сбит с ног дежурившим неподалеку охранником клуба.

– Ботиночки тебе! – рычал охранник, пиная грабителя по голове. – Совсем, уроды, оборзели!

Только через несколько секунд до Красевича дошло, что говорил охранник по-русски.

– Теперь что, полицию ждать? – спросил он, не горя желанием пересекаться с местными правоохранителями.

– Да нахрена они легавым? Щас команду вызову, будем сук у пристани топить.

Вернувшись на квартиру, Красевич поведал о своих приключениях да занялся изучением трофейного пистолета. Оружие оказалось, мягко говоря, в плачевном виде – давно не чищенное, исцарапанное, с изношенными деталями. Обойма почти пуста – всего три патрона, четвёртый в патроннике. В общем, радости трофей не вызывал…

Существование клуба Кочевник взял на заметку, не отметая возможности собственного участия в боях. Само по себе, выживание в Фалонте для их троицы было задачей второстепенной, сопутствующей основной. А главных задач, поставленных перед ними Красновым, было две. Номер один – выявить способ легального обзаведения удостоверяющими личность документами, например паспортами. На инструктаже Пётр Викторович сделал упор на легальность. Задача номер два – отслеживание всех странных происшествий, необъяснимых явлений, бредовых слухов и тому подобного.

Задачи поставлены, цели ясны, но результата – пшик. Почти три недели – и ничего. Фалонт, как первичный пункт оперативной базы, был выбран не только как место, где иностранец не вызовет подозрения, но и по причине особых местных обычаев и обособленного от остальной Сокары законодательства. Разумеется, общесокарские законы работали здесь исправно, но в этом портовом городе существовали особый миграционный режим и ряд локальных законов о статусе граждан и не граждан, и о правах личности. Например, при устройстве на работу, покупке средства передвижения или поселении в гостинице спрашивать документы никому в голову не придёт. Хочется, скажем, купить автомобиль – пожалуйста, выложил в автосалоне наличность или перевёл через банк, и сразу езжай на все четыре стороны. Ни паспорт ваш никому не нужен, потому что и регистрировать машину никто не будет, ни прав у вас никто не спросит, потому что на Темискире до них пока не додумались. Но ценность этих преимуществ постепенно померкла, когда выяснилось то, что установить, находясь на борту 'Реликта', было не возможно. А именно – сложность и запутанность делопроизводства, чудовищная громоздкость и неповоротливость бюрократического аппарата. В итоге, если исполнить весь длинный перечень обязательных условий, необходимых для подачи документов на гражданство, то ждать оного можно и пять лет, и семь, и более. А ещё документы могут потеряться. А если вникнуть в сокарское законодательство по серьезному, то можно убедиться, насколько оно пропитано ксенофобией. Как пример – иностранцам запрещено селиться дальше пятидесятикилометровой зоны от городской черты Фалонта. Вот и сатанел потихоньку Кочевник, выясняя премудрости местного крючкотворства.

Что же касательно второй задачи, то и здесь ничего. Полная тишина. Все эти таинственные случайности, загадочные и необъяснимые происшествия, которые молва обычно списывает на проявление потусторонних сил или относит к байкам и небылицам, в общем, все эти непонятности, которые пыталась обнаружить группа Кочевника, служили косвенными признаками наличия рунхов. Особенно, если идёт серия подобных происшествий. Оракул, пользуясь служебным положением в своей газете, изучал её архивы, носился по городу и вынюхивал 'дешёвые сенсации'. Красевич и Кочевник внимали фольклору и побасенкам землекопов, портовых грузчиков и прочих работяг, с которыми они шабашили. Вечерами посещали бары, закусочные, пивные, где потихоньку накачивались хорошей и не очень выпивкой, затевали разговоры, заводили знакомства и просто провоцировали словоохотливость окружающих. Как недавно узнал Кочевник, даже Комета регулярно наведывалась в центральную библиотеку, где изучала подборки старых фалонтских, впрочем, не только фалонтских газет. И пока ничего. Скоро три недели, а результата всё нет. Фалонт, судя по всему, был чист. Или, как вариант, чужакам в городе незачем было активизироваться.

Поэтому, когда Кочевник не торопясь опустошал бокал в пивной, настроение его было препаршивым. Пиво здесь было хорошее, но дороговатое – даблер и сорок соренсов. Музыкальный автомат по третьему кругу крутил доставшую песню, за заляпанными столиками гомонили сгруппированные по профессиональной принадлежности компании, где-то в углу периодически ржала как кобыла потасканная девица. И над всем этим пивной дух и дым коромыслом. И не сразу его внимание привлёк развесёлый моряк, втолковывающий радужные перспективы своим дружкам за соседним столиком.

– …говорю же, дело верное. Подумаешь, каботажный флот! Моран и Леврон в ус не дуют. Да за два месяца я куплю чёртов аргивейский паспорт и плевал я на эту дыру! Консульскую таксу все знают. Мне это сокарское дерьмо – во где!!!

Вот оно! Кочевник застыл, так и не донеся бокала к губам. Эх, морячок, морячок, где ж ты раньше был? Стало быть, в Фалонте есть аргивейское консульство, о чём Кочевник до сего момента не знал. Стало быть, в консульстве можно купить аргивейское гражданство. Нонсенс! Просто в голове не укладывается. Да и кому он нужен, паспорт оккупированного государства? Правительство в изгнании – это понятно. Посольский корпус, заграничное имущество и эмигранты – это тоже понятно. Но какой смысл продавать паспорта? Надо бы всё это проверить. Правда – не правда, но хоть что-то. Кочевник отхлебнул пива, его настроение начало улучшаться.

Глава 2

Леонель Фабрегас не отличался щепетильностью методов. Вообще-то он был большой сволочью и за это партнёры за глаза называли его не иначе как канальей. То, как его называли, Фабрегаса ничуть не трогало, к своему прозвищу, намертво приклеившемуся в Фалонте, он относился философски. Естественно, назвать канальей босса одной из крупных фалонтских группировок, контролирующего городской юг, часть центра и имеющего долю в проходящей через порт контрабанде, мог далеко не каждый. Многим и в голову бы такое не пришло, за длинный-то язык можно и поплатиться. Ведь помимо неразборчивости в методах, он отличался и взрывным темпераментом.

В криминальных кругах города он был фигурой влиятельной и достиг своего положения для многих не заметно, как-то даже через чур быстро по местным меркам, всего-то тринадцать лет назад прибыв в Фалонт. А начинал молодой Леонель свой 'трудовой' путь мелким сбытчиком веселящей травки на улицах провинциального города Евангелисты в Великом Герцогстве Арагонском. В те годы он был обычной мелкой шушерой по кличке 'el gusano', то бишь червяк, и ни о каких перспективах карьерного роста даже не задумывался. Потом его сцапала полиция, когда он по глупости стал наведываться в скверики евангелистского университета, где не мало училось дворянских отпрысков. Жадность сыграла с ним плохую шутку, но в последствии та же жадность определила его дальнейшие успехи за океаном. Срок он получил по арагонским законам не суровый – всего-то шесть лет. Тюрьма, в которой Леонель заработал язву, в корне переродила его. За шесть лет, проведённых в душных вонючих стенах в атмосфере всеобщей вражды, когда зачастую многое решают кулаки и несгибаемая воля, Червь приобрел много полезных качеств и навыков. А выйдя на волю, он был примечен серьёзными людьми. Начал с сутенёра, а позже переквалифицировался в контрабандиста. Налаженная жизнь продлилась не долго, очень скоро в провинции настали чёрные времена.

Дело в том, что в Великом Герцогстве формой государственного устройства был неофеодализм. Нет конечно, никаких земельно-приписанных крестьян там не существует, как не существует и многого другого, свойственного классическому феодализму. В Великом Герцогстве контроль в провинциях осуществляется родовой аристократией и сводится к административно-экономическому управлению и собственному судопроизводству. Права нобилитета обширны – собственная полиция, владения большей частью земель, на которых 'сидят' свободные земледелы-арендаторы или промышленники, преимущества в занятии должностей, и наконец, не всегда понятные иностранцам дворянские вольности. Однако же, наряду с частной полицией существует и коронная, подчинённая самому великому герцогу. Так вот, чёрные времена для Фабрегаса и его подельщиков наступили в день кончины старого маркиза. Старик был бездетен и Евангелисту вместе с прилегающими землями наследовал его племянник. Около полугода молодой маркиз ничем себя не проявлял, потом разразилась буря. Сперва должностей, а то и голов, лишились многие полицейские чины. После было объявлено чрезвычайное положение, что лишило заработка адвокатов, отменило судебное дознание и послужило сигналом к широкомасштабным облавам. Потом за городом начали строить виселицы. Наблюдая все это, Фабрегас раздумывал не долго. Он прикарманил грозившие вот-вот стать бесхозными деньги (а сумма вышла кругленькая), и первым же судном смылся в Фалонт…

Около полудня 21 сентября у Фабрегаса появился повод для беспокойства. Причиной стало известие, что за 'золотой уткой', как он про себя называл таинственного господина по фамилии Корф, появился чужой хвост. Подобного вмешательства в свои планы Фабрегас терпеть не собирался. Корф с дамочкой привлекли его внимание в тот самый день, когда заявились в ломбард и оставили в нём платиновый слиток. Ломбард стоял на его земле, а сам хозяин был многим ему обязан, поэтому через несколько часов слиток оказался в его руках. Сам по себе слиток не представлял бы интереса, за исключением того, что платина, да ещё в стограммовых слитках, ни в одной стране свободного хождения не имела. Не представлял, если бы не неизвестный герб и несколько слов выполненных мелким оттиском на латинице на незнакомом языке, среди которых можно было определенно понять только – 'La banque'. А 'd'Etat' вероятно означало государственный. Остальные слова ничего сказать не могли и, наверное, обозначали какое-то географическое название или имели отношение к самоназванию одного из древних государств. О том, что в древние времена Темискира не была раздроблена на государства, Фабрегас понятия не имел. Вывод, однако, он сделал вполне определённый – новоявленным иностранцам, а по словам ломбардщика, они были явно не сокарцами, посчастливилось разыскать один из древних, чудом сохранившихся, городов. А может они побывали в каких-нибудь хорошо изученных руинах и нашли то, до чего за последние века не добрались многочисленные кладоискатели. О последних всегда и во все времена ходило не мало баек, особенно в портовых тавернах. Рассказывали о ходивших на юг, на свой страх и риск, в запретные широты, кораблях. Об отчаянных моряках, многие из которых бесследно там исчезали. То говорили, что всему виной радиация, то обвиняли островитян. Правдой было и то, и другое. Смельчаков-кладоискателей действительно не мало гибло от радиации и от отсутствия достоверных лоций, когда незнакомые коварные течения запросто могли снести судно на прибрежные скалы. И военный флот Островного Союза ревностно оберегал свою монополию на право владения южными акваториями. Топить, конечно, никого флот островитян не топил, но вот пострелять, дабы принудить лечь в дрейф, это было делом обычным, после которого следовала конфискация судна. А то, что не все страны признавали их исключительное право на южные широты, островитян не волновало. Да и кто с ними всерьёз мог поспорить? Одних только линкоров Островной Союз имел почти столько же, сколько все остальные страны вместе взятые.

Так что, вертя в руках загадочный слиток, в воображении Фабрегас рисовал древние банковские хранилища, битком набитые заветными драгметаллами. Со свойственной ему жадностью, он смекнул, какой куш можно будет срубить на этом деле, если поприжать удачливых кладоискателей. Смекнул, помечтал, но действовать начал осторожно. Прежде всего, он распорядился выяснить о 'чете' Корф как можно больше. Не легавые ли они? Через прикормленных фараонов и по своим каналам, что известно о них полиции, не связаны ли они с другими группировками? Не светились ли они в колонии? (Колонией называли военный городок в пятидесяти километрах северней Фалонта, где квартировался гарнизон военно-морской базы островитян, а сама база размещалась ещё в полусотне километров на север). Наконец, швартовалось ли в порту в последнее время быстроходное судно (а иначе как можно удрать от даже устаревшего эсминца островитян)? Время шло, информация проверялась, подозрения понемногу развеивались, а нетерпение и азарт Фабрегаса всё возрастали. Прошли неделя, вторая, за это время Корф сплавил ещё несколько слитков и в воровском мире поползли слухи. Теперь подходила к концу третья неделя, когда Фабрегасу стало понятно, что не он один заинтересовался древней платиной. И это в тот момент, когда он смог увериться, что наскок на Корфа не сулит неприятных неожиданностей.

Делить 'золотую утку' Фабрегас, естественно, ни с кем не желал. Чьи люди в данный момент пасли Корфов, удалось установить довольно быстро. Молодого, бритоголового с высоким лбом, не раз видели до этого среди людей Губастого. Второго, среднего возраста и ничем внешне не примечательного, кроме разве что худобы, установить не удалось. Но действовал он в связке с молодым. С Губастым Фабрегас до этого в делах не пересекался, в Фалонте они контролировали разные территории, не посягая на чужое, и потому повода враждовать у них не было. До сего дня не было. Сказался темперамент Фабрегаса. Во-первых, ему напросто надоело ждать, а во-вторых, он хотел чётко обозначить, кому принадлежит 'золотая утка'.

Судьба глаз Губастого была решена. Под вечер, когда на улицах центра города стало по обыкновению многолюдно, а Корф со своей 'пассией' отправился привычным маршрутом в полюбившийся им ресторан, в людской толпе послышались оханья. Пасший Корфов худой начал медленно оседать, вяло и неуклюже пытаясь дотянуться рукой до спины. Опустившись на колени, он уткнулся лицом в мощённый камнем тротуар и застыл. Из-под лопатки у него торчала рукоять ножа. Вокруг неподвижной фигуры начали собираться люди. И сразу же по ушам резанул короткий женский взвизг.

Его молодой напарник в это время пребывал в кафе на этой же улице, чуть дальше по маршруту Корфов, откуда открывался хороший обзор и самой улицы, и парадного входа в ресторан. После того как официант поставил перед ним заказанный безалкогольный коктейль, он успел сделать лишь два глотка и у него начался жесточайший приступ удушья. Лицо бедолаги окрасилось багрянцем, на лбу и на шее вздулись вены, на висках проступил пот. С выпученными безумными глазами, безуспешно ловя воздух ртом, подобно выброшенной на берег рыбине, он в корчах опрокинул столик и испустил дух на полу под обалдевшими взглядами посетителей и персонала кафе. Немного позже разрыдался официант, принёсший злополучный коктейль. Среди его вытья, перемежавшегося размазыванием слёз и соплей, с трудом можно было разобрать, что он-де на полминуты отлучился, оставив коктейль без присмотра, а рядом кто-то крутился, кого он не запомнил.

На следующее утро мимо швейцара 'Адлона' прошмыгнул посыльный мальчишка, сунувший в руку портье запечатанный конверт без единой надписи, со словами: 'для господина Корфа'. В записке Фабрегас убедительно предлагал принять приглашение отужинать вместе с ним в ресторане при казино 'Фунт счастья'. Конечно, можно было бы 'случайно' встретиться с Корфом в одном из тех мест, что он обычно посещал. Но этот сноб Корф, как назло предпочитал те заведения, где Фабрегас в любой момент рисковал услышать, что его присутствие здесь крайне не желательно. Рассчитывать, что ему удастся остаться для всех прочих инкогнито, хозяину городского юга не приходилось. Как-никак, а в определённом смысле он был знаменит. Он и завсегдатаи респектабельных клубов и не менее респектабельных ресторанов существовали в разных мирах, обретаясь в параллельных сферах жизни. И ни одна из сторон не любила проникновения чужаков.

– Для вас письмо, господин Корф, – протянул конверт портье.

Краснов взял конверт, повертел. Ни строчки, ни подписи. Рука портье, между тем, уже превращена в клешню, губы заученно растянуты в дежурной улыбке, невыразительный взгляд устремлён в вечность. Чаевых ждёт, как же ж, обычай такой, понимаем. Пётр Викторович вложил в клешню заготовленную мелкую монетку в десять соренсов. Дежурная улыбочка мгновенно стёрлась.

– Примите заказ. Завтрак в номер, на двоих. Как обычно.

Портье исчез с глаз, а Краснов закрыл дверь и оторвал тоненькую полоску бумаги по краю конверта. Внимательно прочёл записку, потом ещё раз. Текст отпечатан на машинке. Подписи нет. Неважно, собственноручно печатал ли автор записку или под диктовку, в манере строить предложения сквозила большущая, прямо таки огромная самоуверенность, что приглашение в 'Фунт счастья' будет принято. Что ж, если принять приглашение, то до назначенного часа времени валом. А если не принять?

– А не послать бы тебя к чёрту? – вслух подумал Пётр Викторович.

– Кому это вы? – поинтересовалась Комета, выйдя в гостиную в одной пижаме, видимо только-только проснувшись.

Краснов молча протянул ей записку и уселся на стул, машинально шаря рукой по журнальному столику, где обычно оставлял сигареты. Вытащив из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и несколько секунд придирчиво наблюдал появившийся сизый дым.

– Зачем же сразу к чёрту посылать? – Комета положила записку на столик. – Можно и сходить. Послушать, что там имеет предложить наш 'доброжелатель'.

– Можно-то, можно… – Краснов затянулся и стряхнул пепел в пепельницу. – Но скажи-ка мне, а на кой нам теперь это надо?

– Не вижу причин избегать встречи с местным криминальным боссом.

– Хм. Хорошо, давай порассуждаем. Сколько мы здесь уже сидим? Правильно, три недели. Согласен, само по себе, это ещё не показатель. Но чёрт возьми, три недели, вообще-то, достаточно, чтобы произошло хоть что-нибудь. Получается, мы без пользы форсируем ситуацию, толкая платину всяким хмырям. Без пользы посещаем сборища местного бомонда…

– А мэра мы тоже без пользы прощупали? – перебила Хельга. – А прочие городские власти? И ребята, получается, без пользы уродуются?

– Да так и получается.

– Что-то я вас не узнаю, Пётр Викторович. Куда же пропал непогрешимый патриарх?

– Не пыхти. Будь я непогрешим, мы б не застряли в локусе Темискиры. Лучше вспомни, о чём мы не раз говорили на борту 'Реликта'. Вспомни, сколько лет здесь безнаказанно действуют рунхи. Не ты ли с Оракулом в один голос утверждала, что Фалонт – ну просто идеальное место для рунхов? Согласен, я тоже так думал, да и сейчас так думаю. Но, похоже, их здесь просто нет. По всему выходит, что всё самое интересное происходит за океаном. Поэтому, торчать здесь больше нет смысла. Не сегодня-завтра на нас обратят внимание эмбэшники вкупе с полицией. Насчёт последней, это вполне уже могло произойти, после вчерашнего-то.

– Но откуда полиция узнает, кого пасли те покойники? Сильно сомневаюсь в способностях фалонтской полиции. Уровень преступности говорит сам за себя.

– Как знать, Хельга, как знать, – Краснов выпустил дым и скомкал записку. Потом положил её в пепельницу и поднёс горящую зажигалку. Пламя с жадностью лизнуло бумагу и вот она уже догорает в пепельнице, превращаясь в лохмотья. – Теперь ещё этот королёк уголовного мира. Три недели про нас вынюхивал, небось. Решился, наконец. Если бы мы здесь нащупали 'друзей' наших – рунхов, я бы, скрипя зубами, как неизбежное зло, пошёл бы на обналичивание некоторого количества слитков. Теперь же, я не вижу в этом смысла.

– Но ведь в городе есть и иностранные банки. Можно спихнуть слитки в один из них. Очень сомневаюсь, что информация о нас так уж быстро просочится к эмбэшникам.

– Это было бы так, если бы в этих банках не работали сокарцы.

– Значит, – подытожила Комета, – ужин в 'Фунте счастья' не состоится.

– Боюсь, что придётся принять предложение. Иначе этот наш 'доброжелатель', по простоте своей, сделает какую-нибудь глупость. Тогда мы точно станем объектом пристального интереса всех кому не лень.

Краснов раздавил окурок в пепельнице и бросил взгляд на наручные часы – непременный, в этом мире, атрибут уважающего себя человека. Часы были дорогие, из золотого корпуса, но вместо такого же золотого браслета – добротный кожаный ремешок. Расточительно, конечно, но других часов себе не позволишь, если посещаешь тот же клуб, что и властная верхушка города, где помимо всяких там департаментских начальников и иже с ними, можно было встретить и крупных промышленников, и банкиров, да и знаменитостей сокарского кинематографа из тех, что калибром поменьше (самые-самые из них Фалонт не жаловали).

– Чувствую, с собой вы меня не берёте? – её вопрос прозвучал как утверждение.

– Верно. Она ответила осуждающим взглядом, на что Краснов спокойно произнёс:

– Мало того, сегодня вечером тебе лучше не покидать гостиницу, – он сгрёб со столика пепельницу и продолжил: – Я к себе. Принесут завтрак, начинай без меня.

В его комнате было душновато. На днях в гостинице начали топить, паровое отопление превосходно расправлялось с сыростью, а от нагретого воздуха поначалу было очень даже приятно. Но вот беда, 'Адлон' не был лишён всеобщего фалонтского недостатка – плохо развитой вентиляции. Поэтому, помещения приходилось периодически проветривать. Краснов приоткрыл окно, желая вдохнуть свежую струю воздуха. Но в нос шибанул гадкий запах выхлопов, перемешанный с растворённой в воздухе влажностью. С нарастающим гулом под окном прокатил двуосный автомобиль с открытым водительским отделением, управляемый усачом в клетчатом костюме и в такой же клетчатой кепке. Кажется, такие экипажи назывались – ландо. Кого вёз усач различить было не возможно, из-под навеса выглядывали только носки чьих-то ботинок. Вслед за автомобилем не спеша прокатила бричка, запряжённая громко фыркающей пегой кобылой. Прикурив новую сигарету, Краснов какое-то время рассматривал редких прохожих, пока не почувствовал, что за ним наблюдают. Зевак на улице не было, в окнах напротив никто не маячил, но ощущение, что его внимательно изучают только окрепло.

Он задвинул оконную дверцу обратно и вообще зашторил окно. Потушил окурок и взял в руку переговорник, чтобы вызвать 'Реликт'.

– Слушаю, Пётр Викторович, – почти что сразу отозвался Еронцев, включив видеоканал.

– Как там наверху, Григорий Романович, не скучно?

– Нет вообще-то. Не в первый же раз на орбите болтаюсь.

– Это хорошо. Теперь к делу. Оракул сообщит координаты одного интересного здания. Думаю, где-то к обеду управится. Возьми-ка здание под контроль. Меня особенно интересует возможность скрытого накопления отдельных групп в прилегающих окрестностях. Пусть даже в какой-нибудь подворотне покажется ватага старух, я должен о ней знать.

– И само собой, пеленг исходящих радиосигналов, – от себя добавил капитан.

– Это лишним не будет, – кивнул Краснов, про себя подумав, что основная связь на планете осуществляется по телефонным кабелям. Откуда у криминального лидера дорогостоящая по местным условиям радиостанция? Которая к тому же должна быть достаточно компактной. Все это выглядит логично, если только этот лидер не обложен теми, кому надлежит. – Да, лишним не будет. До связи, капитан. Теперь мне нужен выход на ребят.

– До связи, Пётр Викторович, – кивнул Еронцев и отключился.

На вызов Кочевник не ответил. Краснов немного подождал и попробовал ещё – с тем же результатом. Странно, раньше таких выкрутасов со связью не было. Вызвал Красевича. Снова молчок. Спустя секунду от Красевича пришло, высветившееся на экранчике переговорника, сообщение: 'В ДАННЫЙ МОМЕНТ КОНТАКТ НЕ ЖЕЛАТЕЛЕН'. Что ж, это было стандартное сообщение стандартной функции, когда одним сигналом можно скрытно уведомить вызывающую сторону, мол, вокруг полно глаз или ушей, или и тех и других сразу.

Оракул ответил сразу. Изображения не было, откуда-то рядом слышался звук сбегающей по водостоку дождевой воды.

– Одну минуту, Пётр Викторович, – бросил Оракул.

Пока Краснов ждал, успел различить неблизкое тарахтение грузовика, которое вскоре заглушил металлический скрип то ли двери, то ли калитки.

– Слушаю, – Оракул включил видеосигнал.

Оказалось, он находится где-то в тупике между мокрыми стенами домов. Моросит мелкий дождь. Вот ведь странно, Фалонт – город даже по местным меркам не такой уж большой, до полумиллиона жителей, однако в южном районе непогода, а в центре сухо.

– Как успехи на журналистском поприще?

– Да какие там успехи? Так, беготня одна.

– Сегодня, Саш, тебе предстоит побегать не для газеты. Про 'Фунт счастья' слышал что-нибудь?

– Доводилось. Казино не с самой хорошей репутацией. Говорят, там не любят когда клиенты крупно выигрывают. Принадлежит братьям Борх. Это по документам. Ходят слухи, что сливки с 'Фунта' снимает Леонель Фабрегас по кличке 'Каналья'.

– Интересная у него кличка.

– Угу, упаси бог, кому-нибудь его так назвать.

– Где расположено казино знаешь?

– Нет, но найду без труда.

– Тогда слушай. В казино надо провести рекогносцировку. Только сильно там не мелькай от греха подальше.

– Ничего. Если что, отбрешусь как-нибудь. Я ж ведь теперь, как-никак, репортёр. Кому, как не мне засовывать нос во все дыры?

– Ну-ну. Срисуешь координаты по сетке. Передашь Еронцеву. С этим не затягивай. Карта, кстати, есть?

– Обзавелся. Масштаб один к десяти тысячам.

– Нормально. Почему ребята молчат?

– Им сегодня что-то там на товарной станции подвернулось. Бригады там большие, да и вообще многолюдно.

– Это что же им подвернулось такое, что они и в туалет отлучиться не могут? Ладно. Когда, ориентировочно, они освобождаются?

– К шестнадцати, а может к семнадцати.

– Поздновато. Впрочем, нет. В самый раз. В общем, Саш, как справишься, доложись. И на всякий случай будь готов лететь на товарную.

– Так я и думал.

– Пока всё. Конец связи.

Краснов отложил переговорник. Постоял немного, задумчиво прошёлся по комнате, потом вспомнил про завтрак.

Никуда 'лететь' Оракулу не понадобилось. На поиски 'Фунта счастья' он потратил ровно пятьдесят минут. Здание, в котором располагалось казино, оказалось старой постройки и первоначально предназначалось для других целей. Не смотря на то, что это была трёхэтажка, здание выделялось среди прочих высотой, так как каждый этаж насчитывал аж четыре с половиной метра. Казино тесно соседствовало со старыми домами, причём настолько вплотную, что при должной сноровке можно было сигануть на карниз под его крышей с соседней, а оттуда уже вскарабкаться наверх. Обдумывая такой способ проникновения, Оракул даже произвел некоторые подсчёты, пользуясь одним только глазомером, и с досадой признался себе, что подобные трюки не для него. Тут скорее справится Ярема Красевич, ну и ещё Кочевник.

Прогуливаясь по кварталу, он изучал все подходы и подъезды к 'Фунту'. То зашёл в удачно расположенную угловую парикмахерскую с большими стеклянными витринами, где неторопливый пожилой мастер привёл в порядок его шевелюру, не высказав ни слова удивления оттого, что клиент предпочёл созерцать уличные виды, вместо любования собственной внешностью в большом зеркале в полный рост. То не спеша перекусил в семейной кафешке. То зашёл в пивную на противоположной улице, откуда удобно было наблюдать за служебным входом в казино, из которого периодически выходили на перекур охранники – все в приличных костюмах при бабочках, но вот смотрелись на них эти костюмчики несуразно, потому как физиономии их носили неизгладимый отпечаток бывшей мелкой шантрапы. А потом, описав окружность вокруг квартала, решительно вошёл в призывно распахнутые двери.

С наличностью у Оракула было туговато, но не играть он не мог. Клиентов в этот час в казино было мало, поэтому надеяться, что получится послоняться туда-сюда ни во что не играя и не привлечь при этом внимания, не приходилось. К тому же он не знал принципа здешнего наблюдения за клиентами. Видеокамеры в этом мире были слишком дорогой игрушкой, но ведь и казино – заведение не из бедных, так что вполне могло быть, что здесь имеется видеонаблюдение. Правда, переходя от стола к столу, где неизменно продувал в карты мелкие суммы, он так и не заметил ни одной камеры. Конечно, видеонаблюдение могло быть скрытным, но исходя из собственных познаний темискирской экономики да и законов, подобное оборудование могло быть по карману разве что организациям вроде сокарского министерства безопасности. Так что, ошиваясь зевакой у рулеток, да просаживая последнее на игровых автоматах, он натыкался только на скучающих охранников.

Сейчас был разгар светлого дня, что для любого фалонтского казино означало вялое, почти бесполезное время суток. Настоящая жизнь здесь начиналась с наступлением сумерек. Оракул посетил все здешние туалеты, даже служебные, выпил кофе в буфете и, пользуясь малочисленностью охраны (для неё настоящая работа начиналась с темнотой), в одном из безлюдных коридоров без особого труда вскрыл замок на двери с надписью: 'ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА'. Так он оказался в длинном коридоре, выводящем в анфиладу служебных комнат, безлюдных по большей части, только из одной слышался чей-то храп. Заглянув куда смог, он вышел к запасному лестничному пролёту и несколько минут провозился с проржавевшим замком, открывавшим доступ на улицу. Когда замок поддался, дверь даже не скрипнула. Соблюдая осторожность, Оракул изучил подход к двери со стороны улицы и, наконец, сориентировавшись по видневшемуся углу соседнего дома, закрыл дверь, придав замку первоначальный вид, не много испортив его, чтобы замок можно было отворить с наружи небольшим усилием. Поднявшись по лестнице, проник на второй этаж, где четверть часа потратил на изучение доступных помещений. С третьим этажом вышло хуже, там постоянно кто-то ходил, поэтому изучение его вышло поверхностным.

Спустившись вниз, Оракул вернулся тем же путем, затворив за собой дверь и услышал так не вовремя приближающиеся шаги. Кажется, это цоколи каблучки. Ускользнуть, пожалуй, было не возможно. Даже нырнув обратно за дверь, он оказался бы в длинном коридоре, а ведь шаги совсем близко и, похоже, их хозяйка идёт именно к этой двери. Тогда Оракул развернулся к двери лицом и постучал так, чтобы стук был отчётливо слышен. Выждав момент, он постучал ещё раз.

– Что вы здесь делаете? – спросили за спиной.

Он обернулся и встретил строгий взгляд пышнотелой дамы лет сорока, одетой в казиношную униформу.

– Простите, я, кажется, заблудился. Я ищу как пройти к управляющему казино или хотя бы к его помощнику. Я журналист и хотел бы взять интервью для очерка о Фалонте, как об игровой столице мира. В буфете меня направили куда-то сюда. А может и не сюда. В общем, я заблудился. Дама оценивающе осмотрела его с головы до ног и спросила:

– Из какой же вы газеты?

– Ой, прошу прощения, я не представился. Меня зовут Януш Кроль, – он приподнял шляпу, – из 'Еженедельного биржевого обозрения'. По совместительству работаю в 'Южнораконском финансовом вестнике'. Я только сегодня утром сошёл на берег и вот решил сразу же приступить к делу. Ещё загодя навёл кое-какие справки и отметил для себя 'Фунт счастья' как первое казино, которое стоит посетить в вашем городе. Так что…

– Я вам помогу, – смягчилась дама. – Вам сейчас надо пройти обратно в главный холл, откуда по центральной лестнице подымайтесь прямо на третий этаж. Там спросите у кого-нибудь как найти мэтра Вундера. Только поспешите, мэтр Вундер может отправиться на обед и тогда вы несколько часов его не увидите.

– А если я всё же с ним разминусь? Может тогда вместо мэтра…

– Мэтр Вундер – единственный помощник братьев Борх. А их не будет до самой ночи. Поторопитесь.

– Премного благодарен, – Оракул ещё раз приподнял шляпу и поспешил прочь.

Встреча с мэтром Вундером в его планы, естественно, не входила. Тем не менее, он поднялся по центральной лестнице, на ступенях которой был зачем-то выстелен новенький ворсистый ковер, и следующие полчаса побродил где было возможно. Попытался даже заговорить с охранником, но тот оказался настолько недружелюбен и неразговорчив, что Оракул поспешил ретироваться подальше от охраняемого верзилой коридора. Большего, похоже, он здесь добиться не мог.

Покинув 'Фунт счастья', Оракул заскочил в подъезд соседнего дома, где поднявшись на последний этаж, попробовал открыть люк на чердак. Попытки оказались тщетны. Выход на чердак был наглухо заколочен. Та же картина ожидала и в соседних подъездах. Не теряя надежды, он отправился к следующему дому, где его ждала удача. Чердачный люк был вскрыт без труда и без шума, что особенно радовало, ведь совсем не хотелось привлекать внимание жильцов. На чердаке было темно, ни смотровых окошек, ни вентиляционных отверстий здесь, видимо никогда не предусматривалось. И всему причиной – частые обложные фалонтские дожди. Если бы не карманный фонарик, Оракул набил бы не мало шишек, а так обошёлся всего-то двумя.

В темноте, разгоняемой маломощным фонариком, он присел на корточки и вытащил старую потёртую карту города с нанесённой сеткой координат, указанием магнитного склонения и обозначением высот. Эту карту он по дешёвке приобрел в редакции, где ему объяснили, что этими списанными секретными картами иногда приторговывают сокарские военные, вместо того, чтобы их, как полагается, предать огню. На карте он довольно быстро нашёл нужный район города, потом и сам 'Фунт счастья', установил квадрат и посчитал по улитке месторасположения казино. Теперь настало время передать координаты на 'Реликт'. У Еронцева имелась собственная карта Фалонта, такая же – один в один, её он переснял по видеоканалу, в тот день когда Оракул приобрел оригинал.

Связавшись с капитаном и немного поболтав о пустяках, Оракул 'засветил' казино, после чего подробно доложил о собственных трудах Краснову.

– Ты давай там не задерживайся, – напоследок сказал Пётр Викторович. – Тебе ещё на жэдэ-вокзал топать.

Рассовав карту и переговорник обратно по карманам, Оракул прошёлся по чердаку в самый конец, обнаружил на совесть забитое и законопаченное окошко, через которое можно было по идеи вылезти на крышу. Он попытался это окошко открыть, но вскоре истощил запас ругательств и чуть не сорвал ногти на правой руке. Даже вспотел, не смотря на прохладу. Но дорогу осилит идущий и потому, с проклятьями через мат, он всё же отодрал массивную ставню. И сбросив под ноги шляпу, чтоб её не сбило порывом ветра, высунулся по пояс наружу. Труды оказались не напрасны, если выбраться здесь на крышу, то без особых проблем можно перебраться на соседний дом, а оттуда уже прямой путь, хоть и вовсе не простой, на крышу казино. А там уж как повезёт, в крайнем случае и стрельнуть по замку можно, впрочем Красевич или Кочевник, если они предпочтут этот путь, могут придумать что-нибудь поизящней.

Водрузив обратно на голову шляпу, Оракул спустился с чердака и поплотней затворил за собой люк. Теперь надо было поспешить на ж/д вокзал, где в долгосрочной камере хранения находился пакет с деньгами на оперативные нужды. Не идти же в казино, когда у тебя в карманах ветер свищет?

В путь до ж/д вокзала пришлось отправиться пешком, что отняло часа полтора. Нанять конный экипаж стоило бы самое меньшее 5-6 даблеров, а об авто и заикаться нечего. Проведя ревизию после забега в казино, Оракул обнаружил двудаблеровую банкноту и ещё около шестидесяти соренсов. Этого, пожалуй, только на стопарь плохой водки хватит. А платить извозчикам в Фалонте было принято наперёд. Хоть и не промокнув, водостойкий плащ всё-таки спасал от дождя, Оракул умудрился промочить ноги, отчего добрался до вокзала совершенно злым. Забрав из ячейки пакет, он какое-то время раздумывал, а не съездить ли на товарную станцию, которая, в отличие от пассажирской, размещавшейся в городской черте, находилась километрах в тридцати от южного района Фалонта. Возможно, он так бы и сделал, будь его ноги сухие. Но они как раз таковыми не были и при каждом шаге ботинки противно чавкали. Поэтому он решил сперва переодеться в сухое и не поскупился на извозчика, хотя от вокзала к дому было минут двадцать ходу.

Перед самой дверью квартиры он машинально глянул на часы, показывавшие 15:16, прикидывая в уме, как побыстрей добраться до товарной и где там искать напарников.

Вот уж он удивился, когда переступив порог, узрел Кочевника и Красевича беззаботно играющих в карты и восседающих в одних трусах за столом, на котором стояла початая бутылка хорошего бразильского рома 'Vale Monastico'. Их верхняя одежда была развешана на радиаторных батареях, а сами они, судя по раскрасневшейся коже, недавно пришли из общей на этаже душевой, так как в квартирах этого дома не было отдельных санузлов.

– Рановато вы сегодня, – заметил Оракул, садясь на свободный стул и закуривая.

– Ага, рановато, – согласился Кочевник, оценивая взятку, – решили ударными темпами повкалывать, чтобы под дождём не растаять. Бригадир нам за усердие даже премию выставил.

– Премия – это хорошо, – Оракул улыбнулся и выложил на стол пакет с деньгами, – но на сегодня с ней завязывайте. Предстоит настоящая работа.

– Да здравствует настоящая работа! – с иронией сказал Красевич и, отложив карты, теперь уже по-настоящему обрадовался: – Наконец-то настоящая работа. Кочевник развернул пакет и хмыкнул:

– Выходит, что зря мы сегодня горбатились. Знал бы наперёд, посидел бы дома, в тепле и сухости. Ладно, Саш, давай выкладывай, не тяни.

Рассказ в общих чертах продлился не долго. Но когда Оракул дошёл до подробностей своего похода в 'Фунт счастья', тут же на него с двух сторон посыпались уточняющие вопросы. В итоге ему пришлось расписать свою вылазку чуть ли не по шагам. Когда вопросов не осталось, началось подробное обсуждение вариантов проникновения в казино, во время которого Кочевник принялся чистить свое недавнее приобретение – кажущийся тяжеловесным, но на деле относительно лёгкий пистолет 'Хальнерс', контрабандой ввозимый в Фалонт из Ютонии, с которой у Сокары не было дипотношений из-за постоянных взаимных территориальных претензий, раз примерно в десять лет регулярно перерастающих в пограничные столкновения. 'Хальнерс' выглядел массивно из-за удлиненного ствола и общих габаритов. Правда магазин его был маловат – всего шесть патронов, но зато с мощными, непривычно длинными тупоносыми разрывными пулями калибра 10,16-мм. Не то чтобы подражая Кочевнику, а скорее чтобы занять руки, достал свою новую игрушку и Красевич. У него была велгонская 9-мм 'Берта'.

– А где твой 'старый' ствол? – спросил у него Оракул.

– А! – отмахнулся Ярема. – Пробовал в пролеске пострелять из него, с двадцати пяти метров в бутылку только раз попал. Механизм совсем изношен. Сбросил это дерьмо с моста! Туда ему и дорога. Мало ли какие 'подвиги' на нём висят.

– Ты-то почему себе ничего не подобрал? – осуждающем тоном спросил Кочевник. – С 'иглотыком', если что, много не навоюешь.

– Как сказать, – Оракул по детской привычке пустил кольцо дыма, – зато мой 'иглотык', как ты его обозвал, маленький и незаметный. Не то, что твоя дура.

– Ладно, как знаешь, – решил не настаивать Кочевник и сменил тему: – Времени у нас не так много, а приличной одежды нет. Наше шмотьё, сам видишь, мало того, что насквозь мокрое, так ещё и никуда не годное чтоб по казино разгуливать.

– Хорошо, сбегаю для вас за костюмами. А то и правда ещё на порог не пустят.

– Через порог пойдет Димка, – заявил Красевич. – Я через крышу или запасной вход. Но все равно, там внутри в моих обносках я рискую стать центром внимания.

– Не факт, что я пойду через порог, – возразил Кочевник. – Наш старик, я так понял, задумал заявиться на переговоры один. Мы же должны быть где-то рядом, но не на виду. Тут скорее тебе, Сашка, выпадает идти через парадные двери.

– Кто, куда и через что, обсудим попозже, – предложил Оракул, разуваясь и стягивая мокрые носки. – Обсудим вместе со стариком. А пока, я решу вопрос с вашей одеждой.

Носки он отправил в мусорное ведро, так как они были плохого качества и совершенно разлезлись, а ботинки поставил сушиться рядом с батареей, благо тепла они давали много и можно было рассчитывать на скорое возвращение обуви в строй. Через минуту он уже зашнуровывал сменные полуботинки с широкими голенищами высотой в треть голени. Отсчитав из пачки несколько сотенных купюр, он перед уходом хотел было напомнить о 'Реликте' и о взятии казино под наблюдение капитаном. Но Кочевник договорить ему не дал:

– Ты что думаешь, мы тут скучать без тебя будем? Сейчас посмотрим на этот 'Фунт счастья' через 'Реликт' в режиме реального времени.

С наступлением темноты и за пять минут до назначенного срока у парадного входа в казино остановился заляпанный высохшей грязью автомобиль популярной среди фалонтских таксистов марки 'бэккер' с большими черными буквами 'Т' на каждой из дверц. Из 'бэккера' вышел Краснов и не спеша направился к открытым настежь парадным дверям казино. Пройдя в холл, он остановился и с показной беззаботностью осмотрелся по сторонам, словно бы соображая, какое в следующий момент избрать направление движения.

Через несколько секунд его по приметам опознал рослый широкоплечий тип с воспалёнными глазами, одетый в униформу, которая явно не соответствовала ни его внешности, ни внутреннему содержанию. Этот тип более естественно смотрелся бы в морском бушлате где-нибудь на полубаке контрабандистского судна, нежели в 'мундире' казиношного холуя. Подойдя к Краснову, он не стал тратить время на принятые среди воспитанных людей формулы приветствия и прочие, положенные по сокарскому этикету, приличествующие фразы, лишь коротко бросил:

– Следуйте за мной.

Они проследовали через главный игровой зал первого этажа, в котором уже успело к этому времени накопиться немало азартного народа, и вышли к подножью лестницы, запруженной неспешными вереницами игроков. Коврового покрытия, по сравнению с центральной, расположенной в холле, у этой лестницы не было. Только сиротливо-голые беломраморные ступени, часть которых была подновлена совсем недавно, а часть покрывали заметные только вблизи сеточки мелких трещинок.

В то время как они пересекали зал, за ними наблюдал совершенно лысый респектабельный господин, обладатель коренастой фигуры и глубоко посаженных внимательных глаз. Пристальное внимание из толпы Краснов почувствовал сразу, но выделить наблюдателя на вскидку не мог, да и не хотел проявлять активность, дабы не обнаруживать своё знание о нём. Зато внимание к его персоне со стороны лысого не укрылось от находившегося в зале Кочевника. Впрочем, как только Краснов вслед за провожатым скрылся из виду, лысый господин сразу потерял интерес к рулетке и быстрым широким шагом покинул игровой зал, а затем и казино.

Был и второй наблюдатель. Но он-то остался никем не замечен, потому как его пост находился на улице. Он усердно изображал из себя забулдыгу, искавшего опору в фонарном столбе. Когда перед казино остановился 'бэккер', из которого вышел со вкусом одетый моложавый и поджарый старичок, забулдыга скользнул по нему равнодушным взглядом и вернулся к изучению собственных плевков, прислонившись при этом к холодному чугуну столба, ища у него защиты от силы планетарного тяготения. Дождавшись когда старичок скроется из виду, наблюдатель мгновенно протрезвел, успев уже сопоставить облик старика с не очень четкой фотокарточкой, лежавшей во внутреннем кармане его поношенного пиджака. Ошибки быть не могло, два старикана, тот, что на фото, и этот, вышедший из такси, были одним и тем же человеком. Наблюдатель пересёк улицу, не обратив внимания на гневный окрик извозчика, погонявшего статного вороного жеребца, прошёл против течения по тротуару, расталкивая локтями подвернувшихся прохожих, и свернул за угол. Здесь на перекрёстке, у самого торца отремонтированной аптеки, стояла телефонная будка, в которой с кем-то громко переговаривался долговязый подросток. Подождать в сторонке своей очереди у наблюдателя и в мыслях не было. Не задумываясь, он дал подростку подзатыльник, проследил, чтобы тот скрылся из виду, и набрал давным-давно заученный номер.

– Слушаю, – раздался в трубке отягощенный отдышкой бас.

– Кладоискатель у Канальи в 'Фунте', – произнёс он и нажал на рычаг, бросив трубку болтаться в опустевшей кабинке.

Краснова к этому времени провели через вереницу служебных помещений на третьем этаже. У громадной двери, оббитой чёрной кожей, дежурили два быкообразных громилы, похожих друг на друга как близнецы. Тот, что справа, ловко и профессионально обыскал его, забрав из нагрудной кобуры пистолет. После чего открыл дверь и, пропустив визитёра вперёд, вошёл следом.

Скрывавшийся за дверью зал не имел строгих функциональных признаков. Помещение можно было назвать как залом для совещаний, так и обеденным, да и залом для отдыха тоже – настолько в нём всё было, с одной стороны, обезличено, а с другой, намешано. Добротный бильярдный стол в дальнем конце соседствовал с миниатюрной оранжереей. Рядом с ней размещался раскладной диванчик, на котором Фабрегас, бывало, забавлялся с проститутками или падкими на халяву любительницами. По центру располагался настоящий министерский стол, обставленный со всех сторон явно некогда музейными стульями с высокими спинками из резного дерева. Даже следы инкрустации на спинках сохранились. На одной стороне стола лежала груда канцелярских папок, и тонких, и разбухших от бумажной начинки. А с другой сгрудились в кучку атрибуты ресторанной сервировки – всякие соляночки, перечницы, подставки для салфеток, графинчик со стаканом и прочая ерунда.

– Так вот вы какой, господин Корф, – вежливо, по собственному представлению, сказал Фабрегас, рассматривая гостя.

Краснов кивнул и, в свою очередь, тоже принялся изучать хозяина. В облике Фабрегаса он не нашёл ничего выдающегося. Стянутые в косичку чуть вьющиеся чёрные волосы, длинный и мясистый нос, который прямо таки хотелось назвать шнобелем, выпученные неподвижные глаза. И все это на худом заострённом лице. До этого момента, Пётр Викторович представлял этого преступного князька этаким толстяком. Но Фабрегас оказался худощавым, в чём, наверное, была виновата давняя плохо залеченная язва. Из-за худобы, дорогой деловой костюм смотрелся на нём мешковато и из-за этого, видать, он был расстёгнут на все пуговицы, да и ворот шёлковой рубашки, не отягощённый бабочкой или шнуроподобным галстуком, был широко распахнут.

– При нём был 'Ситч-кар', – доложил громила, выкладывая перед боссом пистолет, название которого он не мог правильно выговорить. Вообще 'Сичкарь' для коренного сокарца был словом почти непроизносимым.

Одним небрежным жестом телохранитель был отправлен к двери. Краснов же, не дожидаясь приглашения (да и поступило бы оно – это приглашение?), уселся на стул, незаметно при этом активировав 'нюхач' в режиме подавления. Его продолжала досаждать 'таблетка' – миниатюрный приёмопередатчик, прикреплённый к правому верхнему клыку. С 'таблеткой', активированной ещё в 'Адлоне' перед вызовом такси, он до сих пор не освоился, не психологически конечно, просто она создавала во рту дискомфорт, язык то и дело норовил по собственной воле отковырять её. С помощью приёмопередатчика, всё что слышал и говорил его обладатель, фиксировалось на 'Реликте', и в то же время капитан мог передать любое сообщение, которое по внутрикостным колебаниям достигало среднего уха и создавало слуховой эффект. Кроме Краснова, такие же 'таблетки' имелись и у остальных членов группы. Только вот работать они могли непосредственно в фокусе прямого облучения узколокализованной зоны, как сейчас, например, в зоне вокруг 'Фунта счастья'. Технические ограничения с 'таблетками', пожалуй были самыми жёсткими, с которыми группа столкнулась на Темискире. На порядок лучше дело обстояло с переговорниками, которые по идеи должны были быть спутниковыми. Но в этом мире отсутствовала развитая сеть необходимых ретрансляторов, отсутствовали спутники, да и много чего ещё отсутствовало. Поэтому переговорники вместо спутников использовали 'Реликт', не очень-то приспособленный к такому виду связи. А капитан Еронцев зачастую исполнял роль телефонистки из какой-нибудь темискирской АТС.

То, что гость бесцеремонно расселся напротив, Фабрегаса ничуть не тронуло. Всё-таки не шпана из подворотни. Фабрегас спокойно подгрёб к себе чужой пистолет, для виду повертел его и отложил в сторону.

– Вы оказались благоразумны, господин Корф. Или как вас там?

– Я всегда благоразумен.

– Это радует. Хотите что-нибудь выпить? У меня тут не плохой выбор.

– Спасибо, нет. Спиртное мне сейчас ни к чему.

– Хорошо. Тогда давайте сразу приступим к обсуждению нашего соглашения. Краснов слегка улыбнулся и поудобней устроился на стуле.

– Разве я сказал что-то смешное? – со скрытой угрозой процедил Фабрегас.

– Нет. Просто мне интересно, что вы можете предложить.

– Многое. Вплоть до технического обеспечения вашей новой экспедиции. Кроме того, я готов оставить за вами некоторую степень свободы действий.

– И естественно, я получу вашу защиту и многие-многие блага отсюда вытекающие.

– Естественно. Только я не люблю, когда в отношении меня иронизируют.

– А я не люблю, когда мне так нагло навязывают условия.

Фабрегас моргнул и с шумом выдохнул через нос. А на лице его проступил багрянец. В нём без труда читалось жгучее желание схватить не весть что возомнившего о себе старика за волосы (или за уши – за коротенький ёжик не очень-то ухватишься) и пару-тройку раз стукнуть лбом о стол. В его воображении прямо таки предстала эта картина во всей своей красе. Но неожиданно воображаемая картина сменилась другой – как его самого плющат мордой об стол. И вот, с усилием подавляемый порыв, сошёл на нет. Ошарашенный Фабрегас сдержался. Глядишь – уже и ноздри его перестали раздуваться.

– Скажите, – произнёс он поддельно мягким голосом, – а кого вы представляете?

Где-то внутри Краснов порадовался своей маленькой победе, для которой и усилий-то особенных не потребовалось, благодаря бурлившим в котле черепной коробки эмоциям Канальи.

– Ах, вот, что вас терзало все эти недели? – ответствовал Пётр Викторович с лёгкой издёвкой. – Не стоит ли за мной кто-то, кто вам не по зубам? А может я, как говорят в Фалонте, вольная птица, а? Хотя нет, в это вы не поверите, поскольку способны осмыслить уровень организации экспедиции в запретные территории. Так кто же я, по-вашему? Подставной кладоискатель? Тот самый крючок, с помощью которого коварные фараоны мечтают упрятать вас за решётку? Но, право, не серьёзно же как-то пытаться потопить вас на нелегальной платине. По местным законам, тут и криминал-то едва ли есть. Вопросы-вопросы. Одни вопросы. А ответов у вас нет.

Краснов ухмыльнулся, наблюдая, как у Фабрегаса начинает набирать обороты бешенство, и продолжил:

– Да, ответов у вас до сих пор нет. В полиции, на том уровне, который вам доступен, вы ничего про меня не узнали. Ни с одной из фалонтских группировок я, по вашим сведениям, не связан. Так что, насколько видится лично мне, у вас остаются лишь два более-менее логичных вывода. Первый – я как-то связан с СМБ. Но право же, вы для них фигура из другой плоскости, да и мелковатая фигура, чтобы мараться, возясь с вами. Для эмбэшников гораздо интересней и привычней выявлять 'коварных и подлых' ютонских шпионов и их пособников. Поэтому, этот вариант мы отбросим. Второй вариант – я один из удачливых расхитителей древних ценностей, по каким-то своим причинам решивший осесть в Фалонте. А раз так, тогда я заведомо нахожусь в невыгодном положении и буду только рад найти чьё-то покровительство. А если вдруг я с гонором окажусь, то всегда есть отлаженные способы моего вразумления… Надеюсь, я близко к истине описал ход ваших умозаключений?

Фабрегаса прорвало. Вскочив, он навис над столом. Он учащенно дышал. Он уставился немигающим, полным бешенства, взглядом в глаза Краснову. Последовавшие за тем слова, он просто выплёвывал:

– Ты!!! Скажи мне, ты сумасшедший?!! Кого ты из себя корчишь?!! – он чуть не поперхнулся и задышав более ровно, перешёл на родной язык: – El cretino!!!

– Ой, только не надо изображать арагонский темперамент. Ты что думаешь, на меня подействует твой припадок?

– Ты и в самом деле слаб на голову? Ты же отсюда не выйдешь! Неужели я, по-твоему, способен отдать 'золотую утку' кому-то другому?

– Это арагонский фольклор? Ценю. Только вот в своих планах, дорогой Леонель, ты допустил одну ошибку. Я тебе не 'золотая утка'. Ни тебе, ни кому-то другому. Ты и тебе подобные мне и на хер не нужны. А пришёл я к тебе сюда, чтобы устранить проблему. Мало того, что ты пустил за мной глаза, что само по себе привлекло ко мне ненужное внимание, так ещё вокруг меня начали появляться трупы.

– Трупы будут всегда, если кто-то зарится на чужое!

– Да-а, вижу, и на меня ты уже смотришь как на труп. Но неужели я, по-твоему, такой идиот, что позволив отобрать у себя оружие, я не позаботился о безопасности?

При этих словах у двери дёрнулся телохранитель, рефлекторно схватившись за заткнутый за пояс пистолет. Оружия, однако, он не выхватил, так как явной угрозы не усмотрел, да и прямого приказа от босса не было. А Фабрегас как-то нервно подгрёб к себе 'Сичкарь', внимательно, при этом, следя за движениями гостя. Но Краснов остался неподвижен, если не считать растянувшихся в новой ухмылке губ.

– Не люблю, когда блефуют, – процедил Фабрегас.

– Это как угодно. Я тоже не люблю блефовать.

– Ждите гостей, Пётр Викторович, – через 'таблетку' сообщил Еронцев. – На полицию не похожи… Да, это не полиция, скорее конкурирующая банда, или как это у вас там называется? Два грузовика с боевиками разгрузились в квартале от казино. Идут дворами, окружая по периметру. Численность – до сорока человек.

– Доигрался, твою мать! – не сдержался Краснов, зло зыркнув на Фабрегаса. – Труби тревогу, Леонель! Сейчас здесь катавасия начнётся.

– Ты точно спятил! – Фабрегас прикусил нижнюю губу, всерьёз подозревая у собеседника умопомрачение.

– Я может и спятил, а ты сейчас пожнёшь плоды собственного темперамента. В глазах Фабрегаса промелькнула догадка.

– Губастый!

– Не знаю, губастый или щекастый, но они уже близко.

– Но как? Откуда ты можешь?..

– Оттуда, отсюда. Какая сейчас разница?

– Хвост, гад, привёл?

– Десять хвостов! И каждый со своей жопой, идиот! Послушай, Леонель, мне очень хочется дать тебе в морду. Поэтому, заткнись и соберись. Сейчас тебя, а заодно и меня, начнут убивать. Звони кому надо, пусть срочно выпроваживают клиентов. В твоих же интересах не допустить в казино бойни.

– Губастый. Вот падаль! – Фабрегас очень даже не солидно прошмыгнул к бару, где наполнил доверху рюмку конька, пролив не мало на ковёр, и залпом опрокинул её, начисто позабыв про язву. – Это война! 'Слизняк!' – подумал Краснов, а вслух произнёс:

– Ты сам кузнец своего счастья.

– Какой кузнец! – не понял Фабрегас смысла неизвестной ему поговорки. – Где… Куда делся телефон?

За ходом переговоров Краснова и Канальи Красевич следил со своей позиции через 'таблетку'. Сам факт таких переговоров с преступным лидером у него вызывал внутренний протест. В прошлом офицер спецотряда полиции, Ярема Красевич привык выполнять поставленные задачи радикально – либо безоговорочная сдача, либо уничтожение. И в самом деле, он был глубоко убеждён, что незачем арестовывать шедших на активное сопротивление преступников. За это убеждение он в своё время и поплатился.

Но в сложившихся обстоятельствах он признавал правоту старика – устранение Фабрегаса ровным счётом ничего не решит. На его место в крупной и разветвлённой организации выдвинется другой – самый 'достойный' кандидат и история повторится. Проблема только в том, что таких крупных группировок в Фалонте было несколько.

Двое фабрегасовских молодчиков были перед ним как на ладони. Угрюмые, настороженные и накаченные с помощью химии амбалы. Для разборок в качестве расходных бойцов или для устрашения обывателей они годились, но для серьёзного дела им не хватало выучки.

– Пах! Пах! – сказал Красевич, выходя из укрытия, – вы убиты. А ваш главный, за той колонной, убит первым.

Амбалы синхронно развернулись к нему, синхронно выпучили обалдевшие глаза, пытаясь сообразить, как смог этот чужак незаметно подойти так близко, и так же синхронно наставили на него пистолеты.

– Дебилы! – заорал на них тот самый 'главный, за той колонной', бывший у Фабрегаса кем-то вроде начальника охраны. – За лестницей смотрите!

– Проводи меня к своему боссу, – спокойно предложил ему Красевич.

Начальник охраны, круглолицый крепыш, отмеченный давним косым и уродливым шрамом поперек горла, смотрел на него со злостью, быстро однако оценив чего стоит этот незнакомец. Рассудив, что при желании чужак мог бы положить всех троих, но не положил, а следовательно, от него, пожалуй, не исходит явная опасность, крепыш сделал жест 'следуй за мной'. А Красевич мимоходом отметил, что на кистях у круглолицего имелись малозаметные шрамы от сведённых татуировок.

Миновав пару поворотов, они вышли к огромной чёрной двери, где дежуривший амбал встрепенулся было при их появлении, но был успокоен круглолицым, показавшим жест, мол, всё нормально. Здесь начальник охраны адресовал Красевичу предостерегающий взгляд и бросил:

– Пошли, что ли.

Наблюдая, как Фабрегас спокойно и делово раздает приказы по телефону, не повышая голоса и не прибегая к ругани, Краснов успел изменить о нём своё мнение. Теперь Каналья не казался больше слизняком, недавний приступ растерянности на грани паники был, видимо, минутной слабостью. За последние минуты между ними возникло хрупкое доверие, основанное на взаимном понимании того, что сейчас они находятся пусть и временно, но в одной лодке. А когда на пороге появились начальник охраны вместе с Красевичем, Фабрегас, не отнимая трубку от уха, махнул Краснову рукой, мол, со своим человеком разбирайся сам.

– Где остальные? – спросил Пётр Викторович, возвращая оружие в кобуру.

– Здесь внизу. Ждут.

– Хорошо, пусть ждут. Это вот-вот начнётся.

– Я с вами?

– Нет, Ярема. Сам справлюсь. Действуй по обстановке. Но помни, чердак за тобой. Уходить будем поверху. Не хватало ещё на случайную пулю нарваться где-нибудь в подворотне.

– А если штурм не выдохнется до подхода полиции?

– Тогда посмотрим, какова будет плотность оцепления. Попытаемся проскочить. Но это если нам крышу отрежут. Ну всё, иди.

Красевич кивнул и развернулся к двери. А на улице в это время раздались первые выстрелы.

Давка на выходе из казино успела рассосаться. Смолкли оханья, крики, ругань, клиенты и персонал улепётывали со всех ног, лишь только разошлась весть, что 'Фунт счастья' станет ареной войны между бандами в духе прошлого десятилетия. Пользуясь паникой и неразберихой, особо предприимчивые посетители успели умыкнуть фишки и некоторые другие попавшиеся под руку ценности. А иные посетители впоследствии ещё обнаружат, что лишились бумажников, часов или украшений. Давка – штука страшная, там и жизни лишиться можно. А можно и разжиться позаимствованными вещичками, публика-то среди клиентов попадается всякая, кому азарт и досуг, а кому и работа.

Итак, с первыми выстрелами казино почти опустело. Внутри оставалось около двух десятков охранников и телохранителей Фабрегаса, да группа Краснова.

На штурм боевики Губастого пошли одновременно со всех направлений. На решётки, ограждающие окна первого этажа, полетели крючья и альпинистские кошки. Усилий, чтобы выворотить решётки много не требовалось, два-три удальца расправлялись с ними за считанные секунды. В беззащитные окна полетели булыжники и бутылки с бензином с подожженными, в качестве фитилей, промасленными тряпками. В парадный вход вломились сразу десять боевиков, паля на ходу по всем направлениям. Вооружены они были в основном 'Стэрдвиками' – гладкоствольными ружьями 16 калибра, состоявшими на вооружении сокарской полиции и жандармерии. Картечь 'Стэрдвика' способна была выкосить на линии огня все живое на дистанции 50-60 метров. Но даже такой дальности внутри казино не требовалось. Те из охранников, что по глупости решили встретить атакующих непосредственно у входа, мгновенно стали окровавленными трупами. Остальные несколько неудачников были сметены картечью вместе с их импровизированными баррикадами уже в самом холле на ближних подступах к центральному входу. Вслед за камнями и бутылками в окна полезли остальные боевики, очищая от защитников брошенные персоналом помещения и коридоры, нисколько не препятствуя распространению пожаров. За несколько минут первый этаж был захвачен, а Фабрегас лишился половины своих людей. Нападавшие потеряли только одного убитым и ещё шестеро были легко ранены.

К подобной ситуации Фабрегас был внутренне готов, сказалась его старая закалка, когда каких-то десять-двенадцать лет назад он сам был обычным бойцом на войне между фалонтскими группировками. Именно с тех времён началось его стремительное возвышение. Но среди его людей – он сам, да ещё его начальник охраны Ксавьер, по кличке Бронелоб, были хоть на что-то годны. Остальные – молодняк, крутые только в собственных глазах, уже начали заметно скисать. Упадок морального духа среди молодняка беспокоил Фабрегаса всерьёз. Одно радовало – вынужденные союзники – Корф и его люди держались молодцом.

На помощь Фабрегас особо не рассчитывал. Подкрепления из верных людей успеет в лучшем случае к самой развязке. Куда вероятней, что первой сюда доберётся полиция. Единственное, что он мог сделать в этот момент, это удерживать сильно уменьшившейся горсткой своих бойцов все лестницы на подходе ко второму этажу. Собственно, лестниц было три – центральная, ведущая их холла, запасная, начинавшаяся в главном игровом зале, и пожарная, та самая, по которой днём шастал Оракул. Надёжно перекрыть их Фабрегас не мог, отчего теперь кусал локти, с опозданием сообразив, что надо было с самого начала сдать первый этаж.

Обнадёженные лёгким успехом, с которым удалось захватить первый этаж, боевики Губастого принялись штурмовать центральную и запасную лестницы. У пожарной их оказалось слишком мало, там завязалась вялая перестрелка. Зато у центральной плотность огня оказалась таковой, что буханья 'Стэрдвиков' и разномастных пистолетов слились в сплошную какофонию. Под прикрытием плотного огня, вверх ломанулась полудюжина отчаянных голов. Первому же из них пуля попала аккурат между глаз, причём выстрел побелевшего от испуга охранника был не прицельный. Ещё один поймал грудью сразу четыре пули, отбросившие его назад на ступени. Третьего двумя выстрелами скосил Бронелоб. А бежавшего за его спиной срезал Кочевник, которому для точного выстрела сильно мешал передний боевик, поэтому разрывная пуля угодила чуть выше локтя, но сотворила из плоти сплошное месиво. Остальные поспешили ретироваться, подхватив потерявшего сознание товарища с изувеченной рукой. На запасной лестнице, где находились Краснов и Оракул, попытка штурма тоже провалилась, но количество людей Фабрегаса уменьшилось на одного.

Кочевник укрылся за перевёрнутым на бок массивным столом, вытащенным в проход из ближайшей комнаты. От позиции до первой ступени было метров пятнадцать. Рядом с ним находился бледный охранник, даром что здоровенный детина, периодически вытирающий потные ладони о брюки. А где-то сзади вдоль стен расположились ещё один охранник и Бронелоб.

После первой неудачной атаки, внизу раздались неразборчивые крики, судя по всему – угрозы и ругань. Следом на этаж полетели бутылки с бензином. Одна, вторая, третья… Четвёртая. Три приземлились где-то на полпути к столу, разбившись с глухим хлопком и звоном разлетающихся осколков стекла. Последняя влепилась в стену, по которой растеклись воспламенившиеся брызги. Судя по зачадившим очагам, бензин в бутылках был смешен с машинным маслом и так быстро, как хотелось бы, не прогорит. А удушливого, воспаряющего вверх дыма становилось все больше и больше. Вскоре стало трудно дышать, запершило в горле и заслезились глаза. Кочевник и, сидевший рядом детина, закашлялись. А когда снизу раздались новые выстрелы, охранник окончательно потерял над собой контроль, начав медленно пятиться, рефлекторно вжимая голову в плечи, когда рикошетирующие пули загуляли по коридору. Кочевник уже хотел схватить его за шиворот, но упустил момент, прижавшись к столу, совсем рядом по стене чиркнула отскочившая от потолка пуля. Охранник же в это время вскочил на ноги и, с воплем: 'Бежим!', бросился прочь от лестницы.

Но далеко он не убежал. Его перехватил Бронелоб, раскроивший ему нос одним мощным ударом. От удара паникёр опрокинулся на пятую точку, а подручный Фабрегаса от души пнул его по ребрам.

– Ты куда, т-тварь? – прорычал он, хватая паникера за ворот рубашки, тыча при этом дулом 'Ланцера' в окровавленный нос. – Н-назад!

Столь радикальное воздействие возымело успех. Ещё бы не возымело! Совсем недавно этот 'боец' был крутым в собственных глазах, ощущая за спиной силу авторитета самого Канальи. Теперь же, когда приходится платить за принадлежность к организации, платить собственной кровью, а то и, чего доброго, жизнью, вся крутость мгновенно испарилась. И переросла в панику. А потом тебя вдруг бьют по морде да тычут стволом. Тогда и дуло калибра 8,89, остро пахнущее пороховой гарью, кажется бездонным колодцем, ведущим в мир иной. От панического приступа у детины не осталось и следа. Всё же нехотя, но он вернулся назад.

Краснов и Оракул, вместе Фабрегасом и двумя телохранителями, обороняли запасную лестницу. Оракул спрятал иглострел, решив, что сейчас от него мало толку, и, склонился над валявшимся рядом убитым охранником, вытащил из его руки 9-мм PF66, производившийся в Сокаре по лицензии Островного Союза. Поискав по карманам убитого запасные обоймы, он нашел только две. В магазине пистолета осталось два патрона из десяти, точнее – три, ещё один в патроннике.

– Эй, лови! – поделился с ним обоймой Фабрегас, державший по PF66 в каждой руке.

Оракул благодарно кивнул, сменил обойму и тут раздался хлопок бьющейся бутылки. За первой полетели остальные – не меньше десятка. А то и все полтора. Очень скоро дым начал выедать глаза, а от жара теперь нельзя было подойти к лестнице близко. Хотя, конечно, подойти можно было, если возникнет желание добровольно стать факелом. Однако боевики пошли на безумие. Мелкокалиберные пули рикошетировали от стен и потолка, уносясь по узким извилистым коридорам. Более тяжелые пули по большей части застревали в препятствиях, как и часть картечи, как и стрелки от 'Стэрдвиков'. Охнув, телохранитель Фабрегаса грузно осел на колени, получив рикошет в живот, и по злому року следующая пуля, отскочившая от стены где-то под самым потолком, впилась ему в шею. Уже мёртвый, он рухнул лицом в пол, успев обрызгать кровяным фонтаном сидевшего рядом на корточках босса.

– Эй, Каналья!!! – крикнули снизу. – Ты там, Каналья?! Ты скоро подохнешь! Вместо ответа Фабрегас сплюнул.

С лестницы повалили почти не различимые в дыму боевики, стреляя на ходу скорее из страха, чем исходя из реальной возможности нанести урон, и каждый держал по бутылке в руке. Под кинжальным огнём они тут же падали, но двое успели таки бросить бутылки, которые разбились совсем близко от оборонявшихся. Осколки стекла ударили Оракула по ногам, не причинив вреда. А вот мгновенно воспламенившиеся брызги задели его, вызвав острую боль. Кроме одежды, несколько мелких брызг попало на пальцы левой руки и под самый подбородок. Вскочив как ошпаренный, а собственно он таковым и был, Оракул заблажил, притирая поражённую кожу, после чего сбросил начавший тлеть пиджак. В горячке, он уже через секунду забыл о боли, затоптал пиджак и вновь одел его. А по лестнице уже подымалась вторая группа.

Упорство боевиков поражало. Они пёрли не считаясь с потерями. Потеряв ещё пятерых, люди Губастого заставили защитников отступить в глубь коридоров. Дождь картечи и стрелок был настолько плотным, что оставаться на прежних местах было равносильно самоубийству. Пара стрелочек от 'Стэрдвика' засели в правом плече Краснова у самой ключицы. Одна впилась довольно глубоко, вторая, к счастью, застряла в плотной материи, лишь по касательной войдя в кожу. Краснов избавился от стрелочек, мимоходом рассмотрев их миниатюрное оперение, чем-то напоминающее и оперение его собственных инопланетных игл, и оперение управляемых снарядов, которых на Темискире, кажется, ещё не придумали. Пострадал и последний телохранитель Фабрегаса, он держался за левый бок, куда его зацепила картечь.

Отступив, защитники заняли новые позиции. Краснов улёгся посреди зала на ковровой дорожке, сразу за постаментом, на котором пребывала не лишённая изящества скульптура обнаженного атлета. Оракул укрылся в нише между боковыми проходами, уходившими куда-то вглубь здания. Фабрегас притаился за миниатюрным фонтаном, увенчанным скульптурной композицией на тему подружек-русалок. А его верный амбал успел перегородить проход выдранными из угла зала креслами и теперь пристроился неподалеку от босса.

После небольшой заминки, люди Губастого издалека начали планомерный обстрел зала. Сейчас они на рожон не лезли, сообразив, что теперь преспокойно могут обойти осаждённых, чем, видимо, они и занялись. Да и чадящие огненные пятна не способствовали больше желанию атаковать в лоб. От частых попаданий в перегородившие проход кресла, те на глазах превращались в хлам. Картечь в клочья рвала обивку, пули вышибали снопы щепок. Над головой Краснова по статуи все чаще щелкали дробинки, а одна из пуль ударила в постамент, больно обдав высеченными крошками осколков по макушке. На обстрел изредка отвечал Фабрегас, не давая шибко разгуляться атакующим. Оракул и телохранитель пока не стреляли, с их позиций было мало что видно. А Краснов, улучив момент, пальнул пару раз по с трудом различимой из-за дыма фигуре в конце прохода. Но попал или нет, он не узнал, шваркнувшая по ноге скульптуры пуля заставила его рефлекторно пригнуться.

– Корф! – привлёк к себе внимание Фабрегас и жестами объяснил, что хочет предпринять обходной манёвр через один из боковых проходов.

Краснов согласно кивнул и жестом показал Оракулу, чтобы тот занял бывшую позицию Канальи. Под прикрытием огня Краснова, Оракул одним рывком перебежал к фонтанчику, где и залег когда запоздавшие пули прошили воздух над ним.

А Красевич в это время вытаскивал иглу, с окрашенным в красное оперением, из шеи убитого боевика. Игла, к сожалению, оказалась погнутой и для повторного выстрела не годилась, но остатков яда на утолщенной головке вполне хватило бы на мгновенный пропуск в мир иной. Тело боевика Красевич аккуратно переволок в уголок подальше от хлипкой лесенки на чердак. Чуть ниже, у лестничной площадки между третьим этажом и чердаком, валялся второй труп с уже извлеченной иглой. Иглы, естественно, никто коллекционировать не собирался, просто Красевич старался по привычке не оставлять следов. На Темискире чего-то подобного иглострелу не было и не предвиделось, так зачем привлекать лишний интерес криминалистов, а там, вероятно, и людей из СМБ? А что до яда, то он через четверть часа бесследно распадётся на не вызывающие подозрения органические молекулы.

Стараясь себя не выдать, Красевич поднялся по дрогнувшей лестнице к раскрытому на распашку люку, прислушался к возне на чердаке и осторожно выглянул. В дюжине метров от люка находился лохматый, нервно переминавшийся с ноги на ногу бандит из той же компании, что и свежепреставившиеся трупы. Стоял лохматый у 'пробитого' в крыше окна с только что вывороченными тяжелыми ставнями. Он явно кого-то здесь встречал.

– Держи! – послышалось с той стороны крыши.

Лохматый забрал протянутый дробовик и протянул кому-то руку. С крыши на чердак ввалился запыхавшийся боевик и на четвереньках отполз в сторону от окна. А лохматый выглянул наружу.

– Это все?! – спросил он и, видимо, получив ответ, добавил: – Давайте живее.

Словно только это и хотел услышать, Красевич навел на него пистолет. Грянул выстрел. Лохматый рухнул на подельника, жизнь которого оборвали две выпущенные следом пули. Красевич взобрался на чердак и припустился к окошку. На крыше казино находились двое. Ближайший в упор получил пулю в лицо и, перекувыркнувшись через голову, стал сползать вниз. Второй в этот момент как раз забирался на карниз. Свою пулю он так и не получил, его снёс застреленный боевик. А его отчаянный вопль вскоре оборвался. На крыше вплотную примыкавшего к казино дома ждал своей очереди ещё один бандит. Он пару раз выстрелил из 'Стэрдвика' по окну, но Красевича там уже не было. Прозвучал и третий выстрел, обдавший картечью оконный проём. Не высовывая головы, Красевич произвел четыре выстрела подряд, поведя стволом справа налево. Выстрелы боевика не зацепили, но заставили его распластаться на крыше. Но это ему не помогло, даже в сумерках он был слишком хорошей мишенью. Следующие два выстрела Красевич произвел прицельно, попав в спину и куда-то под шею. Потом отошёл от окна, поставив пистолет на предохранитель. Возможности 'Берты' ему не очень-то пришлись по вкусу, с непривычки раздражали отсутствие автоспуска, да и боевой вес в почти два килограмма. Компенсировало эти недостатки одно – 21 патрон в магазине.

Отойдя от окна, Ярема подобрал дробовик. Магазин оказался полным. Обыскал трупы, но патронов к 'Стэрдвику' у них не было.

Спустившись с чердака, он поспешил на второй этаж, перепрыгивая по пути через трупы троих охранников, глупо погибших у лестничного пролёта.

…Стараясь не шуметь, Фабрегас с телохранителем быстро миновали проход и, прекрасно зная планировку казино, насквозь прошли несколькими смежными помещениями, очутились в итоге позади ничего не подозревающих боевиков. Перед ними предстали шестеро молодчиков, вооруженных 'Стэрдвиками', но помимо гладкостволок, у каждого за поясом или в кармане имелось по пистолету, а у одного ещё и полицейский карабин, закинутый за плечо. А если к этому добавить ещё и по зажигательной бутылке на брата, то становилось очевидно, что появись они где-то в тылу – засевшие в зале умрут за считанные секунды. Фабрегас оценил ситуацию мгновенно, а момент был как раз самый благоприятный – никто из шестерых не смотрел назад. Он поднял оба пистолета одновременно с телохранителем. Три PF66 загрохотали в унисон. Разрядив обоймы, Фабрегас продолжал жать на спуск, вдыхая пороховую гарь, пока бесполезные щелчки ударников не достигли его сознания. Все шестеро боевиков лежали вповалку и только один всё ещё был жив, громко хрипя в стороне от убитых. Фабрегас подошёл к нему, меняя на ходу обоймы. Лицо раненого было чем-то ему знакомо. Через секунду он вспомнил, где видел его – среди телохранителей ныне мертвого лидера профсоюза лесорубов.

– Каналья… – прохрипел бывший 'лесоруб'. – Ты… Ты…

– К Губастому переметнулся, крыса? – Фабрегас сплюнул. – А не ты ли своего босса грохнул? Arde en el inferno!

Он выстрелил 'лесорубу' в лицо. А потом развернулся к телохранителю, дабы осмотреть его рану, и заметил, что тот под кайфом. И когда он только успел? Наркоманом он не был – это точно. Выходит, всегда таскал с собой 'анестезию'?

– Снимай пиджак, болван! – гаркнул Фабрегас. – И рубашку!

Телохранитель покорно исполнил приказ, а Фабрегас, вспомнив былое, разодрал некогда белоснежную рубашку на тонкие полосы и сноровисто перевязал с виду не опасную рану. Но это только с виду. Дьявол знает, сколько железа засело в его боку и как глубоко.

…Дым и жар, и неослабевающий натиск заставили Кочевника вместе с остальными отступить. У него оставалась последняя обойма, да и у охранников с патронами было не густо. Один только Бронелоб, знай палил себе, как будто имел неиссякаемый боезапас. Но Кочевник не унывал. Он вообще не имел такой привычки. Положение не казалось ему безнадёжным. Вот и очередная атака захлебнулась – в оставленном коридоре теперь валялись ещё два трупа боевиков, да один раненый затаился по ту сторону стола, за которым ещё недавно оборонялся сам Кочевник. Словом, вполне можно было воевать, ведь ничего посерьезней 'Стэрдвиков' и бутылок у атакующих замечено не было. Но их обошли. Случилось это резко и неожиданно.

Люди Губастого выскочили из-за поворота стремительно, ни единым звуком до этого не выдав своего приближения. Их было трое – вооруженных гладкостволками. И они бы всех положили за секунду-другую, окажись реакция Бронелоба и Кочевника не на высоте, ну или почти на высоте… Первый картечный выстрел пришелся в спину зазевавшегося охранника – того самого недавнего паникёра. Бронелоб и второй боевик выстрелили друг в друга одновременно. Пуля Бронелоба вошла противнику в челюсть и вышла из затылка вместе с мозгами и осколками черепа. А сам Бронелоб в упор получил картечь в грудь и тоже умер мгновенно. Кочевник упредил свою смерть на долю секунды, выстрелив от бедра. Разрывная пуля попала в цевье 'Стэрдвика', выбив ружье с линии прицеливания и размозжив державшую его кисть. Боевик, однако, выстрелить успел, но заряд картечи ушел в потолок. Вторая пуля прошла сквозь его шею, не задев позвонков и не разорвавшись. Последний охранник отомстил за смерть коллеги, всадив две пули оставшемуся боевику под сердце.

Раздумывая над тем, что оставаться на месте бессмысленно, Кочевник подобрал дробовик и переложил из чужого кармана в свой горсть патронов. Дробовик он дозарядил, добавив в надствольный магазин шестой патрон. Затем махнул рукой последнему охраннику.

– Давай за мной! И ружье захвати.

Они завернули в проход, из которого только что выскакивали враги. И были тут же обстреляны. Коридор оказался довольно длинным, метров тридцать пять-сорок, и каким-то загнутым что ли. Одинокий стрелок укрывался за углом в самом его конце и лупил по ним из 'Сичкаря' очередями по три выстрела. Очередей он успел сделать три. Первые две – по Кочевнику, но тот пустился в пляс. Со стороны показалось бы, что он чувствует, куда идут пули, но это было не совсем так. Разве только на уровне выработанного инстинкта он это чувствовал. Всё дело в тренировках и опыте. Вот и выходило, что ни одна из пуль так и не попала. Третья очередь пошла в охранника и каким-то чудом тоже его не зацепила, хотя он стал как вкопанный. Наверное, стрелок оказался слишком нервным.

Затрещиной выведя охранника из ступора, Кочевник подхватил его за локоть и они поспешили ретироваться на прежнюю позицию. А где-то в проходе со стороны лестницы что-то кричали и готовились к новой атаке. Был ещё и третий путь, открывавшийся с этого 'перекрестка'.

– А если мы сейчас туда пробежимся? Куда выйдем? – показал рукой Кочевник.

– Не-э, это мы выйдем нос к носу к этим мудерам. Там дальше коридор заворачивается по окружности. Планировка второго этажа такая. Радиальная, кажись, называется.

– Какая-какая? И кто ж эти лабиринты понаделал?!

Для отхода Кочевник выбрал прежний путь, но для начала надо было расправиться со стрелком. Он выглянул и отпрянул назад, моментально прозвучали выстрелы. Очередь прошла мимо, пули вонзились в стену почти без разброса. А Кочевник успел сделать безрезультатный выстрел из 'Хальнерса'. Дальше пошла короткая игра на нервах стрелка. То стрелок высунется и пальнет, то Кочевник выглянет и спровоцирует его зарядом картечи. Опустошив магазин, Кочевник вновь взял 'Хальнерс' и на этот раз выстрел оказался удачным. Четырехлинейная пуля ударила в стенку рядом с лицом стрелка, внутри пули ударник по инерции сжал предохранительную пружину и ударил по капсюлю, чем вызвал подрыв заряда. Вместе с выбитыми осколками штукатурки и бетона, осколки пулевой оболочки попали боевику в лицо и вошли в глаз.

– Пошли!

Они бросились в коридор. Стрелок оказался жив, но был надолго, если не навсегда выведен из строя и не представлял угрозы. Хоть это и был обычный бандит, а не вражеский солдат, которого можно взять в плен, Кочевник не дал охраннику его добить. Но 'Сичкарь' на всякий случай взял себе. Да и патронов для 'Хальнерса' в обойме оставалось всего два.

Они побежали дальше. А Кочевник на ходу гадал живы ли Краснов и Оракул. И где, чёрт подери, Ярема?

Красевич, между тем, разрядил 'Стэрдвик' в не ожидавшего его появления боевика и выстрелил вдогонку во второго. Но тот успел юркнуть в дверь ближайшей комнаты. Тогда Ярема подошел поближе разбил ногой захлопнувшийся дверной замок. Хлипковат замок оказался. От силы удара дверь распахнулась, словно тугая пружина, и резко отскочила обратно, встав в прежнее положение.

К его ногам подкатилась винная бутылка с огнесмесью, которую при падении сшиб застреленный бандит. Встав сбоку от двери, Красевич распахнул её ударом ноги. Потом выставил в проем ружье и наугад расстрелял до конца магазин. В ответ раздалось несколько пистолетных выстрелов.

– Ладно, – сказал себе Ярема и вернулся за бутылкой.

Огонь, высеченный зажигалкой, мгновенно захватил промасленную тряпку. И вот бутылка полетела в комнату, которая к слову оказалась совсем крохотной. Не прошло и минуты, как засевший боевик закашлялся и сипло выкрикнул:

– Не стреляй, гад! Красевич молчал.

– Не стреляй, я выйду! – вновь выкрикнул боевик. – Ты ведь не под Канальей? Не стреляй, я легавым сдамся!

– Ну выходи, выходи.

На пол у дверного проема лязгнул пистолет. Вскоре появилась и настороженная чумазая физиономия. Молниеносным ударом Красевич послал боевика в нокаут, а потом вытащил за ноги безвольное тело.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – штурм выдохся. Во-первых, боевики Губастого понесли такие потери, на которые они явно не были готовы. Даже не видя картину в целом, они больше не горели желанием продолжать бой и откровенно саботировали приказы своих звеньевых. Во-вторых, идя коридорами второго этажа, Красевич стал замечать давление на психику. У него появилось муторное ощущение неуверенности и тревоги. Зная, что это всё штучки Краснова, а то и Оракула, он старался на свои ощущения внимания не обращать. Но всё равно было не по себе. Он держал направление, ориентируясь на шум перестрелки, которая вскоре затихла. Как оказалось, последняя организованная группа, а вернее кучка боевиков поспешила смыться из казино.

Первым он увидел Оракула, а затем и обрадованных его появлением Краснова и Кочевника. Поодаль пребывал в одиночестве последний, видимо, охранник казино.

– А вот и я.

– Явилась, пропажа, – сказал Кочевник. – Теперь все в сборе. А как с этим?

Все одновременно посмотрели на охранника, съёжившегося от столь пристального внимания к его персоне.

– Пойди-ка, дружок, погуляй куда-нибудь, – обратился к нему Краснов.

С явным облегчением, охранник поспешил поскорее скрыться подальше. А Краснов продолжил:

– С ним? Да никак! Что он, собственно, знает?

– А словесный портрет? – спросил Оракул.

– А что 'словесный портрет'? – удивился Красевич. – С ним или без него, все равно составят. И заснимут нас где-нибудь на улице, тут уж будь уверен.

– Да нет, – Кочевник улыбнулся. – Сашка предлагает добить всех, кто в 'Фунте' остался. А потом везде свои пальчики постирать, а для пущей уверенности разнести пожар по всему казино. Верно?

– Ага! И заодно сжечь Фалонт!

– Так, молодёжь! – вмешался Краснов. – Ничего жечь не будем. Не до шуток. Вот-вот полиция примчится, а то и батальон жандармов.

– А как быть с Фабрегасом? – не унимался Оракул.

– К чёрту Фабрегаса! Он кашу заварил, пусть сам и расхлёбывает, – высказал Кочевник.

– Согласен, – кивнул Краснов. – Уходим верхами. Как с чердаком, Ярема, чисто?

– Все чисто, Пётр Викторович. Вот только не знаю, как вы с вашей раной…

– Царапины, – отмахнулся Краснов. – Как-нибудь справлюсь. Показывай дорогу.

Глава 3

Нападение на 'Фунт счастья' порядочно растормошило относительно спокойный Фалонт. На утро не только все местные, но и чуть ли не каждая из сокарских газет пестрели заголовками типа: 'Ночная бойня в казино', 'Новая война преступных группировок', 'Возвращение старых времён', и прочая, и прочая. Злополучное казино было взято в плотное жандармское оцепление, внутри которого суетились криминалисты, следователи и прокуроры. Ходили слухи, что там видели даже вице-мэра и начальника фалонтского департамента полиции. А ещё ходили слухи, что во внутренний дворик 'Фунта счастья' рано утром подогнали несколько грузовиков, а в полдень, никого к ним не допуская, в грузовики забрасывали десятки трупов. Было ещё не мало слухов, от откровенно нелепых, до вполне правдоподобных, вроде заранее спланированной жандармской операции, мол, властям надоели такие фигуры как Каналья. Впрочем, последний слух можно было легко объяснить – в последующие два дня по городу прокатились облавы и аресты. Хватали всех подозрительных, многих, конечно, потом быстренько отпускали, все-таки уголовно-процессуальные законы никто не отменял. Но облавы мало что дали, попадалась в основном мелкая шушера, да адвокатам здорово работы добавилось. Губастый, например, со всем своим окружением благополучно лёг на дно. А высокие полицейские чины всерьёз задумались, не обернётся ли нападение на Каналью возрождением криминальных войн 136-139 и 142-143 годов? Ведь чины эти не по архивам знали с чего начинали Фабрегас и Губастый, да и сами они тогда ещё не были полковниками и бегали по улицам с риском нарваться на бандитскую пулю.

Журналистов, кстати, за оцепление не пропускали, ни газетчиков, ни телевизионщиков. И интервью им никто не давал, чего раньше не бывало. Смотря в своем номере дальновизор, Краснов и Комета стали свидетелями, как лощённый напыщенный репортёр пересказывал очередную сплетню, перемежая её с опусами на тему бессилия полиции и необходимости извести на корню криминалитет. А из толпы в репортёра полетел камень, да разбил ему лоб. Дрогнувшая камера (наверное оператор отшатнулся), выхватила толпу зевак, к которой уже ринулись жандармы. Толпа начала разбегаться, а окровавленного репортёра бесцеремонно погрузили на носилки и куда-то понесли оказавшиеся поблизости санитары.

Несмотря на поднявшуюся в городе волну, представители власти Краснова пока не беспокоили. В обоих смыслах. Тот же Фабрегас, судя по некоторым газетным статьям, полицией даже не задерживался, а проходил как потерпевший. Поговаривали о выписанных им из столицы адвокатах.

'Адлон', между тем, Краснову надоел, последние дни он и Хельга подыскивали съёмное жильё и остановили свой выбор на приличном одноэтажном домике в респектабельном районе Фалонта. Параллельно Пётр Викторович искал подход к аргивейскому консульству. Приходилось посещать заведения, где бывали консульские сотрудники, по возможности зондировать их настроения и характеры, ведя осторожные разговоры в каком-нибудь охотничьем клубе. Исподволь выяснилось, что дела в консульстве шли не важно, сказывалась велгонская оккупация, а отсюда и плачевное финансовое состояние. Если бы не заграничные счета, доступные изгнанному аргивейскому правительству, вероятно, что консульская недвижимость пошла бы с молотка.

В снятом домике, хозяин которого укатил на полгода за океан, Краснов и Комета, к восторгу своему, обнаружили богатую библиотеку. Помимо беллетристики, нашлось много публицистических и исторических книг. Публицистика была весьма занимательна, даже если авторы освещали проблемы и события явно предвзято и однобоко. Но вот когда на глаза попался объёмистый фолиант по общей истории Темискиры, начиная со времен войны с рунхами, сердце Петра Викторовича ёкнуло. Это оказался сборник монографий нескольких авторов. Листая гладкие страницы плотной бумаги, он наткнулся на краткое и упрощенное описание хода Войны, с которым в целом остался согласен, а дальше шло изложение причин и последствий планетарной катастрофы:

'…и хоть в войне был достигнут коренной перелом, а рунхи были вынуждены оставлять целые сектора, Темискира (судя по всему, являвшаяся периферийной системой так называемой 'человеческой сферы' и располагавшаяся вдали от театров военных действий) внезапно оказалась блокирована флотом чужаков. Сокрушив орбитальную оборону, состоявшую из трёх устаревших орбитальных крепостей типа 'Нона' и жиденькой группировки боевых спутников, рунхи десантировали несколько ударных корпусов (по разным данным – от шести до восьми), которые на многие месяцы завязли в ожесточённых боях с войсками темискирского гарнизона. Добиваясь скорейшего овладевания планетой, захватчики проводили массированные бомбардировки с орбиты, не гнушаясь и ядерных ударов. Но цели так и не смогли достичь ни через месяц, как планировалось, ни через пять. Упорное сопротивление гарнизона и прибывшее, хоть и с большим опозданием, 4-е оперативное соединение 14-го флота (по архивным данным – в составе дивизии линейных кораблей, бригады лёгких крейсеров, трёх или четырёх дивизионов эсминцев, бригады штурмовиков и отряда кораблей обеспечения), с ходу попытавшееся деблокировать систему, все это вынудило рунхов спешно начать эвакуацию войск.

Древние хроники не сохранили точной даты разразившейся катастрофы, которую в истории нашей планеты принято именовать с большой буквы. Известно только, что сама Катастрофа произошла одномоментно, длилась исчезающе малый временной промежуток, а по масштабу распространения, охватила всю планетную систему. Однако, нет достаточных данных, как Катастрофа отразилась на самом нашем светиле, на других планетах и их лунах. Если судить по приведенным в хрониках исследованиям, с нашей системой практически ничего сколько-то-нибудь заметного не случилось. Планеты и луны не сошли со своих орбит, солнце не изменило своих астрофизических характеристик, а сама Темискира как будто бы тоже ничуть не изменилась. Потом только стало известно, когда начались сбои в навигации (в первые десятилетия часть техники продолжало исправно функционировать) и выявились прочие 'чудеса', так вот стало известно про незначительные смещения магнитных полюсов, про увеличение силы тяготения с 0,98G от стандартной до 1,05G, про смещение наклона оси на 1?40' и прочие странности. После отшумевших природных катаклизмов, вскрылась и ужасающая картина изменений ландшафта и климата, охватившая бoльшую часть суши. По невыясненной причине, изменениям в основном подверглись территории, пострадавшие от применения термоядерного и химического оружия. Так на нашей планете появились запретные территории или, так называемые, пустоши, которые по объективным причинам до сих пор остаются в крайней степени малоизученными, не смотря на многочисленные за последние века научные экспедиции.

Так что же мы знаем о пустошах? Мало. Настолько мало, что если обобщить все собранные из разных источников сведения, то получится мрачная картина враждебной человеку среды с собственной биосферой. Вдобавок среда эта зачастую заражена радиацией и изобилует зонами химического загрязнения. А некоторые 'горячие' местности и по сей день фонят настолько, что человек даже облаченный в средства высшей защиты не может находиться там дольше нескольких часов. В связи с этим надо ли говорить, сколько проблем возникает в наше время из-за ограниченности пригодной суши, на которой вынуждено ютиться современное человечество? Почти миллиардное население располагает не более чем третью суши! А если предположить гипотетически, что стало бы с нами, окажись и наши обжитые земли столь же видоизменёнными, утратившими свою геоморфность? Страшно даже представить.

Так что же всё-таки произошло в момент Катастрофы? В чем её причина и каков механизм? На эти вопросы до сих пор нет сколько-нибудь ясных ответов. Судить о Катастрофе мы можем только по её следствиям. А именно: появление на небе незнакомых для наших предков созвездий и туманностей, резкое и полное прекращение сообщений с другими системами 'человеческой сферы', а вследствие этого – начавшийся десятилетия спустя развал с трудом поддерживаемой инфраструктуры и общий технический упадок. И хотя Темискира обладала собственной промышленной базой, её оказалось совершенно не достаточно для поддержания должного техноуровня цивилизации. Не маловажную роль здесь сыграли и бомбардировки промышленных объектов чужаками.

А какова судьба захватчиков, не успевших эвакуироваться и застигнутых Катастрофой? В хрониках отображено их планомерное и неумолимое истребление. А те рунхи, что рассеялись среди населения, а они, как общеизвестно, обладали антропоморфной и даже вполне человеческой внешностью, те рунхи из года в год выявлялись и нещадно уничтожались – настолько велика была у наших предков ненависть к ним.

Что же касается причины Катастрофы, то на сей счёт существует одна, на мой взгляд заслуживающая по крайней мере упоминания, теория, которая однако признается апокрифичной многими авторитетными исследователями. Теория, основанная на показаниях некоторых пленённых чужаков. Суть её в том, что Катастрофа напрямую связана с неким доисторическим артефактом, хранящимся на Темискире не то десятки тысяч, не то миллионы лет. То есть, с артефактом созданным давно сгинувшей расой. И якобы стремление обладать этим артефактом и явилось главной, если не единственной причиной вторжения чужаков на Темискиру. Теории этой можно верить, а можно над ней и посмеяться, но она хоть как-то отвечает на ряд вопросов. Вот некоторые из них: 1) почему рунхи нанесли массированный удар по Темискире, являвшейся отдаленной, тыловой системой, причём, второстепенной системой с сомнительной военно-промышленной ценностью?; 2) почему они посчитали возможным извлечь из всех ТВД корабли, относящиеся к линейным силам, не считая 'маток' и вспомогательных сил? Бросить на захват планеты ударные корпуса численностью не менее трёхсот, а по другим данным – трёхсот пятидесяти тысяч воинов? Да ещё тяжелая планетарная техника и атмосферная авиация? Привлечь для высадки планетарных войск группировку десантно-штурмовых кораблей? Это только часть вопросов. Конечно, как одну из причин вражеского удара можно привести тот факт, что наша планета за последние 12 лет войны превратилась в крупнейшую эвакуационную систему, куда сверхгигантские транспорты десятками тысяч за рейс перевозили жителей многих миров, чтобы защитить таким образом гражданское население от опустошительных бомбардировок. (Как отвлеченный факт, стоит упомянуть, что за 12 лет число рейсов составило многие тысячи, как результат – и до того неоднородное население Темискиры стало вскоре ещё более пёстрым.) Но и в самом деле, рассматривать наш мир как цель для удара только лишь по причине превращения планеты в крупнейший эвакопункт, к тому же к исходу войны, когда военно-экономическое напряжение сил и средств чужаков достигло своего максимума – это не пришло бы в голову и самому бездарному рунховскому стратегу. А ведь, как известно, в силу особенностей иерархической системы, бездарностей в правящих кругах и в более низших властных эшелонах у рунхов не было. Вот почему версия, связанная с артефактом становится, по-моему, ещё более интересной. И на мой взгляд, эта версия хотя бы предлагает объяснение внезапного обрыва всех сообщений с метрополией, ведь по показаниям тех же, в последствии казнённых чужаков, система Темискиры 'выпала' в совершенно иную вселенную.

Современной исторической наукой Катастрофу принято считать за точку отсчета новой истории Темискиры. Этот губительный катаклизм произошел около трёхсот лет назад и в течение четырёх-пяти десятилетий после него протекал трагический период упадка, сменившийся почти полувеком так называемой 'дикости', полувеком оставившим столь неизгладимое влияние на нашу историю, что его принято обозначать как отдельную эпоху. Саму эпоху Дикости (Э.Д.) можно охарактеризовать как гротескное сочетание остатков высоких технологий и примитивизма, и как столкновение старых этических ценностей с новыми, когда человек заново учился всему тому, на что раньше ему понадобились тысячелетия. Сюда можно отнести и слом социальных формаций и пестроту самых разных способов производства, и военно-политические протогосударства на основе полуфеодальной системы. Остается только порадоваться, что путь темискирцев оказался не так тернист, как путь их прапредков-землян, если сделать сравнительный анализ используя сохранившуюся историческую литературу.

На смену Дикой эпохе пришла Эпоха Возрождения (Э.В.). Именно тогда человечество Темискиры совершило короткий качественный скачок от примитивных технологий до того их уровня, без которого наш современник и не мыслит себе цивилизацию. Возникла и повсеместно распространилась электрификация, наряду с чёрной, возродилась цветная металлургия, появилась химическая промышленность, произошел переход от конной тяги к пару, а позже и к двигателям внутреннего сгорания. Впрочём, от конной тяги мы так до конца и не отказались. Возникло авиа– и кораблестроение. И многое другое. Возникли новые, в том числе и современные государства. Изменились и формы политического устройства (исключение здесь составляет Великое Герцогство Арагонское, застывшее в неофеодализме).

Наконец – Эпоха Стабильности (Э.С.). Эпоха в которой мы живём сейчас. Эра, которую некоторые мои коллеги в насмешку называют 'эпохой стагнации'. Как не прискорбно об этом писать, но я по большему счёту разделяю эту точку зрения. Мы живём прежними достижениями, научно-технический прогресс протекает настолько малым темпом, что его только с натяжкой можно назвать прогрессом. 'В основном мы заняты только модернизацией и оптимизацией', – признаются одни учёные и инженеры. 'Страшно представить, что когда-то вновь изобретут атомное, а после и термоядерное оружие, которое потом обязательно применят, – говорят другие, – хватит и воссоздания фосгена и люизита'. Кто знает, может они и правы? Не стану судить, ибо и такая точка зрения имеет право на жизнь, если вспомнить, что нас окружают бесконечные пустоши…'

(Из вступления в краткий курс мировой истории.

Андриан Вронский, Старградский Университет,

131 г.Э.С.)

Краснов отложил книгу, задумавшись над историческими аналогиями, которые поражали его, не смотря на очевидность. Поражали в первую очередь совпадением терминов, словно темискирские историки каким-то образом приобщились к единому информационному полю человечества, благо есть соответствующие теории на сей счёт. Катастрофа 'человеческой сферы' – катастрофа галактического масштаба, когда на истощённых Войной планетах вынужденно объединённого человечества, экономика не то что оказалась в коматозном состоянии, а просто перестала существовать. Что привело к десятилетиям Упадка. И Катастрофа на Темискире – планетарного масштаба, тоже приведшая к своему Упадку, а затем к Эпохе Дикости. А вот о 12 годах существования Темискиры в качестве крупнейшего эвакопункта, Пётр Викторович ничего не знал. Теперь хоть понятно откуда здесь такая численность и разношёрстность населения. И, наконец, что поражает больше всего – не принимаемая всерьёз теория артефакта. Тут уж точно есть над чем подумать.

– Что вас так беспокоит? – поинтересовалась Хельга.

– Беспокоит? – Краснов пожал плечами. – Я спокоен как удав. Кстати, на этой планете есть удавы?

– Сомневаюсь. Видела я как-то эту тварь в своём поместье. Хорошо маскируется. Сидит, ждёт. А потом ка-ак плюнет ядом! Парализующим. Жертва обездвижена, а эта гадость наползает сверху как покрывало. Обёртывает и душит.

– Нет, я про нормального земного удава.

– Змея что ли? Да зачем колонистам с собой змей привозить?

– На Темискиру, может, и не привозили. Но видел я пару миров, где не только змей, а всего что могли, навезли. На Трансваале целый континент превратили в копию земной Африки, правда без паразитов. На Владивостоке-3 воссоздали таёжные леса.

– А зачем? – не поняла Хельга. – Африка какая-то, ничего о ней не слышала. На моей Родине вполне всех устраивает эндемическая фауна.

– Это дело вкуса. На вот, почитай на досуге про новую темискирскую историю, – он протянул ей фолиант и посмотрел на часы. Время было: 18:20 – самое начало вечера, но здесь в Сокаре в конце сентября световой день заканчивался на много раньше. А до прихода Кочевника оставалось часа два с половиной, которые не плохо было бы как-то скоротать, желательно совместив приятное с полезным. – Ты, по-моему, статьи про Хакону читала. Где эти журналы?

– Не советую. Статьи не объективные, писали их не иначе как озлобленные эмигранты. Слишком много истерических эмоций. Хотя не все статейки так плохи. Почитайте лучше вон ту книжечку, как раз хотела её предложить. – Она указала на полку, где среди ровного рядка выделялся не до конца задвинутый тонковатый томик. – При прочтении напрашиваются определённые выводы.

– Посмотрим…

Краснов потянул за корешок жёсткого кожаного переплёта и прочёл название: 'Гражданская война в Хаконе 135-137 г.г. или несостоявшаяся II континентальная война'. Длинновато для названия. Авторов было аж четыре, первое издание датировалось сто сорок седьмым годом в Ютонии. Этот экземпляр был переиздан в Сокаре в сто пятидесятом. В кратком предисловии коллектив авторов сообщал, что он освещает международную обстановку и внутриполитическую ситуацию, сложившиеся вокруг и внутри Хаконы накануне войны, а также ход самой войны наиболее объективным образом.

– Ну-ну, – тихонько вслух выразил Краснов своё сомнение, не доверяя ни столько заверению в объективности, сколько удивляясь отрезку времени, прошедшем от окончания войны до выхода книги.

Не могли, ну никак не могли за десять лет проясниться многие обстоятельства, выявиться все действующие лица и избавиться от соответствующих грифов секретные сведения. Он устроился на диванчике и, налив в стакан слабогазированной минералки, принялся за чтение.

Страница за страницей раскрывалась геополитическая ситуация середины тридцатых, исследуемая авторами в общем ключе исторического процесса, без раскрытия многих тайных механизмов и оценивания степени участия тех или иных политических фигур – что не удивляло, ведь многие документы были до сих пор засекречены. По иному и не могло быть. По сути, сей труд походил на последовательное перечисление событий бесстрастными сторонними наблюдателями – без красок, без идеологических оценок и даже без симпатий и антипатий авторов, во всяком случае – ярковыраженных. Напряжённые дипломатические переговоры, всё дальше заходящие в тупик торговые противоречия, территориальные претензии, развал давно сложившихся союзов. Повышение градуса международной напряженности, атмосфера всеобщей подозрительности. Удивительно просто, как тогда, в те годы не рванула эта обозначенная в заглавии II континентальная война. И на фоне бурлящей международной обстановки не сразу стали заметны где-то отчасти странные, где-то и бессмысленные события и явления в Хаконе. Сначала цепь загадочных самоубийств в политических и в близких к ним кругах. Потом жёсткая подковёрная грызня 'наследников'. Участившиеся забастовки, время от времени парализовывавшие целые отрасли, и волнения в широких слоях населения, или в народных массах, как в книге их обозначили авторы. Убийства, поражающие своей немотивированностью, когда пойманные убийцы не то что объяснить, а и сами понять не могли зачем они это сделали. Случаи коллективных психозов. Читая эти страницы, Краснов всё больше убеждался, что наткнулся, наконец, на проявления деятельности рунхов. Явные проявления. Очень шаблонно всё это выглядело, только с поправкой на специфику Темискиры, то есть здесь на этой планете чужаки действовали не в пример наглее и с размахом. И правда, чего им стесняться в средствах? Закрытый локус как-никак.

Интересно было то, что в описываемых в книге предреволюционных событиях абсолютно отсутствовали предположения, а тем более объяснения с точки зрения причастности к ним чужаков. Рунхам в книге не было места, даже гипотетически, а это значит, что они, вероятно, вообще никем и никогда, по нынешним временам, не берутся в расчёт.

Итак, настал 135 год. Хакона взорвалась изнутри. И странно так, почти не заметно для соседей взорвалась. Нет, не то чтобы незаметно, скорее имело место равнодушное попустительство, а то и тайное злорадство. Да, наверняка примерно так и было, Хакона всё-таки была серьёзным игроком и не только на континентальном поле, её влияние простиралось и за океан – на ту же Ютонию, извечную антагонистку Островного Союза.

Но раздираемая гражданской войной Хакона, сразу изменила и без того неустойчивый геополитический баланс сил. И соседи Хаконы, поначалу озабоченные в основном сугубо своими внутренними проблемами, постепенно начали вмешиваться в чужую войну. Нарастали поставки оружия, по обе стороны фронта в армии вливались отряды волонтёров. Северная Ракония заняла позицию жёсткого нейтралитета. Южная Ракония, косо смотрящая на северян – своих бывших сограждан, заняла сторону законного правительства (и хоть от прежнего состава почти никого не осталось, а процедура прихода к власти 'наследников' не могла считаться легитимной, их, 'наследников', тем не менее признали как законную власть большинство государств). Нейтралитет нейтралитетом, а северяне на всякий случай постепенно начали стягивать к границам южан войска, вспоминая через СМИ старые обиды на отколовшийся юг. Новороссия и Великое Герцогство Арагонское в очередной раз втянулись в пограничный конфликт, что не помешало им, однако, вести в Хаконе свои игры, и как ни парадоксально – обе державы сделали ставку на законное правительство. Флот островитян воспрепятствовал активной военной помощи законному хаконскому правительству со стороны ютонцев. Сами островитяне от прямого вмешательства во внутрихаконскую войну отказались сразу, а Ютония, здраво соизмеряя свои возможности, не рискнула пойти на морское противостояние с ОС. На сторону мятежников (они же – революционеры) встал лишь один Велгон. В итоге он и победил, наплевав на вероятность полномасштабного втягивания в орбиту внутрихаконской войны сопредельных государств. Велгон ввёл кадровые войска, чем моментально изменил стратегический расклад и соотношение сил на фронтах. Подобного никто из прочих держав не ожидал, как если бы разом ослепли все их разведки, прозевав приготовления велгонцев. Совершенно очевидные казалось бы приготовления. И по сей день эта операция считается самой блестящей в истории по масштабу дезинформации и контрразведывательных мер. А когда обе Раконии, Новороссия и ВГА наконец созрели, было уже поздно. Велгонская интервенция за пару месяцев покончила с трёхлетней войной. А в Хаконе утвердилось провелгонское правительство. Дипломатия уже ничего не могла сделать, а от затевания войны с Велгоном тогдашние правительства воздержались.

Краснов отложил книгу и долго задумчиво разминал толстую сигарету, ценившейся в Сокаре кантонской марки, прежде чем прикурить. За неполный месяц он прочёл не мало публицистики и исторических монографий, жадно впитывая изложенные в них сведения пусть и под довольно специфическим углом зрения, но тем не менее. И вот теперь и эта книга. Вполне уже можно сделать определенные выводы. А выводы напрашивались сами собой – Велгон. Если где и обосновались пресловутые рунхи, то по всему выходит, что именно там. Государство закрытое, иностранцам туда хода нет (исключая диппредставительства), вдобавок, процесс превращения окраиной и в чём-то отсталой северной страны в одного из крупнейших на данный момент военных и индустриальных гигантов, пришёлся своим началом как раз на период тридцатилетней давности. Примечательна и Хакона, ставшая после гражданской войны чем-то вроде велгонского вассала. Наконец, Новороссия, третий год в одиночестве ведущая войну с ними двумя. То что ей в стратегических планах велгонского руководства (считай рунхов) отводилась роль нового вассала, Краснов теперь уже не сомневался. Значит, решил он, пришла пора посмотреть на Новороссию изнутри.

Маятниковые часы в углу залы звонко пробили очередной получас. Полдесятого, а Кочевник пока не заявился. После недолгих колебаний, Краснов взялся было за переговорник, намериваясь связаться с Еронцевым, но тот его опередил.

– Здравия желаю, Пётр Викторович, – почему-то по военному поприветствовал он. – Не разбудил, надеюсь?

– Не разбудил. Поспишь тут. – Пробурчал Краснов и тут же оживился: – Сам-то как, Григорий Романович, созрел, наконец, у нас побывать? Скука не заела?

– Не заела. Почему-то всегда дел по горло. Так что пока к вам вниз не планирую. Я, Пётр Викторович, по другому поводу. Семёнов отзвонился, просил передать, что сильно задержится.

– Где он сейчас?

– Не пеленговал. В какой-то таверне. За городом, судя по картинке.

– Угу. Благодарю. – Краснов выбил дробь пальцами по столу и сменил тему: – Что там у тебя за дела и почему их, как всегда, по горло?

– Да вот сканирую потихоньку пустынные территории. Нудное занятие, скажу я вам. И пока безрезультатное.

– Неужели ничего интересного?

– Интересного – уйма. Развалины хотя бы взять. И все они фонят, заразы. ЭМ-анамалии… Но всё это – не то. Ни зацепки, ни намёка на Ключ. Чувствую, отупею скоро. К тому же, я один на борту, а 'Реликт' хоть и чудо расчудесное, тем не менее – большой и сложный 'организм'. Техника есть техника, кто б её ни создал, её обслуживать надо.

– Это всегда так…

Минут двадцать они к взаимному удовольствию поболтали о пустяках. А в завершении Краснов договорился, что вызовет капитана на блиц-совещание, которое намеривался устроить по прибытию Кочевника. И прикинув, что наверное пара часиков в запасе у него есть, Пётр Викторович решил вздремнуть.

…Было уже глубоко заполночь, когда дрожащий от ночного холода Кочевник тихонько постучал условленной дробью в окно спальни Кометы. Спала Хельга чутко и сразу прокинулась.

– Хорошо вы тут устроились, – сказал он с порога, стаскивая облепленные не высохшей грязью ботинки. – И тихо у вас. Думал на собачку наткнусь, специально забор подальше перелазил. А собачки-то и нет. Не хорошо. Во дворе сторож нужен.

– Толку от этих собак? – Хельга, пожала плечами, кутаясь в лёгкий и мешковатый не по размеру халат, накинутый поверх пеньюара. – Ну была бы собака и не на цепи даже, остановила б она тебя?

– Меня – нет. Но тявкнуть бы успела.

– Ты, Дим, вижу, замёрз совсем. Может горячего для согрева?

– Спасибо. Чай с ромом – самое то будет. Где тут у вас батарея? Проскочу пока, погреюсь.

– Батарея? Забудь. В доме камин есть. Там и грейся.

– Камин? Ну-ка, ну-ка, посмотрим на настоящий камин. Пока что в Фалонте ни одного не видал.

Дремавший прямо в зале на диванчике Краснов проснулся от их разговора, доносившегося из прихожей. Когда в залу прошёл Кочевник, он крепко пожал ему руку со словами:

– Ждал тебя пораньше. Давай к огню, грейся. Кочевник развалился в кресле и блаженствовал, вытянув к камину ноги.

– Ночь сегодня холодная выдалась. Минус пять – не хило для осени в этой широте, – словно оправдываясь произнёс он. Краснов кивнул.

– Как успехи, Дима?

– Да ничего пока конкретного. Но кое-какие намётки всё же есть. Помните, я вам рассказывал про того лысого типа? Ну который в казино вас срисовал?

– Помню, помню.

– Так вот, личность эта колоритная и известная в кругу контрабандистов. Сейчас пытаюсь на него выйти. Получается пока не очень, народ сплошь настороженный, языком не треплет. Но тут, я думаю, главное слух пустить, что лысым кто-то настойчиво интересуется. Тогда у него появится интерес для встречи.

– Не факт.

– Да, не факт, но очень вероятно.

– Контрабандист, говоришь. И очевидно – моряк. Если так, то и судно своё у него должно быть.

– Не знаю, но по слухам так и есть. Только в порту оно не появляется. У лысого какие-то трения с властями. Впрочем, понятно какие.

– Скидывает товар вдоль побережья? А патрульные катера?

– Чёрт его знает, видимо мужик он ушлый.

– Хм, – Краснов задумчиво потёр подбородок. Своей инициативой Кочевник несколько предвосхитил задуманное им самим по изучению вариантов срочного отхода из Фалонта. – Прими похвалу, Дима. Контрабандист твой нам вполне может пригодиться.

– Рад стараться, Пётр Викторович, – улыбнулся Кочевник, и вдруг стал серьёзным. – Только вы ни словом не обмолвились о том, какого же чёрта наш контрабандист пялился на вас в 'Фунте'.

– А о чём говорить? Прознал про платину? Возможно. А возможно, что и нет. Эта тема пока что преждевременна.

– Ну коли так…

Хельга появилась с подносом и поставила его на устланный клеенчатой скатертью стол, перегородивший самый центр залы. Видимо такое расположение стола было сообразно представлению хозяина о комфорте. Кочевнику она подала прямо в руки большую парующую чашку с чаем, смешанным с ромом три к одному – как он любил. Себе она приготовила обычную порцию зелёного чая с измельченными цветочными лепестками без всякого там спиртного, а Краснову полюбившейся ему сокарский кофе.

Краснов к этому времени успел вновь связаться с Еронцевым, а через него с Оракулом и Красевичем. Прямо над столом, посредством переговорника, развернулась стереопроекция, поровну разделённая надвое изображением капитана и комнатки в съёмной квартире, где пребывали остальные. Выдержав паузу, давая обменяться приветствиями и шуточками, он привлёк общее внимание деликатным покашливанием.

– Все никак не наговоритесь, полуночники, – он переводил взгляд то на стереопроекцию, то на Кочевника с Хельгой. Наступила тишина, все ждали продолжения. – Для начала обрисую вам некоторые свои предположения и моё виденье дальнейших планов нашей компании. Кратко и конспективно, так сказать. А после перейдём к обсуждению. Хочется послушать ваши соображения.

Доклад, а точнее изложение тезисов уместилось в отведённые им самим десять минут. Рассчитывать время своих выступлений он научился ещё в академические годы, с тех пор в этом только совершенствовался. А говорил он прежде всего о Велгоне и о гремевшей за океаном войне. И вскользь о текущем положении группы, грозящем в самое ближайшее время резко поменять качество.

– Так что же, Пётр Викторович, – обратился Красевич, – засиделись мы здесь? Я хоть завтра готов. Чужаков здесь нет и в помине, а с бандюками воевать, да от полиции бегать – это не для меня. Скучно.

– Скучно ему, – Хельга фыркнула. – Тут ситуация назревает, а тебе скучно.

– Ситуация давно назревает. С первого дня.

– И скоро она разродится, – поддержал Ярему Кочевник. – Я тоже не вижу смысла засиживаться здесь. Но вот Велгон… Насколько я понимаю, легализоваться в Велгоне на порядок сложнее, чем в Фалонте, если вообще возможно.

– А никто и не говорит о Велгоне, – ответила Хельга. – Есть получше варианты. Хакона, например. Или Новороссия…

– Остановимся на Новороссии, – вмешался Краснов. – Можно конечно взвесить варианты с обеими Ракониями, но на правах старшего заявляю: они нас в обозримом будущем не интересуют. Хакона же, в качестве новой операционной базы, далеко не идеальна для нас. Побережье и часть южных провинций, что контролируют Новороссия и армия ХВБ – это оперативный тыл фронта. Отсюда следует, что ни о какой свободе действий и речь не идёт.

– Но есть ещё и остальная Хакона, – возразила Хельга. – И для нас она более интересна, чем контролируемый русской армией юг.

– Как ты себе представляешь проникновение? – удивился Кочевник. – Через Новороссию? Перейти линию фронта? Или через Южную Раконию? Так там тоже вдоль границы войск валом и режимные меры соответственные.

– Что это за армия ХВБ? – спросил Еронцев. – А то я тут на 'Реликте' отстал от жизни.

– Хаконское воинское братство, – просветил его Кочевник, – добровольческие части, сформированные из эмигрантов, в основном из бывших военных.

– Ну не то чтобы из 'в основном военных', – возразил Оракул, делясь журналистскими познаниями. – Каждая вторая бригада из штатских сформирована. Три месяца на подготовку на старградских полигонах – и в бой.

– Стоит ли городить такие сложности? – вновь спросил капитан. – Это я о вашей переправке из Фалонта. Можно и проще – подберу вас на шлюпе и перекину тихо-мирно за океан.

– Не пойдёт, – отрезал Краснов. – Ты, Григорий Романович, забываешь, что Темискира не имеет единого политического руководства. А разные государства – это наличие внешних и внутренних барьеров, особенно при экономической и политической конкуренции. Это только в Фалонте законы такие мягкие в плане миграционного режима и контроля населения. Даже в остальной Сокаре законы построже.

– И без надёжных документов, – продолжил его мысль Еронцев, – с подлинными отметками о пересечении границ, в других странах вам делать нечего.

– Зачем же столь категорично? Скажем так: соблюдение формальностей порядочно облегчит нам жизнь.

– А я вот что не пойму, – произнесла Хельга, – касательно здешнего уровня инженерии и техники. Складывается впечатление, что местное научно-техническое развитие почти в точности воспроизводит этапы развития науки и техники докосмической эры.

– Ну, с этим как раз все просто, – ответил ей Оракул. – При колонизации планеты были созданы банки данных по всем отраслям науки, по общей истории, истории искусств и прочего. А в период Упадка многие светлые головы всерьёз озаботились надвигающимся регрессом и приняли меры к переводу всех этих банков данных на бумажные носители. Так почти во всех городах были созданы довольно приличные библиотеки. Поэтому меня не удивляет, что здесь есть, например, дизельный двигатель или что он именно так и называется, а имя Рудольфа Дизеля не кануло в забвение… Кстати, наткнулся я совершенно случайно на один интересный фактик, когда с газетными архивами работал. Речь идёт о некой таинственной организации или даже скорее об ордене. Самих сведений о нём я не нашел, только упоминание, что был такой в первые десятилетия после Катастрофы и боролся он с остатками, точнее с организованными группами чужаков. Орден этот никому не подчинялся и действовал поначалу параллельно органам контрразведки планетарного гарнизона, пока ещё тот существовал как единая организованная сила. Не поленился, засел сегодня прямо с утра в центральной библиотеке, но только и нашёл, что противоречивые сведения из разных источников. Ясно одно – орден самораспустился лет через пятьдесят-шестьдесят после Катастрофы.

– Не тот ли это орден… – Красевич задумчиво посмотрел на сидевшего рядом Оракула. – На прошлой неделе мы с Димкой по дальновизору один исторический фильмец смотрели. Так там тоже про орден сюжет был, как раз борьба с затаившимися после разгрома коварными захватчиками. Помнишь, Дим? Кочевник кивнул в подтверждение.

– Фильм – так себе, – продолжил Ярема, – средней паршивости. И в нём ничего похожего на обычные методы рунхов не было. Хрестоматийная тактика подпольных диверсионных групп, да и то с режиссерскими ляпами. На это Оракул возразил:

– А чего ты хочешь от художественного фильма?

– Да в общем ничего. Просто я думал, что это вымыслы.

– А название этого ордена не упоминалось? – поинтересовался Краснов.

– Названия как раз я ни разу за весь фильм не слышал.

– В архивах то же самое, – добавил Оракул, – просто 'орден' и все.

– Аналогии просятся, – заметила Хельга, глядя на стереопроекцию, где в этот момент Оракул, задумавшись, что-то вертел в руках, невидимое из-за ограниченности картинки. – Чем-то, Саша, твой орден напоминает нас самих, в роли наших же предшественников. Ты не находишь? Оракул утвердительно покивал головой, не подымая взгляда.

– А не сделать ли вам, ребята, заметку на будущее? – предложил капитан. – Чтобы под маркой ордена в случае чего поработать?

– Мысль хорошая, – согласился Краснов. – Я тоже об этом подумал. Но вернёмся к делам насущным, – он поочередно поймал взгляды всех собеседников, фиксируя их внимание. – Ты, Дима, продолжаешь заниматься нашим контрабандистом. Ярема тебе в помощь. На тебе, Саша, по-прежнему информационная разведка. И отдельно займись этим самым орденом, может, сохранились какие-нибудь материалы. А ты, Хельга, продолжаешь работать по своему плану. Или присмотрела уже кого-то из консульских?

– Почти, Пётр Викторович. Ещё пару дней и я сделаю окончательный выбор.

– Хорошо. Ну а капитану нашему, – он посмотрел на Еронцева, – никаких задач не ставлю. Он и так загружен по горло. А посему совещание считаю закрытым. Всем – отбой, завтра на подвиги.

В рядах зрителей стоял гул. На арене бывшего фалонтского стадиона разыгрывалось финальное действо грандиозного еженедельного представления – автомонструозного дерби. Коварные ямы, металлический хлам, разбитые штабеля старых автопокрышек, трамплины и застывшие на боку либо вверх колёсами агрегаты неудачливых участников. Агрегаты, которые и автомобилями-то назвать трудно, настолько они отличались от своих исходных прототипов. У некоторых выбитых из борьбы монстров из разбитых радиаторов валил пар, у иных были сорваны наварные бронещитки, а иные и вовсе потеряли все колёса.

Два автомонстра не поделили трамплин и столкнулись. Помятый, выкрашенный в чёрное и жёлтое, завалился вверх дном и беспомощно застыл. А ярко-красный, не менее изуродованный и лишившийся дверц, неудачно вылетел с трамплина и ушёл в сторону от обозначенной дорожки. Его 12-й номер из-за грязи был почти не различим. Следом с трамплина выпрыгнул серенький собрат под номером 19, без проблем вписался в границы дорожки и поддал газу. А через минуту он пролетел через финишную черту. Завыла финальная сирена.

Толпа взвыла. Кто-то прыгал и радостно улюлюкал, а кто-то ругал всех и вся, угрожая всеми карами небесными. Секретарь аргивейского генконсульства не сделал ни того, ни другого. Он тихо проклял свою удачливость и скомкал проигрышный талон в кармане. Случалось, что он выигрывал, но этого давненько не было. А ведь от сегодняшнего дерби он ждал именно выигрыша. С невесёлыми думами о потерянных деньгах и неизбежном пилеже родимой супруги, он влился в покидавшую арену толпу, с завистью поглядывая на обрадованную удачной ставкой красотку. Лицо её было ему чем-то знакомо, это он отметил ещё у касс, когда обнаружил, что красотка эта встала в очередь сразу за ним. Возможно, он её видел в клубе охотников или на ипподроме, а может ещё где-то. Её миловидное личико и манера держаться очень даже могли отложиться в памяти.

Подымаясь по запруженным ступеням стадиона, он тщательно обдумывал, как будет оправдываться перед женой и разразится ли сегодня новый скандал. А со стороны касс звучали возмущенные возгласы той самой красотки и он невольно обратил на неё внимание и прислушался.

– …да что вы мне лепечете! – разошлась она. – Проверьте ещё раз!

– Но, госпожа, тут все правильно…

– Правильно? Ах, правильно?!

– Но послушайте…

– Нет, сударь, это вы послушайте! Я делала ставку на девятнадцатый номер. Слышите, на ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ! И если я не проверила, что за талон вы мне подсунули…

– Да-да, госпожа, я припоминаю вас. Но у меня отмечено…

– Да что у вас там отмечено?!

По наитию секретарь генконсульства вытащил из кармана скомканный талон. Развернул и не поверил глазам своим. На талоне был пропечатан 19 номер вместо 12-го. Секретарь даже выдохнуть забыл, не веря в реальность талона. Да и сумма была указана не жалкая сотня, а три тысячи. Невероятно! Значит, каким-то образом… Но каким? Он и представить не мог как кассир мог так ошибиться, да и очередь… Или впрямь кассир напортачил? Опять же суматоха, однообразие. Но не очень-то верилось. Однако секретарь не помнил, проверял ли он свой талон после ставки. Скорее всего глянул машинально, да сунул в карман.

– Простите, сударыня, – обратился он к скандалившей красотке, – мне кажется, ваш талон каким-то образом оказался у меня. Вот посмотрите.

– Как же это? – захлопала она глазами, не обратив внимания на обрадовавшегося и тут же признавшего мнимую вину кассира. – Выходит, что ваш талон у меня?

– Выходит, что так, – секретарь тяжело вздохнул, в душе прощаясь с выигрышем.

– Это так благородно с вашей стороны… Вы… Вы настоящий…

– Не стоит.

– Подождите, не уходите. Куда же вы? Он вздохнул.

– Хотите, я вас подожду снаружи?

– Конечно… Она подошла к нему за воротами стадиона. Смущённая и обрадованная.

– Возьмите. Это ваша ставка. А это то, что вы могли бы выиграть.

– За ставку спасибо. А это не надо. Я не приму.

– Как же мне вас отблагодарить? А ужин в 'Шардэле' не пойдет в разрез с вашими принципами?

Он улыбнулся, вспоминая те старые добрые времена, когда в последний раз бывал в одном из лучших фалонтских ресторанов. А ещё вспомнил о жене, которую вопреки всему до сих пор любил.

– 'Шардэль' мне нравится, но у меня сегодня на редкость мало времени.

– Но неужели вы не сможете выкроить хотя бы часик? А? Всего один часик.

– Сдаюсь. Перед вами не возможно устоять.

Консул был заинтригован. Всю первую половину дня он провёл в некотором волнении и в раздумьях. Всё началось утром с визита этого слабовольного чистоплюя из аппарата консульства, на которого и внимания-то раньше никогда не обращал. Ну да, есть такой-то в штате с такой-то фамилией, с обязанностями справляется, нареканий нет, в общем – самый рядовой винтик из сократившегося в последнее время числа консульских служащих. И вот этот секретарь заводит разговор о содействии в открытии банковского счёта. Н-да, консул в тот момент сразу уши навострил, да и кислая мина с лица моментом пропала. И как-то сразу занудное повествование секретаря уже не казалось таким занудным, если конечно отсеять всю его словесную шелуху вроде: 'одной достойной аргивейской семьи, долгое время жившей вдали от Родины…' или перлов на подобии: '…благороднейшее юное созданье, в последние годы лелеющее мечты рано или поздно вернуться на историческую Родину…'. Вернуться КУДА? В оккупированную Аргивею? Ох, посмотреть бы на это 'благороднейшее юное созданье'! А потом после всего пафосного лепета, было даже интересно наблюдать с какой неловкостью секретарь сделал из своего сбивчивого рассказа вывод о несомненном долге консульства перед своими гражданами, а также бывшими гражданами, если те изъявят желание восстановить гражданство. О долге – кто же спорит? И коню понятно, что консульство должно оберегать подданных своего государства. Но вот всё остальное… Упоминание о банковском счёте – раз, восстановление (хе-хе!) гражданства – два, короче, ситуация ясна. В консульстве с некоторых пор действовала отлаженная схема торговли аргивейским подданством. В тихую конечно. Однако, на взгляд консула, 'будущие аргивейцы' вышли не на того человека. Этого секретаришку к таким делам и на пушечный выстрел не подпускали, потому что ему самое место где-нибудь в монастыре со всеми его нравственно-инфантильными представлениями о жизни. Хотя нет, куда ему в монастырь с его-то 'тайной' страстишкой, о которой он полагает, что она и вправду тайная? Хорошо хоть голова на плечах есть, последнее не проигрывает, да и мучается потом, бедолага, каждый раз, переживает.

– К вам госпожа Корф, – сообщили по селектору.

– Проводите в мой кабинет.

Встречать посетительницу консул решил в личном кабинете, что в последнее время превратилось в правило. К чему в нынешние времена аудиенции в приёмной и лишние процедурные тонкости? Редких визитёров и так по пальцам посчитать можно. А на госпожу Корф хотелось посмотреть в неформальной обстановке. А заодно решить, стоит ли она того, чтобы заняться ей лично. Или спустить её дело помощникам?

Посетительница оказалась очень не дурна собой, нет скорее к ней подошли бы одни превосходные степени. Но 'юное создание' оказалось не таким уж и юным, впечатление портили глаза – было в них что-то сродни холодной стали. Того и гляди, с той же прелестной улыбкой подсыплет тебе яду…

– И чем же я могу помочь столь утончённой даме? – консул изобразил самую радушную улыбку из своего арсенала, попутно целуя протянутую кисть и подводя посетительницу к удобному креслу с полусвободной спинкой.

– Благодарю, – последовала вежливая улыбка. – Вас должно быть посвятили в мои затруднения?

– О, да, госпожа. О ваших затруднениях я успел получить некоторое представление. Хотите ли чаю? Или быть может сок? Или… Рискую показаться неотёсанным, но может желаете вина? Вольногорского? Южнораконского? А может привычного вам арагонского?

– Вы ошибаетесь, господин консул, я не арагонка.

На столе, между тем, появился серебряный поднос с изящной бутылкой с несколько длинноватым горлышком, и парой бокалов из кантонского хрусталя. А ещё не лишённая изыска закуска, видимо заранее приготовленная.

– А жаль, я уж было порадовался, что воочию встретил особу голубых кровей…

Консул осёкся, прочитав в глазах посетительницы неудовольствие. Быстренько излился в извинениях и перевёл разговор на впечатления о Фалонте. Хельга приняла его игру. Делала вежливые оценки городу, перемежая их с жалобами на извечную фалонтскую погоду. Поддерживала отдающие цинизмом остроты собеседника, да и сама позволила себе некоторые колкости насчёт фалонтцев в частности и Сокары в общем.

– Итак, госпожа Корф, отчего же вы решили обратиться лично ко мне?

– Вы ведь человек не обидчивый? – Хельга вертела пальчиками бокал, не встречаясь с консулом взглядом.

– Пожалуй.

– И на сколько я успела вас узнать, вам не чужд некоторый цинизм.

– Хм, – консул улыбнулся, разговор определённо начал доставлять удовольствие. – Да, цинизм мне не чужд.

– Так может, – Хельга мило улыбнулась, – не стоит больше пытаться подловить меня на косвенных вопросах? У вас это… Как бы это выразиться? Получается несколько коряво. Консул вновь хмыкнул и улыбнулся.

– Я вас внимательно слушаю, госпожа Корф.

– С недавних пор я в курсе, скажем так, финансовых затруднений консульства… – Хельга сделала глоток, ожидая реакции собеседника. Но консул молчал. Он в данный момент просто слушал.

– Поэтому, я была бы не прочь сделать родному консульству пожертвование. Снова молчание. Консул прищурился, пропустив мимо ушей слово 'родному'.

– Вас устроит платина в слитках?

Консул и бровью не повёл, а голове его мысли начали перескакивать одна через другую. Сумасшедшая? Не похожа. Провокатор? Но кому это надо? Велгон? У них иные методы. Сокарская МБ? Им-то что? Им вообще плевать на заокеанские дела.

– О каком количестве идёт речь?

– Сто килограмм в банковских слитках.

С каменным лицом консул молниеносно произвёл подсчёт. В сокарских даблерах, валюте для него и для консульства самой наиактуальной, порядок цифр впечатлил. Настолько впечатлил, что он запоздало заметил, как вытянулось его лицо. Выходило свыше пяти миллионов даблеров! И это когда консульство, да и вообще все загранслужбы Аргивеи давно уже сидят на самом настоящем голодном пайке.

– Что вы хотите взамен?

– А взамен я хочу во-первых: вашего содействия в размещении драгметаллов в любом приличном банке. Во-вторых: аргивейское подданство на меня и моих друзей. В третьих: рекомендательные письма во все аргивейские заграничные учреждения.

– По первому пункту, – консул взял бутылку и, получив одобрение, вновь наполнил бокал посетительницы, потом свой, – как много вы хотите депонировать?

– Порядка двухсот килограмм. Золото, палладий, платина.

– Какой это должен быть банк?

– Уверенно себя чувствующий по обе стороны океана. Кстати, что вы скажите о 'Русском трансконтинентальном'?

– РТБ относят в разряд монстров. Я бы вам его посоветовал, но Новороссия ведёт войну. Кто знает, чем это для неё кончится?

– Всё же пусть будет РТБ.

– По второму пункту, – консул осушил бокал залпом. К чёрту этикет! – По поводу гражданства, это вам скорее в посольство. Так уж у нас заведено.

– Да полноте. У вас свои правила, не такие как у всех? Ерунда. К тому же, у вас тут этот вопрос чуть ли не на поток поставлен.

– Хорошо, забудьте. Всё будет в лучшем виде. Как шаг на встречу, могу предложить паспорта старого образца. Отнюдь не устаревшие, просто полно старых заготовок осталось. Старые и новые паспорта равноценны.

– Да, я знаю. Думаю, это подойдет.

– А насчёт рекомендательных писем… Хм, много у вас друзей?

– Четверо. Это вас не затруднит?

– Затруднит? Вовсе нет, что вы.

– Тогда завтра я приду сюда же. Обсудим детали. В это же время вас устроит?

– Конечно, конечно, – консул подхватился, помогая посетительнице подняться, и проводил её к двери. – Всего доброго, госпожа Корф.

– До встречи, господин консул.

Когда она ушла, из неприметной двери, ведущей в другую комнату, появился подтянутый гладко выбритый сотрудник консульства, одетый в неброский костюм служащего. И сам он выглядел не броско: роста среднего, лицо какое-то не запоминающееся. Не суетлив, всегда сдержан, всегда вежлив, всегда аккуратен. Перевёлся он в консульство с месяц назад, из посольства в сокарской столице, где числился в подчиненных торгового атташе. Здесь он тоже проходил по линии торговли. Но какая торговля в нынешние времена? Но времена временами, а внешняя разведка продолжала работать. И не важно уже на кого, главное против кого.

– И что вы скажите? – спросил консул.

– Соглашайтесь на все условия.

– На это я, положим, и вопреки вам пошёл бы. Я о другом. Откуда столько платины и золота с палладием?

– По Фалонту ходят слухи о кладоискателях. Про 'Фунт счастья' слышали?

– Причем здесь казино? Там бандиты друг в друга стреляли. А эта цыпочка, руку даю на отсечение, либо арагонская аристократка, либо из патрициев островитян.

Невзрачный человек вежливо улыбнулся, не желая что-либо доказывать. Про себя он задавался вопросом, как островитяне прохлопали экспедицию в южные широты? И как скоро они сделают свой ход?

В малолюдном в этот утренний час парке, фигура высокого, погрузневшего от прожитых лет человека, неспешно попыхивающего трубкой, не вызывала у случайных прохожих удивления. Стариком он ещё не был, разве можно назвать пятьдесят прожитых лет старостью? Однако ниспадающие на плечи волосы, полускрытые под модным в последние десятилетия в творческой среде беретиком, были совершенно седыми. Утреннего холода он не чувствовал, подделся загодя, зная каково бывает в парке с первыми лучами солнца. Чудаковатый, нелепо намотанный на шею шарф, выпяченный над воротом смешного плаща с неизменно подкатанными рукавами, был привычным элементом одежды. Будь сейчас полдень и полно гуляющего по парку праздного народа, над ним не посмеивались бы. Привыкли к его причудам за многие-многие годы, а кое-кто, из тех что помоложе, с детства привыкли наблюдать в парке этого чудака. 'Старичок' мог ещё и не в такое вырядиться. Ведь представителю свободной профессии свойственно быть несколько не от мира сего.

Он был художником. Хорошим пейзажистом, добившимся признания, выставок, почитателей. Его работы не раз приобретали знаменитые музеи, бывало, и коллекционеры. Некоторые картины он дарил.

В Фалонте он обосновался лет двадцать назад, успев перед тем попутешествовать по миру. Первые годы здешней жизни, как это часто бывает с людьми его профессии, пришлось победствовать. Приходилось писать на заказ портреты не самой уважаемой публики, заниматься оформительством. Признание давалось с трудом. Фалонт – город порочный, в отличие даже от сокарской столицы, не говоря уж об иных городах и иных странах. Здесь к искусству преобладало утилитарное отношение.

На холсте, обтянувшем широкий подрамник, был пока набросок будущей картины. Этюд покрытого туманной дымкой леса.

Дождя художник не боялся, водонепроницаемый чехол всегда был наготове рядышком с мольбертом. Дождь он даже любил и часто подолгу не уходил из парка, когда непогода настигала. Вбирал изливающуюся вместе с влагой тоскливость, чтобы продолжить работу в студии.

В картинах его, тонкими волшебными штришочками, отражались настроения, его собственная тоска и ностальгия. Будь то зелёный луг, освещённый ярким летним солнцем, или закатный морской пейзаж с накатывающими на берег волнами, всё одно – везде неизменно передавалось печаль по чему-то потерянному навсегда. Когда-то он написал Фалонт, да так написал, что и коренные горожане, приходившие на выставку, видели в хорошо знакомом городе чужеродность. Только глазами чужака можно было подметить изображённые на холсте особенности.

Мимо ветерок пронёс тронутый желтизной лист. Осень. Здесь, в Фалонте, она приходит с запозданием. Но скоро природа поменяет краски.

Сзади приближались тихие шаги. Гладковыбритый, педантично одетый человек с непримечательным, ускользающим от внимания лицом остановился подле мольберта. Щёлкнул зажигалкой, затянулся ароматизированной сигаретой.

Пришельца художник знал, они уже встречались раньше. Но не будь их встречи, он всё равно бы его узнал по фотографии, не смотря на всю его неприметность. Зрительная память, что поделаешь, профессия сказывается. С минуту они молчали. Выпустив дым вверх, подошедший сказал:

– Вы интересовались четой Корф.

– Я вас слушаю.

– Госпожа Корф приходила в консульство. Предложила… хм, скажем так, пожертвование в драгметаллах. Выразила желание вернуться на историческую Родину.

– Вы же ей не отказали?

– Ну что вы. Консул разве что к ногам её не пал.

– Как она вам?

– Да как… Трудно сказать что-то определённое, но не аргивейка во втором поколении уж точно. Хотя играет убедительно. Скорее из беглых арагонских графьёв. Но в этом я сильно сомневаюсь.

– Я вас, сударь, о другом спросил.

– Да, простите. Она не прошибаема. При всей моей аккуратности, боюсь, она что-то заподозрила. Это говорит о её силе. Мало кто способен ощутить, когда я его зондирую.

– Благодарю. И рассчитываю на ваше содействие в её планах.

– Конечно, сударь… Прощайте.

– Всего доброго.

Оставшись в одиночестве, он вновь раскурил начавшую угасать трубку. Об этюде на время позабыл, мысли вертелись вокруг загадочных Корфов. Окутавшись дымом, принял решение. Если госпожу Корф не смог 'прошибить' недавний визитёр, то надо ломать схему. Слишком много заинтересованных сторон проявили себя. Пора в партию вводить Йенса, тем более что люди Корфов сами ищут к нему подходы. Заодно надо поставить в известность куратора. Пусть дома готовят встречу.

От последней мысли на душе стало особенно тошно. Тошно от понимания, что ему самому уже никогда не побывать дома. Нет, не здесь в Фалонте, где у него просторный особнячок, уютная мастерская, любимая работа. А на Родине, в далёком, но до сих пор хранимом в памяти уездном городке Радонеже. Нет ничего хуже, чем доживать свой век на чужбине.

Время перевалило за полночь. В припортовом баре с непритязательным названием 'Веселый мореман', самое веселье только начиналось.

Не раз поколоченный кулаками и ботинками старенький музыкальный автомат старался во всю мощь своих подсевших динамиков. Меж столов сновали официантки – и закалённые годами подобной работы девахи, умеющие и осадить, и дать в морду, но благосклонные к комплиментам потенциального партнёра на ночь, и молоденькие, с непривычки краснеющие от солёных шуточек подпитых клиентов. Докеров и прочих относящихся к неистинно морским профессиям в баре почти не было. Беззаботно и весело галдели на всех языках и диалектах моряки торгового флота, делясь с друзьями или случайными знакомыми байками, небылицами и анекдотами. В сторонке от общего веселья отчужденно сидела группка сокарских матросов, тихо накачиваясь спиртным.

Кочевник сидел один за самым дальним столиком, добивая тёмное пиво в увесистом бокале из толстого стекла. Он воткнул очередной окурок в пепельницу и хотел было заказать ещё бокал, когда перед ним вырос коренастый тип в морском бушлате с вопросом:

– Мне кажется, ты меня искал, приятель?

Кочевник окинул его взглядом, моментально узнав выбритый налысо череп и глубоко посаженные глаза. Переодеть этого моремана в приличный костюмчик, в котором расхаживают состоятельные господа, да лоск навести – и готов тот самый тип, что высматривал старика в казино перед нападением Губастого. Но к Губастому, естественно, этот морячок отношения не имел.

– Ты Йенс? Лысый кивнул и обратился к проходившей мимо разносчице:

– Два тёмных пива!

На сокарской помеси Йенс говорил гладко, это Кочевник отметил машинально, а вот сам-то он таких высот в местном диалекте не достиг. Гостеприимным жестом он указал на стульчак и спросил:

– Ты ведь не сокарец?

– Нет, – Йенс улыбнулся, – как и каждый третий в Фалонте. А когда подали запотевшие бокалы пива, он продолжил:

– А ты, судя по акценту, тоже издалека. Может, перейдём на русский?..

Глава 4

Корвет-капитан Саммерс почувствовал, что надо отвлечься. От многочасового непрерывного чтения и перечитывания документов начинало рассеиваться внимание и щипать в глазах. Положив обратно пронумерованные и проштампованные листы в пухлую папку с оперативными материалами, он встал из-за стола и прошёлся к наглухо закрытому окну с видом на море. Зрелище волн цвета чистейшего аквамарина, степенно накатывающих на прибрежные камни, подействовало как всегда успокаивающе. Шёл третий день пребывания Саммерса в Винсельмоне – маленьком рыбацком городке, жёстко разделённом на район для здешних уроженцев и район расквартирования гарнизона военно-морской базы островитян. В Фалонте и его окрестностях Винсельмон зачастую называли колонией.

Шёл третий день, как Саммерс входил в курс дел, и первый день, как сменённый им предшественник отбыл в Эдду в распоряжение разведуправления адмиралтейства. На сдачу дел сменщику отвели всего два дня, после чего предшественник должен был незамедлительно отбыть в столицу. На прощание он особо заострил внимание на весьма объёмистой папке, где содержались материалы о появлении в Фалонте слитков драгметаллов, предположительно древнего происхождения. Папка Саммерса заинтересовала сразу же. Помимо справедливого возмущения по поводу предполагаемого тайного вояжа (и видимо успешного вояжа) к берегам южных морей, разведка и освоение которых в Островном Союзе считалось прерогативой островной нации, раскручивание этого дела сулило не плохие служебные перспективы. Саммерс, как и многие представители патрицианской молодёжи, был честолюбив. Даже слишком честолюбив. Его нынешнее назначение через год, на худой конец – через полтора, обещало фрегат-капитанские крылышки. А вот за накрытие контрабанды золота и платины можно было рассчитывать минимум на медаль, что было бы неплохим дополнением к предстоящему повышению по службе, причём на много быстрейшим дополнением, чем само повышение. Так что документы Саммерс изучал с известным энтузиазмом, самозабвенно предвкушая свои будущие успехи. Карьера, как у всякого выходца из его круга, складывалась удачно и без лишнего напряжения. Видимых причин для беспокойства Саммерс не видел.

Подборка материалов начиналась с сентябрьских донесений агентов о появлении в Фалонте платиновых и в меньшей степени золотых сто и двухсотграммовых слитков с не типичными для всех современных государств оттисками. Прилагалась даже качественная фотография одного такого слитка. Потом шли копии рапортов оперативников фалонтской полиции об ажиотаже возникшем в криминальной среде вокруг неких таинственных иностранцах. Копии рапортов и протоколов следствия по делу о ночном штурме казино 'Фунт счастья'. Протоколы допросов сдавшихся раненых боевиков, протоколы показаний свидетелей, в том числе и некоего Леонеля Фабрегаса по кличке 'Каналья'. В СМБ хорошо поработали, оценил Саммерс, надо будет их сориентировать на арест и допрос этого Фабрегаса. Когда они выполнят просьбу (в конце концов, кто у кого идёт в кильватере?), тогда можно будет действовать более активно.

Далее шли рапорта уже своих агентов, датированные началом октября, о внезапном обналичивании той же таинственной платины консульством Аргивеи. И о появлении платины на депозитных счетах консульства. В свете остальных фактов, в той или иной степени замешанность консульства выглядела очевидной. Оставалось только выяснить, шло ли распространение слитков через консульство, как через один из каналов, или здесь консульство оказалось одним из конечных 'пунктов назначения'. Если верно второе, думал Саммерс, кому же тогда понадобилось помогать поиздержавшимся аргивейцам?

За материалами по консульству шли донесения о появлении в Фалонте известного контрабандиста, кладоискателя и капера, фигурирующего в разработках под присвоенной в морской разведке ОС кличкой 'Боцман'. М-да, кличка не блистала оригинальностью. По этому Боцману Саммерс наткнулся на докладную записку от предшественника с ссылками на имеющееся на него досье. Затребовав досье, корвет-капитан на пару часов погрузился в интереснейшие из известных факты насыщенной биографии контрабандиста. Досье, оказалось на удивление содержательным, от чтения у Саммерса, к его немалому удивлению, иногда даже дух захватывало, словно читал он приключенческую повесть об удачливом морском волке. Здесь были и погони с перестрелками, и кораблекрушение, и пиратство против велгонских торговых судов по патенту Новороссии, и неоднократные неудачные (для островитян) преследования Боцмана сторожевиками ОС. В общем, примечательная личность. Вот и фотография имеется, с которой этот лысый пират смотрит в скрытый объектив недобрым тяжелым взглядом, как будто чувствует что за ним наблюдают. Среди имён, которыми он пользовался, чаще всего встречалась характерная скорей для приморских провинций Хаконы фамилия Йенс. Вообще по Боцману имелось много фотографий, последние сделаны не так давно – в какой-то пивной, когда Йенс встречался с неизвестным типом ростом этак метра под два, больше похожего на отставника, чем на привычного в том баре торгового моряка.

В завершении шла подборка материалов о чете Корф, переданная 'друзьями' из СМБ. Сделанные издалека фотографии, отчёты о наблюдении и никаких пояснений. Чем-то эта разновозрастная семейная пара заинтересовала коллег. Но вот чем? И не спроста предшественник поместил эти материалы именно в эту папку. Жаль не было времени обо всем поговорить обстоятельно. Ну ничего, сегодня же вечером можно запросить с ним сеанс по защищённой линии.

Итак – материалы. Выписка из регистрационного журнала 'Адлона'. Распечатка телефонных разговоров за последнюю неделю – всего-то четыре звонка и ничего ценного. Выписка из абонемента центральной фалонтской библиотеки. Отчёт о посещении музея научно-технического прогресса. Интересно, чего это их в библиотеку да в музей потянуло? Фотографии, сделанные внутри закрытых клубов. Вот ужин в кругу вице-мэра, вот обед с главой транспортного департамента. И что у них, интересно, общего? Так, посещение протестантской церкви, разговор с пресвитером. Посещение костёла, снова разговор церковниками. Ого(!) – поход в друидское капище в лес к северо-западу от города. Выходит, в Сокаре язычники есть? Так, далее. Распечатка записи, сделанной СМБ в кабинете Фабрегаса, накануне налёта на 'Фунт счастья'. Фабрегас кому-то хамит. Фабрегас с кем-то спорит. Ага, Фабрегас с кем-то говорит и упоминает Корфа. Более поздняя запись, сделанная непосредственно во время налёта… Сплошные шумы! Кто-то вывел из строя микрофончик. А это где-то уже попадалось… Точно, снова выписки из отчётов судмедэкспертов по двум трупам без видимых следов насильственной смерти. Если не считать крохотных отверстий как от уколов иголки. Можно конечно представить, как два матерых бандита спокойно подпускают к себе убийцу со шприцом, но что-то не убедительно смотрится эта картина. Понятно, что их отравили и яд в последствии бесследно распался. Но каким образом? Посредством неизвестного стреляющего иглами устройства? Саммерс нахмурился, пытаясь представит себе такое устройство и принцип его работы. Выходило что-то нелепое. И при том, он никогда ни о чём подобном не слышал. 'И что же ты за птица такая, Корф?' – задался вопросом Саммерс.

Он интуитивно чувствовал, что неспроста в папке материалы по Корфу занимают такой объём. Визит к Фабрегасу – для чего? Не похож Корф на уголовника. Налёт на 'Фунт счастья' – боевики умылись кровью. А Фабрегас и Корф чудом (а чудом ли?) избежали гибели. Наконец, СМБ, проявившее в последнее время внимание к Корфу. Чем он так приглянулся им? Золото и платина? Если он замешан в платиновой контрабанде, то с ним надо что-то решать. И решать быстро. СМБ наблюдает за особняком, в котором он поселился с супругой, а она, кстати, в последние время никуда не ходит одна. Вполне можно ожидать, что в ближайшие дни СМБ арестует эту чету. Арест может состояться не сегодня так завтра. И что тогда? На их передачу островитянам в СМБ не пойдут. И так уже некоторые из эмбэшников в открытую проявляют недовольство назойливым вниманием предшественника Саммерса. Конечно, информацией они поделятся и всё такое. Но такой поворот корвет-капитана никак не устраивал. Сам факт контрабанды драгметаллов из южных широт – достаточный удар по самоуважению флота ОС, да и удар по престижу опять же.

В размышлениях и сомнениях Саммерс машинально поставил на одноконфорочную электроплиту кофейник, а потом также машинально его снял и налил в чашку кофе. Вкус напитка он ощущал отстранёно, все его мысли сейчас занимала дилемма: или не вмешиваться в планы СМБ насчёт Корфа, чтобы после ареста, если потребуется – и на дипломатическом уровне, заполучить его себе (но на это уйдет прорва времени, а оно как всегда драгоценно) или же умыкнуть господина Корфа с супругой из-под носа сокарцев? Второй вариант грозил скандалом. Жаль, что третьего варианта не дано, например – совместные арест и раскрутка Корфов, естественно с Саммерсом во главе, с ним же как пожинателем лавров, с ним же как… В СМБ на это не пойдут, чёрт бы их побрал. В некоторой степени корвет-капитан был фаталистом и сейчас это его душевное свойство возобладало.

Будь что будет, решил он и начал перебирать в памяти собственных подчинённых, из тех с кем уже успел познакомиться и вкратце изучить их досье. Из нескольких офицеров он остановил выбор на лейтенанте Хальферне. Лейтенант происходил из достойной патрицианской семьи, что хорошо, был модником и гулякой, что не очень хорошо, но терпимо. В Винсельмоне он появился около месяца назад, по протекции переведясь в разведотдел с линкора 'Диамонд'. Почему по протекции? Да потому что состоя в экипаже линкора, как впрочем и любого другого корабля, Хальферн, недавно произведенный из мичманов, должен был отбыть строгий четырехлетний ценз лейтенанта. Это притом, что в мичманах все молодые офицеры плавсостава непременно ходят минимум три года. Таковы порядки во флоте ОС. Таковы порядки в большинстве иностранных флотов. А в морской разведке строгого ценза не существовало, здесь можно было расти по служебной лестнице участвуя в операциях (успешных конечно), проводимых разведотделами флота, причём в мирное время. В экипажах таких перспектив не было, быстрый карьерный рост был возможен только во время войны, а флот ОС по настоящему не воевал уже лет сорок. Да и сам Саммерс, не переведись он вовремя со своего номерного минного заградителя, ходил бы сейчас старлейтом, только-только подойдя сроком выслуги к капитан-лейтенанту.

Сняв с рычага трубку телефона внутренней связи и не дожидаясь пока доложится дежурный, Саммерс бросил:

– Хальферна ко мне. Через двадцать минут.

Вернув трубку на рычаг, он придал порядок документам, сложив их в папку и начал выборочно пролистывать материалы.

Потом вновь отложил папку и вернулся к окну. Вновь ощутил исходящее от моря умиротворение, которого стало ещё больше, лишь только его взгляд напоролся на стоявшую на рейде Винсельмона канонерку.

Стук в дверь раздался как только большие настенные часы звонким механическим боем возвестили о наступлении 'ночного провала' – так в Сокаре называли интервал в тридцать две минуты между полуночью и началом новых темискирских суток. Стук повторился, теперь он был куда настойчивее. И, наконец, сменился трелью дверного звонка. Обычно обязанность открывать дверь брала на себя домоправительница, наделённая доверием хозяина особняка присматривать за постояльцами и поддерживать дом в порядке. Но её сейчас не было, она уходила ближе к вечеру.

– Кого это там принесло? – пробурчал Красевич. – Поздновато для рассыльного. Звонок смолк, в дверь заколотили так, будто проверяли её на прочность.

– Я открою, – вызвалась Комета.

Едва она успела отпереть последний замок, дверь отворилась на распашку. Мимо неё проскочил шустрый незнакомец в длинном плаще и мятой кепочке, оттеснив 'хозяйку' в сторону. За ним продефилировали ещё трое, одетых в точно такие же плащи и кепки. Последним вошёл молодой высокий брюнет, заметно отличающийся от остальных и манерой держаться, и дорогим костюмом по последней моде. Он закрыл за собой дверь и жестом показал Хельге возвращаться обратно.

– Ба! – заявил модник, увидев в гостиной Красевича. – Вас тут двое!

– Трое, с вашего позволения, – заметил Краснов.

– А, ну да, – брюнет смерил оценивающим взглядом Комету.

Её он в расчёт не брал. Не казалась она опасной, слишком ухожена и изнежена. С такими кралями он предпочитал 'бороться' по их прямому назначению.

– Решили заглянуть на наш огонёк? – поинтересовался Краснов.

– А у тебя, старик, весёлое настроение, – брюнет улыбнулся и грубо схватив Хельгу за локоть, притянул её к себе. – А ты, цыпочка, в жизни ещё краше, чем на фото…

– Убери руку, мужлан! – Комета вырвалась и влепила пощёчину.

– Ах, ты… Ш-шлюха грязная! – он резко оттолкнул её, да так что Хельга завалилась на стол. – Руку на меня подняла, тварь ты подзаборная!

Хельга уже вернула себе равновесие, жалея, что под рукой не оказалось ничего тяжелого, чем можно было бы запустить в морду этого напыщенного идиота.

– Я тебе припомню это! И 'мужлана' припомню, – пообещал брюнет, в красках представляя, как эта холёная сучка будет трепыхаться в его постели. Все они поначалу трепыхаются. – В ногах у меня, тварь, валяться будешь. А когда надоешь, отдам тебя…

Хельга зло рассмеялась, оборвав сию инфантильную тираду. От её смеха лицо брюнета превратилось в звериную маску.

– Бримс! Обыскать! И наручники на всех!

На взгляд Краснова, события последних минут попахивали дурной комедией. И комедия эта затягивалась. Нет, четверо крайне серьёзных до угрюмости верзил действовали профессионально и на роль комедиантов вовсе не подходили. Они сразу проверили все комнаты и изолировали выходы из гостиной. Нацеленные на него и на Красевича пистолеты, казавшиеся длинноватыми из-за навинченных глушителей, никак не располагали к шуткам с их обладателями. Но вот напыщенный фигляр, который у них явно за старшего…

Красевич начал действовать по никем не замеченному сигналу Краснова, превратившись в пританцовывающую полуразмытую тень.

Ближайший к Яреме противник отлетел будто сшибленная кегля, проломав головой сервант и надолго выбыв из строя.

Время словно застыло. Из четвёрки, охватившей помещение в полукруг, на атаку Яремы вовремя отреагировал только один, вставший в центре, перекрывая собой подход к брюнету. Этот центровой, с похвальной для своей подготовки скоростью, моментально принял боевую оборонительную стойку. Но только на Красевича все эти прибамбасы не действовали, не признавал он никаких стоек вообще. Центровой лишь потерял секунду, лишившись преимущества своей же вовремя сработавшей реакции. Ярема мгновенно сиганул к ногам центрового и на полной скорости, прыжковым подсадом захватил обе ноги под коленями, при этом головой саданув поддых. И уже вставая, мощным рывком потянул противника на себя. Бедолага нелепо раскинул руки и грохнулся затылком об пол. Всё ещё не выпуская жертву из медвежьей хватки, Красевич пнул его в промежность.

Обезвреживая центрового, Ярема засёк перемещение левофлангового за спину. Здесь уже задействовались рефлексы и наработанная годами фиксация обстановки на все триста шестьдесят градусов. На такой скорости срабатывает боевое озарение и включается мышечная память. Ярема ушёл с линии атаки в подсад да свернулся по диагонали как стальная пружина. Стремглав крутанулся солнышком, нанеся один за другим два рубящих удара под косым углом. Засечный удар пришёлся в ключицу, отчего та сухо треснула. Удар заставил горемыку развернуться вокруг своей оси. Второй жуткий по своей мощи удар, именуемый «распалина», обрушился прямехонько в основание шеи, и та неестественно вывернулась, бессильно повиснув.

Правофланговый успел отпрыгнуть назад, направляя пистолет. Он начал стрельбу от бедра и на вскидку по конечностям Красевича. Если бы кто-то посторонний вдруг оказался здесь с завязанными глазами, то подумал бы о расчихавшемся человеке. Из-за глушителя выстрелы были очень похожи на чихи.

На стрельбу Ярема среагировал мгновенно. Перешёл в пляс, вразвалочку качая маятник. Первая пуля по касательной задела бедро, распоров штанину и срезав пласт кожи, вонзилась в шею падавшего левофлангового. В своём нынешнем состоянии Красевич не заметил этого, даже попади пуля в мягкие ткани, он бы и тогда не воспринял боль. Это потом уже, при выходе из боевого режима, боль дала бы о себе знать.

Чхи-чхи! Дуплетом грянули второй и третий выстрелы. Пули прошли за спину, выбив из серванта сноп щепок.

Чхи! Четвёртая пуля метила прямо в локоть Красевича, но с целью так и не встретилась.

Про Ярему ходило множество баек по тавернам самых разных планет. За кружкой-другой пива в товарищеском кругу, везде где он только успел побывать. А также слухов о его уникальных способностях. Но мало кто вот так, в живую, видел как этот гигант весом в сто десять килограмм, передвигаясь с молниеносной быстротой, да проделывая под час немыслимые преформы, двигался рывками, выводя своё тело в крайне не устойчивые динамические положения.

Вот и сейчас, как не раз уже бывало до этого, только под небесами других солнц, он надвигался на стреляющего противника. Стрелявшего и не попадавшего, на физиономии которого проступила гримаса крайнего удивления. Стрелок палил в Ярему без остановки, даже головой слегка подёргивал от усердия. Чхи-чхи! Чхи-чхи! Чхи-чхи! И удивление его очень скоро сменилось ужасом, пули-то, словно сами по себе отклонялись от траектории. Так казалось стрелку.

И тут всё резко замерло, как в стоп-кадре. Замерло не более чем на секунду, но, однако же, какая длинная это была секунда! Воронёный ствол 'PF шестьдесят шестого' упёрся Красевичу в грудь. Стрелок не поверив своей удачи, дрогнувшей рукой с силой нажал на спуск… Послышался холостой щелчок. В запале он не считал выстрелы. Зато их считал Красевич.

Мысли стрелка, в одно мгновение успевшие пронестись в его голове, превзошли скоростью световой барьер. И дьявола подводных глубин помянул он, и вопросил вышние силы, почему этот ускользающий от пуль враг все время улыбается. И даже успел напоследок подумать, о безумии этого необычного и страшного гиганта. А как же иначе? В него стреляют, а он улыбается под пулями!

Красевич бузданул стрелка в челюсть, отбросив на несколько метров назад… За всё время Краснов так и не успел воспользоваться своим иглострелом.

Из незваных гостей на ногах остался только брюнет, уже успевший справиться с растерянностью. Он схватился за рукоять пистолета, упрятанного в наплечной кобуре под расстёгнутым плащом. Намеренье брюнета Красевич пресёк на корню, взломав его защиту и бережно, словно ребёнка, опустив бесчувственное тело на пол.

– Дай я этому красавчику нос сломаю, – шагнула к брюнету Хельга.

– Что? – не понял Красевич.

– Ладно, ничего, – отступила Хельга, заметив не угасшие в глазах Яремы огоньки ярости.

– Итак, всё вроде бы тихо, – подвёл итог Пётр Викторович, – если не считать разбитого серванта. Поищите у них документы.

Спустя минуту он держал в руках пять удостоверений. Брюнет оказался лейтенантом флота Островного Союза, остальные были младшими чинами военной полиции всё того же Союза.

– Островитяне значит, – прокомментировал он. – Лихо они взялись. Орудуют под самым носом СМБ.

– Топорно они орудуют, – высказал свою оценку Красевич. – Нахрапом решили взять. Эти вояки годятся только чтоб собственную базу патрулировать. А лейтенант этот – вообще кретин. Небось выслужиться захотел, служебное рвение, так сказать. Брали б нас эмбэшники, тогда да…

– Вероятно, ты прав, – кивнул Краснов. – Давай, Ярема, посмотри-ка, что там вокруг дома. И без шума.

– Обижаете, Пётр Викторович. Я через заднюю дверь. Даже свет не включу.

– Давай-давай, шутник.

Когда Красевич ушёл, Хельга прикурила, не отводя недоброго взгляда от бесчувственного лейтенанта.

– Пожалуй, не стоит ему нос ломать, – сказал Краснов.

– А?.. Да ну что вы, Пётр Викторович, в самом деле? Это я сгоряча ляпнула. Бить поверженного мне чести не сделает. Если не ошибаюсь, он из патрициев? Так, кажется, себя называют островные аристократы?

– Из патрициев. Только они вовсе не аристократы. Патриции островитян – это скорее олигархическое сословие. Настоящие аристократы на Темискире водятся только в Великом Герцогстве Арагонском.

– Но если он скоро очухается и начнёт бузить, я ему всё-таки нос сломаю.

– Это после работы Яремы? – Краснов мотнул головой, улыбаясь. – Ох, не думаю, что он скоро сможет очухаться. И остальным ещё долго поваляться придётся. А вон тот уже никогда не очухается.

Медленно протекли минуты, наполненные спешными сборами. Ни у Краснова, ни у Кометы лишних вещей в особняке не было, всё их добро уместилось в два маленьких чемоданчика. Красевич вернулся тихо насвистывая весёлую мелодию. И вручил Краснову ещё три удостоверения.

– И снова военная полиция, – прокомментировала Хельга, заглянув за плечо Краснову.

– Во дворе чисто, – доложил Ярема. – Эти три идиота вдоль забора торчали. Вне визуального контакта друг с другом. Теперь в кустиках отдыхают. Местной полиции нигде не видно. Машин вдоль улиц нет. Только грузовичок у ворот. Водила дрыхнет, кунг открыт. В общем, смыться – не проблема. Глушим водилу, едем в рабочие окраины и бросаем грузовик там – на радость мародёрам.

– Что с документами сделаем? – спросила Комета. – Может, порвём из вредности? Краснов и Красевич тихонько рассмеялись.

– Зачем же рвать? Можно взять себе на память, – предложил Ярема, – и позвонить в полицию, мол, попытка ограбления. Хотя, это ничего не даст, в участке всё очень быстро выяснится. А так, глядишь, до утра поваляются.

– А дальше что? – спросила Хельга.

– А дальше – ложимся на дно и отчаливаем, – ответил Краснов. – Как думаешь, Хельга, окажет аргивейский консул тебе небольшую услугу?

– Услугу? – Комета слегка нахмурилась. – Кажется, я начинаю догадываться…

– Ты всегда у меня была сообразительной.

– Спасибо, конечно, за комплимент, но организовать коридор для всех нас… Не говорю, что консул откажется, наоборот – в лепёшку расшибётся, но нас тут же могут взять в оборот…

– А никто и не говорит, что мы все разом. В консульство пойдёшь одна. Заодно посмотрим, чьё ещё внимание кроме СМБ ты привлечёшь. А ты, Ярема, будешь прикрывать Хельгу. О деталях договоритесь позже. Ваша цель – Новороссия.

– А вы, Пётр Викторович? – поинтересовался Красевич.

– А я с ребятами пока задержусь. Поищем другие пути. Может даже на контрабандистов придётся выходить. Надеюсь, надолго мы тут не задержимся. Достал меня этот Фалонт.

Ровно в десять часов утра 10 октября 152 года у здания аргивейского консульства остановился новенький зелёный 'бэккер'. Рассчитавшись с таксистом, из машины появилась мадам Корф с лёгким чемоданчиком в руке и быстрой походкой направилась мимо двух дежуривших полицейских к парадным дверям консульства.

За зданием в последние дни велось круглосуточное наблюдение. Фиксировался каждый входящий и выходящий, особое внимание уделялось любому неизвестному, не принадлежащему к консульскому персоналу. Но мадам Корф была, как говориться, другой случай. Дежурившим агентам она была заочно знакома по словесному портрету и фотороботу. Поэтому, как только были отщёлканы положенные кадры, один из агентов покинул наблюдательный пункт и сделал короткий звонок из ближайшей телефонной будки. А сорок минут спустя из ворот консульского гаража выехала роскошная 'Пальмира', с дипномерами и тонированными стёклами, закупленная ещё до оккупации в фалонтском автосалоне знаменитого северораконского автоконцерна.

За 'Пальмирой' увязался мотоциклист, державшийся на пределе визуального контакта. Мотоциклист сопроводил свою цель до кварталов центрально-восточного района, где и передал её неприметному 'флавио'. Через четверть часа 'флавио' сменил чёрный 'бэккер'. 'Пальмира' была благополучно отслежена до самого порта. Консульский автомобиль остановился чуть ли не у самого трапа южнораконского лайнера 'Аркадия'. Водитель 'бэккера' сделал несколько снимков поднимавшейся по сходням мадам Корф, а его напарник отправился к телефонной будке.

Получив сообщения о бегстве мадам Корф, корвет-капитан Саммерс поручил выяснить время отбытия 'Аркадии' и её маршрут. В открытую её брать на борту лайнера он не мог. Экстерриториальность всё-таки. Южная Ракония не какая-нибудь там Сокара. Оказалось, что целью маршрута 'Аркадии' был новороссийский порт Памфилион. И по пути заходов в другие порты не предполагалось. До отхода лайнера оставалось ещё четыре часа, поэтому Саммерс не обеспокоился. Четыре часа – не мало, за это время можно кое-что успеть.

Беспокоило Саммерса другое – до сих пор неизвестное местопребывание Корфа и его подручных. После приснопамятной попытки захвата, следы Корфа потерялись. А вот на облажавшегося лейтенанта Саммерс вынужден был написать такую аттестацию, что перед лейтенантом замаячила перспектива разжалования в мичманы, а то и вообще исключения из офицерского корпуса. Благодаря аттестации у Саммерса в скором времени появятся враги в лице влиятельного семейства. Но по-другому было нельзя, ведь надо же отвести от себя неудобные вопросы и гнев начальства.

Сделав некоторые выводы из неудачи опального лейтенанта, он собрал группу из офицеров и унтеров из дислоцированного в Винсельмоне полка морской пехоты. А заодно ходатайствовал о временном переподчинении ему винсельмонского антидиверсионного спецотряда или специалистов из внешней разведки. Но на ходатайство всерьёз не рассчитывал, так как хорошо представлял, сколько времени отнимет бумажная волокита. Да и сомнения были насчёт положительного решения. Однако его рапорты в будущем ещё могли сыграть свою роль, уж по крайней мере в манкировании его трудно будет обвинить, если Корф всё-таки ускользнет. А ещё у него мелькала иногда мысль – а не передать ли дело внешней разведке? Не политической или там промышленной (прах разбери все их многочисленные департаменты!), а прямиком в штаб-квартиру, пусть высылают своих легендарных 'церберов'. Не от сомнений в собственных силах мысль приходила, а ради пользы дела. Всё-таки силовые акции за рубежом – это как раз их профиль. Но элементарная ревность регулярно загоняла эту мысль подальше – в самый глухой уголок сознания.

Корвет-капитан методично просматривал передаваемые из СМБ сводки происшествий по городу и его окрестностям, изучал рапорты и донесения собственных агентов, но пока что следы Корфа не обнаруживались.

Особое внимание привлекала утренняя сводка: около восьми сорока во время завтрака в ресторане, какой-то псих в упор застрелил главу велгонской торговой миссии, занимавшегося организацией доставки закупленного в Сокаре продовольствия для нужд велгонской народной армии. Попутно глава миссии вёл переговоры о закупке для той же ВНА сырья для химической промышленности. Убийца успел скрыться, теперь его вместе с велгонцами ищет СМБ и полиция. Причём в СМБ имеется составленный по описаниям очевидцев фоторобот, по которому за рекордно короткое время через осведомителей была установлена личность стрелка. Убийцей оказался хаконец-эмигрант. Теперь из-за этого стрелка Фалонт бурлил, по эмигрантским кварталам пронеслись облавы, перекрыты все выезды из города, блокирован порт, введены жандармские патрули. И на помощь СМБ Саммерс теперь рассчитывать вряд ли мог. Фалонтское Управление СМБ сейчас почтено вниманием правительства, кровно заинтересованного в скорейшем замятии скандала.

Среди просматриваемых бумаг попался рапорт о смерти Л. Фабрегаса во внутренней тюрьме СМБ. Внезапно открывшаяся язва, да и сердце подкачало. Спасти Каналью, конечно, можно было, другой вопрос – а нужен ли он теперь, после того как из него выкачали всё интересное?

Фабрегас Саммерса не интересовал. Плевать ему было на Фабрегаса. Его волновало, как отразится убийство главы велгонской миссии на охоте за Корфом.

День был хмурый. Низкие грязно-серые тучи нависали сплошным фронтом без малейшего разрыва. При взгляде на небо, невольно создавалось настроение ему подстать – такое же хмурое и тяжелое.

Они сидели на открытой, грубосколоченной из плохо обструганных досок, веранде охотничьего домика, затерянного среди лесной чащи. Затерянного не смотря на близость к Фалонту, до которого было каких-то двадцать километров.

– …И не в деньгах дело, – заявил Йенс извиняющимся тоном, отхлебнув чай из эмалированной кружки. – Хотя от вашего золота отказываться было бы глупо. Однако это не означает, что я отказываюсь от своих слов. Просто наше путешествие на не определённый срок откладывается. Вы должны меня понять, без Гюнтера я не могу, он мой старый боевой товарищ.

– Хороший у тебя товарищ, – Кочевник покачал головой. – Положил шестерых охранников, да ещё двух эмбэшников подранил. Диверсант какой-то.

– Это просто удача, – не согласился с ним Йенс.

– А удачу зовут пистолет-пулемет 'Шпир', – Кочевник улыбнулся. – Не плохая машинка. Я тут посмотрел её в твоём арсенале. Только магазин маловат – всего на двадцать пять выстрелов.

– Бывает и на больше. На тридцать шесть.

– И на сколько мы задержимся? – вмешался Краснов, колдуя над чаинками, не желавшими опускаться на дно кружки.

– Надеюсь, ненадолго, – Йенс развёл руками. – Гюнтер будет меня ждать в 'Кристальной слезе' в четверг и в воскресенье. После полуночи.

– В промежутке 'ночного провала'? – уточнил Кочевник.

– Нет подольше. Мало ли что.

– Почему, интересно, этот временной хвостик здесь называют 'ночным провалом'?

– А кто его знает? Почему его в Хаконе 'длинной полуночью' зовут, а в Новороссии 'чёртовым получасом'? Фольклор местный.

– У тебя с Гюнтером есть другой способ связи? – спросил Краснов.

– Нет… – Йенс запнулся. – Уже нет. Поэтому я хотел бы вас попросить о помощи. Подстраховать нас. Больше мне обратиться не к кому. На моём судне простые моряки, с них толку – ноль. А все мои знакомые в городе наверняка под колпаком. Да и сам я в полиции по контрабанде прохожу, срок давности ещё не вышел. А про вас я наслышан, каковы вы в деле. Вон, с душегубами Губастого разделались. Так что подумайте. Четверг завтра… А я пока схожу дичь постреляю.

Йенс покинул чаепитие и зашёл в дом. Вернулся через пару минут с охотничьим ружьём за плечом и потёртой брезентовой сумкой на поясном ремне.

– Ждите как стемнеет, – бросил он и скрылся в зарослях.

Охотничьим ножом Кочевник нарезал грубый чёрный хлеб и принялся за ветчину.

– Подстраховать, блин, – пробурчал он с набитым ртом. – Знает, что в этой 'Кристальной слезе' его могут ждать…

– Точно знать он не может. Не идиот же он лезть в ловушку. Другое дело – предусматривать такой вариант.

– А вам не кажется, Пётр Викторович, что наш морской волк в Фалонте только ради велгонского торгпреда объявился?

– Кажется, Дима, ещё как кажется, – Краснов без удовольствия отхлебнул. Чай был невкусный и не сладкий, сахар в домике не водился. – А ещё мне кажется, что он не только в Хаконском Воинском Братстве состоит… Хочет выкрутиться с нашей помощью.

– Во-во, и на меня он как-то быстро вышел, как будто только этого и ждал. В разговоре я не упоминал, что засёк его ещё в казино, но он каким-то образом это сообразил. Сослался на интерес к платине. Но если в этот раз в Фалонте он появился недавно, то как смог так быстро вас вычислить? Краснов отодвинул недопитый чай и прикурил.

– Вопросов много. Но Йенс до известной степени искренен с нами. Я чувствую. Почему он искренен – это другой вопрос. Ещё я чувствую, ему действительно нужна наша помощь, а для нас это как нельзя кстати.

– На охоту он неспроста помёлся. Кому, нахрен, нужна его охота? В доме запасы есть, несколько дней продержаться можно. Удивлюсь, если он с дичью припрётся, с кроликом каким-нибудь, которых как и крыс полно на этой планете… – Кочевник торопливо дожевал бутерброд, запивая поостывшим чаем. – Что ж, мы поможем ему, а он поможет нам. Все довольны. Жаль вот, Яремы с нами не будет.

– Хельгу до самого порта провели. Он нужней на 'Аркадии'. Кочевник согласно кивнул и встал.

– Пойду картошку чистить. Сашка припрётся голодный, сразу спать рухнет, если его не накормить.

'Ещё бы', – подумал Краснов, отодвинув так и не допитый чай. Сашка теперь был его глазами и ушами. С утра по городу мотался на своих двоих. А до него ещё двадцать ка-мэ по лесу, а потом обратно.

…Обнажённый по пояс Оракул плескался в старом рукомойнике громко фыркая, совершенно не замечая осенней прохлады. Освежившись и тщательно растёршись до красноты полотенцем, он заскочил в домик, где его уже ждал скромный незатейливый ужин. Глубокая глиняная миска с отварным картофелем в топлёном масле, хлеб из отборной сокарской ржи и вдоволь тонко нарезанной ветчины. От предложенной чарки он отказался, сославшись, что и так успел за день принять там и сям. За едой он без всяких предварительных вопросов сам начал рассказ о происходящем в городе.

Слушали внимательно, лишь иногда перебивая уточняющими вопросами. Один только Йенс ничего не спрашивал, занятый ощипыванием здоровенной буро-рябой лесной птицы, похожей на обыкновенную мутированную курицу.

В городе повсюду были расклеены листовки с фотороботами убийцы велгонского торгпреда с обещанием вознаграждения за любую достоверную информацию в десять тысяч даблеров. Их начали расклеивать ещё с утра, а ближе к вечеру стали появляться аналогичные листовки с фотографиями Краснова и Кометы, но вознаграждение обещалось поскромнее – всего по три тысячи. Кроме шумихи, поднятой газетчиками и телевизионщиками после убийства, в Фалонте осталось всё по-прежнему, разве что полицейских патрулей на улицах стало втрое больше.

Как и прочие коллеги по цеху, Оракул был озадачен редакцией на предмет свеженького, желательно эксклюзивного, как выразился замредактора, материала. Под этой маркой он осаждал вместе с коллегами-конкурентами департамент полиции, рыскал вокруг да около злополучного ресторана и, наплевав на корпоративную солидарность, для форса разбил даже одному фоторепортёру его 'орудие труда', когда тот увязался по пятам, заподозрив что Оракул стал на след. С проклятиями и возмущенными воплями фоторепортёр отстал и вовсе потерял обидчика через квартал-другой.

Цели своей Оракул добился, теперь никто не мог ему помешать в 'осаде' (как это называлось на жаргоне местных газетчиков) заблаговременно примеченного сотрудника СМБ. Бесцеремонно подсев за его столик в кафе, Оракул сходу представился и предложил поделиться успехами в поимке опасных государственных преступников, по ходу выразив уверенность, что не сегодня-завтра они окажутся за решёткой. Такой примитивный подход вкупе с репортёрским напором, эмбэшника не покоробили и не вызвали даже раздражения. Сотрудник оказался неулыбчивым и угрюмым типом с тяжелым пронзительным взглядом. Без эмоций и без отрыва от поглощения обеда, он сообщил, что поделиться ему нечем, что ведётся следствие и далее набор стандартных отговорок. Но потом заметил, что имя Оракула как репортёра ему знакомо, что статьи его в целом всегда выдержаны в правильном духе и что такому репортёру негоже прозябать в мелковатой газетёнке. И предложил стать негласным рупором официальных позиций по текущим и будущим вопросам. А чтобы подбодрить правильного журналиста, сотрудник выдал дозированную информацию, которую можно напечатать хоть завтра же.

– И что он там тебе наплёл? – спросил Кочевник, окутавшись клубами сизо-белого дыма ароматизированной сигарилы из запасов Йенса.

– О! – Оракул поднял указательный палец, дожевал и сказал: – Что имя и все установочные данные убийцы известны и долго он на свободе не задержится. А также, что бегство из Фалонта преступной семейки Корф, им не поможет. Сокара имеет с другими странами соглашения о выдаче преступников, а значит и госпожа Корф очень скоро вернётся обратно, но уже в наручниках. А вот господин Корф напрасно так уверен, что сможет затеряться в других сокарских городах… Теперь вы понимаете?

Кочевник хмыкнул, а Йенс застыл, на несколько секунд забыв о птице, и обратился к Оракулу:

– Подожди, подожди с Корфами. В СМБ знают где Гюнтер?

– На, смотри, – Оракул вытащил из кармашка пиджака, висевшего за его спиной на перекошенной вешалке, сложенную вчетверо листовку с фотороботом убийцы. Протянул её в руку контрабандисту.

– Но это… – Йенс нахмурился, присмотрелся и так и этак, прочитал текст. – Это ерунда. Это не Гюнтер. Похож. Да, похож. Но не Гюнтер.

– Теперь ты понял, Йенс? – спросил Краснов.

– Да, теперь я понял. Этот сотрудник СМБ скормил Александру дезинформацию.

– Ясень день, деза, – Кочевник сбил пепел в пустую банку из-под тушенки. – Таких, как наш Сашка, сегодня было не мало.

– Язык же у тебя, Йенс… – Оракул отправил очередную порцию в рот и с набитым же ртом продолжил: – Дезу мне скормили… Твоего Гюнтера из норы выманивают.

– Не пиши меня в тугодумы, Александр, – отпарировал Йенс. – Мне, я думаю, простительно несовершенное владение русским. Посмотрел бы я на тебя у нас в Хаконе.

– Как знать… – Оракул доел и вытер губы салфеткой. – А вы, Пётр Викторович, где-то в Фалонте до сих пор. Так получается? Или всё же в другом месте?

Краснов ухмыльнулся, давая понять, что считает вопрос риторическим, заодно прикидывая, зачем понадобилось расклеивать фотографии Хельги, если известно о её бегстве? И, выдержав короткую паузу, произнес:

– Нас ждут. И ждут с распростёртыми объятиями. Не до конца понятно только вот что: связывают ли меня в СМБ с покушением на велгонского эмиссара? Если нет, то это одна ситуация. Если да, то каким образом связали меня с Гюнтером?

– Причём здесь покушение и мы? – удивился Кочевник. – Мы к нему не причастны… – он приумолк и подозрительно посмотрел на Йенса. – Если только меня вместе с тобой не срисовали. Йенс пожал плечами, мол, причём здесь он.

– Я думал, что ты и Александр не засвечены.

– Я-то нет, – открестился Оракул. – А вот ты, Дим… Может, островитяне? Ясно же, что кто-то из СМБ им сливает информацию. Допускаю, что она идёт по официальным каналам. Тогда, по идеи, Ярема засвечен.

– Ярема – это понятно, – согласился Кочевник, – а я? Проследили когда я в особняк мотался? Я, вроде нихрена, не заметил.

– На то есть техника, – рассудил Йенс.

– Предлагаю не гадать, а исходить из второго варианта. Но в любом случае обе ситуации не слишком отличны.

– Как сказать… – заметил Оракул.

– Саш, да хватит, а? Что будем делать? Пойдём в ловушку? Возьмём штурмом 'Кристальную слезу'? – Кочевник обвёл критическим взглядом присутствующих и ясно прочёл по лицам их намерения. – Что, я прав? Ну, бляха, авантюра! Сюда бы хоть пяток моих ветеранов…

Наступила продолжительная пауза. Все, кроме хаконца, словно застыли. А Йенс поочередно и внешне бесстрастно посматривал на своих гостей, прикидывая, светит ли ему получить от них помощь.

– Итак, – подвёл итог Краснов, – я думаю, надо вытаскивать этого Гюнтера. Я надеюсь, господин Йенс, ваше судно достаточно быстроходно?

– Что вы, Пётр Викторович, так официально? Я уже привык к стилю, сложившемуся в вашей компании. – Йенс немного помолчал и решился выложить припасённый в рукаве козырь: – Про быстроходность моего судна не беспокойтесь. Хоть и двадцать пять узлов, зато скрытность.

– Это как понимать? – Краснов одарил его ироничной улыбкой и решил подначить: – Подлодка, что ли?

– Точно так, Пётр Викторович, субмарина.

Оракул присвистнул, Краснов с Кочевником посмотрели на хаконца, как на тайного, овладевшего искусством социальной мимикрии, шизофреника.

– А что вы так удивляетесь? – простодушно пожал плечами Йенс. – Контрабанда – дело серьёзное.

– Что ты там плёл про своих простых морячков? – напомнил Кочевник.

– Не совсем простые, согласен, – Йенс ощерился. – Но вам не ровня по части вышибания мозгов. От дружного хохота Оракула и Кочевника, улыбка хаконца стёрлась.

– Ну ты, Йенс, даёшь, – справившись со смехом, заявил Оракул и вытер пробившую слезу. – Ох, и аргумент!

– Хорош, – тихо произнёс Краснов и все смешки стихли. – Наш друг Йенс имеет несколько искажённое представление о нашей компании. Пусть будет так. Не будем его разубеждать. Он посмотрел на хаконца.

– Пора ознакомиться с арсеналом, не так ли?

Двумя часами позже, когда Йенс вышел на улицу по нужде, прихватив с собой упаковку папифаксов – шедевра сокарского ширпотреба нежно-розового цвета с жёлтыми мультяшными утятами на фоне беленьких и красненьких сердечек. На улицу ему идти пришлось, поскольку в охотничьем домике нужника, естественно, не было. Оракул озвучил общую мысль:

– Во что-то мы вляпываемся, а, Пётр Викторович?

– Во-во, – поддержал его Кочевник, – контрабандист-подводник! Наркоту что ли возит? Фигня полная! Небось его морячки сплошь молодые и опрятные…

– И что-то я сомневаюсь, что у ХВБ собственные военно-морские силы имеются, – добавил Оракул.

Краснов только кивнул, решая дилемму: то ли отказаться от соглашения с Йенсом, но тогда придётся заново искать способ проститься с Сокарой, возвращаться в Фалонт, где уже расклеены его фотографии, к которым вполне могут добавиться листовки с изображением Кочевника; или всё же следовать соглашению и тем самым поставить крест на планах легального пересечения границ, довериться Йенсу, гадая об его истинной принадлежности.

Интуиция молчала, в том смысле, что не возникало тревожных предчувствий, которым он за свою жизнь привык доверять. Другое дело, что не всегда эти предчувствия появлялись. За свою судьбу Краснов не очень-то беспокоился, в конце концов, пожить он успел, и даже интересно пожить. Но от его решения зависит жизнь доверившихся ему парней, а также возможность выполнения их главной на этой планете задачи. Риск провала существовал при любом выборе, однако колебался Пётр Викторович, по собственным меркам, долго, пока не решил сделать выбор сердцем. К Йенсу он пока относился нейтрально, но незнакомому хаконцу с явно тевтонским именем Гюнтер, он симпатизировал. Если всё же он не ошибся в своих выводах о верховенстве чужаков в Велгоне, то этого Гюнтера можно считать союзником. А значит и Йенса. Отчего же не помочь союзничкам?

В душе Краснов всегда считал себя немного авантюристом. Сейчас же он казался себе немного чокнутым. По-другому не назовёшь. А иначе как назвать человека, который сам лезет на рожон, прекрасно зная, что его легко опознать в лицо, да к тому же лезет в заведомую ловушку?

Впрочем, если он и был чокнутым, то действовал по плану, который возможно тоже отдавал душком безумия.

В 'Кристальной слезе' к этому времени уже часа два болтался Оракул, посланный туда разведать предварительную обстановку. Из группы только он мог свободно войти в это злачное заведение, не вызывая ни подозрений, ни пристального внимания. Пока что обстановка внутри соответствовала ожидаемой, о чём он доложил по переговорнику несколькими минутами ранее. Народу в заведении как всегда было навалом, но вот процент мужчин молодого и среднего возраста, одетых хоть и разнообразно, но строго, подтянутых, трезвых не смотря на продолжительные возлияния, процент этот явно превышал обычный для цитадели порока показатель.

Кочевник и Йенс согласно плану околачивались поблизости от 'Кристальной слезы', ещё в середине дня заняв свой наблюдательный пост, с которого они контролировали сразу два (а больше и не было) запасных выхода. Запасными они только назывались, на самом деле это были оживлённые магистрали, по которым пополнялись запасы продуктов и прочих необходимых здесь товаров, спешил на работу или с неё персонал, в том числе и девочки-профессионалки, косо поглядывающие на редких любительниц (которые, сучки такие, промышляли здесь не за деньги, а из-за удовольствия), да выходили по-тихому подгулявшие клиенты, не желавшие афишировать своё здесь пребывание. Итак, все роли были расписаны и не раз обговорены.

'Кристальная слеза' десятки лет тихо процветала в так называемой нейтральной зоне – узкой полосе кварталов между западным районом Фалонта, где предпочитали селиться почтенные горожане, и между юго-западным районом, в просторечии именуемым 'речным'. Это был мир и невинных развлечений, и тщательно скрываемых пороков. Этот мир жил своей, параллельной по отношению к городу, жизнью. По слухам, в 'Кристальной слезе' можно было найти всё, что только может представить больное воображение. Само собой, такое заведение притягивало, как сладкое насекомых, и любопытствующую праздную публику, и сомнительных личностей, и заезжих иностранцев, вынужденных надолго застрять в Фалонте. А иные из иностранцев, отведавшие порочных прелестей, в последствии не раз возвращались обратно, не найдя на родине альтернативы. Нравы на Темискире, не в пример Фалонту, в этот век царили суровые.

На входе в 'Кристальную слезу' торчал подпитый швейцар, как пугало наряженный в раздражающе-контрастную красно-синюю ливрею бог знает из какой эпохи. В вестибюле, по сторонам от входа маялись скукой семеро здоровенных детин, в одинаковых красных костюмах, отчего они выглядели придурковато, да и в физиономиях у них было тоже что-то одинаково-придурковатое – тусклый, скорее потушенный взор, обрюзгшие щёки и одна на всех печать неизгладимой тоски.

Краснов отмахнулся от швейцара и уверенно направился к парадной лестнице. На втором этаже, судя по наружным афишам, сегодня давала представление заезжая труппа кабаре. Если, конечно, фривольных и доступных девиц можно назвать труппой.

Касса здесь располагалась сразу у лестницы. Вечерний билет оказался не дёшев, чтобы сразу отсеивались нежелательные зеваки. Просторный зал, в котором даже наличествовали балкончики галёрки, был освещён тусклым светом множества утопленных по периметру стен светильников, конкурирующих с приглушённым светом действительно красивых люстр. Ярко освещался только помост сцены, где под безумные децибелы постыдной фонограммы гарцевали разукрашенные и разнаряженные танцовщицы. Впрочем, их трудно было назвать разнаряженными, весь наряд девиц состоял из длинных белых перьев и блестящих мириадами сверкающих бисеринок аксессуаров, коих было ровно столько, чтобы просматривалось всё то, что всегда притягивало мужские взгляды.

Публики в зале было много, почти все столики оказались заняты. Не сбавляя шага, Краснов продефилировал к только что освободившемуся, на котором официанты с профессиональным проворством навели порядок. Стандартной таблички на подставке с надписью 'занято' они не оставили. Значит можно было спокойно присесть и ждать. А в ожидании можно и кое-что попробовать из предлагавшихся здесь блюд.

– Желаете что-нибудь? – с дежурной улыбкой вопросил возникший официант, застыв в полупоклоне, держа при этом спину прямо.

– Графинчик водки, – заказал Краснов, изучая его безупречно-белую униформу, – грамм на триста. И закуски мясной.

– Смею предложить нашу фирменную закуску 'Кристальная слеза', – угодливо предложил официант, склонившись ещё чуть ниже.

Краснов согласно кивнул, про себя не одобрив нарочитое совпадение названий.

Не прошло и трёх минут, как официант уже составлял с подноса запотевший графин, следом зачем-то несколько рюмок, выложил на салфетки столовые приборы, и наконец открыл колпак блюда. Фирменная закуска оказалась обыкновенным тонко нарезанным прожаренным мясом, обильно политым подливой и сдобренным свежей, не смотря на осень, зеленью.

'Не дурно, – оценил Краснов, попробовав блюдо и плеснув в рюмку водки. – Не дурно, хоть и без фантазии'. Глядя на водку, он пожалел, что придётся её переводить. Перед тем как заявиться в 'Кристальную слезу', он принял капсулу с порошком алконейтрализатора.

Опрокинул рюмку, да с аппетитом принялся за еду, благо в тарелке была приличная порция. Представление на помосте, где сменился очередной десяток танцовщиц, его не интересовало. Краснов методично и незаметно прощупывал взглядом зал, пока не понял, что за ним наблюдают. Непосредственно чьего бы то ни было интереса он не заметил, да и никто конечно не пялился в открытую. Но то, что за ним наблюдают, он почувствовал спиной. Бывает такое, когда по спине мурашки пробегают от чужого враждебного взгляда. Как знать, может и неспроста официант выставил к графину несколько рюмок?

– Как вам девочки? – задал идиотский вопрос вышедший из-за спины незнакомец и бесцеремонно уселся напротив.

На загорелом лице незнакомца возникла вежливая улыбочка. Пухлые губы растягивались не дольше нескольких секунд. Ему бы другие губы, узкие, под стать тонким чертам, что вкупе с щёгольскими усиками придало бы его лицу жёсткость и мужественность, которую любят женщины. А так, с этими усиками слащавый какой-то выходил образ, отталкивающий.

Краснов деловито так, не спеша, расправился с закуской, словно и не заметил появления незнакомца. Однако окинул его оценивающим взглядом, хватившего, чтобы оценить не только физиономию. Под клетчатым пиджаком бежевая рубашка с накрахмаленным воротничком, стянутым жёлтой бабочкой. Странный выбор цвета для бабочки, ну да не это главное. Воротник выглядел так, будто под ним скрывался защитный ворот бронежилета.

'Интересно, – подумалось Петру Викторовичу, – долго ли он будет меня зондировать? Или прямо сейчас брать будут?..'

Учёв опыт с 'Фунтом счастья', Краснов к сегодняшнему делу подготовился обстоятельней. Так вышло, что на борту 'Реликта' совершено не оказалось лёгких бронежилетов, да и тяжелых армейских тоже. Имелось несколько массивных бронекостюмов десантного варианта, но разгуливать в них по городу… Хорошо, что в охотничьем домике предусмотрительного и запасливого Йенса хранились бронники. Хоть и достаточно лёгкие, но не достаточно надёжные, изготовленные по местной несовершенной технологии, но всё же хоть какая-то защита. Так что пули Краснов не очень-то опасался, за исключением пули в упор. По заверениям Йенса, бронежилетик мог держать девятимиллиметровую пулю на дистанции свыше десяти метров. Ближе – не просто контузия, а вероятное пробивание обычной твердооболочечной пулей. Проверять всё это на себе у Краснова, естественно, желания не было. А ещё бывает пули в голову летят – промелькнула мысль… Помимо бронежилета были заготовлены и некоторые другие средства защиты из взятой с собой с корабля амуниции.

– Хороший нынче вечер, – как бы невзначай произнёс незнакомец и бесцеремонно взял графин, из которого налил в ближнюю к нему рюмку и опрокинул её.

– Что я по сценарию должен сделать? – Краснов говорил спокойно, в свою очередь изучая реакцию хама на свою же реакцию. – Психануть? Или повозмущаться, позвав распорядителя?

– Ну зачем же так сразу? Вы молчите, меня игнорируете…

– Я вас не знаю. И знакомиться не имею ни малейшего желания.

Незнакомец довольно ухмыльнулся, словно получил подтверждение каким-то своим мыслям. Чувствовал он себя уверенно, как хозяин положения, ощущал видимо за собой силу. И конечно был прав в своих ощущениях. За устроенной незнакомцем мизансценой внимательно следили многие пары глаз.

– А вот я вас знаю, господин Корф, и, думаю, скоро узнаю ещё лучше.

– Да что вы! И где же вы хотите навязать мне своё общество? Неужели в старой крепости?

Краснов намеренно упомянул старинную, отжившую свой век крепость, использовавшуюся последние лет сто как внутреннюю тюрьму СМБ.

– Угадали. Сразу и в точку.

– Там наверное плохо кормят, раз вы ко мне подсели? – съязвил Краснов, намеренно испытывая предел невозмутимости эмбэшника. – Хотите, я вам ужин закажу?

– Кормят там действительно не очень-то, – незнакомец всё же остался невозмутим. – И это такая мелочь, поверьте. Но хорошее обхождение я вам гарантирую, если окажитесь благоразумны.

– Кочевник с Йенсом засекли вашего 'друга', – сообщил по 'таблетке' Еронцев. – Вышел из здания через задний вход. Кочевник передал, что начинает.

Ничего мудрить Краснов не собирался, руководствуясь принципом: чем проще, тем эффективнее. Демонстративно извлёк из кармашка на лацкане безобидную на вид конфетку, со словами: 'Люблю, знаете ли, сладким закусить'. Под пристальным взглядом развернул обёртку, в которой вместо конфеты находились две надежные шумоизоляционные затычки, и живенько впихнул их в уши, на виду у начинающего уже догадываться эмбэшника.

Оракул наблюдал всё это, затерявшись в толпе. Манипуляции Краснова послужили ему сигналом. В зале раздался дичайший грохот синхронно сработавших четырёх звуковых мин с радиовзрывателем, настроенным на общую волну. Одновременно со звуковыми, сработали и безвредные дымовые шашки, заложенные по всему залу, где под столиком, где за колонной, а где и под нижней этажеркой тележки официанта. Дымовых шашек Оракул заложил много, и не только в самом зале. Клубы буро-желтоватого, изощрённо пованивающего миазмами прорвавшей канализации, дыма начали стремительно расползаться у лестниц, по вестибюлю, у туалетов и везде, где сообразил поставить шашки пытливый ум Александра Кужеля. Особенно долго не мог сообразить швейцар, откуда в его нычке, где он припрятал 'боезапас' на сегодняшнюю ночь, взялось столько вонючего дыма. А в зале, тем временем, начался форменный бардак.

Оглушённая перехлестнувшимися звуковыми ударами публика, словно напрочь погрузившись в дурман сна, вяло начала расползаться по хаотичным траекториям. Какие-то девицы истерично завизжали, о чём можно было догадаться по их перекошенным, перенапряженным и в миг потерявшим привлекательность лицам. Воплей их никто не слышал, как не слышал и продолжающую шпарить со сцены фонограмму. Дебют заезжей кабаре-труппы был напрочь сорван. Танцовщицы попадали на подмосток, словно обожравшиеся мухи в компот, ошарашено и безуспешно пытаясь вернуть себя в горизонталь. В иной ситуации все их потуги вызвали бы море аплодисментов, настолько революционно они смотрелись, с точки зрения эротического искусства Темискиры. Но сейчас их новаторство некому было оценить.

Ещё только начинался весь этот бедлам, Краснов засветил кромкой тарелки в лоб эмбэшнику, и тут же нырнул на пол. Там его и накрыло. Затычки оказались не панацеей от звукового удара, по телу словно ударил невидимый молот. Аж в глазах на мгновение потемнело и воздух из лёгких вышибло, да на секунду-другую мышцы ослабли. Ощущения ещё те, но всё же не сравнить с повальными контузиями публики и эмбэшников. Лихорадочно борясь с вялостью в теле, Краснов под столом ожидал нацеленных в его сторону выстрелов. Но какое там! Сотрудникам СМБ было не до этого. Они как при сильнейшем похмелье, стискивали головы, порываясь куда бежать, толком не соображая куда, к тому же почти потеряв возможность ориентироваться в пространстве. После звукового удара в глазах двоилось, троилось, четверилось… короче, нет смысла объяснять, все мы люди грешные…

Лёжа, Краснов проверил живучесть сокарского сикуриста, убивать которого совершенно не желал. К счастью, лоб эмбэшника, густо измазанный остатками фирменного блюда, оказался крепче тарелки с мизинец толщиной. Тогда Краснов вытащил затычки, вскочил, машинально зажимая нос рукавом, и едва не столкнулся с Оракулом.

– За мной! – крикнул тот и бросился куда-то в расползающееся дымовое облако.

Пока Краснов бежал за ним, успел проклясть всю нечистую силу и химиков всех времён и народов. Вонь начинала сводить с ума, от неё – даже не от дыма, слезились глаза и появился никогда не беспокоивший насморк.

– Ты что, Сашка, охренел?! – рявкнул он, когда Оракул остановился где-то под одной из лестниц, дыма здесь пока ещё почти не было. – Ты должен был обычные, НОРМАЛЬНЫЕ шашки подорвать! А это что за сортирные бомбы?!

– Привнесение элемента творчества… – Оракул развел руками, не скромно при этом улыбаясь и потряхивая головой. Не смотря на затычки, в ушах стоял звон. – Задымление с запахом бзда…

Следующие две минуты Краснов высказывал своё отношение к элементам творчества в цветастых фразах, усвоенных ещё в молодые годы службы в военном космофлоте, переработанных и расширенных личным опытом последующей жизни. Оракул слушал его заворожено, внимательно мотая на ус.

Краснов и Оракул ворвались в так кстати приоткрытые двери, сшибли по пути испугано-любопытных привратников минус первого этажа, отведённого в 'Кристальной слезе' под бордель, да устроили забег по толстым ковровым дорожкам вдоль проходов между анфилад номеров.

Грохот конечно же был слышен и здесь. Встревоженные клиенты и проститутки начали вываливать из дверей, наперебой интересуясь причинами страшного шума, на глазах рождая невероятные домыслы, начиная от падения метеорита, и заканчивая обстрелом Фалонта ютонской эскадрой. Что ж, Фалонт – город портовый, был в его истории и такой эпизод. Многие даже не озаботились прикрытием срама. Краснову особенно запомнился господин со взбудораженным взором да с печатью неизгладимой интеллигентности на челе, оживленно с кем-то спорящий, будучи в одних носках и по инерции, видимо, кочегарящий приведенное в боевое положение орудие. Да ещё девица с разрисованной кожей, прошмыгнувшая куда-то идиотически хихикая, привлекла внимание колыхающимися на бегу по концентрическим траекториям грудями.

Взрывы звуковых мин были слышны и на улице. Когда они грохнули, Гюнтер, крепенький на вид сорокалетий мужик, присел от неожиданности, а через секунду вскочил и понёсся прежним направлением мимо сарайчиков с припасёнными на зиму дровами, которые, как и в любом темискирском насёленном пункте, были обязательным атрибутами городских дворов. На раздавшийся где-то неподалёку выкрик он не обратил внимания. Верней обратил, но как-то опосредованно, отметив краем сознания, что кричали, кажется, на островном диалекте.

Несясь мимо сарайчиков, он вдруг был вырван грубой и неожиданной силой, зашвырнувшей его в проём между строений. Да так, что по инерции его припечатало о стену из грубых брёвен. Ещё толком не соображая, Гюнтер сунул руку в карман пальто, где находился заряженный и заранее снятый с предохранителя 'Ланцер-1'. Руку тут же кто-то пережал, а тело заломил в болевой захват. Следом перед ним возникло такое знакомое лицо. Гюнтер трепыхнулся, но безуспешно.

– Йенс, ты!

– Тсс! – Йенс приложил палец к губам и улыбнулся. – Отпусти его, Дмитрий.

Получив свободу, Гюнтер немного успокоился, но всё же начал озираться. А вокруг с разных сторон начали раздаваться крики. И не так чтобы издалека.

Повинуясь внутреннему чувству, Кочевник вжал кнопку в переговорнике. Сразу в двух кварталах по периметру сараев бахнули и зашипели дымовые, теперь уже действительно обычные шашки. Такие же заряды бахнули и у двух запасных выходов из 'Кристальной слезы'. Где-то в отдалении послышалась ругань.

– Велгонцы, – определил Йенс. – Эти твари тоже здесь.

Сплюнув, Кочевник, высунулся из проёма и выстрелил четыре раза поверх сараев, разбив при этом фонарь. Случайно разбив, всего лишь посмотрев перед выстрелом на него. В радиусе полусотни метров вокруг столба образовалась сплошная темень. А тут ещё и дымовые заряды…

Выстрелы и крики зазвучали со всех сторон. Забили с характерных стуком островные PF шестьдесят шестые, затараторили в ответ велгонские 'Берты' и 'Бормы', включились в концерт щёлкающе-шелестящие короткие очереди девятимиллиметрового PB31 – штатного пистолета-пулемёта военной полиции островитян.

– Обалдеть… – Кочевник посмотрел на не менее удивлённого Гюнтера. – По твою душу целых три конкурирующих фирмы.

– Как там Пётр Викторович и Александр? – спросил Йенс.

– Порядок! – Кочевник только что получил подтверждение от Еронцева, что они благополучно воспользовались задымлением у запасных выходов и всеобщей неразберихой. – Их теперь не достать.

– Теперь пора и нам, – резюмировал Йенс и, развернувшись, трусцой припустил по лабиринту между сараями.

Ночью в коварных шхерах залива, одному богу, наверное, известно как Йенс находил путь между уходящими под воду скалистыми островками. Видимость была ограниченной, света Ирисы – луны этого мира, едва хватало, чтобы рассмотреть очертания скал. Течения в шхерах порой попадались стремительные. Надо отдать должное гребцам, справно работавшим, повинуясь командам Йенса. Рыбацкое судёнышко, из-за штиля оставшееся без паруса, ловко проманеврировало меж скал и вышло в открытые воды залива.

Краснов не любил попадать в ситуации, когда от него ничего не зависит. Сейчас была именно такая ситуация. Что если появится, скажем, катер береговой охраны? Вокруг вода, бежать на гребном судне и думать нечего. Но пронесло, Йенс знал, что делает.

Судёнышко благополучно подошло к самой настоящей подводной лодке. Субмарина возвышалась над спокойной водой частью корпуса. На корме сиротливо торчал силуэт укрытой в водонепроницаемый чехол пушки. Судя по габаритам, калибр орудия был не менее трёхдюймового. И по конструкции лафета можно было судить о приличном угле вертикальной наводки. Градусов семьдесят пять, не меньше. Рубка субмарины не имела ни эмблем, ни номера, будто скрывалась её принадлежность к какому-нибудь из флотов. Вероятно, так и было. Пойди разбери, нормально ли в этом мире наличие у контрабандистов подводной лодки или это обычная, так сказать, уловка.

У рубки их ожидали двое моряков, одетых в спасательные жилеты поверх длиннополых брезентовых плащей.

Издалека перекинувшись приветствиями с подводниками, Йенс отдал команду к швартовке. И вот Краснов, Кочевник и Оракул, вслед за контрабандистом и Гюнтером, поднялись на борт, крепко хватаясь с непривычки за ограждающие леера.

Йенс ещё накануне заинструктировал их до слёз, насаждая правила безопасности. Ни к кому не обращаться и не лезть с расспросами, ничего нигде не трогать, не покидать свой кубрик. Просто с ума сойти, если представить себе всё это. Однако Пётр Викторович пообещал придерживаться правил, пообещали и остальные. Ничего не поделаешь, придётся выполнять.

Когда за ними закрылся рубочный люк, Краснову вдруг подумалось о скорости субмарины. С подобной техникой он никогда не сталкивался, но заявленные Йенсом в давешнем разговоре двадцать пять узлов скорости, начали порождать первые сомнения. Такой корабль, как эта субмарина, по прикидкам Краснова, вряд ли мог развить такую скорость хода. Ну разве что на самом полном ходу, чтоб аж машины в разнос. Да и то ведь в надводном положении. А в подводном?

Про подводные скорости Краснов ничего не знал, но начал догадываться, что путешествие непременно затянется.

Часть II

Масканин

Глава 5

Ноябрь 152 года. Южный фронт.

Тишина в предрассветный час – явление в последнее время ставшее обыденным. Не слыхать ни редких винтовочных выстрелов, ни коротких очередей русских ПВСов или хаконских 'хикмайеров'. Прекратились переклички часовых. Смолкли в траншеях и разговоры после возвращения ночных смен боевых охранений. Странное дело, за последнюю неделю никто не стрелял при заменах боевого охранения, будто существовало молчаливое взаимное согласие. Под утро как будто всё успокаивалось и ночная жизнь замирала. Только изредка на парашютиках, противно воя на одной тональности, неспешно падали редкие осветительные мины.

Одна из таких 'светилок', метящая упасть где-то по центру нейтральной полосы, хорошо была видна сквозь масксеть полукапонира, вырытого для старенького Б20 – единственного БТРа на хозяйстве 16-й роты, забиравшего две трети пространства укрытия.

У облепленного высохшей грязью колеса БТРа коптила керосиновая горелка, дававшая тусклое пятно света в радиусе метра. Подпоручик Масканин аккуратно сложил вчетверо лист пролинееной бумаги, наверняка вырванный из школьной тетрадки. Лист был исписан рубленными скупыми предложениями прилежным женским почерком. Здесь же, сидя на корточках, облокотившись на колесо Б20, находился фельдфебель Чергинец, командир полуротной огневой группы. Фельдфебель насуплено потягивал норовящую потухнуть сигаретку, нахлобучив чёрную каракулевую шапку на переносицу, и молча ждал реакции Масканина. Письмо Чергинец заполучил ещё вечером, когда перехватил почтальона, нёсшего туго набитую сумку с конвертами для всего батальона. Перлюстрировать письма он считал своей неприятной обязанностью, дабы поддерживать микроклимат в подразделении. По опыту он знал, что некоторые вести из дома могут совершенно выбить из колеи даже самых надёжных бойцов, а особые отделы иногда физически не справлялись с объёмом переписки. Так и с этим письмом, особисты его прохлопали, а в итоге его адресат – спокойный и рассудительный тридцатипятилетний мужик мог потерять голову и наделать глупостей. Например дезертировать. Всякое бывало на памяти фельдфебеля.

– Н-да… – Масканин вернул лист в конверт и засунул его во внутренний карман бушлата. – Никогда не читал чужие письма. А вот поди ж ты, пришлось…

Письмо предназначалось рядовому Сергею Геллеру. Написать отважилась соседка, жившая в ближайшем хуторе. Сухо и скупо сообщила о смерти жены от удара молнии. Такая вот случайная смерть. Казалось бы, идёт война с её неизбежным злом – похоронками, а тут весть о смерти пришла на фронт из мирного тыла. Геллер вдруг оказался овдовевшим отцом четырёх малолетних дочерей.

– Попробую что-нибудь сделать, – Масканин прислонился к БТРу, прикидывая в уме рапорт. Геллера, как и большинство своих солдат, он знал давно. Опытный и холоднокровный боец. И ценный снайпер. Но как он себя поведёт прочитав письмо, загадывать не хотелось. – И как теперь, Паша, без такого снайпера будем, а?

– Не знаю, Макс… Отпускать его надо. Ну был бы он флегматом. Да и то… Набедокурит ведь. Смерти начнёт искать, а то и вообще в бега… А с дезертирами, сам знаешь, что делают. И за кем теперь его винтарь закреплять, думать надо…

– А ты у него самого поинтересуйся, – не приятно как-то было Масканину об этом сейчас думать, но тут ситуация без выбора. Командир должен думать обо всём подразделении. Снайперская винтовка СКВ 'Унгурка' калибра 12,7-мм требовала хороших навыков для работы. От балды кому попало не вручишь. – Кто там у него вторым номером?

– Теперь Половцев. Только не думаю, что Геллеру до этого будет.

– И всё же, поинтересуйся, так, промежду прочем, кому бы он доверил свою 'Унгурку'. В случае чего, конечно. Пусть пока не знает. А я прикину, как это всё обставить… Хорошо бы по нормальному, без придурков канцелярских. А то будет нам что-то вроде: торжественно перед строем передача боевого оружия… Тьфу-у! У человека горе… Толкну-ка эту мысль Деду при случае, глядишь и решение быстрей будет принято.

Чергинец потушил окурок о подошву сапога. Вопрос с Геллером он посчитал почти решённым и сменил тему:

– Слушай, Макс, а чего ты так на Танюшу взъелся?

– Однако… – Масканин удивленно приподнял брови. Чергинец был его давним другом, со времён ещё срочной службы, и характеры их были схожи, и мировоззрение. И по возрасту считай ровесники – двадцать шесть Пашиных лет против двадцати пяти его собственных. Но вот в вопросах о месте женского пола в действующей армии их мнения всерьёз расходились. – Ты о чём это?

– Придираешься к ней зазря. Девка старается, лямку тянет. На фронт с института сбежала…

– Х-хэ! Героиня. А то без неё бы не обошлись. Максим покачал головой, заступничество Чергинца его позабавило.

Танюша, она же сержант медслужбы Косенко, появилась в роте в середине лета, когда дивизия вела наступательные бои в двухстах километрах отсюда. Прислали её на замену убитого начальника ротного медпункта и дали в подчинение дюжину санитаров – прожжённых здоровых лбов. И как хочешь так и крутись, вчерашняя студентка, сама на фронт напросилась. Но Танюша-то, оказалась не лыком сшита, неведомо как, но приструнила в раз своих молодцев. Да так, что те порой пытаются её избегать. Только куда ж им деваться от непосредственного начальника? Благополучно закончив третий курс медфака Светлоярского госуниверситета, она в порыве патриотизма напросилась на фронт. Попав в 16-ю роту 7-го егерского вольногорского полка, Танюша как-то сразу не сошлась с придирчивым и мрачным, на её взгляд, субалтерн-офицером означенной роты. То бишь с Масканиным. И дело даже не в личной неприязни, её как раз не было, а в своеобразном понимании Масканиным дисциплины. А точнее, подпоручик искренне удивлялся, когда ему намекали, мол, женскому полу можно бы и поблажки делать.

– Дура твоя Танюха, – заявил Масканин. – Три года бы доучилась и нормальным врачом стала. Или что там у них, ординатура после шестого курса? А там и война, глядишь, давно кончилась. Чего ей дома не сиделось? Явилась к нам… Недоучка…

– Зря ты так. Девка из хороших побуждений…

– Ага, убьют её ни за что – вот и все побуждения.

– Мы ж её бережём, – не согласился Чергинец и заговорщицки подмигнул, заложив ладонь под ворот бушлата – старый солдатский жест.

– По глотку, – кивнул Масканин, с фатализмом подумав, что ещё немного и выпивать перед сном у него войдёт в привычку.

А спал он, как и все вокруг, урывками и когда придётся. Обычно два-три часа ночью, потом после обхода постов час-другой утром, если к комбату не вызовут. И днём когда придётся минут по сорок. И так третий год, исключая месячного отдыха в госпитале после ранения и трёх краткосрочных отпусков после контузий, все три раза совпадавших с выводами дивизии на переформирования, когда массово распускали в положенные отпуска.

– Знаю я, как вы бережёте. Зовете её на посиделки, жрёте водку пока я или ротный не видим. Танцульки горланите.

– Не, – Чергинец протянул новенькую семисотграммовую каплеобразную флягу, явно изъятую в хозяйстве какого-нибудь хаконского земледела, доверху наполненную водкой, – танцульки мы танцуем. А Танюша на гитаре нам аккомпанирует. А играет она душевно. Слушай, а может ты это?..

– Ну д-да! – Масканин отхлебнул, крякнул и занюхал рукавом бушлата, на котором имелось старое пятно соляра. – Глаз положил, у? – он улыбнулся, возвращая фляжку. – Девчонка она, конечно, видная. Но не в моём вкусе, – соврал он тут же про вкус, но для дела. Служебных романов не признавал. Пусть и не он командир роты, но зам ведь, да и сержант состояла в двойном подчинении, имела начальство и по медицинской службе. – И вообще, Паш, хорош про неё трепаться. Небось, по её просьбе меня зондируешь?

Масканин понял, что попал в точку, по вспыхнувшей и тут же подавленной реакции Чергинца. Всё-таки друга он знал хорошо. И продолжил:

– Ну ладно б я, или Вадик Зимнев. Но ты-то? Кто из нас гроза-фельдфебель? Кто за порядком должен смотреть? Не, ну звиздец, всё наоборот…

– Зимнев? – Чергинец рассмеялся. – Было дело, пытался он к ней подъехать. Только Танюша его сразу отсекла. Зелёный он ещё, два года разницы в их возрасте – многовато. Он теперь второй месяц к связистам бегает, есть там одна среди телефонисточек к нему благосклонная.

– Знаю.

Масканин ухмыльнулся. Вспоминать Вадика Зимнева, единственного офицера из взводных командиров в его подчинении, он без ухмылки не мог.

В роту Вадим прибыл в середине июня сразу после выпуска, отучившись два года по ускоренной и предельно интенсивной программе Кирилловского Высшего Пехотного Училища. В начале войны, в июне 150-го все военные сухопутные ВУЗы выпустили, как положено, подпоручиков и корнетов, проведших в своих заведениях четыре года. Потом программу подготовки будущих офицеров ужали на полгода за счёт отпусков, выходных дней учебного процесса и изъятия 'лишних' часов гражданских дисциплин. Одновременно наборы в училища решено было проводить дважды в год вместо одного. В конце того же 150-го года остро встал вопрос нехватки офицеров в действующей армии, программу подготовки сократили ещё на полгода и к лету 151-го выпускались скороспелые прапорщики. По табелю о рангах прапорщик был младшим офицерским чином, вводимым в военное время. А осенью 151-го, когда кадровый офицерский состав был выбит на семьдесят процентов, подготовку курсантов сократили ещё на год, вдобавок было введено промежуточное звание подпрапорщика, в которое производились после сдачи квалификационных экзаменов в аттестационной комиссии, унтер-офицеры и вольноопределяющиеся, стоявшие на должностях командиров взводов, с перспективой дальнейшего роста до капитана.

Вот так в подчинении Масканина появился девятнадцатилетний прапорщик Вадим Зимнев. Парень он был толковый и сообразительный, но имел в силу возраста и недосформированного характера один большой недостаток – отсутствие командирской жилки. Проще говоря, Вадим терялся в окружении подчиненных ему двадцати-тридцатилетних парней, а были и такие бойцы, кому и под сорок. Поэтому Масканину приходилось мягко опекать Зимнева, да делится опытом.

Масканин же не был кадровым офицером. Будучи вольногором, то есть выходцем из автономной южной провинции Новороссии, он начал службу в армии в шестнадцать лет. Именно в этом возрасте у вольногоров мальчик уже считался мужчиной и вразрез с общепринятой в Новороссии практикой обретал дееспособность не в восемнадцать лет, а двумя годами раннее. Соответственно и возможность служить в армии с шестнадцати лет, чем многие молодые вольногоры пользовались. То что в иных провинциях да и странах воспринималось частью молодёжи с некоторым страхом, у вольногоров считалось естественным и почётным. В Вольногорье было много чего выпадающего из общих рамок, широкая автономия всё-таки. Эти 'выпадения' коснулись и принципа структурной организации вооруженных сил.

В русской армии существовали вольногорские соединения и части трёх родов войск: егерские, горно-егерские и кавалерийские, имевшие собственную нумерацию, комплектуемые нижними чинами и унтер-офицерами только из вольногоров. В мирное время офицерский состав комплектовался выходцами из других провинций, окончивших военные ВУЗы. Офицеры-вольногоры стремились служить в других частях, что негласно поощрялось.

Срочная служба в Новороссии последние шестьдесят лет была трёхгодичной. Поэтому девятнадцатилетний Максим Масканин, благополучно уйдя на дембель, следующие четыре с половиной года учился в Старградском Университете. Экстерном сдав на первой сессии пятого курса все экзамены за год и защитив дипломную работу в январе 150-го, он получил вожделенный диплом и после месяца законного отдыха начал подыскивать работу.

Но его планы были нарушены войной. В феврале Велгон вторгся в Аргивею. После чего Новороссия объявила Велгону войну воскресным днем 14 февраля. Спустя две недели Масканин уже был в расположении своего родного 7-го егерского вольногорского полка 2-й егерской вольногорской дивизии. По нормам законодательства Новороссии, он как получивший высшее образование, в мобилизационном управлении военного округа перешёл в категорию резервистов второй очереди, то есть мобпредписания мог ожидать через полгода, а то и позже. Однако навестив семью и всё взвесив, Масканин явился на сборный пункт к концу первой недели войны. Там ему торжественно вручили добровольческий крест, выдававшийся всем добровольцам в два первых месяца войны. А на следующий день его эшелон вышел на Памфилион, куда перебрасывались предназначенные к вторжению в союзную с велгонцами Хакону армейские корпуса. Там же под Памфилионом, он был зачислен вольноопределяющимся в свой полк на должность рядового. Дивизия вступила в дело, как принято было выражаться в военной среде, на исходе февраля, расширяя захваченный морской пехотой на побережье плацдарм.

К октябрю 151-го года Масканин сменил свои погоны вольнопёра на погоны подпрапорщика, успев покомандовать отделением и взводом. К зиме 152-го стал прапорщиком, а к весне подпоручиком, приняв командование полуротой.

Словно бы нарушая паузу в разговоре, со стороны траншеи послышались сумбурные голоса. А минуту спустя через крытый ход сообщения в полукапонире появился чем-то взволнованный боец из взвода Зимнева. Белобрысый и лопоухий, не начавший бриться ещё, паренёк шестнадцати лет от роду. Имелись, однако, у Масканина подозрения, что юноша этот подправил себе возраст минимум на год. Отменная новенькая вольногорская чёрная шапка, в каких ходила вся дивизия, кроме особистов и некоторых офицеров из старых кадров, сидела на его голове таким образом, что он вынужден был словно подглядывать из-под неё. Шапка была ему великовата. Правда, лопухи ушей, каким-то макаром всё равно умудрялись выпирать. Одет он был в заляпанную и подобранную не по росту полевуху, неисправимо сидевшую на нём что тот мешок. Доброволец однако. Пришедший с последним маршевым пополнением в прошлом месяце. Звали этого 'чудо-богатыря' Ковалёнок. В роте он уже успел стать персоной знаменитой благодаря своей чрезмерной исполнительности и усердию, из-за которых не раз вляпывался в смешные и неловкие ситуации. И надо же ему было, словно по шутке судьбы, попасть во взвод Зимнева, у которого тактические таланты начисто перечеркивались неумением работать с личным составом. Вот и получалось – поручит взводник Ковалёнку какую-нибудь ерундовину, а тот так расстарается, что потом анекдоты в батальоне ходят.

– Господин подпоручик! – Ковалёнок старательно попытался принять строевую стойку, всей мимикой выражая важность момента, да неловко козырнул в спешке.

– Отставить! – гаркнул Масканин, давя смех, и официально обратился к Чергинцу: – Фельдфебель, разъясните егерю правила поведения, раз уж никто больше не снизошел до этого.

Дружба дружбой, а субординацию Масканин на людях старался не нарушать, пусть даже и перед 'чудо-богатырём'. И поймав растерянный взгляд Ковалёнка, скомандовал:

– Садитесь, егерь.

По прежнему растерянно, но преданно глядя в глаза командиру, боец как стоял, так и бухнулся на пятую точку. Икнул даже, наверно копчиком приземлился.

– Запомни, рядовой, – начал Чергинец грозно и на 'ты', всякими там выканьями он как истинный унтер не утруждался, – здесь тебе не учебный полк и показывать твою хромую строевую выучку не только не нужно, а и вредно. К слову, выдрессировали тебя погано. Незачёт… Строевые приемы, заруби на своем сопливом носу, только за пределами переднего края. В тылу, на марше, в гарнизоне, где угодно, но не здесь. Тебе всё ясно, егерь?

– Так точно, господин фельдфебель! – браво выпалил Ковалёнок и машинально опять козырнул. Впрочем, на сей раз рука не прошла и половины траектории.

– Та-ак, – протянул Масканин как можно ниже тоном, по-прежнему давя улыбку. – Объясняю на пальцах. Всякий раз, когда вы, егерь, подносите свою рученьку к вашей по-детски светлой, но не обременённой сложными мыслями головке, вы тем самым указываете вражескому снайперу на вашего же командира. Нет, здесь не стоит озираться, здесь никакой снайпер нас не увидит. Однако до передней хаконской траншеи каких-то семьсот метров. И нехорошие дяденьки на той стороне очень даже наблюдательны. И это правило должно для вас также чётко работать, как закон всемирного тяготения… А теперь докладывайте.

– Господин подпоручик! – уже не козыряя, но так же браво начал паренёк. – Вас срочно вызывают в штаб батальона. К шести часам.

– И это всё?

– Так точно!

– Можете идти, – и наблюдая в миг прописавшуюся на лице Ковалёнка попытку понять куда же ему сейчас всё-таки следует идти, Масканин покачал головой. – Ох, горе ты моё. Марш в расположение, егерь.

Ковалёнок сорвался с места как хороший спринтер. А Масканин в след ему подумал, что так и не спросил, каким таким чудом тот оказался в штабе батальона. Хотя, смысла было спрашивать? Попался салага на глаза порученцу, со своей вечно 'одухотворенной', по молодости лет, физиономией, вот и помёлся искать командира. Интересно другое, зачем к шести нолю в штаб вызывают? Обычно Дед всех собирает часам к семи, к семи тридцати. А тут что за спешка такая? Эх, самое время вздремнуть бы.

– Что, Макс, 'на ковёр'? – Чергинец задвинул на затылок шапку, убирая с глаз выпавший золотистый кудрявый чуб. И имея в виду их недавнее совместное предприятие, философски заметил, цитируя детскую сказку: – Не долго стражи сны смотрели…

– Тьфу… – только и ответил Масканин, машинально сделав въевшийся с детства охранный жест, и нырнул в обшитый длинными криво распиленными досками ход сообщения. Он уже не видел, как Чергинец вдогон перекрестил его.

Штаб батальона, он же по совместительству основной командный пункт, располагался далеко за второй линией траншей в перелеске. Здесь, в дальних предгорьях Монберга, поля часто чередовались полосами лесов с проплешинами мелких болот. Позади оставался сплошной лесной массив, по которому дивизия наступала три недели, ведя 'профильные' бои. Но чаще приходилось действовать в поле, где командование использовало егерей как обычную пехтуру.

Просто удивительно, как всего за несколько дней сапёрный взвод отстроил этот здоровенный блиндаж, в котором свободно могло разместиться до сотни человек. Даже полевой дизель-генератор умудрились впереть. И перекрытия срубили надёжные, шальной шестидюймовый снаряд не причинил блиндажу серьёзного вреда, когда несколько дней подряд хаконцы вели беспокоящий артогонь.

В штабе в этот утренний час было тихо. На пороге Масканина встретил сонный дежуривший унтер, доверительно ответивший на вопрос, что нет, начштаба изволят отдыхать, а вызвал господина подпоручика к себе командир батальона.

'Ещё того веселей', – подумал Масканин, снимая портупею вместе со всем на неё навешанным и отдавая унтеру бушлат и шапку, да беря протянутую слипшуюся щётку с остатками ваксы. Выйдя в предбанник, он привёл как мог в порядок изношенные сапоги, надел и поправил портупею, к которой были пристегнуты кобура с табельным 'Сичкарем' и упрятанный в незатейливые ножны бебут – изогнутый вольногорский кинжал с лезвием в локоть длиной, весьма удобное оружие ближнего боя, скорее даже не кинжал, а укороченная шашка. Одёрнул полевой китель, поправил командирский планшет и придирчиво осмотрел себя в навешанное прямо на бревенчатую стену зеркало. Провел ладонью по едва отросшим волосам, хорошо что побриться с вечера успел. 'На ковёр' следовало являться в допустимом внешнем виде, хоть начальство и было снисходительно в этом отношении, по себе зная все прелести окопного быта.

Как бы трудно не было, но гигиену поддерживали всегда, такие неизменные спутники человека, как крысы и вши прибыли вместе с предками ещё в эпоху освоения планеты. Вместе с ними и бациллы всякие. Кстати, давно замечено, если по чьему-то недосмотру в подразделениях прекращают за собой следить, то вслед за внешним обликом падает и моральный. Подразделение становится похожим на банду мародёров или дезертиров. И это чревато разложением соседних подразделений. И как источник всякой заразы они опасны. Поэтому не встретишь в армии длинноволосых, да и бороды были четко уставом регламентированы. За одеждой тоже следили, стирали при каждой возможности, желательно с кипячением, нижнее бельё просто выкидывали, им-то снабжали, слава Богу, исправно. Поэтому вши и прочие 'радости' появлялись редко. И всё же, на передовой не всегда была возможность следить за одеждой. Одно дело полевая форма, которая иной раз превращалась во что-то невообразимое по меркам гарнизонной службы мирного времени, другое дело личная гигиена. Однако приходить на разнос в обычном расхлёстанном, сточки зрения тыловика, виде Масканин не хотел. Поэтому и оставил свой заляпанный да латаный-перелатаный бушлат штабному унтеру, в душе готовясь к начальственному гневу. А то что вызов комбата в сей ранний час означал неминуемый трагичный разбор его скромной персоны, он чувствовал даже не интуитивно, а на основании давно приобретённого опыта. Дед хоть и страдал бессонницей, но не до такой степени, чтоб по пустякам вызывать к себе на чай спозаранку.

Глядя в зеркало, он ещё раз поправил пятнистый китель, одёрнул воротник-стоичку с широкими чёрными на медной основе петлицами с вензелем полка и скромными звёздочками. К полевой форме погоны не полагались, их носили на повседневной и на парадной формах, да на шинелях, которые последние десятилетия относились к повседневке. Цвета же околышей и окантовок вольногоры носили, как и артиллеристы, саперы, танкисты – чёрные. Награды на полевой форме по уставу не полагались, хотя повсеместно это правило всеми нарушалось. Но наград Масканин и не имел, обходило как-то начальство его наградами, да он и не стремился к ним, равнодушно посматривая на не обделённых товарищей. Однако сам не редко писал представления на своих бойцов, которые зачастую удовлетворялись командованием. Если бы не полагалось носить на полевухе отличительные знаки, он бы и их не навешивал. А так под верхним клапаном левого нагрудного кармана был навинчен знак 'добровольческий крест', дававшийся добровольцам в первые два месяца войны, рядом знак '10 штыковых'. На самом деле их было тринадцать. Над правым карманом, сбоку от жёлтой и красных нашивок, сиротливо пристроилась 'Вишня', которую полагалось носить только справа на манер ордена, и ценилась она в общем-то как орден. Официально 'Вишня' называлась 'За стойкость' и давалась, как написано в статуте знака отличия: 'за обречённое сражение в безвыходной ситуации без надежды на победу'. Вот так, не больше, не меньше. Другими словами, в плен не сдался и пулю себе не пустил, а предпочёл драться до конца. Про пулю – это конечно преувеличение, иногда лучше застрелиться, чем попасть в плен. Солдатские 'Вишни', как и аналогичные им офицерские 'Солнца', были редки.

Свою 'Вишенку' Масканин получил в мае 150-го, когда полк десять дней держал оборону в полном окружении, оседлав так необходимую хаконцам дорогу во время их контрнаступления на Герону. На одиннадцатый день, когда к ним прорвались мотострелки, в полку оставалось менее трёхсот активных штыков – около одной семнадцатой штатной численности. В военное время в полках разворачивались пятые батальоны, а в батальонах четвёртые роты, вот и набегало с учетом артиллерии, сапёров, связи и прочей спецуры порядка пяти тысяч человек. А в егерских дивизиях, хоть и имевших лесную специфику, но оргштатно в последние полвека идентичных стрелковым, с учётом гаубичного, пушечного и зенитного полков, да отдельных подразделений, выходило до двадцати трёх тысяч личного состава. Что вкупе со всеми огневыми средствами заметно превосходило хаконские и велгонские пехотные дивизии.

Командира батальона не зря звали Дедом, прозвище свое он натурально получил за возраст. Подполковнику в отставке Аршеневскому Константину Михайловичу к началу войны исполнилось шестьдесят два. Выслужив двадцать семь календарных лет, он в сорокапятилетнем возрасте благополучно вышел в отставку и жил очень даже безбедно в столице семнадцать последующих. А вот сказалась старая жилка, не смог усидеть в тылу, подавая рапорт за рапортом о зачислении в действующую армию. В мае 150-го его последний рапорт, к удивлению многих, был удовлетворён и теперь уже подполковник действительной службы прибыл в 7-й егерский вольногорский, после проведённого месяца в запасном полку, откуда, получив персональный наряд управления кадров округа, отбыл на южный фронт. Прибыв в 7-й ЕВП, принял активное участие в его переформировании. Абсолютно не претендуя на служебный рост, он так и застрял здесь комбатом-4, к радости скороспелых взводных и ротных и к вящей славе полка. Все прежние батальонные начальники, с которыми полк вступал в войну, сменились по три-четыре раза, иногда уходя на повышение, как комбат-1, получивший под начало 5-й ЕВП, но чаще получая место в братских могилах. Поэтому четвертый батальон небезосновательно считался самым боеспособным в боевом управлении во всей дивизии.

Выдохнув, словно перед рюмкой водки, Масканин коротко постучал и решительно распахнул грубосколоченную дверь. Дед по обыкновению восседал во главе широкого стола, сбитого из плохо отёсанных толстых досок. Если не считать пепельницы из обрезанной 57-мм гильзы зенитного снаряда, алюминиевой солдатской кружки с остатками чая, двух аппаратов полевой связи, пресс-папье, тонюсенькой папочки для бумаг, готовальни с треснувшим корпусом, транспортира и пачки цветных карандашей 'тактика', то стол был сейчас девственно пуст. Сам комбат пребывал в странно сочетаемом суровом и благостном настроении. Видимо до сих пор про себя радовался вручённому на днях 'Суворову' второй степени, ставшим приятным дополнением к медалям далёкой боевой юности.

Помимо Аршеневского, в помещении находились ещё двое. Ротмистр Муранов – полковой особист, старый кадровый жандарм. И 'вечный' лейтенант Минандо Алексей Игнатьевич, приятный в личном общении и излишне интеллигентный офицер, переведшийся на фронт полковым начхимом из береговой обороны, где лет пятнадцать, примерно, ходил 'вечным' мичманом. Говорят, не сошелся он чем-то на прежнем месте службы с начальством и с сослуживцами, а там и рады были спихнуть его к армейцам лишь только старый мичман подал рапорт. И вот попал он в 7-й ЕВП, так и не сменив флотскую форму, но сразу став поручиком. Впрочем, вдогонку, на радостях избавления, видимо, прежнее начальство прислало на него представление на лейтенанта. Теперь в полку Минандо величали штабс-капитаном, на что тот неизменно поправлял, что всё-таки он лейтенант.

Доложив о собственном прибытии и молодцевато отдав приветствие, щёлкнув полустёртыми каблуками, Масканин вытянулся в струнку, ожидая начальственного дебюта. По первым признакам как будто ничего хорошего сочетание: комбат – особист не обещало. Но вот присутствие Минандо несколько сбивало с толку. Чего вдруг начхим разбавляет сей грозный тандем?

– Явились, господин поручик, – заявил Аршеневский, намеренно 'повысив' Масканина по старым армейским традициям и приличиям. Не понятно только, с издёвкой он это сделал или из врожденной вежливости. Но вопреки тем же традициям, подполковник не любил, когда опускали приставку перед его званием, мол, не дорос, так и не стоит. – Подойдите-ка вот сюда, сударь мой. Чтобы я получше видел, как вы будете бледнеть, покрываясь липким потом, – тон Деда был намеренно строг. – Глядя в ваши честные глаза, поручик, жду не дождусь услышать, как вы наскоро слепите нам ваши детские оправдания. Ну-с, поведайте мне про души прекрасные порывы. Я прямо с замиранием сердца жду вашей интерпретации.

Что означала это преамбула, Масканин прекрасно понял сразу. Но как всегда решил занять выжидательную позицию, посмотреть, как начнет развиваться ситуация. Придав лицу надлежащее выражение 'рожа кирпичом', он, как положено по уставу, строевым шагом прошёл в указанное место, уставившись на висевшую за спиной комбата карту с диспозицией батальона.

– Ну-с, что молчим, мой юный друг? – вопрошал Аршеневский, поглаживая аккуратную бородку. – Вам разве нечего сказать по этому печальному поводу?

– Так точно, – ограничился Масканин краткой уставной формулой, которую можно было истолковать в любом смысле.

– На днях, – отреагировал комбат доверительным тоном, – столкнулся я с чудом нашего батальона – с вашим егерем Ковалёнком. И что забавно, до знакомства с ним до меня доходили лишь смутные преданья и анекдоты про него. Так вот, теперь-то я понимаю у кого научился ваш боец способу выражения недюжинных умозаключений малоинформативными уставными фразочками… Итак, сударь мой, дабы поломать вашу позицию, я так и быть, возьму уж на себя труд открыть вам глаза на хорошо известные вам события. А господ офицеров я пока попрошу подождать за дверью.

Нисколько не смутившись, всё-таки подполковник не был их начальником, Муранов и Минандо вышли. А Масканин подумал, что теперь-то без посторонних глаз, Дед начнёт распекать по-настоящему.

Но комбат спокойно водрузил на переносицу очки в золотой оправе в виде перекрученных змеек и приподнял над столом какую-то бумаженцию.

– Итак, – начал он беря лекторский тон. – Ротмистр Муранов любезно поделился со мной выдержкой из позавчерашней сводки. Вот послушайте. Десятого числа ноября месяца, в промежутке между пятью двадцатью и пятью сорока, на склад хранения трофейного имущества тылового управления дивизии, расположенный близь деревни Дальвитц, совершён налёт организованной бандитской группой в полевой форме вольногорских егерей численностью до двух-трёх человек. Дежурная смена охраны склада, нёсшая караульную службу, не смогла оказать ни сопротивления, ни подать сигнал тревоги. К шести часам, по прибытии караульной смены, которой и был установлен факт налёта, на месте был обнаружен начальник склада, капитан интендантской службы Бокиев, в бессознательном состоянии. Найден Бокиев был среди груды вещевого имущества со связанными конечностями и ярко обозначившейся гематомой в виде так называемого очкового эффекта. Серьёзных повреждений никто из персонала склада либо охраны не получил. По показаниям…

Дед отложил лист, морщась от стилистики зачитанной сводки, и в упор уставился на Масканина, потом с явной издёвкой сделал полупоклон и с той издёвкой выдал:

– Ну спасибо, хоть не покалечили никого… Объясните-ка мне, поручик, ход вашей гениальной мысли, за каким таким чёртом вы полезли на тот склад? И будьте любезны не включать тут передо мной дурака. Ротмистр имеет ориентировку на вас. К слову, поменьше языком молоть надо было. Так сказать, по речевым конструкциям вас опознали. Ну так что? Готовы к самообличению?

Масканин кивнул через силу. Не в его привычках колоться перед начальством. Был бы перед ним не Дед, послал бы уже по матери, чтоб не играл в дознание. Но в том-то и дело, что это Дед. Комбата он уважал. И зная его не первый год, прекрасно понимал, что Аршеневский хочет разобраться и помочь, ничуть при этом не хитря, будучи прямолинейным как железная дорога. Да и играть в дознавателя не мог по природе своей натуры, а главное он видел сейчас его, Масканина, как облупленного. Мог при желании заставить подчинённого почувствовать себя нашкодившим мальчишкой. Было что-то такое в его прищуренном взгляде.

– Превосходно, – тоже кивнул подполковник, – так всё же, что это за партизанщина? Что вы забыли на том складе?

И махнув про себя рукой, Масканин выложил, как задумал и воплотил свой замысел, утаив только круг посвященных и что не в одиночку 'партизанил'. А повествование своё начал с экскурса в перипетии недавних дней, когда неоднократно докладывал по команде о значительной нехватке комплектов химзащиты. Особенно противогазов, которых в одной только его полуроте недоставало аж 42 штуки и ещё два десятка пришли в полную негодность, будучи посечёнными осколками, пулями или вследствие долгой и неправильной эксплуатации. Полурота практически была незащищена от хаконских химических снарядов.

– Всё это и я, положим, знаю, – ответил Дед нахмурившись. – Читал ваши рапорты. Вопрос бы решился в ближайшие дни… Да, знаю, – оборвал он попытавшегося привести доводы Масканина, – знаю, время не терпит. Два-три комбинированных залпа и вашей сотни нет. Вы один хоть там бандитствовали, поручик?

– Так точно, совершенно один.

– Это хорошо, что вы так нагло врёте, даже ознакомясь со сводкой. Впрочем, интендантский капитан непременно ошибся, я думаю. У страха глаза велики… Но…

И тут, после этого 'Но', Масканин на целых десять минут был подвергнут такому мозговому вздрючиванию, без единого кстати матерного слова, что вышел от Деда слегка покачиваясь на подгибающихся ногах в полной решимости праведного энтузиазма учинить несколько внезапных проверок в своём подразделении. Ну не может же во всех трёх взводах и огневой группе полуроты не иметься недочётов. Заодно, он теперь совершенно точно знал, что его место в лучшем случае в штрафниках, а то и у стенки по законам военного времени. Знал, что в самом деле вряд ли адекватно воспринимает действительность, раз из абсолютно правильных посылок делает безумные выводы и, главное, воплощает их в жизнь. Ну и ещё с пару десятков неутешительных выводов о собственном душевном здоровье и умственных способностях.

Погрузившись в себя, Масканин не сразу заметил стоявших в сторонке Муранова и Минандо о чем-то между собой тихо переговаривающихся. Начхим успел избавиться от общевойскового бушлата и теперь во всей красе щеголял своей безупречной флотской повседневкой чёрного цвета. Отутюженные по стрелочкам брюки и скроенный по фигуре китель с серебреными погонами с жёлтыми просветами – обозначавшими принадлежность к береговой обороне. Обнаружив его появление, лейтенант кивнул Муранову и направился обратно к комбату. А ротмистр нарочито оценивающе поглядел на Масканина и произнёс:

– Идёмте, подпоручик. Нам есть о чём поговорить.

В комнате, где обычно трудились в поте лица штабные писари, в это время никого не было. Пустой стол с оставленными писарскими принадлежностями, да закрытые и опломбированные сейфы в каждом углу. Удивительно было смотреть на эти здоровенные чугунные шкафы, неужели их всегда за собой таскают, куда бы ни забросила судьба полк? Хотя нет, не может быть. Подобное имущество конечно остается в гарнизонах, а эти сейфы скорее всего просто прихваченные где-то по пути трофеи. Тут Масканин сам себе подивился, отчего ему вдруг взбрело над канцелярскими делами задумываться. Насущней было бы о непосредственных проблемах побеспокоиться, вот ротмистр, например, начнёт по мозгам ездить. Или не начнёт. Вообще-то, он был неплохим мужиком, хоть и себе на уме. Подлостей никому не делал, не то что прежний особист. Да и так был прост в общении.

Муранов по-деловому очистил перед собой стол и выложил из офицерской сумки несколько листов. Потом жестом пригласил сесть рядом. Не напротив, как можно было ожидать, а действительно рядом.

– Тэкс, Максим, – по привычке взял ротмистр доверительный тон, прикурил и протянул открытый портсигар, угощая, для установления контакта наверное.

Масканин, куривший только по необходимости – для забивания трупных запахов, отказался. И тогда Муранов с хлопком закрыл портсигар и сообщил:

– Мучить я тебя не буду, и так всё знаю. И то, что именно ты на складе был, и то, что дружок твой закадычный Чергинец за тобой увязался. Коньячком не надо было баловаться вам после дела. Да-да, тем самым, что на складе у капитана неучтённым хранился. И тушёнка. Тоже кстати неучтённая. Пили б себе положенную водку, глядишь и пронесло бы. Короче, на вот почитай вот это и вот это.

Масканин взял протянутые бумаги, про себя решив, что тоже прейдёт на 'ты', раз уж особист ему тыкать начал. Читая первые листы, скреплённые обыкновенной канцелярской скрепкой, исписанные мелким бисерным почерком на каждой странице, он как бы со стороны узнавал про собственный 'подвиг'. Во втором документе был также запечатлён их с Чергинцом налёт, изложенный однако в форме рапорта, и уже не то чтобы в иной трактовке, а в совсем другой версии, по которой он и фельдфебель действовали строго по указанию Муранова, самолично разработавшего всю комбинацию. Выводов и целей этой, так сказать, мурановской операции в изложении второй версии естественно не было. Но и так было очевидно, для чего ротмистру понадобилась эта мистификация.

– Ну что, Максим? Какая версия больше нравится?

– Зачем это всё?

– Значит вторая. Я так и думал. Только не надо больше встречным вопросом отвечать. Видишь как удачно всё выходит? К нашей обоюдной пользе.

– Вижу. Значит этот второй лист я должен тебе тут прилежно переписать, так? Однако, ротмистр, не буду-ка я за Чергинца решать. Поговорить сперва с ним надо.

– А смысл? – Муранов пустил кольцо дыма и усмехнулся. – Я вам соломинку протягиваю. Впрочем, как знаешь. Поговори со своим унтером и до двенадцати предоставишь мне переписанный рапорт. Подправленный естественно. Ты, как непосредственный участник, внесёшь свои коррективы. Масканин кивнул и спросил:

– Что там с тем капитаном можно поинтересоваться?

– Можно-то можно. Арестован он. За расхищения. – Муранов сделал затяжку и с иронией добавил: – Увы, честных интендантов, как всегда меньше нормальных. Начали мы там проверку и такого понаходили… Так что, подпоручик, для твоей шайки всё на редкость удачно сложилось. Но впредь лучше бы тебе ничем подобным не заниматься. Фортуна переменчива, и при ином раскладе я при всём желании не смог бы помочь.

Масканин молчал, раздумывая, что не полезли б они с Пашей на склад, интендант ещё долго бы свои делишки проворачивал. Да и не полезли б вовсе, если бы этот самый капитан не зажал противогазы. Даже говорить, сволочь, не захотел. А накануне в соседней роте как раз с того склада получили шанцевую снарягу. Масканин не поленился, сгонял к соседям, поговорил с побывавшими на складе бойцами, которые видели там штабель противогазов. И не понимал Масканин, что в них особенного в противогазах этих? На кой они капитану сдались? Не тушёнка всё-таки, какая от них выгода? Но видимо, у начсклада были свои соображения на сей счёт. Вот и получил промеж глаз, а теперь же и вовсе под арестом.

– И кстати, как вы их упёрли вдвоём? – поинтересовался Муранов с улыбкой. – Да ещё и бухло с тушёнкой?

– Плащ-палатки прихватили.

– Хм. Удивительный ты, Максим, человек. Вроде грамотный и опытный командир, но бестолковый в плане карьеры. Вечно дров наломаешь. Взять твои прошлые амуры с хаконскими девицами. Про приказ же знал о запрете всяких шашней на оккупированной территории? Знал. То надерзил инспектору штаба корпуса. От большого ума надо полагать. То теперь склад этот. Ты в курсе, что в штабе дивизии два представления на тебя Георгием, подписанные Аршеневским и командиром полка, зависли? То-то. Масканин только пожал плечами. Что сказать в ответ, он не нашёл.

– Ладно, скажу тебе по секрету, – Муранов вытянул руку и потушил окурок в цветочном горшке, стоявшем на ближайшем сейфе, – я перед тем как вашему Деду твои художества выложить, сперва поговорил с ним о тебе. Он тебя ротным прочит, так что готовься к следующей звёздочке.

– Как ротным? А Арефьев куда?

– А на него приказ пришёл. Переводят во второй батальон.

– Мда, – Масканин помассировал глаза, веки от постоянного недосыпа безжалостно тяжелели с каждым получасом. И подумал, что теперь долго ещё не увидит Димку Арефьева, когда того переведут.

Второй батальон сейчас пребывал в ближнем тылу, после октябрьского наступления в нём за один только день было выбито свыше девяносто процентов штатного состава. Значит в штабах решили его заново сформировать, раз Арефьева туда перекидывают. Соберут как всегда с миру по нитке унтеров и офицеров, вольют маршевые роты и возвращающихся из отпусков после госпиталей – и вот готов старый новый батальон. А то что боевое слаживание будет проводиться не до боя, а в процессе оного, это как неизбежное зло. Одно утишает, у противника ровно те же проблемы.

– Ладно, засиделся я тут у вас, – бросил Муранов, вставая. – А ты, Максим, подрыхни пока здесь, лица на тебе нет. Часик, думаю, у тебя в запасе имеется. А лучше в соседней комнатке, там топчаны есть.

– Знаю.

– Ну, бывай, налётчик! – особист протянул руку.

– Бывай, ротмистр, – ответил Масканин, пожимая руку.

Оставшись в одиночестве, Максим задумался о странностях в поведении Муранова. Хотя, что в нём было странного? Весь опыт общения с особым отделом у подпоручика базировался на впечатлениях о предшественнике ротмистра, случайно погибшего при бомбёжке. Впрочем, на войне любую смерть в той или иной степени можно назвать случайной. Предыдущий особист был типом высокомерным, замкнутым и каким-то скользким, да и высокого о себе мнения. И Бог с ним, погиб и погиб.

Мысли неуловимо перетекли на приятное – о прекрасной половине человечества. Хоть и война, но жизнь-то продолжается, и женщинам в ней всегда есть место. Вот упомянул их ротмистр, и навеяло. Вспомнились не такие уж далёкие похождения к двум хаконкам, сёстрам-близняшкам. Немкени они там или богемки, чёрт их разберет с их диалектами. Девчонки были все при себе, по двадцать лет, если не наврали, и что интересно, весьма благосклонные к оккупантам. Тоже ведь странно, не каждая хаконка с врагом любовь крутить будет.

Поначалу Максим захаживал на добротный, с основательностью построенный хутор к одной из сестёр – к Марте. Как полагается – с охапкой полевых цветов, кой-какими продуктами, которые принимались в охотку, не с голодухи, в погребах запасы были – ничего себе, а как разносолы. Да с водкой или вином, что прихватить получалось. А через какое-то время начал замечать некоторые странности, то в бытовом поведении, то в не по-крестьянски широкой кровати, когда на ягодичке вдруг не обнаруживалось знакомой родинки. Пока не допёр, что у Марты, похоже, есть точная копия. Хитрая хаконская крестьянка раскололась не сразу, пришлось напоить и даже пощекотать, отчего на весь дом разнёсся девичий визг, потом и хохот. Марта сдалась и призналась, как они с сестрой, Маржелиной, думали обхитрить русского офицера. Увидел он их вместе на следующий день, все дружно посмеялись, позаигрывали, потом Марта тихо испарилась, очередь-то Маржелины была. Чтоб втроём сразу в одну постель, сёстры и не подумали. В этом отношении, воспитание у них было строгое.

Так продолжалось примерно с месяц, пока дивизия во втором эшелоне стояла, в армейском резерве. Потом-то Максим смекнул по некоторым признакам, что сёстры, по-видимому, братца укрывают. Дезертир он или от своих при отступлении отстал, чёрт знает. Масканину, в общем-то, всё равно было. Так, обидно не много, что выгода с амурами переплелась, полицаи новой коллаборационистской власти лишний раз не припрутся, хутор вроде как благонадёжный, если господин офицер хаживает. Да и Бог с ним, с братцем ихним.

Такие вот особенности войны на южном фронте. Те кто с других фронтов сюда попадают, охренивают поначалу. 'Курорты тут у вас', говорят. Курорты, как же. Да определённое взаимное уважение с врагом было, в чём-то даже рыцарство чувствовалось. Гуманное отношение к пленным, случались и обмены, но негласные и редкие. Озлобленности и ожесточения к хаконцам не испытывали. Так уж повелось с начала войны. Население тоже по большей части не враждебно настроено. Но воевали-то здесь по-настоящему и потери были большие.

Однако, всё это 'рыцарство' сохранялось, пока не сталкиваешься с велгонскими частями или хаконской национальной гвардией. Так называемой национальной гвардией, ничего национального в ней не было и на грош. И велгонцев, и нацгвардейцев на южном фронте хватало. Вот с кем весь гуманизм заканчивался. И начиналась ненависть. Эти уроды не щадили никого, стреляли по медикам и раненым, издевались над пленными, иногда выставляя изувеченные трупы перед своими позициями. Для устрашения наверно. Только вызывало это другой эффект, ненависть и ярость. Платили им тем же. В плен не брали, а если и брали, то не надолго.

Велгонцы всех удивляли, жестокие и психи какие-то, как будто вся их армия разом повредилась умом. Себя не щадят, противника вообще за людей не считают. Говорят, мозги им всем промывают с детства.

Нацгвардия у хаконцев – не чета их 'полевым', как они говорят, войскам. В бою они серьёзный противник. Но их не уважают, их презирают. Ублюдки ещё те. Своих расстреливают, в смысле 'полевых', над пленными издеваются, пытают. Над убитыми глумятся. В плен если попадают, 'языки' ведь нужны, то ведут себя с высокомерием, нагло. Твердят, что русской армии скоро большой капут, хамят. Правда, это только поначалу они так борзо ведут себя на допросах, пока этим сукам рукояткой пистолета пальцы не размозжишь или скальп не снимешь. Тогда уже сговорчивые они, как на духу всё выкладывают. Переправлять в тыл нацгвардейцев бесполезно, бойцы все равно шлёпнут по дороге, так что кончают их тут же после допроса.

Была у хаконской нацгвардии собственная элита – батальоны народных героев. Тех вообще в плен никогда не брали. Непонятно, как таких выкидышей земля носит. Набирались в эти батальоны частично одуревшие юнцы с отравленными пропагандой мозгами и спецподготовкой в каких-то секретных центрах. А другая часть контингента – привыкшие к зверствам и крови ветераны гражданской войны. В атаку эти батальоны ходили как обдолбленные чем-то психотропным. Без страха и с бешенством. Брали этих народных героев всего несколько раз в плен – в начале войны, когда хотели подтвердить или развеять версию о химии, изменяющей психику. Оказалось, нет никакой химии, всё дело в извращённой психике народных героев. Вот и перестали их в плен брать, сразу шлёпали. Особенно на тему их психики лейтенант Минандо любил потрындеть, откуда-то он знал этот вопрос.

Как отдельный Корпус, в русской армии существовали части Хаконского Воинского Братства. ХВБ – в русской аббревиатуре. Корпус оказался надёжным союзником, зря к нему в начале войны с подозрением относились. Костяк ХВБ – разбитые в гражданскую осколки старой хаконской армии, а основная масса формировавшихся в Новороссии бригад – эмигранты всех волн, желавшие вернуть в своей стране прежние порядки. В русской армии отношение к хэвэбэшникам было не однозначным, но всё больше тёплым. В Хаконе двоякое: для кого-то они предатели, для кого-то патриоты.

Так предатели или патриоты? Как посмотреть. На оккупированной территории ХВБ всё чаще воспринимали как патриотов, истинных сынов их Родины. Можно было бы в это не поверить, списав всё на пропаганду, но почему тогда в обескровленные в боях бригады ХВБ вливалось столько добровольцев из местных? Именно добровольцев, а не насильственно мобилизованных, потому как случаи дезертирства были крайне редки.

До гражданской войны Хакона была конфедерацией, в которой иногда худо-бедно (чего уж там, бывали у них межнациональные трения), а чаще вполне мирно и благостно уживались немецкие, чешские, датские области, фламандские и голландские автономии. Не потерявшие самобытности и не забывшие собственную национальную историю, осколки народов Прародины-Земли. Неизвестно, суждено ли человечеству Темискиры, запертому на ней после Катастрофы, когда-нибудь вырваться обратно на просторы галактики. Неизвестно, сохранились ли там эти народы после той кошмарной Войны. Да и выжило ли само человечество? Главное, эти национальные осколки сохранились здесь, оберегая свою историю, культуру, обычаи, национальную память.

Новая хаконская власть железной рукой проводила в жизнь новые порядки, новую идеологию, скопированные по шаблонам проклятого Велгона. Во главу угла ставился вытащенный из забвения призрак космополитизма, пожалуй самой страшной идеологии прошлого, давно изжитой и отброшенной ради выживания человечества. Идеологии растления и деградации, тихо и незаметно уничтожающей исконные ценности, мягко и заманчиво для большинства подменяя их мультикультурными, выводя в итоге новую популяцию общечеловеческого стада. Популяцию лишенную корней, выращенную на псевдодуховных ценностях, покорную воле кукловодов. Так было в докосмическую эру.

Теперь же, разноликое, разношёрстное, но тем и богатое и сильное человечество Темискиры было научено горьким историческим опытом. Велгонский идеологический экспорт так просто не приживался, его можно было насадить только силой оружия. В Хаконе велгонцам это удалось, почти удалось. Полтора десятка лет – слишком мало для взращивания новой популяции. Не успела новая власть и её велгонские кукловоды выкорчевать из народов Хаконы национальную самобытность, не смогли подвести обывателей к общему знаменателю. Реакция росла. Не сразу росла, первые годы население устало от ужасов гражданской войны и надеялось переждать. Потом начались гражданские акции, их неизменно подавляли со всей жестокостью. Потом вторая волна эмиграции, а перед нынешней войной, третья. Эмигрантские землячества по национальному признаку и филиалы ХВБ, раскиданные по многим странам, стали в современном мире объективной данностью и частью политики.

Велгон ненавидели. Его боялись. Ненавидели за экспорт жуткой идеологии, за социальные эксперименты над собственным населением, давно ставшим безликим, забывшим свои корни и культуру. По сути, это форма рабства, где рабовладельцем был госаппарат.

За это его боялись и в Новороссии, очень страшно было представить даже, что с трудом сбережённая во времена Упадка и эпохи Дикости русская самобытность вдруг растворится в безликости человечества нового типа – по версии Велгона. Не для этого в Новороссии сохранили историю докосмической и галактической эр, да и последних весьма не лёгких веков. Не для этого Новороссия хранит культуру предков. Пусть в чём-то и закостеневшую культуру, ведь консервативные настроения всё ещё сильны, но свою родную, исконную.

Русская армия знала, за что сражалась. Вторжение Велгона в союзную Аргивею, это только повод для Новороссии. Попробуйте разъяснить мобилизованному обывателю про пакт о взаимопомощи, про союзнический долг, про геополитику. Возьмут ли за живое солдата эфемерности большой политики? Захочет ли он погибать вот за Это? Нет, русская армия воевала не за геополитические интересы, она сражалась за Русский Мир.

Мысли Масканина снова вытеснили приятные воспоминания, конечно о женщинах. Ему было, что вспомнить. Проваливаясь в сон, он так и не соизволил убраться в другую комнатку, умостившись на выстроенные в ряд табуретки. Захочешь спать, уснёшь где угодно и как угодно. Через пару минут его принял в своём царстве древний терранский бог сновидений Морфей.

Назначенное на утро совещание было отложено. Аршеневского по телефону срочно вызвали на КП полка.

Проснувшись после аж трёхчасового сна в окружении двух писарей (или писарских душ, как их называли остальные бойцы), игнорировавших его вторжение в их тихую вотчину, Масканин обнаружил, что был единственным в этот момент находящимся в штабе офицером и отправился в расположение роты.

И застал обычную при позиционном сидении суету. По траншеям, пригибаясь, сновали бойцы, изредка на кого-то рявкали унтеры. Где-то углубляли отдельные окопчики и щели, где-то укрепляли деревянную обшивку траншейных стенок или подновляли ниши. Вполне мирная картина, если не воспринимать то и дело звучавших по обе стороны нейтральной полосы пулемётов. Но впечатление быстро растаяло, когда он наткнулся на Танюшу, занятую осмотром и первой помощью раненного в плечо егеря.

– Откуда его? – спросил он у наблюдавшего эту картину сорокалетнего бойца из первого взвода. А через секунду уже и вспомнил его фамилию – Ткачук.

– Снайпер, – ответил Ткачук таким тоном, словно его о погоде спросили. – Прошлого укокошили, теперь вот, значит, новый сегодня появился. Хорошо хоть далеко до нас, а то б насмерть.

Масканин с ним согласился. На семистах метрах хаконские снайперы как правило не работали. Не очень-то на такой дистанции стандартная Kors-2\S годилась, если только оптику на неё под индивидуальный заказ не ставили. Но это не для рядовых бойцов такая оптика. Обычно с трёхсот-четырёхсот метров шмаляли, тогда да, снайперы настоящим бедствием становились, если своих под рукой не оказывалось. Впрочем, семьсот метров – это как посмотреть, в этом деле всё от индивидуального мастерства зависело. И сейчас иногда они заедали, подползали поближе в темноте, делали позиции на нейтралке. Так минувшей ночью хаконский снайпер пулемётчика снял. Пуля под ключицу попала навылет, но пока в медпункт тащили, помер. Зато этого хакона из своей 'Унгурки' тот самый Геллер заткнул. Всё ж таки хороший винтарь эта СКВэшка, дальность приличная – до тысячи двухсот метров спокойно бьёт, если умеешь, да и калибр 12,7-мм защиту любой лёжки прошибает.

Танюша тем временем закончила обрабатывать раненого и грозно прикрикнула на собственных санитаров:

– Что расселись, орлы? Живо на носилки его! И к нам!

Умеет девочка приказывать, ничего не скажешь. Вон как санитары подскочили. Хороший бы из неё военврач вышел, если б доучилась.

А Танюша тем временем поправила коротко остриженные волосы и достала из медицинской сумки сигарету. Обычную солдатскую безфильтровую. Тщетно пошарила в сумке же красными от холода пальчиками, с коротко остриженными ногтями, чем прикурить, не нашла и похлопала по карманам бушлата. И тут увидела Масканина, отчего сразу нахмурилась. Да уж, не сошлись характерами.

– Привет медицине! – как можно дружелюбней поприветствовал Максим, подойдя. Протянул горящую бензиновую зажигалку. Курить-то он не курил почти, но зажигалку и спички имел. Куда ж без них в нехитром солдатском быту?

– Спасибо, – выдавила санинструктор, прикуривая. И тут же зажав сигарету в зубах, копируя видимо манеру мужиков с многолетним стажем курильщиков, начала поправлять давно выцветшую нарукавную повязку с красным крестом.

И зачем ей это понадобилось? Готовилась к трудному разговору и как бы невзначай показывала, что она, мол, и свое начальство имеет? Навязываться Максим не собирался, к тому же припомнился утренний разговор с Пашкой. О нём и спросил:

– Чергинца не видела?

– У себя должен быть. Тут Минандо припёрся с инспекцией. Сначала химпосты проверял, теперь за противогазы принялся.

– Понятненько. А Арефьев с ним? Она пожала плечами.

– Ну, счастливо, медицина… – бросил он и взял курс на блиндаж второй ПРОГ – полуротной огневой группы.

Если бы он, дурак, знал, как она его сейчас проклинала, глядя в спину. Костерила вперемешку с мольбами и теми ласковыми словами, которые говорят только наедине. Ну, почему, Господи, он такой непроницательный? Такой не чуткий? Грубый, мрачный, сухой… Танюша всё понимала. И отношений боялась, насмотрелась за полгода всякого. Что убить его могут, понимала, или покалечить. Страшно… А иногда ей хотелось самой сделать первый шаг, а там как судьба распорядится. Хоть день, хоть месяц счастья. Но верх неизменно брала девичья гордость, да и воспитание. 'Гад же ты, Масканин', в который раз подумала она…

Острое желание поискать недостатки во взводах, возникшее после разноса комбата, после короткого отдыха сильно притупилось. Да и бардака в расположениях не наблюдалось, служба унтерами была поставлена исправно. Егеря не привыкли халявить, или же шаропупить, выражаясь солдатским жаргоном. Передний край всё же.

Чергинец оказался в своём блиндаже, занятый инвентаризацией, подстёгнутый к этому видимо инспекцией начхима.

Не желая ничего обсуждать в присутствии посторонних, а в блиндаже помимо фельдфебеля находилась половина ПРОГ, Масканин не заходя поманил его наружу. Как всегда при приватных разговорах, они уединились в полукапонире.

– На вот, почитай-ка…

Чергинец взял состряпанный особистом рапорт. Прочёл сначала наискось, потом подробно. И сделал загадочное лицо.

– Интересная отсебятина. Комментарии будут?

– Будут, Паша, будут, – ответил Масканин и поведал, как пообщался с Мурановым. – Ну, что скажешь?

– Да что тут скажешь? Хитёр наш особист. Ну, оно и к лучшему. Фарт – он такой, никогда не знаешь, когда он на твоей стороне сыграет.

– Муранов тоже фортуну помянул, – усмехнулся подпоручик. Сам он в удачу не верил. И в судьбу тоже. – Короче, да, нет?

– Скорее да, чем нет… Не, ну, Макс, не смотри на меня так. Ты ж знаешь, я жандармов не очень… Я-то согласен, но затаскают нас с тобой.

– Не затаскают. Разок на следственный эксперимент вызовут, но не как обвиняемых, а чтобы сполна установить проколы в охране склада. Ну и разок с самим ротмистром покалякаешь, напишешь своими словами такую же бумажку. И всё, думаю.

– Ну, если так, то и чёрт с ним. Где тут расписаться?

– Здесь не надо. На своей подпишешься. – Масканин спрятал рапорт в командирский планшет и сменил тему: – Что за шухер у нас? Химдень?

Чергинец округлили глаза, а потом засмеялся, вспомнив довоенную ещё службу в гарнизоне, когда в полку каждый четверг устраивались дообеденные тренировки по защите от химического оружия. Ясное дело, популярности это четвергам не приносило.

– Да… Натуральный химдень. Минандо принесло, всех раком ставит.

…Арефьева, командира 16-й роты, Масканин нашёл на ротном КНП. Здесь же находился и Роман Танфиев, командир миномётной батареи. Оба одногодки – двадцатидвухлетние поручики июня 151 года выпуска. Арефьев по хозяйски осматривал местность через оптический панорамный визир, время от времени сообщая дирекционные направления на ориентиры, которые Танфиев заносил в свой блокнотик.

В уголке у полевой радиостанции пристроился дежурный сержант-связист, уминавший из миски давно остывшую кашу. Наблюдая за ним, Масканин почувствовал в животе голодные позывы, напомнившие о пропущенном завтраке. В хозяйстве сержанта нашлась вторая миска, ложку Максим по старой привычке имел свою, храня её в поясном кармане бушлата. Тут же между радиостанцией и полевым телефоном стоял открытый бачок, на дне которого удалось с трудом нашкрябать на вполне приличную порцию. Только хлеба не было, с ним в последнее время перебои возникали. И неизвестно почему, вроде и наступление притормозилось и тылы подтянулись, а всё равно с кормёжкой проблемы случались. С одной только водкой да куревом проблем никогда не было.

Не замечая вкуса, Масканин слопал холодную и недосоленную кашу и запил из фляги обеззараженной водой.

– Вот и порядок, – произнес Танфиев, пряча в планшет блокнот. – Не сильно у вас за ночь ландшафт изменился.

– Обленились хаконы, – прокомментировал Арефьев, закуривая. – Посмотрим. Никак затевают что-то.

Чутьё на тактические замыслы врага у ротного было развито превосходно. Если он думает, что незначительные, по сравнению с прежними, ночные изменения топографии что-то да означают, это уже повод задуматься. Масканин думал также. Что-что, а чутьё на подобные фокусы развилось и у него. Ещё дней пять назад то одинокие деревца на несколько метров передвинутся, то кустики и ложные холмики отпразднуют новоселье. Теперь же эти хитрости отчего-то почти прекратились. И первым из объяснений напрашивалось готовящееся хаконцами наступление. Об этом Максим и сказал.

– Не обязательно, – возразил Танфиев. – Может перед нами часть сменилась.

– И мы за пять дней об этом не узнали? – Арефьев скривил рот, выказывая сомнение. – Не думаю. Прошлой ночью разведка как раз на нас возвращалась. С 'языком'. Макс, не помнишь, что там на погонах того ефрейтора было?

– Двести семьдесят первый пехотный, – припомнил Масканин. В ту ночь он лично руководил огневым прикрытием возвращавшихся разведчиков. – Разве что хаконы на хитрость пошли. Всем сменщикам понашивали чужие погоны.

– Сомнительно. – Не согласился ротный.

– Это да, – поддержал Танфиев, – да и понятия полковой гордости у них там никто не отменял. Офицеры б на это точно не пошли.

– Пошли бы или нет – ещё вопрос, – заметил Масканин. – Сверху прикажут и будьте любезны исполнять.

Наметившийся спор прервало жужжание телефона. Сержант передал подошедшему Арефьеву трубку.

– Шестнадцатый, – выбросив сигарету, представился ротный. С полминуты слушал, пару раз кивнув, словно на том конце провода его могли видеть. Потом посмотрел на Танфиева. – Так точно, здесь… Понял. И повесил трубку.

– Аршеневский вызывает к себе. Всех, кроме взводных.

По дороге Танфиев успел рассказать несколько свежих анекдотов. Посмеялись, отшутились по очереди.

– У меня тут с собой письмо для Геллера, – вспомнил Масканин.

– Что за письмо? – в миг стал серьёзным ротный.

– Хреновое письмо. Чергинец вовремя перехватил. Жену у Геллера молнией убило. Четверо малолетних девок на хозяйстве остались. Арефьев выматерился, проклял судьбу и почту.

– Ты вот что, Макс, давай письмо сюда. Или сам хочешь с Дедом поговорить?

– Да пожалуй и сам. А Геллера отпускать надо.

– Ясен пень отпускать. Какой с него теперь вояка? Нет, лучше дай письмо мне. Сам с комбатом перетру.

– Ну, держи, – Масканин передал конверт и после секундного колебания сообщил: – Мне тут утром по секрету шепнули. Короче, тебя во второй бат хотят перекинуть.

– Ну ты прям вестник несчастий, – мрачно произнёс Арефьев. – Предлагали мне уже во второй. Типа советовались. Начальником штаба предлагали. А у меня тяги к штабам нет, да и роту бросать… А тебе как, по 'большому секрету' натрепали или серьезный дядя?

– Да Муранов обмолвился. Он-то дядя серьёзный, нет?

– Он – да. А я, Макс, всё ждал, когда ж ты сам про него скажешь. Небось в душу лез? Пугал карами небесными?

– Как раз нет. Доброжелательно так рассказал, что всё-то он знает. Посоветовал завязывать.

– Х-хэ! – Арефьев мотнул головой. – Измельчали особисты. Монахини прямо. К чему бы это?.. А что и правда всё знает?

Масканин пожал плечами, прекрасно понимая, что имел в виду ротный, который как раз был в курсе их с Чергинцом налёта на склад. Идея-то родилась, когда они на пару матерились от досады, обсуждая проблемы с амуницией. Вот тогда подпоручик и предложил свой план. Арефьев поначалу был против, упрекал в авантюризме и к здравому смыслу призывал. Со стороны их диалог мог кому-то странным показаться: сидят себе два парня, костерят за бутылкой всю интендантскую братию, а тот что помоложе, взывает к разуму товарища. А после санобработки желудков, Арефьев и сам согласился со своим субалтерном, понимая что проблему видимо по-другому в ближайшее время не решить, махнув рукой, согласился. С условием однако, если Максима повяжут, то чтоб ссылался на его прямой приказ. Даже обещание дать заставил. Другое дело, что Масканин обещание выполнять не собирался, руководствуясь принципом, коль попался, то сам и отвечай, и нечего сюда командира втягивать. Не та ситуация, чтобы печься о данном слове. Даже наоборот совсем, исполни обещание и урон чести, в его представлении, станет несомненным.

Вообще же, Арефьев, да и Танфиев офицеры толковые, не зря в свои годы поручиками ходят. По двадцать два года всего, а авторитет имеют заслуженно, и прожженные унтеры из ветеранов слушают их безропотно. И таких офицеров в войсках много. Войну они застали на старших курсах училища. Да, на войне быстро учатся, если выживешь, но все же чувствовалась разница между Арефьевым и тем же Зимневым. И тут наверно дело вовсе не в сокращенных офицерских курсах, а как раз в возрасте. Зимнев выпустился в девятнадцать лет, тогда как ротный в этом возрасте только поступил в училище. В юности, в отличие от зрелых лет, возрастные грани более существенны, потом только все эти границы постепенно размываются.

– Это ты зря, Дим, так про Муранова, – вмешался в разговор Танфиев. – Ротмистр – мужик что надо. Помнишь, как он в сентябре моих орлов отмазывал? Когда мои бойцы в покинутой деревеньке скарба всякого нагребли. Да ещё успели по домам поотсылать. У меня почти вся батарея так намародёрила. А недавно в третьем бате та же ерунда была…

– Помню. Забудешь такое. – Арефьев посмотрел на Масканина. – Вот скажи мне, Макс, как вольногор, отчего ваш брат на любой войне барахла норовит домой натащить? И при первой же возможности! Да в таких масштабах, что командование потом специальные приказы издает. Ладно бы книги там какие-то, деньги бесхозные, ещё чего-то ценного. А то как посмотришь: шмотки бабские, ковры, абажуры всякие, посуда, какие-то грабли и мотоплуги, даже скотина! И главное, интенданты тут как тут, переправку организовывают… Масканин закашлялся от смеха, заразив и Танфиева.

– А что? Трофеи… – улыбаясь ответил он, глядя на не утратившего серьёзность ротного. – Пошёл вольногор на войну, вернулся домой с подарками. Жонка довольна, а то нахрена ей мужика отпускать?

– Да, блин… – сказал Арефьев и добавил парочку матерных междометий.

У штабного блиндажа собрались все ротные и полуротные командиры, рассеявшись между деревьями – вполне обычными терранскими липами, рябинами и клёнами. Тихо переговаривались, курили, обсуждая текущие дела.

Рощица здесь была не сильно густой, сквозь деревца просматривалась 'Тунна' модели 46-02 – армейский шеститонник, полноприводной грузовичок с хорошей проходимостью. Стояла 'Тунна', тихо урча двигателем, метрах в ста пятидесяти от блиндажа, как раз на границе рощи. Вокруг грузовика копошились санитары, отличавшиеся от прочих бойцов наличием грязно-белых фартуков, сноровисто загружавшие через откинутые борта сегодняшних раненых. Последних на удивление было не много – четыре или пять.

Тяжелая дверь блиндажа распахнулась, выпуская капитана Негрескула – начальника штаба батальона. Заметив Арефьева, капитан подозвал его и отошёл с ним в сторону. Несколько минут они переговаривались, причём поручик оживленно жестикулировал, чем вызывал у Негрескула раздражение. Наконец, козырнув, Арефьев быстрым шагом вернулся к товарищам.

– Ну что, господа, расстаюсь я с вами, – объявил он, протягивая в руку.

Офицеры дружно поднялись, отвечая рукопожатиями и похлопывая его по плечу.

– Во второй направляют? – спросил кто-то.

– Да. Вижу, слухи бегут впереди меня, – Арефьев улыбнулся. – Полковник к себе вызывает. Принимать назначение. Так что теперь не скоро увидимся. Да и потом не часто будем. Бывайте.

Развернувшись, он поспешил к 'Тунне', которая, как оказалось, после погрузки раненых ждала только его.

Наблюдая сцену прощания, начштаба курил, часто поглядывая на наручные часы. Непонятно, о чём он в этот момент думал. То ли о пунктуальности, желая лично проконтролировать сбор офицеров в назначенное командиром батальона время, то ли о назначении Арефьева. В отличие от других кадровых офицеров, Негрескул по меркам войны сильно задержался в капитанах, хоть и стоял в свои тридцать лет на майорской должности. То есть двумя ступеньками выше своего звания. Не плохо для мирного времени. И до войны он в званиях со скрипом рос, поговаривали о его конфликтах с жополизами. Имелся где-то наверно среди большезвёздных начальников его старый недоброжелатель, раз уж третье комбатовское выдвижение на очередное звание зависло. Войну он встретил штабс-капитаном, командуя полуротой в этом же батальоне. Через полгода стал начальником штаба, причём не имея в подчинении положенных по штату офицеров, всех как один убитых вместе с прежним начштаба. Так до сих пор и руководит один в виду огромной нехватки офицерского состава. И превосходно справляется.

– Господа офицеры, – обратился Негрескул, – прошу всех за мной.

В довольно просторной комнате вокруг длинного стола собрались вызванные офицеры. Комнату эту между собой с подачи 'вечного лейтенанта', любителя заглянуть в батальон с хорошим коньяком, упорно называли совещательным кубриком. Прибыли и командиры отдельных взводов – связи и сапёрного. Командир разведвзвода отсутствовал, но его по обыкновению всегда где-то носило.

– Господа офицеры! – скомандовал Негрескул при появлении Аршеневского, – Смирно!

– Вольно, садитесь, – подполковник передал капитану карту с собственноручно нанесённой свежей обстановкой. И занял место во главе стола.

Подождав пока Негрескул развернёт и повесит карту на стену и займет место по правую от него руку, подполковник надел очки, придирчиво осмотрел присутствующих, и начал освещать сложившуюся на данный час обстановку на участке полка. Естественно с учётом допуска собравшихся офицеров. Изложил последние разведданные и перешёл к постановке ближайшей боевой задачи батальону.

Завтра, в десять ноль-ноль, после часовой артподготовки, полк в составе дивизии получил приказ атаковать противника.

Взяв указку, Аршеневский подошёл к карте. Поставленным лекторским голосом сперва обозначил общие задачи полка и плавно перешёл к поэтапным задачам своего подразделения.

Батальон получил приказ прорвать полосу обороны противника и занять рубеж: юго-восточная оконечность лесополосы – деревня Дамме. Ближайшей задачей было взятие траншей. Ставя последующие задачи ротам, Аршеневский особо отметил сроки их выполнения. Все это сопровождалось шуршанием разворачиваемых и переворачиваемых на планшетках карт, в которых-то и было всего несколько склеек. Не то что на какой-нибудь дивизионной, где и склеек больше, и масштабы другие, да и масштабность однако. Офицеры быстро, но прилежно наносили цветными карандашами на карты обстановку и задачи. А командир батальона, тем временем, продолжал излагать. Рубежи развертывания и сосредоточения, направления ротных ударов. Организация артиллерийского сопровождения силами миномётной батареи и полкового гаубичного дивизиона, выделенного на первом этапе наступления для действий в интересах батальона. Левофланговой четырнадцатой роте занять рубеж: юго-восточная оконечность лесополосы – кладбище исключительно. Пятнадцатой занять рубеж: кладбище – Дамме исключительно. Тринадцатой роте к обозначенному времени взять деревню в полукольцо, наладить визуальный контакт с левофланговым подразделением пятого батальона и провести разведку сил противника в деревне. А шестнадцатая рота, после захвата вражеских траншей на своём участке, временно выводилась в батальонный резерв, где она должна ждать занятия рубежей другими ротами, после чего ей предписывалось взять Дамме штурмом.

– Указанные главные рубежи, – продолжал Аршеневский, – должны быть заняты не позднее двенадцати ноля. Таким образом, прорвав линию обороны противника на обозначенном участке, и заняв запланированные рубежи, батальон поспособствует вводу в прорыв основных сил. Это и есть главная задача батальона на завтра. При необходимости, на участках нашего и пятого батальона, командованием корпуса в дело будет введена бригада хаконских добровольцев.

При этих словах присутствующие оживились. Эмоции были смешанные, с одной стороны радость, что может побережется своя славянская и не только славянская кровь, с другой опасения, что 'полевые' хаконцы соотечественников с вольногорами перепутают. Все прекрасно знали боевые качества добровольцев Хаконского Воинского Братства. Пусть зачастую им не хватало выучки, но дрались они всегда отчаянно и как-то уж очень зло. Что поделать, издержки отшумевшей в Хаконе пятнадцать лет назад гражданской войны.

– Что, господа, есть замечания? – поинтересовался Негрескул, получив одобрительный кивок Аршеневского. – Давайте, высказывайте.

– Да пошли они нахрен… – озвучил общее настроение командир четырнадцатой роты, что сразу подтвердилось одобрительным гулом.

– А ну как нас в расстрелах обвинят? – поддержал его ЗКР пятнадцатой. – Знаем мы их, мудаков, глазом не моргнёшь, пленными ближайший окоп завалят. Нахрена такая слава полку?

– А вы смотрите в оба, – спокойно ответил начштаба, – охрану как положено организуйте, если уж с ХВБэшниками взаимодействовать придётся. Комбат приподнял руку, призывая внимание.

– Что о пленных думаете, это замечательно, господа. Значит в победе уверены… Итак. На захваченных рубежах батальон должен закрепиться намертво, после чего артдивизион будет отозван в распоряжение командира полка. – Объявил он тоном приговора. – Во что бы то ни стало позиции должны удерживаться до тринадцати тридцати. Возможно, в интересах нашего и пятого батальонов некоторое время будет действовать дивизионная артиллерия. По крайней мере, мне это пообещал начарт дивизии. К тринадцати тридцати в полосе нашего полка должен закончить сосредоточение и развертывание двадцатый мотострелковый полк, имеющий задачу окончательного прорыва обороны противника на этом участке и выход в оперативный тыл стоящей против нас группировки.

Подполковник на пару шагов отошёл от карты, внимательно осмотрел офицеров и сказал:

– Теперь, господа, ваши вопросы по плану наступления батальона.

С минуту сохранялось молчание. Прозвучавший 20-й мотострелковый полк был, так сказать, старым знакомым. Минувшим летом с ним не раз случалось взаимодействовать. 20-й МСП входил в состав 10-й танковой дивизии, что означало одно из двух – этот участок фронта выбран либо как основное направление нового наступления, имеющего целью видимо выйти к единственному в Монбергском хребте пригодному для прохода техники перевалу, который должна была захватить недавно переброшенная из Норвии горно-егерская дивизия, находившаяся сейчас во втором эшелоне армии. Либо на этом участке планировался отвлекающий удар, имеющий основной задачей сковать подвижные резервы противника и второстепенной – развить по обстановке успешное наступление 2-й егерской вольногорской дивизии или всего 18-го армейского корпуса. Превратить наступление местного значения в оперативно-тактический успех уже армейского значения. Только время покажет какой из замыслов запланирован в высоких штабах. Возможно, что замысел был как раз принципиально другим и корпусной операции отводилось совершенно иное место в планах командования фронта. Аршеневский этого не знал, на своем месте он мог определенно предполагать только два первых варианта. Вместе с тем, на доступном ему уровне информирования, подполковник достоверно представлял текущую конфигурацию участка фронта занятого 18-м корпусом. И также вполне достоверно представлял задачи входивших в корпус 160-й и 179-й стрелковых дивизий и 22-й артбригады. Поэтому по праву был уверен в собственных выводах.

Довелось ему и поспорить в штабе полка при постановке батальонных задач. Командир полка, будучи вдвое моложе, питал к комбату-4 уважение, ценил его и зачастую прислушивался к его замечаниям. К тому же Аршеневский в своё время с блеском закончил академию генштаба, чем как раз не мог похвастаться комполка, имевший за спиной двухмесячные ускоренные курсы при академии, приняв по их окончанию полк в мае. Пусть карьера Аршеневского не заладилась, дорос до подполковника и вышел в отставку, но знания никуда не делись. Потому и позволял он себе иногда поспорить с начальством. С замечаниями комбата согласился и присутствовавший при споре начальник оперативного отдела штаба дивизии.

– Итак, жду вопросов, – повторил Аршеневский.

И вопросы, что называется, посыпались. Уточнения в диспозициях соседей, взаимодействия с артиллерией и между ротами. Потом поднялся поручик Бембетьев, командир 13-й роты. Мужик он был запальчивый, характером крут. Из кадровых офицеров, которые, кстати, носили на кителях непременные 'поплавки' – ромбические значки с эмблемой и вензелем военного ВУЗа. Наградами отмечен, имел 'Солнце' и 'Славу' третьей степени. Начал войну субалтерном в свой же роте, воевал ровно год пока не получил тяжелейшее ранение. Полтора года провел в госпиталях, где сначала хирурги по осколочкам собирали ему раздробленные ноги, потом заново учился ходить. Прочили ему кресло-каталку, но упорства поручику было не занимать. Ему много раз повезло. Сначала повезло, что смертельно уставший после тридцати часов непрерывных операций, совсем молодой хирург из полкового медпункта не переопределил его в безнадёжные, отправив умирать, и сделал все правильно. Потом повезло, что вовремя доставили из эвакоприёмника в госпиталь, где им заинтересовался светило хирургии именитый академик, который в своем преклонном возрасте не потерял зоркость глаз и твердость рук. Этот академик верил в Бембетьева, много раз навещал его, укрепляя волю к жизни и стремление стать на ноги. Военная хирургия в Новороссии могла творить чудеса, по праву считаясь самой передовой в мире. Бывало, что до семидесяти пяти процентов в строй возвращали золотые руки военврачей. Вот и Бембетьев вернулся в часть их стараниями. Сам же поручик имел полное право выйти в отставку со всеми положенными почестями и выплатами. Но предпочёл вернуться на службу. Сперва в запасном полку, где его прочили в постоянный состав, потом добился перевода в переменные. Приняв под временную команду маршевую роту, он вернулся в родной полк, попав в свой же батальон и приняв свою же роту.

– Константин Михайлович, – обратился Бембетьев в упор глядя комбату в глаза, – может разъясните, а какого чёрта ни слова про авиацию? Артподготовка – это прекрасно, но почему бы нашим летунам не только объекты в тылу побомбить, но и позиции передовой линии обороны? Нет, Боже упаси, чтоб они с нами вплотную взаимодействовали, знаем мы этих штурмовиков. Но перед атакой пусть бы себе там подолбили передок. Это первое… Бембетьев сделал паузу, поджав губы.

– Та-а-ак-с, – протянул Аршеневский, проведя пальцами по бородке, – продолжайте, поручик, продолжайте.

– И продолжу, господин подполковник, – ответил ротный с вызовом. – У нас что там 'наверху', очередной гений стратегии завёлся? Как понимать, что мотострелки к тринадцати нолю развернутся? Это что за полуторачасовой разрыв? Высокий тактический замысел? Почему их сразу в прорыв не вводить? Третий год воюем, а сейчас как в начале войны, когда в штабах полно бездарей было. Мало идиотов в отставку или к стенке поставили? Новые развелись?

– А что вы, поручик, хотите услышать? – невозмутимо спросил комбат. – Авиацию не дают, значит она в другом месте задействована. Там где это посчитали наиболее важным. И вы это знаете. Что до остального… Сядьте, господин поручик, я вас слушал, теперь вы меня послушайте. Вам с высоты командира роты конечно видней кого и когда задействовать… Двадцатый мотострелковый сейчас на марше. Полным ходом и хорошо, если успеет в срок. Помимо нашего участка есть и другие. И у… Да что я тут перед вами распинаться буду? Сами всё прекрасно понимаете, нервы свои держите при себе. Скажу только, что ничего идиотического в полученных приказах не заметил. И хватит об этом… Есть вопросы по существу, господа офицеры?

Секунд пятнадцать стояла тишина, офицеры переваривали отповедь Аршеневского. Масканин решил, что дождался момента.

– Разрешите, – обратился он вставая.

Подошёл к карте и карандашом, на манер указки, описав эллипс вокруг деревни Дамме, спросил:

– Что если отказаться от прямого штурма Дамме? А вместо этого моей ротой пересечь участок лесополосы северо-восточнее деревни вот здесь? Обойти, таким образом, Дамме, которая при успехе остальных рот стопроцентно будет превращена противником в опорный пункт обороны, исходя из одной только тактической обстановки. Внезапным и форсированным марш-броском сквозь лесополосу в этом районе, рота выходит и перекрывает рокаду вот здесь. Закрепляется и блокирует противнику всякую возможность перегруппировки на участке до четырех-пяти километров. Плюс дезорганизация тылов. Таким образом, противник получает цейтнот, вынужден будет пытаться сбить роту с рокады вместо накопления сил и средств на рубеже Дамме. Часа на два хаконцы напрочь лишатся возможности контратаковать… И это всё одна только рота.

В полной тишине Масканин возвратился на место. Аршеневский внимательно рассматривал карту, как, впрочем, и остальные офицеры. Наконец комбат объявил свой вердикт:

– Замысел ваш, поручик, чудо как хорош. Но рискован. Очень даже рискован. Успех такого манёвра может строиться в расчёте, что в данном участке лесополосы нет подразделений противника. Установить, чист ли будет проход, можно только сунувшись в лес. Разведка боем потребуется. Из леса можно и отступить, буде там враг, но потеряется драгоценное время, не говоря уже о плотности охвата Дамме. Кроме того, к этой же рокаде, только вот здесь, должна по плану выйти одна из рот пятого батальона. Однако ваше предложение я возьму на заметку. Возможно, и придётся воплощать ваши мысли, если наши соседи вдруг завязнут.

Пребывая сейчас как бы в подвешенном состоянии, Масканин решил прояснить для себя и должностной вопрос:

– В праве ли я, господин подполковник, считать себя исполняющим обязанности командира роты?

Аршеневский поджал губы, отчего в лице его – человека пожилого возраста с обрюзгшими щеками и воспалёнными от частой бессонницы глазами, проступило нечто бульдожье.

– Этот вопрос я намечал оставить напоследок, – произнёс он, охватывая всех взглядом. – Если вопросов и замечаний по плану наступления больше не имеется, извольте. На ваш вопрос, поручик, отвечаю: нет… Фёдор Фёдорович, – обратился он теперь к Негрескулу, – Зачитайте выдержку из приказа командира полка.

Капитан кивнул и извлёк из папки заранее подготовленный документ. Глянул на Аршеневского, получив одобрение, скомандовал 'смирно!' и зачитал: 'Приказ по седьмому егерскому вольногорскому полку за номером девятьсот двенадцать дробь два, от двенадцатого числа ноября месяца сто пятьдесят второго года. Утвердить: поручика Арефьева Д.Н. на должность начальника штаба второго батальона, подпоручика Масканина М.Е. на должность командира шестнадцатой роты, прапорщика Нечаева О.Р. на должность командира второй полуроты тринадцатой роты, прапорщика Зимнева В.Б. на должность командира второй полуроты шестнадцатой роты, сержанта Троячного В.В. исполняющим обязанности командира шестого стрелкового взвода шестнадцатой роты… Довести до сведения нижеуказанных господ офицеров и унтер-офицеров о присвоении: командиру пятнадцатой роты Дуле В.Г чина поручика, командиру шестнадцатой роты Масканину М.Е. чина поручика, командирам пятого и шестого стрелковых взводов четырнадцатой роты Дулебичеву С.С. и Подлунному В.А. специального чина военного времени подпрапорщика… Приказ зачитать перед личным составом четвёртого батальона в подразделениях…'.

– Вольно, – устало скомандовал Аршеневский. – Приказ, Фёдор Фёдорович, зачитайте в ротах до обеда. Все свободны… И…

Тут он с улыбочкой, которую можно было бы назвать ехидной, посмотрел на застывших в полуобороте офицеров, и сказал то, что в общем-то можно было не говорить. Разве только на правах заботливого командира.

– От себя поздравляю с очередным производством отмеченных в приказе господ офицеров. Понимаю и разделяю вашу законную радость. Однако мой материнский инстинкт вынуждает меня всё-таки напомнить: не стоит превращать обмывание звёздочек в бардак с фейерверками и праздничными трассерами в сторону хаконских траншей. Пить должно весело, в меру и с фантазией. Не желаю потом слушать, как мои офицеры уподобились загулу осчастливленных случайным замужеством легкомысленных девиц. Завтра мне нужны ваши светлые, не затуманенные скорбными обстоятельствами головы… – подождал пока проникнутся вышесказанным и скомандовал: – Разойдись.

Негрескул остался на месте и положил перед комбатом конверт. Тот самый с письмом для Геллера. Видимо Арефьев успел передать его капитану. Заметив это, Масканин приотстал и различил тихий вопрос Аршеневского:

– Что это?

Просмотрев письмо, на котором прямо на входном штампе полевой почты кем-то от руки было написано: 'в 16 роту', Дед произнёс теперь уже громко:

– Масканин, задержитесь.

Аршеневский снял очки, растёр глаза и вернул окуляры на место. Прочитал письмо внимательно.

– Геллер знает? – спросил он у поручика, возвращая письмо капитану.

– Пока что нет, господин подполковник.

– И правильно. Пришлите его в штаб. Пусть пока здесь прикомандированным побудет. Я сам с ним поговорю. Вопрос с его демобилизацией, думаю, решится не раньше чем через неделю. Пока бумаги будут ходить, да и затишье завтра кончится… Через час жду вашего егеря у себя.

– Есть!

– Ну всё, идите.

Покинув блиндаж, Масканин почувствовал облегчение. Облегчение оттого, что Дед взялся известить Геллера сам. Одно дело писать похоронки людям, которых никогда не увидишь, тоже, кстати, тяжелая неприятная обязанность, другое дело сообщать о горе, глядя в глаза. Хуже не придумаешь.

Глава 6

Ранним утром весь сложный и отлаженный армейский механизм, именуемый фронтом, пришёл в движение.

За ночь, основываясь на свежих разведданных, командованием фронта были пересмотрены сроки начала операции. И много ещё чего пересмотрено. Пройдя по инстанциям, новые боевые приказы достигли своих адресатов и всё завертелось ровно на два часа раньше запланированного. А причин к тому было несколько.

Во-первых, неприятельская разведка засекла проводившиеся накануне приготовления к наступлению. На оккупированных хаконских территориях добрая половина населения была к 'захватчикам' настроена коллаборационистски. Пятнадцать лет под новой властью не вытравили среди многих хаконцев неприятия, а то и ненависти к новым порядкам. В некоторых деревнях и городках русскую армию встречали вполне радушно, особенно наслышавшись про лояльное отношение к мирному населению. Да и то сказать, бесчинств и террора не чинилось, если и грабили изредка, то в покинутых хозяевами домах. Продовольствие, лошади и автотранспорт, попрятанные по схронам и лесам при отступлении правительственных войск, не реквизировались, а покупались за деньги. За нормальные обеспеченные золотом деньги, а не за инфляционные хаконские талеры. Уклонисты от мобилизации и дезертиры, из которых не малое число воевало в отшумевшую гражданскую против нынешней власти и сумевшие как-то за прошедшие годы выжить, в немалом количестве вступали в части ХВБ.

Остальная же половина населения делилась на тех, кто относился к оккупантам по большей части с опаской, но за деньги не прочь был снабжать чужую армию всем необходимым. И на тех, кто за внешним радушием или безразличием оставался верен центральному правительству. Среди последних были и убеждённые сторонники власти, и те кто считал, что чужая армия всё-таки чужая и бороться с ней – долг патриота. Вот из таких элементов и состояли заблаговременно организованные и законспирированные хаконской военной разведкой, в преддверии ожидаемого отступления правительственной армии, агентурные сети.

Не смотря на предпринимаемые меры по дезинформации и скрытности, хаконской агентуре удалось выявить переброску по рокадам войск и техники, подсчитать и оценить количество разгружаемых на железнодорожных станциях боеприпасов и вскрыть концентрацию в определенных районах свежих воинских частей. Все это позволяло вражескому командованию сделать вполне определённые выводы о планируемом наступлении. И с высокой долей достоверности выявить намеченные направления ударов и вероятные сроки. Однако на адекватные ответные меры хаконцам не хватало каких-то суток или двух. В итоге из ОК (Главного Командования Вооруженных Сил Хаконы) были срочно разосланы директивы в штабы южной группы армий о превентивных ударах по всему южному фронту с целью срыва русского наступления. Начало операции ОК было запланировано на восемь ноль-ноль. За час до артподготовки русской армии.

Во-вторых, к позднему вечеру, на основании данных войсковой и авиационной разведки, в штабе южного фронта были сделаны выводы о готовящихся хаконцами контрмерах. Времени на резкое изменение планов наступления не было, предназначенные для ввода в прорыв соединения заканчивали сосредоточение на исходных рубежах. Отвод или спешные перегруппировки частей для парирования ударов противника повлекли бы только сумятицу, если не хаос.

И дело даже не в некой инерционности армейского механизма. Перегруппировка войск второго и третьего эшелонов при резкой смене оперативной обстановки на театре военных действий, с соблюдением графиков и выверенных до минут манёвров, была возможна и не раз успешно осуществлялась в первый год войны. Теперь же, к исходу третьего года, когда половина командиров полкового и бригадного уровня имели опыт управления не дольше нескольких месяцев, да назначаясь не после академии генштаба, а по окончанию скоротечных курсов, подобная операция была смерти подобна. Прав был один древний правитель, утверждая: кадры решают всё. На ноябрь 152-го года уровень подготовки кадров старшего и высшего офицерского состава был не сравним с довоенным уровнем. Начинало доходить до того, что некоторыми дивизиями командовали вчерашние подполковники. Отнюдь не талантов им зачастую не хватало, а времени на приобретение опыта. Одним словом – потери. К семи утра ещё не рассвело. Стояли предрассветные сумерки.

Полевые радиостанции передовых частей работали в обычном, соблюдаемом теперь для маскировки, режиме. На всех диапазонах и частотах радиостанций войск второго и третьего эшелонов либо соблюдалось радиомолчание, либо велась радиоигра, когда, например, какой-нибудь танковый полк использовал частоты и позывные хорошо знакомого противнику на этом участке отдельного инженерно-сапёрного батальона. Всё было как обычно.

За ночь запасные позиции, заранее оборудованные для стрельбы прямой наводкой по хорошо изученным целям, заняли 76,2-мм и 100-мм пушки полковых дивизионов.

На закрытых огневых позициях артиллерийских полков и бригад подтаскивались последние зарядные ящики, выкладывались на изготовку в ряд осколочно-фугасные снаряды, устанавливались колпачки взрывателей. Отдельно располагались химические снаряды. Также в рядок раскладывались 122-х и 152-х миллиметровые шрапнельные гранаты с уже установленными дистанционными трубками.

Казённики гаубиц уже проглотили первые на сегодня снаряды, уже подносились им вслед гильзы с полными или с первыми-вторыми-третьими зарядами, с заранее извлечёнными идеально взвешенными мешочками с порохом. И вот заклацали поршневые затворы орудий средних, больших и мощных калибров. Изготовились и расчёты миномётов. Застыли, неотрывно глядя на давно сверенные часы, командиры взводов, батарей и дивизионов.

Представленный во всём своём многообразии начиная от полковых 122-х миллиметровок АД-25 и до десятидюймовых ДБ-15 бригад корпусного и армейского подчинения или же 305-ти миллиметровых монстров ДБ-20 в артдивизиях РГК, сформированных минувшей зимой, бог войны приготовился к грандиозному концерту.

А в это время готовились к вылету первые эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков, получив задачи нанести удары по разведанным вражеским аэродромам, ближайшим железнодорожным станциям, мостам и дорогам. И по иным целям в оперативном тылу. Готовились и выделенные для их прикрытия истребители.

Последний получас перед артподготовкой Масканин находился на ротном КНП, периодически просматривая местность в шестикратный широкоугольный бинокль. Всё было как обычно. Как в любое предыдущее утро. Впрочем, новоиспечённый ротный и не мог отсюда наблюдать, как в нескольких километрах от него, в бешеной суматохе готовятся к стрельбе переброшенные отовсюду вражеские батареи, как накапливается в низинах и рощах пехота и техника. Передний край неприятеля, казалось, вымер.

Покинул КНП Зимнев, отправившись к своей теперь полуроте, которой ещё вчера командовал поручик. А у входа на КНП возился со старенькой переносной радиостанцией Р-200 сержант-связист, прибывший в роту накануне вечером после месяца проведённого в медсанбате и двухнедельного отпуска. Раньше Масканин его не встречал, хоть и был связист однополчанином. Узнал только его фамилию, недосуг было расспрашивать обстоятельно. Сержант без насущной необходимости возился с рацией, в его умелых руках она работала как новенькая, видать, соскучился за полтора месяца. А может, давал таким образом выход нервному напряжению.

'Скорей бы', – подумал поручик, глядя на лениво ползущую секундную стрелку. Ожидание перед атакой он не любил, соглашаясь со старинной поговоркой – перед смертью не надышишься. В такие моменты, ожидание его всегда утомляло. И подумалось ему во время созерцания в бинокль вражеской траншеи, в которой изредка появлялись чужие каски, что атака эта будет пятой подряд, со времени возвращения из отпуска после контузии. Пятая именно вот такая, броском на траншеи, перед которыми каждую ночь подновлялись прорехи в колючей проволоке и минных заграждениях, по пристреленной пулемётами и миномётами местности. Другие атаки, во встречном бою или если контратакуешь противника при резком изменении ситуации, он не считал. А вот этим, когда тебя бросают на хорошо укрепленные позиции, хоть и после артподготовки, а то и без оной, он вёл подсчёт. Вёл после услышанного ещё два года назад солдатского разговора, когда какой-то сапёр вспомнил бог весть где вычитанное, мол, обычный пехотинец при штурмах укрепленного переднего края успевает участвовать в них два или три раза подряд. Не больше трёх. Потом неминуемо ранение или гибель.

Запомнились тогда слова сапёра, крепко засели. И до недавнего времени подтверждались. Но видать, в любой статистике бывают исключения, раз уж Масканин не выбыл из строя в октябре. Он верил в исключения.

И тем не менее был фаталистом. В том смысле, что считая себя воином, не просто добровольцем, волею войны ставшим офицером, и тем более не каким-нибудь мобилизованным гражданским со свойственным всем цивильным людям стилем мышления, а именно воином, он готов был принять смерть в бою как что-то естественное. Нет, смерти не искал, но и не бегал от неё. Семь ноль-ноль.

По всей протянувшейся на сотни километров линии соприкосновения центра и правого фланга южного фронта начал боевую песнь русский бог войны.

На левом фланге его песнь была запланирована с двадцатиминутным запозданием. По первоначальному плану запоздание равнялось четырем часам, как раз чтобы хаконское командование определившись по интенсивности артподготовки и районам прорывов с наиболее вероятными участками намеченных главных ударов, начало с левого фланга переброску резервов к опасным районам, тем самым ослабив собственные возможности для парирования наступления на этом направлении и уже не имея возможности вовремя вернуть резервы обратно. Теперь же, после подтверждения разведданных о превентивном наступлении противника по всему фронту, не было гарантий, что и с левого фланга удары хаконцев ни начнут наноситься синхронно со всем фронтом.

Слившиеся в сплошную какофонию, громовые раскаты донеслись до КНП почти одновременно спереди и сзади.

За спиной забухала разноголосица расположившихся в четырёх километрах нескольких восьмидюймовых батарей 22-й артбригады, совместно с дивизионными гаубицами и полковыми пушками принявшихся обрабатывать хаконские траншеи. Отчетливей и как-то узнаваемей звучали голоса дивизиона стамиллиметровых А-55, поставленных на прямую наводку позади четвёртого и пятого батальонов.

Орудия армейской артиллерии и резерва Главного Командования наводили порядок, а вернее бардак в войсковом тылу противника. Внося опустошение в не окопавшиеся боевые порядки пехоты и находящиеся на марше подразделения. Громя артиллерийские позиции, пункты связи, транспортные колоны и опорные пункты обороны. У них были свои задачи – огонь сразу и на подавление, и на разрушение.

Впереди же, на глазах Масканина траншеи первой и второй линии да ближайшие батальонные тылы накрыл короткий пятиминутный огневой налёт. Это только передняя траншея казалась вымершей, во второй шла обычная утренняя жизнь, да в тылах, как всегда, шастало не мало супостатов. Налёт, как и задумывалось, получился внезапным, посёк многих хаконцев, не находившихся в укрытиях и убежищах.

Каково это, неожиданно очутиться под огневым налётом Максим прекрасно знал по себе. Навсегда ему запомнился случай из прошлого лета, когда на роль единственного укрытия поблизости могла сгодиться только повозка полевой кухни. И ни щели рядом не оказалось, ни воронки. Он едва успел нырнуть под повозку, где и пережидал разрывы шрапнели. Под конец несколько долгих минут терпел сильную боль от горячей каши, обжигавшей шею и спину, протёкшей из пробитого бака.

За налётом последовал сорокаминутный огонь на разрушение, когда орудия сосредоточились на разведанных фортификациях, основных и запасных артиллерийских позициях, где вражеские расчёты как раз всего несколько минут назад готовились к артиллерийской подготовке.

Наконец наступила фаза подавления. Пятнадцать минут хаконские позиции накрывал двойной огневой вал.

Первая линия разрывов сплошной стеной пришлась на то, что недавно было ближайшей фортификацией, сметая остатки проволочных заграждений, вспахивая траншеи и пространство вокруг них, разрушая уцелевшие дзоты, блиндажи, наблюдательные пункты. Вторая линия вала приходилась на полтораста метров вглубь, принося тот же эффект. Из-за неизбежных недолётов и перелётов, промежуток между двумя валами огня не остался без обработки.

По истечении пятнадцати минут оба вала начали постепенно перемещаться в глубину хаконских позиций – своего рода ложный перенос огня. И так продолжится до перехода артподготовки в артподдержку. Только батальонная батарея 122-х миллиметровых миномётов, да 82-х миллиметровые ПРОГовские миномёты продолжали бить по переднему краю. Но плотность их огня уже позволяла хаконцам очухаться.

Масканин посмотрел на часы. Не считая секунд, восемь ноль-ноль. Ещё минут десять ложного переноса артподготовки. Про эту хитрость он узнал ночью, случайно поймав Танфиева, у которого выдались свободные минутки. Потом это подтвердил, прибывший на рекогносцировку вместе с Аршеневским, начарт полка.

Десять минут. За это время надо хотя бы половину из семиста метров пройти. Благо хоть сапёры за ночь все свои мины поснимали, не надо будет выдвигаться из траншеи по узким проходам. По данным разведки и наблюдений двух последних ночей, хаконцы поснимали и свои мины. Огненные валы ушли вперёд. Пора.

Ещё раз проверил подсумок с пятипатронными магазинами для трёхлинейной винтовки Шумского – безотказного и самого массового в стрелковых частях русской армии оружия, навесил через плечо противогазную сумку с безоболочечными гранатами, потом навесил такую же, но с противогазом, заткнул за пояс сигнальную ракетницу. Запихнул в карман бушлата заготовленные ракеты. Передвинул на портупеи кобуру с 'Сичкарем' подальше на правое бедро, бебут напротив – поближе к пряжке. Пристегнул к винтовке длинный четырёхгранный штык. И покинул КНП с мыслью, что семьсот метров всё-таки далековато.

Обычно позиции враждующих сторон отстояли друг от друга метров на триста-четыреста. Здесь же, в долине предгорий Монберга вышло вот так. На этих рубежах был остановлен 7-й егерский вольногорский полк после месяца беспрерывного наступления. Здесь полк и закрепился в наскоро вырытых окопах. Вскоре его поменял 425-й стрелковый, когда всю дивизию решили вывести во второй эшелон для отдыха и пополнения. Двух недель не прошло, как обескровленный постоянными атаками 425-й был обратно сменён вольногорским полком. Хаконцы за время позиционного противостояния успели оборудовать только две линии траншей, сейчас сооружали третью. Было б у них месяца два в запасе, они как всегда наплодили бы штук шесть, а то и восемь запасных рубежей обороны.

Глядя на изготовившихся к атаке егерей, отчасти заворожено наблюдающих за работой артиллерии, отчасти сидящих на корточках и занятых каким-то ставшим вдруг неотложным делом – проверкой подсумков, снаряжением магазинов, заточкой бебута, или просто курящих, поручик сразу ощутил разлитую по траншее, словно некую осязаемую субстанцию, общую психическую энергию. Так всегда бывало перед атакой. Как будто включалась одна на всех программа поведения или, если угодно, брал верх некий коллективный рефлекс. И только сигнала к атаке не хватало, чтобы эта разлитая энергия воплотилась в тот толчок, который пошлёт тысячи людей на смерть вопреки естественному перед ней страху.

Эта мысль, в виде образов, проскочила в голове Масканина за какую-то секунду. И он припомнил тут же, как в первые месяцы войны картина была иной, страх смерти зачастую брал верх, кроме, разве что, у ветеранов и восемнадцати-двадцатилетних мальчишек, у которых по молодости лет страх смерти отсутствовал. Да и то не у всех. Насмотрелся он, и как поначалу воевали соседи – линейные стрелковые части. В первые месяцы атаковать противника при неподавленных пулемётах, да под минами и шрапнелью умели только гвардейцы, вольногоры и штурмгренадёры.

На лицах ожидающих сигнала егерей страха не было. Отрешённость – это да, самосозерцание – тоже, да что угодно. Естественно, страх они чувствовали, большинство из них, кроме совсем уж одуревших. Но загнан он был в глубокие закоулки души. И могло ли быть по-другому, когда чуть ни восемь из десяти воюют больше года, примерно половина с самого начала, а у некоторых это не первая война?

Наконец позади позиций в небо взвились красная и жёлтая сигнальные ракеты. Сигнал батальону к атаке.

Масканин выставил в зенит свою ракетницу, нажал спуск. С дымным хлопком вверх устремилась зелёная ракета. Её дребезжащий шелест едва угадывался на фоне канонады. Слева, одна за другой взвились ещё три зелёные ракеты, что означало – остальные роты начинают.

– Ну что, соколики, – совершенно буднично сказал Масканин, в ответ на устремлённые на него взгляды. – За мной. И рывком перемахнул через бруствер. Стараясь не отстать, за ним бросился сержант с закинутой за спину Р-200.

Молчаливо, с десятисекундной заминкой, егеря покидали траншею, вслед за унтерами-взводниками. Егерям не требовались возвышенные патриотические речи. Не нуждались они и в понуканиях и угрозах. Вишь, офицера пошли в атаку, за ними унтера. Айда, ребята, не давай им оторваться… Дело обыденное.

Со стрелковыми взводами, но с минутной задержкой, пошли и полуротные огневые группы, состоявшие из снайперов и расчётов станковых пулеметов и лёгких 82-мм миномётов. Их ближайшая задача была найти выгодные позиции на нейтральной полосе и поддержать огнём атакующие цепи.

Отсчитывая в уме пройденные метры, Масканин замедлился, достигнув окопов боевого охранения. Оглянулся. Рота шла за ним скорым шагом, экономя силы для стремительного броска в конце. Что ж, беречь силы – штука полезная, пока есть возможность надо пользоваться. Если конечно сейчас не начнут выползать из всех укрытий, не смотря на продолжающийся обстрел, хаконцы. А если у них остались ещё неразбитые пулеметы… Скоро это выяснится.

Полностью вычистить траншеи артподготовка не могла. Хаконцы, из тех кто всё ещё жив, даже при продолжавшемся огневом подавлении, обострившимся чутьём распознают начало атаки (а сейчас при переносе основного огня в глубь и сам бог велел) и бросятся на позиции. Плюя на падающие на голову смертельные гостинцы. Поручик знал это по собственному опыту. В подобной ситуации единственный выход – это попытаться сорвать вражескую атаку. Бросать же окопы первой линии, рассчитывая на успех во второй – верный конец. Во-первых, зря подставляться под шальные осколки во время драпанья, во-вторых, позволить противнику занять передние траншеи – себе дороже. Как правило, это всего лишь отсрочка погибели. Бесславной погибели. И даже если отобьёшь последующие атаки, всё равно потом возвращать брошенные позиции назад.

Маловато часа на артподготовку как не крути. Лучше два. Но все упирается в количество накопленных огнеприпасов. Двести метров.

Захлопали первые винтовочные выстрелы в хаконской траншее. Редкие пока и не особо опасные.

Ещё перед тем как перепрыгнуть бруствер, Масканин отстранился от эмоций и пребывал сейчас в состоянии 'растворения в пространстве'. Так он для себя называл это состояние, когда охватываешь целиком всю доступную тактическую обстановку, а заодно включается особый режим работы мозга, когда мысли и чувства обостряются до предела. Мельком подумал о БТРе. Устаревший ещё до его рождения Б20, с лёгкой сантиметровой броней, изношенным карбюраторным двигателем в триста лошадок, имел предел скорости шестьдесят км в час. И то по шоссе. Толку от него в бою почти не было. Но в атаке не помешал бы. Однако стоит сейчас, не имея и капельки горючки.

За поручиком двумя цепями шли три взвода первой полуроты. Позади старались не отставать расчёты тяжелого вооружения первой ПРОГ. Вторая полурота, ведомая Зимневым, наступала правее. Триста метров.

Выстрелы участились, появились первые потери. Несколько раненых, кто был в состоянии, начали отползать назад. В ответ вольногоры не стреляли. Напрасная трата патронов. Шли молча тем же скорым шагом.

В нескольких метрах впереди и слегка слева от Масканина о вросшую в землю каменюку щёлкнула винтовочная пуля. Видимо у хаконца прицел был плохо выставлен или спешил на нервах. А в лицо пахнул порыв ветра. Странно, почему-то мимоходом подумалось о ветре. Разгар осени и ветер в поле порой пробирал до костей, сейчас же никакого холода не ощущалось.

Неубранные полуразложившиеся трупы в хаконской и русской форме, оставшиеся после вражеских атак и контратак стрелков 425-го полка, когда они ещё не успели основательно закрепиться на нынешних позициях, Масканин замечал только глазами, но не сознанием. Главней сейчас был рельеф местности на нейтралке. Воронки, рытвины, обглоданные огнём мёртвые кусты, сожжённые и тронутые ржавчиной хаконские БТРы KF50 с порванными траками, распахнутыми дверями десантных отделений, с развороченными пулемётами, торчащими из покорёженных башен.

Позади вражеских позиций продолжали рваться снаряды и мины. Красивое, по-своему, зрелище. Четыреста метров.

ПРОГи остановились, занимая приглянувшиеся воронки или позиции под днищами мёртвых БТРов. Начали бить станковые пулемёты КПВО калибра 12,7-мм, за ними 9-ти миллиметровые ПВСы. Включились и снайперы с миномётчиками.

Огонь хаконцев стал плотней. Пули засвистели чаще. Боковым зрением Масканин заметил, как осел контуженый егерь, когда одновременно и звонко, и глухо по каске, надетой поверх вольногорской шапки, по касательной чиркнула трёхлинейная винтовочная пуля. Чёрт знает, немного другой угол и не спасла бы касочка. А могла и барабанная перепонка лопнуть, хотя нет, далековато. Это если при выстреле с нескольких метров от канала ствола пуля возле уха пройдет, не успев потерять сверхзвуковую скорость. Вот тогда хана ушам. А так, егерь всего лишь лёгкой контузией отделался. Убитых и раненых стало больше и все трудней было сохранять темп.

Где-то слева заявил о себе 'хикмайер', дав длинную, но бесполезную очередь. Видать у пулемётчика нервы сдали. Гнездо оказалось хорошо замаскировано и определить где пулемёт, можно было только примерно – на звук. Пристреливаться пулемётчику не надо было, странно, что он ни в кого не попал. Однако следующая очередь скосила сразу шестерых егерей из первого взвода. Эта очередь демаскировала гнездо огненным цветком. Реакция вольногорского снайпера оказалась отличной.

С визгом на излёте в порядках наступающей роты разорвались две мины. Спустя несколько секунд снова. На высоте тридцати метров одно за другим грохнули беловато-сизые облачка шрапнельных гранат, проредив цепи. Хоть и поздно, но в дело вступили уцелевшие хаконские ротные минометы и полевые трёхдюймовки.

Справа застрекотали так и не подавленные пулемёты. Всего-то три оставшихся 'хикмайера', притом, что их полагалось по штуке на отделение. Но на дистанции трёхсот метров, да на пристреленной местности, где не особо есть где укрыться, они способны собрать не малую дань.

Не теряя лишних секунд, громогласно, да так что его возглас перекрыл грохот выстрелов, Масканин скомандовал:

– Пер-р-ребежками!!! Вторя ему, за спиной разнеслись командные рыки унтеров.

То залегая, то пригибаясь и рывками перебегая к малейшим укрытиям, рота поотделённо пёрла вперёд. Теперь атакующие цепи начали постреливать, больше для самоуспокоения.

К намеченному ориентиру – расщеплённому надвое стволу дерева, примерно отмечавшему четыреста пятьдесят метров от своей траншеи, Масканин рванул после прожужжавших над головой пуль. Похоже, какой-то хаконец именно его определил мишенью. Поручик зигзагами добежал до ориентира и швырнул себя в сторону, в неглубокую воронку. О раскоряченный ствол и в паре метрах вокруг густо застучали и защёлкали пули. Ориентир-то, естественно, пристрелян.

Поручик досчитал до десяти, аккуратно выглянул, осмотрелся. Рота залегла. Там и сям отдельные перебежки и ответный огонь. Позади ПРОГи пытаются подавить вражеские пулемёты. Что сейчас делал Чергинец, Масканин не знал, далеко до него. Но то, что первая ПРОГ тычется вслепую – без сомнений. Оставшиеся 'хикмайеры' замаскированы на отлично, по всполохам пламени не определить. Один всё же рассекретил себя. С позиции поручика, под определённым углом зрения через бинокль, угадывался не разрушенный дзот, метрах в двадцати за траншеей. Оттуда пулемет бил короткими очередями, сберегая ствол.

Масканин зарядил 'чёрную' ракету. Долго целился, выверяя угол, рискуя нарваться на рикошет. Большинство тяжёлых пуль благополучно зарывались в грунт. Но не все, часть высекала опасные осколки из мелких камней, а часть рикошетировала. Он нажал спуск. Густой дымный пороховой след протянулся за описавшей дугу ракетой. Максим понизу воронки перебрался к другому её краю, высунулся едва-едва и присмотрелся в бинокль. Почти попал, недолет метров минимум двадцать и примерно десять в сторону. Точней определить дым мешал. Снайперить из ракетницы он не умел, да и двести пятьдесят метров, а если до дзота – все двести семьдесят, огромная дистанция для сигнального оружия. Ну, ничего. Ветер быстренько дым развеет и проговцы определятся. Если сообразят конечно.

Сообразили. Сразу два КПВО лупанули по дзоту трассерами. А секунд через десять вокруг него легли разрывы лёгких мин. Пока две из них дуплетом не разворотили злополучный дзот.

Максим вскинул руку, выцепляя пальцами из-под рукава часы. Протёр налипшую на циферблат грязь. В который раз подумалось о странной материи времени, что так часто тянется невообразимо медленно. Как будто час прошёл. А на самом деле десять минут на исходе. Всё же прошли к сроку больше половины нейтральной полосы. Можно и дальше конечно, но надо и людей поберечь. Лишние полста метров не стоят сейчас жизней. Эх, были б два-три БТРа под рукой. Не Б20, а поновей что-нибудь, смела бы рота всех засевших в траншее хаконов. Но техника нынче роскошь, не то что в начале войны. Ныне на базах хранения и законсервированного старья не осталось.

На полминуты артиллерийская канонада притихла. И заговорила вновь, накрыв огневым налётом передовые вражеские позиции.

В воронку к Масканину заполз сержант связи. Отдышался, побегал всё-таки с двадцатью килограммами за спиной, мужику-то далеко за сорок. И умиротворённо уставился на ротного, доставая помятую папироску. Догнал вот, а теперь рассчитывал на минут пять-десять отдыха, пока будет длиться налёт.

– Кем кличут? – спросил вдруг поручик на вольногорский манер.

– Никоном, – ответил связист, прикуривая подрагивающими руками. – Никон Артемьевич я.

– Вот и познакомились, Никон Артемьевич. Не тяжеловато с 'эркой' бегать? Смотрю, прихрамываете.

– Мениск, зараза… – махнул рукой сержант. – Срослось что-то там не так. Пуля под колено попала ещё в первую весну. Так и хромаю с тех пор.

– Вы, Никон Артемьевич, держитесь поближе, но не особо. Рацию берегите, она нам скоро понадобится.

– Службу знаем, командир, – затягиваясь, многозначительно ответил сержант с интонацией, мол, служить-то я начал, когда вы, господин поручик, пешком под стол только ходили.

– Тем лучше, – Масканин улыбнулся, но подмёрзшие губы исказили улыбку, вышла такая себе деревянная ухмылочка.

Поручик переполз на задний край воронки, выглянул. Прячась за убитым товарищем в дюжине метрах от воронки, на него ошалело глядел совсем молодой егерь. Шапку и каску он потерял, отчего ветер теперь игрался чубчиком на коротко стриженой балде. Заляпанное грязью лицо, обрамлённое короткой, не заматерелой ещё бородкой. Есть борода, значит женат. По обычаям вольногоров бороды могли носить только женатые.

– Передать по цепочке, – скомандовал Масканин, глядя в шальные глаза егеря, – сразу за мной общий бросок. На полста метров. Равняться по мне.

Его слова услышали все залегшие поблизости. Не пройдет и минуты как приказ разойдется по отделениям.

Максим не сомневался в точности исполнения приказа. Бойцы в большинстве тёртые, знают, что при начале артиллерийской поддержки дистанция между пехотой и рубежами огня не менее двухсот метров. Ближе опасно, недолёты случаются, шальной осколок схлопотать можно. Да и в правилах стрельбы артиллерии меньше двухсот метров запрещено.

Выждав минуту и накинув для верности ещё одну, выскочил из воронки. Пригибаясь, пробежал полсотни метров и спрыгнул в покинутый и совсем не пострадавший окопчик боевого охранения. Первая полурота последовала за ним. Вскоре сделала бросок и вторая полурота. Зимнев не спал. Всегда лучше иметь меньшую дистанцию для последнего броска к вражеским позициям. Лишние метры могут дорого обойтись. Эту азбуку прапорщик Зимнев выучил.

Зарядив красную ракету, Масканин выстрелил вверх, обозначив таким образам свой рубеж. Сделал он это на всякий случай. Танфиев на своем КНП или наблюдатели полкового дивизиона вполне должны были видеть, где залегла рота. Но знают ли об этом в гаубичных батареях – это вопрос. Несогласованностей, как и ошибок всегда хватало. Не то чтобы часто, но они случались.

Ровно через десять минут артиллерия перенесла огонь на вторую траншею, пресекая тем самым возможную помощь защитникам первой линии.

К этому времени поближе подтянулись ПРОГи, готовясь теперь с двухсот метров поддержать огнём стрелковые взводы.

– Пошли, вольногоры! – Масканин поднялся первым. И сорвался на бег.

В полном молчании егеря пошли в атаку. Вернее, помчались в едином порыве, перепрыгивая через развороченные останки заграждений колючей проволоки. Где-то бахнул разрыв чудом сохранившейся растяжки, которые вместе с другими сигнальными средствами ставили перед траншеями чтобы уберечься от попыток захватить 'языка'. Криков после подрыва растяжки не было, видимо задевшего убило сразу.

Первую сотню из оставшихся до вражеских позиций метров цепи пробежали трусцой, на второй пустились в 'галоп'. И в этот момент по цепям разнёсся, дружно и слитно, боевой клич 'Ура!!!', унаследованный от древних славян. Наверное не одна тысяча лет уже эту кличу. Рёв десятков и десятков глоток, слышавшихся как раскатистое 'РА-А-А!!!', воздействовал на атакующих подобно заклинанию, заставляя превозмочь страх смерти и наполняя презрением к ней, и заодно жаждой уничтожать врага. Да, было в этом кличе что-то такое глубинное, засевшее в потаённых пластах сознания на генетическом уровне. Однако, магии древнего клича поддавались не все, отчего-то она слабо воздействовала на большинство новобранцев и на подразделения с подорванным боевым духом.

Не добежав двадцати шагов, егеря резко залегли. Это был давно отработанный в прошлых боях приём. В траншею дружно полетели 'рога', прозванные так по маркировке полукилограммовые наступательные гранаты РОГ-2 с выставленными на удар взрывателями. Пронёсшаяся по траншее серия взрывов внесла хаос в ряды и без того ошеломлённых защитников.

И вот рота ворвалась в траншею, огнём и штыками подавляя сопротивление. Вольногоры очищали позиции в коротких и яростных стычках, приземляясь прямо на головы уцелевших хаконцев. И шли дальше.

Масканин перепрыгнул траншею во главе группы бойцов из второго взвода, устремившись к вырытому наискось ходу сообщения. Там, между оплывших стенок маячили пятнистые каски. К счастью для вольногоров, это была не отсечная позиция, не-то полегли бы в считанные секунды. В этот момент хаконцы не ожидали нападения сверху, до траншеи было не так уж и близко. Пережидали видимо артобстрел где-то в дальнем блиндаже, а теперь спешили на выручку погибающим товарищам. Поэтому посыпавшиеся на них егеря стали полной неожиданностью.

Ещё в прыжке Масканин вогнал штык в горло ближайшего солдата. Приземлился пригнувшись, стремительно выдернул штык, отпихивая ногой тело, и вогнал его в брюхо следующего. А вокруг заработали приклады, штыки, кулаки, бебуты и окованные сапоги егерей. Один только хаконский унтер не растерялся, поймал на собственный штык бросившегося на него вольногора. Но был тут же убит выстрелом в упор ближайшим егерем. Схватка не заняла и четверть минуты.

– За мной, ребята! – скомандовал поручик, закинув винтовку за спину и достав из кобуры 'Сичкарь'.

Пистолет он переложил в левую руку, отнюдь не являясь левшой. В коротких стычках стрелять можно и левой. А правую ладонь легла удобная рукоять бебута.

Группа пошла по ходу сообщения. Метров через тридцать уткнулась в полузасыпанный поворот, из-за которого выскочил очередной враг. Шедший, как оказалось, первым. Он был застрелен Масканиным в упор. А где-то дальше защёлкали затворами десяток 'Коrs –2' – трёхлинейные винтовки хаконской пехоты.

Не раздумывая, двое егерей бросили почти настильно по гранате, метя попасть в узкий ход так чтоб подальше. Ожидая от врага того же, Масканин жестом увлек группу за собой – прямо на врага. И не ошибся. Словно при замедленной съёмке, к егерям полетели две гранаты в ответ.

Не теряя ни секунды, противники сошлись, одновременно выскочив из хода сообщения. За их спинами почти синхронно прогремели взрывы, большую часть силы и осколков которых приняли на себя стенки проходов. А 'наверху' пошёл обмен выстрелами и ударами четырёх– и трёхгранных русских штыков и кинжального типа хаконских. И криками. Сперва проорали русские маты и менее экспрессивные хаконские ругательства, потом уже кричали и хрипели умирающие. Всего несколько секунд и из почти двух десятков человек осталось шестеро. Масканин и пять его бойцов.

Поручик вытер бебут о штанину убитого врага, да спрыгнул обратно в ход. Облокотился о стенку, присматриваясь к выжившим егерям, ловя себя на том, что сознание словно выплыло из тумана схватки и прояснилось. И выбрал рыжего детину с расквашенным носом. Все пятеро были в звании рядовых, но требовалось сейчас назначить старшего. В способностях рыжего Масканин почему-то не сомневался и, как правило, его навыки в ситуационной психологии не давали сбоя.

– Подгорный, – вспомнил поручик его фамилию, – ты старший группы. Сейчас отойдёте немного назад и присматриваете за этим ходом. Если опять полезут, действовать по ситуации.

– Есть! – козырнул рыжий, а на физиономии его моментально обозначилась возросшее самомнение. Выстрелы к этому времени стихли. Масканин поспешил в захваченную траншею.

Исходя из логики, в ближайшие минуты следовало ждать контратаки. И попрут хаконцы не взирая на продолжающийся обстрел. На их благо огонь по второй траншеи теперь вёлся не такой плотный в виду значительного расхода выделенных на сегодня для русской артиллерии выстрелов. И выбора особого у них нет, прекрасно ведь знают, что не вернув потерянных позиций, долго на запасных не им удержатся.

Сержант связи вынырнул как тот чёрт из табакерки, на ходу протягивая наушники совмещённые с ларингофоном.

– Четвёртый вызывает, – доложил он, вытирая проступивший, не смотря на сильную прохладу, пот на висках. 'Четвёртый' – это был позывной комбата на батальонном канале связи.

– Здесь шестнадцатый… – из-за плохой слышимости Масканин повторил вновь: – Шестнадцатый на связи…

С привычным статическим потрескиванием, голос Аршеневского доносился глухо, как из-за стены. Поинтересовался комбат в первую очередь успехами и спросил, сможет ли Масканин в случае чего поддержать соседей справа. Что-то там у пятого батальона не всё клеилось.

– Четвёртый, ожидаю контратаки, – ответил поручик. – У соседей справа до сих пор стрельба, но правофланговую роту в первой траншее только что наблюдал лично. Про поддержку соседа доложу после контратаки…

– Вас понял, шестнадцатый. По-прежнему ваша ближайшая задача – вторая траншея. Ждите в гости арткорректировщиков. С Богом! Конец связи…

Масканин хотел было собрать своих командиров в единственном почти неповрежденном блиндаже. Но заскочив внутрь, раздумал. Принимать доклады и ставить задачи среди растерзанных гранатами тел, не хотелось совершенно. Итак этого 'добра' хватает. Да и вонь! Холод холодом, а миазмы в блиндаже моментально отшибали всякое желание здесь задержаться. Сдержался чтоб не сплюнуть, знал себя, стоит плюнуть, накатят рвотные позывы, к некоторым вещам он так и не привык, да и не хотел привыкать. Напоследок бросил разочарованный взгляд на внутриблиндажный погром, задержавшийся на единственном целом трупе – женском, в новеньком мундире, застывшем в углу в неестественной позе. И поспешил вон.

На устроенный им НП прибыли, вызванные вестовыми, Зимнев и взводные унтер-офицеры. Не досчитались двоих, погибшего комвзвода-4 и тяжелораненого шрапнелью командира первой ПРОГ. Попросив у кого-то сигарету, поручик несколько раз жадно затянулся, забивая засевшую в гортани вонь. Выслушивая доклады о потерях, Масканин лишь заскрежетал зубами. И до атаки рота была не полнокровной, в стрелковых взводах по двадцать – двадцать пять человек. Теперь же во взводах по шестнадцать – двадцать егерей. В первом вообще дюжина. К тому же полагавшиеся на отделение ручные трёхлинейные пулеметы РПСМ-84, всё ещё надёжные, но давно устаревшие, принятые на вооружение в 84 году прошлого века, имелись в лучшем случае по одному на взвод. Зато в одном из блиндажей откапали десяток хаконских винтовок с пламегасителями и насадками к ним для 40-мм винтовочных гранат. Неплохое пополнение в огневых средствах. Оказалось, наткнулся на них Чергинец, за каким-то чертом полезший в полуобвалившийся блиндаж. Винтовки эти имели съёмный откидной рамочный прицел. А гранаты, снабженные пулеулавливателями позади стабилизатора с десятьюлопастным оперением, были начинены пентолитом и позволяли поразить цель на дистанции около трехсот метров. Осколков они давали мизер, но фугасного действия вполне хватало для поражения дзотов или укрывшейся пехоты. Теперь у роты 'ручная' артиллерия появилась. Уже веселей.

Одни только ПРОГи при атаке уцелели. Впрочем, и они давно уже не имели чёткого штата. Сейчас их состав зависел от наличия 'профильного' вооружения. Обычно в них входил расчёт тяжелой СКВ 'Унгурки', пара-тройка снайперов с простыми армейскими 7,62-мм винтарями СМ, два расчёта крупнокалиберного пулемета КПВО, пара расчётов станковых ПВСов, четыре-пять расчётов лёгких миномётов. Но это обычно. Уже с месяц, как в обеих ПРОГ некомплект. СМ по одному болту и по три миномёта осталось, а во второй ПРОГ один КПВО. Об огнемётах и заикаться нечего, такое богатство теперь только в штурмовых частях встречается, да у мотострелков.

Обо всём этом Масканин задумался мимоходом, ставя перед каждым командиром ближайшую задачу. На несколько секунд отвлёкся, посмотрев вместе со всеми на небо начинавшегося дня, обляпанное рваными облаками, в которых старались до времени спрятаться идущие клиньями бомбовозы. Истребителей видно не было, небось шли в верхних эшелонах высоты. Спокойней всем как-то сразу стало оттого, что над головой своя авиация. Особенно от мысли, что работать она будет где-то подальше.

– По местам, мужики, – напоследок сказал Масканин, – сейчас хаконы свою удачу проверять будут. И нашу стойкость. И придержал за плечо Зимнева, выждав пока остальные разойдутся.

– А ты, Вадик, пока снова четвертый взвод прими. После боя доложишь свои соображения, кого бы на КаВэ-четыре поставить. И… – Максим вдруг проникся интуитивной догадкой. – Особое внимание на стык с соседями. Передашь Чергинцу, чтобы смотрел там в оба. Кажется, у восемнадцатой роты не всё гладко.

Обходя позиции первой ПРОГ, смешавшейся сейчас со стрелковыми взводами, поручик высматривал командира взвода миномётов. Юрий Лучко был почти ему ровесником и, не смотря на должность, по натуре абсолютно не военным человеком. Одень его в гражданку и не скажешь, что этот 'ботаник' превосходно умеет 'набрасывать', как он сам выражается, мины и управляться с буссолями и дальномерами, не путаться в таблицах стрельбы et cetera. Будучи выпускником матфака Вольногорского горного университета, Лучко несколько лет прослужил обычным школьным учителем старших классов. И в общем-то имел бронь и от призыва в мирное время и тем более в военное.

По законам Новороссии, научно-технические кадры и Корпус преподавателей и вузовских, и школьных от призыва в армию освобождались. Кто хотел служить – пожалуйста, добровольцам всегда рады. А в инженерных войсках так вообще принимали с распростёртыми объятьями. Треть офицеров инженерно-сапёрных частей – в прошлом гражданские спецы, приходя в армию, их гражданские чины переводились в военные в соответствии табелю о рангах.

Лучко решил стать добровольцем, записавшись вольноопределяющимся в полк в декабре прошлого года, а в апреле всего за месяц досрочно окончил ускоренные курсы младших артиллерийских командиров. В виду потерь стал на офицерскую должность. Но так и остался с девственными вольнопёрскими погонами и петличками.

Масканин застал его сидящим на корточках и по хозяйски осматривающим целёхонький хаконский миномёт. Малокалиберный и теперь трофейный.

– Смогёшь приспособить? – хлопнул его по плечу поручик.

– А то! – Лучко даже не обернулся, и вовсе не из-за какого-то там неуважения. Просто экс-учитель так и не впитал в полной мере понятие субординации, где уж там о прочих уставных 'тонкостях' говорить. – Смогём и ещё как! Только миномётик этот совсем уж пиндюрочный какой-то. Пятьдесят миллиметров.

– Велгонский, – блеснул познаниями Масканин. – А выстрелы к нему?

– Да завались. Мои хлопцы семь ящиков по двадцать штук в каждом натаскали. Тут, Макс, другое. Пока я его изучу, считай, что ящик спущу.

– И хрен бы с ним. Ещё найдём.

– А не плохая вещица, – дал оценку трофею Лучко, возясь с вертлюгом опорной плиты и визирующими приспособлениями. – И лёгкая, килограмм десять. Вертикальная наводка до плюс восемьдесят пять. По горизонту, без переустановки плиты, до тридцати. Не хило. Только дальность наверняка маловата, до километра, думаю.

– Нам, Юра, сейчас больше и не надо… А как с 'родными', в 'молчанку' сыграют? – не скрыл он опасений, имея в виду остатки боекомплекта к 82-мм миномётам.

Лучко недовольно поджал губы, его 'родные' ММТ-14, выражаясь армейским жаргоном, вскоре и правда замолчат. В голосе его была злость:

– По три выстрела на ствол осталось. Да и много ли, Макс, на своём горбу утащишь вдевятером? Поставил на колесики и погнал. Полцентнера и один боец утащит. А вдвоём много ящиков возьмёшь? Итак нагрузились, как вьючные кобылы. А на мне ещё мои прибамбасы… И всё на собственном горбу!

– Людей не дам.

– Знаю. Потому и не прошу.

– Аршеневский гостей обещал. Думаю, заодно нам БК подкинут.

Обнадёжив обещанием Лучко и самого себя в придачу, Масканин помчался по позициям пулемётных отделений первой ПРОГ, взвалив на себя прямое руководство ними. Лично уточнил сектора обстрелов, указал запасные позиции. На полминуты задержался у примкнутого траверса, рядом с наскоро оборудованными по обе стороны его ската гнёздами КПВО. Отсюда в бинокль хорошо просматривались частые кремальеры вражеской траншеи, отчего та походила на полотно пилы. Помимо кремальеров, траншея была вырыта ломаной линией, местами приближаясь к передней 'сестре' метров на сто пятьдесят и уходя дальними изгибами вглубь на двести – двести тридцать. Имела кое-где забетонированные брустверы со снесёнными артогнем остатками маскировки. Не мало хаконы успели наворотить за отпущенное время, подумалось ему при наблюдении.

До снайперов руки не дошли, времени и так кот наплакал. К тому же, эти ребята итак прекрасно знают свою работу.

Пробежался по стрелковым взводам, проверяя как готовят их к бою командиры. И вернулся обратно к понравившемуся траверсу, по тихому радуясь, что хоть со второй полуротой голову сушить не надо, когда времени в обрез. В способностях Зимнева поручик не сомневался, на войне учатся быстро. Если в чём и засомневается Вадик, то его характер выручит, не зазорно для него было у унтеров совета спросить, у того же Чергинца, например. К слову, из Зимнева превосходный штабник бы вышел, нежели образцовый строевой командир. Не зря как-то капитан Негрескул Вадима зондировал, желая его к себе перетянуть, да Арефьев не дал.

При первом наблюдении, хаконская траншея выглядела как некая оживлённая магистраль, настолько часто в ней мелькали каски, не смотря на продолжающиеся вокруг разрывы. И надо же, пока Масканин бегал туда-сюда, теперь и в бинокль шевеления не заметишь. Вот что значит снайперы, прострелили пару другую голов, глядишь, и все на той стороне осторожничать стали.

Стрелки на часах показали, что после захвата траншеи прошло всего шесть минут. Если часы не врут. Но не врут ведь, уважаемая марка – кирилловского механического завода, и стоят часики соответственно. Сто лет им сносу не будет, если конечно по ним камнем не бить. Максим давно уже не удивлялся, что время имеет свойство так растягиваться. Субъективно, конечно.

Пялиться в бинокль он долго не мог, памятуя, что и у хаконцев снайперы есть. Присел на корточки, чуть не провалившись в нишу задней стенки, и стал наблюдать за деловитой суетой расчёта КПВО.

Два бойца орудовали сапёрными лопатками, изъятыми у наваленных в траншее мертвецов. Оборудовали гнёзда по всем правилам. Третий закончил возиться со станком, открыл приёмник и вставил в него чёрными и жирными от смазки руками непрерывную ленту на шестьдесят 12,7-мм толстеньких как сардельки патронов. В этой ленте обычные патроны чередовались с разрывными, узнаваемыми по характерным притупленным пулям с чёрными полосками. Сам пулемёт системы Вереснянского-Обревича, чьи фамилии вошли в аббревиатуру, конструктивно позволял всего за минуту заменить обученным расчётом вышедший из строя ствол. Имел в последних модификациях оптический, чаще коллиматорный прицел. Весил со снаряженной лентой двадцать четыре кило, с пехотным трёхстанинным станком – все сорок восемь, а на универсальном, для бронетехники, и вовсе девяносто шесть. Посмотришь со стороны, как расчёт бегает с этой бандурой, да с патронными цинками к нему, и не позавидуешь. Это по штату обслуга в три человека полагается, не редко же их и вовсе двое. На вражеских позициях разнёсся пронзительный свист.

Это был согласованный сигнал командирских дудок, делавшихся на манер боцманских. Сигнал возвестил контратаку. Что ж, хаконские офицеры верны себе, сто лет, наверное, свои дудки используют.

Одновременно со свистом, под конец заглушив его, сильно рвануло где-то в расположении второй полуроты. С диким грохотом огромнейший столб земли, перевитый огненными всполохами, взметнулся вверх, на мгновение застыл и стал оседать и расползаться клубами пыли. Очередной сюрпризец, заготовленный хаконцами. Любили они иногда в свои траншеи мощные фугасы закладывать. Хорошо если провод есть, хуже когда радиовзрыватель. Не всегда вовремя обнаружишь эту замаскированную смерть.

Сработали фугасы и на участках соседних рот, возможно и по всей захваченной траншее. Отсюда видно не было. На слух же не поймешь, в раскатистом эхе потонули не только далекие звуки боя, но и звучавшие поблизости выстрелы.

Ещё не осела выброшенная фугасами вверх земля, а хаконцы бросились в атаку.

Егеря 16-й роты открыли огонь по готовности. Проблем с патронами пока не было, можно и не экономить выжидая возможности прицелиться наверняка. Вдруг и возникнет нехватка, так под рукой хаконских винтовок навалом. Захлопали русские трёхлинейки, застучали короткими очередями ПВСы и редкие РПСМы, забили длинными захваченные 'хикмайеры'. Стволы трофейных пулемётов не жалели, пусть себе прогорают, все равно к ним родных патронов мало, а русские, того же калибра, единые и для РПСМа, и для винтовки Шумского, и для карабина КС, не подходили, будучи слегка длиннее.

Масканин примостился к амбразуре бруствера, благо они по обе стороны траншеи наличествовали, приложился к прицелу винтовки, совмещая целик с мушкой. Далековато. На дистанции почти двухсот метров фигурки вражеских солдат, пригибавшихся на бегу, выглядели крохотными. И неслась вся эта человеческая масса только на первый взгляд сплошной волной. На деле же, хаконцы старались бежать зигзагами, поотделённо маневрируя, залегая, перекатываясь, вскакивая и по спринтерски стремясь преодолеть следующий отрезок. Умелые солдаты в атаку шли.

За спинами наступающих появились 'хикмайеры' с выставленными щитами из двухсантиметровой брони. Щиты эти были специально предназначены для защиты прислуги, с амбразуркой по центру, дававшей нормальный угол для стрельбы, как раз для таких вот атак. Когда надо свои цепи поддержать. В манёвренном бою эти щиты не использовали, весили они прилично, обходились без них и в позиционном сидении. Как ни крути, а демаскируют они здорово. Снайперу с трёхсот метров в амбразурку попасть – раз плюнуть.

Вместе с выдохом Масканин плавно нажал спусковой крючок. Вскочивший было вражеский солдат начал медленно заваливаться. Со следующего врага слетела не закреплённая каска, пуля поручика попала в голову.

Рядом с бруствером взвился султанчик взрыхлённой почвы, ещё две пули попали в бруствер в опасной близости от амбразуры. Остальная часть очереди 'хикмайера' прошла правее и выше. Присев, Масканин переметнулся к другой амбразуре, поближе к пулемёту, который наконец начал бить короткими очередями по защищавшим 'хикмайеры' щитам. Какая б там броня не была, а пятилинейных пуль щиты не держали. Пробить-то их пули не пробивали, не бронебойные всё-таки, но вгоняли в горизонталь на раз. Что там происходило с прислугой, не успевшей вовремя среагировать, и гадать не надо, долго не проживут, если не наповал.

Поручик выбирал цель, положив винтовку на подошву амбразуры новой позиции. И тут в дело вступили миномёты Лучко. По атакующим порядкам хаконцев пронеслись разрывы мин. Сто метров, на которые успел подойти противник, практически мёртвая зона для более тяжёлых минометов. Но не для ротных. А сами мины – штука для пехоты на открытой местности весьма опасная, часть осколков летит параллельно земле.

Хаконцы залегли, но не надолго. Миномёты их не остановили, да и три очереди по три выстрела не могли возыметь желаемого эффекта. Одни только 50-мм малютки исправно бухали. При весе грамм в восемьсот, зона их действительного поражения не превышала десятка метров. Местность же – не идеальная плоскость, рытвин и воронок на ней с избытком.

Теперь в ход пошли захваченные винтовочные гранаты. Несколько белёсых полос обозначили выстрелы. Плохо, что по дымному следу раскрывались позиции стреляющих. На их счастье, 'хикмайеры' уже были подавлены.

Масканин дострелял пятипатронный магазин, не отвлекаясь на передёргивание затвора как в древних аналогах. Винтовка-то самозарядная, с мощным боем, но вот отдача, чёрт её побери…

КПВО замолк. Перезарядка. Шестьдесят патронов – не двести. Используя момент, хаконцы бросились вперёд и у многих в руках были гранаты. Но достичь нужной дистанции для броска им не дал фланкирующий огонь других пулемётов. Многие гранаты взорвались с недолётом. Многие, но не все.

– Примкнуть штыки!!! – дал команду Масканин, когда наступающие подобрались предельно близко.

Он прекрасно знал, что большинство егерей штыков не снимало. Как и он. Если угодно, это была своего рода формула, исправно мобилизующая закаленных солдат на рукопашный бой.

Команду тут же по цепочке продублировали отделённые и взводные командиры обеих полурот. Теперь требовался одномоментный дружный натиск. А для этого нужен был всеми заметный сигнал. Для чего у ротных командиров имелись ракетницы, помогавшие мгновенно донести сигнал до всех. Масканин выстрелил в зенит зелёной ракетой. И вновь давно отработанным приёмом, егеря дружно бросили по одной-две гранате, у кого сколько под рукой было. Когда отгремели взрывы, ввысь пошла вторая зелёная – сигнал к штыковой атаке. Бросив за бруствер лишнюю теперь ракетницу, Масканин покинул траншею.

Штыковой бой русской пехоты всегда был страшен. Его не всегда выдерживали хаконы и велгонцы, его страшились островитяне, раконцы и арагоны в прошлых войнах. Когда же в штыки шли русские гвардейцы и штурмгренадёры, враг не редко паниковал. Настоящим ужасом для противника были рукопашные схватки с вольногорами. В отличие от гвардии и гренадёров, боевой подготовке которых всегда уделялось удесятерённое внимание, вольногоры постигали науку войны с детства. В мальчишеских играх под присмотром старших, как правило отставных ветеранов, обучавших малолетних односельчан искусству следопытов, стрельбе из охотничьего и боевого оружия, охоте. Обучались юные вольногоры и искусству сечи, скоротечному огневому бою и ножевому бою, а также сцеплялке – удалой молодецкой драке всех против всех. Да и игр у юных вольногоров было не мало, простеньких и не очень. От царя горы, до стеножных боёв.

Рота сошлась в штыки. Выстрелы, крики, глухие удары повстречавшихся винтовок, взмахи бебутов и хаконских сабель. Вольногоры оставили за спиной только трупы и дружно рванули вслед бросившимся назад хаконцам. И на плечах отступавших ворвались в траншею. Рота захватила её с ходу, в коротких стычках очистив от защитников. Так Масканин выполнил первую из поставленных на сегодня комбатом задач.

'Свой' участок недостроенной третьей полосы обороны шестнадцатая рота также захватила с ходу. Противника там почти что и не было. Так – раненые, да артиллерийские расчёты, кто жив остался. Большинство сдалось в плен. С хаконскими ранеными возился их собственный военврач – оберарцт. Судя по погонам, равен пехотному гауптманну, то бишь капитану большинства армий. Медикаментов этот оберарцт не клянчил, свой запас имел. Масканин на всякий случай назначил на охрану пленных весь пятый взвод, которым командовал побывавший в хаконском плену фельдфебель Осадчий. Все два месяца, пока его не освободили, 'полевые' с Осадчим хорошо там обращались, поэтому можно ожидать, что не даст он пленных в обиду, если всё-таки хэвэбэшники здесь появятся.

Другие роты батальона пошли вперёд, занимая перелески, высотки и вышибая врага их ослабленных артогнём опорных пунктов. Рота Масканина, согласно решению Аршеневского, временно находилась в резерве, готовясь штурмовать деревню Дамме.

Поручик вместе с Зимневым расположился прямо на барбете бетонированной позиции хаконской батареи. Ни одного целого орудия здесь не было, все разбито, даже тела пока ещё не убраны. Дизельная бронекаретка, предназначавшаяся для маневрирования вдоль позиции трехдюймовой пушки при контрбатарейной стрельбе, вообще изувечена. Не иначе, как прямое попадание тяжелого снаряда.

Зимнев всё тараторил без умолку, неотриагированные эмоции выплёскивал. Тяжело ему было. Да и поднакопилось у него за несколько месяцев изрядно. В первое время всё в себе давил, теперь вот прорвало, нашел благодарного слушателя. Масканин его специально сюда, подальше от всех, привёл, да расспрашивать начал. А то ходит прапорщик как в воду опущенный, последние дни так особенно. Большая ведь разница, держаться молодцом перед бойцами, среди которых кое-кто и в отцы годится, давя собственные страхи и переживания в себе (так Вадиму внушили в офицерском училище, а потом он и своими мозгами дошёл до этого) или выплёснуть наболевшее на боевого товарища – такого же офицера, но более опытного и по житейски более мудрого. Эх, девятнадцать лет…

– Так что там, в восемнадцатой роте? – Масканин поймал момент, когда Зимнев наконец прервал словоизлияния, всё ещё переживая перипетии прошедшего боя. – Восемнадцатая траншею не дочистила? И хаконы от неё одновременно с контратакой ударили?

– Да, почти… Чергинец… Чергинец не дал им развернуться, – вновь затараторил Вадим. – Восемнадцатая рота сильно завязла… А потом твои ракеты! Мы в штыки, а у восемнадцатой что-то случилось… Хаконы обратно дёру дали…

– На выпей, полегчает, – Масканин протянул фляжку с водкой. Много их на роту раздавали после боя, хоть упейся. Но не упивались, сгорал алкоголь без остатка у тех, кто брал и свои двести грамм, и по столько же – за погибших друзей. Были и такие, кто и не притрагивался вовсе. – Выпей, выпей, стресс снимешь.

Вадик взял флягу, приложился. И затянул носом воздух, чуть не закашлявшись. Вроде проняла его водка, прямо на глазах он как-то успокоился. Интересно она на Зимнева повлияла, слишком быстро пожалуй. К водке он был не привычный и не охочий, организм её как яд воспринимал. Потому и не брал частенько прапорщик полагавшиеся порции. Вот если бы вино давали или пиво с ликерами…

– Слушай, Вадик, давно хотел у тебя спросить. А чего ты в военное училище пошёл? У тебя же отец – крупный промышленник. Связи, состояние и всё такое прочее. Зимнев задумчиво повёл плечами.

– Знаешь, Макс, может я тебя и удивлю, но это был обыкновенный юношеский бунт. Я только теперь это понял. Да, ты прав, у отца большие деньги и связи. И он хотел, чтобы я на физтех поступал, в Светлоярский ГэУ. Вышел бы из меня толковый инженер или нет, но уж всяко не на войне сынуля. Понимаешь?

Масканин понимал, очень даже хорошо понимал. Новороссия не Островной Союз и не какая-то там Новая Бразилия. Ещё в конце прошлого века крупному капиталу все пути к власти и возможности влиять на неё были перекрыты раз и навсегда. Государственная власть и коммерция любого уровня находились в разных плоскостях и не пересекались. Богатство и связи не имели значения, когда у отпрысков мужского пола подходил призывной возраст. Повлиять можно было только на определение места будущей службы. Но и такая форма коррупции не процветала, а если подобные факты вскрывались, то скандалы гремели громкие. Единственный законный способ избавить любимое чадо от армии – это учёба в ВУЗе. Но только в государственном ВУЗе и обязательно на факультетах связанных с прикладными науками. То есть, будущие юристы, экологи и прочие гуманитарии от призыва не освобождались.

– Учиться я всегда любил, не в пример большинству мальчишек моего круга. Думаю, сдал бы вступительные без проблем. Дальше учился бы себе спокойно, война войной, а закон трогать будущую научно-техническую элиту запрещает. У студентов-технарей от мобилизации железная бронь. Об этом мне и талдычил отец. Но понимаешь, у меня тогда было такое чувство, что это не правильно. И я здорово с отцом поругался. Он даже пригрозил, что наследства лишит. А я, на зло ему, в вежецкое пехотное поступать поехал. В военных училищах как раз конкурсы отменили, гребли всех подряд. Это потом отчисляли тех, кто учёбу не тянул. Но с учёбой у меня всё нормалёк было, а вот остальное…

– Что, так тяжко пришлось?

– Для меня – да. Не физо даже напрягало, а… Ну представь, расслабленное, взращённое в тепличных условиях тело да сразу в казарму! Первые месяцы я вообще сбежать хотел. Гордость только не позволила. Отец несколько раз приезжал, а ему врал, что все нормально. А потом он признался, что гордится мной. Ты не представляешь, что эти слова в его устах значат… Потом-то я втянулся, два года пролетели и вот он я, прапорщик Зимнев. Вадим снова отхлебнул, скривился и спросил:

– Сам-то, Макс, почему не пьёшь?

– Потребности нет.

– Как так? – не понял Вадим и сделал ещё глоток. – Сам же говоришь, стресс водка снимает.

– Снимает, это правда. Только мне сейчас свежая голова нужна. Да и стресса у меня нет.

– А как же?.. – Зимнев растерялся. Не понимал он, как это у человека нет стресса после боя.

– Что 'как же'? – ухмыльнулся Масканин. – Вадик, ты по сторонам побольше смотри. Наблюдательность тренируй. Раз уж попал в вольногорский полк, так выводы делай. Мы вот сюда пока шли, много ты по пути употребивших бойцов видел?

– Видел. Но правда не много… Стоп, командир, ты чего это мне хочешь… сказать? – у Зимнева едва не сорвалось 'втереть', но вовремя остановился. Всё-таки некоторые грани переступать нельзя. – По-твоему, вольногоры все такие трезвенники? Да бухают как черти! Сам же временами… прикладываешься.

– Х-хе! Зоркий глаз, блин, нашёлся… Зоркий, не подбитый… – Максим подавил просившийся смешок, не хотелось иронизировать. Обидчивый Вадим, в силу возраста поймет ещё что-нибудь не так. – Как черти, говоришь? Есть такое дело. На отдыхе, на привале, да в тылу, пока, например, я не вижу… Бывало, конечно, спьяну в атаку ходили, удаль молодецкую показать. Некоторые даже живыми остались…

– Эт когда такое было? Не помню.

– Давненько. В самом начале войны. В конце февраля, когда дивизию расширять захваченный морпехами плацдарм бросили. Высотка там одна была, сильно нас нервировала. Батальон её два раза безуспешно штурмовал. А в одной из рот офицеров не осталось. В роте парни все сплошь молодые, до четвертака, да лихие. Вечерком наклюкались втихаря, меру превысили. И решили отвагу показать, никого не поставив в известность. О трибунале никто из них не подумал. Так там, на той высоте, почти вся рота и осталась.

– Погоди, Макс… – поразился Вадим. – Чтоб вот так, по-глупому гибнуть! И там ещё кто-то живой остался?

– Повезло, наверное. Хотя я в везение не верю. Может, потому живым и остался…

– Так ты про себя что ли? – Зимнев обалдел. – Просто ты сказал, рота без офицеров осталась, вот я и…

– Угу. Ты забыл, что я не кадровый. Экзамен на прапора я уже потом сдал. А бой тот… Отчаянные мы были, но дурные. Я тогда в пять минут протрезвел. И то всё помню как-то смутно… Помню, выбили мы хаконов, потом их атаку выдержали. А потом к нам тринадцатая рота подошла. А на утро Бембетьев мне и другим морды набил.

– Из-за этого не пьёшь? В смысле, из-за высоты. Я не про Бембетьева.

– Я понял… Отчасти разве что. Говорю же, потребности нету.

– Ну не знаю, так и в дом скорби загреметь можно, если всё в себе носить. Я вот поговорил с тобой, водки тяпнул, и сразу как-то похорошело. Я и раньше положенные двести грамм брал, редко, конечно, но брал. Хоть в последствии блевал постоянно. А от одного запаха потом так замутит! Но чтоб вот так, душевно поговорить с кем-то… Стеснялся.

– Вот и не стесняйся больше. Меня не стесняйся. Плохого не посоветую, от дурного отговорю. А водка, Вадик, что мне водка… Хлебну иногда как снотворное, а не антистрессовое. Да и заразу всякую водка изводит.

– Не, Макс, не пойму. Штучки ваши вольногорские?

– Да какие штучки? Идет война. Я воин. Стало быть в своей стихии. Война закончится, займусь чем-нибудь другим. Путешествовать, к примеру, буду, – Масканин посмотрел куда-то вдаль. И мечтательно добавил: – С детства географией увлекался, да книжками про путешественников зачитывался… – вдруг лицо его стало жестким. – И уж точно никакими синдромами страдать не буду, как это любят обсасывать наши и забугорные интеллигенты. Буду жить без истерик и спать без кошмаров. Зимнев улыбнулся недоверчиво. И снова отхлебнув, скривился и просипел:

– Откуда такая уверенность?

– Корни, гены, воспитание. Не знаю. Отец же мой живёт нормально. Старший брат тоже, хоть и на костылях с последней арагонской пришёл. Зимнев задумался. И вдруг вспомнив что-то, спросил:

– Это правда, что ты в армию с шестнадцати п-пошел?

– Правда. Не до двадцати же балбесничать.

– А Чергинец у тебя к-комодом был?

– Брешет он, – Максим улыбнулся и аккуратненько изъял у начавшего резко хмелеть Вадима флягу, от греха подальше. Вон и язык вдруг заплетаться начал. Наблюёт ещё прямо тут, натощак ведь нахлебался и без закуси. – Трепло он. Чергинцу тогда семнадцать было. Кто б его отделённым в мирное-то время поставил? Это потом он на сверхсрочную остался. В унтер-офицерскую школу предложили, он и пошёл. Зимнев и впрямь начал косеть. А выпил-то от силы полтораста грамм.

– Так, Вадик, давай дуй, почавкать что-нибудь себе поищи. Заодно узнай, когда там кормёжка будет. Потом можешь подрыхнуть минут сорок-пятьдесят если новых приказов не будет.

– Понял, командир, – губы Зимнева растянулись в совершенно глупой улыбочке, – щас всё узнаем!

Оставшись в одиночестве, Масканин прошелся по искромсанному выбоинами и осколками бетону. Где-то впереди, в паре километров, все ещё продолжался бой. Батальон продолжал наступать. А сзади послышался нарастающий рокот двигателя. Знакомый звук. Кажется, кто-то топливом для БТРа разжился. Впрочем, ничего особенного, комбат гостей обещал, могли и они горючки подбросить, чтоб не на своих двоих добираться. Сам Аршеневский сейчас где-то впереди, а вот Негрескула свободно могла принести нелёгкая.

Размышляя об этом, Масканин шёл к траншеям. От нашествия начштаба он ничего хорошего не ждал, не то чтобы не любил его, просто должность у капитана такая. Да и дистанция опять же. Негрескул из старых кадров и выслугой лет Масканина вдвое превосходил. Умел капитан скороспелым поручикам и прапорщикам гайки завинтить.

Глава 7

Гости, прикатившие на БТРе, оказались хэвэбэшниками. В чистеньком стираном обмундировании, свежие. Не то что грязные, недавно вышедшие из боя егеря с посеревшими лицами. Высокий худой гауптманн, высоколобый с костистым лицом. И контрастирующий с ним не ростом, а комплекцией двухметровый верзила с погонами штабсфельдвебеля. Судя по нарукавной нашивке этого унтера, обозначавшей его должность батальонного старшины, верзила был всё-таки в чине гауптфельдвебеля. В таких нюансах, как и положено офицеру, Масканин разбирался. Оба были в полевой форме русской армии, которую носили все части ХВБ во избежание трагических случайностей. Однако знаки отличий носили свои, традиционные. Да награды, у кого они были, свои, исконные. Ещё одно отличие имелось у хаконских добровольцев – погоны и нашивки они носили и на бушлатах, в отличие от русских. А на рукавах обязательные шевроны с эмблемой ХВБ: тёмно-серые буквы готическим шрифтом на пурпурном поле.

Гауптманн на чистом русском отправил своего гауптфельдвебеля осмотреться поблизости. И безошибочно выделил среди находившихся вокруг егерей Масканина. Чутьё, видимо, у него было соответствующее. Ведь на замызганном бушлате Максима как раз никаких отличительных знаков не было. Разве что портупея офицерская, да и то эти портупеи у каждого второго унтера были.

– Капитан Ханеманн, – представился хаконец, протягивая руку.

Максим ответил на рукопожатие, невольно отметив про себя, как именно представился хэвэбэшник. Не хотелось, наверное, ему ляпать: 'гауптманн Ханеманн'. А может дело в самом звании, ведь русский капитан всё-таки не ровня капитанам других армий, где существовало три, реже четыре чина младших офицеров. У хаконцев, к примеру, лёйтнант, оберлёйтнант и гауптманн. Оберфенрих ещё был, как аналог русского прапорщика, но, однако не офицер. Поэтому гауптманна в русской армии принято было считать равным штабс-капитану.

– Поручик Масканин, командир роты.

– Офицер штаба бригады, – кивнул Ханеманн. – Прибыл взаимодействие налаживать. Через ваш участок пойдём, очищать путь вашим мотострелкам.

– Взаимодействие – это к командиру батальона. Или к начальнику штаба. Что вы, интересно, очищать будете? Мы уже вроде всё прочистили.

– Командованию виднее, поручик, вы не находите? – Ханеманн натянуто улыбнулся. – С подполковником Аршеневским я непременно поговорю. А сейчас хотел бы поговорить с пленными. Не проводите?

– Зачем это вам пленные, господин гауптманн? – насторожился Масканин.

– Не беспокойтесь, господин поручик, они, несомненно, ваши. Пообщаться с ними я бы хотел… э-э… на правах гостя. Всё дело в том… В полосе действия вашей дивизии замечена велгонская часть, о которой ранее не было сведений. Поэтому, я бы хотел в вашем присутствии поговорить с моими соотечественниками, может, узнаю что-нибудь.

– Эка невидаль, велгонцы, в рот им корягу… Наверняка заградители какие-нибудь. Ваши-то… – Максим проглотил просившийся эпитет, зачем по пустякам отношения портить с союзничком? – Ваши соотечественники не всегда проявляют чудеса стойкости. Слыхали, как пару месяцев назад целый полк сдался? Теперь велгонцев и на нашем фронте полно.

– Ваш афронт не уместен, поручик. Для меня, как старого члена ХВБ, давно ясно, что народ Хаконы воюет из-под палки. Новые порядки далеко не всем пришлись по душе. Даже среди тех, с кем я воевал в гражданскую, есть недовольные. Мой гауптфельдвебель тому пример. В начале нынешней войны добровольно перешёл к нам. Как видите, жив и даже ходит в высшем унтер-офицерском чине. Не опасайтесь за пленных, мы не звери.

– Причём тут 'звери', гауптманн? Идёмте, – Масканин показал направление. – Вы лично, может, никого не расстреливали. Но насмотрелся я, что ваши добровольцы с пленными делают. Предупреждаю сразу, поговорить – пожалуйста, но допрашивать не дам, пусть 'полевыми' наши 'кому надлежит' занимаются.

Не стал поручик хаконцу высказывать, что думает про войну 'из-под палки', шпицрутены ещё бы Ханеманн упомянул. Пусть кого другого полечит. Несомненно, часть правды в словах хэвэбэшника была. Но потери русской армии не располагали к умствованиям на эту тему.

– Ваш русский превосходен, – заметил Масканин, желая порвать паузу.

– Ещё бы он был плох, после многих лет прожитых в Новороссии. И до эмиграции я не плохо им владел, теперь вот, как видите, говорю чисто.

– М-да, а я чистотой ваших языков похвастаться не могу. По-немецки неплохо говорю, по-чешски бегло. Какой-нибудь фламандский или датский для меня тёмный лес.

Они обошли, успевшую на четверть наполниться водой воронку, на краю которой валялась абсолютно голая оторванная до бедра нога. Взрывом вместе с штаниной сапог сорвало или ботинок. Ветер подул в их сторону, ноздри мгновенно забило гарью тола и вездесущей пылью.

– Кстати, гауптманн, не приоткроете завесу тайны? Чем вас та велгонская часть встревожила?

– Да какая тут тайна, поручик? Помилуйте. Так, предположения всего лишь. И хорошо бы, если мы ошибаемся…

– Вы не начальник разведки в своей бригаде?

– И это тоже с недавних пор. Временно исполняю обязанности.

– Так что там за предположения?

– Есть косвенные данные, что та часть – штурмовая бригада нового образца.

– И что в ней особенного? Усилили обычную штурмбригаду батальоном тяжелых танков, да парой гаубичных дивизионов. Вот и весь новый образец.

– Нет там никаких танков. Всё дело в совершенно особых солдатах. Вундерваффе, если угодно. Такая бригада уже успела отметиться на невигерском фронте. Все дело в самих штурмовиках. Непостижимо выносливые, сильные, бесстрашные. Экипированы в тяжёлые бронежилеты, вооружены в основном автоматическими винтовками 1KS 'Хох', реже карабинами или гладкостволками. 'О-па'! – оценил Масканин недоверчиво и задумался.

Во всех армиях и пистолеты-пулемёты не завоевали всеобщего распространения, годясь исключительно для ближнего боя. Несомненный плюс ПП – скорострельность, да и лёгкость в сравнении с тем же ручным пулемётом. Но эффективная дальность какие-то полтораста метров! Хороши они были в траншеях, в городских боях, когда, а чаще если, до врага рукой подать. Но что такое сто пятьдесят метров, когда до противника на сотню метров дальше? Большая часть очереди уходит куда угодно, только не в цель. Конечно, есть образцы и похуже, есть и получше, но массового распространения пистолеты-пулемёты не нашли. Хотя вот уже лет двадцать, как приняты на вооружение. В русской армии ими вооружали в основном мотострелков, жандармов и комендантские роты. А тут надо же, велгонцы целую бригаду, по словам гауптманна, оснастили даже не какими-то там 'AFO', неплохим надо сказать велгонским ПП калибра 9-мм, а 'Хохами'! Автоматическими винтовками!

Семимильными, однако, шагами оружейная мысль идёт. Ещё лет десять назад этими автоматами конструкторы бредили, нарвавшись на технические библиотеки времён докосмической эры. Вернее, бредили ими оружейники всегда, но только десятилетие назад стали появляться первые неуклюжие образцы. А потом пошло, поехало. Перед самой войной у велгонцев появился 'Хох' калибра 7,62-мм, с рожком на 32 патрона, весивший 4,5 кг. Самая кстати тяжёлая автоматическая винтовка в мире. В Новороссии появился автомат А-28 'Ворчун', тоже трёхлинейный, с рожком на 30 выстрелов, но полегче. Говорят, есть и другие системы и в Велгоне, и в Новороссии, для спецчастей. Масканин слышал только про отечественный 'Скиф' странного калибра 5,5-мм. В войсках байки ходили про эти 'Скифы', никто в руках не держал, но все дружно смеялись над калибром.

Как ни странно, но в Хаконе и во всех иных странах автоматов на вооружении пока не было. Опытные образцы в стадии доводки находились.

Вот и засомневаешься, в словах Ханеманна. Бригада вооруженная 'Хохами', ну пусть не ими одними, пусть ещё и гладкоствольные ружья и карабины. Но всё равно! Мало того, целая бригада в тяжёлых бронниках! Масканин представлял уровень цен. При существующих технологиях, такие бронежилеты стоили около двухсот червонцев золотом. Да, хорошие бронники, слов нет, с десяти метров 9-мм пулю держат, в чешуйчатых пластинах только вмятины, а осколки пуль застревают в специальной ткани обшивки. И рикошетов можно не бояться, и контузий при попадании. Но только стоимость! В русской армии в штурмгренадёрских частях отдельные роты ими едва снабжались. Куда там хотя бы о батальоне говорить. И дело не в экономии на жизнях солдат, как в прошлые века бывало, первые образцы бронежилетов в начале войны появились, но к исходу третьего года войны, экономика начала заметно слабеть. Извечная беда: мало денег. Ведь в этих бронежилетах использовались сплавы редких металлов, иридия, например. И драгоценных тоже.

А тут гауптманн о бригаде говорит, да к тому же не об одной. Невигерский фронт упомянул. Издевается что ли? Да не похоже. Известно, что Велгон в последние лет тридцать заметно экономически вырос, но настолько ли он богат? Это ж, сколько в червонцах выйдет оснащение велгонской бригады?

Масканин на ходу прикинул примерные цифры. Оргштатно пехотные роты хаконской и велгонской армии были почти идентичны. Четыре пехотных взвода по сорок с лишним солдат и офицеров, миномётный взвод, немного 'спецов', итого в полнокровной роте около ста восьмидесяти рыл. Батальоны тоже практически идентичны: три пехотные роты, пулемётная рота, 'спецы' – сапёры, связь, разведка, тылы. Порядка восьмисот шестидесяти бойцов. Дальше в оргштатных структурах бригад шли расхождения. Хаконские бригады имели размытую принадлежность к своим родам войск. Два-три пехотных батальона, один-два артдивизиона, танковый батальон и сапёрный – и вот пехотная бригада. Всего около пяти тысяч полного состава. А добавить два танковых и изъять один-два пехотных – уже танковая бригада. Велгонские же пехотные бригады имели двухполковой состав, по четыре батальона, артиллерию и подразделения обеспечения. Итого: свыше семи с половиной тысяч солдат и офицеров. И по прикидкам Масканина, на оснащение такой бригады сумма выходила семизначная. Пятнадцать миллионов рубликов или полтора миллиона в червонцах… Мда, сумма фантастическая. На шестьдесят копеек можно нормально в трактире пообедать, без спиртного естественно. Алкоголь в Новороссии всегда был дорог.

– Простите, не верю в эти чудо-бригады, – заявил Масканин.

– Дело ваше, – Ханеманн пожал плечами.

– Как вы сказали, бесстрашные и выносливые солдаты? Эксперименты с биохимией и психотропным воздействием, быть может?.. А?.. В это я согласен поверить. Нынешние велгонские правители давно показали свой имморализм.

– Увы. Сказать что-либо точно я вам не могу. Но вы правы, поручик, велгонцы давно балуются с человеческой психикой. И многого, судя по всему, достигли. Если б только со своим 'материалом' они экспериментировали! К сожалению, и мои соотечественники в последние годы вовлекаются в подобные эксперименты.

– Интересно вы выразились, гауптманн, – Максим сплюнул.

– Бросьте придираться. Это ни к чему. И, кстати… Мы, кажется, пришли.

Пленные всегда вызывали у Масканина некую гадливость. И ничего с собой он поделать не мог, глядя на враз превратившихся в жалкое скопище, морально подавленных людей. Несомненно, всегда среди пленных находились и такие, кто держался, как ни в чём не бывало, но большинство как-то мгновенно теряло приличествующий человеку облик. Наверно всё дело в резкой смене статуса, когда оказываешься в полной власти тех, в кого только что стрелял, а они стреляли в тебя. И мысли этих людей были ясно выражены на их осунувшихся отрешённых лицах.

В глаза поручику сразу бросился сидящий в сторонке ото всех, обхвативший собственные колени майор с перемотанной головой. Привлёк он внимание не своей обособленностью, а шейным рыцарским крестом, кажется с мечами. Отсюда было не видно. Будь это велгонец, орден ему бойцы сорвали бы сразу, да прикладами забили. Но ему повезло, что он не велгонец, даже крест никто не тронул.

Пленных было не много, около сорока. И половина раненые, с которыми возился такой же пленный военврач.

При приближении Масканина и Ханеманна, один из охранявших егерей что-то тихо сказал врачу. Тот отвлёкся, заинтересованно посмотрел на приближающихся офицеров и пошёл на встречу. А когда подошёл, представился на приличном русском:

– Оберарцт Кальвин. Не вы ли, господа, старшие здесь начальники?

В определённой степени, повезло ему, что знает язык. С охраной легче контакт наладить, да и расположить к себе при случае. А вот заданный им вопрос выдавал в нём не кадрового военврача. Из гражданских, скорей всего, из мобилизованных. Потому и в звании скромном в его-то сорок с хвостиком лет. А мог бы чин оберштабсарцта второго класса иметь даже при не сложившейся карьере.

– Вы правы, господин Кальвин, – ответил Максим, излишне пристально разглядывая врача, отмечая его крепкое телосложение и модную в академических кругах бородку. Правда, наличие бородки ещё не говорило, что её обладатель хотя бы профессор. Составив предварительное мнение, также представился: – Командир роты поручик Масканин. К вашим услугам. Имеете нужду в медикаментах, надо полагать? Или в перевязочных материалах?

– Нет, господин поручик… – взгляд оберарцта задержался на Ханеманне, хранившем пока молчание. Видимо его военврач сперва за старшего принял. И тут он заметил шеврон ХВБ и сразу насторожился. – Я к вам другого рода вопрос имею. У меня восемь тяжёлых, им требуется специализированная помощь, оказать которую я в полевых условиях не могу.

– Понимаю, – ответил Масканин. – Но решить этот вопрос не могу, к сожалению. В нашем медсанбате, сами понимаете, вас не примут. И насколько я могу судить, вы госпиталь имеете в виду. Простите, но я всего лишь командир роты.

– Но вы же можете обратиться к вашему командованию? – голос оберарцта дрогнул, выдав искреннее переживание за судьбу его подопечных.

– Я попробую, но обещать не могу. Но я знаю один госпиталь, который был оставлен вашей армией при отступлении со всеми ранеными и персоналом. В городке Радовнитц, кажется. Мы там стояли два дня, вот и запомнилось. Только не знаю его специализацию. А раненых там много…

– Радовнитц? – Кальвин на секунду задумался. – Там нейрохирургия была. Теперь, конечно, какое там профилирование…

– Вы правы, – встрял в разговор Ханеманн. – Я был в Радовнитце три дня назад. Теперь там делают любые операции. Сам Антруп оперирует.

– Вы знаете профессора Антрупа? – удивился оберарцт.

– Да, имею честь знать его лично. Он мой дядя.

– Однако… – теперь уже удивился Масканин, как-то по-новому посмотрев на Ханеманна, но ничего более не сказал.

В принципе, ничего странного в разных фамилиях дяди и племянника не было. Отец и дядя могли быть сводными братьями. Или же, что более вероятно, гауптманн в своё время взял чужую фамилию, чтобы не подвергать риску оставшихся на Родине родственников. Про репрессии новой хаконской власти было хорошо всем известно и за пределами Хаконы.

Оберарцт больше не смотрел на гауптманна настороженно. Похоже, нашли они точки соприкосновения. И видно было, как не терпится им поговорить наедине.

Что ж, надзирателем Максим быть не желал. Потому отошёл в сторонку, да подозвал ближайшего егеря из охраны, заметно тяготившегося своего занятия. Мол, стой тут, да смотри за пленными, а они хоть сидеть могут.

– Осадчего ко мне, – тихо скомандовал поручик.

Охранник поспешил не спеша, хоть какое-то разнообразие. Прикрикивать на него Масканин не стал. Фельдфебель Осадчий не заставил себя ждать.

– Присматривай за ними, – Максим махнул в сторону хэвэбэшника. – Этот гауптманн если захочет поговорить с пленными, не препятствуй, но стой рядом. Вольностей не дозволяй. Тут ещё скоро трофейщики нарисуются, смотри чтоб не грабили. Бузить будут, разрешаю набить морды. Но без фанатизма.

– Что я, меры не знаю? – фельдфебель сделал простодушное лицо.

– Знаю я твою меру… Ну ты меня понял.

– Так точно.

Масканин кивнул. Теперь можно было заняться другими насущными делами. Пришла ему одна интересная мыслишка. Сказал вот Осадчему про трофейщиков и идея возникла.

Капитан Негрескул прибыл в расположение роты Масканина верхом.

Оказалось, рота Бембетьева захватила у хаконцев ездовых лошадок. Негрескул забрал себе одну понравившуюся. Любил он лошадок, а тут ещё и транспорта лишился после того как по дороге к бембетьевцам остался без своего мотоцикла, напоровшись на шального пулемётчика. Очередь из рощи, где засел тот пулемётчик, убила штабного унтера, бывшего при Негрескуле и писарем, и водителем-охранником. Пули разбили двигатель мотоцикла и продырявили бензобак, взрыва и возгорания, какие любят показывать в кино, не было. Только благодаря коляске, капитан остался жив. А дальше был короткий поединок. Негрескул, вооружённый трофейным 9-мм хаконским пистолетом-пулеметом 'Шпир', против стрелка с ручником – трёхлинейным пулемётом L3MG. Негрескул поединок выиграл, будучи опытней и везучей хаконца, оказавшегося совсем ещё мальчишкой. Ручник капитан забрал с собой, лишние семь килограмм, когда до 13-й роты рукой подать, не так и много. И прихватил заодно найденные у тела пулемётчика магазины…

Спрыгнув с разгорячённой скачкой кобылы, капитан отдал её на временное попечение подвернувшемуся егерю. Масканина он поприветствовал взмахом руки и поманил за собой. Присев на бруствер второй траншеи, закурил простую и дешёвую сигарету 'Дельта'. Для приличия протянул раскрытый портсигар Максиму и лишь кивнул, когда тот отказался.

– Санитары, смотрю, к вам прибыли, – сказал капитан, затягиваясь. – Как кормёжка, успели?

– Да, только что, – не без удовольствия ответил Масканин. 'Кашевары' прибыли с супными бачками. Давненько горячей пищи егеря не видели.

– Это хорошо. Хоть здесь порядок. Хоть у вас пожру, – обычно спокойный, начштаба выглядел возбуждённым, движения отрывисты, затяжки нервные.

– Мне когда выступать?

– Не спеши, поручик. Тут натуральный дурдом начался, чёрт возьми… Новые боевые приказы пришли, что-то вокруг не так идёт… На Деда давят. Требуют надежно блокировать Дамме. А мы завязли. Так что скоро и вы в дело вступите… Сверху распорядились резко ограничить радиосвязь. Им, конечно, там в штабах виднее, но мне туда-сюда теперь мотайся! Капитан скривился, сплюнул и затянулся несколько раз подряд.

– Я все понимаю, чтоб когда вопли о помощи в эфире… Никто чтоб резервы не материл… Пятый бат как раз ту рокаду перерезал, о который ты вчера говорил. А двадцать минут назад на КП Деда прямым текстом в эфире приняли, что девятнадцатую роту там вовсю избивают, что её почти и нет уже.

– Так что ж это? Мотострелки же за нами сосредотачиваются! И хэвэбэшники!

– Во! Видишь, и ты мотострелков помянул. Хаконы нас слушают, мы их… А мне в итоге беготня, время только теряется!.. Не успевают мотострелки, только голова колонны подошла. А ХВБ… Вот они как раз и вступят в дело после тебя. Как Дамме возьмёшь, так и они пойдут.

– Гауптманн у меня тут нарисовался. Говорит, налаживать взаимодействие пришёл. Ещё о какой-то чудесной штурмбригаде велгонской плетёт…

– Хм! – капитан глубоко затянулся и щёлчком выбросил докуренный до фильтра окурок. – Поглядим, что за штурмбригада. Пленные у Бембетьева показали, что велгонцы рядом должны быть. Что за часть, не знают. Что с простых гефрайтеров возьмёшь? Где гауптманн?

– С пленными поговорить захотел. Я разрешил. Осадчего приставил.

– Угу. Так-с, с хэвэбэшником я поговорю, а ты жди буаровцев. Или уже прибыли?

– Да нет пока.

– Хреново. Долго они там чешутся… А! Мне тут все уши прожужжали, что к нам какая-то трофейная команда прибудет.

– Не понял. Обычное ведь дело – трофейщики при наступлении. Я и сам их жду.

– Нет, эти не простые, судя по нервозности вокруг них. Свербит у кого-то в заднице. Какая-то там шишка команду эту отрядила. Сейчас они в третьем бате, потом у тебя появятся. Мины их интересуют, наверное, что хаконы перед несостоявшимся наступлением поснимали, да видимо мины – это прикрышка. Что-то в Дамме есть такое этакое. Да. Что-то такое в той деревне есть наверняка. В общем, встретишь гостей, окажешь содействие.

– Есть.

– Ну, всё. Пойду с твоим гауптманном поговорю. А ты давай тут, не спи.

Разговор с Ханеманном у Негрескула получился короткий и продуктивный. Покидав прямо на землю сорванные доски из ближайшего блиндажа, капитан разложил на них карту, придавив по краям и по центру камнями, чтобы ветер не сорвал. Так и расселись на земле. И начали строить из себя великих стратегов. Егерь, подосланный Масканиным, принёс Негрескулу полевой бачок с супом, миску из нержавки и хлеб. Капитан продолжил разговор, совмещая его с едой. Под удивлёнными взглядами гауптманна, прополоскал водкой миску, вылил в неё суп, накрошил туда хлеба и добавил слегка водки. Размешал все это вытащенной из сапога ложкой. И принялся за еду, как ни в чём ни бывало.

Хэвэбэшники ушли тихо и незаметно. А начштаба долго, минут десять, материл кого-то по полевому телефону, который успел к этому времени приволочь с исходного сержант Никон Артемьевич.

Буаровцы, так называли ребят из БУАРа – батареи управления и артиллерийской разведки, прибыли, когда Негрескул покинул расположение роты. Приехали они на трёх грузовиках с боеприпасами, восседая прямо на ящиках, которые доставил старший фельдфебель Вагенький, начальник боепитания батальона. Под командой Вагенького было десять бойцов, не считая водителей. Встретили их радостно. Патроны и гранаты всегда в цене. Особенно обрадовался Лучко, получив возможность набрать столько ящиков с минами, сколько душа пожелает. А его нескромная душа пожелала много. Не поскромничал и командир миномётного взвода второй ПРОГ.

Старшим у артиллеристов был подпоручик Арнаутов, по виду – весельчак и юнец. Наверное, он даже младше Зимнева был, Масканин не стал уточнять. С Арнаутовым прибыл смуглый от въевшегося, видать ещё с лета, полевого загара седоусый и голубоглазый подпрапорщик, которого буаровцы называли Мамаем. Оказалось, это было его имя. Экзотичное имечко для Новороссии, да и среди вольногоров. Остальные буаровцы сплошь рядовые, восемнадцатилетние из последнего призыва, в новеньких полевухах и бушлатах. Интересно было за ними наблюдать со стороны, как они таскаются со своими приборами. А этого добра у них было с избытком. Относительно лёгкие и компактные стереоскопические дальномеры и массивные перископические. Новенькие радиостанции Р-213 и даже зачем-то буссоль. Всё это хозяйство на двенадцать человек плюс личное оружие, у кого карабины, а у кого и пистолеты-пулемёты системы Катлая, самые массовые ПП в русской армии. Эта дюжина была взводом из БУАРа, приданным Масканину для корректировки артогня. Дивизион шестидюймовых гаубиц АД-32, должен будет поддержать штурм, когда 16-я рота начнёт брать Дамме.

'Не хило, подумал Максим, восемнадцать орудий для меня одного выделили. Эх, всегда бы так'.

– Тяжёлых – тридцать два, – хрипло сообщила Танюша, куря глубокими затяжками.

Её испачканное грязными разводами лицо было безмятежно. А точнее, она просто зверски устала. Три ампутации провела, а для неё это до сих пор было делом жутким. Хорошо хоть санитары – мужики крепкие, не смотря на то, что всем по полтиннику минимум, держали обезумевших от боли и ужаса раненых. Анестезия действовала не мгновенно, да и медлить с ампутацией в этой жуткой грязи было нельзя. Насмотрелась она на газовые гангрены. На влажные, самые страшные для неё.

Казалось бы, что такое три курса медфака, чтобы ей, недоучке, операции позволяли делать? Да ещё в полевых условиях? Однако же она и ампутации делала, и операции, пусть и несложные, и грамотные сопроводиловки составляла. Сказывалось её принадлежность к медицинской династии, мать и отец – потомственные хирурги. Багаж знаний у санинструктора Косенко превышал третий курс медфака существенно.

Танюша. Потрескавшиеся губы, обветренные щёки, колючие серые глаза, но смотреть на неё было приятно. И дело не в том, что Масканин, как и все вокруг, был обделён женским обществом. Просто было в ней некое обаяние, простое человеческое обаяние. Да и своя она была по настоящему. И не надо её в вечернем платьице представлять, и в босоножках на шпильках, она и в засаленном бушлате и в солдатских полуботинках красивая. А характером походила на младшую сестру Максима, тоже выбравшую медицинскую стезю. Иногда так и казалось поручику, что не сержант Косенко перед ним, а его сестрица Надюша. Вредная и строптивая Надька.

– Вывозить их надо, – добавила санинструктор. – Шестеро уже померли. Столько же на подходе, если их срочно хотя бы в медсанбат не доставить. Что молчишь, Масканин?

– Сам знаю, – ответил Максим раздраженно, оттого что не в его власти решать жить ли тяжелораненым. – Не злись, придумаю что-нибудь…

Он отошёл от неё, направившись к раненым, скрипя зубами при виде отсортированных по степени тяжести. С ранами в живот лежали отдельно, в грудь и конечности поближе к лёгким. На самом 'отшибе' лежал без сознания егерь с ранением в позвоночник, вряд ли он вообще жилец. В его сторону старались не смотреть, словно давил на всех суеверный страх. Криков здесь уже давно не было. Откричали уже своё, кто не шоковые. И стонов почти не слышно, уколов Танюша не жалела.

– А что, командир, скоро заново хакона бить? – выкрикнул кто-то из бойцов.

– Ты, смотрю, никак в бой рвёшься? – вопросом на вопрос ответил поручик.

– Так ежели кровнички наши, могём!

– Куда тебе 'могём'!? – зло рявкнула подошедшая следом Танюша. – Кто недавно орал: 'жить не хочу'?

– Так, а что ж? – не унимался всё тот же егерь. – Отходняк после уколов часа через три будет. Успею довоевать.

– Гринёв, не сходи с ума, – попыталась его осадить санинструктор.

– Про нацуру не слыхать? – спросил другой егерь, с одуревшим взором. Накололи его, видать, сильно, у него правую кисть Танюша ампутировала.

Нацурой вольногоры называли хаконскую нацгвардию, которую ещё в первые месяцы войны зачислили в кровники.

– Ещё один герой, мать вашу! – выплеснула злость Косенко. – Ты-то куда лезешь? Какой из тебя солдат?

– А я левша, Танюша, – ничуть не обиделся калека. – И не солдат я. А воин! Могу ещё пригодиться, хоть подносчиком быть.

– Нацуру, господа вольногоры, я вам не обещаю, – объявил Масканин. – Но велгонцев пообещать могу.

– Ну, тогда я с ротой! – заявил покалеченный.

Таких добровольцев среди раненых оказалось не мало, выкрики и шуточки зазвучали наперебой.

Не обращая внимания на протесты санинструктора, поручик отобрал шестнадцать способных носить оружие бойцов. А потом уступил и покалеченному егерю.

– Чёрт знает что, господин поручик! – санинструктор уже не пыталась никого убедить. – Ну, мужики!..

– Танюшка, – сказал один из егерей, – мы же взрослые мальчики…

Косенко ничего не ответила. Махнула рукой в сердцах, выражая всё, что думает об этом умнике. И отошла подальше, закурила.

– Какие вы идиоты, мужики, – произнесла она, когда к ней подошёл Масканин.

– Танечка, ну гад я, гад…

– Нет, – тихо сказала она, – ты псих. Все вы психи. И дураки. А гады – те велгонские выродки, что развязали эту войну.

– Ничего, они развязали, мы её завяжем. И перевешаем всю велгонскую сволочь.

– Масканин… Уходи пожалуйста…

В который раз она проводила его тоскливым взглядом. В душе всё же стало немного теплее, он впервые назвал её по имени. Не 'медициной' и не сержантом, а Танечкой. Только бы его, дурака, не убили…

Старший фельдфебель Вагенький самозабвенно крыл матом начавшую раскисать землю, заодно поминая всех святых и по матери своих бойцов. Из трёх грузовиков с боеприпасами, два, облегчившись на четверть, должны были срочно отбыть к 15-й роте. Одна беда, траншеи грузовички преодолеть не могли. Поэтому Вагенький исходил пеной, руководя настилкой из брёвен. Его поджимало время, а тут колёса начали буксовать. Проклятые траншеи, чтоб их!

С горем пополам грузовики укатили. А Вагенький долго ещё отдувался и сплёвывал забившуюся из-под колёс в рот и нос грязь. Из его команды, у последнего грузовика остались десять бойцов и водитель. С ними старший фельдфебель должен был начать оборудование батальонного пункта боепитания. Что он и собирался сделать, но тут в его безмятежные планы вмешался рок в лице поручика Масканина.

– Здравия желаю, Трофим Сергеич, – с загадочным видом поприветствовал его Масканин.

Вагенький посмотрел на него настороженно. Даже напрягся, что в общем было комично, если соотнести его заносчивый нрав и известную близость к командованию. По должности он был вхож к командиру полка, чем не раз злоупотреблял, причём не зависимо от личности командира полка. Полковники приходят и уходят, а Трофим Сергеевич остаётся. И габаритами он обладал, по сравнению с Масканиным, просто таки богатырскими. В армии Вагенький служил двадцать второй год, из них пятнадцать на своей нынешней должности. И все эти годы в родном полку, в родном четвёртом батальоне. Поэтому, он помнил Масканина ещё по его срочной службе, и тем более помнил, что стоящий перед ним поручик, будучи простым егерем, не раз куролесил на пару с Чергинцом. Раз пять, не меньше, эта парочка попадала на гарнизонную гауптвахту. И глядя в обманчиво наивные глаза поручика, Вагенький нутром почуял подвох.

– И тебе, Максим, не болеть, – ответил Вагенький нейтральным тоном.

– Тут такое дело, Сергеич… В общем, мне добровольцы нужны. А у тебя парни боевые, как на подбор все амбалистые. В бой так и рвутся, аж искры из-под копыт… Масканин воодушевляюще поглядел на собравшихся в кучку на перекур бойцов.

– Я естественно прав, соколики? – спросил он у них.

– А чего ж? – ответил стоявший с краю егерь. – Или мы не вольногоры, браты?

– Вот я тебе щас, Подлужный, почешу языком! – взревел Вагенький, багровея. И добавил несколько сложных матерных конструкций, в которых печатными были междометья и отдельные словосочетания вроде 'духа авантюризма' и 'полная анархия'.

В подобных конструкциях старший фельдфебель был известный виртуоз, говорят, иной раз от его экспромтов и бабы вдруг рожали. Однако сейчас все его усилия пропали в туне, да и честно сказать плагиат он выдал сам на себя. Егеря-интенданты конечно пошатнулись от его напора, но мысли в их головушках пустили глубокие еретические корни.

Вагенький бушевал бы ещё долго, но Масканин скомандовал добровольцам построение и победно уставился на пунцового от возмущения унтера. Все десять егерей поддались 'духу авантюризма и анархии'.

– Ты что ж, делаешь, господин поручик? – Вагенький успел охрипнуть. – Этих шебутных сагитировал, а с кем мне оставаться прикажешь?

– Так мы машину разгрузим, – заявил Масканин, пожимая плечами, мол, какие ко мне претензии? – И, Сергеич, сам ты никак не останешься. Помощника я тебе дам, о котором ты не догадываешься.

Не хорошо оставлять Вагенького одного, будь он трижды силён как бык, но тягать в одиночку ящики и цинки не сможет. Однако в армии существует особая категория военнослужащих, о которых вспоминают не всегда. И на виду они вроде бы, и в то же время их как бы и нет.

Масканин подошёл к кабине грузовика и узрел не удивившую его картину. Счастливо спящее тело водителя спокойненько развалилось на мягком сиденье. И хоть камни с неба вокруг, а водила знай себе дрыхнет.

Поручик дёрнул ручку. Та не поддалась, изнутри водила закрылся, засранец. Тогда Масканин побарабанил кулаком в дверь. Водитель прокинулся не сразу, на его флегматичной физиономии проявилась вялая работа мысли, непосильная спросонья дилемма: то ли ехать пора, то ли мир сошёл с ума. Долгих десять секунд ему понадобилось, чтобы сообразить открыть дверь.

– Выпрыгивай, родной! – Масканин ехидно улыбнулся. – Давай, давай. Родина нуждается в тебе! Вялые попытки протеста были пресечены на корню.

Когда грузовик разгрузили, поручик увёл волонтёров, а водитель с тоской в глазах понял, что, по крайней мере сегодня, он будет таскать тяжести вдвоём с обозлённым старшим фельдфебелем.

У трофейной команды было аж четыре грузовика. Не какие-то там шеститонные 'Тунны', а ВАК 521 – тяжёлые армейские пятнадцатитонники, производимые знаменитым концерном 'ВежАвтоКон'. И нахрена, спрашивается, трофейщикам такие машины? Для сбора трофеев чересчур. И что тут особо собирать, спрашивается? Ну оружие, ну амуниция. Не склады же захвачены. Ничего в принципе интересного тут не было. К тому же, такие трофеи и егерям не помешают.

Старшим в команде был майор. Масканину он не понравился сразу, и не в принадлежности к тыловой братии дело. Поручик был знаком со многими интендантами дивизии, в большинстве – нормальные парни. В этом же тыловике было что-то мизантропное, так сразу и не выразишь. Возможно, что в поручике заговорила простая неприязнь. Вырядился майор в повседневку, весь с иголочки, сапоги надраены, шинель чуть ли не отутюжена, словно не на передовую приехал. Рожа лощённая, руки чуть ли не с маникюром, не то что у егерей – грязные и в ссадинах. Показное в этом было что-то, небось, много о себе мнит, числясь за каким-нибудь управлениям тыла армии.

Выйдя из машины, майор медленно расхаживал, по хозяйски осматривая захваченные позиции. И курил как в мирное время, не пряча дорогую сигарету в кулак. Ну и как к такому гусю подступиться? Масканин сплюнул, сделал бесстрастное лицо и пошёл к тыловику.

– Во, блин, созрел! – майор вальяжно смерил взглядом Масканина и добавил: – Долго у вас тут соображают. Совсем пораспустились тут.

Слова интенданта пробудилась в Максиме глухую злость, но вида он не подал. Особенно слух резанули дважды выделенные голосом 'тут'. Что ж, посмотрим, что за птица, решил он.

– Поручик Масканин, командир шестнадцатой роты, – представился он чётко по уставу, не забыв и воинского приветствия.

– Майор Ломарёв, – попыхивая сигаретой, назвался тыловик с таким видом, будто одолжение сделал. – Не видно, что ты поручик. Не офицер, а чёрти что. Что за внешний вид? И бойцы у тебя соответствующие, расхлябанные. Мародёры какие-то. Ладно, чего там, показывай, что вы тут навоевали.

В Масканине начало закипать бешенство, которое он с трудом подавил. Много чести этой гниде объяснять, что он гнида. Ладно бы просто вздумалось ему вздрючить младшего по званию офицера, это пережить можно. А можно и послать по матери, так как нехер додалбываться не к своему подчиненному на глазах его бойцов. Особенно на их глазах… Но вот сравнивать бойцов на передовой с мародёрами, такого на памяти Максима никто себе не позволял. И генералы, бывало, грязные с ног до головы ходили и солдатским пайком не брезговали. А этот…

Хотел вот поначалу Масканин попросить у этого хлыща пару грузовиков на время, чтоб раненых отвезти, да как теперь и язык повернётся после таких слов? Но от своих намерений он не отказался.

– Слышь, майор, а когда это мы на 'ты' перешли? Не боишься-то тыкалку поломать? И ручку свою тебя никто не учил к головке прикладывать? Воинское приветствие западло изобразить?

Интендант на миг застыл. Дышать даже перестал. Потом кашлянул от возмущения или от застоявшегося в гортани сигаретного дыма. И налился кровью в лице.

– Что?! Совсем охренел, твою мать!!! – майору явно перестало хватать воздуха. – Да как ты разговариваешь со старшим офицером?! Перед тобой майор стоит!.. Совсем оборзел, поручик?! Ну, ничего, я тебя запомню! Я тебе устрою сладкую жизнь! Ты смотри, каждая сошка вякать мне будет! Что-то противное скопилось во рту. Масканин сплюнул.

– Да пошёл ты! Развернулся и скомандовал находившимся поблизости егерям:

– Айда, ребята всю срань из машин! Будем раненых вывозить!

– А ну стоять!!! – взревел тыловик, доставая из кобуры пистолет. – Всем стоять на месте! – потом повернувшись к своим бойцам, которых вместе с водителями было по трое на машину, рявкнул: – Никого не подпускать! Это саботаж!

– Ты что, идиот пришибленный, прикажешь им стрелять?! – вызверился Масканин, наблюдая как майор медленно отходит к борту грузовика.

– Это саботаж! – повторил тыловик. – Силаев, разоружить поручика!

К Масканину поспешил ретивый молодец с карабином на перевес, а за ним следом ещё один. Вот придурки…

– Это уж хрен тебе, – спокойно сказал поручик, когда означенный Силаев подбежал к нему.

Боец-тыловик резко остановился, прочитав в глазах офицера решимость и что-то такое, отчего ему враз стало не по себе. Вся прыть испарилась. И сразу защёлкали затворами трёхлинейки егерей.

– Это бунт! – майор наставил пистолет на Масканина. – Сдать оружие, поручик!

Масканин медленно попёр на майора, но сделал только два шага. Кто-то крепко схватил его, зажав словно в тиски.

– Не дури, Макс… – прошептал на ухо Пашка Чергинец.

– Я щас кончу эту крысу! – прорычал Масканин.

– Не дури, говорю! Под трибунал захотел? Максим вырвался, отбросив Чергинца наземь. И напирая на майора, прошипел:

– Вытащил, стреляй! Бздишь, подонок?!

Майор отступил на шаг, хотел что-то сказать, но схлопотал камнем в висок. Это был именно камень, небольшой такой камешек, прилетевший из сбежавшейся на крики толпы. Интендант обмяк и сложился, будто ему стержень какой-то вырвали.

Масканин огляделся и сразу понял, кто бросил камень. Зимнев. Слишком он заинтересованно смотрел на интенданта, словно до сих пор провожая свой бросок взглядом. А рядом с прапорщиком стоял и лупал глазёнками Ковалёнок, очумевший от только что завершённой сцены. Встретившись глазами с ротным, парнишка несмело улыбнулся и изрёк:

– Этот майор переживательный какой-то. Хм… В обморок упал.

Мда, это Ковалёнок. Вот так рождаются анекдоты. Правда, ситуация не смешная, не будет нового анекдота. Однако, молодец, хорошая версия, жаль не правдоподобная.

– Живой, – сообщил Чергинец, обследовав интенданта.

– Такого лба и снаряд не возьмёт… – прокомментировал кто-то из егерей.

– Давай, Пашка, дуй к Осадчему, – обратился Масканин. – Пусть оберарцт своих раненых готовит.

– Сделаем… – Чергинец хекнул, в глазах его мелькнула задоринка.

– А ты, Вадик, займись разгрузкой машин. А этого выродка расфуфыренного куда-нибудь подальше оттащить. Зимнев кивнул, отошёл и начал раздавать команды.

– Ну что, добрый молодец, – подошел Масканин к тыловику, старшему среди остальных солдат майора. – Силаев твоё фамилие?

– Так точно! – солдат вытянулся в струнку, всем видом изображая бравость. Голос, однако, его дрогнул. – Младший сержант Силаев!

– Из какой части?

– Э-э… Сто второй отдельный батальон материального обеспечения управления тыла пятой армии!

– Как по писанному шпаришь. Прямо находка для шпиона, – Масканин оглядел огорошенных тружеников тыла и дал команду: – Строй личный состав, сержант.

– Есть! Отделение, становись!

И отделение живенько выстроилось. Водители отдельно от остальных. Лица у всех растерянные, настороженные. Все при оружии, это хорошо. 'Разнорабочие' бойцы с драгунскими самозарядными карабинами КС, водители с обычными армейскими 'Сичкарями'. Гранат и противогазов ни у кого нет. Это плохо.

– Ну что, орёлики… Есть среди вас жаждущие стать пехотинцами? Если есть добровольцы, два шага вперёд. Но, прежде чем принять решение, знайте: вас могут убить. Или хуже того…

Перед тем как толкнуть речь, Масканин всё взвесил. За инцидент с майором от трибунала не отвертеться. Эта мразь обязательно дело раздует. И за 'вербовку' тоже по головке не погладят. Но это будет потом. Если ещё будет. Дожить сначала надо. Кроме грядущих кар начальственных, есть ещё и заботы дня сегодняшнего. Роте предстоит брать населённый пункт. Потери большие, поэтому и занялся поручик очередной авантюрой – 'вербовкой' подвернувшихся тыловиков. Лишние бойцы как раз лишними не будут.

– Итак, орёлики, есть желающие поучаствовать в войне?

Масканин прошелся вдоль строя, всматриваясь в лица. Некоторые откровенно скучали, что ж, и такие особи попадаются. Но большинство как будто загорелись изнутри. И понять их можно, третий год войны, а они все в тылу сидят. Призывники не выбирают где служить. Это так, но что они расскажут дома после войны? Как будут в глаза смотреть настоящим фронтовикам? Вот такие были их нехитрые мысли. Парни молодые, крепкие и в тайне не довольные местом службы. И не задумываются они, что без их каждодневного труда тем же солдатам на передовой не обойтись. На такой элементарно просчитанной психологии и построил свой коварный расчёт Масканин.

'А ведь сволочь я в чём-то, – подумал Максим. – Их смерти на моей совести будут… Всё! К чёрту нюни!'

– Вижу, вы подумали, взвесили, обсудили с внутренним голосом. Добровольцы, выйти из строя.

Из четырёх водителей вышли два. Из остальных на месте остался только один. Очень даже не плохо.

– Э-э, пардон, мужчины. Водителям встать в строй. Вам сегодня работы хватит, – Масканин повернулся к сержанту. – Силаев, ты как?

– Я с вами, командир! – сержант даже удивился вопросу.

– Ну добре. Твоё отделение войдёт в состав первого стрелкового взвода. У взводного получите противогазы, шанцевый инструмент и гранаты. А сейчас поступаете в распоряжение прапорщика Зимнева. Надо раненых погрузить. Вопросы есть? Смелей, если есть.

– Как нам с майором Ломарёвым быть, когда он очнётся? – спросил Силаев.

– Вам-то? Да никак! Заявите потом… – поручик хотел было сказать 'своим командирам', но остановился, всё ж таки эти парни и для него теперь не чужие. – Скажите, что выполняли приказ старшего по званию. Какой с вас спрос? 'Расхлёбывать мне одному', добавил он про себя.

Глава 8

'Как медленно время тянется', подумалось Масканину, когда пришёл приказ выдвигаться. После взятия траншей и до приказа, все события уместились в какой-то час с небольшим.

16-я рота подошла к Дамме быстрым маршем. Ротные миномёты и станковые пулемёты были погружены на БТР. Хоть и старенький Б20, но выручал он не раз, как сейчас, например, простым транспортёром работал. А там видно будет, глядишь, и в атаке поддержит.

От НП 13-й роты, взявшей деревню в полукольцо, до захваченных окопов было метров сто пятьдесят, а от них до окраинных домов ещё метров двести. В деревне не осталось ни одного целого дома, некоторые горели, большинство же частично повреждены при артобстреле.

Между вольногорами и засевшими в деревне хаконцами велась вялая перестрелка. В основном хлопали винтовки, пулемёты напоминали о себе реже. Изредка на Дамме падали мины батареи Танфиева. Миномётчики работали по окраинным домам, где засекались маневрирующие пулемётчики врага. Иногда расчёты 'хикмайеров' не успевали покинуть позицию и гибли. Снайперы из деревни уже не стреляли, они выжидали удобного момента, предпочитая до поры не выдавать себя, так как их отслеживали снайперы 13-й роты.

По позициям егерей вела беспокоящий огонь батарея 'Вотанов' – самоходных башенных 120-мм миномётов, стоявших в нескольких километрах от Дамме. В том, что это были именно 'Вотаны', Масканин не сомневался, характерный вой вотановских мин он бы не спутал ни с чем другим. Хаконские 'Вотаны' были единственные в мире башенные миномёты. Масканин не знал, почему подобных артсистем не было в других армиях, может конструкторские трудности, а может они и нахрен никому больше не нужны. Миномёты били почти не нанося ущерба, работая по старым данным. С артиллерийскими наблюдателями, видимо, у хаконцев напряжёнка была. Большое спасибо за это снайперам Бембетьева.

На НП, где, по словам егерей из тринадцатой, находился сейчас Бембетьев, Масканин застал Аршеневского. Комбат методично осматривал поле боя в пехотный перископ, что-то неразборчиво и тихо ворча и поцокивая изредка языком. Он был в своей манере, иногда, бывало, носком сапога поковыривал что-нибудь.

Оторвавшись от нарамника перископа, Дед протянул руку Масканину, когда тот доложил о прибытии, и спросил:

– Арткорректировщики с вами?

– Так точно.

– И где же старший? Почему не соизволил показаться?

– Осматривается, господин подполковник. Скоро заявится.

Дед выразительно фыркнул. Огляделся по сторонам, присел на поставленный торцом пустой ящик.

– Курите, господа, – разрешил он, доставая мятую пачку 'Северной звезды', и жестом показывая, что можно присесть.

Бембетьев уселся на ящик, а Масканин пристроился на бог весть откуда взявшуюся здесь табуретку. Хорошая такая дубовая табуретка, лакированная и, к удивлению, не поцарапанная.

Бембетьев достал растрёпанную 'Дельту' и хмыкнул. Пачка отсырела, пришлось ему сегодня побегать, попотеть.

– Угощайтесь, поручик, – предложил ему комбат. Потом протянул открытую пачку Масканину, зная однако, что тот курит крайне редко.

Максим вежливо отказался, обратив внимание на заклеенную пластырем левую ладонь Деда. Благодаря солдатскому 'телеграфу', он знал, что комбат появился в 13-й роте перед последней атакой хаконцев, и участвовал в её отражении.

Бембетьев со всем удовольствием прикурил хорошую сигарету, блаженно пустил дым вверх, да спросил едким тоном, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Почему сразу буаровцы с нами не пошли? У меня полроты выбито, три контратаки выдержал. Если б не пятнадцатая, мы бы тут не сидели.

– Не кипятитесь, поручик, – ответил Аршеневский спокойно. Но заметно было, что спокойствие даётся ему с трудом. – Час назад разбомбили КП первого батальона, когда там находились начарты полка и дивизии. И командир нашего полка тоже. Бембетьев тихо выматерился. Масканин спросил:

– Все погибли?

– Полковник смертельно ранен. Его нашли рядом с КП. Начарты и командир батальона убиты. От них ничего не осталось. Прямое попадание трёхсотки.

– Кто сейчас командует полком? – поинтересовался Бембетьев. – И какого чёрта они всем скопом на тот КП полезли? Аршеневский помолчал, неторопливо затянулся, и ответил:

– Полком сейчас руководит начальник штаба. А что до КП, так это у нас и у пятого бата успехи налицо. Первый и третий батальоны застряли. У них там ДОТы неподавленные. Авиаторы наши пикировщиков прохлопали. Две девятки на первый батальон зашли. А потом по второму кругу.

– Куда зенитчики смотрели? – удивился Масканин. Он отлично знал, на сколько тихоходны хаконские пикирующие бомбардировщики. Одна зенитная батарея не дала бы им спокойно отбомбиться.

– Зенитчики, господа, по решению командира полка, были поставлены на прямую наводку. Для поддержки первого и третьего батальонов. Поддержали, но потеряли половину орудий… и всех офицеров, – комбат пригладил всклокоченную бородку. – Была и третья группа пикировщиков. Но её на подходе покромсали наши истребки. Помолчали. Бембетьев докурил и тщательно зачем-то растёр окурок сапогом.

– Сколько у меня времени, господин подполковник? – спросил Масканин.

– Не больше получаса, поручик, – ответил Аршеневский, гася бычок об ящик. – Не больше получаса. Ждём передового батальона союзников. Как подойдут, ваша рота атакует деревню. Хэвэбэшники сразу за вами ударят. Вся их бригада от нас и от пятого батальона пляшет. У них задача одна – создать устойчивый проход нашим мотострелкам. Масканин поднялся.

– Тогда не буду терять времени. Разрешите идти?

– У вас будет одна попытка, поручик, – сказал комбат. – На вторую просто не хватит людей. Нужен натиск, помните об этом… Ну… С Богом, поручик.

Рота Масканина меняла в окопах бембетьевцев под прикрытием огня артдивизиона и дымовых шашек. В 13-й роте к этому времени осталось не более семидесяти человек. Меняя их, масканинцы восхищенно пошучивали. Было над чем. Растянувшиеся жиденькой цепочкой егеря Бембетьева смогли отбить три подряд контратаки. Сейчас бембетьевцы отходили на свои же запасные позиции.

Судьба батальона тесно сплелась с Дамме. Деревенька, превращённая в опорный пункт, надёжно перекрывала выход к рокадам и развязке автобана, по которому бронетехнике десять часов хода к Грайфсвальду – крупнейшему на юге Хаконы промышленному району.

Деревня в аккурат лежала в дефиле между лесных заслонов. Главной задачей для батальона было закрепиться на юго-восточной оконечности лесополосы и взять Дамме. Левофланговая 14-я рота на оконечности закрепилась, 15-я и 13-я столкнулись с упорным сопротивлением и вышли к опорному пункту с запозданием. Потому-то рота Масканина и получила время на некоторую передышку. Деревню планировалось взять с ходу, но видимо для хаконцев она имела немаловажное значение, раз уж они решили бросить на её удержание свежие силы. Если бы не пятый батальон, не давший обогнуть роту Бембетьева справа, Аршеневский мог быть отброшен обратно к траншеям.

Передовой батальон бригады ХВБ был на подходе, готовясь вступить в дело сразу за 16-й ротой. Но вдруг всё пошло не так. По окопам егерей начала бить хаконская артиллерия. Массировано и точно. В месте с минами вдруг прозревших 'Вотанов' на позиции посыпались снаряды тяжелых орудий.

Одновременно с обстрелом началась артиллерийская дуэль. Но егерям было не до неё, они искали спасения в нишах окопов, проклиная на все лады убийственный огонь. Четверть часа с неба сыпалась воющая смерть, вспахивая землю, разрушая ходы сообщений, засыпая окопы. И убивая, убивая, убивая …

А потом те из егерей, кто не оглох окончательно, услышали не такие уж далёкие свистки. Хаконцы готовились в очередную контратаку.

…Масканин отплевывал землю и протирал глаза. В голове гудело и, вдобавок, появилось мерзопакостное ощущение холода. Странного холода. Подходила к концу мягкая южнохаконская осень, выдавшаяся в этом году прохладной. Но холод, что почувствовал Масканин сейчас, не имел к погоде никакого отношения. Холодно стало где-то в груди, как если бы засела под сердцем проклятая ледышка. Что-то нехорошее промелькнуло в мыслях, противное и вроде бы знакомое. Гадостное предчувствие.

Рядом с Максимом образовался сержант Никон Артемьевич. Именно образовался, иного слова не подберёшь. Связист, по своему обыкновению, был безмятежен. Рожа чёрная, почти как у кочегара, покрасневшие глаза и зубы, в которых он зажал окурок. Сержант сплюнул кровью и грязью, протянул гарнитуру 'эрки'.

Поручик надел наушники, не до конца ещё придя в себя. В ушах гудело, голос комбата звучал как из-под воды. Аршеневский что-то спрашивал, что-то кричал. Масканин на автомате что-то ему ответил и стянул с головы наушники.

– Ох, и видок у тебя, отец, – ляпнул он, глядя на сержанта. Улыбнулся и ощутил боль в губах, а потом солоноватый привкус во рту.

Вытер рукавом из-под носа кровь и по жесту сержанта понял, что выглядит не лучше. И вдруг, как по голове ударило. Гул в ушах притупился, зрение обрело резкость, сознание прояснилось.

Холод в груди не исчез, но теперь поручик понял, что это за гадость. Нечто подобное он уже изведывал раньше. Не менее года назад, потому и притупилась память слегка. Для него время на войне тянулось медленно, успевая вмещать в короткие интервалы столько событий, что по сравнению с мирным временем, месяц к трём можно приравнять. А то и к четырём. Такой же внутренний холод он когда-то ощутил в одном из боев с велгонцами.

Огляделся. Вольногоры приводили себя в порядок и готовились к бою. Многие крестились, иные просто рассматривали плывущие по небу облака и расползающиеся над полем боя клубы дыма.

Рядом, метрах в пяти, сидел, не шевелясь, егерь. Полузасыпанный, тупо уставившийся в одну точку. Максим подошёл к нему, что есть силы, встряхнул. Эффекта не было. На вид, не ранен. Может контузия? Поручик вновь встряхнул его и наткнулся на отрешённый взгляд.

– Холодно… – прошептал егерь. 'Не мне одному, значит', со злостью подумал поручик.

– Ну так в морге холодней! – рявкнул он первое, что взбрело в голову, и заехал бойцу по физиономии. За ними наблюдали множество глаз. Он знал это, на что и рассчитывал. – Давай же, очухивайся!

Егерь встрепенулся и 'ожил', даже дёрнулся, увидав оскал ротного. И начал себя раскапывать.

– Передать по роте, – скомандовал Масканин, в душе понимая насколько по-идиотски выглядит со стороны ситуация, – всем, кому 'холодно', но не ранен, бить по морде!

– Вызывай взводных, отец… – приказал он сержанту.

Взводные 'эрки' по счастью уцелели, странного здесь ничего не было, их всегда старались беречь. Готовившимся перед обстрелом к атаке стрелковым взводам, Масканин теперь ставил задачи по обороне. Второй ПРОГ не повезло, пулемёты хоть и уцелели, но остались почти без запасных БК. Один миномёт разбит, обслуга убита. Со своими пулемётчиками он согласовал направления косоприцельного огня и варианты маневрирования огнём. У миномётчиков Лучко всё было нормально, только двое раненых. Поручик сориентировал Лучко на ближайшие улочки и чердаки, а также согласовал рубежи заградительного огня. Снова связался с Зимневым, уточнил потери и повторил приказы для второй полуроты, особо обратив внимание на чердаки и окна ближайших домов, которые должны были держать под прицелом расчеты КПВО и снайперы. На всё про все ушло несколько минут.

Со стороны деревни повторно засвистели офицерские дудки. Хаконцы пошли в очередную контратаку.

По окопам начали бить длинными очередями 'хикмайеры' и ручные L3MG. Первые хаконцы поравнялись с окраинными домами. Бежали они резво, перепрыгивали обломки и мелкие воронки, почти не пригибаясь и не прижимаясь к каменным стенам построек. Словно смерти не боялись. Будто гнала их вперед страшная всеподавляющая сила. Обычно они ходили в атаку совсем не так, береглись, использовали складки местности и попутные укрытия. Короткими бережками бросались вперёд, да зигзагами. А сейчас пёрли во всю дурь, только бы добежать, только бы успеть, пока вольногоры не очухались после артналёта.

Между домов в глубине ровной улочки, хаконцы выкатили на мощённую дорогу пушку. Поравняли её с развороченным углом дома, у которого горела просевшая крыша. И без бинокля Масканин опознал полевую стопятимиллиметровку. С его позиции постройки не загораживали суету вражеских артиллеристов. Прислуга орудия действовала быстро и слаженно, только-только пушку свою выкатили, тут же навели и командир отрывисто взмахнул рукой. Звон выстрела донёсся и до окопов, почти одновременно с разрывом осколочно-фугасного снаряда позади позиций егерей. Короткая возня расчёта – звякнул второй выстрел, снёсший КПВО вместе с пулемётчиками.

– Вот с-с-сука… – поручик вернул бинокль к глазам.

Третьего выстрела пушка не сделала. Вокруг неё легли частые разрывы. Ротные миномётчики могли спокойно повесить в воздухе хоть пятнадцать мин, но сейчас им это было не нужно. Разрывы накрыли орудие, оставив его целым, хоть и посечённым осколками, может, и панораму с прицелом разбили. Прислугу смело начисто. Та же судьба постигла расчёт второго орудия, поставленного на прямую наводку на параллельной улице.

Хаконская пехота нарвалась на плотный огонь. Винтовки, ручные и станковые пулемёты ударили по несущейся массе, оставляя в рванных цепях огромные прорехи. Чёрт его знает, на что хаконцы рассчитывали, на подавленные пулемёты? Уцелевшие КПВО, как и было задумано, начали прошивать окна и чердаки, уничтожая и не давая возможности вражеским пулемётчикам ответить. Вся разница в том, что в крайних домах их огневые точки были как на ладони, в отличие от замаскированных и затаившихся до времени пулемётчиков-егерей.

Вместе с КПВО по оконным амбразурам открыли огонь стрелки с трофейными винтарями. Стреляли они винтовочными гранатами. И не только по домам. Разрывы бахали в воронках, где позалегали хаконцы, в поваленных заборчиках, вырытых на днях ячейках, везде, где только можно было устроить позицию. Некоторые егеря на столько насобачились 'ложить' гранаты, что выбивали залегших за укрытием пехотинцев с первого выстрела и на глаз.

Контратака захлебнулась, пехота стала откатываться обратно, занимая укрытия и отстреливаясь. На нейтралке осталось до шести десятков новых трупов. Раненые, кто отползал под защиту укрытий, егерей не интересовали, рота вела огонь по отходящим группкам.

Масканин сменил пустой магазин и крикнул увлёкшемуся перестрелкой сержанту:

– Эй, Никон Артемьич! Передать миномётчикам, дымзавесу пусть ставят. Будем раненых эвакуировать.

Захваченных ротой Бембетьева дымовых шашек не осталось. Почему-то ими никогда не напасёшься. Да и чёрт с ними, Максим знал, что миномётчики обеих ПРОГ набрали себе по паре ящиков дымовых мин в нагрузку к осколочно-фугасным. На несколько минут дымовой завесы должно хватить.

Сверху в окоп влетела винтовка, следом спрыгнул незнакомый егерь. Уселся коленями на собственный винтарь, тяжело дыша. Не смотря по сторонам, выдохнул:

– Где в-ваш… – сделал судорожный вдох, – …д-долбанный ротный?.. Т-туда-сюда… загоняли в корень…

– Я долбанный ротный, – Масканин, как ему казалось, весело улыбнулся, хотя это была скорее ухмылка манекена. – Ты от кого весь такой загнанный?

– Комбат послал… – дыхание вестового стало более спокойным, но все ещё учащённым. – Шестнадцатой роте не атаковать… Готовиться к обороне… Х-ху-у!.. Прибыл… прибыл вестовой из пятнадцатой… Там засекли велгонцев…

– Почему не по рации, а вестовым? – спросил поручик. Про приказ о радиоэфире он знал, помнил слова Негрескула, но на внутрибатальонную связь приказ не распространялся.

– Сразу две 'эрки'… последние у комбата разбило, – егерь уселся на задницу, сплюнул, вытер шапкой вспотевшее лицо. – Шрапнель. Связистов побило. Одну 'эрку' вроде отремонтировали, калибруют её что ли заново. Другие… Другие начсвязи обещал родить… Может хоть одну…

Слова вестового заглушил близкий разрыв. Шальной снаряд упал совсем рядом, щедро обдав окоп комьями земли. Контратака отбита, но артиллерийская дуэль продолжалась. Интенсивность её понизилась, сказывалась контрбатарейная стрельба, а значит и взаимные потери в орудиях и артиллеристах. Снаряды в обоих направлениях пролетали высоко над позициями, чтобы разорваться где-то вдали, но и шальные залетали тоже.

…Масканин устроил короткий террор в эфире взводным и Зимневу, чтобы те не мешкали с выносом раненых и с пополнением БК. Никон Артемьевич спокойно покуривал рядышком, умел он, когда надо, быть глухим. С четырьмя попавшимися на глаза егерями, поручик устроил забег к окопам Чергинца. Рота рисковала остаться без поддержки первой ПРОГ. Сержант как заведённый бежал по пятам, кряхтя под тяжестью своей драгоценной 'эрки' за плечами.

Чергинец с кучкой бойцов приводил в порядок пулемётные гнезда и миномётные площадки, устраивал запасные.

– Где твои остальные, Паша? – спросил Масканин холодно.

Фельдфебель воткнул в дёрн сапёрную лопатку и махнул рукой, показывая куда-то за спину.

– Там Вагенький подкатил, – сообщил он, – ну я и отправил орлов за цинками.

– Вагенький? – Масканин вдруг обозлился. – Почему мне про него ни один мудак не сказал?.. Ладно, тем лучше. Возьмёшь-ка этих орёликов, – кивнул он в сторону пришедших с ним егерей, – пока твои не вернутся. Я их так и так за патронами послать хотел. Потом пулей их обратно отошлёшь.

– Само собой, Макс… Как думаешь, у нас хоть минут пятнадцать есть? А то мои могут не успеть.

– А хрен знает. Пятнадцать-двадцать может и есть. Хаконы сегодня настойчивые. И велгонцы должны объявиться… Но, думаю, пока они ещё к тому краю деревни подойдут, пока растормозятся, пока сюда…

За спиной Чергинца он заметил возившего с чем-то Ковалёнка. Все ещё жив, малец.

– Оп-паньки! – поручик кивком показал на Ковалёнка и поинтересовался: – Скажи-ка мне, мой друг сердешный, а какого такого чёрта-дьявола, он здесь у тебя торчит?

– Да Осадчий только что прислал его, вроде как на подхват, – Чергинец улыбнулся. – Оно понятно, что от греха подальше. И что за урод этого малька в добровольцы записал?

Масканин фыркнул. Ковалёнок – вольногор, шестнадцать лет, значит мужчина и сам за себя в ответе. Ну а если он ребенком выглядит, это не повод его оскорблять, не записывая в добровольцы. Да и никому в голову не придёт так поступить с юным вольногором. Чергинец, конечно, всё это знал, вопрос был риторическим.

Масканин хлопнул его по плечу, мол, занимайся делом, а сам взял направление на Ковалёнка.

Издалека юный егерь был похож на подростка лет четырнадцати. Вблизи постарше, но не так чтобы на много. Это если не поймать его взгляд. Взгляд взрослого и уверенного в себе человека. Ковалёнок старательно собирал разбросанные взрывом остатки пулемётных лент от ПВСов. Ленты были раздельно-звеньевые, некоторые звенья вполне можно было употребить. Надо только насобирать их вокруг, отсортировать, очистить от грязи, заменить испорченные патроны, да подогнать годные звенья друг к другу. В спокойной обстановке, работы на полчаса. Шустрый же Ковалёнок успел изготовить почти полную ленту на триста патронов. Масканин бухнулся рядом.

– Дай-ка мне, – он почти вырвал из замасленных, со сбитыми в кровь пальцами, мальчишеских рук готовое звено. Повертел его, осматривая, приладил к ленте. – Прости, запамятовал, тебя как по батюшке?

– Никитич, – с вызовом буркнул Ковалёнок. Поручик кивнул и продолжил:

– Слушай приказ, Парфён Никитич, с этого момента и до конца дня, ты откомандировываешься в распоряжение старшего фельдфебеля Вагенького. Будешь выполнять всё, что он скажет. Если спросит чего, ответишь, что я прислал тебя в помощь. Ты меня понял, Парфён Никитич? Ковалёнок смотрел исподлобья, смотрел насуплено, не скрывая недовольства.

– Я вам не малёк, господин поручик, – изрёк он. – Я воин, моё дело драться вместе со всеми.

– И это тоже, господин егерь, – согласно кивнул Масканин. – А также выполнять приказы и распоряжения своего командира. Вот сейчас я даю тебе приказ. А приказы, как известно, не обсуждаются. Они исполняются… Ты ведь в курсе, что я всех бойцов у Вагенького забрал? В курсе. Теперь некому с боеприпасами и к нам, и в другие роты бегать… Парень ты прыткий, бегаешь так, что не всякий угонится… Ковалёнок поднялся, всё ещё хмурясь, пытаясь понять, не хитрит ли ротный.

– Разрешите идти?

– Не идти, а бежа-ать… Бего-ом, Парфён Никитич. Нам патроны нужны!

Ковалёнок сорвался с места, а Масканин довольно ухмыльнулся. Небольшая хитрость удалась. Теперь этот гордый малец застрянет у Вагенького до вечера. Унтер, понятно, его никуда от себя не отпустит, глядишь, и доживёт парень до вечера, героически терпя пребывание в обозе. А там, конечно, обратно сбежит по тихому, как только стемнеет.

По позициям егерей вновь начала бить артиллерия. Но на этот раз огонь не был шквальным. Падали редкие пятидюймовые снаряды, чаще мины. Да шрапнельные гранаты рвались над окопами.

Приземистые фигуры велгонцев стали различимы одновременно с началом обстрела. Кривоватые и узкие улочки Дамме, перепаханные воронками и покинутыми окопчиками, заполонила штурмпехота. Штурмовики бежали, причём на удивление быстро. Только издалека они казались приземистыми из-за бронежилетов. С лёгкостью перепрыгивали завалы, рытвины, воронки, и это притом, что немалое их число несли пулемёты, станки или патронные ящики. Пулемёты, кстати, они тащили свои знаменитые – системы 'Вурд'. Превосходными машинками были эти единые пулемёты. Трёхлинейного калибра, с удобным коробом на 250 патронов и весом в семь с половиной килограмм. Хороший такой ручник. А если поставить его на восьмикилограммовый станок, 'Вурд' приобретает все достоинства станкача.

Егеря открыли огонь, когда велгонцы поравнялись с крайними домами. Ломанные линии окопов опоясались винтовочными выстрелами, обозначились вспышками пулемётные гнёзда, в сторону атакующих понеслись дымные трассы последних винтовочных гранат. Вступили в дело и ротные миномёты, накрывая остатками боезапаса вражескую лавину.

А штурмовики бежали себе, как ни в чём не бывало. Словно вовсе не замечая разрываемых минами и гранатами и прошиваемых пулями товарищей. Словно не видя, как пулемётные очереди опустошают передовые группы. Странная это была атака. Давящая на психику. Наверное, прав был тот гауптманн, говоря о вундерваффе. Вот и случилось познакомиться егерям с этим чудо-оружием, с этой таинственной велгонской вундервафлей.

Штурмовики атаковали молча. Совершенно молча. Даже раненые не орали. И не пытались отползать в укрытия. Наоборот, те кто ещё мог как-то двигаться, продолжали атаку, хоть ползком, хоть на четвереньках. Как будто боль для них не существовала, что само по себе не было чем-то необычным, но не массово же! Не может каждый первый боец впадать в боевую ярость, большинство орут от боли или замыкаются в шоке. А у этих поголовно. Как будто поломанные рёбра или простреленная нога – всего лишь нелепое препятствие для продолжения атаки. Вперёд, вперёд! Лишь бы вперёд! И раненые велгонцы стреляли. Из штурмовых винтовок, из карабинов, даже картечью из гладкостволок. И чёрт их знает, понимают ли они, что на такой дистанции от их картечи нет никакого толка?

Всё это поражало. Казалось бы, к исходу третьего года войны, всякого можно насмотреться. Но вот с такой иступленной волей и полным, не то чтобы презрением к смерти, а массовым равнодушием к самому себе, вольногоры ещё не сталкивались. При этом потери штурмовиков выглядели минимальными. Может быть, психологически они выглядели минимальными, но всё же. Как правило, если в человека, облаченного в бронежилет, попадает трёхлинейная пуля, едва ли успевающая на дистанции двухсот, тем более ста метров растерять скорость в почти 840 м/с, он, каким бы здоровым ни был, получает контузию и часто теряет сознание. Штурмовики же только на время замедлялись, несмотря на два, три, пять попаданий в защищенный корпус. И неумолимо пёрли вперед. И, чёрт возьми, бронники у них были хороши! Не только тем, что свинцовых брызг не давали, этого, наконец, добились и русские оружейники, а хороши возможностью свободно двигаться. Просто поражало, что эта напирающая масса велгонцев практически не стеснена в движениях, хотя по виду доспехи производили впечатление тяжеловесной, неповоротливой защиты. Мало того, наручни, понажни, всякие наколенники и горжеты добавляли егерям неприятных сюрпризов. Не всякая пуля попадет в зазор между стыками в броне у маневрирующей цели, не всякая и в лицо попадала. Одна надежда оставалась – на пулемёты и последние ручные гранаты.

На улочках появилось несколько 'Магн' – двадцатипятимиллиметровых автоматических зениток, установленные на двуосные тележки. Появились они позади атакующих порядков штурмпехоты. Зенитки эти довольно ловко тащили расчёты из восьми человек. Очень даже ловко они орудовали, 'Магна'-то не меньше тонны весила. Вскоре каждая 'Магна' начала лупить по засечённым пулемётным гнёздам. Бронебойно-трассирующие снаряды и осколочно-зажигательные трассирующие гранаты прошивали русские позиции с жуткой эффективностью. Зенитчикам даже не надо было выцеливать и тратить время на пристрелку, при скорострельности в двести тридцать выстрелов в минуту, да корректируя огонь по собственным трассерам, они быстро оставили роту Масканина почти без пулемётов.

К позициям роты подкатил БТР, экипаж нарушил приказ Масканина – ждать. Свой единственный БТР поручик планировал задействовать для поддержки штурма деревни, но сейчас обрадовался словно ребёнок, когда позади послышался характерный для 'Громобоя' сиплый перестук коротких очередей. В шутку, наверное, пулемёт так назвали. Ничего громоподобного в выстрелах 14,5-мм 'Громобоя' не было. Вот КПВО, тот да, грохотал так, что находясь рядом чуть ли зубы не стучали.

Б20 открыл огонь сходу из своего единственного оружия. 'Громобой' пришёлся весьма кстати. Убийственные очереди живенько попрореживали атакующие порядки штурмпехоты. Но пулемёт вскоре замолчал.

По корпусу БТРа заколотили бронебойно-зажигательные снаряды зенитки. Лязг был такой, будто по пустой бочке очередь из полсотни камней прошлась. Пулемётчика убило сразу. БТР был безбашенный, с открытым десантным отделением. Защитные щитки 'Громобоя' не спасли егеря. Да и башня его бы тоже не спасла. Снаряды зенитки без особого труда вспороли десятимиллиметровую броню, прошили колеса, подожгли бензиновый двигатель. Старый Б20 задымил. Густой чад полез из всех щелей и триплексов водительского отделения, окутывая истерзанное, повисшее через борт тело пулемётчика.

Всего пару минут успели 'Магны' поработать, но практически полностью выбили пулемёты и оставили роту без БТРа. Масканин голос сорвал, требуя от миномётчиков и арткорректировщиков заткнуть эти адские машинки. Едва гарнитуру радиостанции не раздолбал, матеря буаровцев. Ротные миномёты дали прощальные залпы последними минами, накрыв половину зениток. Ещё одну заставил на время замолчать последний ПВС. Но лишь на время. Всё-таки бронещитки уберегли часть расчёта от разрывных 9-мм пуль. А потом довольно точно дали три очереди по семь снарядов гаубицы. Вот так вот, в дивизионе их всего семь и осталось после артиллерийской дуэли.

Волна штурмовиков, а по-другому их атаку и не назовёшь, сблизилась с окопами на тридцать-сорок метров. Уже можно было различить их физиономии, взбреди кому-то подобное в голову. Впрочем, все они казались на одно лицо, словно манекены из одной серии. Одинаково отрешённые, с общей на всех печатью угрюмости. Опять же, вздумай кто-то из егерей задаться вопросом: почему ни один из велгонцев даже не сбил дыхалку от рывков и пробежек с таким на себе весом, то не мало бы, наверное, удивился. Однако никто в окопах об этом не думал. Не до этого было.

Вместо раздумий егеря бросали гранаты. А штурмовики продолжали бежать, стреляя от бедра.

Масканин плавно нажал спуск. И конечно попал, куда и хотел – в шею. Велгонец как на преграду наткнулся, выронил автомат, осел на колени, вцепившись руками в простреленное горло, и упал мордой в грязь. Двумя точными выстрелами поручик поразил пулемётный расчет 'Вурда', залёгший за поваленной оградой дома. Проклятый 'Вурд', наконец-то, заткнулся, зря эти двое велгонцев позицию сменили. На старой их было не достать.

Больше стрелять по залёгшим вдали Масканин не мог, слишком близко подошли передовые велгонцы, приподдавшие в последнем рывке.

Красная пелена. Она застлала глаза Максиму, звуки потеряли чёткость, как если бы он головой в воду окунулся. В ушах зашумело. Дыхание помимо воли перешло в иной ритм, а окружающий мир погрузился в марево. Всё замедлилось в окружающем мире: и звуки, и движения. Даже воздух сгустился. Между тем, по телу разлилась необычайная лёгкость, от которой так и казалось, что вот-вот взлетишь.

Штурмпехотинцев он теперь воспринимал как несущиеся размеренной поступью смазанные фигуры. Все их движения были плавные, словно бы они сквозь воду продирались.

Первого врага поручик поймал на штык, угодив им прямиком в пах, нисколько не целясь. Руки сами направили штык в незащищённую бронником область. Мгновенно погибший велгонец пролетел по инерции над головой Масканина и ударился в заднюю стенку окопа. Быстро высвободить штык Максим не смог, поэтому выпустил из рук винтовку, дабы не терять драгоценные мгновенья. Как бывало не раз, в правую ладонь легла рукоять бебута, левая рука выхватила 'Сичкарь'.

Прыгнувшего сверху штурмовика, державшего карабин со штыком на манер копья, Масканин подсёк бебутом на лету, левой рукой отклонив нацеленную на него смерть, вгоняя при этом клинок, как и первому вражине, в незащищённый пах. Ещё не успев выдернуть бебут из мертвеца, поручик крутанулся солнышком через оседающее тело и выстрелил по кисти другому велгонцу, только-только появившемуся над бруствером. Пуля раздробила пальцы, выбив из ладони рукоятку 'Хоха'. Перехватить штурмовую винтовку велгонец не успел, следующая пуля вошла ему в челюсть.

…Сержант Никон Артемьевич полоснул бебутом велгонца по горлу и по касательной рассёк второму лицо. Очередь в спину бросила его к ногам умирающего врага. Автоматчика заколол измазанный грязью и чужой кровью егерь, вогнав штык подмышку. Картечь вспорола ему живот. Согнувшегося егеря забили сапогами и прикладами.

В передовых окопах началась рукопашная. Жуткая, неуправляемая, озверелая. Стрекотали короткими очередями 'Хохи', изредка рвались гранаты, громко хлопали выстрелы русских винтовок и велгонских карабинов. То там, то здесь перещёлкивали цевьём боевые гладкостволки – семизарядные велгонские ружья с картечными патронами. Кололи, рубили, резали вольногорские бебуты и сапёрные лопатки, сабли велгонских офицеров и кинжалы солдат, гранённые русские штыки и штык-ножи велгонцев. Били окованными сапогами, ботинками и прикладами.

…Тяжелая пуля выбила 'Хох' из рук велгонского сержанта, не задев пальцев. Велгонец выхватил из ножен саблю, успев обманным движением уйти от штыка егеря. Сержант зарубил вольногора одним ударом и начал уже разворачиваться, ища следующего врага. Но своего последнего врага он не заметил. Кто-то чудовищно сильный сошёлся с ним сзади, налетев на спину, мгновенно провёл руки подмышками и сцепил их замком ниже затылка. В ту же секунду чужая сила рванула его голову к груди. Хруст – и ослабевший сержант с поломанной шеей завалился наземь. Безоружный егерь подобрал саблю и бросился к ходу сообщения, где среди живых не осталось ни одного своего. Первым двум велгонцам он снёс головы…

…Фельдфебель Осадчий не дал автоматчику, в упор расстрелявшему двух егерей, сменить магазин. В два рывка он сблизился с велгонцем, на лету заехав сапогом в живот. Шею, отброшенного ударом штурмовика, распорол бебут. Сверху внезапно навалился новый велгонец, вогнавший кинжал под ключицу. Сцепившись, они завалились на дно окопа, всеми силами стремясь не дать противнику воспользоваться клинком. Осадчий оказался более вёрток, его бебут нашёл путь между пластин бронежилета. Штурмовик не сдавался, будто и не вскрыл его рёбра бебут. Он так и затих, до последнего стараясь заколоть врага. Слабея от потери крови, фельдфебель выбрался из-под застывшего тела. И заметил, как над бруствером появился автоматчик, уже наставлявший на него 'Хох'.

Откуда-то с тыла по ногам автоматчику ударила пулемётная очередь. Подкошенный велгонец рухнул в окоп. Осадчий ринулся к нему, добил клинком и схватил 'Хох'. Мир в глазах фельдфебеля начал расплываться, но трофей он не выпустил. Он не заметил очередного штурмовика, заехавшего ботинком в лицо. Фельдфебель упал на бок, а в грудь ударила короткая очередь…

…Оглушённый гранатой Силаев встал на ноги. Все вокруг были мертвы. Он не знал, был ли хоть кто-то из своих жив. Может быть, от первого взвода вообще никого не осталось. Как не осталось в живых всех, кого 'завербовал' поручик Масканин. Сержант нисколько не жалел, что поддался импульсу. Пусть он не вольногор, но уже доказал, что простой тыловой сержант тоже чего-то стоит. В конце концов, он же русский солдат. Но об этом Силаев не думал сейчас, успел уже надуматься перед вражеской атакой. Сейчас он думал только о мести за своих товарищей. Сержант вскинул драгунку, прицелился. От отдачи карабина заныло ушибленное плечо. Мёртвый штурмовик скатился в воронку…

…Лучко не поверил, что до сих пор жив. Миномётные позиции были завалены трупами вольногоров и штурмпехотинцев. Драться, как всякий вольногор, Лучко не умел, детство в миллионном губернском городе, в семье вузовских преподавателей, не способствовало постижению воинских наук. Поэтому в двух последних коротких и жарких рукопашных схватках на миномётке, его дважды отправляли в нокаут. Вот и не верилось ему, что он ещё жив. Осмотрелся. Миномётчики и другие егеря палили из винтарей, кто лёжа, кто с колена. Мало их осталось. Горстка. Но позицию не сдали…

…Велгонец на секунду замедлил бег. Пуля попала в грудь, сбив дыхание. Боли не было. Вообще ничего не было. В сознании только цель – атака! Стрелявший вольногор вновь нажал спуск. Выстрел не прозвучал, магазин в винтовке врага был пуст. Велгонец пальнул от бедра, карабин лишь щёлкнул в холостую. Он и не заметил, как успел расстрелять последний магазин. Штурмовик бежал на пошатывающегося врага. Длинный гранённый штык скользнул по бронежилету, но и удар его штык-ножа не попал в цель. Вольногор сумел увернуться. Штурмовик столкнулся с ним на всей набранной скорости, да так, что враг отлетел в сторону. Бежавший за спиной автоматчик полоснул по упавшему егерю длинной очередью.

Велгонец спрыгнул в окоп. Он не заметил, что у вольногора, рубящего сапёрной лопаткой по голове его собрата-штурмовика, не было ступней. А если б и заметил, не удивился бы. Перед ним был враг. А враг должен быть уничтожен.

Штык-нож вошёл вольногору в лицо. Велгонец на миг остановился. Каска убитого врагом собрата была вся искромсана и прорублена. Но штурмовик не успел удивиться, мысль тут же растворилась. Впереди ещё много врагов, которых надо уничтожить…

…Бембетьев возглавил бросок остатков своей роты на выручку Масканину. Бембетьевцы рванули как один, боясь не успеть. А над головами расползались белёсые облачка шрапнельных гранат. В глазах ротного потемнело, жгучие шрапнельные пули впились в спину и голень. Он уже не видел, как его егеря сшиблись с велгонцами, не чувствовал как его волочёт по земле санитар, с перебитой осколком мины рукой.

…Чергинец отбросил винтовку. Приклад был разбит в хлам. Схватился за цевьё винтаря, как копьё воткнутого в труп велгонца. Дёрнул. Ещё раз. Хрен выдернешь! Винтовка не поддавалась. Это ж надо было так штык кому-то вогнать, что тот, найдя зазор между пластинами, изогнулся и застрял в рёбрах. Терять время на винтарь фельдфебель не стал.

Откуда-то валил густой чёрный дым. Между расползающимися клубами он заметил копошащиеся на земле сцепленные тела. Фельдфебель бросился к ним, на полпути разглядев, что сверху наседал велгонец с окровавленным лицом. Велгонца Чергинец с наскока саданул ботинком по морде, да насел на него, не давая встать. Коленями и левой рукой он прижал штурмовика к земле. Правым кулаком бил по роже. Хватило нескольких ударов, чтобы велгонец сдох.

Своего бебута Чергинец лишился. Он уже не соображал, потерял ли его или попросту в ком-то забыл. На глаза попался скрюченный труп велгонца, сжимавший в руках гладкостволку. Чергинец упёрся ногой в тело и рванул ружьё на себя. С такой штуковиной он сталкивался раньше и умел с ней обращаться. R-46 – не самый плохой дробовик, почти безотказный, двенадцатого калибра. Самое то для очистки окопов. Чергинец выгреб из подсумка мертвяка патроны и рассовал их по карманам бушлата. Сплюнул, сдунул, перекрестился да сиганул через бруствер в окоп.

…Аршеневский саданул кулаком по сдохшему пулемёту. Эмгэха, она же L3MG, теперь бесполезна, ствол прогорел, а запасных от этого трофейного ручника не было. Отсюда, из извилистой балки, где размещались остатки штаба батальона, комбат пулемётным огнем поддерживал роту Масканина. В запале боя не уберёг ствол… Обидно, два барабана по девяносто патронов остались.

– Чёрт знает что… – сквозь зубы сцедил он, костеря себя за прогоревший ствол, да злым словом поминая приказ о запрете радиообмена.

Приказ есть приказ, это аксиома для военного человека. Приказ надо выполнять, не зависимо, что ты об этом думаешь. То что тебе, командиру батальона, здесь и сейчас кажется странным или преступным, или безумным, совершенно не означает, что твоя маленькая правда выглядит так же и на уровне дивизии или корпуса, в чьих штабах боевая обстановка отражается более полно и цельно. Это Аршеневский усвоил ещё в далёкой молодости. Однако последние полчаса он готов был наплевать на приказ. Не мог он спокойно смотреть, как гибнет его батальон. Запрет выходить в эфир на батальонных и полковых частотах попахивал маразмом. Замотивирован этот маразм вполне 'обосновано', чтобы никто сдуру не ляпнул в эфире про резервы. Но, чёрт возьми, почти весь штаб батальона теперь, в буквальном смысле, на конях – носятся вестовыми по ротам и по тылам. И Негрескула не хватает. Он сейчас с остатками 15-й роты, в которой убиты все офицеры и унтера-взводники. И миномётов там не осталось. От батареи Танфиева тоже один пшик – два миномёта из девяти, да людей половина.

Мысли Аршеневского завертелись обрывками образов и матерными эпитетами в адрес Евстратова, бывшего в одном с ним звании, но исполнявшего сейчас обязанности командира полка. Евстратов додумался запретить радиосвязь после бомбёжки командного пункта полка, причём с мотивировкой о сохранении скрытности резервов. Однако одно с другим как-то не вязалось в представлении комбата. Похоже, тут просто разыгралось воображения Евстратова. Аршеневский так и представил себе гипотетические радиодивизионы, курсирующие в войсковом тылу хаконцев. Но такого просто не могло быть. Таких радиодивизионов максимум три на весь фронт, да и то, задействовали их в основном для пеленгации развед-диверсионных групп. Оно понятно конечно, на КП, видимо, авиацию навела какая-нибудь передвижная станция радиоперехвата. И скорей всего этих станций было несколько. Одна зафиксировала интенсивный радиообмен, остальные подключились позже. Метод триангуляции – и нате вам два-три квадратных километра, где в каком-то одном месте собрался начальствующий состав противника. Дальше подключается полковая разведка. Поставили задачу разведотделу хаконского полка выявить местонахождение командного пункта. Видать, выявили. И сообщили авианаводчикам.

– Дерьмо! – Аршеневский сплюнул накопившуюся горечь. Он отсёк колебания и осмотрелся.

Из балки санитар вытаскивал раненого, залитого кровью унтера, как до этого вытаскивал Бембетьева. У санитара была перевязана рука, повисшая плетью, с обрывком фиксирующей повязки. Проклятая шрапнель, где осколки спасуют, там она своё возьмёт. Комбат подумал, что и санитару шрапнелью досталось. Не знал ещё Аршеневский, что медпункт 13-й роты накрыло минами, и что почти все санитары либо убиты, либо тоже среди раненых.

А рядом с комбатом лежал убитый связист, на которого он несколько минут назад орал, требуя отладить повреждённую шрапнелью радиостанцию. Не повезло связисту, шальная пуля попала в голову.

– Четырнадцатого и пятнадцатого на связь! И штаб полка! – приказал комбат связистам, слушавшим эфир на полковой и батальонной частотах.

– А как же приказ? – спросил молодой прапорщик, полчаса назад назначенный начальником связи батальона. Он, как и его бойцы, сидел сейчас за радиостанцией из-за убыли личного состава. Хотел прапорщик что-то ещё добавить, но осёкся.

Глаза Аршеневского горели безумием. Вспотевший, не смотря на прохладу, измазанный грязью, с кровоподтеком на скуле от чиркнувшего камешка, выбитого из бруствера пулей, да с надвинутой на запавшие глаза каской, комбат с шумом втянул через нос воздух и рявкнул:

– Какой, в рот драный, приказ?! Связь мне, прапорщик!.. И если какая-то сука начнёт в ответ про 'тишину' вякать, я этой суке лично венок сделаю! С эпитафией!

…'Сичкарь' Масканин давно бросил, бебут вернул в ножны. Теперь в его руке была трофейная сабля, уже не раз испившая велгонской крови.

Сейчас он бежал к вражескому офицеру с одной только целью – забрать его саблю. Тело по-прежнему было лёгкое как пёрышко, казалось, подпрыгнешь чуть сильней и взлетишь под облака. Масканин бежал не замечая препятствий, просто перепрыгивая их. Он рубил попадавшихся по пути штурмовиков не стремясь убить наверняка. Взмах – клинок отсёк кисть и полоснул по бедру. Взмах – другой враг валится с разрубленными коленями. Главное как можно больше вывести из строя. Лучше много раненых и обездвиженных, чем один убитый.

Вражеский офицер был хорошим фехтовальщиком, это Максим отметил ещё на бегу. Поручик сошёлся с ним, не сбавляя темпа. Офицер, судя по реакции и брошенному на Масканина оценивающему взгляду, был не таким как его штурмпехотинцы. На лице этого велгонца не имелось и следа отрешённости, напротив – ярко выраженная воля и оценка ситуации. Лицо разгоряченное боем, вспотевшее и азартное. И наверняка он отлично владел саблей и был жутко вынослив. Предвкушение схватки – вот что можно было прочесть на лице офицера.

Однако Масканин ни о чём таком не думал. Его не волновало искусство фехтования, как не волновал его и противник. Ему нужна была вторая сабля. А офицер для Максима был заведомо мёртв. Так же заведомо мёртв, как и сам Масканин, живший сейчас одной только смертью – своей и врагов.

Поэтому поручик не пошёл на классический поединок, ведь ничего кроме смерти для него не существовало. В настоящей рубке не до финтов и красивостей, примерно равные противники выясняют кому из них жить максимум несколько минут. А когда же противники не равны, пусть даже их много на одного, то исход решается секундами. Но это в нормальной рубке. Теперь же поручиком владела боевая ярость, даже равные по талантам враги не могли бы ему долго противостоять. То что сейчас мог Масканин, например, разрубить до пуза велгонца в бронежилете, спокойно выдерживающем пули, он не мог в своём обычном состоянии.

Поручик срубил офицера, почти не сбавив темп бега. Вторая сабля легла в левую руку, став её продолжением. В том же темпе, он врубился в гущу штурмпехотинцев. Он то бросался под ноги, подрубая сухожилия либо рассекая беззащитный пах. То рывками шарахался в стороны, уходя с директрисы стрельбы, рубя при этом руки, ноги и головы.

Он не следил за ходом времени, не знал куда склоняется чаша на весах победы. Для него всё это не существовало. Он жил смертью.

Как-то постепенно, всё хуже и хуже слушалась правая рука. Но он и левой владел наравне с ней. С клинками он не был правшой или левшой, обе руки были равноразвиты. Вот и движения стали даваться тяжелей. Телесная лёгкость никуда не пропала, просто сам воздух как будто стал вязким и плотным. Не видел поручик себя со стороны, не замечал как от него, забрызганного чужой и своей кровью, разбегаются не попавшие в сабельный вихрь велгонцы.

Не замечал и засевших в правом плече картечин, не ощущал многочисленных кровоточащих порезов. Отстранёно только удивился, если это можно было назвать удивлением, скорей уж досадой, удивился, что не смог быстро вскочить на ноги, после рубки в окопе, куда залетел, заметив велгонские каски.

Он пытался подняться на непослушные ноги, когда фронт ударной волны хлестнул по телу, лишив слуха. В голове воцарился оглушающий звон, а цветовая гамма и очертания мёртвых штурмовиков начали меркнуть…

Бронированный армейский внедорожник остановился на краю рощи, где стояли замаскированные танки. Редкие голоса, доносившиеся из рощи, перебивала бездарная игра на губной гармошке. Игравшему, с позволения сказать, музыканту, как говорят русские, медведь на ухо наступил.

Оберст, командир первого батальона бригады ХВБ, невольно скривился, диссонирующие потуги гармониста вызывали в нём раздражение. Он выбрался из внедорожника и начал осматриваться, разминая сведённую судорогой ногу. Пятнадцать лет прошло, а старое ранение до сих пор напоминало о себе.

Следом выбрался адъютант командира бригады, на вид – совсем ещё незрелый юнец. Общество адъютанта навязали не известно зачем, ценности в нём комбат не видел. Юнец записался в бригаду, добравшись в Новороссию из Южной Раконии, где его семья проживала после гражданской. Не понятно было, как его, недоучившегося в какой-то из южнораконских военных школ целый год, произвели в офицеры. И уж если такая нехватка офицеров в ХВБ, а их действительно не хватало, то почему этого юнца в адъютанты взяли. Дали бы ему взвод, а то, как и у русских, ими давно уже унтер-офицеры командуют.

Губная гармошка наконец смолкла. Среди деревьев появилась спешащая фигура в чёрном танкистском комбинезоне. Русский шлемофон, русский комбез, русский 'Сичкарь' в кобуре на портупее, да и русская техника. Всё теперь в армии ХВБ было русское. Ну ничего, комбат знал, что настанет время и многострадальная Отчизна будет освобождена от велгонских прихвостней. Тогда и возродится во всей красе старая хаконская армия.

– Командир восьмой отдельной танковой роты оберлёйтнант Штроп! – представился подбежавший танкист.

Воинское приветствие он отдал по хаконскому уставу, это комбат отметил с тёплым чувством, зная, что до войны Штроп служил в русской армии. О Штропе комбат был наслышан. В начале ноября его рота совершила трудную переправу под убийственным огнём, вместе с пехотным десантом захватила плацдарм на берегу и с ходу уничтожила батарею ПТО, давя пушки и прислугу. Штропу пожаловали рыцарский крест, а от русского командования 'Славу' третьей степени.

– Оберст Клюмпер, командир первого батальона. А это лёйтнант Ван Дурман, адъютант командира бригады.

– Голландец? – Штроп усмехнулся.

– Не вижу ничего смешного, – заявил адъютант и задрал подбородок, видимо так он представлялся себе гордым и важным.

– Да я и не смеюсь, что вы голландец, – Штроп пожал плечами. – Мой механик – голландец. Фермерствовал до войны за океаном, был отличным трактористом…

– Я вам не какой-то там фермер, – перебил Ван Дурман. – Я офицер!

Штроп и Клюмпер уставились на него как на полудурка. Никто из них не понял чем вызвано столь резкое неприятие крестьянского труда.

– Идёмте, – бросил Клюмпер. – Ваша рота, господин оберлёйтнант, временно переподчинена мне. Надеюсь, вы получили приказ.

– Так точно, получил.

– Хочу своими глазами посмотреть на вашу роту. Сколько у вас панцеров?

– Восемь. Все на ходу, последняя сорокчетвёрка из ПРП утром вернулась. Теперь как новенькая, только дырка в башне осталась.

– Мне говорили, вы огнемётные танки получили.

– Так точно. Четыре 'о-тэшки'.

– Это хорошо, они нам при штурме пригодятся.

– При каком штурме, господин оберст?

– Русские не смогли взять Дамме, – ответил Клюмпер. – Мой батальон и ваши панцеры должны взять деревню и выйти к рокаде.

– Да, – встрял адъютант, – хвалённые вольногоры расшибли лбы об велгонцев! Ну ничего, наша доблестная армия освобождения сметёт поработителей нашей великой Родины! Настанет час, мы загоним велгонских выродков обратно в их логово! И раздавим их там!

– У-у-у… – Штроп встал как вкопанный, ища на лице адъютанта ярко выраженные признаки врождённой неполноценности.

Клюмпер же выпятил челюсть, нахмурившись. Он начал подозревать, почему этому юнцу не доверили командовать взводом. Да он же всех просто угробит! И себя заодно, впрочем, его-то и не жалко. Потому что идиотов никогда не жалко. Вероятно, его по-тихому сплавили с глаз долой, прикомандировав к батальону, и с радостью о нём забыли.

– Послушайте, Ван Дурман! – взорвался оберст. – Вы ни разу не были в бою, не так ли? И вы ни разу не видели в деле этих 'хвалённых вольногоров'. Да где вы нахватались этого газетного паскудства? Что это за пропагандистские бредни про доблестную армию, сметающую поработителей? Я вас предупреждаю, Ван Дурман, не смейте вякнуть подобное перед моими солдатами. Мне не нужны восторженные агитаторы. Мне нужны трезвомыслящие солдаты…

– Но господин оберст… – попытался возразить адъютант.

– Молчать, лёйтнант! Смирно! Если вы не заметили, армия ХВБ состоит из добровольцев. Каждый, в ком не умерло понятие долга перед Родиной, записался добровольно. Каждый солдат знает за что готов умереть. И не вам поганить журналистскими штампами наше Отечество. Если вы этого не понимаете, то мне вас… Нет, мне вас не жалко! Впредь, извольте открывать рот, только когда я к вам обращусь. Вы меня поняли, лёйтнант?

– Так точно, – выдавил адъютант, застыв по стойке смирно.

– Возвращайтесь к машине.

– Слушаюсь.

– Идёмте, – сказал Клюмпер, когда адъютант скрылся за деревьями. – Скоро подойдут колонны. И будем выступать.

– Жёстко вы его…

– Нисколько. Только так и надо. Ненавижу, когда бросаются цитатами наших эмигрантских газетёнок. Сколько желчи в них изливают на нашу Родину… Презираю… – Клюмпер сплюнул с выражением гадливости, – Да, моё Отечество во власти мракобесов, да, часть моего народа ослепла, но это не даёт право писакам обливать Отечество помоями.

– Простите, господин оберст, но в словах Ван Дурмана я не заметил помоев на нашу Отчизну…

– Это потому что я пресёк его изливания. Поверьте, таких как он я насмотрелся, изучил эту породу. Ван Дурман хотя бы молод, несёт чушь, услышанную от других, что немного его извиняет. Но он бы наговорил тут, будьте уверены. Пока я жив… Пока я жив, никому не дам гадить на мою страну, – Клюмпер мечтательно ухмыльнулся. – После победы перевешаем всех писак, хающих Родину на подачки чужих правительств… Но довольно об этом, сейчас не до подобных разговоров.

– Разрешите вопрос, господин оберст, – заметив кивок, Штроп продолжил: – Вы хотите ввести мои танки в деревню?

– Другого выхода я не вижу. Дамме превращена в опорный пункт. Без поддержки ваших пушек и огнемётов, боюсь, батальон деревню не возьмёт. Кстати, что у вас за командирская машина?

– О-тэ…

– Дерьмо! Нет, не танк дерьмо, – поспешил уточнить Клюмпер, – а то, что вы взяли себе огнемётный панцер. Если попадут, не выберетесь.

– Мой предыдущий панцер сгорел на плацдарме. Если бы не тот пехотинец, вытащивший меня контуженного, я бы сгорел вместе с ним. Из четырнадцати машин в роте пять осталось. Одна сорокчетвёрка до сих пор на рембазе. Вчера только пополнение получил, те самые огнемётные. Не могу же я себе сорокчетвёрку взять, зная, что в 'о-тэшках' шансов практически нет.

– Интересно, где вас так воспитали? В Радонежском танковом?

– Да, я закончил Радонежское училище. Но я не понимаю, господин оберст, при чём здесь воспитание?

– Вы правы, это надо чувствовать. Это и в самом деле достойно уважения, но в данном случае офицерская честь граничит с глупостью… – видя реакцию Штропа, Клюмпер остановил его жестом. – Не спешите заводиться, оберлёйтнант, лучше послушайте, что я вам скажу. Вы знаете, каков некомплект офицеров в русской армии? 'За мной, ребята' и первая пуля его. И ведь знаете как мало офицеров в ХВБ. Большинство ещё из старой армии. Я, например, оберст генерального штаба, командую батальоном. Есть такие как Ван Дурман, но ценности они почти не представляют. А вот вы грамотный и опытный офицер, и для победы более ценны, чем… – Клюмпер вдруг запнулся, помолчал, покачивая головой и закурил. – Мой бог, что я говорю… Дерьмо… Какое же всё дерьмо… Наболело. Забудьте, Штроп, мои слова.

– А знаете, господин оберст, я как тот упёртый баран. Вас бы послушал и сделал по-своему.

– И правильно, – кивнул Клюмпер.

Они дошли до крайнего танка, оказавшегося как раз огнемётным. Через башенный люк экипаж загружал малокалиберные снаряды. Восемьдесят шесть малюток могло поместиться в утробе танка, да ещё и баки под бронёй с огнесмесью, которую уже успели заправить. Выкрашенный в трёхцветный камуфляж русской армии, танк имел эмблемы хаконского воинского братства на бортах башни.

В роте Штропа было теперь два взвода. В первом СТ-44, они же сорокчетвёрки – средние танки, самые массовые в Новороссии, которыми оснащали и части союзников. В своём классе они занимали достойное место в мировом танкостроении, технологически стояли вровень с достижениями последней научно-технической мысли. Имели сварные корпус и башню (в последних модификациях башня была литая), наклонные листы брони. Лоб корпуса толщиной в 75 мм, борта 60 мм, башня 90мм. Танковые переговорные устройства и радиостанции последние полтора года устанавливались на все машины, как и в целом в русской армии, размах распространения радиостанций дошёл в последнее время и до взводного звена стрелковых частей. Компоновка у СТ-44 была с задним расположением моторно-трансмиссионного отделения, а подвеска индивидуальная на вертикальных спиральных пружинах, хотя у хаконского конкурента 'Тойфель-2' подвеска была торсионная. Вооружение сорокчетвёрки состояло из пушки калибра 101,6-мм, спаренного с ней КПВО, зенитного ПВС и шести дымовых гранатомётов. При боевом весе в 34 тонны, танк мог развить скорость в 55 км/ч.

Во втором взводе состояли ОТ-46, бывшие по сути модификацией сорокчетвёрок. Внешне они отличались только вооружением. Вместо четырёхдюймовой пушки прототипа, огнемётный танк имел пятидесятисемимиллиметровку, да спаренный с орудием узкий и длинный раструб огнемёта, заменившего КПВО. Среди аналогов и соперников на полях войны, танк выделялся конструкцией огнемёта, позволявшей использовать различные огнесмеси.

– Как закончите грузить боекомплект, сразу по машинам, – распорядился Клюмпер. – Мой батальон сейчас подходит к Дамме. Успеете догнать?

– Максимум десять минут и мы у вас. Но, думаю, раньше управимся. Клюмпер бросил взгляд на часы.

– Через десять минут жду ваши панцеры в голове колонн.

– Слушаюсь. Командир батальона ушёл. Штроп скомандовал построение командиров машин.

Роты Масканина и Бембетьева устояли на позициях, но в строю практически никого не осталось. В другом конце деревни накапливались свежие подразделения штурмпехоты. Через четверть часа следовало ждать новой атаки, отбить которую Аршеневскому было нечем. Державший с ним связь незнакомый офицер из оперативного отдела штаба полка пообещал помощь, заодно сообщив, что Евстратов убит шальным снарядом и его приказ о радиомолчанке отменён начальником дивизии, а полк скоро выведут в резерв.

'Скоро – это когда?', нервничал Аршеневский. Из КНП он наблюдал, как по дальним улочкам, среди дыма и развалин перебежками растекаются фигурки штурмпехотинцев. Новой атаки велгонцев ему не выдержать. Помощь подошла вовремя.

Рокот танковых двигателей был слышен издали. Урча мощными пятисотсильными дизелями, бронированные машины оставляли за собой плотные клубы чёрной копоти. Танков было восемь – всё, что имелось в составе бронесил бригады ХВБ. Передовая четвёрка держалась чуть впереди. Это был взвод СТ-44. Позади сорок четвёртых наступал взвод огнемётных танков ОТ-46.

Передовой батальон ХВБ шёл походными колоннами поротно. Головы колонн держались в тридцати метрах за танками. Выйдя к тыловым позициям егерей, батальон начал спешно разворачиваться в цепи.

Танки сходу открыли огонь осколочно-фугасными по домам в центре деревни. Поравнявшись с передовыми окопами, начали методичный обстрел улиц и ближайших строений. Затрещали башенные КПВО сорокчетвёрок. Гулкое буханье их орудий перекрывали звонкие и частые выстрелы малокалиберок 'о-тэ сорок шестых'. Деревню расстреливали минут пять. Напоследок сорокчетвёрки положили вдоль улиц по два-три подкалиберных снаряда. От ударной волны летящих со сверхзвуковой скоростью подкалиберников погибали все засевшие за углами домов и в ближайших укрытиях. Удар спрессованного воздуха на одной из улиц заставил сработать замаскированные противопехотные мины. Танки и разделившая на штурмовые группы пехота пошли в атаку.

Серьёзное сопротивление началось, когда хэвэбэшники заняли центр Дамме. Во двориках и узких второстепенных улочках штурмовики не раз сходились в рукопашной, заставляя хэвэбэшников откатываться назад. Велгонцам удалось перебить гусеницы двум сорокчетвёркам, воспользовавшись тем, что взрыватели их осколочно-фугасных снарядов, при стрельбе с предельно короткой дистанции, не сработали. Это был давно известный дефект этой марки взрывателей, но то ли башнёры не знали об этом, то ли в запале боя не сообразили. Кинжальным огнём велгонцы отсекли от остановленных танков пехоту. Используя мёртвую зону, несколько штурмовиков подползли к танкам и забросали их ручными гранатами. Раскрывая на лету стабилизирующие парашютики, кумулятивные гранаты подорвали сорокчетвёрки. Одному экипажу повезло, его отход прикрыла прорвавшаяся к танку пехота. Другой экипаж погиб сразу от сдетонировавшего боекомплекта.

В дело вступили танковые огнемёты. Взвод 'о-тэ сорок шестых' двигался по параллельным улицам под плотным пехотным прикрытием. Они выжигали оконные проёмы и чердаки и всё, что можно было использовать как амбразуры. Жгли вырытые во дворах окопчики, жгли амбары и сараи. Боекомплект огнемётов был рассчитан на шестьдесят выстрелов, а заправленная огнесмесь керосина и мазута в пропорции два к трём, позволял метать огонь на шестьдесят пять метров. Конструктивно, огнемёты могли и до сотни метров добить, если заправить смесь керосина и масла. Но сейчас танкистам хватало и меньшей дистанции.

Картину боя Аршеневский наблюдал в перископ, каждый раз чертыхаясь, когда из захваченных домов и перекрёстков велгонцы раз за разом выбивали союзников. Подполковник тихо материл артиллеристов, так и не сумевших подавить 'Вотаны'. Самоходные миномёты вновь начали обстрел, теперь уже по занятым хэвэбэшниками окраинам. На исходе боя, где-то среди развалин, вверх взмылся огненный столб, перевитый чёрными лоскутами дыма. Так мог пылать только огнемётный танк. Но всё таки батальон ХВБ напирал, наращивая натиск, постепенно выдавливая врага из деревни.

Аршеневский назначил общий сбор у захваченных утром траншей. 15-ю и 14-ю роты менял второй батальон хэвэбэшников. Для подразделения Деда, как и для всего полка, сегодняшнее сражение было завершено. И, к счастью, весьма вовремя, батальон почти полностью выбит, но хоть раненых можно спасти. Затребованные грузовики должны были вот-вот появиться. В штабе полка пообещали прислать и подводы для тяжелораненых вместе с санитарами и военврачами.

Подполковник только через несколько дней узнает, что не нарушь он приказ, союзники так и ждали бы его победной реляции о захвате Дамме. А мотострелков вообще перенацелили на участок соседней дивизии, где у хаконцев не оказалось достаточно резервов.

А к вечеру линия фронта отодвинулась на пятнадцать-двадцать километров. Опасаясь попасть в окружение, те их хаконских дивизий, что не потеряли управление и не были разбиты, спешно отходили, бросая и минируя тяжёлое вооружение, подрывая лишённую горючего технику и оставляя раненых на произвол судьбы.

Часть III

Глава 9

Середина ноября 152-го года э.с. Новороссия.

Небо в этот утренний час было безоблачным. Ало-жёлтое приморское солнышко, встающее над горизонтом, уже рассеяло ночную темень. На море почти что штиль. Наверное, это не редкость здесь в Памфилионе. Такая погода, говорят, чуть ли не круглый год господствует в крупнейшем портовом городе Новороссии, раскинувшемся на десятки километров вдоль побережья тёмного моря.

Памфилион не был торговым портом, суда торгового флота гостили у его пристаней редко, куда чаще в коммерческих гаванях появлялись пассажирские лайнеры и само собой местные рыбацкие траулеры. Памфилион являлся главной базой русского флота, поэтому стоящие на рейде боевые корабли воспринимались здесь чем-то обыденным.

Хельга чувствовала нарастающее эмоциональное утомление. Плыть по течению, покорно сложив крылышки и предоставив ему свою судьбу, претило её натуре. Не для того она однажды покинула всё то, что было ей дорого с детства, не для того она приняла когда-то предложение Краснова. Что поделать, против натуры не попрёшь. Первые дни в Памфилионе она втихую психовала, оказавшись вместе с Яремой под домашним арестом, хотя пребывание в уютном домике в пределах городской черты слабо соответствовало понятию ареста. А Красевич, так он воспринимал всё это внешне спокойно и кто знает, может и внутренне. Теперь же вот торчать им здесь в ожидании некоего господина Острецова. Хельге это быстро наскучило. Прохаживаясь вдоль усыпанного гравием берега, да держа над головой купленный по случаю, точнее по пути сюда, в памфилионском магазинчике солнцезащитный зонтик из белого атласа, она томилась ожиданием. Что-что, а такой добродетелью как безропотное ожидание она не отличалась. Другое дело, что из года в год постоянно приходилось совершать над собой героические усилия.

– Ну и сколько нам ещё тут торчать? – вопросила она, подойдя к Красевичу, невозмутимо рассматривавшему красоты бухты.

Ярема оторвался от созерцания гребёнки разнородных пирсов с пришвартованными флотскими гидросамолётами, буксирами и торпедными катерами. На её вопрос он просто пожал плечами и рассеяно улыбнулся, мол, откуда ему знать?

Яреме сейчас хотелось броситься в море, пусть оно уже не тёплое летнее, но всё-таки море. Сдерживало его только присутствие их 'попечителя', приставленного к ним сразу после прохождения таможни. Вспоминая, как их встретила у трапа лайнера местная контрразведка, Красевич ухмыльнулся. Всё произошло мягко так, вежливо и убедительно. А потом несколько дней в приличном домике на городской окраине, нечастые визиты представителей 'конторы' и почти никаких вопросов. Он припомнил как удивился, впервые услышав этот архаичный жаргонизм, на его родной планете так давно уже не говорили. Если бы не связь с болтающимся на орбите Еронцевым, то имел он в виду все эти местные 'конторы'. Еронцев передал слова старика: 'не плевать против ветра и не противиться вниманию жандармов'. Ну что же, Краснову видней, рассудил тогда Ярема, сам старик вместе с остальными ребятами благополучно был доставлен на остров Антика, расположенный посреди тёмного моря, и видимо наладил контакт с представителями военной власти. От Еронцева Ярема и Хельга узнали, что группа ушла из Фалонта на субмарине какого-то Йенса. Связь с 'Реликтом' Пётр Викторович, находясь на борту субмарины, поддерживать не мог, отчего капитану стоило немалых трудов не терять подлодку из виду. И путешествие на субмарине затянулось, под водой она давала едва ли девять с половиной узлов, только по ночам на непродолжительное время подводники рисковали всплывать и идти на дизелях, но и тогда скорость была немногим больше двадцати узлов. Судить о тактико-технических данных подводной лодки Ярема конечно не мог, но предполагал, что по здешним меркам она не была устаревшей. Мда, девять с половиной узлов на аккумуляторах, да и то, это наверное самым полным ходом… Вспомнить бы ещё сколько составляет здешняя морская миля, Сашка Кужель как-то говорил, что около тысячи девятисот метров. Интересно, в сторону уменьшения или увеличения его 'около'? Тем не менее, Ярема слегка позавидовал белой завистью друзьям, ведь и сам бы не отказался от столь экзотического путешествия.

От Еронцева же он знал, что старик с ребятами пребывали на субмарине две трети маршрута, потом держась в нескольких милях от территориальных вод Новой Бразилии, подлодка встретилась с эсминцем ВМС Новороссии, который доставил ребят, Йенса и какого-то Гюнтера на Антику.

Красевич бросил украдкой взгляд на их 'попечителя'. Жандармом тот не был, даже как бы наоборот – из разведки. Почему жандармы отдали их, Яреме по большому счёту было плевать. Ему было интересно другое, судя по эмблемам на погонах и по званию ротмистра, офицер был кавалеристом. Сюда бы Кочевника, подумалось Яреме, тот бы хоть какую-то мысль дельную выдал, нахрена на этой планете при имеющихся машинах, танках и общем уровне моторизации войны, нужна кавалерия. Выходит, что нужна. Не дураки же все вокруг. А ротмистр чем-то ему и Хельге понравился. Вежливый, гордый и слегка отчуждённый. Да ещё по-видимому 'собрат' по ментальным способностям и если это в последствии подтвердится, тогда ясно почему жандармы их отдали и почему на мозги никто не капал. Два Георгиевских креста украшали китель ротмистра, значит, как успела объяснить Комета, боевой офицер, а не кадровый разведчик. Георгием по статуту награждали только на поле брани. Хельге офицер понравился сразу, подобные типажи имели на неё давно известное влияние, резко подстёгивавшее выработку феромонов. Но она была буквально поражена его стальной улыбкой. Половина зубов ротмистра являлись стальными протезами. У Хельги просто в голове не укладывалось, что здесь на Темискире медицина не умеет выращивать новые зубы взамен потерянных. Боясь вызвать отторжение, она осторожно поинтересовалась у ротмистра, как с ним такое произошло. Но вопреки хельгиным опасениям, он не усмотрел в её вопросе ничего странного, а может, виду не подал. Просто пожав плечами, ответил, что была рубка, лошадь под ним убили. Очнулся с забинтованной головой в медсанбате, в тот же день отправили в эвакоприёмник, потом в стоматгоспиталь…

Выкрашенный в защитный зелёный цвет приземистый внедорожник, всего лет пять как производившийся для нужд армии, подобрал Острецова Ростислава Сергеевича прямо на взлётно-посадочной полосе аэродрома базы, подкатив как только транспортник зарулил к ангару. Унтер, сидевший за рулём внедорожника, выскочил из машины, козырнул и открыл заднюю дверцу. В глаза Острецову бросилась непривычная ему морская форма с погончиками боцманмата. Задумавшись о предстоящем деле, Острецов остановился у машины и машинально захлопнул дверцу, ездить сзади он не любил. Уселся спереди, положив на колени тяжёлый портфель – бывший в своём роде и тревожным чемоданчиком, и местом для хранения документов. Собираться в дорогу пришлось в спешке, он и домой-то не заскочил с семьёй попрощаться. Накидал в портфель что под рукой в кабинете было, точнее в одном из сейфов хранилось как раз для таких вот случаев: бритвенные принадлежности и смена белья. Сунул туда же тоненькую папку с документами, и в путь, на столичный аэродром. Времени до отлёта почти не оставалось.

Генерал-майором разведуправления генерального штаба Острецов стал менее года назад, как только перешагнул тридцативосьмилетний рубеж. И сразу для него настала так не любимая им кабинетная служба. В чинах Острецов рос быстро, ни разу не отбыв положенный ценз выслуги, при том что попал в разведупр, как ему тогда казалось, случайно, будучи молодым, романтически настроенным исследователем-географом. Случилось ему столкнуться в одной из экспедиций по запретным территориям с кое-чем таинственным и смертоносным – чему принято было присваивать в отчётах гриф секретности, выжил и после долгих колебаний принял неожиданное предложение поступить в одну закрытую военную школу. В тот момент он даже до конца не представлял куда и для чего собственно его приглашают. Разведуправление генштаба уже несколько десятилетий как выделилось в практически самостоятельную структуру, имея причастность к мозгу вооружённых сил скорее по традиции. И кадры нередко набирало не в армейской среде. Поговаривали, что разведупр хотят переименовать, так как в генштабе давно уже имелось управление, дублирующее его прежние функции.

Вопреки его ожиданиям, привыкшего за годы военной карьеры к постоянным разъездам оперативника, кабинетная служба для Острецова оказалась не менее насыщенной, зачастую времени не хватало хоть разорвись. Причина была одна – шедшая третий год война. Дел было невпроворот, приходилось ночевать в кабинете, а часто вообще не спать, что давно уже для его сослуживцев стало нормой. Поэтому вызов к начальнику управления и полученный приказ был как гром среди ясного неба. Чего ради, спрашивается, понадобилось отправлять в командировку именно его? Разве совсем нет опытных и хватких офицеров? Да хоть в своём отделе он готов был назвать пару-тройку имён. Ситуация казалась странной, подобного на своей памяти он и припомнить не мог. Однако заинтриговало, очень заинтриговало сказанное начальником напоследок: 'задание, Ростислав Сергеевич, по твоей линии'. Что ж, после таких слов было даже интересно покинуть столицу и слетать на Антику. А когда истёк отпущенный ему для первичного ознакомления с материалами час, Острецов постиг ход начальственной мысли. Тут и правда лучше уж самому мотануться, ну а о прикрытии его командировки найдётся кому позаботиться. Раскидав текучку по замам и раздав указания, генерал-майор спустя полчаса ехал к аэродрому, где его ждал военно-транспортный борт.

Заправленный под завязку самолёт доставил важного пассажира на аэродром памфилионской базы ВМС. А в одной из бухт на пирсе ждал уже готовый к вылету флотский гидросамолёт.

Внедорожник подкатил прямо к пирсу, где, сбившись в кучку, курили лётчики. Все трое членов экипажа были в одинаковых чёрных флотских лётных кожанках с одетыми поверх спасательными жилетами. Выглядели они тоже одинаково, невозможно было различить кто из них командир, кто штурман, а кто стрелок-радист. Отдельно от летунов с невозмутимым видом стоял драгунский офицер, тот самый, что должен встретить Острецова здесь. Встретить, передать документы по делу и сопроводить до Антики. Нужды в сопровождающем генерал не видел, но начальство распорядилось по-своему. Однако не помешает заодно присмотреться к драгуну как к кандидату. Хорошо хоть никто больше не торчал на пирсе, а то свободно кое-кого из местного начальства могла нелёгкая принести, ножкой шаркнуть. Как же, важная птица из самой столицы! Однако флот. Порядки здесь иные, перед сухопутными генералами бегать не приучены. Получили указание из Главморштаба, выделили борт к означенному времени и всё. И слава богу.

Особняком, у самой кромки берега, стояла парочка из той самой, переполошившей разведупр компании. Держались они спокойно, внешне выглядели этакими горожанами на маёвке, случайно очутившимися на территории базы. Но это внешне. Острецов ощутил их обоюдное удивление при виде его генеральского мундира. Наверное, они не ожидали, что по их души из столицы примчится аж генерал-майор. Может быть, и он бы удивился на их месте. Может быть.

Острецов решил оставить знакомство с 'клиентами' напоследок и не торопясь направился к пирсу, полной грудью вдыхая влажный морской воздух. Отчего-то ему захотелось подольше здесь на берегу задержаться. Открывавшийся отсюда вид на бухту приятно завораживал. Оттого, наверное, что впервые в своей жизни он оказался у моря. Странно даже, он, некогда азартный географ, исколесивший и исходивший половину обитаемого континента, участвовавший в экспедициях в запретные территории, а на море как-то ни разу не довелось побывать.

Старший из экипажа отделился от товарищей, пошёл на встречу, рассматривая широкий лацкан генеральского мундира, да различимые издалека красные лампасы, с каждым шагом проникаясь серьёзностью момента. Да ещё эмблем рода войск нет на зигзагообразном рисунке золотых галунов генеральских погон. Значит не армейская разведка, как пилот подумал сначала, а внешняя. Знающий человек по таким нюансам разницу поймёт. Лётчик был молод, генералов за всю службу почти и не видел, а тут нежданный пассажир, про которого все уши прожужжали, оказался генерал-майором. Как тут не проникнуться? Кого следует доставить на Антику, командиру экипажа не сообщили. Никакой в этом особой секретности не было, дал бы потом, как водится, подписку о неразглашении и все дела. Просто не посчитали нужным ему сообщать.

– Смирно! – скомандовал пилот, щёлкнув каблуками, подходя строевым шагом. Экипаж и драгун вытянулись в струнку, а пилот продолжил: – Штабс-капитан Крутиков! Командир вверенного в ваше распоряжение экипажа шестой отдельной патрульно-спасательной эскадрильи.

– Вольно.

– Вольно! – продублировал команду лётчик как и положено по уставу.

– Здравия желаю, капитан, – Острецов протянул руку и ощутил крепкое рукопожатие. Силён парень, подумал он, осматривая задорное лицо, полускрытое шлемофоном. И перевёл взгляд на выкрашенный в серо-голубой камуфляж гидросамолёт с бортовым номером '18'. Тот самый, из отдельной патрульно-спасательной эскадрильи. – Заводите вашу машину, капитан, или как там у вас это называется. А я перекурю пока. Минут пять-десять вы мне отпустите?

– Так точно, господин генерал-майор, – улыбнулся пилот. – Покурить не помешает, потом нельзя.

– Отчего же? – удивился Острецов. – Вы же не бомбёры, высоко не подымаетесь.

– Так ведь… Болтанка. Ну и самолёт мой латаный перелатаный, воздуха всё равно не будет хватать когда на семь тысяч подымимся, – как бы извиняясь лётчик на секунду потупил взгляд.

Острецов хмыкнул. Надо же, на семь километров самолёт может взобраться. А по виду не скажешь. Смотря во след пилоту, достал сигарету и размял её пальцами, заразившись этой привычкой от сослуживцев лет пятнадцать назад. Похоже, приказ выделить для его персоны лучший борт просто не дошёл вовремя. А может, это и был лучший борт в эскадрильи.

Драгун, назначенный в сопровождающие, дождался своей очереди и лихо вздёрнул руку в воинском приветствии, так же лихо щёлкнув каблуками. Эх, до чего они это любят, подумал Острецов, сразу видно строевика, причём кадрового, и смотрится красиво, однако.

– Ротмистр Мелёхин, – представился драгун. – Откомандирован в ваше распоряжение, господин генерал-майор.

– Ну, здравствуйте, ротмистр, – Острецов пожал руку и предложил раскрытый портсигар. – Угощайтесь.

– Благодарствую.

Генерал щёлкнул зажигалкой, протянув её драгуну, устанавливая таким образом доверительное отношение. Оглядел ротмистра, отметив два ряда железных зубов, когда тот улыбнулся, затягиваясь. И также приметил едва заметные дырки от звёздочек на не обмятых погонах с 'очищенными' просветами. Мундир на Мелёхине был повседневный и не изношен за военные годы, значит, как и положено, дожидался хозяина в гарнизоне, а судя по погонам, войну его владелец видно встретил не в своём теперешнем звании. Виски с проседью, глубокие морщины вокруг глаз старили ротмистра, а ведь они, пожалуй, ровесники. Подзадержался он карьерном росте, мог бы и подполковником быть. Два Георгия четвёртой и третьей степени и наградная шашка с вензелем владельца могут многое сказать о человеке. Похоже, лихой драгун перед ним стоит. И каким ветром его в разведку занесло, интересно? Об этом Острецов и спросил.

– Такова роза ветров, господин генерал, как говорят здесь в приморье, – драгун, улыбаясь, развёл руками.

– Давайте без чинов, Андрей Владимирович, – предложил Острецов, отметив шальной огонёк в глазах офицера. Имя-отчество ротмистра он узнал ещё до отлёта, как и драгун знал, кого встречать будет. – Поговорку эту я слышал, но всё-таки.

– Да что тут сказать, Ростислав Сергеевич, сам не чаял. Воевал в своём полку, пока случай не вышел сцепиться с одной велгонской мразью. Кто-то где-то через кого-то обратил на меня внимание и вот я оказался, как у вас говорить принято, проходящим в качестве кандидата по вашему отделу.

– Хм, вот даже как.

Это можно было считать удачей, думал Острецов. Неужели самоучка? Определённо, удача. Значит ротмистр один из нас. Жаль только, что его так поздно приметили, мог ведь погибнуть в каком-нибудь рейде. Знаем мы эту кавалерию, то в прорывы идут, то по вражеским тылам шастают, а там элементарно от отсутствия медикаментов при пустяковой ране загнуться можно. Война есть война. Сколько раз этот Мелёхин мог погибнуть? Не без пользы погибнуть, вона два Георгия на груди, но в разведупре его скрытые таланты уж всяко принесут побольше пользы Отечеству нежели на передовой. Тем более что разведупр испытывает кадровый голод в таких вот спецах, пусть и с латентными способностями. Генерал поймал взгляд Мелёхина, как бы говоривший, что от него не укрылась попытка нового (или временного?) начальника прощупать его в ходе разговора. Но где там! Генерал сразу натолкнулся на умелую блокировку, даже к эмоциональному уровню не пробиться.

– Давайте, что вы там для меня приготовили.

Ротмистр отошёл к своему скарбу, которого у него и было-то – маленький обтрёпанный саквояж и видавший виды простой солдатский вещмешок. Из саквояжа он извлёк тонкую кожаную папку и передал генералу.

– Это, Ростислав Сергеевич, материалы для ознакомления. Сухо и лаконично, уж не обессудьте. На большее у меня времени не было, сам буквально с колёс вникал. Острецов кивнул, пряча папку в портфель.

– Занимайте место на борту. А я пока познакомлюсь с нашими клиентами.

Подхватив пожитки, ротмистр быстрым шагом направился к раскрытой в фюзеляже дверце.

Ярема и Хельга наблюдали за появлением генерала, блюдя внешнее спокойствие. О чём тот говорил с лётчиком, а потом и с драгунским офицером было почти не различимо. Далековато они стояли. Но к выводу, что генерал – человек незаурядный, они пришли независимо друг от друга. Достаточно было понаблюдать его манеру общения с младшими по званию. Хотя кто знает, поди разбери местные обычаи. Вполне может быть, что в вооружённых силах Новороссии это являлось нормой, в отличие от той же Сокары. Довелось им лицезреть однажды в Фалонте сокарского генерала, перед которым свита чуть ли не стелилась. Вволю они тогда почесали языками, обсуждая и генеральский мундир, и высокомерие его обладателя. Одна только высоченная тулья фуражки чего стоила! А от расшитых золотом позументов и орденов с кулак размером в глазах рябило. Кочевник тогда ещё заметил, что чем слабее армия, тем больше её генералы занимаются самоукрашательством. Спорить с Кочевником Ярема не стал, что толку говорить, что Темискира чужой мир? К тому же оторванный от остальной галактики, здесь всё может быть совсем не так. Однако то, что сокарская армия не выиграла без помощи островитян ни одной войны, был факт общеизвестный. Совершенно противоположное впечатление вызывал появившийся на пирсе генерал Острецов. Естественно кроме погон, только лацканом и золотого шитья листьями на петлицах он отличался от ротмистра, да тонкой узорчатой вязью по ободу козырька фуражки. Лампасы – и те были не намного толще кавалерийских лампас драгуна и отличались больше цветом, у ротмистра, в отличие от красных генеральских, они были синие. И пожалуй ещё переливчатый оттенок защитно-зелёного сукна кителя и какие-то нашивки на обшлагах выдавали в генеральском мундире принадлежность к высшему офицерскому составу.

С самого момента появления генерала, и Ярему, и Хельгу охватило ощущение некой нереальности происходящего. Нет, неполноценное ощущение, а скорее намёк на таковое, словно отзвук столкновения сложившейся в их головах картины 'правильности' дальнейшего развития событий с тем результатом, что как бы сам собой сложился здесь и сейчас. Впечатление такое, что одна из промежуточных целей общего плана действий, объявленного Красновым и одобренного всей группой ещё в Фалонте, была достигнута без малейших усилий с их стороны. Планировали наладить контакт с государствоохранительными структурами Новороссии, а те сами на них вышли. И то ли радоваться теперь, то ли нет? Так сразу не поймёшь. Если бы их группа сама искала выход, скажем на этого генерала, позондировала как его самого, так и его окружение, попутно собирая информацию о внутренней властно-политической 'кухне' в Новороссии, то это была бы игра на их поле. Всё было бы привычно и соответствовало отработанным схемам. Теперь же пошла игра на чужом поле и возможности для манёвров на порядок меньше.

– Сударыня, – улыбнулся подошедший генерал с полупоклоном, поднеся протянутую Хельгой руку к губам. Было видно, что он оценил сей древний жест дамского благоволения. И не ударил в грязь лицом. В том же Фалонте такие тонкости общения мужчины и женщины были не в ходу. – Острецов Ростислав Сергеевич, – представился он, обменявшись крепким рукопожатием с Красевичем. – Генерал-майор разведуправления генерального штаба.

А должность не назвал, отметил Ярема и представился своим настоящим именем, так как от Еронцева знал, что Краснов дал на это добро.

– Красевич Ярема.

– А по батюшке? – полюбопытствовал Острецов.

– Приютский я. Найдёныш.

– Хели Корф, – назвалась Комета.

– По аргивейскому паспорту, – уточнил Острецов с лёгкой ехидцей.

Хельга осталась бесстрастна, выдерживая ироничный взгляд генерала. Она чувствовала его искренний интерес, не только профессиональный, а и простой человеческий. Ирония так и светилась огонёчком в его проницательных глазах. Вот же дьявол, поразилась она, фальшь он без труда различит. Да и к чему дразнить тигра? Ярема вон назвался и ничего. Интересно, неожиданно для себя самой подумала Хельга, а на Темискире есть тигры?

– Вировец Хельга, – произнесла она нейтральным тоном. И добавила: – На моей Родине отчества не приняты.

– Ну, вот и познакомились, господа инопланетяне, – сказал Острецов тем же нейтральным тоном и с интересом стал наблюдать ответную реакцию на последнее произнесённое слово.

Ожидаемой им реакции как таковой не последовало. Красевич и Хельга остались невозмутимы. Сперва невозмутимы. Секунд через пять оба посмотрели на генерала как на человека, всерьёз утверждающего, что небо есть твёрдое тело, отчего и метеориты с него сыпятся.

– Примерно такой реакции я и ожидал, – заявил Острецов и усмехнулся. – Или правильнее вас называть инопланетниками?

– А как вам угодно будет, господин генерал, – нашёлся Красевич. – Да хоть душами предков.

Чего-чего, а таких вопросов они никак не ожидали. Если Ярема стал улыбаться, делая вид, что оценил шутку, то Хельга была просто потрясена. Впрочем, ни вазомоторами, ни какой-либо иной реакцией она своего потрясения не выдала.

А Острецов отдал должное их выдержке. Он уже не сомневался, что видит перед собой носителей тех же способностей, что и он сам. А иначе давно бы просёк весь их эмоциональный фон, а если работать совсем уж аккуратно и располагать запасом времени, то повоздействовал бы на кое-какие центры мозга, ответственные за 'внешние' пласты долговременной памяти. Вызвал бы на откровенность. Причём разум каждого из них сам бы изобрёл мотивы этой откровенности. Но увы, мозги этой парочки были напрочь для него закрыты.

Вторую часть материалов, переданную начальником разведупра, он изучил ещё в полёте. Нескольких часов на борту самолёта хватило, чтобы ни раз и ни два прочесть копии донесений фалонтской агентуры и изучить аналитические записки сопричастных к делу сослуживцев. Каких-либо окончательных выводов в аналитических записках не было, их Острецов сделал сам. Причём неожиданно для себя самого. Разработку господина Корфа и его группы (друзей? подчинённых? пока не ясно), странным образом добровольно согласившихся на путешествие в Новороссию под опекой Йенса, и добровольно открывших свои настоящие имена, их разработку Острецову поручили как куратору, отвечавшему за поиск и отбор новых кадров. Отнюдь не кадровиком он был, его основной заботой была оставшаяся в оккупированной Аргивеи агентура, а поиском кадров его отдел занимался по совместительству. Причём кадры отдел интересовали строго определённой 'пробы', такие как ротмистр Мелёхин, например. Когда же из Фалонта стали приходить донесения, что наделавшего шуму господина Корфа не смог прощупать сотрудник подконтрольной Светлоярску аргивейской разведки, в разведупре началась разработка господина Корфа и компании. Вскоре материалы были переданы Острецову. К парадоксальным, на первый взгляд, выводам генерал пришёл в энный раз прочитав коротенький лингвистический отчёт о гуляющей по Фалонту платине. Оттиски на некоторых слитках были на неупотребимом и даже неизвестном на Темискире языке. Неизвестным в современной Темискире. Но слава Богу, сохранились старинные библиотеки, и всегда под рукой энтузиасты из учённой среды, в итоге было выяснено: оттиски сделаны на классическом французском.

Итак, Корф, он же Краснов, человек обладающий определёнными способностями, а значит подпадающий в сферу интересов отдела Острецова. Плюс слитки с французскими оттисками. Плюс Краснов почему-то совершенно добровольно согласился отдать себя и своих людей во власть Йенса, словно заранее был уверен в своей безопасности как на борту субмарины, так и после океанического вояжа. Словно смог он просчитать Йенса, капитенлёйтнанта ХВБ, давно работающего на морской отдел разведупра. И донесения самого Йенса давали пищу мозгам, в частности настораживал показной (а показной ли?) авантюризм, с которым Краснов и его люди согласились поучаствовать в затеянной Йенсом операции. Слишком легко они согласились спасти плотно обложенного Гюнтера, тоже, кстати, офицера ХВБ, в прошлом оберлёйтнанта цур зее морской пехоты. Плюс капитан южнораконского лайнера, на котором прибыли в Памфилион Красевич и Вировец, сообщил в порту об исчезновении трёх пассажиров – подданных Островного Союза. Просто так люди в море не исчезают, притом здоровые мужики, имеющие право на ношение оружия на борту иностранных судов по морскому договору, навязанному островитянами большинству стран. Плюс из года в год накапливающиеся косвенные данные о 'прорывных' научных разработках в Велгоне, экспериментах, в которых технологический уровень на порядок, а то и выше, превосходил средний по планете. Взять хотя бы эксперименты с генетикой, которая во всех, кроме Велгона, государствах находится в зачаточном состоянии. И появление в велгонском танкостроении новых марок сталей. Мало того, новейший велгонский тяжёлый танк 'Гоплит', пока ещё в опытных образцах, но дважды отметившийся на фронте. У 'Гоплита' имелась торсионная подвеска, что в принципе не страшно, скоро торсионы появятся и у русских танков, настораживало другое – стабилизированная в двух плоскостях мощная 125-мм пушка и комбинированная броня. Это попахивало революцией в танкостроении, технологически Велгон обогнал остальные державы лет на двадцать минимум, именно такой вывод сделали допущенные к теме отечественные конструкторы.

Острецов с юных лет отличался неординарным мышлением, и вот во время полёта, на основании всех вышеприведённых фактов, которые вроде бы почти не взаимосвязаны, а иные и вовсе не взаимосвязаны между собой, он сделал свой, на первый взгляд, нелогичный вывод о 'происхождении' группы Корфа-Краснова. Да, пусть не логичный, пусть даже интуитивный. Но в правильности своего умозаключения генерал не сомневался. Почти не сомневался, ведь быть в чём-то или в ком-то уверенным до конца, как известно, никогда нельзя. И тем не менее, он знал, что прав. Определённую роль сыграло и незабвенное: 'не умножайте без меры сущностей', как писал древний монах Оккама.

А что теперь? Радость первооткрывателя, сумевшего понять, что многовековая блокада его мира прорвана? Пусть не изнутри прорвана, а снаружи, но тем не менее. Но нет, радости от сделанного открытия Острецов не испытывал, давно уже он разучился эмоционально реагировать, не достигнув поставленных перед собой задач. Прежде чем радоваться или посыпать голову пеплом, сперва надо понять, что из себя представляют эти нежданные инопланетники.

Остров Антика – удобное для изучения пришельцев место. Ну или взаимоизучения, куда ж без этого? Остров он и есть остров, просто так не испаришься с него. К тому же на Антике стоит гарнизон, ведь остров является операционной базой флота. Можно нечто вроде карантина устроить. Временного конечно, тут перегибать палку не стоит.

– Ну что же, – подвёл он итог, – у нас будет достаточно времени всё обсудить.

– Но сперва, – с капризной ноткой сказала Хельга, – вы нам устроите экскурсию по острову. А то на берег не успели с палубы сойти и сразу нас под замок. Даже пройтись по городу не дали.

– Желание дамы – закон, – легко согласился Острецов, гадая, зачем ей понадобилась демонстрация детской обиды. – А у вас, Ярема, какие пожелания?

– В море искупаться, – шутливо брякнул Красевич. – Впрочем, успею ещё.

– Тогда идёмте, а то чего доброго, без нас улетят, – в ответ пошутил Острецов, наблюдая как задвигались закрылки и элероны гидросамолёта, да винты четырёхлопастных двигателей слились в сплошной прозрачный круг.

Убирать трап и размещать подопечных вызвался штурман. Стрелок-радист уже устроился в хвостовом блистере и проверял радиостанцию, а командир, понятное дело, готовился к вылету. Пассажирам пришлось размещаться на жёстких скамьях, ничего комфортного, увы, на борту предусмотрено не было. Голая функциональность. Хорошо хоть парашюты под зад подложить можно было. Их штурман вытащил из закреплённого к борту ящика, как раз для таких, видимо, случаев. Предварительно он выложил перед ними комплекты шерстяного белья, свитеры, меховые шапки и рукавицы с шарфами, на ходу объясняя, что самолёт не герметичен и в общем-то не рассчитан для перевозки людей. Прямо как в зимнюю стужу готовились. Не поддевшись, на высоте можно запросто околеть от мороза. Хельга переодевалась отдельно, посмеиваясь про себя при виде дружно отвернувшихся мужчин. И Ярема с ними заодно, решил, видать, не выделяться. Местные нравы её забавляли. Ну что, казалось бы, такого в том, что они увидят её в нижнем белье? Фигуры своей она не стеснялась, наоборот даже, да и не голой же она предстала бы пред мужскими взглядами. Однако шокировать аборигенов откровенной демонстрацией своего тела она не собиралась. Никчему вызывать ненужные кривотолки, на этой планете, как она успела убедиться, и на пляжах появлялись в закрытых купальниках. Когда с переодеваниями было покончено, штурман всем по отдельности помог облачиться в спасательные жилеты и самолично надел на пассажиров парашютные ранцы. Напоследок он внимательно проверил, правильно ли всё подогнано, и со спокойной душой скрылся за дверью кабины.

Вой двигателей перерос в низкий дребезжащий гул. Лёгкая водная рябь в иллюминаторах стала постепенно смазываться, самолёт начал плавный разбег, оставляя на спокойной воде вспененный поплавками след.

– С Богом, ротмистр! – попытался перекрикнуть гул Острецов. Летать над морем ему пока ещё не доводилось. Где-то в душе появился неприятный осадок при мысли, что в случае чего и парашюты со спасжилетами вряд ли помогут. Долго ли сможет человек продержаться в холодной воде? Но стоило пройти мгновению и осадок бесследно растворился, вытесненный восторгом полёта. Летать генерал любил с юношеских лет.

Мелёхин генерала не расслышал, но догадавшись по жесту, что хотел сказать его новый начальник, привычно перекрестился.

А Хельга и Ярема, разместившиеся на скамье по другому борту, застыли с загадочными лицами. Летать вот так им было не просто в диковинку, а сродни аттракциону для любителей острых ощущений.

Гидросамолёт МР-7П с бортовым номером '18' был далеко не новым. Двенадцать лет беспрерывной эксплуатации оставили на его теле свои следы. Двигатели так вообще раз десять меняли после полной выработки моторесурса. С набором высоты корпус пробила ощутимая дрожь, так и казалось, что самолёт вот-вот развалится в воздухе. Но это только так казалось. На самом деле борт '18' находился в хорошем техническом состоянии.

Пассажиры прильнули к иллюминаторам, рассматривая идущие на перископной глубине подлодки. А ведь их только так, пожалуй, и увидишь – с высоты. МР-7П предназначался главным образом для обнаружения вражеских субмарин, поэтому эти тихоходные самолёты-амфибии продолжали тихо трудиться в составе ВВС флота, наравне с более новыми и пока ещё редкими представителями следующего поколения гидроавиации.

Зрелище открытой во всей красе и беззащитной с высоты подлодки вызвало у Красевича и Хельги невольный восторг. Не меньший восторг вызвал минуту спустя показавшийся эсминец. Корабль выглядел игрушечным и будто застывшим на месте. Так казалось из-за несопоставимой разности скоростей. В подвижность идущего экономичным ходом в тридцать узлов эсминца можно было поверить, лишь наблюдая вспененный за кормой кильватерный след.

Стараясь чтобы это было незаметно, Острецов поглядывал на прилипших к иллюминаторам инопланетников. И всё больше убеждался в правоте своих выводов. Сидевшие напротив пришельцы позволили себе слегка расслабиться и чем-то напоминали ему обычных любопытных детей.

Краснов не сразу смог определиться в каком качестве его и ребят принимают на таррагонской базе. То что они не пленники (а ведь были у Краснова подобные подозрения во время морского путешествия) – однозначно, скорее почётные гости. Россказни словоохотливого за выпивкой Йенса, успевшего в кругу старых знакомцев, видимо с позволения начальства, потеребить языком о роли их троицы в операции прикрытия отхода Гюнтера, возвели Краснова, Кочевника и Оракула на пьедестал героев. Нет, 'пьедестал героев' – это, пожалуй, через чур, скорее их приняли за диверсионную группу, да и дружескому отношению к ним на базе йенсова трескотня поспособствовала. Если взять и спокойно подумать, то, наверное, это не было так уж удивительно. Их троица прибыла на базу на эскадренном миноносце 'Гремящий', нежданно-негаданно удостоилась приёма самим командующим таррагонской базой контр-адмиралом Щедриным, да вдобавок имена и родной язык позволяли отнести их к соотечественникам. Мда, язык… С ним иногда случались некоторые шероховатости. По наблюдениям группы, русский на Темискире был более архаичен, чем даже в одной далёкой галактической империи.

Однако Краснова трёп Йенса удивил. Сильно удивил. Как и беспечность самого Йенса, вкупе с его начальством. Не дурак ли Йенс, если мелет о своих похождениях с гарнизонными приятелями? Но на дурака он как раз не похож, островитяне на него который год безуспешно охотятся. Тогда что? Расслабился, почувствовав себя дома, где все кругом свои? Ерунда. Йенс не туп, как может показаться со стороны, когда ему выгодно так прикинутся. В его здравомыслии и аналитических способностях Краснов успел убедиться. Очевидных мотивов Пётр Викторович не видел. Будь Йенс его подчинённым, болтать бы ему Краснов запретил. Примечательно было то, что на второй день Йенс куда-то срочно отбыл. А Гюнтера никто из ребят ни разу не видел после нескольких дней совместного пребывания в тесном кубрике 'Гремящего'.

Группу разместили в гарнизонном общежитии и несколько дней ребята были предоставлены сами себе.

Кочевник, которого здесь называли не иначе как Димка Семёнов, вполне органично вписался в круг завсегдатаев офицерского клуба и ночи напролёт играл там в бильярд, выпивал, а под утро с тоской в глазах провожал на утренний развод собутыльников. Вспоминалось ему в такие минуты собственное армейское прошлое, а старая закалка позволяла весь день обходиться без сна. И так дни напролёт. Поэтому его легко приняли за своего и морские стрелки, как официально в Новороссии назывались морпехи, и офицеры плавсостава и береговой обороны. Два дня назад случилось Кочевнику заключить пари. Загорелось ему вдруг выяснить, кто более меткий стрелок, он или общепризнанный в местной среде мастер – некий майор Храпунов. Стрелять условились не из обычного армейского 'Сичкаря', а из более лёгкого 'Воркунова'. Когда палили по бутылкам, промахов, не смотря на выпитое, не допустил никто. Тогда под одобрительные возгласы наблюдателей, решили продолжить пари в тире, от пробежки на стрельбище, после долгих колебаний, решили отказаться. Кочевник и правда хотел выиграть пари, подумаешь местный чемпион, но майор поддержал свою репутацию непревзойдённого стрелка, набрав на два очка больше. Пришлось Дмитрию раскошелиться на три бутылки самого дорогого на базе коньяка, который к утру был дружно распит.

Сашка Кужель предпочитал проводить время в библиотеке или за партией преферанса. После полудня наведывался на берег, сначала поплавать, а после с бутылкой вина почитать прихваченную в библиотеке книжечку. С точки зрения местных, это было чудачество, мало того что не сезон для купания, так ещё и пляжей на базе не было, ближайшие 'нормальные' (оборудованные) пляжи находились в Таррагоне. Из-за этого чудачества на Оракула посматривали как на человека не от мира сего, и никто ведь не знал, что это была правда.

Краснову Антика понравилась. Остров был приятен во всех отношениях. Время он предпочитал проводить, как и Кужель, отчасти в библиотеке, надо же расширять познания об этом мире, а отчасти в прогулках вдоль берега в пределах базы. По вечерам его на рюмку чая приглашал командующий. Контр-адмирал Щедрин оказался человеком эрудированным, лёгким в общении и, кажется, их беседы доставляли взаимное удовольствие. Трудностей в общении Краснов не испытал, если и возникали некоторые неловкие моменты, как, например, пробелы в знаниях реалий этого мира, Петру Викторовичу так или иначе удавалось выкручиваться. Как оказалось, для контр-адмирала он был 'человеком из центра', о чём Щедрин сам проговорился. Знать бы, подумал тогда Краснов, кто это так расстарался на его счёт? Хотя конечно догадаться было не так уж и сложно.

Изучая командующего, Пётр Викторович сделал интересное открытие, контр-адмирал превосходно разбирался в океанографии и морской биологии, а когда Краснов поинтересовался, нет ли у него научных трудов, то был не мало удивлён ответом. Щедрин, оказывается, был членом академии наук Новороссии и являлся участником нескольких гидрографических экспедиций, автором множества монографий и спорной теории о происхождении некоторых эндемичных морских видов, ведущих родословную от хорошо изученных зоологической наукой предков, завезённых с прародины человека, то есть с Земли. Да, на Темискире Землю забывать не собирались. Почему адмиралова теория спорная, Краснов выяснять не стал, заочно приписав себя к её сторонникам, когда во время утренней пробежки вдоль берега стал невольной жертвой физиологии местных чаек. Темноморские чайки облюбовали Антику давно и прочно. С земными пернатыми их роднило не только название, но и предки. В те времена, когда колонизировалась Темискира, с Земли регулярно летали корабли с инкубаторами, серпентариями и прочими зверинцами, равно как и садами-оранжереями. Главное, что на генофонде земной фауны вся эта зооэкспансия не отразилась плачевно.

Вот так неспешно шло время в ожидании какой-то столичной шишки из разведупра.

Интересно, что за контора этот разведупр, размышлял Краснов, что к ней с таким предыханием относятся? Внешняя разведка как будто. Не госбезопасность. А может где-то в чём-то разведупр выступает в такой роли? Но вот что странно, на базе не боятся особистов и иже с ними. Опасаются – да, но не боятся. Однако лучше бы боялись, ибо языками поменьше мололи. Надо будет идею подать, решил Краснов, насчёт наглядной агитации. Плакатик какой-нибудь на тему болтунов и шпионов. Только кому идею подкинуть? Да хоть бы и этой птице из разведуправления.

Что за птица, думал Краснов, мы ещё посмотрим. А вот к Хельге и Яреме, с которыми должен был прибыть столичный гость, у Петра Викторовича имелось несколько нелицеприятных вопросов. Совсем они что ли разум потеряли? Обязательно было тех троих островитян убивать? Однако устроить хорошую взбучку Краснов намеривался до тех пор, пока не посмотрел переданную Еронцевым запись хельгинова переговорника. Посмотрел и пыл поутих. Всё происходило в её же каюте класса люкс, которые на современных темискирских лайнерах имели неплохую шумоизоляцию и кричи не кричи – никто не услышит и не придёт на помощь. Когда твоей соратнице, двое тренированных бойцов руки выкручивают, да издеваются над беспомощной жертвой… И ведь же что удумали, ночью, когда она спала, газ в каюту пустили. Не убойную дозу, беспробудная жертва им не нужна была. Подождали минут десять пока газ на безвредные составляющие распадётся, и взяли Комету почти тёпленькую. Обрабатывать стали, удивляясь по ходу, что она ещё держится. Хельга тоже не беззащитная овечка, но всё-таки женщина, даже не будь она одурманена, не смогла бы им противостоять. Поэтому, когда Красевич просто и без затей пресёк островитянам их жизненный путь, Краснов признал его правоту. А нехрен девочек обижать. Там поблизости и третий оказался на его беду.

В общем-то, времяпрепровождение на базе можно было назвать и приятным, и полезным. С одной стороны вроде бы свобода передвижения, над душой никто не стоял, никакого повышенного интереса контрразведки, по крайней мере, явного. Ходить дозволялось практически везде, кроме территории боксов с техникой и выхода за КПП. Пределы свободы передвижения внутри базы Краснов выявил в первый же день, когда оказался у ворот парка артиллерийского полка морской дивизии.

Большая степень свободы и посиделки с Щедриным – всё это можно было записать к приятностям. А вот к полезностям Краснов относил без особого труда получаемую информацию об острове. Что было не сказать чтобы трудно, как-то само собой это выходило. Разговоры в офицерском клубе, обмолвки в столовой и на крыльце общежития, да и что греха таить, спонтанное воздействие на гарнизонных офицеров и гражданский персонал. Мда, будь он вражеским шпионом, не мало бед принесли бы длинные языки здешних господ командиров. Куда, спрашивается, особый отдел смотрит? Впрочем, может быть он как раз и смотрит. Другое дело, что существовало, ну просто должно было существовать какое-то распоряжение на счёт Краснова и его группы. Да такое распоряжение, что сомневаться в этих, так сказать, 'прикомандированных' ни особый отдел базы, ни Щедрин не смели. Такое положение дел Краснова немало удивляло, он даже склонялся к мысли о то ли беспечности того ответственного лица, что так распорядилось на его счёт, то ли о халатности.

А что ещё можно было думать? За неполную неделю пребывания на территории базы Пётр Викторович выведал не только демографическую, экономическую и историческую информацию об острове, но и то, что с полным правом можно отнести к секретным данным. И это без задействования 'Реликта'.

Остров Антика, принадлежавший прежде Великому Герцогству Арагонскому и присоединённый им к своим владениям в тёмную эпоху Дикости, был завоёван Новороссией в начале нынешнего века. Таррагона, близь которого располагалась база ВМС, была по темискирским меркам городом крупным, с население около полумиллиона человек. Город, расположенный на восточном побережье острова, был красив, действительно красив. Современные архитекторы не переставали изумляться и планировке Таррагоны, и обилием величественно-прекрасных общественных зданий, купеческих особняков и дворцов, принадлежавших когда-то арагонским аристократам, в сотворении которых вложили своё мастерство многие талантливые зодчие прошлого. Да и взять чёрно-белые снимки из хранившегося в гарнизонной библиотеке альманаха 'Самые красивые города мира', даже они завораживали. Несомненно, талант фотохудожника значит многое, но мастеру нужен и достойный объект приложения собственного таланта.

Таррагонскую архитектуру варвары-завоеватели, как арагонская пропаганда называла своего северного соседа, не тронули. Даже костёлы не 'перекрестили', что поспособствовало относительно малому оттоку арагонского населения с острова. Не тронутыми остались и более мелкие городки, деревеньки и рыбацкие посёлки. Через два поколения большинство оставшихся арагонцев стали гражданами Новороссии. Это открытая информация об острове. Ну а закрытая…

К таррагонской базе были приписаны четыре новейших линкора 3-й дивизии линейных сил, 6-я бригада эскадренных миноносцев в составе девяти из некогда двенадцати единиц (два эсминца были потоплены в начале войны, а один стоял в ремонте на верфи молодого городка Славяноморск на юге острова) и два дивизиона малых тральщиков. Помимо этого здесь базировалась флотилия амфибийных сил 4-й морской дивизии. Два полка 8-й бригады, входившей в 4-ю МорД, дислоцировались на западном побережье острова, где базировались линейные крейсера, эскортные авианосцы и 13-й ОМБК – отряд малых боевых кораблей в составе торпедных катеров, тральщиков и минных заградителей. Была на Антике ещё одна база, расположение которой знали только её персонал и экипажи базировавшихся там подводных лодок.

По периметру остров защищали двенадцатидюймовые батареи, прикрытые зенитной артиллерией, а с воздуха остров прикрывал истребительный полк авиации ВМФ. На Антике дислоцировался ещё один авиаполк – 28-й САП в составе торпедоносных, штурмовых и разведывательной эскадрилий.

В принципе, тут ещё как посмотреть, имеет ли такая информация реальную ценность. Краснов считал, что имеет. Кочевник, например, выяснил, что один из эскортных авианосцев, базирующихся на западном побережье, трофейный – бывший хаконский, с хорошо известными ТТД. И состав авиагруппы он узнал и фамилию командира корабля. Благодаря длинным языкам морпехов, также выяснил, что любой большой десантный корабль таррагонской флотилии способен взять на борт батальон морских стрелков или пушечную шестиорудийную батарею с личным составом, пятью боекомплектами и прочим снаряжением. Плюс опять же некоторые тактико-технические данные этих БДК. Скорость хода, осадка, вооружение, бронирование. Не слабо?

А Оракул без напряга выяснил, что таррагонскую базу прикрывает 16-я батарея береговой артиллерии. Что состоит батарея из двух трёхорудийных башен, снятых лет тридцать назад со списанного крейсера 'Александровск'. Бронирование башен и по нынешним временам оставалось на уровне современных требований, например фронт имел 360-мм броню. Бетонные барбеты башен защищены листами 320-мм брони. Расчёты и погреба укрыты в железобетонных казематах, а сами башни окружены двумя поясами фортифицированной обороны, в том числе ДОТами. В составе батареи имелись блиндированные сигнальные и дальномерные посты. Выяснил, что в секторе обстрела батареи вражеские корабли гарантированно ближе восьмидесяти миль не подойдут, если не хотят артиллерийскую дуэль затеять. Береговые орудия пристреляны по каждому квадратному кабельтову, а супостату, сунься он в гавань, понадобиться время на пристрелку. Это может стоить гибели кораблю. Одно дело потерять береговую батарею, совсем другое – корабль. Пусть даже нанести крейсеру, а ещё лучше линкору серьёзные повреждения и потерять батарею, разница потерь несопоставима. Мало того, Оракул выяснил, что во второй башне 16-й батареи сильно заедает механизм вертикальной наводки среднего орудия, а ремонт обещается не ранее февраля. К тому же половина огнеприпасов батареи произведена не позже 80-го года прошлого века и фиг знает, как они себя поведут, случись бой.

Краснов представил, что Оракул работает на арагонцев, которым не терпится разыграть очередной реванш и отобрать Антику, воспользовавшись войной Новороссии с Велгоном и Хаконой. А что? Вполне правдоподобный сценарий. К тому же арагонцы, в отличие от тех же бразильцев, как правило светлокожи, а многие местные жители русский как родной знают. Наверное, адмиралтейству Великого Герцогства Арагонского весьма кстати пришлась бы информация о 16-й батарее. На острове не могло не быть арагонской агентуры. И хорошо, если её нет в гарнизоне базы. В продажность господ офицеров да и унтеров Краснову верить не хотелось, но помимо них есть и вольнонаёмный персонал. Правда, большинство вольнонаёмных – либо жёны, либо прибывшие по контракту с материка специалисты мирных профессий. Но из местных тоже кое-кто был.

Кофе, чай и сигареты. Разговор Краснова с Острецовым длился уже более часа. 'Нюхач' в режим подавления Пётр Викторович активировать не стал, пусть себе пишут. Но от использования 'подавителя' – ещё одного полезного в хозяйстве приборчика из личного арсенала, отказываться не стал. Сказалась привычка. 'Подавитель' надёжно экранировал от влияющих на психику инфразвуковых излучений и, бывало, в других мирах спасал жизнь, конечно, если под таковой понимать способность независимо мыслить и обладать свободой воли.

По-своему разговор был увлекателен и начался с взаимного прощупывания. Надо ведь было для начала изучить собеседника, составить предварительное мнение, найти точки соприкосновения. Хорошо бы и в мотивации разобраться, да ценностные ориентиры определить. В какой-то мере в дебюте им обоим это удалось. Да, первую часть этого обоюдно интересного, но трудного разговора можно было по праву назвать дебютом, потому как начало походило на партию в шахматы. Представителя разведуправления Краснов нашёл человеком проницательным, непредвзятым и обладающим неординарным мышлением. Сработаться с ним, если взаимное согласие будет достигнуто (а к этому всё располагало), было бы просто.

Разговор шёл почти без околичностей, несколько витиевато, но всё же по существу. Острецова интересовала конкретика. Так было даже проще. Такой подход генерала Краснову пришёлся по нраву, не надо было ходить вокруг да около, плетя без меры словесные кружева, разве только самую малость их плести приходилось. А своего удивления по поводу догадки Острецова, Пётр Викторович скрывать не счёл нужным, догадался – и молодец, сделаем ему приятно, пусть потешит своё самолюбие. Только вот словечко 'пришельцы' позабавило так позабавило. Ну да бог с ним, пришельцы и пришельцы.

– Вопрос-то в чём, Пётр Викторович, – после непродолжительной паузы изрёк генерал, – вопрос в степени доверия к вам. То что вы так увлекательно мне тут рассказали, не скрою, вызывает не малый интерес. Практический интерес. Не будь вы фигурой… скажем так, внешнего плана, а моим соотечественником, мы бы вас так или иначе привлекли к делам нашенским. Даже помимо вашего согласия.

– Эка вы завернули, Ростислав Сергеевич, – Краснов ухмыльнулся. – Без согласия, значит?

– Не совсем так, конечно. Тем или иным образом вашего согласия, как и ваших ребят, мы бы добились, уж поверьте. Сами понимаете, такие способности, как у нас с вами, редкость невообразимая. Уж мы бы постарались найти подход для добровольного сотрудничества.

– Неужто такие сложности возникают?

Острецов приподнял бровь, секунду-другую колеблясь с ответом, вопрос-то показался ему не из разряда приятных.

– В общем-то нет, – произнёс он задумчиво. – Взять того же ротмистра Мелёхина, с которым вы успели познакомиться, с ним просто: человек он военный, давал присягу. Получил приказ и будь добр исполнять.

– Ох, и кузница кадров у вас…

– А что поделать, Пётр Викторович? Дыр много, а кандидатов несравненно меньше. Перебирать не приходится, увы. Думаете, я мечтал о генеральских погонах? Как бы не так, меня манили экспедиции в запретные территории, я ведь по первому образованию географ. Романтика, знаете ли, свойственна молодости. А вышло, что Отечеству понадобились мои способности в иной стезе… Однако до войны у меня получалось совмещать юношескую страсть со служебными обязанностями, правда диссертацию не успел защитить.

Краснов кивнул, рассматривая игру света полуденного солнца на стеклянных изгибах пепельницы. Благодаря или вопреки скопившимся окуркам, падающий от окна свет давал причудливые блики. Хорошие сигареты курил генерал, после них приятный комочек в гортани оставался. Сам себя Краснов считал ценителем хорошего табака и втайне наслаждался предложенными генералом сигаретами. Да и кофе, импортируемое из Великого Герцогства Арагонского, оказалось ничуть не хуже полюбившегося кантонского. Пока с арагонцами нет войны, торговля процветала. А во время войны процветала контрабанда, причём погранстраже обоих держав, что морской, что сухопутной, обычно предписывалось не сильно тормошить таких контрабандистов, так – самую малость, чтоб не сильно наглели или, не доведи Господи, чего другого для государства опасного не переправляли.

– Хорошо, Ростислав Сергеевич, – Краснов прикурил очередную сигарету, чиркнув длинной спичкой с ярко-жёлтой головкой. Вытяжки в кабинете не было, табачный дым выходил через приоткрытую форточку узкого, словно бойница, окна с видом на прибрежную скалу. – Какие в вашем представлении от меня и моей группы должны последовать действия, чтобы повысить степень доверия к нам? Острецов улыбнулся и тоже прикурил.

– Думаю, не в ваших действиях дело, Пётр Викторович. Время само всё по своим местам расставит. Тут другое. То что мы, в некоем смысле, коллеги, само по себе значит мало. Во-первых, да, вы правильно задались вопросом о сфере интересов моего управления. Внешняя разведка – это основная, но не обязательно главная линия работы разведупра. Так уж сложилось, если угодно знать, исторически. В какой-то степени мы дублируем функции ГБ и контрразведки, прежде всего в армейской среде и оборонке. Согласен, несколько громоздко выглядит наличие стольких специальных служб, дублирующих функции друг друга, но… Нам однако удаётся не столько конкурировать, сколько сотрудничать. Во-вторых, мы, то есть разведуправление, противодействуем так называемым 'стирателям' – так у нас принято обозначать велгонских агентов с такими же талантами, что и у нас с вами. А вы с вашими ребятами попали в наш мир, охотясь за рунхами. Я знаю, кто они такие эти рунхи. Архивные данные, в том числе закрытые, о той страшной Войне у нас сохранены. Допуск у меня есть, по долгу службы я изучал всё что связанно с чужаками. Так вот, сдаётся мне, что ваши рунхи и наши 'стиратели' – одного поля ягоды.

– Да, вполне может быть. А вам удавалось захватить живых 'стирателей'?

– Редко. Всего несколько случаев за последние десятилетия. В основном трупы, к сожалению.

– Трупы, говорите. Похоже, очень похоже. С выжженными мозгами?

Острецов бросил на собеседника пронзительный взгляд, выжидая, последуют ли разъяснения. Взгляд Краснов выдержал спокойно, давая понять, что расшифровывать свои слова не собирается.

– В актах судмедэкспертизы, – ответил Острецов, – в каждом случае описывалось поражение головного мозга. Но выжигание? Признаюсь, не понимаю.

– Не в буквальном смысле. Но по сути одно и то же. Запрограммированная самоликвидация, сопровождаемое скоротечным разрушением зон долговременной памяти.

– Вот как? – Острецов задумчиво потёр подбородок. – Хотите сказать, что у живого пленника можно считать информацию прямо с мозга?

– Да. Есть такая аппаратура. Психосканер, например. Процедура эта требует навыков, тонкости восприятия внутреннего мира 'пациента', каким бы гадким этот внутренний мир не показался. Длительная процедура и неприятная. Для меня, например, неприятная. Мнением 'пациента', естественно, никто не интересуется.

Острецов поджал губы, задумавшись. Покачал головой в ответ каким-то своим мыслям, и выдал:

– Это кое-что объясняет. Теперь мне понятно пристрастие 'стирателей' к самоликвидациям… Вот видите, Пётр Викторович, вот уже и первые плоды нашего сотрудничества. Краснов слегка пожал плечами, мол, кто ж спорит.

– Напрашивается очевидный вывод, – Острецов сделал очередную затяжку и пустил дым в сторону форточки, – про рунхов и 'стирателей'. Выходит, последние могут быть не людьми. А чужаками.

– Выходит так. Не обязательно все подряд, но какая-то часть определённо: да.

– Нечто подобное я давно подозревал. И не я один. Теперь, после вашего нежданного появления в нашем мире, картина становится более чёткой.

Минуты три сохранялась пауза, каждому было о чём подумать. И не зная об этом, каждый сейчас размышлял о степени необходимой откровенности.

– Ещё по чашечке? – предложил Острецов.

– Не откажусь, – злоупотреблять кофеём Краснов не захотел, потому сказал: – Чаю, если можно.

Генерал кивнул, нажав кнопку электрозвонка под крышкой стола. По сигналу в кабинет заявился сержант полевой жандармерии из комендантского взвода.

– Два чая покрепче, – распорядился Острецов и вопросительно глянул на собеседника. Краснов одобрительно кивнул. Оба любили крепкий чай, однако генерал за всё время не притронулся к стоявшей на подносе сахарнице, видимо любителем сладкого, в отличие от Краснова, насыпавшего в кофе по три ложки, он не был. Сержант щёлкнул каблуками и скрылся за дверью.

– Кстати, давно хотел спросить, – вспомнил Краснов, – не вы ли, Ростислав Сергеевич, распорядились о нашем размещении здесь на базе?

– Нет. Я лишь распорядился попридержать Красевича и Вировец в Памфилионе. И сопроводить их к пирсу к моему прилёту. А что, есть замечания или пожелания?

– Нет. Приём нам оказали… Да, можно сказать, как для своих. Всё замечательно, благодарю. Пожелания кое-какие есть, но об этом позже.

– Вот и славно… Скажите, Пётр Викторович, а ваш 'Реликт', – Острецов как-то по-особому посмотрел на собеседника, с азартным блеском, что называется, – он и правда так хорош, как вы его расписали?

Краснов затянулся и, не спеша, выпустил дым, колеблясь секунду-другую. Вопрос задан, интерес, и не просто интерес, а азарт генерала, что называется налицо. Так почему бы не подогреть его интерес? Тем более, когда всё так удачно складывается.

– Уникален – пожалуй, самое верное слово, что можно подобрать, Ростислав Сергеевич. Что до возможностей, то да, действительно хорош. Превосходная скрытность, но не идеальная однако. Если планетная система напичкана всевозможными детекторами и сенсорами, мы предпочитаем в неё соваться в самом крайнем случае. 'Реликт' обладает высокой скоростью хода, но конкуренты в гонке скоростей, что в последние полвека появились в галактике, скажем так: почти на уровне. По скорости с 'Реликтом' могут посоревноваться рейдеры некоторых звёздных держав.

– А вооружение?

– Увы, нет. Брови Острецова вопросительно поднялись.

– Представьте себе… – произнёс Краснов намерено таинственным тоном. – Нас это тоже поначалу удивляло. Иногда так удивляло, что удивление перерастало в раздражение, оттого что корабль совершенно не возможно вооружить.

В дверь коротко постучали. Вошёл давешний жандарм с подносом и, выставив на стол чашки на блюдечках, застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

– Благодарю, братец, – кивнул ему Острецов. – Ступайте. Сержант тотчас удалился.

– Не понимаю, – признался генерал, беря чашку, – конструктивные ограничения?

– Нет, – Краснов положил себе три ложки сахару и за медленным помешиванием, пояснил: – Как я успел упомянуть, 'Реликт' в своём роде гибрид живого и неживого. И чего в нём больше, мы не знаем до сих пор. Но главное, он обладает собственным интеллектом, в природе которого мы и по сию пору не разобрались. Интеллект корабля можно отнести к области скорее…

– Интеллектом вы называете… – перебил Острецов, – электронные машины для обчисления данных?

– Мм… не совсем так. На современных звездолётах стоят мультифункциональные вычислители, но не электронные. Они работают на иных принципах. А у 'Реликта' даже не вычислитель как таковой, а нечто более совершенное. Самоорганизующийся и саморазвивающийся искусственный интеллект.

– То есть, корабль разумен и не даёт себя вооружить.

– В яблочко, Ростислав Сергеевич. Самое оно.

– Интересненько, – генерал отхлебнул, задумчиво уставившись в какую-то одну точку. – Чем он это объясняет? Краснов с улыбкой пожал плечами.

– Да ничем конкретным. Давно это было, а мы уже и пробовать зареклись. Могу сказать одно: имеет место быть нечто наподобие нравственного императива.

– Ого! – Острецову стало весело. – Мне такое даже трудно представить. Это ж надо, корабль что та брыкливая кобыла.

Прозвучавшего речевого оборота Краснову слышать не доводилось, но смысл он уловил. Покачал согласно головой и ответил:

– Не всё так безнадёжно, Ростислав Сергеевич. Некоторого компромисса мы таки достигли. Установили бортовые гравизахваты. В какой-то мере, их как оружие на малой дистанции использовать можно… Не угодно ли взглянуть?

– Взглянуть? – с недоверием переспросил генерал. – Любопытно, Пётр Викторович, весьма любопытно.

– Ну пока что не воочию, – вынужден был поправиться Краснов, подметив, что его оговорка была замечена и учтена. Достав на обозрение генерала переговорник, он дал вызов на канале Еронцева. А после сигнала подтверждения, дал распоряжение: – Григорий Романович, дайте-ка нам картинку.

Своё удивление Острецов на этот раз не выказал. Раз уж он сам регистрирует ход переговоров, то смешно было бы думать, что и 'пришелец' не озаботится тем же.

С краю от стола, прямо в воздухе возникла переливчатая точка, чем-то напоминавшая свёрнутую в крохотный шарик молнию. Спустя пару секунд точка развернулась в трёхмерную цветную проекцию 'Реликта'. Изображение корабля было подано извне, запечатлев его на орбите Темискиры. На генерала, непривычного к подобным технологиям, проекция произвела убойный эффект. Достаточно было видеть с каким интересом и даже восторгом он рассматривал и корабль, и виды ближнего космоса, и окутанный дымкой облаков захваченный в проекцию кусочек родного мира.

– На самом деле 'Реликт' сейчас не видим, – счёл нужным разъяснить Краснов. – Данное изображение передаётся одним из внешних сканеров корабля. 'Реликт' преобразовывает сигнал. Сканер же работает в неоптическом диапазоне.

– А такую же картинку таррагонской базы возможно сделать?

– Это можно. Можно будет и лица различить, если кто в зенит посмотрит.

Острецов закусил губу, задумавшись. Свой восторг он скрывать не стал, а зачем? Сидящий перед ним инопланетник был не тем человеком, с которым следовало держаться установленных схем. Не вербовкой же он занимается! Ещё пока не союзник господин Краснов, но уже близок к этому. Интуиция генерала говорила, что перед ним сидит будущий соратник, который как бы не больше него самого заинтересован в союзе.

– Знаете, Пётр Викторович, о чём я думаю? Вижу, что знаете, – Острецов ухмыльнулся в ответ на такую же ухмылочку Краснова.

– Вы думаете о наблюдении с орбиты за территорией Велгона.

– Именно так, Пётр Викторович, именно так. Как представлю себе, какие грандиозные возможности перед нами открываются…

– Так-так, – Краснов мысленно потёр руки, – вы сказали 'перед нами'…

– Верно, Пётр Викторович. Не смотрите на моё скромное генерал-майорское звание. Полномочиями я облечён, мои выводы станут основополагающими в нашем, я уверен в этом, дальнейшем сотрудничестве.

– Должен вас сразу предупредить, Ростислав Сергеевич, разведка с орбиты имеет технические пределы. Одно дело наблюдение хорошо известных объектов, особенно на открытой местности, и совсем другое – секретные и защищённые объекты. Как например, заглублённый командный пункт. Если мы с вами не ошибаемся в главном, что и рунхи, и известные вам 'стиратели' суть одно и то же, то…

– Хотите сказать, – перебил генерал, – от вашего корабля можно защищаться?

– Да. Мы не боги, ничего сверхъестественного в арсенале не имеем. От глубинного сканирования с орбиты в галактике защищаться умеют.

Генерал поставил допитую чашку и откинулся в кресло. Похоже, сказанное Красновым его не сильно расстроило.

– Пусть так, – сказал он. – Всё равно возможности открываются – мама не горюй. – Он уже представлял, что можно сделать, отследив, например, выход линейной эскадры. Или переброску войск противника в его оперативном тылу. – Ну что же, давайте считать, что мы с вами достигли предварительного согласия.

– Давайте, – поддержал Краснов. – Но для себя я бы хотел кое-что уточнить.

– Я вас слушаю.

– Прежде всего, и это главное, что меня заботит, в каком качестве вы отводите мою роль и роль моих ребят в нашем союзе? И второй момент: моей группе понадобится некоторое время на изучение Новороссии. Нет, колесить по стране мы пока что не будем, это и потом успеется…

– Я вас понял, – в который раз перебил генерал, похоже, это у него такая манера. – Все доступные на таррагонской базе материалы мы вам предоставим. Позже, на материке, вы ознакомитесь со всеми остальными данными, которые сочтёте нужными. С чего бы вы хотели начать?

– Для начала с материалов по истории, особенно предвоенные годы. Материалы о текущей войне, само собой. А также о внутриполитическом устройстве, социально-демографическую статистику… Ну наверное и всё пока, – Краснов поймал взгляд генерала. – На мой главный вопрос вы не ответили.

– Я думаю, моё начальство согласится зачислить вашу группу в штат разведуправления генштаба. Разведупр испытывает огромную нехватку кадров нашей специализации. Вы это и сами ощутите.

– В качестве кого, позвольте узнать? Никто из нас ведь спецшкол не кончал. Все мы, можно сказать, самоучки. Имеющие за плечами солидный опыт, негативный в том числе, но тем не менее, самоучки.

– Самоучки, – повторил, улыбаясь, Острецов. – Мы ведь с вами знаем, сколько было в истории успешных самоучек. В третьем веке космической эры: Отдел Дальних Исследований. В двадцатом веке докосмической эры: ЧК-ГПУ, а уж там-то самоучек было… В Фалонте вы не плохо поработали, но… Ваши некоторые методы настолько выбиваются из общепринятых у нас, что и мы поначалу приняли вас за обычных кладоискателей. Не спорю, так вами и было задумано, однако, сколь верёвочке не виться… А хотите я попробую угадать кто из вас кто? Краснов хмыкнул и с интересом кивнул.

– Красевич, думаю, бывший жандарм, – заявил генерал уверенно. – Или офицер из штурмчастей. На рядового бойца он не смахивает, в крайнем случае – унтер. Так что или аналог нашего штурмгренадёра или жандарм, очень уж он здоровенный. Я бы подумал о войсковой разведке, но с его габаритами, он слишком хорошая мишень. Хельга Вировец – скорее всего сменила не одну профессию с авантюрным оттенком. Кужель вполне мог быть сыскарём. Вы и Семёнов – бывшие офицеры. Кстати, а в каком чине? Мне интересно, правильно ли я сделал оценку.

– Ваш покорный слуга, – вежливо-шутливый полупоклон, – капитан второго ранга. Семёнов дослужился до бригадного генерала.

То что последнее звание Кочевника было присвоено в наёмных частях, а следовательно не очень-то котировалось, Краснов решил не упоминать. В организаторских и тактических способностях Дмитрия он не сомневался.

– Вот как? А я вас, Пётр Викторович, представлял, почему-то, в чине каперанга. Не сильно ошибся, впрочем, тем более с принадлежностью к флоту, хоть и космическому. Семёнов виделся мне капитаном или майором. Но тем лучше. А с остальными как? Попал, нет?

– Ярема Красевич, на сколько я могу судить, по-вашему и правда жандарм. Но на его родной планете жандармы называются внутренними войсками. Он был старшим лейтенантом 'летучего' отряда полицейских спецчастей в составе внутренних войск. В его мире приняты универсальные звания вместо традиционных. Старлей примерно равен поручику. Хельга у нас голубых кровей, имеет два высших образования, но распространяться об этом не любит. Профессий менять она не меняла, потому как нигде не работала до знакомства со мной. Александр Кужель сыскарём мечтал быть с детства, но не сложилось. Служил мелким провинциальным чиновником.

– Хорошо, – подвёл итог генерал, – запрошенные материалы вам передаст ротмистр Мелёхин где-то поближе к ужину. Я распоряжусь, чтобы вас переселили во флигель, там никто вам не помешает. Краснов пожал протянутую руку. Рука у генерала была крепкой.

Последующие дни на базе выдались насыщенными. По утрам, по настоятельной просьбе Острецова, 'пришельцы' обучались верховой езде под руководством ротмистра Мелёхина, как настоящего профессионала в этом деле. Ничего не поделаешь, умение ездить верхом считалось в Новороссии непременным навыком не для одних только кавалеристов, но и для офицеров и унтер-офицеров иных родов войск, в том числе и чиновников любого ведомства и ранга, да и просто культурного человека. За свою военную карьеру ротмистр воспитал не одну сотню драгун, а возможно и тысячу, и имел собственную методику обучения с азов. Одна только Хельга была освобождена от занятий, сумев доказать Мелёхину, что не сильно-то она и уступает ему самому в сём немаловажном искусстве. Сидеть в седле Хельга научилась лет в шесть, а к двадцати стала превосходной наездницей, что высоко ценилось в аристократических кругах её родной планеты.

После обеда, а иногда и в ходе оных, Краснов продолжал переговоры с генерал-майором. Остальные корпели над предоставленными материалами, прибегая время от времени к помощи всё того же ротмистра. Что поделать, многое в истории этого мира, особенно в его новейшей истории, мог прояснить только, пожалуй, человек, родившийся и выросший в этом мире. По крайней мере в части, касающейся своей родной страны. По совету Острецова, Краснов несколько расширил круг изучения истории Новороссии, начав с помощью Мелёхина с периода девяностых годов прошлого века, когда Новороссия стала тем, чем являлась и поныне. И не ошибся. Именно конец прошлого века явился основополагающим и тенденциозным для Темискиры в целом и Новороссии в частности. Начиная с событий шестидесятилетней давности можно было отследить весь путь становления современной геополитической ситуации на планете.

Началось же знакомство с новейшей историей Темискиры и в частности Новороссии с предложенной несколькими днями назад генерал-майором лекции, на которую он пригласил группу Краснова ровно на пятнадцать ноль-ноль сразу после обеда. Докладчиком Острецов назначил ротмистра, сам же примостился в кресле в уголке выделенного для него Щедриным кабинета. Специально для инопланетников в кабинет притащили удобные кресла и два круглых деревянных столика, временно изъятых из столовой. Ничего поприличнее этих столиков, что могло поместиться в кабинете, найти не удалось. Перед гостями были выставлены пепельницы, полулитровые бутылки минеральной воды 'Вятеж ?3' с простыми стеклянными стаканами и полулитровые сифоны, заправленные газированным морсом. Кому что по вкусу придётся. Кажется, экспромт с атмосферой непринуждённости генералу вполне удался, судя по замечаниям продегустировавших морс и минералку инопланетников.

Мелёхин от свалившейся на него роли лектора чувствовал себя несколько неловко, но виду не подал. Повесил на стене политическую карту мира, на которой были отражены обитаемые территории по обе стороны срединного океана. Окинул карту взглядом, примеривая, наверное, на себя роль учителя школьной истории, ведь одно дело занятия в тактических классах в гарнизоне, которые он проводил до войны в своём эскадроне, другое дело сидящая перед ним публика. А может быть он прикидывал с чего бы начать, хотя план лекции, по заданию Острецова, был им написан ещё до утренней побудки.

– Разрешите приступать, господин генерал-майор? – спросил он дозволения.

– Приступайте, ротмистр, – произнёс Острецов. Мелёхин произвёл чёткий уставной кивок и начал доклад:

– Начнём, господа, – он поймал на себе озорной взгляд Хельги и поправился: – И прекрасные… э-э прекрасная дама… Итак, новейшую историю Новороссии принято отсчитывать с 91-го года эры стабильности.

Месяц апрель 91-го года. Великое Герцогство Арагонское. В вольногорской провинции Великого Герцогства начинается второе восстание вольногорского населения с целью отделения от арагонской короны. В арагонских источниках восстание называется сепаратистским, в наших национально-освободительным, что по моему скромному мнению, больше соответствует действительности. Коренное население Вольногорья – носитель русской культуры, преимущественно православное, но отчасти и славяно-языческое. Вольногорье, бывшее самой северной провинцией ВГА, включавшей Вятежский хребет и плодородные долины севернее и западнее от него, было присоединено герцогской армией в эпоху Дикости, наряду со многими другими дотоле независимыми территориями. Плохо оснащённая вольногорская повстанческая армия, сформированная поначалу как народное ополчение, смогла сдержать первый натиск брошенных на подавление мятежа регулярных войск ВГА. Сдержать первые удары герцогских войск удалось благодаря высокому боевому духу повстанцев и тактическим просчётам командиров арагонских частей, видевших в этой войне всего лишь рядовую 'полицейскую' операцию. Перекрыв горные перевалы, вольногоры отрезали 'герцогам' кратчайший путь в провинцию. Основные боевые действия развернулись когда войска ВГА обошли горный хребет с запада, выйдя на равнины, сходу форсировав приграничную реку Тьмаковка. Используя захваченные плацдармы за рекой, арагонцы смогли развернуть бронечасти, кавалерию и тяжёлую артиллерию. Одновременно с западным охватом, с востока хребет попытался обойти корпус маркиза де Веги. Но после двух недель похода в пустошах, де Вега вынужден был повернуть обратно. Вятежский хребет, являвшийся естественной преградой для арагонцев, упирается своим восточным отрогом, как вы можете видеть на карте, в запретные территории. В непроходимым чащобах корпус де Веги таял с каждым днём от болезней, отравлений и ядовитых тварей. Вынужденный бросить тяжёлое вооружение, погибших и тяжелобольных, де Вега вернулся ни с чем и застрелился.

91 год, июль. Новороссийская Федерация, как тогда называлось наша страна, вступает в войну с ВГА, разрывая мирный договор, соблюдавшийся три десятилетия после Континентальной Войны. Начать войну федеральное правительство вынудило давление общественного мнения и армии, симпатизировавших восставшим вольногорам, сохранившим не смотря на политику ассимиляции родной язык, культуру и веру, точнее веры. Боясь потерять поддержку народа, правящая партия санкционировала ввод ограниченного армейского контингента, сокращённо именуемое в документах – ОАК, однако всеми силами стараясь не допускать активного участия в чужой войне своей армии. Лицемерие правительства НФ, постоянным одёргиванием не дававшего воевать по всем правилам ограниченному контингенту, приводит к развязыванию рук арагонским карателям, которых герцогские маршалы больше не сдерживают, убедившись, что участие ОАК на стороне мятежников не более чем политическая демонстрация. К сентябрю арагонская армия контролирует половину Вольногорья и продолжает наступление по всем направлениям. В Вольногорье, между тем, стекаются добровольцы из Новороссийской Федерации. На призывы 'низов' начать 'нормальную' войну, правительство реагирует патетическими манифестами, упованиями на сложность международной обстановки, а в ряде случаев и арестами. Пожалуй, этот исторический период был тем редчайшим исключением, когда к войне верховную власть принуждало сложившееся умонастроение граждан. В ноябре по всей федерации прокатывается волна гражданских выступлений, закончившаяся досрочными выборами и приходом к власти оппозиции. К декабрю армия Великого Герцогства Арагонского контролирует уже около семидесяти процентов Вольногорья.

92 год, январь. В Новороссийской Федерации набирает силу политический скандал, поводом послужили вскрывшиеся тайные переговоры правительства с эмиссарами ВГА. Общественность возмущена тайными договорённостями, заведомо 'списавшими' вольногорский мятеж. В городах начинаются общественные беспорядки, поджоги и погромы федеральных представительств. К исходу января происходит военный переворот, учреждается Директория. Главой государства становится генерал-фельдмаршал Алексеев, Главковерх фельдмаршал Бобрыщев, как ставленник свергнутого правительства, отправлен в отставку. Примечательно, что военный переворот поддержали и, можно сказать, технически обеспечили ГБ и Жандармский Корпус.

В феврале начинается полномасштабная война НФ и ВГА, в ограниченный контингент войск НФ вливаются 40-я, 11-я и 13-я отдельные стрелковые бригады и прославленная в Континентальной Войне 30-я стрелковая дивизия в составе двух стрелковых и артиллерийской бригад. ОАК переформировывается в ударный корпус. В направлении Старая Межа – Хитрованская вводятся 2-я и 4-я армии при поддержке воздухоплавательных сил, состоявших их дирижаблей и первых образцов боевых аэропланов. К началу апреля арагонская армия, вынужденная под ударами русских войск откатываться по всему фронту, удерживает под контролем уже не более трети Вольногорья. В течении апреля флот НФ совершает до десятка рейдов к арагонским портам. В начале мая проходит двухсуточное сражение арагонского и русского флотов у мыса Парадиз, герцогский флот теряет половину линейной эскадры и отходит к базам. Тяжёлой победой у мыса Парадиз устранена опасность высадки морских десантов ВГА по всей протяжённости восточного и юго-восточного побережья тёмного моря. В середине мая к столице мятежной провинции – Вольногорску совершает двухсоткилометровый рейд первая вольногорская кавалерийская дивизия. Внезапно ударив по гарнизону, 1-я кавдивизия вместе с восставшими горожанами освобождает Вольногорск, а ночью, используя слабость дезорганизованной службы воздушного наблюдения арагонцев, свыше двухсот дирижаблей высаживают в городских окрестностях два воздушно-гренадёрских полка НФ. Высадка стала эталонной за всю историю десантных дирижаблей, арагонцы смогли сбить только два из них, причём, в тот момент когда аппараты уже уходили обратным курсом. Город удерживается шесть дней, переброшенные из внутренних провинций ВГА две пехотные дивизии и снятая с фронта бронебригада смогли закрепиться только на окраинах. Вольногорск спасает прорвавшийся бронекавалерийский корпус генерала Савичева, именем которого в последствии называют главный проспект города. 5-я броневая и 51-я драгунская дивизии корпуса Савичева, усиленные батальонами вольногорских ополченцев, деблокируют Вольногорск и создают предпосылки к наступлению по всему северному фасу фронта. В конце мая проходит знаменательное сражение за Гиблый перевал и Козлиное плато Вятежского хребта, куда маршалы великого герцога бросают нанятые в кантонах горно-пехотные части, знаменитые высокой выучкой и опытом горных операций. Вольногорским ополченцам, получившим из НФ месяцем ранее безоткатные трёхдюймовые горные пушки, удаётся не только сдержать кантонцев, но и нанести им большие потери. Последний день битвы за перевал и плато – 26 мая становится датой рождения горно-егерских войск Вольногорья, а позже и Новороссии. В начале июня 4-я армия генерал-фельдмаршала Ухтомского, смяв остатки 9-й арагонской армии, выходит к границе вольногорской провинции.

92 год, июнь. Подписан мирный договор между НФ и ВГА. Побережье Новороссийской Федерации увеличивается на сорок процентов, бывшая арагонская провинция Вольногорье, с девятимиллионным населением и площадью свыше шестисот двадцати тысяч квадратных километров, становится губернией НФ с правами широкой автономии.

Мелёхин прервался. Налил полстакана минералки, ожидая вопросов. Присутствующие предпочли хранить молчания, переваривая услышанное. Кто-то потягивал морс, кто-то курил, рассматривая карту и ротмистра. Минералку Мелёхин выпил в два глотка, а так как вопросов не последовало, продолжил:

– 92-93 годы. Реформы государственной власти, судебной и образовательной системы НФ. Реформы в армии и административно-территориального управления. Новороссийская Федерация переименовывается в Новороссию, провозглашается унитарное государственное устройство с подтверждением автономий вольногорской и стежмской губерний. Отмена института парламентаризма, избирательной системы всех уровней, запрет партий. Вместе с тем происходит усиление роли общественных организаций, например, профсоюзов, законодательно созданы предпосылки к усилению их роли в экономике и обществе, а также к их действительной независимости. Одновременно происходит принятие новых уголовного, гражданского и административного и хозяйственного кодексов. Дан толчок на перевод чиновничьего аппарата с карьерного принципа комплектования на профессиональный, закрываются кафедры, готовившие будущих управленцев. Отныне стать министерским чиновником может лишь специалист в данной отрасли экономики, а в вертикально-властной структуре от уровня градоначальника до губернатора вводился ценз выслуги в армии, полиции, полувоенных формированиях (пожарная стража, таможня и так далее), или научной и преподавательской деятельности. Введена классность чинов для всех казённых структур, школьные учителя наряду с клерками градоуправления надевают вицмундиры. Научным кадрам, обладающим учёнными степенями, повышен статус, теперь профессор состоит в одном разряде с губернатором, получающем по табелю о рангах чин третьего класса, то есть приравнивается к армейскому полному генералу, и имеет равную с ними сетку жалования. В трети школ введено углублённое преподавание предметов с разделением по половому контингенту учащихся, такие школы переименованы в гимназии. Законодательно перекрыт доступ коммерсантам любого уровня во власть, произведена частичная национализация предприятий, прежде всего в отраслях стратегически важных для экономики страны и её обороноспособности. Запрет участия иностранного капитала в стратегической промышленности и полная переориентация национальных финансовых кругов в первую и главную очередь на потребности внутреннего рынка и потом только на экспорт. Запрет на деятельность бирж кроме товарно-сырьвых, перенимание удачного опыта Островного Союза на жёсткую ревальвацию национальной валюты и политики частичной хозяйственной автаркии…

– Прошу прощения, господин ротмистр – перебил Оракул. – Перечисленные вами меры… э-э… 'приручения' коммерческих структур – это выглядит как недоверие к ним.

– Отчасти вы правы… – начал было ротмистр.

– Позвольте, я отвечу господину Кужелю, – перебил его Острецов. – В какой-то мере так и было. Директория не совсем доверяла крупным и средним предпринимательским кругам. Однако дикого ущемления не последовало. Наоборот даже, были введены и, кстати, до сих пор действуют налоговые преференции, а также был взят курс на политику протекционизма национального купечества и промышленников.

– Если вы ещё скажите, что не было недовольных, – заметил Краснов, – и никто не бежал, прихватив нажитое, простите, не поверю.

– И будете правы, Пётр Викторович, – ответил Острецов. – Как же без недовольных? Естественно они были. Только с нажитым, в крупных размерах, никто не сбежал. А желающих имелось много. У кого национализировали заводик, кому валютными трансфертами заниматься запретили. А у кого и того хуже – род деятельности как таковой под запрет попал. Самый большой бардак до реформы творился в банковской и биржевой системах. Бирж оставили всего три, под жёстким контролем и с одной единственной функцией – как место, где товаропроизводитель, минуя посредников, может найти конечного покупателя. Речь не идёт о мелкорозничной торговле, которая регулируется специальными законодательными актами и внутренними циркулярами министерства экономики, регламентирующими контроль мелкого предпринимательства со стороны государства. Банки обязали заниматься только лишь кредитами и ссудами, причём поумерив аппетиты. Я имею в виду проценты, максимальная процентная ставка по краткосрочному кредиту отныне не должна была превышать шести процентов. По средне– и длинносрочным и того меньше – два-три.

– А как быть с инфляцией? – поинтересовался Оракул. – В Сокаре таких смешных процентов нет.

– Смешных, говорите? – Острецов налил себе морса и отпил. – Так ведь с девяносто второго года у нас инфляции нет. То есть совсем нет. Она под запретом.

– Прямо как в моём мире, – улыбнулась Хельга, рассматривая недоверчивое выражение Оракула. – У нас тоже её запретили королевским указом ещё во времена первой династии.

– А нельзя ли, господа, тему раскрыть? – предложил Кочевник. – А то я в экономике полный профан, но интересно всё же…

– И правда, господа, – поддержал его Красевич. – Я тоже не экономист.

– А кто здесь экономист? – пожал плечами Острецов. – Если кому будет угодно, с экономистами пообщаетесь, это я могу пообещать. Но только если свободное время на то будет. Вас смущает запрет инфляции? Да, это так. Ежели, не дай Боже, случается такой конфуз, значит министр экономики и его замы элементарно не тянут должность, за что моментально выдворяются в отставку, без права занимания, как говорится. Количество ассигнаций в стране жёстко привязано к запасу драгметаллов, то есть, сколько в закромах Родины золота и платины, ну или палладия, с серебром, ровно столько банкнот. И хоть расшибись, больше не станет.

– Интересно тогда узнать уровень цен относительно доходов, – сказал Оракул.

– С радостью удовлетворю ваше любопытство, господин Кужель, – ответил Острецов и посмотрел на Мелёхина. – Ротмистр, не сообщите ли господам размер вашего жалования?

– Да какое там… – замялся Мелёхин. – Шестьдесят два рубля всего-то. Но не за жалование служим…

– Благодарю вас, – прервал его Острецов. – На трояк, в бытность мою оперативником, я в любом губернском городе мог шикарно отобедать в самом приличном ресторане. А копеек на где-то двадцать пять можно от пуза наесться в фабричной столовке. Снять квартирку в доходном доме в пригороде столицы выйдет рублей в пять, ближе к центру в червончик. Традиционно дорого извозчики дерут, могут целковый заломить, а то и полтора. Тут понятно – фураж, лошадка, на морозе, скажем, чтоб не замёрзнуть овса изрядно съедает, да и водочка извозчику для сугреву. И таксисты, тут тоже понятно – бензин, запчасти.

– Что же выходит? Золото из страны вывозить нельзя? – спросил Кочевник. – А иначе я не представляю, как ваша экономика может работать.

– Ты, Дим, по галактике помотался, – сказал ему Краснов, – а такими вопросами голову себе не забивал. Во многих Звёздных Державах такая точно модель экономики. Острецов с интересом посмотрел на Кочевника и ответил:

– Вывоз драгметаллов из Новороссии был запрещён первые тридцать лет после реформ. Не помню точно, где-то в двадцатых годах разрешили использовать золото и платину в межгосударственных расчётах. И как редкое исключение, коммерсантам, когда, например, необходимо было новейшие станки закупить, пока свои аналоги ещё не подоспели. Но это редко случается, экономика нашей страны, тут позволю себе проявить гордость за Державу, самодостаточная, все отрасли прекрасно развиты.

– А ювелирные украшения тоже запрещено вывозить? – с наигранным ужасом спросила Хельга.

– Нет, конечно же, – Острецов улыбнулся. – Ювелирное золото – это вам, сударыня, не банковский слиток.

– Слава тебе Господи, – успокоилась Хельга.

– Хватит пока что вопросов, – обратился к своим Краснов. – Не заставляйте скучать господина ротмистра.

Мелёхин глянул на Острецова, получив одобрительный кивок, предварительно скользнул взглядом по разложенным на столе листам плана-конспекта и продолжил прерванный доклад:

– В ходе системы реформ 92-93 годов, армия уходит от территориального принципа комплектования, вводится всеобщая воинская повинность, срок службы в сухопутных войсках и полевой жандармерии снижен с четырёх до трёх лет, на флоте с шести до пяти. Призывной возраст снижен с двадцати одного до восемнадцати лет, за исключением Вольногорья, где и армейские и общественные уложения регулируются отдельными законами. Иррегулярные вооружённые формирования вольногорской провинции становятся регулярными частями и соединениями русской армии, с сохранением особых принципов комплектования, мобилизации, номеров и наименований частей и соединений.

98 год. Конец военной диктатуры. Директория передаёт власть гражданской администрации, наименование главы государства Верховным правителем оставлено. Созданы генерал-губернаторства, для своевременной коррекции внутригосударственных преобразований в случае возникновения ревизии недавних реформ.

106-107 годы. Вторая русско-арагонская война. Попытка реванша, предпринятая взошедшим на трон молодым великим герцогом, закончилась поражением для Великого Герцогства Арагонского. Вольногорье остаётся в составе Новороссии, а ВГА лишается острова Антики, потеряв в череде морских сражений удобные военно-морские базы.

111 год. Морская война Островного Союза и Новороссии. Патриции ОС объявляют войну, будучи озабоченными падением доли в морской торговле, прекрасно осознавая, что купечество Новороссии, пользующееся господдержкой, им экономическими методами не задавить. А морская торговля для ОС – это вопрос жизни и благополучия. Новороссия к этому времени уверенно перехватывала значительную часть морских грузоперевозок у островитян. Ещё одной причиной стало стремление не допустить исследовательские корабли русского доброфлота в южные широты. Не смотря на успешные поначалу рейды русских крейсеров на коммуникациях островитян, войну Новороссия проиграла. Не помогли и многочисленные победы подводников, успешно топивших транспорты противника. Даже вписанная в учебники атака подводной лодки К-20 капитан-лейтенанта Прибылова, принесла лишь славу русским подводникам, но не более того. К-20 смогла успешно пройти патрулируемый кораблями ПЛО анкирский пролив, легла курсом на норд-вест и, по прибытию на заданную позицию, через пять суток скрытного наблюдения, потопила крупнейший танкер 'Принцесса', шедший под конвоем от надёжно охраняемых нефтяных платформ близь острова Тронион. Две торпеды и 'Принцесса' заполыхала на сорок девятом градусе северной широты, то есть в сугубо внутренних и особо охраняемых водах ОС. Ускользнув от эсминцев, Прибылов на обратном пути наткнулся на конвой транспортов с войсками. К-20 торпедировала зафрахтованный морским министерством ОС сокарский лайнер с гвардейским пехотным полком островитян, предназначавшимся для высадки на Антике. На сей раз Прибылову уйти не довелось, эсминцы точно накрыли лодку глубинными бомбами. Исход морской войны определился в конце марта после сражения у раконского полуострова Анкир, врезающегося, как вы видите на карте, с севера в узкий одноимённый пролив между тёмным морем и срединным океаном. Здесь в горловине между Анкиром и побережьем Новой Бразилии на дно ушли три из четырёх линкоров 3-й линейной дивизии, с десяток эсминцев, все шесть участвовавшие в сражении канонерок и треть линейных крейсеров русского флота. В июне состоялось сражение в трёхстах милях от западного берега Антики, где русская эскадра адмирала Белькова попыталась не допустить высадку десанта на остров. 2-й ударный флот ОС был сильней и по численности вымпелов, и по общему тоннажу. В том сражении Бельков погиб вместе с флагманским линкором 'Вятич'. А младшему флагману вице-адмиралу Гайнутдинову только благодаря высокой выучке экипажей и блестяще им рассчитанными манёврами удалось вывести из боя остатки эскадры. В этом сражении островитяне потеряли один новейший и один старый линкор, шесть новых линейных крейсеров и два десятка кораблей меньшего ранга. Три новых линкора и столько же линкрейсеров были сильно повреждены. Русский флот лишился линкора, одиннадцати линейных, пять из которых были устаревшие, и трёх лёгких крейсеров, четырнадцати старых номерных эсминцев. Обратно на Памфилион Гайнутдинов уводил два линкора, четыре линкрейсера и чудом уцелевшие две бригады эсминцев новейшей серии. А у адмирала Лорса, командовавшего 2-м ударным флотом, оставалось целых шесть линкоров, из которых два были и вовсе древними, их Лорс даже не решился ввести в бой, стая эсминцев, корветов и транспортов с войсками и техникой. Битва за Антику длилась месяц, островитяне смогли захватить четыре плацдарма ценой изувеченного береговой артиллерией флагманского линкора Лорса. Но дальше плацдармов, не смотря на поддержку корабельной артиллерии, ни морпехи, ни простая пехота не продвинулись. Вдобавок на минной позиции подорвались и ушли на дно сразу два транспорта с личным составом и техникой 1-й гвардейской бронебригады островитян. В итоге остатки десанта были сброшены в море. В июле, в столице Новой Бразилии, дипломаты ОС и Новороссии заключили почётный для обоих сторон мир.

118-119 годы. Вторая русско-хаконская война, инициированная Хаконой. Война, разразившаяся спустя шесть десятков лет после поражения хаконцев, бывших в первую русско-хаконскую в союзе с Раконией против блока Новороссийской Федерации и Островного Союза. Единственным, кому пошла на пользу та давняя война, был ОС, отхвативший у Раконии архипелаг в срединном океане. Во вторую русско-хаконскую Новороссия и Хакона сцепились один на один, поводом послужили взаимные претензии на крупнейшее в восточном континенте озеро Невигер, расположенное и до ныне на границе наших государств. На море за два года проходит вялый обмен булавочными уколами, ни одна из сторон рисковать флотом не желает. На суше война принимает позиционный характер. Так и завершается эта война, ни к чему не приведя.

125-127 годы. Третья русско-арагонская война. Вновь Великое Герцогство попыталось взять реванш. За все три года арагонцы так и не смогли пробиться через Вятежский хребет и ничего не достигли на западных равнинах Вольногорья. Вновь были биты на море, хотя им удалось высадить на Антике крупный десант – свыше шестидесяти тысяч солдат и офицеров с тяжёлым вооружением. В последствии большая часть десанта была вынуждена сдаться в плен.

131-132 годы. Начало 'огненного десятилетия', как его принято назвать по эту сторону океана. Год ознаменовывается высокоманёвренной, из-за впервые массово применяемых танковых и механизированных войск и успевшей значительно усовершенствоваться поршневой авиации, войной, длившейся год и семь месяцев. Войной союзных Аргивеи и Новороссии против Велгона, вновь вышедшего на геополитическую арену. Аргивея, отколовшаяся в шестидесятые годы прошлого века от Велгона во время бушевавшей по всему континенту девятилетней войны, подверглась вторжению сильной и оснащённой велгонской армии. В мире тогда ещё не поняли, что Велгон больше не окраинная северная страна, ставшая таковой после прошловековой Континентальной Войны. Итогом войны стали незначительные территориальные потери Велгона, от которого Аргивея отрезала кусок в несколько сотен квадратных километров труднопроходимых болот, а Новороссия выпрямила государственную границу, присоединив небольшую область истока реки Аю с одноимённым городом, вклинивавшуюся до того между вежецкой и стежмской губерниями. Бывший велгонский город Аю переименован в Аю-Северский, на административной карте Новороссии появляется Аю-северская губерния. Однако военная машина Велгона была отнюдь не разгромлена.

Краснов заметил, как стали переглядываться Кочевник и Оракул, да и остальные заёрзали в креслах. Ну ещё бы! Их выводы, сделанные на борту 'Реликта' были только что подтверждены (и не в первый раз кстати) в ходе доклада. Всё сходится, три десятилетия прошло как на Темискире объявились рунхи. И как только объявились, это сразу же отразилось в этом мире развязанной Велгоном, подпавшем под их контроль, войной. Круто они взялись, подумалось Краснову, как-то уж слишком быстро они власть в Велгоне к рукам прибрали. Как-то легко у них это вышло. Впрочем, легко ли – это ещё вопрос.

Реакция инопланетников не укрылась от Острецова, следившего за ними и делавшего выводы. Настанет время и он задаст свои вопросы. Ротмистр между тем продолжал:

– 131-133 годы. Вспыхивает война между ОС и кантонами. Главы кантонских кланов всерьёз позарились на Валлон – единственную континентальную провинцию островитян, отделённую от метрополии всего лишь элатейским проливом. Как вы можете видеть, географически Валлон 'закупоривает' кантонцам выход в океан, что давно и основательно нервирует правящие круги кантонов. Валлон и крупнейший, протянувшийся от тридцать девятого по тридцать пятый градус северной широты, остров Элатея разделяет одноимённый пролив. Потерять валлонскую провинцию, где у островитян сосредоточена львиная доля горнодобывающей промышленности, ОС позволить себе не мог. И даже когда к началу 132-го года войска островитян под ударами горной пехоты и моторизованных войск кантонов скучились на узкой прибрежной полосе, было ясно, что это совсем не конец. Весной того же года островитяне задействовали массированные налёты дальних бомбардировщиков по промцентрам кантонов, а главные калибры линкоров и крейсеров поспособствовали высадке десяти пехотных и двух танковых дивизий. К исходу лета Валлон был почти полностью освобождён.

132 год, август. На стороне кантонов в войну вступает Новая Бразилия, граничащая с кантонами южными и юго-восточными штатами. Адекватного флота, способного противостоять ВМС Островного Союза, Новая Бразилия не имела, что вкупе с серьёзными просчётами бразильских адмиралов сыграло решающую роль в поражении на море. В морском офицерском корпусе ОС победе над бразильцами по сей день не придают особого значения, справедливо считая, что последним достойным врагом на море для ОС была Новороссия. До самого конца войны бразильские сухопутные корпуса так ничего на фронте и не решили, но зато Новая Бразилия потеряла большую часть своего технически устаревшего флота. Остатки бразильских эскадр были наглухо заперты в собственных базах.

132 год, август. Пользуясь моментом, на западном материке Ютония начинает очередную войну с Сокарой, давней союзницей ОС. Война затухает на следующий год, после устроенной блокады ютонских портов флотом островитян.

133-134 годы. Новая война союза Новороссия-Аргивея против Велгона. После двух лет мясорубки, стоившей нам около двух миллионов жизней, стороны остались в исходном положении.

– Каковы велгонские потери? – спросил Кочевник.

– Точных данных нет, – ответил Мелёхин подсевшим голосом. – Но тоже не менее двух миллионов убитыми. Есть данные по пленным. Около ста тридцати тысяч попала к нам, велгонцы, как и мы в войне с ними, плена боятся хуже смерти. Не смотря на это, после войны, когда последовал обмен военнопленными, четверть из этих ста тридцати тысяч возвращаться категорически не хотела. Почему – вопрос не ко мне. Сперва их выдворяли насильно, потом желающим разрешили поселиться в Новороссии.

При этих словах ротмистра Краснов посмотрел на Острецова. Тот понял не озвученный вопрос и ответил одним единственным словом:

– Репрессии.

– 133-134 годы, – продолжил Мелёхин. – Сцепились Хакона и Ракония. В первые полгода хаконцы сильно бьют западных соседей, некоторые моторизованные части хаконцев даже выходят к побережью океана, захватывая крупный порт Кранон. Вот здесь и здесь, – показал он на карте, – перерезая внутренние коммуникационные линии раконцев. Отсюда, от кранонской провинции Раконии до самой западной точки Хаконы около восьмисот километров. Ракония фактически оказалась рассечённой надвое. Но уже в сентябре наступление хаконцев выдыхается, из-за растянутости коммуникаций, часть их дивизий попадает в окружения, где и гибнут, остальные соединения откатываются назад в организованных боевых порядках. Зимой 133-134 годов Ракония ценой перенапряжения экономики почти полностью восстанавливает государственную границу и готовится к переносу войны на территорию противника. Однако в марте вспыхивают мятежи во внутренних гарнизонах и активизируются сепаратистские организации южных областей. В апреле-мае Ракония фактически делится на север и юг, начинается гражданская война. При этом не прекращается война с Хаконой. До ноября, на фронтах действуют войска трёх враждующих сторон. К декабрю война заканчивается мирным трёхсторонним договором, на политической карте появляются Южная и Северная Раконии, а Хакона получает территориальные привески, примыкающие к фламандским и чешским землям.

135 год. Четвёртая русско-арагонская война. По всей протяжённости сухопутной границы бои местного значения, а чаще незначительные боестолкновения. Вся тяжесть конфликта ложится на ВВС, которая ведёт борьбу за господство в воздухе. Бомбардировки и воздушные сражения продолжаются около года.

135-137 годы. Гражданская война в Хаконе. Не сразу, но в войну вовлекаются соседние (и не только соседние) страны, посылая добровольцев, поставляя вооружения и технику. Даже воюющие в это время ВГА и Новороссия действуют в едином ключе, сделав ставку на законное правительство. В 137-м году в войну открыто вступает Велгон. Отныне обновлённая Хакона становится его сателлитом.

137-138 годы. Арагоно-бразильская война. К концу второго года войны Великое Герцогство оккупирует две трети территории Новой Бразилии, захватив крупные промышленные центры. По мирному договору, ВГА выводит войска, возвращает трофейное тяжёлое вооружение, но аннексирует часть южного побережья тёмного моря.

138-140 годы. Велгоно-северораконская война. Итогом трёхлетней войны становится отторжение от Северной Раконии двух её восточных провинций. Эта война стала последней в 'огненном десятилетии'.

144 год. Пятая русско-арагонская война, развивающая во многом по сценарию предыдущей, за исключением встречного боя двух крейсерских эскадр, кончившийся поражением арагонцев.

146-147 годы. Вторая велгоно-северораконская война. На стороне Велгона выступает Хакона. Война носит ограниченный характер, так как значительная часть сухопутных армий Велгона прикрывает границы с Аргивеей и Новороссией, справедливо опасаясь удара южных недругов, то бишь нас. Большая же часть хаконских армий сосредоточена на русской и южнораконской границах по той же причине. Итогом двухлетней войны становится выход велгонцев к незаражённому побережью срединного океана, захват крупной военно-морской базы северораконцев и крупных верфей, что поспособствовало интенсивному наращиванию Океанического Флота Велгона. Всего за три года после окончания войны число вымпелов надводной составляющей Океанического Флота увеличилось втрое. О количестве и возможностях подводного флота достоверных данных нет.

– Такое впечатление, что их научили штамповать корабли, – прокомментировал Оракул, задумчиво прихлёбывая из стакана.

– Так ведь есть кому, – поддержал его Красевич. – Я прав, Пётр Викторович? Краснов хмыкнул и снова адресовал немой вопрос Острецову.

– Такой резкий прирост, господа, – решил дать объяснение генерал, – отчасти объясняется внедрением революционных технологий в кораблестроении, здесь велгонцы обогнали даже общепризнанных лидеров – островитян, строящих линкоры за два с небольшим года, от момента закладки до спуска на ходовые испытания. Велгонцы, по уточнённым данным, тратят на постройку кораблей первого ранга в среднем полтора года. Однако по количеству линейных и авианосных сил велгонский флот всё ещё уступает русскому – на данный момент своему главному и единственному противнику.

– Вы упомянули корабли первого ранга, – заинтересовался Краснов, – как я понял, в Велгоне к ним причисляют линейные корабли.

– Совершенно верно, – подтвердил Острецов. – В Велгонском флоте, как и в нашем ВМФ, согласно классификации корабельного состава, существует деление на пять рангов. Линкоры и авианосцы относятся к первому.

На этом исторические изыскания на сегодня, кажется, были временно прекращены. Ротмистр с явным облегчением занял пустующий стул у окна и закурил. Лекционную часть можно было считать завершённой, поскольку с материалами, в том числе и секретными, по продолжавшейся третий год русско-велгоно-хаконской войне, Острецов ещё на кануне вечером пообещал ознакомить группу Краснова сразу по их прибытии в Светлоярск. В ближайшие дни Краснова в столице ждал новый раунд переговоров с высокими чинами, которые, по прозрачному намёку генерала, принадлежали правительственным кругам. Кто-то из окружения Верховного правителя счёл докладные записки разведупра достойными пристального внимания и распорядился срочно доставить пришельцев в столицу. Главморштаб получил подписанный Главковерхом приказ выделить истребительное прикрытие для литерного военно-транспортного 'Владимира', посланного на Антику за Острецовым и его подопечными. На памфилионском аэродроме 'Владимир' должны встретить новейшие высотные истребители столичного округа ПВО и после дозаправки транспортника, сопроводить в аэродром Щелкуново-2 – крупную базу ВВС под Светлоярском.

Но это перспектива ближайших дней, а здесь и сейчас наступило время обсуждений, вопросов и ответов. Свой непростой для генерала вопрос, подспудно мучавший Краснова всё время пребывания на базе и, если можно так выразиться, обострившийся в ходе доклада ротмистра, Пётр Викторович задал как бы невзначай, опасаясь, что всё-таки не получит сейчас на него ответа. Возможно, ещё не время для подобных вопросов. Возможно. Что же, рассудил Пётр Викторович, посмотрим как далеко способен сейчас пойти генерал-майор.

– А знаете, Ростислав Сергеевич, довольно странную особенность я подметил, сам того не желая. Нигде ни в одном источнике позже сто тридцать первого года нет упоминания фамилий Верховного правителя и членов тайного совета. Канцлер тоже инкогнито. Фамилии министров и то неизвестны, кроме вышедших в отставку. Главковерх – совсем уж непонятно, то ли отдельная личность, тоже соблюдающая своё инкогнито, то ли его функции возложены на Верховного. К тому же в армии роль личности полководцев всегда имело немаловажное значение. Меня сильно удивляет, что Главковерх – фигура не публичная. У вас есть, Ростислав Сергеевич, возможность прояснить ситуацию?

– Странно, что вы только сейчас задали этот вопрос, – ответил Острецов, неторопливо со смаком затянувшись. – Я его ждал раньше, точнее сказать, после нашего первого знакомства. Генерал пустил дым в потолок и затушил сигарету.

– Дело в том, Пётр Викторович, что с начала нынешней войны во главе страны уже третий Верховный правитель. Два его предшественника убиты.

Краснову почему-то нестерпимо захотелось прокашляться, в горле вдруг запершило. Оракул и Кочевник тихонько зашептались между собой, не менее поражённые прозвучавшими словами. Подобной откровенности от Острецова Краснов не ожидал. Кашлянув и запив морсом, он приготовился слушать дальше.

– С покушениями на высших представителей власти мы столкнулись в начале тридцатых, – продолжил генерал. – Тогда и была принята концепция тайного совета и соблюдения инкогнито как личности Верховного, так и всех представителей высшего руководства государства. Это был вынужденный шаг, череда покушений, когда служба охраны могла предотвратить едва ли половину из них, заставили нас принять такие вот неординарные меры.

– А как же население страны? – удивился Красевич. – Что, всем побоку, кто народом правит? Не верю.

– Население привыкло года через три-четыре, – ответил генерал. – Жить хуже не стало, а нашумевшие покушения вызвали в народе понимание… Важно другое, господа. За последние три года от начала войны идёт настоящая охота за высшим руководством. И к сожалению, иногда успешная, а иногда через чур успешная. Нам противостоят 'стиратели', вы уже знаете, кого мы так называем. Охота ведётся не только за высшими чиновниками, но и за губернаторами, градоначальниками, промышленниками, учёнными, инженерами. Всё это дестабилизирует обстановку внутри страны, подрывает снабжение армии и саму экономику. 'Стиратели' охотятся и за генералами, что сильно бьёт по армии. Я ознакомлен со сводкой, в которой сообщается, что за первое полугодие текущего года от террактов погибло двадцать семь дивизионных и корпусных начальников, главный инспектор ВВС генерал авиации Фатхуллин, командующий пеловским фронтом генерал-фельдмаршал Дашкевич. И всё что мы зачастую можем противопоставить врагу – это героизм и самопожертвование сотрудников ГБ, военной контрразведки и жандармов. Чтобы работать на уровне 'стирателей' одного самопожертвования не хватает. А у нас в разведупре банально не хватает кадров. Такая вот обстановочка, судари мои. Такие вот пирожки с котятами, жуй их, хоть слезами залейся, а жуй…

Глава 10

Тыл Южного фронта. Конец ноября 152-го года э.с.

Наверное, случай в лице простого писаря армейского передвижного госпиталя свёл Масканина и Бембетьева в одну палату, койки им тоже достались соседствующие. Офицерских палат для выздоравливающих, занимавших часть восточного крыла, в бывшем гостиничном корпусе имелось с дюжину, а на всякие там личные предпочтения писарю было наплевать. И надо же, составил список переведённых, и вопреки своей вредной натуре, свёл в одну палату однополчан из многих воинских частей.

Послеобеденное время в палатах для выздоравливающих отличалось известной скукой. Благословенной мирной скукой, да и сам госпиталь воспринимался прибывающими с передовой раненными как настоящий рай. Большинство счастливо и беззаботно дрыхли, успев уже за последние дни и наговориться, и пообсуждать скудные новости. Здесь тыл, тихо, мирно, регулярная кормёжка и койки с самыми настоящими простынями, подушками и тёплыми шерстяными одеяльцами и главное: сегодня, кажется, не убьют – что ещё надо для счастья?

Госпиталь, бывший в мирное время санаторием для партийного руководства Хаконы, располагался в живописной дубраве. Из всех санаторских достоинств на первом месте выделялись оборудованные под купальни минеральные источники, только вот бани не были предусмотрены. Хаконцы не отличались любовью к баням, обходясь обычными душевыми. Однако баня в русской армии считалась делом обязательным, в итоге после размещения в бывшем санатории госпиталя уже на третий день выросли аккуратные срубы на некогда ухоженных газонах и полях для конного поло. Бани посещать можно было невозбранно хоть каждый день, в порядке очереди конечно, главное чтоб медики дозволение дали.

В тихий час кто не мог спать, играли по-тихому в картишки, чаще в подкидного дурачка. Таких в данный момент нашлось всего трое. По вечерам же картёжниками становилась чуть не вся палата, группки там и сям расписывали пульку или болт. Были и любители шашек. Чемпионом палаты по шашкам считался прапорщик Язов, соперничать с которым зареклись почти все. Масканин, например, бросил играть с ним, продув тому девять раз подряд. Иное дело – партейка с соседом-майором, у того хоть раз через два выиграть можно. Других игр, вроде шахмат или нардов, в их палате не имелось.

Бембетьев к играм был равнодушен, предпочитая им чтение. Разнообразием выбор литературы не отличался, по палатам 'гуляли' три книжки А.Тергена – современного ютонского писателя, писавшего про тамошние заокеанские приключения подростков. Бог весть, как такая 'детская' литература очутилась в госпитале, но за не имением ничего иного, читали. И многим действительно нравилось. Благодаря приключениям, выписанным пером А.Тергена, да и прекрасному переводу, что тоже немаловажно, подростковые романы шли на 'ура!'. Ютонец захватывающе описывал вылазки деток в горы, жизнь контрабандистов и приключения в 'сером терминаторе' – зоне отчуждения между обитаемыми территориями и смертоносными пустошами. Бембетьев книги чуть не до дыр зачитал, а потом от скуки, видимо, принялся за томик третьей части боевого устава пехоты прошлогодней редакции, который забыл кто-то из прежних обитателей палаты.

Сейчас в палате было тихо, не то, что после завтрака и до обеда, когда продолжилось ночное обсуждение вчерашних газет. Доставили их в госпиталь вчера, потому и вчерашние, а на самом деле недельной давности. В 'Выстреле', являвшемся одним из официозов русской армии, писали про успешное наступление на Южном фронте, о взятии Грайфсвальда и занятии голландской области Ваалхавен. Про контрудары велгонцев, пытающихся остановить наступление русских войск на Пеловском фронте. Отдельно и сухо, в отличие от успехов на других фронтах, писали о Невигерском фронте, где хаконцы, силами невигерской озёрной флотилии, высадили десант, захвативший плацдармы на побережье Новороссии. И о тяжёлых боях местного значения с велгонскими частями севернее озера Невигер.

В 'Новых Ведомостях' – официозе правительственном, писали о волнениях в столице и нескольких губернских городах, особенно в Кириллове – крупном промышленном центре Новороссии. В волнениях и беспорядках обвинялись экстремисты и провокаторы некоторых находящихся в подполье партий, за действиями которых редакции 'НВ' виделись происки велгонских агентов. Также изобличались снятые с должностей, по обвинению в халатности, чиновники, допустившие перебои с поставкой продовольствия в крупные города, особенно в столицу. Ведь известно же по урокам истории, что политика делается в столицах. Особое и бурное обсуждение в палате вызвала статья, в которой приводились цитаты из выступлений в партийных кружках некоторых деятелей-подпольщиков и публиковались 'в духе разоблачения', лозунги партий о необходимости прекращения войны и заключения почётного мира с Велгоном. Это в лучшем случае. Были в 'НВ' цитаты и других лозунгов о немедленном перемирии на любых условиях, мол, хватит правительству пить народную кровь, прикрываясь 'справедливой' войной. Статью обсуждали полночи, задаваясь вопросом, как её цензура пропустила. Возмущались. В конце концов, все рассуждения свелись к тому, что мы тут воюем, а они там в тылу нож нам в спину. Получается, зря мы, по ихнему, кровушку свою проливаем, товарищей хороним, и патриотизм наш народу не нужен. А сами мы кто? Не народ? Кадровая армия, считай, в первый год войны выбита, так кто теперь воюет?

– Эй, Макс… – шёпотом позвал сосед. – Спишь?

Спать Масканину не хотелось, но лежал он с закрытыми глазами, всеми силами стараясь вздремнуть. Но куда там, выдрыхся, наверное, на полгода вперёд.

– Харэ на массу давить, поручик, – не унимался сосед.

Масканин открыл глаза и уселся, облокотившись на спинку койки. От долгого пребывания в горизонтали голова была что чугунная. Сосед, плотный мордатый майор по фамилии Полудуб, смотрел на него заговорщицки, уже видимо составив план как слинять из палаты. Особо сложного в этом ничего не было, режим в этом крыле оказался послабленным, но разгуливания по территории во время тихого часа не приветствовались.

– Идём, подышим, – предложил майор, – и употребим.

– Вдвоём?

– Почему вдвоём? Олега буди…

– А я не сплю, – отозвался Бембетьев.

– Ну, так как? – подмигнул майор. – Идём что ли?

– Пошли, – согласился Бембетьев за себя и Масканина.

Госпитальных халатов ни у кого не было, чай не мирное время, хорошо хоть прачечная работала исправно. Впопыхах одевшись потеплее, троица покинула палату. На улице как-никак декабрь вот-вот наступит, хоть и тёплый в южной Хаконе был климат, но однако дыхание зимы чувствовалось и здесь.

Из всех постояльцев палаты майор Полудуб волей-неволей сошёлся только с Масканиным и Бембетьевым, как с самыми старшими и по возрасту, и по званию. Остальные раненные были для него совсем уж мальчишками, к тому же в большинстве недавно произведёнными прапорщиками.

Через не заколоченный чёрный ход они вышли из палаты на заваленную разбитой мебелью лестницу, аккуратно спустились со второго этажа, стараясь ничего не задеть, дабы не привлечь к себе внимания грохотом падающих останков санаторской роскоши. Бембетьев осторожно выглянул за дверь, ища на улице признаки возможной неприятности в лице бдительной санитарки или случайно идущего мимо военврача. Но на заднем дворике 'опасности' заметно не было и Бембетьев подал рукой знак. Троица дружно устремилась в дальний закуток, профланировав между посаженным под окнами яблонями ещё не до конца сбросившими пожелтевшую листву.

В закутке валялась всякая всячина, выброшенная из окон как ненужный в госпитале хлам. На корточках сидеть не пришлось, каждому досталось по сломанной тумбочке, в качестве импровизированного столика ещё в прошлое посещение закутка был приспособлен бронзовый бюст какого-то хаконского вождя, успевший под открытым небом покрыться патиной. Не сам бюст, естественно, стал столиком, просто постамент у него оказался широкий, такой, что кружки удобно в рядок ставить. Кружки были обычные алюминиевые, припрятанные здесь несколько дней назад. Майор извлёк из рукава солдатскую восьмисотграммовую фляжку, запрятанную им так, что со стороны и не скажешь, есть ли в рукаве что-либо. Отвинтил крышечку и принюхался, одобрительно крякнув.

– Нормально, – заключил он.

– Водяра? – спросил Масканин.

– Да, откуда здесь водяра? – Бембетьев хмыкнул.

– Правильно, – майор разлил по первой. – Медицинский спирт. Разведённый пятьдесят на пятьдесят. Такая вот гидроколбаса.

– А на закусь что, курятина? – усмехнулся Бембетьев.

– Ну да, – кивнул майор, – со столовки с собой хрен что вынесешь, а сбегать в город – вообще дохлый номер. Поэтому, господа, только гидроколбаса с курятиной.

Масканин почесал нос, пытаясь врубиться. Бембетьев и Полудуб понимающе переглянулись и похлопали его по плечу каждый со своей стороны.

– Это у нас со времён учёбы во владимирском пехотном, – объяснил Бембетьев. – Юнкера – народ не особо богатый, зачастую только водка из выпивки, да сигареты на закусь, если выпадет редкая возможность бухнуть после отбоя. Водка или самогон – гидроколбаса. Выпил, закурил – вот тебе и курятина.

– Понял, – Масканин улыбнулся. – И часто вы так?

– Не часто, но бывало, – ответил майор. – По крайней мере, в моё время.

– Да и в моё, – заметил Бембетьев, смотря на майора. – Ты меня не помнишь конечно, а мы на вас, на выпускной курс как на богов смотрели. Поэтому тебя я помню, ты нас ещё строевухой на плацу гонял.

– Было дело, да, – начал припоминать майор, проведя ладонью по стриженному под ноль затылку.

– А смысл в чём? – поинтересовался Масканин.

– Так в нашей альма-матер заведено, – ответил Бембетьев. – Каждый август выпускной курс обучает строевой обитуру, то есть уже зачисленных и сведённых в подразделения салаг, но ещё не принявших присягу. Традиция-с.

– Да-а… – протянул Масканин. – Гидроколбаса, говорите, с курятиной. Хэх! Обойдусь, пожалуй, без вашей курятины. А что за повод, кстати?

– Повод есть, Макс, – майор подмигнул. – Всамделешний. Письмецо я получил от жены, сегодня в столовке передали. Шло оно долго, пока туда-сюда, сам знаешь как оно бывает. Короче, рожает моя. Когда – точно не знаю, но если она не ошиблась, то примерно сегодня.

– Сын, дочь? – спросил Масканин.

– Надеюсь, сын. Хватит с меня девок. Фамилию продолжать надо, она у меня редкая. А то вдруг я последний Полудуб на свете? Ну, давайте, мужики, чтоб моя благополучно разродилась.

Кружки глухо лязгнули. Выпили залпом. Масканин жестом отказался от протянутой майором сигареты, затянул воздух через рукав.

– Последним быть никак не можешь, – заявил он. – Где-нибудь ещё Полудуб сыщется. Обязательно сыщется.

– Угу, – буркнул майор, затягиваясь, – примерно то же мне и наш коновал сказал. Мол, подумаешь, два пальца оттяпаю, от вас Полудубов не убудет. Это у него, засранца, шуточки такие.

– Гаврилов? – спросил Бембетьев.

– Гаврилов-Гаврилов, – закивал майор.

– На Гаврилова это похоже, мужик он языкастый. Юмор у него не для всех.

– В общем, пальцы резать я ему не дал. По одной фаланге – чёрт с ним, всё равно раздробило. А он мне: теперь не дуб, а полдуба точно осталось… Шутник, бля.

– Как ощущения? – посмотрел Бембетьев на укороченные пальцы майора.

– Хреново, – скривился тот, разглядывая обрубки среднего и безымянного пальцев правой руки. – Никак не привыкну, что ногтей нет и постоянно кажется, что кончики пальцев свербят. Во, штука какая… Свербит, ноет то, чего нет…

– Между первой и второй, как говорится… – предложил Бембетьев, разливая.

– А ты шустрый парень, смотрю, – одобрил майор. – За боевое братство…

Выпили по второй. Масканин вновь занюхал рукавом, посматривая, как остальные жадно затягиваются.

– За братство – это хорошо, – сказал он, – только знаем мы вас, мотострелков. Что вы, что танкисты – один хрен. Сегодня здесь, завтра там.

– Во-во, – подхватил Бембетьев, – не то что завтра, а через пять минут вас и след простыл. Механизаторы войны, блин.

– Так, я не понял, – ухмыльнулся Полудуб, – это вы к чему?

– К чему, к чему… – Бембетьев окутался дымом, прикуривая новую сигарету. – Вон две недели назад, когда меня с Максом сюда доставили… Ваш двадцатый должен был на Даме идти. А в итоге? Понесла вас нелёгкая на участок соседней дивизии…

– Понятно, – майор докурил в три затяга, сплюнул и выбросил щелчком окурок. – Мы мобильные войска, куда начальство скажет, туда и прёмся. Обычное дело – с участка на участок прыгать, как блохи. Бывало так за ночь загоняют… А там под Даме нас к своим же танкистам из двадцать второго полка на взаимодействие бросили. Двадцать второй из нашей же дивизии…

– Вот я и говорю, – встрял Масканин, – рассчитываешь на вас, а кукиш с маслом в итоге. Кто там у нас справа стоял, Олег? Сто шестидесятая? – увидав кивок Бембетьева, продолжил: – Не могли что ли у соседей несколько батальонов для ваших танков взять?

– Много ты понимаешь, Максимка, – в миг посерьёзнел Полудуб. – Взять у простой махры батальоны? А заодно и артиллерию, и сапёров. Ну-ну. Ты пока поручик, вот станешь капитаном, сам докумекаешь. Ну сами, подумайте: во-первых, кто ж их по собственному желанию даст, батальоны эти? Во-вторых, стрелковые подразделения нихрена не способны грамотно взаимодействовать с танками, на то есть мы – моторизованная махра. Танки ведь не универсальное оружие, им защита и прикрытие нужно. Своя обученная пехота, своя артиллерия и свои спецы. А будь по-вашему, господа поручики, вклинились бы мы не далее трёх-пяти кэмэ. А вышло как?

– Знаем, – отмахнулся Бембетьев, – Грайфсвальд взят на третий день… Майор улыбнулся.

– По пятьдесят кэмэ в день средний темп продвижения. Там где мы с утра были, пехтура на следующий день добиралась.

– Замнём? – предложил Масканин. – Я бы лучше новую байку послушал.

– Ну, Макс, – майор повёл плечами, – я вроде бы все их порассказал.

– Все да не все, – не унялся Масканин. – Что-то там про забулдыгу-трясогуза, тот, что в центральном корпусе прохлаждается…

– А-а… – протянул майор. – Про забулдыгу, говоришь. Это я его так дразню. Слышал что ли?

– Случайно слышал, когда мимо проходил. Запомнилось.

– Это не свежая байка, а давнишняя. Да и не байка на самом деле, а реальная история. Фамилия у него такая – Забулдыго. На 'о' кончается. Рядовой Емельян Забулдыго, бедовый хлопец, два Креста Доблести имеет. И 'Вишенку'.

– И что? Майор пожал плечами:

– Тогда слушайте, господа. Дело было прошлым летом, когда нашу дивизию на Невигерский фронт бросили. Мы там манёвренную оборону держали, а через полтора месяца вывели нас в тыл на переформирование. Так вот, когда нас в тыл отвели, мой батальон расквартировался в одной деревеньке. Малые Кобылицы кажись называлась она. Месяц отдыха, боевой учёбы да и пополнения приходящие принимать… Сами знаете, что такое молодые парни, вышедшие с передовой, к тому же баб давным-давно не видавшие. А тут еще июль жаркий. Деревенские девчата все в сарафанчиках шастают, босые, глазками так и постреливают. Пигалицы, блин… Короче, расквартировали нас по домам. Мест всем хватило. Деревня – дворов шестьсот… А Емелька наш, Забулдыго, парень хоть куда, рослый, плечистый, по всем статьям – атлет. Глаза голубые, зубы как у лошади! Ну, в общем, на него стали засматриваться тамошние красотки. Они как раз все там чернявые, таких как он блондинов, может, и отродясь не видали. И приглянулась же Емельке, дураку пришибленному, не абы кто, а дочка деревенского старосты. Смазливая девка, промежду прочем…

– О-о-о… – понимающе протянул Масканин. – Староста, видали мы их. Староста – фигура в деревне авторитетная, да много о себе мнящая. Бывает, что и на сраной козе не подъедешь. Другое дело у нас в Вольногорье…

– Вот, вот, – согласился майор, – такой староста и был. Хоть ты весь наизнанку вывернись, а не подъедешь. Стал наш Емелька в дом того старосты захаживать, дров там нарубить, воды натаскать, картошку покопать. Он парень хозяйственный, я его старшиной роты поставил, так с тех пор горя не знаю. В общем, охмурил он дочурку, девица как раз в том возрасте была, что на выданье называется. Темпераментная, а в глаза ей посмотришь, так и видно – от избытка гормонов челюсть сводит. Темнело там поздно, часов в десять, лето, да и нездешняя широта как-никак. И стал наш красавец после отбоя захаживать к ней прямиком через окошко. Втихаря, когда родители молодицы улягутся. И все бы ничего, но как-то раз одним тихим вечерком мои унтера не доглядели, а дружки Емелькины раздобыли самогонку и нажрались как сволочи. Он тогда только-только свежепроизведённым младшим сержантом стал, психологии унтерской набраться не успел. Нет, ну понятно, парни молодые, боевые, выпить охота – пейте, но меру знайте же. Я потом, кстати, ту каргу, что на десять рыл пятилитровую бутыляку продала, нашёл. Пистон такой ей вставил… Все запасы самогона и сахара конфисковал. А Емеля в ту ночь, вот не спалось же ему, мудаку… Взял он шоколад и сгущёнку из пайка. Попёрся амур крутить. Залез в окошко. Лето же, духота, окна не заперты, лезь не хочу. Залез наш идиотик, снял с себя портки, потом трусы и айда на кровать. Да со словами: Маруська, мол, люблю тебя, аж невтерпёж батькиного согласия дожидаться!.. А тут такой визг поднялся! Говорят, петух в курятнике с перепугу до утра кукарекал, но может и врут, я не проверял. Короче, забегает в комнату ошалелый староста. И что же наблюдает наш самый важный и самый гордый человек на селе? А наблюдает он такую картину: на его благоверную супругу лезет полуголый придурок, подбивавший клинья к дочке! Старосту переклинило, за топором метнулся, но к счастью, не попался ему топор под руку. Он-то мужик в драке крутой, с кулаками накинулся на Емельку. Наш бедолага, чёрт его знает как быстро сообразил, что окном ошибся, может и протрезветь успел, да только кубарем вылетел из окна и угодил прямиком в репейник, что под самым окном рос. Староста давай за ним, тот с перепугу сиганул через трёхметровый забор. И упал снова же в репейник, а там ещё собачонка какая-то приблудная спала, которую кондрашка от свалившейся на неё туши хватила. Псина, видать, разрыв сердца получила, но укусить успела. Шум поднялся на всю деревню, тут вам и соседские собаки, и староста матом гнёт во всю глотку. Люди начали в окошки посматривать, кое-кто на двор выходить, чтобы оттуда, со дворов, поглазеть на причину переполоха. Представьте себе такую картину: бежит красный запыхавшийся молодец, ниже пояса голый с сапогами подмышкой, а за ним попятам их староста с оглоблей увесистой, да не отстаёт и орёт: 'Я тя, сучий потрох, щас так уделаю, век стоять не будет!! Я те покажу, кобеляка, как честных женщин позорить!' Это самое приличное, что он тогда орал. Таким вот макаром, под дружное улюлюканье и свист добежал наш Емелька до 'своей' хаты. А там, как на зло, командир его в лице вашего покорного слуги, тогда ещё капитана Полудуба, стоял. Я тоже вышел на шум, поглядеть, что за бедлам творится. Емелька как вкопанный передо мной встал, но не надолго, крики за спиной через секунды три растормозили его. Он – шасть, предусмотрительно за моей спиной спрятался. Староста, видя такое дело, что Емельку ему не достать, кроме как напролом через меня, бить, однако, меня оглоблей не стал. Запыхавшись, он мат на мате поведал мне ситуацию. Я, постарался изобразить каменное лицо. Пообещал разобраться с нарушителем своей властью. Староста помялся-помялся, попыхтел и, уходя, сказал Емельке:

– Ну, трясогуз, попадись только мне!

Я тогда еле дотерпел, чтоб не заржать при нём. Потом начал было Емельку распекать, но чувствую мочи нет, ржать охота! Стоит, бедолага, по стойке смирно, а ялда вся в репьяхах, да и зад тоже вместе с башкой его дурной, да ещё укус от той шавки остался прям на ползадницы. Так и простоял он у меня до утра под бдительным надсмотром караульных. Пришлось мне такую странную форму ареста изобрести. В батальоне целый день потом спорили как Забулдыго нашего прозвать, не-то «Репейгуз», не-то «Ялдотряс». Но сошлись всё же на «Трясогузе», на манер старосты.

– Вы мне вот что скажите, мужики, – посмеиваясь, сказал Бембетьев, – что за штука такая – 'трясогуз'?

– А чёрти, – пожал плечами Полудуб.

– Гуз – так корма у птиц называется, – объяснил Масканин.

– Ты прям морской орнитолог, – хохотнул Бембетьев.

– Ну ладно, господа, – подытожил майор, разливая по кружкам, – посмеялись и хватит. Помянем.

Встали, молча выпили. С минуту постояли, вспоминая товарищей. Потом только рассевшись обратно, Бембетьев и майор закурили. Пауза продолжалось, пока не докурили бесфильтровые сигареты до обжигания пальцев. Разговоры как отрезало. Майор молча предложил по четвёртой и разлил по таре, не дождавшись ответа.

– Вот вы, значит, где! – послышался за спиной знакомый голос.

Масканин резко обернулся и встряхнул головой. Уж кого-кого, а лыбящегося во все тридцать два зуба Чергинца он увидеть никак не ожидал. Масканин обалдел от неожиданности, Бембетьев просто улыбался, а вот майор смотрел на незнакомого фельдфебеля с подозрением.

– Ну здорово, наглая рожа! – первым отреагировал Бембетьев.

– Здравия желаю, – ответил Чергинец.

Вот теперь в голове Масканина прояснилось. Он встал и быстрыми шагами подошёл к другу, да стиснул его в объятьях. Верней попытался стиснуть, получилось наоборот, в тисках Чергинца у Максима едва рёбра не хрустнули, хорошо что за недозажившее плечо не ухватился.

– Живой, Паша…

– Жив, здоров. Прибыл вот с оказией. С новостями. Времени у меня правда мало, договорился с одним водилой, он меня на вокзал обещал подбросить. Сам-то как?

– Он у нас здоровее всех, – вмешался Бембетьев. – Сам себе швы поснимал, медсестричка потом полдня пыхтела.

– В отпуск? – спросил Масканин.

– В отпуск, Макс. У нас многих сейчас пораспускали. Две недели гулять буду. Эх, закачу гульбище, все девки мои! Масканин потянул его к остальным.

– Это Паша Чергинец. Друг мой, – сказал он майору.

– Полудуб, – протянул майор руку. – Можно на 'ты', и можно просто майор.

– Давай рассказывай, мой блудный сын, – предложил Бембетьев, протягивая Чергинцу только что вытащенную из укромного места кружку.

Майор моментом плеснул в неё разведёнку, а Масканин улыбнулся. Смешно ему стало, что Пашку Бембетьев сыном назвал, пусть и в шутку. Ротный-13 был не намного его старше.

– Э, погодите, офицера! – вскинулся Чергинец. – Кто ж так пьёт? У меня закусь с собой имеется.

– Вот это дело! – одобрил майор. – Сало есть?

– Сало-то есть, – Пашка развязал вещь-мешок и стал рыться в нём. – Сало есть, картошка есть, с утра её сварил. Хлеба… Хлеба – йок!

– И ладно, – майор по-хозяйски принял четыре здоровенные картошины, сваренные в мундирах, наложил поверх загодя порезанные куски сала. И предчувствуя праздник желудка, погладил себя по брюху. – Сало, оно конечно, без хлеба дурное… Но… Чёрт! Никак не найду аргумента.

– За ваше скорейшее выздоровление, – предложил Пашка. Выпили, потом растягивая удовольствие, принялись за закуску.

– Вас здесь не кормят что ли? – подивился Пашка. – Странно, я мимо шёл, во дворе в котлах повара что-то там варганили.

– Кормят, – махнул рукой Бембетьев, – только от такой кормёжки по ветру летать начнёшь.

– Во-во! – подхватил Масканин. – Пшённая кашка и той – кот накакал. Вчера разнообразие было: шпёнка и горохом. Пшёнка получилась переваренная, а горох недоваренный. Но все равно оно лучше, чем просто пшено. Хлеба по кусочку, больше не дают. Мне, чёрт возьми, корочка ни разу не попалась! Зато чаю – немеренно и сахару не жалеют. Сыпь в стакан хоть засыпься.

– Мда, – Чергинец почесал затылок, – я и забыл, как в госпиталях кормят.

– Ого! – Бембетьев толкнул в бок Масканину, тыча пальцев в грудь Чергинца. – Я сразу не увидел, да и ты, Макс, не глазастый.

Теперь и Масканин заметил, что на Пашкиной груди появился серебреный Крест Славы 3-й степени и знак 'Штыковой бой' с цифрой '15'.

– Ща обмоем, – засуетился майор, разливая по новой. Заметив намеренье Чергинца, добавил: – Ты его не откручивай, обмывал ведь уже? Так обмоем, по малой…

Пашка кивнул и протянул Масканину такой же как у себя знак 'Штыковой бой'.

– Это тебе, Макс, Негрескул передал. Сказал, что все знают, что у тебя их больше, чем официально отмеченных. Мелочь, но всё равно приятно, подумал Масканин, пряча знак в карман.

– Ты новости обещал, – напомнил Бембетьев.

– Новостей – уйма, – Чергинец закурил. – И я боюсь, что не попаду на поезд, если мы будем их все обмывать.

– Ты колись, давай, – отсёк возражения Бембетьев. – Не люблю, когда резину тянут. А попутку мы тебе организуем, надо будет, и на поезд посадим.

– И правда не тяни, Паш, – подбодрил Масканин.

– Я и не собирался… – улыбнулся Чергинец и уставился на Бембетьева. – А новости у меня для вас такие: отныне вы, господин…

– Чего так официально? – перебил тот. – Не в строю же. Чергинец кивнул и продолжил:

– Короче, тебя, Олег, в штабс-капитаны произвели, да представление к Георгию утвердили…

– У-у… – протянул майор. – Добрая новость! Ну теперь, Олег, ты от меня за просто так не отделаешься, пока не проставишься всей палате.

– Хм, – Бембетьев застыл, потом потёр подбородок. – Буду теперь ордена собирать на грудь. Слава третья была, вот и Георгий подоспел. Ну, давайте за мои и Пашины орденочки!

Кружки стукнулись так, что расплескалась разведёнка. Выпили и доели картошку, сала в вещь-мешке Чергинца больше не было.

– Это не все новости, – сказал он. – Дед-то теперь полкан. Наш родной полк принял.

– Оп-па! – вырвалось у Масканина.

– Да давно пора, – оценил новость Бембетьев. – Дед наш и бригаду, и дивизию, наверное, потянет. К тому же, он академию генштаба кончал.

– Согласен, – вынес свой вердикт майор. – Он и анекдотов до хрена знает… Чего уставились на меня? Забыли, что мы не раз вместе дрались? Я что просто так майор? Тоже комбат, пил с вашим Дедом, байки ему травил. А он мне анекдоты.

– Слышь, Паш, а кто теперь у нас комбатом? – спросил Масканин. – Негрескул?

– Ага. Он теперь штаб-майор.

– А начштаба кто?

– Не знаю.

– А из стариков кто в роте остался?

– Не, Макс, точно не скажу. В госпиталях многие. Я ведь и сам после того боя сутки отлёживался. Всё тело – сплошной синяк. Осадчий погиб, Троячный вроде тоже. И Трусов с Осауленко. Я когда уезжал, в строю человек двадцать было, в смысле из последнего состава. Перед моим отъездом народ повалил, знакомые рожи видел и не мало, но в основном новобранцы из запасных полков. Гунн, кстати, вернулся. Говорит, три месяца по разным госпиталям шлялся.

Гунн, как и Масканин, пришёл добровольцем в полк в начале войны, перед самой отправкой на фронт. Было тогда Гунну семнадцать лет. Теперь в свои девятнадцать это был матёрый вояка.

– Так его не комиссовали? – Масканин улыбнулся, радуясь возвращению 'старичка'. – Лучко жив?

– Вольнопёр этот? Он-то жив, – заверил Пашка. – Страшным человеком стал. Ему полуха велгонец откусил. Глаза теперь злые…

– А Зимнев?

– Зимнев тоже живой. Его куда-то в торракальный госпиталь отправили, два пулевых в грудь на вылет.

– Долго ему валяться, – прикинул Бембетьев, – месяца три-четыре.

– Или все полгода, – со знанием заявил майор. – Но может ваш товарищ и за пару месяцев на ноги встать, смотря какой характер ранений.

– А из моих не видел кого? – спросил Бембетьев.

– Рязанцева часто видел. Его Негрескул к младшому представил, обязал ПРОГ заново сколачивать, пока офицеров нет. А так всё больше новые лица, кто из госпиталей, кто маршевые. А! Прапор из ваших, Нечаев рыжий, заскакивал. Он сейчас вроде за ротного, офицеров в тринадцатой больше нет…

– Ну, пусть пока помучается, – усмехнулся Бембетьев. – А я немного здесь отдохну, да домой съезжу.

– Тут ещё, Макс, новость, – сообщил Пашка. – Особист наш, Муранов, в расположении появлялся. Про тот случай с тыловым майором меня расспрашивал, да к Зимневу в госпиталь мотался. Говорит, 'вонючку' на тебя спустили ему. Велел передать, чтоб ты, значит, поосторожней был.

– Буду-буду, – буркнул Масканин.

– Представляете, – продолжил Чергинец, – Муранову Георгия дали. Оказывается, он штурмом ДОТа руководил на участке третьего бата. Возглавил взвод и ДОТ захватил, а потом два часа удерживал до подхода резерва.

– Боевой у вас жандарм, – произнёс майор, – вот бы наш таким был… Что за история, из-за которой ваш Муранов с вами цацкается?

– Сцепился с одним подонком, – признался Масканин.

– Бывает, – изрёк Полудуб. – Здесь у нас, тебе опасаться нечего. Без разрешения начальника госпиталя тебя не тронут. А ему, как и всей медицине, подобные заморочки побоку.

– Блажен, кто верует… – прошептал Бембетьев.

– Дивизию нашу корпусу Латышева переподчиняют, – выдал очередную новость Чергинец. – Латышев новый корпус сколачивает, все соединения на старые штаты будут переведены.

При упоминании Латышева все невольно подобрались, как будто сам он, известный и любимый в армии полководец, недавно произведённый в чин генерала от инфантерии, мог вдруг появиться на их посиделке. Латышева в армии любили. И за то, как дралась его дивизия, и за то, что людей берёг. Но и поругивали за не раз возглавляемые им лично атаки. Не генеральское это дело – цепи в атаки подымать, пуля-то, она никого не щадит. К тому же Латышев был одним из немногих начдивов, кто ещё до войны имел генерал-лейтенантское производство, и таких генералов в действующей армии едва ли четверть осталась. Нынче дивизиями командовали всё чаще генерал-майоры производства военного времени, и чтобы до генерал-лейтенантов им дорасти необходим был ценз выслуги. Даже сейчас, во время шедшей третий год войны, в генералитете с этим было строго, не то что у младшего и старшего командного состава.

– Откуда знаешь? – спросил Бембетьев. – В штабе зашарился?

– Где уж мне! – то ли возмутился, то ли посетовал Пашка. – Разговор в штабе полка слышал, куда меня с собой Негрескул потащил. Дед там совещание устроил, а я пока с ведомостями на амуницию для роты возился, слышал кое-что. Дверь была приоткрыта. Они там про воссоздание бригадных управлений говорили, что наш полк снова в бригаду включат, как раньше было. В дивизии теперь две стрелковые бригады будут. Про артиллерюг я не понял, их вроде тоже в бригаду сводят.

– Ну, как и было, получается, – заявил майор. – Гаубичный и пушечный полки в артбригаду, полковые дивизионы в полках и останутся, как и зенитчики. Добавят отдельных подразделений спецов дивизионного и бригадного подчинения, согласно старым штатам. Но мне интересно, где же Латышев столько подготовленных штабных кадров возьмёт?

– Почём я знаю? Что услышал, то и говорю.

– Ты теперь, Паш, 'языком' стать опасайся, – пошутил Масканин.

– Да уж как-нибудь… – хохотнул Чергинец.

– Найти-то кадры можно, – озвучил свои мысли Бембетьев, – если для одного корпуса.

– Может и так, – согласился майор. – Но бригадное звено в дивизиях не просто так с бухты-барахты упразднили. В пятьдесят первом это была вынужденная мера, на это пошли из-за некомплекта штабных офицеров. И строевых тоже. Помню в феврале пятьдесят первого, в моём полку всего четыре офицера осталось, а отводить нас на переформирование возможности не было, мы и так тогда затычкой служили, больше у командования резервов не было. Второй бат начоперод штаба бригады принял и в БТРе сгорел на третий день.

– Думаю, Латышев ставит на молодёжь, – предположил Бембетьев и почему-то покосился на Масканина. – А что? Молодёжь растёт. Специальные командирские курсы созданы. Я, например, пока в запасном полку после ранения числился, там по ускоренной программе занимался. Так у нас там не только преподы из кадровых были, но и фронтовики сопливого возраста. Однако не сопляки уже, а грамотные вояки. И прапора опытом делились, и унтера, и младшие чины. Личный опыт нам передавали, а преподы всё это в новые тактические выкладки оформляли… Вот Макса взять, с ротой справляется, а отправь его на курсы и через три месяца, глядишь, батальон потянет.

– Ага, – усмехнулся Масканин, – давай, Олег, ещё на курсы при академии генштаба меня направь, чтоб я сразу полковником стал.

– Смейся, смейся, – ответил Бембетьев и предложил: – Давайте ещё по одной и возвращаемся, пока нас не хватились. Чергинец глянул на часы и взял вновь наполненную кружку.

– Мне тоже пора, а то без меня уедут. Эх, натощак, башка потом гудеть будет…

Выпили, запрятали кружки и привели закуток к первозданному бардаку для маскировки.

– Ну, что, Макс, проводишь? – спросил Пашка. Масканин кивнул и двинулся следом за Чергинцом.

– Ты давай там не долго, – дал напутствие Бембетьев. – Не-то на пистон нарвёшься.

– Покудахтают и перестанут, – отмахнулся Масканин. – Что я, под арестом тут?

Они шли, не обращая внимания на окружающую суету, обмениваясь малозначительными репликами. Приятно было просто потрепаться ни о чём. Рядом кто-то куда-то пробегал или что-то куда-то тащил. Мимо почти цепанув бортом, в направлении КПП проехала порожняя шеститонная 'Тунна', чуть не обрызгав их грязью, пройдясь прямиком по подсыхающей луже посреди испорченного газона. Грузовичок притормозил у шлагбаума, пока бойцы из взвода охраны проверяли документы у шофёров стоявших на той стороне новеньких десятитонников.

– Тебя сюрпризец ждёт, – неожиданно сказал Чергинец. Масканин хмыкнул, чего-то подобного от Пашки всегда можно было ожидать.

– Что за сюрпризец?

– Хочешь, я стихами намекну? Догадаешься?

– Давай, – вздохнул Максим. – Не поэма хоть? А то я усну.

– Не поэма, не боись. В общем, слушай:

А счастье находилось где-то рядом,

Но он всё не туда смотрел.

Она глядит во след печальным взглядом,

О ней же он и думать не посмел.

– Стихоплёт ты, Паша. И где оно, моё счастье?

– Там, – показал рукой Чергинец, – за КПП.

– Веди.

Через КПП прошли без проблем, на выходящих с территории госпиталя бойцы охраны внимания не обращали. В стороне от дороги, на бугорке, прислонившись о дерево, их появления терпеливо ждала Танюша.

Одета она была в свой неизменный застиранный бушлатик, разношенные сапоги, размера на три больше нужного, с заправленными в них солдатскими бриджами. На голове новенькая вольногорская шапка, не иначе как кто-то подогнал ей в благодарность или из душевного расположения. Издали было заметно, что глаза у неё накрашены. И где, интересно, она косметику раздобыла? Масканин впервые увидел Танюшу с подведёнными тушью глазами, ей бы помаду, духи и бальное платье…

Вскоре и она их заприметила и пошла на встречу. Чергинец держался чуть позади, тихо насвистывая мелодию из популярного довоенного фильма. Остановились, встретились взглядами, глаза Танюши заметно расширились. Неожиданно для Масканина, она протянула, припрятанный до этого за спиной, букетик полевых цветов.

– Не понял… – обалдел Масканин, рассматривая букетик. Цветы были мелкими и невзрачными, такие во множестве распространены в здешних полях. Надо же, скоро декабрь, а они цветут. – Спасибо, Танюша, но… Всё, намёк понял!

Он опустился на одно колено и с видом, будто букет этот собрал лично сам, вручил его девушке. Танюша улыбнулась, благосклонно приняв 'подарок'.

– Ты ведь не знал, что я появлюсь. Жаль, что в это время года пионов нет, очень я пионы люблю…

Он не обманул её ожиданий, шагнул и заключил в объятья. А когда отпустил, Танюша недовольно зыркнула на Пашку.

– Гад ты, Чергинец. Я о чём тебя просила, а? Человеческим языком просила: не жри с Масканиным водку на радостях. Успеешь ещё своё выжрать.

– Так я… – замялся Пашка.

– Он ни причём, Тань, – вступился за него Максим. – Мы уже квасили, когда он появился.

– Оно и видно, – она недовольно покачала головой. – На вот, глотай теперь.

Танюша порылась в медицинской сумке, вытащив шелестящую упаковку каких-то таблеток. Высвободила две штуки и протянула открытую ладонь. Максим отправил таблетки в рот, не спрашивая что это. На вкус кисло-горькие. О назначении таблеток догадаться было не сложно – нечто подстёгивающее усиленную выработку алкогольдегидрогеназы, полезного такого фермента, расщепляющего алкоголь в организме. Масканину приходилось слышать об этих чудо-таблетках, минут десять-пятнадцать и снова трезв, как стёклышко. О таблетках он подумал вскользь, гораздо больше его заинтересовало, с чего вдруг ротный санинструктор, миловидная девушка, рекомая Татьяной, решила его навестить, при этом ведёт себя так, будто заявляет на него права? Что ж, пожалуй, прав, трижды прав Пашка с его дурацкими стишками. Одно плохо, натуральный военно-полевой роман намечается, а их поручик откровенно побаивался. Насмотрелся на них со стороны, как правило, счастливых концов они не имели. Война…

– Я испаряюсь, – сообщил Чергинец с улыбочкой, – хоть и жаль вас бросать без присмотра. Всё у вас никак у людей…

– Иди, Павлик, – махнула рукой Танюша и улыбнулась. – Обойдёмся без присмотра 'взрослых дядей'.

Пожав на прощание руку Масканину и похлопав его по здоровому плечу, Чергинец заспешил к перекрёстку, где его ждала попутка – перегруженная, судя по просадке, 'Тунна', водитель которой нетерпеливо просигналил раз-другой.

– Ты, наверное, голоден?

Хотелось Масканину возразить, но в животе в этот момент предательски забурчало. Он промолчал. Танюша сунула руку в нагрудный карман бушлата и вытащила затёртую мятую упаковку шоколада, точнее то, что было некогда упаковкой.

– Бери, ешь. Настоящий чёрный. Витаминизированный.

Он начал разворачивать полинявшую бумагу и измятую фольгу. От плитки осталось всего четыре кусочка. Видать, берегла шоколад Танюша как сокровище, не каждый день разрешая себе полакомиться. Понять можно, это у лётчиков шоколад в пайке положен, а им, простой инфантерии, и сгущённое молоко не всякий месяц перепадало. А молодому организму сладкого бывает страсть как хочется.

– Жуй, давай, чего застыл?

Масканин отломил кусочек, остальное завернул обратно. Не мог он её без сокровища оставить.

– Ты чего выпендриваешься? Это я тебе приберегла.

– Бери. Хватит с меня и этого, детство вспомнить.

– Съел бы лучше, дурень. А то спиртяку хлебать… – она прильнула к нему, принюхалась. – Точно спирт. Водка так не воняет, если хорошая. Водой разводили, чтоб больше было?

– Угу… Слушай, Тань, давай не будем, а? Пошли лучше по роще прогуляемся.

– Ну, идём. А мин тут нет?

– Нет. Бои эти места стороной обошли, но всё равно проверяли.

– Максим, – она вдруг остановилась, – а когда тебя выпишут?

– Скоро. Плечо зажило, порезы посрастались, а от контузии я за три дня отошёл. Так что скоро. Она взяла его за руку, потянув за собой, возобновляя прогулку.

– Это хорошо, что я успела. Добиралась сюда и думала, а вдруг вы уже снялись? Ищи потом ваш АПГ. Фронт вон куда ушёл, значит и госпиталь следом должен.

– Если бы не успела, что тогда?

– Тогда не пригласила бы тебя к себе в гости. В общем, приглашаю навестить мой дом, посмотришь как я живу. У меня отдельный вход от родителей. Старики мои тихие, мирные, кроме медицинской науки ни о чём не думают…

Масканин взял протянутый листок с адресом, на котором аккуратным женским почерком было написано: 'город Юрьев, Шелкопрядный переулок, дом 17'. От Вольногорска поездом сутки примерно добираться.

– Я на всякий случай записала, – словно оправдалась Танюша. – Вдруг адрес забудешь. Приедешь?

– Приглашение принимаю, но обещать не буду. Не знаю, что после выписки меня ждёт. Возможность будет, приеду обязательно. Тебе, кстати, сколько отпуска дали?

– Двадцать дней, включая дорогу.

– Может и успею, постараюсь.

Опьянение под действием таблеток прошло, но голова осталась немного тяжёлой. Масканин начал замечать звуки и краски осеннего леса. Ветра здесь не было, деревья от него защищали, отчего казалось будто в лесу теплее, чем на открытом пространстве. Да так оно, по сути, и было.

Дальше идти Танюша не захотела, прислонилась к молодой рябине, зарывшись носом в букетик. Стянула шапку, бросила под ноги, мотнув головой. Волосы у неё немного отросли, такое всегда заметно, когда не видишь человека продолжительное время. Сейчас её причёска больше не походила на мальчишескую, а напоминала каре. Был бы хороший парикмахер под рукой, каре вышло бы натуральное.

Масканин провёл ладонью по её волосам, не отрывая взгляда от её глаз. Она ждала от него первого шага. Танюша и глаза зачем-то вдруг закрыла. В этот момент он впервые поцеловал её, не встретив сопротивления. Напротив, она ответила на поцелуй с таким напором, словно ожил тихо дремавший ураган. Теперь не Максим целовал, а его целовали. Руки Танюши начали расстёгивать пуговицы его бушлата, потом кителя. Следом они проникли под вшивник – старенький протёртый свитер, и, наконец, под майку. Холодные девичьи пальчики прошлись от поясницы к лопаткам, как вдруг Танюша дёрнулась, резко отстранившись.

– Что это?.. Такое… Такое большое.

– Память о драгунской шашке.

– Давно?

– С прошлой осени. Она вновь прильнула. Поцеловала в щёку.

– Как это случилось?

– Налетели на нас на привале внезапно, рубать начали. Я в гуще оказался, ближайшего с лошади скинул, его шашку взял. Почувствовал, что не зарубят, так затопчут, тогда волком завыл. Лошади перепугались, всадников слушаться перестали. А я отделался всего лишь поломанными рёбрами и этой отметиной.

– Но в Хаконе нет волков и никогда не было. Почему лошади волков испугались?

– Это была велгонская кавалерия. Разведывательный полуэскадрон по тылам нашим шлялся. Волки в Велгоне есть, обитают они, правда, в глухих лесах на северо-востоке. Но это значение не имеет, будь лошади хоть хаконские, хоть островитян. У них ужас перед волками в инстинктах сидит. Это я с детства знаю.

– Обними меня, – попросила она. – Обними крепко-крепко. До вечера ты мой, Масканин. Никуда не денешься.

– Зачем мне куда-то от тебя деваться? Я, может, сейчас впервые тебя другими глазами увидел.

– Созрел, наконец-то…

В их распоряжении оставалось четыре часа до отхода её поезда от станции города Радовнитц. За вычетом часа, необходимого на дорогу до вокзала и неизбежную трату времени на банальности на самом вокзале, у них оставалось целых три часа наедине. Три часа, когда никто в целом мире им не помешает. Уйма времени.

Глава 11

Светлоярск, правительственный дворец. 4 декабря 152 года э.с.

'Чёртов получас' – странное время для нанесения визита. Во-первых, сразу после полуночи, во-вторых, 'полчаса' эти – не мгновение, а тридцатидвухминутный интервал, когда уже не вчера и ещё не завтра. Текст приглашения – типичный образец расплывчатых формулировок. Небось, состряпали его в канцелярии из заготовок, штампанули и представили на подпись начальству.

Именно на 'чёртов получас' Верховный правитель назначил Краснову аудиенцию. Приглашение пришло утром, а около трёх часов дня по столице разнеслась весть о покушении на канцлера, считай второго человека в государстве. В вечерних выпусках газет и теле-радионовостей появились скупые сообщения. И всё об этом. Больше никакой официальной информации. Понять можно было только то, что канцлер остался жив, а террористы уничтожены охранной и бдительными гражданами.

По городу поползли слухи, число террористов и бдительных граждан множилось с каждым часом. А к полуночи, судя по слухам, распространявшимся как зараза один другого невероятнее, на месте покушения гремел настоящий бой с диверсантами. Кто говорил, что канцлер не пострадал, кто утверждал, что ему на месте оторвало руку, а третьи, те которые 'очевидцы', вещали что вместо канцлера ехал двойник. Что ж, 'очевидцам' виднее, они, наверное, всем многосотенным скопом находились в той обстрелянной машине. Поскольку после покушения никаких изменений в назначенном времени не последовало, Краснов продолжил готовиться к предстоящему визиту. Зная цену пунктуальности, тем более, когда аудиенцию назначает сам глава государства, Пётр Викторович появился во дворце заблаговременно. Однако истекли отведённые тридцать две минуты, а вызова в малую приёмную, куда отвели гостя, всё не поступало. В это время в рабочем кабинете Верховного до сих пор продолжалось экстренное совещание силовиков и представителей Ставки ВГК. Ожидать приёма пришлось до начала третьего.

Во дворец Краснов прибыл на служебном 'ВежАвтоКоне', любезно предоставленном по такому случаю генералом Острецовым, давшим в сопровождение своего же ординарца. Ночной Светлоярск блистал огнями, приличествующими любому городу-миллионнику. Город сверкал до сих пор модными в этом мире неоновыми огнями вывесок, гирляндами праздничной иллюминации, оповещающими, не смотря на войну, о приближающемся трёхсотпятидесятилетнем юбилее. На перекрёстках мигали оранжевым светофоры. Осматривая по дороге в окошко запорошенные снегом ночные улицы, Пётру Викторовичу в шутку подумывалось о названии столицы. Забавно бы было, кабы её в своё время назвали не Светлоярск, а Светлояр и где-нибудь рядом, как в той древней легенде, находилось озеро Китеж. Ведь в легенде было ровно да на оборот: град Китеж, что потонул в водах Светлояра. А ещё думалось о зиме. Первые морозы, вкупе с первым снегом, ударили в центральной Новороссии в начале ноября. С тех пор температура выше –10 по Цельсию не подымалась, на днях и под тридцать мороз держался. То ли дело на Антике! Купаться до сих пор можно. И в южных губерниях сейчас снега почти нет, выпадет, растает. Размазня одна, кроме предгорий Вятежского хребта.

Благостное настроение от созерцания городских красот схлынуло довольно скоро. Прохожих, которых привычно было видеть все предыдущие дни, наблюдалось в разы меньше. Частных автомобилей или нанятых клиентами извозчиков тоже. На улицах часто попадались полицейские пикеты, греющиеся у разведённых костров прямо на пешеходной части. Немало пеших армейских патрулей в повседневных шинелях, по знакам отличия, принадлежавшие россошинскому гвардейскому полку. По заведённому в начале войны порядку, пребывание гвардейских частей в составе столичного гарнизона шло в строгом чередовании. Каждые три месяца нёсший гарнизонную службу 'дежурный' полк сменялся прибывающим с фронта. Россошинский полк должен был вскоре отбыть на передовую, а на его смену прибыть алексеевский, чтобы 'отдохнуть' в гарнизоне, восполнить потери и, в свою очередь, быть сменённым следующим в очереди гвардейским полком. Помимо полиции и гвардии, на проезжей части, держась ближе к пешеходным бордюрам, курсировали четвёрки конных жандармов, вооружённых нагайками, шашками и карабинами.

Ещё одну небезынтересную деталь подметил Краснов в первый же день знакомства со столицей. Судя по показываемым в кинозалах и по дальновидению хроникам, Светлоярск сильно отличался от прифронтовых городов. В столице не использовались затемнение и маскировка зданий, для дальней авиации противника город, видимо, был недостижим. Да и ритм жизни здесь не отличался суматохой, присущей крупным городам, тут, наверное, всё дело в горожанах. Такое впечатление, что война и связанные с ней трудности почти не коснулись столицы. Незначительные перебои с продовольствием и комендантский час изредка, как сегодня, например, вот, пожалуй и все признаки военного времени. Да и то, сказать, что сейчас был введён комендантский час, язык не поворачивался. Простые обыватели, нет-нет да шастали по каким-то своим делам.

Свернув в центре с выстланного старинной брусчаткой Светланинского проспекта, 'ВежАвтоКон' выехал на Вежецкое шоссе с принятой здесь сорокакилометровой скоростью и спустя десять минут подъехал к правительственному дворцу. Ещё издали, над главным дворцовым корпусом, увенчанном бельведером позднейшей достройки, было заметно громадное полотнище государственного флага Новороссии – две горизонтальные полосы, чёрная сверху и тёмно-оранжевая снизу. Георгиевские цвета. На флаг бы ещё одну полосу добавить, подумал Краснов, нижнюю белую, да с оранжевой на жёлтую подправить, чтоб совсем уж имперским стал: земля-золото-серебро. Бывал он и не раз на планетах под этим флагом.

У кожемячных ворот (Краснов не успел узнать, отчего они так назывались), расположенных в крепостной стене на восточном спуске, их документы проверил хмурый вахмистр в длиннополой серо-зелёной шинели полевой жандармерии. С раскрытой кобурой на унтер-офицерской портупее и сдвинутыми ближе к бляхе сабельными ножнами, вахмистр как бы показывал, что в случае чего он шутить не будет и без промедления пустит оружие в ход. Удостоверившись, что документы в порядке, он козырнул и подал сигнал наряду открывать ворота.

Внешний периметр дворца охранял батальон жандармерии, внутренний гвардейцы.

Во внешнем дворе ординарец 'передал' Петра Викторовича дворцовому чиновнику в вицмундире с петличками коллежского секретаря, что по табелю о рангах Новороссии соответствовало армейскому капитану. Секретарь оказался парнем словоохотливым, любителем, как вскоре обнаружилось, шахмат и крепкого кофе. Секретарь должен был 'развлекать' пожилого, в его представлении, гостя в странновато-вызывающем полувоенном френче, пока неведомо как добившийся аудиенции визитёр ожидал оную. 'Развлекать' чиновнику было не напряжно и даже интересно. А что? Таинственный господин, которому была назначена аудиенция с Самим, с ходу убрал между ними дистанцию, представился и в свою очередь стал называть секретаря по имени-отчеству, к тому же глушил кофе как и он сам чашку за чашкой. И в шахматы он играл мастерски, не выиграть никак, аж азарт разбирает. Однако одежда посетителя вызывала удивление. За пять лет дворцовой службы, секретарь ни разу не встречал здесь никого без штатского или военного мундира. А этот пришёл в полувоенном френче, модном в некоторых кругах общества как деловая одежда. На иностранца визитёр не походил, разве только подмеченное словечко 'сыплется' выбивалось из образа, в Новороссии говорили 'сыпется'. Наверное, по заграницам пожил, там, говорят, в русских сеттльментах и не такое услышишь.

Дворец Краснову понравился. Собственно, комплекс правительственных зданий, возведённый в последнее десятилетие старой цивилизации, дворцом можно было назвать с большой натяжкой. Так уж бог весть когда повелось говорить в обиходе горожан, потом и чиновники это именование переняли. Много позже, в Дикую эпоху, вокруг комплекса возвели натуральные крепостные стены с башнями, бастионами, барбетами, горжами, парапетами и прочими достижениями военно-инженерной мысли, почёрпнутыми из древних справочников и учебников. Потом косметическим переделкам подверглись фасады и внутренние дворики, появились аллеи, беседки и вписанные в архитектурный ансамбль караулки. А полтораста лет назад комплекс начали достраивать, возводя фронтоны над колоннадами портиков, добавляя к стенам пилястры, а к зданиям ротонды в стиле ампир и прочая, и прочая… Изменения коснулись и интерьера зданий, теперь внутреннее убранство более соответствовало духу эпохи.

…В начале третьего совещание наконец-то завершилось. Оставшись в одиночестве, Верховный правитель Новороссии Ольшанский Аркадий Филиппович пребывал в тяжёлых раздумьях. Совещание с силовиками добавило и тревог, и вопросов. Трудных и, к сожалению, не разрешимых в ближайшее время вопросов.

Минуло три месяца как Ольшанский занял свой нынешний пост, прослужив до того несменяемо двадцать лет главой экономического департамента правительства в чине тайного советника, то есть статского чиновника третьего класса. Все двадцать прошедших лет он считал, что достиг вершины карьеры и совершенно не ожидал внезапного взлёта. И на кого? На пост Верховного! Правильно писал не раз перечитываемый им живой классик Бочаров: '…у нас в Новороссии любая самая тупиковая карьера может вдруг сделать столь стремительный взлёт, что 'счастливцу' раннее ни о чём подобном и на нетрезвую голову помышлять не приходилось. Бывает так случается, что единственным способным занять освободившееся место оказывается тот, кто давно уже достиг в своих мечтах вершины карьеры, а то и нераспознанный раннее талант, задвинутый в глухой медвежий угол. Из разряда вторых может вдруг оказаться мелкий провинциальный служащий или неуживчивый с воинскими начальниками сорокалетний штабс-капитан из дальнего гарнизона'.

Ко второму разряду Ольшанский себя, понятное дело, не относил. Ну а к первому… Единственным достойным, подходящим на пост главы государства он себя не считал. Имелись в обойме претендентов и более достойные. Тот же канцлер Повалоцкий Юрий Васильевич, старику шестьдесят восемь, а прыти как у молодого. Он же, кстати, и выдвинул Ольшанского на Тайном Совете, не смотря на, мягко говоря, натянутые отношения. К слову, больше двадцати лет приходилось Ольшанскому вариться с канцлером в одном котле, а последние двенадцать быть его непосредственным подчинённым. В той же Сокаре или в обеих Ракониях, не говоря уж о живущем интригами Великом Герцогстве, давно бы поста лишился, а может и головы. Там с нелояльными замами поступают просто. В Новороссии по иному, с канцлером и поцапаться не раз приходилось. Потому-то Аркадий Филиппович и был ошарашен, когда Повалоцкий предложил его кандидатуру. Остальные члены Тайного Совета не долго колебались. Собственно, кандидатур в этот раз было всего две: он и глава МИДа. Но старый несговорчивый хрыч Бондарев, действительный тайный советник и дипломат в пятом поколении, взял самоотвод с ходу, не пожелав оставлять свою вотчину.

Таковой способ передачи власти, стань он известен за рубежом, вызвал бы не мало удивления. Подобной процедуры, как и политической системы, там не было. Нечто близкое существовало в Южной Раконии, но всё же не то. Вдобавок, стань вдруг общеизвестна фамилия нового правителя Новороссии, новость вызвала бы не просто интерес, а минимум недоумение. Тайный советник, чин в котором до сих пор официально числился Ольшанский, не самый высокий, чтобы рассматривать его обладателя в качестве возможного кандидата. Официально Аркадий Филиппович и сейчас числился главой своего прежнего департамента. Но это лишь официально, как говорится, для чужих, а негласно – он теперь Верховный правитель одной из сильнейших мировых Держав. А всё же, Ольшанскому интересно было бы посмотреть на реакцию глав иностранных миссий, будь его назначение официально объявлено через СМИ, с публичной процедурой и прочими долженствующими атрибутами, ушедшими в историю два десятилетия назад.

Нынче времена другие, публичными фигурами остались глава МИДа Бондарев и Главковерх фельдмаршал Родионов. Если с Бондаревым понятно, ему ведь представлять Новороссию приходится на всяческих переговорах и тому подобных дипломатических мероприятиях, то с Родионовым ситуация качественно иная. В армии значение личности во главе Вооружённых Сил традиционно имеет огромное значение. Другое дело, что фельдмаршал в своём настоящем качестве известен скорее генералитету и ограниченному кругу старшего офицерства. Спросил бы кто у какого-нибудь поручика фамилию верховного главнокомандующего, тот и не ответил бы. Таково положение дел, диктуемое безопасностью, но оно же – палка о двух концах. Случись, не дай Боже, нечто грандиозное и трагичное, фактор авторитета, держащегося в тени Главковерха, может не сработать.

Ольшанский прикурил толстую бразильскую папиросу марки 'Noite', созерцая переполненную хрустальную пепельницу, в форме раскрывшегося бутона, которую прихватил при переселении из прежнего кабинета. Предшественник, царствие ему небесное, погибший от гранаты не установленного террориста-смертника, табачный дым на дух не переносил и приказал демонтировать в кабинете все вытяжки. Что-что, а вытяжки вернуть Ольшанский распорядился, едва справив новоселье, не дело ведь, когда дым под потолком стелится. И пепельница сгодилась, к тому же она дорогой, как воспоминание, подарок сослуживцев к пятнадцатилетию его службы, когда он ещё в Старграде обретался. Сперва в экономическом отделе 46-го завода – крупного оборонного предприятия, поставлявшего силовые установки для ВМФ, а позже курируя оборонный комплекс всего юга Новороссии. Времени же прошло с тех пор более двадцати лет…

Сигарет Верховный не любил, предпочитая им папиросы, изредка трубки. И сами папиросы он курил непременно бразильские, которые вместе с дешёвым тростниковым сахаром, по его мнению, были тем не многим, что имелось ценного в Новой Бразилии.

Привычно сминая зубами папиросный мундштук, Ольшанский думал о сегодняшнем, верней уже вчерашнем покушении на канцлера. Три человека погибло от рук террористов, двое телохранителей и случайная прохожая, переходившая на улицу на красный свет светофора. Не взбреди ей в голову правила нарушать, наверняка жива бы осталась, не получив своей пули. Случайная жертва… Боевиков было двое, вооружённых велгонскими тяжёлыми карабинами – самозарядными LK-12, калибра 10,16 мм. Такие карабины состояли в велгонской народной армии на вооружении кавалерии, частей охраны тыла и внутренних войск. Среди трофеев они были достаточно редкими, но достать можно. В пятизарядных магазинах к карабинам у боевиков находились патроны с бронебойными пулями. Откуда взялись террористы именно в то время и именно на том перекрёстке, где притормозил бронированный легковой 'Барс' с правительственными номерами, не установлено до сих пор. Первого боевика наповал застрелил уцелевший охранник из машины эскорта. Второго смертельно ранил оказавший поблизости прохожий, как выяснилось, владелец расположенной неподалёку булочной, закрывший её в это время на обед и направлявшийся домой. И пистолет он при себе имел, что являлось обычным делом в привычках добропорядочных граждан. Тупоносые пули 'Воркунова' булочника попали боевику в оба бедра, совершенно разворотив их, из-за чего эта сволочь, истёкла кровью по дороге в больницу. И концы в воду. Заподозрить булочника трудно, стрелял-то он по ногам и по картотеке жандармерии не проходит. Но к меткому охраннику у следователей имелись вопросы, не мог он что ли по конечностям стрелять? А с булочника какой спрос? Увидел нападение, проявил гражданскую сознательность, в запале лишних дырок наделал. Но этот же охранник, 'герой' что б его! Профессионал называется… Сам канцлер и его водитель отделались ранениями. Повалоцкому пуля зацепила предплечье. А так – пустяки. Обоих посекло осколками стёкол, как конфетти посыпавшихся от бронебойных пуль. Негодная марка стёкла, наверное. Обычные пули держат, только трещины идут, а от бронебойных почему-то брызги.

Однако, как уже успели доложить Верховному, завтра после обеда канцлер намеревается выписаться, наплевав на запреты врачей, и явиться на созванное на вечер экстренное заседание правительства. Силён всё ещё Василич, подумал про него Ольшанский, характер – кремень.

Верховный не спеша со смаком докурил, переворачивая листы свежих сводок. И вдруг ухватил плавающую где-то на краю сознания мысль. Впрочем, вполне привычную мысль, не раз его посещавшую, что на своём прежнем посту он ведь и не представлял всей полноты, всей трагичности того положения, в котором оказалась Родина. Бумаги, что тонкой стопкой лежали на столе перед ним, отражали изменения в оперативной обстановке за последнюю неделю. Здесь были сводки и от разведуправления генерального штаба, и от заграничного отдела ГБ, и от департамента дипломатической разведки, и от секретного отдела Жандармского Корпуса. Отдельно лежала сводка генштаба о положении на фронтах.

В стороне ожидал, требующий его резолюции, приказ Главковерха об освобождении генерал-фельдмаршала Блока от должности начальника генштаба. А жаль. Жаль, что удаляется из генштаба такой способный генерал. Блок, грамотный и решительный полководец, блестяще доказавший это в начале войны успешным наступлением на Пеловском фронте и взятием реммского укрепрайона, около года назад принял генштаб и тяготился нынешней должностью. Однако при этом он превосходно справляется с обязанностями главы мозга армии. Перед Верховным словно предстало его круглое высоколобое лицо с аккуратными закрученными усами – дань гвардейскому прошлому, следом в ряду образов почему-то появились вышитые золотой канителью жезлы на погонах. Начальник генштаба давно рвался в действующую армию, Главковерх, похоже, просто уступил его напору. Что ж, ему, Главковерху, видней, предложит нового начгенштаба, утвердим. Блок в следующем же приказе назначался командующим Невигерским фронтом, взамен исполняющего вторую неделю его обязанности генерала от артиллерии Зощенко, бывшего до трагической гибели прежнего командующего начальником артиллерийского управления фронта. 'Надо же было нарваться Ксешинскому'! – подумалось Верховному. Прежний комфронтом генерал-фельдмаршал Ксешинский погиб, совершая перелёт на борту штабного 'Владимира', выслеженного и сбитого велгонскими дальними истребителями. Подкараулили как разбойники, и ушли безнаказанно. В ходе расследования даже версия возникла, что велгонские охотники – опытные образцы реактивных истребителей, отмечались ведь уже на Пеловском фронте подобные аппараты, к счастью, не массово. Но доказательств получить не удалось. Скорее всего, это были двухмоторники, которые обычно противник использовал для сопровождения дальних бомбардировщиков.

Ольшанский подмахнул приказ и бросил его вместе с остальными бумагами в папку. Мысли в который раз вернулись к прошедшему совещанию и прочитанным сводкам. Всё говорило за то, что намечается нечто грозное, нечто столь грандиозное, что того и гляди зашатаются устои государства. Тут вам и активизировавшиеся в последнее время боевые группы подпольщиков-республиканцев, среди которых были как радикалы, фанатики идеи возрождения прежней федерации, так и выкормыши финансируемых из-за границы партий самого разного толка (что самое противное, частично их спонсировала прогнившая прослойка родной интеллигенции). Социалисты-республиканцы, социалисты-демократы, анархисты, конституционные либералы и прочая мишура. Тут вам и вновь появляющиеся подпольные типографии, взамен накрываемых полицией и жандармерией. Появляющиеся как роса по утру или, если угодно, как вши просто из грязи. И что поражает, оборудование и бумага никак не тянут на возможности партвзносов партийных касс. Время от времени, возникают подпольные радиостанции с крикливо-громкими и потому убогими названиями, типа 'Свободная Новороссия'. От кого свободная? Под сапогом чужой армии, надо полагать, настанет истинная свобода? Их, впрочем, неизменно пеленгуют, глушат и громят. Хорошо ещё, что возможностей организовать студию дальновидения у них нет. Но этого как будто мало, впервые за время войны были организованы беспорядки в нескольких городах, путём саботажа продовольственного обеспечения. Формула-то проста и известна из древних времён: создай ажиотаж и привлеки провокаторов – всё, бунт, не бунт, но волнения начнутся. Причём впервые за время войны были организованны саботажи на заводах, включая чисто оборонного профиля. Провокаторы, кто выявлен, отправлены на каторгу, с остальными обошлись нагайками или административными арестами. И что примечательно, после арестов бастующие не могли толком объяснить, на кой чёрт им бастовать-то понадобилось. Условия труда, оклады и рабочие графики, даже с учётом военных мер в экономике, в Новороссии такие, что пролетариям за границей только мечтать оставалось. В какой ещё стране существует сорокавосьмичасовая рабочая неделя? А больницы и школы при заводах? Впрочем, одна такая страна имелась – Ютония, да и то она ведь за океаном. А разве найти ещё такую страну, в которой бы мастер цеха имел заработную плату на уровне жалования коллежского асессора или армейского майора? Посмотрели б они, как живётся у Великого герцога или у островитян, там самый высококлассный рабочий никогда заработком не сравнится с самым мелким чиновником и ничего, почти не бастуют. У них с этим просто – слезоточивый газ, штрафы, бывает и огонь на поражение. Штрафы, между прочим, не обычные, прописанные в административном кодексе, а накладываемые владельцами заводов и фабрик как возмещение убытков за вынужденный простой. После таких штрафов от месяца до трёх бесплатно работают, не имея возможности уволиться. Уйдёшь с фабрики, угодишь в долговую тюрьму, пока кто-нибудь за тебя долг не выплатит. Многие годами сидят, а кто и всю жизнь, когда их из долговой тюрьмы на каторгу кидают. Вот так вот бастовать за границей.

Но главное, что вызывало наибольшую озабоченность, террор 'стирателей'. В сводке от секретного отдела Жандармского Корпуса среди прочего сообщалось, что вчера утром в пригороде Светлоярска удалось предотвратить покушение на главного инженера оборонного завода 'Звезда'. На заводе этом делают сверхмощные гаубицы ДБ-15 и ДБ-20 десяти и двенадцатидюймового калибров. В почти достроенном цеху запускается производство по переданным из усть-унгурского завода чертежам и спецификациям 254-мм миномёта ОМ-7Б. Ценой спасения главинженера стали жизни двух оперативников секретного отдела. 'Стиратель', как всегда после захвата, оказался безмозглым идиотом, будто кто-то стёр ему память, как стирают написанное мелом на школьной доске. В той же сводке сообщалось, что в тылу Аргивейского фронта вчера был вырезан весь находившийся на месте личный состав этапно-заградительной комендатуры станции Колмачёвка. По 'почерку' подозревается работа 'стирателей' и генерал-адъютант Ковригин, новый шеф Жандармского Корпуса, настаивает, что на нормальных диверсантов это не похоже.

Всё это укладывалось в одну схему: целенаправленная дестабилизация внутренней жизни страны, подрыв её обороноспособности и всех уровней системы безопасности тыла, а значит и мощи армии и флота. Цель – проигрыш Новороссии в войне.

'Ковригин, Ковригин… – продолжал размышлять Ольшанский. – Пятидесяти ещё нет, всего месяц как должность принял, а уже практически незаменим… А старого пердуна Межицкого всё-таки по-настоящему жаль'…

Межицкий, прежний шеф жандармерии, подал в отставку около месяца назад, после громкого скандала с Боровым – одиозным и, как считалось в народе, непотопляемым главой транспортного департамента. Межицкий был бессменным шефом Жандармского Корпуса с начала тридцатых, когда ещё не утвердилась концепция Тайного Совета, потому в народе его знали, и до недавнего времени он был одним из трёх публичных членов ТС. Но вот, как всегда это бывает, неожиданно разразился скандал, в котором оказались замешаны высокие жандармские чины. Последовали оргвыводы, внутреннее расследование и громкие отставки. Межицкий, не смотря на уговоры, тоже подал в отставку. Что ж, его право, честь дороже. Оставался 'непотопляемый' Боров. И что-то с этим мерзавцем надо решать. Уже сколько докладных об его паскудствах собранно! 'Ничего, подождём, когда он поглубже под себя яму выроет'…

'Может и прав Марцевич? – думал Верховный про слова директора ГБ. – Может и правда настала пора драконовских мер? У него как раз план внеочередных мероприятий разработан, но… Очень его план крут… С другой стороны, как бы потом поздно не стало, как в той старинной поговорке про жаренного петуха'…

Настенные часы-ходики показывали третий час ночи. В приёмной ждёт приглашения Краснов… Чисто по человечески Верховному было интересно посмотреть на живого инопланетника. Шутка ли, впервые за минувшие столетия на Темискире объявились гости! Верховный припомнил, как члены Тайного Совета воодушевились и одновременно обеспокоились известием, что пресловутая блокада прорвана, настал конец изоляции, но ведь и хрен знает, чем это может грозить. Это позже начальник разведупра и охолонил всех и успокоил заодно, доложив, что инопланетники и сами, как и вся планета, оказались в ловушке. Но тем не менее, гости извне, 'горячо изъявившие желание' сотрудничать с разведупром, вернее влиться в его ряды, кажется знали, как прорвать блокаду локуса окончательно. Ведь делали же это рунхи, пока в судьбу мира не вмешался 'Реликт'.

Рунхи… Верховный попробовал про себя это слово на вкус. Что ж, теперь-то, благодаря инопланетникам, он знает кто они. И кроме того, некоторые события и явления из новейшей истории предстают в совершенно ином ракурсе. Пора бы начинать аудиенцию.

– Просите господина Краснова, – распорядился он по селектору.

Получив вызов, коллежский секретарь, сопроводил гостя в кабинет Верховного.

Взору Петра Викторовича открылось просторное помещение, выдержанное в имперском стиле. На первый взгляд, всё здесь казалось гипертрофированных размеров: мебель, окна, гардины, люстра с хрустальными подвесками в центре потолочного свода, полотна с батальными сценами и портреты государственных деятелей прошлых времён, рядом с которыми колоннообразные двухметровые постаменты с бронзовыми и мраморными бюстами смотрелись карликами. Ворсистый однотонный ковёр тоже казался огромным, застилающим чуть ли не весь кабинет. Длинный Г-образный стол, отделанный линкрустом, начинался метрах в четырёх от входа и тянулся через весь зал, зрительно сужаясь к перемычке буквы 'Г'. Стулья под стать столу – с высокими спинками, широкие, будто делали их для великанов трёхметрового роста. В дальнем углу, у занавешенного окна, размещался дальновизор на массивной тумбе с выдвижными ящичками, а рядом остеклённый бар с бутылочной батареей.

Была ещё одна деталь в обстановке, на которую Краснов просто не мог не обратить внимания. Тонкая золотая табличка на обычной подставке из нержавейки, повёрнутая в таком ракурсе, что любому гостю можно было без труда прочесть выгравированную на ней надпись. Именно эта надпись и привлекла внимание. 'Жизнь подобна выстрелу в упор', гласила она.

'Что-то, вроде, знакомое', – подумал Краснов и память вдруг сама услужливо открыла доступ к давно не тревоженным закуткам. 'Жизнь подобна выстрелу в упор… Внезапно, без всякой видимой причины, не спросив на то его согласия, человека ставят перед фактом появления на свет'… – вспомнилось следом, а затем пришло и удивление, что здесь ещё помнят полубезумного мудреца Конрада, жившего в XIX или может быть в XX веке докосмической эры.

Верховный поднялся на встречу, рассматривая гостя с тем видом, с каким обычно сопоставляют облик известного по фотографии человека с ним же самим, но в натуре. Цепкий взгляд сквозь тонкие стёкла очков в элегантной роговой оправе, грузная фигура, утомлённое осунувшееся лицо, обрамлённое заострённой бородкой с проседью – Краснов примерно таким себе и представлял Ольшанского.

– Рад нашей встрече, Пётр Викторович, – произнёс Верховный с теплотой, протянул руку, одновременно другой указывая на стул. – Прошу.

– Благодарю, Аркадий Филиппович. Я рад, что вы нашли время принять меня.

– О чём речь? Мне давно следовало сделать это… Как добрались? Не утомились ли ждать в приёмной? – с напускной виноватостью осведомился Ольшанский.

– Об этом не извольте беспокоиться, Аркадий Филиппович. Ваш секретарь – заядлый шахматист. Давненько я не играл. Верховный улыбнулся, снимая очки и массируя глаза.

Пётр Викторович, в свою очередь, успел составить предварительное о нём мнение. Составить по первым впечатлениям, которые, исходя из личного опыта, как правило, оказывались верными. Для этого хватило всего лишь первых обронённых хозяином кабинета фраз, физиономических навыков Краснова и кое-какая информация, предоставленная в штаб-квартире разведупра. Несомненно, радовало то, что с Красновым не затевалась игра в инкогнито высшего руководства.

Во-первых, несколько удивляла такая вот форма приёма. В Новороссии приверженность к церемониалам была явлением распространённым, но Верховный изволил принять… Нет, не то чтобы как равного, а скорее как сослуживца из соседнего департамента. Во-вторых, на Ольшанского будто давила непомерная ноша, что сразу бросилось в глаза Краснову, как опытному чтецу душ человеческих. С подобными типажами государственных деятелей Петру Викторовичу приходилось сталкиваться не единожды. То что Верховный, будучи чиновником довольно высокого ранга, воспринял своё выдвижение не как высшую и желанную цель собственной карьеры, но как тяжёлую и вынужденную необходимость, этого Краснов конечно не знал. Но знал он другое, подобные Ольшанскому тихие и незаметные канцеляристы, волею судьбы возведённые к вершинам власти, были зачастую подвержены душевным терзаниям под грузом взвалившейся на их плечи ответственности. Со стороны это могло выглядеть как нерешительность, да иногда так и было. Но в данном случае не в нерешительности дело. Всё прозаичней, Ольшанский был обделён той несгибаемой волей, той слепой убеждённостью в собственной непогрешимости, что присущи натурам маниакально рвущимся к власти. К безраздельной власти. Рвущимся, не замечая на пути препятствий, каковы бы они ни были: люди ли вставали на их пути, традиции ли, основы государственности или вообще законы исторической эпохи.

– Вы не голодны? – поинтересовался Верховный. – Надеюсь, не откажите мне в удовольствии отужинать с вами? А то, знаете ли, трапезничать мне приходится всё чаще самому, при этом, когда доведётся. Заодно продолжим нашу беседу в приватной обстановке.

– С превеликим удовольствием, – согласился, успевший проголодаться, Краснов. Ежедневные физические нагрузки давали о себе знать.

– Распорядитесь подать ужин на две персоны, – бросил Ольшанский в селектор. – В личный кабинет.

Ладонь Верховного легла на голову серебряной конской статуэтки, стоявшей перед сомкнутой линией телефонов правительственной связи. Пальцы легко повернули лошадиную голову набок. Статуэтка оказалась с секретом, за спиной правителя появился проём в дотоле монолитной стене.

– Прошу, Пётр Викторович.

Пройдя коротким коридорчиком, они оказались в личном кабинете. Лишённое окон помещение было не большим и убранством сильно контрастировало с рабочим кабинетом. Более всего комната походила на жилую, в которой можно расслабиться, отвлечься от государственных забот. Вздремнуть на мягкой кушетке, полистать какой-нибудь томик, выбрав его из сотен стоявших в книжном шкафу собраний накопленной человечеством мудрости, или просто послушать музыку на проигрывателе последней модели. А можно и понаблюдать за пёстрыми рыбками в овальном аквариуме, стилизованном под иллюминатор, который словно приглашал заглянуть в мир царства морского.

Ужина долго ждать не пришлось. Появившаяся прислуга сервировала стол, на котором спустя несколько минут появились первые из поданных блюд: картофель-пюре с жаренным луком, индюшачья филейка под белым соусом, три вида салатов, бутерброды с осетровой икрой. Наличие икры Краснова удивило, ведь на сколько ему было известно, осетрина здесь водилась только на озере Невигер, которое нынче было ареной боевых действий. Видимо, из старых запасов икорка. Не станут же рыболовные артели под пулями да бомбами промышлять? Спиртное прислуга выставила в ассортименте. Покатый графин с охлаждённой водкой, по бутылке белого и красного сухих вольногорских вин, крепкий арагонский марочный херес, кантонский абсент, который в Новороссии называли полынь-водой или просто абцентом, и кантонский же коньяк. Естественно, всё богатство и разнообразие вино-водочной индустрии Темискиры Краснов изучить не успел, в этом деле и нескольких лет не хватит, если конечно каждый день не заливать за воротник. Поэтому он с интересом повертел некоторые бутылки, задержавшись на абценте, на котором на задней этикетке русским текстом сообщалось, что напиток получен из окультуренной полыни. Крепость указана о-го-го! Аж 85%. Однако на эксперименты сейчас не тянуло, потом когда-нибудь…

– Желаете испробовать? – спросил Ольшанский, отпустив прислугу. – А может коньячок-с? Или вино?

– Беленькой, пожалуй.

– Не угадал. А я, по старой привычке, налью себе хереса.

Разговор пошёл в неспешном темпе, касаясь общих тем. Тостов Верховный не предлагал, просто подливал вовремя гостю рюмку, задавая попутно вопросы. Спрашивал он о впечатлениях о Темискире, о Новороссии. О Сокаре тоже спросил, признавшись, что за границей ему побывать не доводилось. Его действительно интересовали впечатления сидящего с ним за одним столом инопланетника. Краснов, по мере утоления голода, отвечал на вопросы, иногда позволяя себе иронизировать.

– Не поверите, – сказал Верховный, промокнув салфеткой губы и позвонив в колокольчик, давая сигнал на подачу десерта, – я ведь, Пётр Викторович, в детские годы зачитывался фантастическими рассказиками о том как мы вновь выйдем в космос, покорим звёзды и встретим остальное человечество. Мечтал в юности конструктором стать, обитаемые ракеты проектировать, как в тех рассказах. Но увы, не смог противиться воле батюшки, избравшего для меня сию стезю служения по экономическому департаменту.

Последняя фраза настолько совпала с мыслями Краснова, что услыхав её, он ещё того крепче утвердился во мнении, что Ольшанский на посту Верховного правителя скорее фигура случайная, ставшая во главе государства по воле судьбы. Точнее по воле Тайного Совета, нашедшего в нём компромиссную фигуру. Возможно, нынешний правитель Новороссии был превосходным исполнителем и одарённым организатором, да так оно, видать, и было. Но этого мало. Не хватало Ольшанскому лидерских качеств, ой как не хватало. А без них на таком посту нельзя. При ином раскладе и при иной политической системе он бы не удержался на 'троне'.

– А обернулось-то оно во как… – продолжил Верховный. – Не мы к вам, а вы к нам… В столь тяжёлые для Новороссии времена.

– Увы, Аркадий Филиппович, времена не выбирают.

Времена для Новороссии действительно были суровы. Хуже, наверное, положение только в Хаконе, особенно для ХВБ и прорусского правительства, кстати, отнюдь не марионеточного. В Хаконе ведь вторая гражданская война идёт. Но Хакона Хаконой, а для осуществления задуманного была выбрана Новороссия, от чего и следует отталкиваться. К тому же, Краснов и компания питали к ней симпатию, она им и ближе, и родней, чем остальные темискирские страны. Впрочем, здесь не обошлось без исключения – Хельге, родившейся и выросшей на дойчеговорящей планете, ближе была как раз Хакона.

Положение в Новороссии и в самом деле не стабильное, стараниями Острецова и его начальства, Краснов в этом вопросе сильно поднаторел. Не только война была причиной. В стране отмечался разгул велгонской агентуры, включая действующих под этой маркой рунхов. Террор, саботажи и прочие 'прелести' тайной войны. Кроме того, страна находилась в нестабильном геополитическом положении. Давний и надёжный союзник – Аргивея потерпел военное поражение, часть экономически важных океанских коммуникаций блокирует флот Велгона, провокации на границе с Великим Герцогством. Арагонцы выжидают, пожалуй так можно охарактеризовать их внешнеполитическую линию. Партия войны давит на Великого герцога, сторонники мира, опасающиеся резкого усиления Велгона, своих позиций пока не сдают. Но кто скажет, какова будет их сила через месяц, через два? По большому счёту, партия мира, то есть та часть аристократии, что ратует за нейтралитет в идущей войне, опасается Велгона справедливо, видя потенциальную опасность его выхода к границам ВГА. В какой-то степени здесь работала до нельзя простая логика: раз уж велгонцы русских победят, то герцогская армия их тоже не остановит. Рано или поздно велгонская народная армия двинет свои ударные группировки на юг. Великий герцог своего мнения не высказывал, он искал истину, сталкивая лбами обе партии. Это ещё Краснову не было известно, что дипломатической разведкой Новороссии были отслежены переговоры велгонского посла с главами Кантонов о найме от трёх до пяти армейских корпусов. За золото кантонские наёмники издавна воевали по обе стороны океана. Зато знал Пётр Викторович о постепенном и неуклонном отставании Новороссии и остального мира от Велгона. Отставании в технологиях, прежде всего в военных. Подборки материалов, сделанные для него Острецовым, вызывали серьёзные опасения. Взять, к примеру, авиацию. Во всех странах сохранялся приблизительно одинаковый уровень развития поршневых самолётов, достигший в последнее десятилетие своего потолка. Разработки реактивных летательных аппаратов велись везде, однако реактивные эскадрильи в боевом составе воздушных флотов имели всего четыре державы: Велгон, Новороссия, Островной Союз и Северная Ракония. У этой четвёрки стран реактивная авиация насчитывала всего-то по несколько десятков единиц, что в принципе слишком мало, чтобы всерьёз делать на неё ставку. Но в Велгоне велись испытания, в том числе в условиях фронта, истребителей следующего поколения. С вертолётами ситуация была примерно та же, но здесь Велгон обогнал всех в численности. Штурмовых вертолётов у него имелось не более одной сотни, разбросанной по всем фронтам. Но вот транспортных – смело можно сказать: неисчислимо. Это конечно большое преувеличение, но на общем фоне их количество выглядело именно так. По данным разведки, их число приближалось к тысяче двумстам единицам.

Помимо этого, по просьбе начальника разведупра, 'Реликт' сделал снимки строительства 'интересного' объекта на севере Велгона, почти на самой границе с пустошами. Про назначение строящегося объекта, имеющего явно военное значение, сказать что-либо определённое пока было сложно. Но. Некоторые особенности налаживаемой инфраструктуры наводили на мысль о будущем космодроме. Пусть примитивном, но всё же. Не хило они разгулялись, подумал тогда Краснов, обсуждая снимки с Кочевником и офицерами разведуправления. Этак через год-два, а может и раньше, начнут спутники запускать. Сперва примитивные, как на заре космической эры человечества, потом геостационарные. Кто знает, может сразу с последних начнут? Так глядишь и боевые платформы на орбиту выведут или ещё какой 'сюрпризец'.

– Как устроились, Пётр Викторович? – между тем спросил Верховный, наливая в фужер яблочный сок, которым он вознамерился запивать поданные на десерт пирожные с шоколадным кремом. – Нет ли у вас претензий?

– Какие претензии, Аркадий Филиппович, помилуйте, – отозвался Краснов. Себе на десерт он предпочёл песочное пирожное с ореховой крошкой и брусничный морс. – Стараниями генерала Хромова, устроились мы… да хорошо мы устроились. В домиках на территории учебного центра нас разместили. К жилью мы не притязательны, поэтому даже как бы в восторге.

– Вот и славно. Через недельку, как пообвыкнитесь, войдёте в курс надлежащих дел, решим вопрос о вашей легализации.

'Пообвыкнуться и войти в курс мы и раньше можем', – подумал Краснов, но озвучивать мысль не стал.

Исключая добровольного затворника Еронцева, бессменно нёсшего вахту на 'Реликте', Краснов вместе с группой каждый день проводил по распорядку учебного центра разведуправления. Ежедневно шли напряжённые занятия: изучалось стрелковое оружие и спецсредства ближнего боя, велись стрельбы из многих видов вооружения (пару раз даже из танка стрельнуть разрешили), плюс физо, вождение автотранспорта и бронетехники. Одновременно проводились занятия по спецпредметам, группа перенимала специфику и отработанные методики работы 'приютившего' их разведупра и конечно в нагрузку шло углублённое изучение реалий этого мира. Как в шутку сказал однажды генерал-майор Острецов, как будто диверсантов для заброски готовили из них, но для заброски на свою же территорию. На физо Краснову приходилось хуже всех, выматывался он быстрей, сказывался возраст. Но ни он и никто из ребят не спорили с таким диковатым, на их взгляд, методом приобщения к разведуправлению генерального штаба. В чужой монастырь, как правильно подметили древние, со своим уставом не ходят.

– Я вас позвал, Пётр Викторович, затем, собственно, – перешёл к главному Верховный, отставив опустевшее блюдце, – чтобы обсудить два вопроса. Конечно, пригласить вас следовало бы раньше, когда я только ознакомился с докладной запиской Хромова. Но, к сожалению, всё не досуг было.

Краснов кивнул. Что могло быть изложено в докладной начальника разведупра генерала Хромова, он примерно представлял, так как успел и даже не раз успел с ним многое обсудить.

– Первый вопрос, – продолжил Верховный, – касается ваших дальнейших планов по поиску выхода из проклятого локуса, в котором очутился наш мир. Как видите, наши с вами интересы совпадают, вы стремитесь отыскать путь домой, чем в случае успеха, окажете неоценимую услугу нам. Второй вопрос – это, собственно, ваш статус у нас. С чего бы хотели начать?

Прежде чем ответить, Краснов запил пирожное и отодвинул фужер и блюдце, давая понять, что теперь он весь во внимании.

– А знаете, Аркадий Филиппович, давайте начнём со второго.

– Пусть будет так. Хочу обозначит сразу: никаких сложностей в этом вопросе я не вижу. Но, во-первых, вы должны принять присягу, тогда более не будет 'вас' и 'нас', будем 'мы'. Во-вторых, некоторые моменты я предпочитаю обсуждать заранее, чтобы не возникало потом неясностей.

– Присягу мы примем. Здесь я препятствий этического плана не вижу. Часть из нас – люди в прошлом военные, что такое Присяга и что её дают своей Родине и дают один раз, знаем. Поясню. Дмитрий Семёнов: его родной мир оккупирован, попытайся он вернуться, его непременно казнят как шпиона, диверсанта или просто нелояльного элемента. Его Родина, как таковая, перестала существовать, планета под властью захватчиков стала совершенно другой, невыразимо преобразилась. Можно ли полагать, что данная им когда-то присяга утратила значение? Мы полагаем, что можно. Далее, Ярема Красевич: выдворен из родного мира, лишён гражданства. Думаю, тут нет вопросов. Лично я присягал давно не существующей державе, а ваш мир можно по праву считать её осколком… Хельга Вировец и Александр Кужель военными никогда не были и присяг не давали…

– Вы забыли упомянуть вашего капитана.

– Еронцев – это отдельный вопрос, Аркадий Филиппович. Дело в том, что даже для меня он не является непосредственным подчинённым. Он, так сказать, автономен. Человек он замкнутый, к нашим общим делам жгучего интереса не проявляет. Я не имею в виду основную задачу моей группы, как и поиски выхода отсюда. Я говорю про наши 'приключения' на Темискире.

– Хорошо, – Ольшанский поднял ладонь вверх. – Оставим пока Еронцева и поговорим о статусе. Признаться, мне не до конца ясно как с вами быть. С одной стороны мы признали в вас союзников, с другой вы становитесь военнослужащими Вооружённых Сил Новороссии. Естественно, как союзников мы вас и рассматриваем, но о самом вашем существовании в этом качестве будет известно незначительному кругу лиц. Отсюда вытекает следующее: для всех остальных вы будете сотрудниками разведуправления и только. А значит, у вас будут определённые права и обязанности. Краснов согласно кивнул.

– Следовательно, – продолжил развивать мысль Верховный, – вам будут присвоены воинские звания. Этот вопрос Хромов оставил на моё усмотрение.

– То есть, вы в затруднении, какие звания нам присвоить? С Вировец и Кужеля хватит и вольноопределяющихся. Высшее образования они имеют… Это устроит всех, включая их самих. Нас же остальных можете произвести в наши последние чины. Я лично на адмиральские орлы не претендую.

– Вот тут-то, Пётр Викторович, и кроется загвоздка. Проще всего с Красевичем, никому не известный поручик не обратит на себя внимания. Но как быть с Семёновым? У нас бригадных генералов нет. Но если б и были. Даже представим мы его к генерал-майору… Генералитет – довольно замкнутый слой. Как бы мы к вам хорошо не относились, но даже внутри разведуправления никому до того незнакомого генерал-майора воспримут в штыки. Что касается вас лично, то кавторанг также не лучший вариант. Наш флот – ещё более замкнутая среда, нежели генералитет. Там не то что адмирал, там любой штаб-офицер на виду.

– Что же, Аркадий Филиппович, остаётся? – Краснов улыбнулся. – Уж не в прапорщики нас метите? Ольшанский коротко рассмеялся.

– Насмешили, Пётр Викторович, насмешили. Я предлагаю вам обоим полковничьи погоны.

– С Семёновым я могу понять. Но я?.. Офицер флота и вдруг сухопутный полковник? Ммм… Как-то не по мне это.

– Хорошо, – вздохнул Ольшанский с видом взрослого, уставшего втолковывать очевидные вещи ребёнку. – Допустим, ваши погоны не вызовут ни у кого вопросов. Однако давайте представим, что вы столкнётесь с любым нашим флотским офицером.

– Я вас понял, Аркадий Филиппович. Специфические знания, жаргонизмы и 'повадки' меня выдадут с головой. Как не обидно, но признаю вашу правоту. Я ведь и в самом деле не морским офицером был, – Краснов припомнил, как на Антике он как-то ляпнул 'субмарина', и как при этом на него командующий базы покосился. Он тогда не знал, что военные моряки это словечко не употребляют, а говорят 'подводная лодка' или 'подводный корабль'.

– Тогда будем считать, что здесь мы достигли согласия. Итак, у нас остаётся первый вопрос, – Верховный провёл рукой по бородке и добавил: – Я не берусь выяснять ваши ближайшие планы, меня интересует, так сказать, общая перспектива.

– Что вам сказать? В перспективе нас ждут экспедиции в пустоши. И я пока что затрудняюсь сказать, в каком даже направлении. Будут ли это экспедиции по сухопутью или же по морям-океанам я тоже пока не знаю. Верховный усмехнулся и заявил:

– Понимаю, что это сейчас преждевременный вопрос, но меня интересует, какие суммы вам понадобятся. Возражения в духе: 'мы всё сделаем сами' я отметаю с ходу… Впрочем да, давайте оставим это на потом, когда наметится что-либо конкретное. Как говорится, будет день, будет и пища…

– Согласен. Финансовый вопрос лучше оставить на потом. А сейчас, Аркадий Филиппович, прежде чем я поделюсь с вами своими задумками, позвольте пригласить вас и всех желающих господ на борт 'Реликта'. Посмотрите какими возможностями мы располагаем, ознакомитесь с кораблём… Есть у меня некоторые, смею надеяться, любопытные мысли. Но об этом потом, там на орбите. Там я с вами этими мыслями и поделюсь, так как понадобится наглядная демонстрация.

– Договорились, Пётр Викторович… Экскурсию можно устроить, думаю, завтра же.

– Как скажите, Аркадий Филиппович. Стало быть, станем готовиться на завтра.

– Итак, – произнёс Ольшанский, – я вас слушаю…

Экскурсия на 'Реликт' была перенесена в ночь с четвёртого на пятое. На этом настоял генерал Хромов, как куратор мероприятия. Мотивы начальника разведупра были ясны и не вызвали возражений. Он не желал привлекать лишнего внимания вражеской агентуры, как и ненужного внимания персонала базы ВВС Щелкуново-2, куда должен был прибыть шлюп с 'Реликта'. О готовящемся мероприятии знал ограниченный круг начальствующего состава базы и техников батальона аэродромного обслуживания, об этом Хромов позаботился на пару с шефом Жандармского Корпуса, в чьём ведении находились особые отделы.

Так как факт визита высокой делегации на базу не афишировался, аэродром продолжал работать в обычном режиме. Ночью интенсивность воздушного движения была низкой, на дежурстве находилось только звено истребителей ПВО. Да изредка сигналил красными вспышками ближний привод и перемигивалась посадочными огнями одна из ВПП, когда на неё заходил на посадку тяжелогруженый транспортник, различимый благодаря габаритным огням.

Для приёма шлюпа была избрана вертолётная площадка, находившаяся на самом отшибе, рядом с границей минного поля. Со стороны аэродрома здесь обзор прикрывал пустующий ангар.

По настоянию всё того же генерала Хромова, в целях скрытности обошлись без правительственного картежа, вместо автомобилей сквозь аэродром проследовала колонна БТРов. На служебном внедорожнике колонну сопровождал командующий базы во избежание переполоха и возможных недоразумений. БТРы остановились у площадки, 'десант' из членов Тайного Совета и иных удостоенных поспешил поскорей выбраться наружу. Путешествовать подобным малокомфортным способом многим было непривычно. Представителей Тайного Совета среди экскурсантов оказалось менее половины, так как некоторые из них попросту отсутствовали в столице.

Исключая Краснова и напросившейся Хельги, народу набралось десятка полтора. Из Тайного Совета присутствовали Верховный, канцлер и ещё четверо статских, плюс Хромов, шеф жандармерии Ковригин и директор ГБ Марцевич с двумя помощниками в полном боевом облачении – так, на всякий случай. Среди остальных удостоенных были Острецов, Мелёхин (об его включении, но без его же ведома, похлопотала перед Острецовым Хельга), незнакомые Краснову статский советник преклонного возраста и представитель генштаба в чине генерал-лейтенанта, выделявшийся 'из толпы' военных тем, что был единственным здесь по форме номер 3, к тому же с аксельбантами, которые в Новороссии полагались офицерам генштаба и адъютантам командующих.

Шлюп опустился на площадку почти беззвучно, стремительной тенью скользнув из-за облаков, не выдавая себя габаритными огнями. Еронцева на борту не было, шлюпом управлял автопилот, поэтому когда раскрылись створы рампы и на бетонные плиты приглашающе опустился трап, по рядам присутствующих пронеслись перешёптывания. В открывшемся проёме ведь никого не было.

Вызывая у Верховного, а с ним и у некоторых других собравшихся, недовольство столь явной демонстрацией недоверия, первыми к трапу, по сигналу директора ГБ, выдвинулись архаровцы. Скрывая усмешку, Краснов помог им обследовать шлюп. Наконец, один из них рапортовал Марцевичу, что явной угрозы не замечено и с Ольшанским во главе к трапу потянулся ручеёк экскурсантов.

Хельга ни с того, ни с сего вообразила себя стюардессой и вызвалась помочь всем поудобней устроиться в антиперегрузочных креслах, сопровождая процесс комментариями и пожеланиями приятного полёта. И вот спустя четверть часа, когда улеглась вызванная полученными впечатлениями суматоха, орбитальный челнок плавно оторвался от земли. Иллюминаторов в шлюпе не было, их заменяли стереоэкраны наружных камер. Весь полёт экскурсанты провели не отрываясь от них, особенно при выходе в верхний слой мезосферы. Потом, в экзосфере, когда их родная планета предстала во всей красе, модулированный бортовым вычислителем голос сообщил, что полёт подходит к завершению. Шлюп вышел на курс скорректированной глиссады и вскоре его поглотил один из внешних ангаров 'Реликта'.

Еронцев встретил гостей как радушный хозяин. Поприветствовал, изрёк по памяти заранее подготовленную коротенькую речь, о чём его накануне попросил Краснов для придания атмосферы торжественности, и повёл делегацию по просторам корабля. Первым делом капитан показал отсеки с жилыми каютами, сопровождая демонстрацию комментариями и отвечая попутно на вопросы. После отсеков настала очередь центральной рубки управления. Там делегация 'застряла' надолго. Лекция капитана всецело завладела вниманием гостей. А рассказывал он, не вдаваясь в технические подробности, о стоящих перед ним задачах, о назначении представленного на всеобщее обозрение оборудования, о принципах звёздной навигации, о собранных и обработанных данных о Темискире и её луне, о начатых им исследованиях пустошей.

Однако в рубке в этот момент находились не все. Краснов поздно заметил отсутствие Хельги и Мелёхина. Тут и гадать не надо – застряли в жилом отсеке. Зная натуру Хельги, Пётр Викторович мог себе представить, как ей не терпелось показать любовнику свою каюту, обустроенную в соответствии со всеми её вкусами и запросами. А заодно и шмотками похвастаться, каких на Темискире нет и не могло быть. Да уж, Хельга осталась верна себе: на 'Реликт' первые лица государства со свитой пожаловали, а ей до фени, лишь бы в постели покувыркаться.

Лекция и в правду затянулась, чему Хельга была только рада. Зная способности Еронцева приковывать внимание, особенно если на него вдохновение снизойдёт, она могла смело рассчитывать часа на полтора свободы. А может и на больше.

Конечно, Мелёхину тоже хотелось бы поприсутствовать там. Но если уж выбирать между жаждой к неизведанному и Хельгой, он с лёгкостью выбрал её общество. А неизведанное… Что ж, подождёт неизведанное, даст Бог, наверстается ещё.

Обнажённая, уставшая и довольная, она разливала по бокалам сладкое шампанское, размышляя, почему всё приятное так быстротечно. Вот и полтора часа почти на исходе. Отчего человеческая психика так устроена, что всё плохое субъективно воспринимается бесконечно долгим, а мгновения радости так и остаются мгновеньями? Это казалось ей верхом несправедливости. Лучше бы наоборот или хотя бы когда так, а когда и этак.

Подхватив бокалы в каждую руку, она возвращалась к постели, идя намеренно не спеша, чтобы Мелёхин подольше повосхищался её фигурой. Приятно ведь когда на тебя так смотрят.

– Вторая бутылка, – сообщила она. – Я, кажется, окосела слегка. Или не слегка. А ты, Андрюш, как стёклышко. Мелёхин улыбнулся, беря протянутый бокал.

– Имею выработанную годами стойкость. Слушай, Хелька, а нас не хватятся?

– Не хватятся! – отрезала она с наигранной злостью. – Снова за своё? Просила же, не называй меня так. Я Хельга.

– Угу, – кивнул он, делая глоток. – А твои тебя Кометой называют. Позывной?

– Да, – она провела ладонью по его лицу, а когда он улыбнулся, не сдержалась и прыснула. – Знаешь, я поняла, кого ты мне напоминаешь…

– Ну и кого же?

– Чокнутого механика.

– Вот спасибочки… – он нахмурился. – Не понял логики…

– Погоди дуться. Есть в необъятной галактике одна чокнутая планета, где живут сектанты-механики. Вообще-то это не религиозная секта, да и не секта как таковая… Живут они обособленно ото всех других миров. Чокнутыми их называют за пристрастия ко всяким имплантациям.

– Ты бы мне словечко это объяснила что ли…

– Вживляют себе разные механические штуковины, чтобы таким образом усовершенствовать своё тело или продлить ресурсы органов, конечностей и чего там еще в человеке есть.

– Ну-у… – протянул он отхлёбывая. – Про усовершенствования ничего не скажу, а продлить ресурс печени – штука полезная.

– Видел бы ты их! Дрянь всякая на мордах, на теле, в теле, некоторые извращенцы и на людей-то не похожи. А продлить телесные ресурсы можно и иными способами. Есть на то биотехнологии.

– Ну-ну, – буркнул Мелёхин. – И чем же это, интересно, я на этих чудиков похож?

– Да не то чтоб похож… Просто ты зубоскалишься, вот и навеяло…

– Ещё раз спасибо, Хелька. Теперь я ещё и зубоскалюсь…

– Ещё раз назовёшь меня так и… – она не договорила, поверженная его стальной улыбкой. Не получалось у неё злиться, хоть ты лопни.

И вдруг ей в голову стукнула одна мыслишка. Мелёхин ведь на гитаре играет и поёт в придачу. В каюте как раз и инструмент имеется, куда ж без него?

– Слушай, сыграй мне, а?

– На чём? – удивился Мелёхин. – Кроме гитары ничему не обучен. – Но по её реакции он понял, что гитара таки имеется и отвертеться не получится. – Ладно, тащи… Ща явлю талант.

Хельга поставила бокал на поднос у кровати и поднялась со всей возможной грацией. Ведь когда он её так беззастенчиво разглядывает, словно истома по телу разливается. Вот опять, кажется, заводиться начала.

– И откуда у тебя гитара? – поинтересовался Мелёхин, когда она вернулась. – Я себе воображал, что у вас там что-нибудь посовершеннее придумали. И сама-то играть умеешь?

– Обижаешь. Имею классическое воспитание. Музицирую, пою, танцую. Могу, конечно, и на синтезаторе мелодий налопать, но живая музыка куда приятней. И ценится на порядок выше.

– Та-ак-с… что у нас тут… – Мелёхин принял гитару и по-хозяйски её осмотрел, а потом и перебрал несколько аккордов. – Шестиструнка. Плохо. Я на семиструнке привык… Ладно, что спеть-то?

– А что хочешь.

Он кивнул. И вот полилась грустная мелодия. И сложная, и удивительно простая одновременно. Хельге она понравилась, было в ней что-то такое берущее за душу, красивое и печальное. Потом Мелёхин начал другую мелодию, тоже печальную, запев с хрипотцой:

Закат горит и ветер гонит дым.

После атаки тупо и устало,

Я глажу друга и прощаюсь с ним.

Мой друг, мой конь, вот и тебя не стало.

Теперь со мной остались трое:

Подруга сабля, чарка и злодейка горе…

Внезапно он оборвал игру и застыл.

– Не могу дальше… Прости. Хельга коснулась его пальцев, зажавших гриф.

– Такое чувство… – попытался объяснить он, – что я не имею права на всё это… – он обвёл рукой вокруг. – Я здесь с тобой и мне хорошо… И не обязательно здесь даже. И там в Светлоярке… А ребята кто в земле, кто на передовой. А я как предатель… Дерьмово, одним словом.

– Ну что ты, Андрюш… – Хельга обняла его, не обратив внимание, что дека больно упёрлась в грудь. – Ты не предатель. Ты совсем не предатель, у тебя теперь война на другом фронте… Скажи, а конь про которого ты начал петь…

– Сивка… – голос Мелёхина смягчился, но глаза застыли. – Одиннадцать лет он был моим… Другом он моим был. Два года мы с ним воевали. А потом его ранило. Сильно… Я слёз не стыдился.

– Ранило, но не убило. Его не смогли вылечить?

– Вылечить? Ты знаешь, что такое тяжело раненые лошади? Их пристреливают из жалости. А у меня рука не поднялась. Смотрел на Сивку, а он в глаза мне заглядывает, плачет, хрипит, копытом гребёт… Я зажмурился, отвернулся, когда товарищ пистолет вытащил…

– Не понимаю. У вас ветеринаров не было?

– Где? В тылу противника? Какие там, к чёртовой бабушке, ветеринары?

…Кажется, мероприятие удалось по всем пунктам. В этом Краснов был теперь совершенно уверен. Высокопоставленные гости, вволю попотчевав себя долго ещё не померкнущими впечатлениями и охотно удовлетворённым капитаном любопытством, пребывали в заметно возбуждённом состоянии. А ведь для многих из них это был только лишь начаток открывавшихся перспектив и они это знали. Заодно, Еронцев смог исподволь донести мысль, что на борту 'Реликта' он единственный полновластный хозяин. И очень кстати. Сама собой отпала некоторая двусмысленность положения Краснова и его группы. А ну как кто-нибудь из этих господ решит потом когда надо и когда не надо 'Реликтом' пораспоряжаться? А так – сразу некая граница обозначена, а ежели помощь корабля понадобится – мол, обеспечим в лучшем виде.

Оставалась ещё одна, подготовленная Красновым, демонстрация. В медицинском отсеке. Пора бы уже население если и не всей Темискиры, то хотя бы Новороссии к достижениям современной медицинской науки приобщить. Пусть без широкой огласки, пусть в очень скромном объёме (возможности 'Реликта' ведь ограничены), но тем не менее. А то рунхи в Велгоне во всю промышляют запрещёнными в галактике биотехнологиями, так и нам найдётся чем им ответить. И ничего противозаконного. Самые что ни наесть передовые достижения медицины.

Для этой демонстрации Краснов и взял с собой Хельгу, лучше всех освоившую медоборудование. На её личном канале он послал приказание явиться в медотсек незамедлительно. А то устроила, понимаешь, романтическую прогулку кавалеру, пора и честь знать.

Когда высокие гости, ведомые Еронцевым, прибыли в медотсек, Вировец и Мелёхин находились уже там. Краснов придирчиво осмотрел сменённый Хельгой туалет, но придраться было не к чему. И тут же перехватил недовольный взгляд Острецова, брошенный им на бравого, хоть сейчас готового на строевой смотр, ротмистра. Но генерала этим не возможно было провести, по возвращению Мелёхина ждал 'ковёр'.

– Перед вами, господа, – завладел всеобщим вниманием Краснов, – корабельные УБээРы. То есть универсальные блоки регенерации. Каждый УБээР имеет по шесть индивидуальных программируемых капсул, предназначенных для регенерации ампутированных конечностей или повреждённых внутренних органов. Как и всякий звездолёт, сходящий со стапелей в последние полвека, 'Реликт' имеет на борту УБээРы, у него их даже три (то что корабль намного древнее, Краснов решил здесь не озвучивать). Честно сказать, господа, их четыре, но один из блоков является резервным и неизвлекаемым.

– Но это же… – не сдержался кто-то из статских.

– Вы хотите сказать, сударь, – начал директор ГБ, – что три таких УбээРа можно демонтировать? И следовательно…

– Совершенно верно, – подтвердил Краснов. – У меня давно созревала идея предоставить их в распоряжение госпиталей.

– Надо проработать этот вопрос с Главмедупром, – заявил Верховный и повернулся к стоящему позади чиновнику в преклонных летах, тот кивнул и стал быстро что-то писать в блокноте. – И каковы, Пётр Викторович… э-э… Как бы это выразиться?.. Какова 'пропускная мощность' этих УбээРов?

'Странное словосочетание', – подметил Краснов. Может быть, в Ольшанском невольно проклюнулось заводское прошлое?

– Каждый сеанс регенерации является единовременным и непрерывным, – стал отвечать Краснов. – Скажем, отращивание конечности занимает от десяти до пятнадцати корабельных суток, по сути тех же темискирских суток. То есть, один УБээР способен за месяц пропускать по двенадцать-восемнадцать человек. Сроки реабилитации, прошу прощения, это уже уровень местной медицины. Но как правило, после сеанса человек возвращается в строй за месяц. Если брать восстановление внутренних органов, излечение последствий баратравм, ожогов кожного покрова и прочее, то сеанс занимает три-четыре дня. Как не трудно подсчитать, за месяц выходит примерно сорок-шестьдесят человек. Конечно, это капля в море, но чем богаты, как говорится…

– Да пусть и капля! – перебил канцлер. – Но скольким мы сможем помочь! Низкий поклон вам и вашим коллегам, Пётр Викторович…

– Не стоит, Юрий Васильевич, – Краснов неожиданно для себя смутился, – это наш долг даже не как союзников и друзей… Это долг человека.

– Остаётся решить как эти УБээРы переправить вниз и в каком госпитале их разместить, – сказал Верховный. – Сперва, думаю, непременно надо будет организовать ответственную медицинскую комиссию, отобрать кадры для будущего персонала. Решить вопрос с загруженностью блоков.

– Два УБээРа, – предложил Краснов, – можно нацелить на увечных, оставшийся на восстановление комиссованных или непригодных к строевой службе.

– Что ж, можно и так, – согласился Ольшанский. – А на каком принципе работает УБээР? И много ли потребляет энергии? Это я к чему, Пётр Викторович, это я к тому, что не столкнёмся ли мы потом с проблемой энергоголодания?

– Об энергообеспечении беспокоиться не стоит, – заверил Краснов. – Блок питания УБээРа, с учётом максимальной расчётной нагрузки, потребляет энергии, по меркам вашей планеты, очень мало. На борту корабля имеются запасные зарядные батареи, которыми можно будет заменить разрядившиеся. Те, в свою очередь, будут отправляться обратно на корабль для восстановления. Увы, но приспособить зарядку батарей на месте, это, боюсь, пока что неразрешимый технический вопрос. Что же касается принципа работы УБээРа, о нём вам расскажет госпожа Вировец. Краснов кивнул ей, и прежде чем она начала, спросил у Острецова:

– Вы позволите, Ростислав Сергеевич, задействовать вашего ротмистра в качестве естествоиспытателя?

Острецов переглянулся с Хромовым, мол, нет ли у начальника возражений и коротко кивнул.

Получив одобрения, а иного Краснов и не ждал, он взял за локоть Мелёхина и, подводя того к активированной капсуле, распорядился:

– Разденьтесь, сударь, до трусов. А дальше Хельга вам объяснит как ложиться и куда девать руки-ноги. Потом глянул на Вировец и бросил:

– Начинай.

Глава 12

В родном Старграде ротмистр Муранов не бывал больше года. Как-то всё служба не отпускала. И вот получил, наконец, две недели давно заслуженного отпуска и приехал домой к престарелой матери, жившей в опустевшей четырёхкомнатной квартирке. Трудно ей было одной, дочери замуж повыскакивали и поразъезжались кто куда, а единственный сын на фронте. Трудно и одиноко. Поэтому весь первый день ротмистр посвятил матери, а набраться свежих впечатлений о родном городе решил потом. А куда спешить?

На второй день, когда он, давно отвыкший от домашней пищи, уже доедал с любовью вылепленные матерью пельмени, в дверь позвонили. На пороге появился раскрасневшийся от мороза жандарм срочной службы.

– Здравствуйте, сударыня, – поприветствовал тот. – Не скажите, здесь ли проживает ротмистр Муранов? Я должен передать ему пакет.

– Проходите, молодой человек, проходите, – пригласила мать. – Сейчас позову.

Муранов отодвинул опустевшую тарелку, протер салфеткой губы, попутно размышляя, за каким чёртом кому-то понадобилось присылать по его душу вестового. Неужели срочно отзывают? Всё может быть. Однако быстро реагируют, если так. Вчера только на учёт встал.

Он вышел в прихожую в чём был по-домашнему: в тапках на босу ногу, в майке и старых давно не модных брюках. Вестовой поначалу замялся, не ожидал всё-таки увидеть ротмистра в таком виде. Потом козырнул и, протягивая пакет, представился:

– Старградского территориального батальона жандарм Степанищев! – парнем он оказался здоровенным, что не удивительно, других в жандармы не брали.

– Проходи-ка, братец, на кухню, – кивнул Муранов, беря пакет. – Подождёшь меня там. Погреешься.

– Благодарствую, господин ротмистр.

На кухне Муранов усадил вестового у самой печки, подбросил дров и достал из буфета рюмку и бутылку перцовой настойки. Вестовой, тем временем, жадно протянул к огню озябшие ладони. Озябшие, не смотря на рукавицы, которые он уже успел стянуть.

– На вот для сугреву, – протянул рюмку Муранов. – А потом чайку попьёшь, чтоб как проберёт, сразу горяченьким… И шапку сними, не в конюшне…

– Благодарствую. С пакетом подмышкой, Муранов вышел.

Мать с радостью согласилась приготовить гостю чай и даже вареньем попотчевать. Но невысказанная тревога в её глазах не укрылась от сына. Муранов только покачал головой, мол, ничего страшного.

Вскрыв пакет, он внимательно прочитал содержимое. Слава Богу, его не отзывали из отпуска. Но послание интриговало загадочностью. Что за игры, чёрт подери? На кой хрен ему являться в кабинет ?14 административного корпуса следственной тюрьмы? Какой интерес к нему имеют к территориалы? Он особист, контрразведчик. Даже если бы вызвали в расположение полевого батальона, расквартированного в городе, это ещё можно было бы понять. Да и то, какое отношение имеет он, особист, к местным делам? У него другие заботы.

Продолжая теряться в догадках, Муранов одевался в повседневку, пылившуюся в шкафу с довоенного времени. Приколол на китель 'Святого Георгия' 4-й степени за взятый и удержанный ДОТ – свою первую за всю войну награду. И окунувшись в воспоминания, извлёк новенькие, почти не разношенные яловые сапоги. Потом пристегнул к портупее ножны с саблей и кобуру.

На кухне в нос ударил запах свежей ваксы, источаемый отогревшимися у печки сапогами вестового. Парень с удовольствием присёрбывал из трёхсотграммовой чашки, ложками поглощая клубничное варенье в прикуску с песочным печеньем домашней выпечки. Когда вошёл Муранов, он машинально подскочил. Рефлексы взыграли при виде офицерского мундира, а увидав 'Георгия', подобрался, козырнул и засмущался. 'Эх, балда!' – посмеялся про себя Муранов.

– В столовой тоже так вскакиваешь?

– Никак нет, господин ротмистр!

– Сядь. Пей чай спокойно, доедай варенье. Грейся. Если есть полчасика, можешь задержаться. А я пойду.

– Когда ждать-то тебя? – спросила мать.

– Скоро, мама. Ты уж поухаживай за гостем без меня.

– Ну иди. А я послушаю, чем нынче молодёжь живёт…

На улице последнее время стоял крепкий мороз. Муранов не пожалел, что поддел кальсоны с начёсом и вшивник под китель, а под шерстенные портянки тёплые носки. Шапку он тут же натянул на уши, а то пока дойдёшь, отвалятся. И снега навалило в городе порядочно, дворники и снегоуборочные машины третий день гребутся. Хорошо хоть снежный заряд иссяк, а то, пожалуй, из подъезда не выйдешь. Не верится даже, что, по словам матери, несколько дней назад теплынь была.

Добираться до следственной тюрьмы было не далеко. Почти центр города, минут двадцать пешёчком по родным и знакомым улочкам. Народу на улицах почти не было. Кто ж по морозу без дела шляться станет? Спешили прохожие, спешили и проносящиеся по очищенным дорогам экипажи. Одна только ребятня в снежки играла, да тыкая рукой в высь, что-то гомонила.

Муранов скосил взгляд в свинцовое небо и увидел парящего орла. Странно, что он тут в городе забыл? Орлы в степях вокруг обитают, сюда они не забираются.

По контрасту с почти пустыми улицами, у административного корпуса тюрьмы скопилось не мало народу. Над броуновским движением людской массы стоял многоголосый, далеко разносимый при безветрии гомон. А по периметру парами прохаживались полицейские. 'И не холодно же им, – подумалось ротмистру. – Родственнички, мать их…'

Ещё до морозов, дней десять назад, по Старграду прокатились беспорядки. Началось всё с безобидного шествия, организованного какой-то партией. Незаконного шествия, потому как все политические партии вне закона. А закончилось разбитыми витринами, драками с полицией, жандармами и между собой. К счастью, обошлось без поджогов, камней и стрельбы. Может быть оттого, что манифестация была малочисленна, а может потому, что провокаторов вовремя из толпы повыдёргивали. Да оцепление похватало особо рьяных, кого потом по больницам, а кого и на пятнадцать суток в камеры – нервы успокаивать.

Сидевший в дежурке унтер вызвался проводить до означенного кабинета. Муранов постучал и, не дожидаясь 'войдите', толкнул дверь.

Из-за стола поднялся дородный поручик в расстёгнутом на все пуговицы кителе. Недовольная гримаса, промелькнувшая на его физиономии, быстро сошла, когда он увидел, кто так бесцеремонно ввалился в кабинет.

– Муранов, – буркнул ротмистр, осматриваясь.

Здесь было тепло, нет даже жарко. На краю секретера, среди вороха бумаг, гудел вентилятор. Заметный контраст, когда только с мороза.

– Шилов, – представился хозяин кабинета, протягивая руку. Муранов её пожал, стянул шапку и плюхнулся на свободный стул.

– Ну-с, поручик, по какому поводу вы меня выдернули?

– Вы разденьтесь, ротмистр, – предложил Шилов. – Тут у нас хорошо топят.

Муранов хмыкнул и прошёл к вешалке у входной двери. Сняв шинель, заметил брошенный на него удивлённый взгляд. Всё-таки жандарм с боевой наградой, да к тому же с военным орденом, как издавна называли 'Святого Георгия', – большая редкость.

– Итак, поручик, для чего я здесь?

– Вы ротмистр Муранов Евгений Евгеньевич, начальник особого отдела седьмого егерского вольногорского полка? – решил уточнить Шилов.

– Ближе к делу, – кивнул Муранов.

– Ну, ближе, так ближе… Вам знаком некто Масканин Максим Еремеевич?

– Во, блин… – вырвалось у Муранова, не готового к такому повороту. – Знаком лично. Он тут у вас что ли?

– У нас. Если это он, конечно. Поэтому-то я вас и пригласил, чтобы удостоверить его личность.

– Не понял. Он без документов?

– Мало того, он ещё и в штатском.

– Чудны дела твои, Господи… Как он у вас оказался? И как давно?

– Замели во время беспорядков. Десятые сутки у нас кукует. В общей камере.

– Т-а-ак… – Муранов поджал губы, мало того что Масканин влип, как последний идиот, так и здесь, у территориалов, бардак. – Что за чёрт? Какая, к едрене фене, общая камера? Он же офицер. Его положено на офицерскую гауптвахту.

– Вот-вот, ротмистр, – Шилов изобразил виноватый вид. – А мы почём знали? Брали его в штатском, без документов. Когда принимали, поток такой был, что только ФИО и год рождения спросили. Вчера только до него руки дошли. Привели его ко мне, а он и выложил кто он. Ну пока я запрос пробил, пока ответ пришёл из особого отдела дивизии. В чём-то даже удачно, что вы вчера в город прибыли. А то куковал бы он у нас и дальше, пока из комендатуры кого-нибудь из вашего полка не прислали, из тех, кто проездом в городе.

– Он раньше не пробовал вам рассказать?

– Да хрен его знает. В камерах что ни день, то десяток сказочников. Ежели всех слушать…

– Ну что ж, показывайте его. И вот что… Если это он, оставьте нас поговорить наедине.

– Разумеется. Идёмте. Можете не одеваться, мы отсюда прямиком в тюремный блок попадём.

Порождая глухое эхо, шаркающей тяжелой поступью окованных сапог в длинный тюремный коридор вошёл грузный жандарм. Неторопливо, без суеты направился к покрытой пятнами ржавчины стальной двери с давно выцветшим и облупленным номером '40/3'. Остановился у двери и машинально поправил ножны с кавалерийской шашкой, потом пристёгнутую к портупее нагайку. Расстегнул кобуру. Достав из поясного кармана связку ключей, выбрал нужный и вставил в широкую скважину. Но сперва отодвинул створку смотрового окошечка и внимательно оглядел переполненную камеру. Увиденным он остался доволен и трижды провернул ключ.

Массивная дверь открылась с противным скрипом. В желчную угрюмую физиономию жандарма пахнуло тёплой вонью немытых тел, табачного дыма и пыли. На вонь служитель правопорядка не обратил никакого внимания, но его воспалённые от частого недосыпания глаза увлажнились.

– А, чтоб тя по лбу! – пробурчал он, протирая глаза, не рискуя войти. – Масканин, на выход… Кто тут из вас Масканиным будет?

В дальнем конце камеры началось шевеление. С койки под самой решёткой окна поднялся молодой крепкий парень. С отросшей щетиной и фингалом под правым глазом, да с улыбочкой, показавшейся жандарму придурковатой. Впрочем, придурками он считал всех обитателей камер в этом крыле. И не поймёшь, то ли радуется этот придурок, то ли ухмыляется, замышляя недоброе против него – служителя правопорядка. Одежда у арестованного была мятой и грязной, что однако не помешало ему продефилировать к выходу с таким видом, будто он прямо сейчас собирался на званный приём куда-нибудь в посольство.

– А ему с вещами или без? – поинтересовался откуда-то справа хмырь с оплывшей мордой, очковым эффектом и разбитыми губами.

Сидевший рядом с хмырём кореш, как близнец похожий на него из-за тех же отметин на физиономии, заинтересованно кивнул, уставившись на жандарма унылым взглядом мутных глаз.

– А твоё что за дело, рыло собачье? – бросил жандарм и отступил в сторону, выпуская Масканина. И теперь уже обращаясь к нему, просипел привычное: – Лицом к стене, руки за голову.

Не было б здесь правонарушителей, а одни преступнички, жандарм и про наручники не забыл бы. Надел бы их, прежде чем из камеры выпустить. А так, админарест он и есть админарест.

Дверь встала на место всё с тем же режущим слух скрипом. Ключ трижды провернулся и был упрятан обратно в карман.

– Ты позубоскалься мне ещё, позубоскалься, – выплеснул недовольство жандарм. – Пошли, тудыть тя по лбу. А то лыбится он мне тут, что ни день. Мало тебе в камере досталось?

Такой вот вывод о происхождении фингала сделал тюремщик. Не верный вывод, потому как не знал он, что подконвойный уже прибыл сюда с синяком. Когда случились беспорядки, была не его смена, да и если б его, разве всех упомнишь? Их тут десятки только в этом блоке. А те два хмыря, что интересовались 'с вещами или без', то бишь навсегда или на допрос, ещё в первую ночь массового наплыва задержанных попытались установить свой порядок в камере. Эти, так сказать, старожилы, находившиеся под следствием второй месяц за уличные грабежи, возомнили себя хозяевами камеры. И вдруг неожиданно для себя оказались в роли манекенов, до утра пребывая в отключке после вступления в 'полемику' этого самого Масканина.

– Стой, – скомандовал жандарм, – лицом к стене, руки за голову.

Преграждавшая выход решётчатая дверь из толстых прутьев открылась с неизменным в этих стенах противным скрипом. Жандарм рукой показал на проход, повторил традиционные слова и затворил дверь.

– Направо… Прямо… Стой.

Перед Масканиным отворилась стандартная дверь камеры, только номера на ней не было. Он вошёл, за спиной лязгнул запираемый замок.

Окошка в камере не было, хорошо хоть вентиляционное отверстие в потолке имелось. Царившая здесь полутьма плавно сгущалась по мере удаления от двери. В центре стоял неказистый деревянный стол, по обе от него стороны два одинаковых стула. Плюс выключенная настольная лампа. Вот и вся обстановка.

Масканин прошёлся взад-вперёд, да и уселся на стул. Интересно, на допрос якобы привели? А сами до утра здесь одного продержат? Слыхал он про такие фокусы. Но нет, вскоре он понял, что за ним наблюдают через смотровое окошко. Ну что же, пускай рассматривают, плевать ему было на это.

Дверь отворилась. В камеру вошёл… Максим невольно вскочил от неожиданности. Вот уж кого не ожидал увидеть, так это Муранова.

– Садись, горемыка… – в интонации особиста прозвучала ирония. Ротмистр ощерился, прошёл к столу и врубил лампу.

– Ну что, 'герой'? – протянул он руку. – Не герой, а геморрой…

– Я тоже рад тебя видеть, – Масканин ответил на рукопожатие. – Неужто специально за мной явился?

– Ага, размечтался… В отпуске я… Ну давай, колись, как тебя замели. Кое-что мне уже нашептали, теперь хочу тебя послушать. А сперва начни-ка мне с двух вопросов. Первый: где твои документы? Второй: ты почему, чудило, в штатское вырядился? Офицер русской армии, называется.

– Лады… Документы мои в мастерской у портного. Я их просто забыл, когда пошёл на часик-другой прогуляться. Форма там же.

– На часик-другой? – Муранов усмехнулся. – Слушай, ты мне прям Колбаскина напоминаешь. Тот тоже как-то жене сказал, что за хлебом пошёл, а вернулся через месяц. Только он по блядям бегал, а ты тут отдыхаешь.

Сравнение с Колбаскиным Масканину не понравилось. Ещё по срочной службе он помнил того капитана из четырнадцатой роты. О его похождениях весь полк анекдоты слагал. А погиб Колбаскин во второй месяц войны под Героной. Но откуда, чёрт возьми, о нём знает особист? В полку-то ротмистр не так чтоб давно. Муранов прикурил, повертел зажигалку и изрёк:

– Мне из тебя по капле вытягивать? Почему в Старграде застрял? Зачем к тому портному пошёл? Давай как на исповеди.

На исповеди Масканин никогда не был, да и церковь только в детстве посещал, когда отец с собой брал.

– Сюда, в Старград, я на попутке добрался, – начал он. – Тогда слякоть была, вымазался весь с ног до головы. Сперва на вокзал сунулся, расписание на Вольногорск узнать. Но какое там к чёрту расписание… Ближайший состав на следующее утро обещали. Всё из-за эшелонов, что на фронт идут. Им-то – зелёная дорога… Ну и пошёл я по городу бродить, искать где бы себя в порядок привести. Постираться, побриться, пожрать. И набрёл на портного. Прикинул, а почему бы и нет? И зашёл в мастерскую. Деньги у меня с собой были, боевые и отпускные как раз получил… В общем, решил я у портного повседневку заказать, а то её у меня совсем нет. Мастер меня помучил с полчасика и заверил, что к вечеру будет готово. Деньги взял наперёд. Потом предложил костюм этот купить, ну я и согласился. Тем более что дочь его вызвалась полевуху простирнуть. Не ходить же мне как свинье по городу?

– Понятно, – сказал Муранов, затягиваясь. Потом поискал в незапертых выдвижных ящичках пепельницу. Не нашёл и стряхнул пепел на пол. – Ну а дальше?

– А дальше… А дальше я из столовки вышел. Погулять просто. Тут толпа какая-то, транспаранты, флажки. Мне они по боку были, просто по пути пошёл.

– Ты башкой-то своей думал? Нашёл с кем по пути ходить. Тоже мне статист. Хотя… – Муранов выпустил дым. – Хотя, может оно и к лучшему, что ты там оказался. Напели мне про твои подвиги…

– Слушай, ротмистр, – устало произнёс Масканин, – ты мне лучше скажи, когда меня выпустят. Я, блин, задрался здесь торчать. Ещё посижу чуток и порешу полкамеры.

– Не пыхти. Выпустят. Сегодня. Претензии к тебе только формальные, да и то… А имел бы ты при себе удостоверение, может только сутками гауптвахты отделался.

– Даже так?

– Удивлён? А я нет. Кто громилу того остановил, у? То-то. Ты ведь кровопролитие пресёк.

Масканину вспомнился тот самый громила, долговязый, в чёрном потёртом тулупе. У которого вовремя 'Сичкарь' заметил. И отобрал.

– Помнишь того урода? – спросил Муранов.

– Помню, – Масканин невесело усмехнулся. Ещё бы ему не помнить того провокатора. В толпе он громче всех орал. Яростно так орал, словно толпу накачивал. Лозунги всякие бредовые. А слева-справа подхватывали. Да с ненавистью рожи кривили. Всюду 'малиновые палачи' неслось. А потом ствол вытащил и давай целиться в конных жандармов. – У меня тогда в голове словно щёлкнуло, как представил себе, какая каша может завариться из-за этой суки…

– Всё правильно. Вот и я представляю, как среагировали бы сорокалетние мужики, отцы семейств, когда из толпы их расстреливать бы начали. Тут одними нагайками не обошлось бы. В дело пошли бы шашки. Так что, за одно то, что ты обезвредил того мудака, тебе, Макс, огромное спасибо. Главное, кровь не пролилась. Да, это главное… Заодно, ты жандарма спас, не дал его затоптать, когда паника и давка начались… Но вот ответь-ка мне, мой друг любезный, какого рожна ты полез в драку потом? Масканин криво ухмыльнулся.

– А нехер газ было пускать. Дышать трудно, из глаз слёзы вышибает, а тут нагайкой по спине перетянули… До сих пор, гад, болит… Ну я и вмазал. Потом второму, потом ещё кому-то…

– А то, что их целый взвод был – это так, пустяк? Масканин развёл руками.

– Скажи спасибо, что вахмистр тебя оттащил, – сказал Муранов. – Он тебя в лицо запомнил. Да не полезь ты в драку, тебя вообще не задержали бы.

Наступила пауза. Ротмистр не спеша попыхивал сигаретой, а Масканин потупил глаза, застыв как статуя. Ни одной эмоции не обозначилось на его лице, только глаза – в них будто жизнь потухла.

– Жалеешь? – спросил Муранов.

Жалел ли Масканин? Разве можно десять потерянных суток отпуска обозначить одной жалостью? Или самой желчной досадой? Эти десять суток он мог провести дома в семье. Десять суток как десять лет жизни. Бездарно потерянного времени не вернёшь и пенять на кого-то глупо. Да и не в привычке Максима было обвинять кого бы то ни было в своих невзгодах. А в груди у него всё клокотало.

– Все твои беды от тебя самого происходят, – заметил Муранов, растирая по полу окурок.

– Тоже мне новость.

– Мда… Всё-то ты понимаешь, Масканин, но упорно продолжаешь без мыла в жопу лезть…

– Я сам себе мыло. Муранов хмыкнул, растянул губы в деревянной улыбке и выдал с поддёвкой:

– Уж это точно!.. Ты сейчас в интересном положеньеце находишься. По одной линии тебя к награде представляют, по другой дело возбудили. Хорошо, если вечным поручиком будешь.

– Я уже был вечным прапором.

– Ну что ты будешь делать… – досадливо сказал ротмистр. – Не смогу же я вечно с тобой сюсюкаться. Ну всё с тобой не так. В званиях растёшь, а наград лишают. Обычно наоборот. Со складом тем я едва расхлебался, теперь вот это… Тот майор на тебя такую телегу накатал… – Муранов поморщился от собственных слов, подозревая, что употреблению жаргонных словечек тюремные стены поспособствовали. – Н-да…

– Пусть эта крыса радуется, что жив остался.

– Дур-рак ты, Масканин! Думаешь, в то что камень ты бросил, кто-то верит? Нет. Просто удобно это для прокурорских. Они на тех водил надавили, так что правду знают. Но она им ни к чему. Там такая фигня творилась… В общем, две статьи тебе за майора шьют.

– Тогда почему я ещё гуляю? – Масканин тут же усмехнулся, сообразив, что ляпнул не то. Но Муранов не захотел обращать на это внимание.

– Потому что прокурорам укорот дали. Мальцев даже резолюцию поставил, мол, нечего всякой ерундой заниматься… – тут Муранов заметил, что названная им фамилия ничего Масканину не говорит. – Мальцев – это прокурор нашей армии. Сам Дед за тебя ввязался. А он теперь на полк встал, если ты не в курсе. Короче, суд офицерской чести тебя ждёт.

– Суда я не боюсь. Я делал, что должен был.

– А кто спорит? Но не надо было интенданта вырубать.

Надо – не надо, для Масканина это не имело значения, так как прошлое всегда остаётся прошлым и изменению не подлежит. Что толку думать: 'а что было бы если бы'? Он задумался о комбате, верней теперь уже командире полка. Аршеневский решил его прикрыть? Выходит, решил. Впрочем, зная Деда, это не удивляло. Если Аршеневский может что-то сделать, то он делает. А с полковниками в русской армии никакой прокурор не поспорит, тем более с Дедом. И назначать суд офицерской чести – это прерогатива командира части. Максим же за собой вины не чувствовал и суда не боялся.

– Слушай, ротмистр, – к Масканину пришла неожиданная мысль, – раз уж меня выпускают, ты мне какого-нибудь грима не можешь достать? Неохота по форме да с фонарём разгуливать.

– Хорошо, я спрошу у здешних… хм, 'коллег'. Кстати, о том, что ты здесь, тебе домой телеграммой сообщили. Вчера ещё. Вроде брат твой должен приехать, твою личность подтверждать. А посему, рекомендую задержаться.

– Нет уж, – Масканин усмехнулся. – Я как-нибудь лучше снаружи…

– Ну как знаешь, – Муранов направился к двери и вдруг остановившись, спросил: – Ты в курсе, что дивизию под Белоградье перебрасывают?

– Да, я знаю. Кстати, Белоградье… Это же Невигерский фронт?

– Да. В октябре ещё стык фронтов был, но потом как мы на Монберг попёрли… В общем так, догуляешь, дуй в Белоградье, там уже сейчас временный пункт дислокации. Толкнув дверь, Муранов обернулся и бросил: 'Щас я, подожди'.

Отсутствовал ротмистр минуты три, а вернулся с поручиком, который вчера мурыжил Масканина на предмет установления личности.

– Закорский! – рявкнул поручик. В дверях нарисовался давешний конвоир.

– Слушаю, господин поручик!

– Закорский, проводи этого господина к моему кабинету. И скажи там по пути, пусть его вещички приготовят.

– Слушаюсь! – конвоир строго зыркнул на Масканина. – А ну, идём, паря! Когда они удалились, Муранов и поручик расселись у стола.

– Что скажите, ротмистр?

– Дерьмо… – Муранов протянул портсигар, угощая, но территориал отказался. То ли не курящий, то ли сигареты ротмистра были для него 'худые'. 'Ну и хрен с тобой', решил Муранов, подкуривая. – Всё дерьмо, поручик…

– Я так и думал, что он не наш клиент, – по-своему понял слова собеседника поручик.

– У?

– Масканин этот, говорю, слава Богу, не идеалист долбанный.

Ротмистр не был согласен с этим утверждением, но промолчал, предпочтя рассматривать расползающийся дым.

– Беда от этих идеалистов, – продолжил умничать поручик. – Все беды от них. Одни идеалисты создают утопические концепции… Потом другие идеалисты, как правило восторженные мальчики, начитавшиеся модных книжек, пытаются в меру своего разумения воплотить эти утопии в жизнь. Но мальчики взрослеют и становятся фанатиками.

– И шагают по трупам. Ради прекрасных и благородных идей, – продолжил мысль Муранов. – Кстати, и девочки тоже.

– Бог ты мой… – выдохнул поручик. – Сколько же ещё история будет повторяться?

В сопровождении конвоира, теперь уже бывшего, Масканин получил изъятые при оформлении деньги. Не так и мало, около двухсот рублей – всё что накопилось за последние месяцы. А ведь и сестрам отсылал изрядно. Там же в окошке ему выдали сложенный тюком плащ, часы, кой-какую мелочёвку и 'Сичкарь'. Пистолет он получил в госпитале, там этого бесхозного добра навалом, там же Максим выменял ППК всего за двадцать пачек сигарет. Пистолет-пулемёт, доставшийся вольнонаёмному каптенармусу после смерти прежнего владельца, валялся у него в загашнике, а Масканину, как не курящему, сигареты не нужны были. Раз положены сигареты по пайку, брал. Когда раздаривал их, а когда и менял на что-нибудь. ППК и бебут, вместе с полевухой, он оставил под присмотром портного.

Приятная весть настигла Максима, когда он уже собирался покинуть казённые стены. Приехал, вызванный телеграммой, брат и подался в полицейскую префектуру. Там ему и сказали ждать.

Из здания следственной тюрьмы Масканин вышел с чувством лёгкости и душевного подъёма. Брата он давненько не видал, соскучился. Кроме того, приятно всё-таки подышать свежим морозным воздухом после спёртого смрада камеры. Вот и здесь на юге зима наступила. До нового года рукой подать… Тут Максим поразился пришедшим мыслям. Тяжёлая каменюка на душе никуда не подевалась, две трети отпуска – псу под хвост. Сам арест его нисколько не угнетал, как не крути, а душная камера в сравнении с промёрзшей землянкой – курорт. Но однако же и предновогоднее настроение появилось. Странно даже, два предыдущих декабря он ни о чём подобном не думал. Не до праздников было. А теперь вот накатило. Как говорится, жизнь продолжается.

Следственная тюрьма впрямую примыкала к префектуре полиции, всего минуту-другую пройтись. Однако очень скоро Масканин понял, что пробраться к префектуре будет сложно. Никогда ещё он не видел в таком количестве правоблюстителей. На краю проспекта разгружались грузовики, десятки жандармов выстраивались в шеренги повзводно. Территориалы, судя по форме. Да ещё толпа просителей и родни у самой тюрьмы, плюс вездесущие репортёры. Неужели последствия беспорядков до сих пор резонируют? На улицах полно конных патрулей, от малиновых околышей жандармов в глазах рябит. Префектура располагалась в центральном районе Старграда и если уж здесь так много малиновых, то на окраинах их должно быть ещё больше. Похоже, власти опасались рецидива прошлой декады, поэтому в город продолжали стягиваться дополнительные силы.

Масканин остановился у ступеней парадного входа. Минут пять подождал, сам не зная чего. Потом сплюнул и поднял воротник плаща. Холодно и ветряно, а одет он не по-зимнему. Руки и шея уже начали подмерзать. Сейчас бы шерстяной шарф и рукавицы…

Народу и здесь хватало. С трудом протиснувшись, он был остановлен у закрытых дверей. В здание никого не впускали кроме репортёров и редких счастливчиков из толпы. И как теперь искать брата? Впрочем, он мог и на улице быть. Масканин огляделся, особо не надеясь на удачу. Так и есть, сплошь незнакомые, чем-то озабоченные лица, многоголосый гомон и скрытое раздражение. Этак постоишь здесь и вся радость от предстоящей встречи испарится. А вдруг брата и здесь нет? Вдруг он ушёл, спеша по каким-то своим делам? Досадно будет, если так и окажется. С лета не виделись. Или с мая? Но впрочем, какие у него дела, если он специально по телеграмме приехал?

Что толку стоять и ждать неизвестно чего? Масканин развернулся и побрёл сквозь толпу.

– Максим!! – услышал он, когда вышел на перекрёсток.

Он обернулся. По ту сторону проспекта у двухэтажного особняка стоял белый ирбис, в холостую урча мотором. Из-за машины, махая рукой, показался брат, на ходу запахивая длиннополую шубу.

Движение по проспекту в этот час было редким, должно быть из-за суматохи царящей в городе, а может из-за ударившего мороза и выпавшего снега. В Старграде снег всегда был проблемой, всегда почему-то не хватало снегоуборщиков, чем охотно пользовались извозчики, ведь лошадь и сани автомобилям ни чета. Максим поспешил через дорогу, лишь раз пропустив едва ползущий грузовичок.

– Ну что, хулиган, отвёл душу? – шутливо-строгим тоном спросил брат, разнимая объятья.

– Здравствуй, Вовка! – выдохнул Максим, словно не заметив вопроса.

– Опять на подвиги потянуло? Нельзя тебе одному без присмотра. Нельзя. Это ж надо, в кутузку загреметь! Погоди, это ещё отец не знает, ужо вставит тебе ума-разума, коли Господь своим обделил…

– Ты как добрался? Трассу от снега очистили?

– Да ты меня не слушаешь совсем! – брат старался напустить на себя строгости, но не смог и разулыбался.

Не мог он сейчас наставлять на путь истинный Максима, а злиться на него вообще не умел. Восемь лет разницы между ними и с детства Владимир опекал брата, многое ему прощая или втолковывая мудрости от собственных набитых шишек. Вот и сейчас он видел перед собой не взрослого мужика и боевого офицера, а всё того же маленького Максимку.

– Так как ты, Вовка, так удачно в Старград попал?

– Удачно! – фыркнул брат. – Встречать тебя у тюрьмы – это удачно? Ты это… Не сердись, но телеграмма застала меня перед самым отъездом…

– Хочешь сказать, по делам приехал?

– Да. Так уж совпало, прости…

– А отложить дела нельзя? До вечера хотя бы.

– Давай в машину, – скомандовал брат вместо ответа. – Нечего стоять носы морозить.

В салоне было тепло. Максим тут же подставил озябшие руки под исходивший от печки тёплый сухой воздух, крякнул от удовольствия и поинтересовался:

– Отец, говоришь, не знает?

– Пока да… – Владимир поудобней пристроил ножной протез, пристёгнутый к ампутированной по колено ноге. Проверил, нормально ли попадает на педаль обутая в ботинок искусственная стопа. И тронулся, плавно набирая скорость. – Хоть я и припрятал телеграмму, но это не надолго. Скоро узнает. Я на въезде в город в ресторанчик заскочил. Всю ночь ехал, передохнуть хотел, ну и перекусить заодно. Так вот, у мальчишки-разносчика 'Старградские ведомости' купил. Полистывал я газетку, почитывал, завтрака дожидаясь, и вдруг вижу свою фамилию. А инициалы твои. Это в ведомостях на последней странице списки всех задержанных напечатали.

– Значит, ты не завтракал…

– Тьфу ты! Лучше подумай, что отцу скажешь, когда он обо всём узнает.

– Так зачем его расстраивать? Ему пока объяснишь что-нибудь, такого наслушаешься…

– Отца, конечно, можно не посвящать. Да только ты забыл, что он 'Старградские ведомости' выписывает.

– Ладно, переживу как-нибудь. Ты лучше о себе расскажи. Как жонка, как наследники?

– Замечательно. Приедешь, увидишь…

– А дома как? Митька с Иркой? Как Надюха? – спросил Максим про младших сестёр и брата.

– Всё по-старому, Макс, всё по-старому, – Владимир свернул с проспекта и сбавил скорость. Впереди показалась кавалькада. – Иринка по стопам Надьки решила пойти, в медицинский готовится. Митька всё также по горам носится. Кажется, он служить надумал. В горных егерях.

– Давно пора.

– Ты не понял. Он о военной карьере мечтает.

– И что?

– Что значит: 'и что'? С его-то успехами в точных науках? Да с его мозгами…

– Эх, любишь ты за всех решать. Митька не малец давно, шестнадцать на носу… Слушай, что там с Надькой? Я писем давно от неё не получал. Деньги отсылаю, а не знаю… Она адрес не сменила?

– Тебе что, никто не сообщил? Хотя, да… думали вот, как ты писал: из госпиталя прямиком домой. В общем, поссорилась она со всеми. В смысле, со мной и отцом. Стукнуло ей, видишь ли, на фронт. Можно подумать, в Вольногорске у неё работы нет. Её из больницы тоже отпускать не хотели, врачей не хватает. Так она что отчебучила? Главврачу надерзила.

– Понятно, – сказал Максим, рассматривая дневную иллюминацию магазинных вывесок. – Раз с вами поссорилась, значит не блажь. И в больнице мосты сожгла.

– Замнём. Тебя куда подбросить, на вокзал?

– Нет. На Шелкопрядную. Там, где фонтан, знаешь?

– Знаю, конечно. Комнату что ли снял?

– Не-а. Вещички мои в мастерской у портного остались. Забрать хочу.

Дальше ехали, болтая о мелочах. За окном проплывала нескончаемая вереница двух– трёхэтажек и заснеженные дворики.

– Может всё-таки почавкаем вместе? – не потерял надежду Максим.

– Да спешу я, пойми… Не обижайся, но во-первых, я по твоей милости полтора часа у префектуры потерял, пока протискивался со своим протезом… Во-вторых, встречу назначил не я, а мне. В 'Айсберг' опаздывать, сам понимаешь…

Максим кивнул. Брат нисколько не изменился, дела для него превыше всего. 'Айсбергом' в Старграде называли шестиэтажную несимметричную высотку, выкрашенную в чистейший белый цвет. В шестиэтажке этой размещалось представительство купеческой гильдии. Купцы – люди серьёзные, пунктуальность почитают за добродетель. Да, брат нисколечко не изменился. Может так и надо? Осуждать Владимира, а тем паче обижаться на него – глупо. Ведь он наследник, с виноградниками управляется, заводиком с недавних пор без вмешательств отца руководит. Прирождённый винодел. Максим не знал даже, что бы делал, доведись родиться ему, а не Владимиру первым. Тяги к семейному делу он не ощущал никогда. Но хочешь, не хочешь, а пришлось бы управляться, так как по закону все семейные предприятия наследовались старшими сыновьями. Когда ирбис подкатил к зданию мастерской, они крепко обнялись.

– До скорого, – сказал Максим, открывая дверцу.

– До скорого. Ты, главное, как приедешь, ни во что больше не вляпывайся.

У портного Масканин пробыл меньше часа. Успев в магазине по пути обзавестись чемоданом, сложил в него полевуху и прочие пожитки. Даже ППК в чемодан влез. Потом приоделся в новенькую повседневку и долго разглядывал себя в зеркале. Китель, брюки и шинель – всё в точь по меркам. Наконец, прикрутил звёздочки к новеньким погонам. Ну вот теперь при параде, как говорится. А то до поручика дорос, а погон ещё не носил. Остался последний штрих – тюбик с телесным гримом. Спасибо ротмистру, не подвёл.

Как оказалось, заказ мастер выполнил только позавчера, все предыдущие дни мастерская была закрыта. Во время беспорядков кто-то забросал окна камнями и портной решил переждать. Расплатившись, Максим пожелал мастеру всего наилучшего и приплатил сверху. Формой он остался доволен, вещички хозяин сберёг, отчего ж не вознаградить порядочного человека?

До железнодорожного вокзала добрался, наняв извозчика. Расплатился целковым, да спрыгнул на утоптанный тысячами ног снег, в уме подсчитывая оставшиеся деньги. Их пока хватало. Даже с лихвой. Не то что в студенчестве, когда зачастую одна мелочь в карманах. Тогда денег было катастрофически мало, не смотря на скромные запросы и периодические подработки репетиторством или ночными шабашками на станции, где всегда были рады лишним рукам на разгрузке товарняка. Конечно, можно было бы у отца попросить, он дал бы, слова худого не сказав, но что-то внутри не давало Максиму просить. Потому жил, как и многие, снимая в складчину комнату, питался в столовой, да с извозчиками люто торговался. А сейчас можно не торговаться, не любил он этого.

– Н-но, родимая! – тронулся извозчик к скоплению народа, рассчитывая на нового клиента.

Циферблат часов, висевших на углу здания вокзала, был облеплен снежками. Детвора, видать, поиграла. Масканин глянул на наручные, прикидывая, не рано ли припёрся. Скучать в ожидании поезда не хотелось.

Внутри вокзала было тепло и как всегда многолюдно. Старград – крупный ж/д узел, отсюда по всем направлениям постоянно шли составы. Потому и проезжего-переезжего народа полно.

У кассы собралась очередь. Максим пристроился за сухопарым старичком в клетчатом пальто. Импозантный тип. Не комплекцией, конечно. Внимание к нему привлекали бронебойные очки. Видимо, без них он слеп как землеройка. Когда подошла очередь, Масканин взял билет в общем вагоне, отдав за него трёшку. Место сидячее, ну да чёрт с ним, захочется спать – поспим и так. За червонец можно было б СВ взять, но смысла в этом Максим не видел.

До отправления оставалось минут двадцать. Это хорошо, не придётся долго торчать на вокзале.

В зал ожидания Максим направился через вестибюль, в центре которого стояла группка скучающих полицейских. Стояли они обособленно, потоки людей их огибали. У лестницы на второй этаж дежурили ещё несколько правоблюстителей.

Зал ожидания оказался переполнен. Длинные, сплошь забитые народом ряды сидений. Масканин неспешно прошёлся, в надежде отыскать пустующее местечко, но такового не нашлось. Невольно он прислушивался к разговорам, чаще на личные темы, но не мало болтали об отшумевших беспорядках. О погромах магазинов в центре, о том, зачем каким-то идиотам понадобилось их громить, о попытках чего-то там поджечь, о массовой драке где-то на окраине города в районе сталелитейного завода. Если верить разговорам, то беспорядки прокатились и по нескольким другим городам. А ещё судачили об утреннем происшествии на вокзале, мол, некий злоумышленник пытался подложить самодельную бомбу под локомотив. Как всегда передавались слухи и домыслы. Одни говорили, что злоумышленник был одет путейцем, другие утверждали, что он был в полицейской форме.

Максим как бы невзначай задержался, прислушавшись к истории, как брали бомбиста, а тот смог то ли застрелить, то ли ранить трёх жандармов.

По репродуктору объявили о прибытии очередного поезда. В зале поднялась суета. Масканин взял курс на освободившееся место, покинутое неопрятным мужиком, с кряхтением закинувшим за спину невероятно большой баул. Разместившись, Максим осмотрелся. Рядом расположился тот самый старичок из очереди. Старик читал газету, покусывая нижнюю губу, отчего его козлиная бородка то и дело подрагивала.

– Простите, а вы не в Памфилион едете? – неожиданно обратился он, пряча очки в футляр.

– Нет, сударь. В Вольногорск.

– Жаль. Я почему-то решил, что вижу земляка… – старик близоруко прищурился и улыбнулся.

Болтать Масканину не хотелось, но он решил соблюсти приличия. И однако с чего этот господин захотел увидеть в нём земляка? Какой он ему земляк? Впрочем, он и не обязан разбираться в шевронах и эмблемах, а может без очков вообще не видит, что перед ним вольногор.

– …у нас на побережье климат теплее, – продолжал рассуждать старик, – в мехах нет никакой надобности. Всего два дня здесь в командировке провёл и успел порядком устать от холода.

– Ну что вы, сударь, зима в Старграде мягкая, – брякнул Масканин первое, что пришло в голову.

– Видимо, это дело привычки… Я прошу меня простить, может быть это совсем не моё дело, но я хотел бы узнать ваше мнение о недавних событиях. Вы, как военный, что вы думаете о социал-демократах? Это их партия устроила те шествия.

Старичок показался Максиму через чур настырным. Ну шествия, ну какие-то там социал-демократы, а Масканин причём? Не интересовала его политика. Ни сейчас, ни в годы студенчества. В партиях он не разбирался, в программах тоже. Скучно и нудно ему от этого. Совершенно не интересно. Хорошо хоть в армии никто таких вопросов не задаёт, там тоже политика никому не нужна. Армия аполитична, у неё государствоохранительная функция. Всяким партиям, кружкам и сторонникам 'модных' взглядов в ней нет места.

Максим хотел было вякнуть что-нибудь резкое, но не стал. Зачем старика обижать? Человеку интересно его мнение, не бить же за это морду. Однако газетку гражданин читал не 'Старградские известия' какие-нибудь, а 'Либеральный вестник' с бросившейся в глаза карикатурой на первой полосе. Карикатурой на нелюбимого в народе Борова – главного транспортного чиновника Новороссии. На карикатуре изображался здоровенный хряк в вицмундире, извращённо цитирующий детскую считалочку, что-то вроде: 'два запишем, пять в уме…' Да уж, фантазией художник явно не обогащён, раз фамилия Боров, значит непременно надо нарисовать жирную свинью. А ведь ударение-то правильно на второй слог ставить.

– Не знаю, что вам ответить, – Масканин вскинул руку с часами. – Я ничего о них не думаю. Наверное, вам проще следить за передачами дальновизора.

– Ах, дальновизор… – старик махнул рукой. – Помилуйте, так ведь не покажут там всего. И кроме того, не люблю я… Два канала, показывают только то, что цензура пропускает. Вот говорят, у островитян целых десять каналов или того более. Вот это я понимаю!

– Враки. Одно дело цензорам пропалывать два канала, другое – десять. Ни одна страна такого не допустит.

– Э, не скажите. Это решается увеличением штата цензоров. Но может быть вы и правы. Если две-три полуоппозиционных газеты ещё потерпят, то с дальновиденьем – никогда. – Старик взмахнул газетой. – Вот полюбуйтесь. Только и могут, что карикатурку нарисовать. И нечто невнятно-расплывчатое против Борова сварганить. И это вместо того, чтобы написать серьёзную статью про него. Обличающую статью. Недаром же его народ не любит. Обнаглел Боров, обнаглел. Мздоимец к тому же. Давно пора на каторгу. Вот скажите, отчего по-вашему Борова держат?

– Возможно, Верховный не знает.

– А, понимаю. Добрый и справедливый царь и алчное, недалёкое окружение. Старая сказка. Всё немного сложнее и проще одновременно. И в окружении Верховного есть порядочные люди, и в рядах обличителей общественных язв есть беспринципные, законченные сволочи.

'Ты часом, дядя, не из этих?' – хотелось спросить Масканину. Но не спросил, ругнулся про себя и стал думать о своём.

– …просто надо знать, как бороться и с кем бороться, – вещал старик между тем. – Все понимают, что главный раздражитель – Боров, но попробуйте его ухватить! Народ пока ещё верит Верховному, надеется на него. А напрасно. Кто он, этот Верховный, откуда? Всё скрыто…

– Вы это, Верховного не трожьте! – бесцеремонно вмешался подсевший мужичок в нахлобученной на глаза меховой шапке. – Верховный, он над всеми сверху поставлен. Чтоб оттудова, за нас всех, за народ, значит, думать. Верховный он как? Он в общем руководит, на годы вперёд зрит. А то, что где-то всякие безобразия – это ничо, руки у него, значит, до всего не дошли пока.

– Вот видите, – заметил старик, обращаясь к Масканину. – А есть ли он на самом деле, наш правитель?

– То есть как? – спросил Максим.

– Очень просто. Что такое Тайный Совет? Кто в него входит? По какому принципу в него попадают? Разве это нормально, когда высший государственный орган абсолютно не публичен? Вот канцлера взять. Кто-нибудь его видел?

– Я видел, – сказал Масканин.

– Вы видели? – в глазах старика вспыхнул интерес. – И как он? В смысле, какой он?

– Обычный человек. Пожилой, низенький. Мне ещё показалось, что у него язва.

– Язва? – отозвался мужик в шапке. – Верно от худого питания.

– Где же вам довелось его лицезреть? – поинтересовался старик.

– На полигоне во время манёвров. Нам тогда смотр устроили. Это до войны было.

– А-а, – разочаровался старик.

– А я вот думаю, – снова вмешался мужик в шапке, – Верховный Борова скоро погонит. Потом Борова посадят.

– Отчего вы так думаете? – спросил старик.

– Да как же иначе? – изумился мужик. – Я вон в Новых Мысках работал, это под Кирилловым. Автобан там строил. Потом через Унгурку мост новый возводили. Так там у нас как, вишь, до самого моста дошло, три декады без жалования вкалывали. Терпели всё. Потом ещё три. Тогда бастовать стали. Мужики, те что нетерпеливые, они сразу по домам разбрелись. Мы же остались, денежку нашу кровную требовать. И тут сам Боров примчался с жандармами. Согнали нас всех, Боров кричит: 'Скоты!' По матери кроет, а мы, значит, знай своё гнём, мол, жалование наше подавайте. Так он, Сатана такая, крикнул жандармам нас кнутовьём угостить. Ну после того я домой и подался.

– Так вот почему Межицкий в отставку подал, – задумчиво произнёс старик.

– Какой такой Межицкий? – нахмурился мужик в шапке. – Никакого Межицкого там не было. Кто он такой?

– Межицкий – бывший шеф-жандарм. Конечно, он там не был. Откуда ему там быть? Подал в отставку и поживает себе спокойненько.

Дальше Масканин слушать не мог, старик начал его раздражать. О Межицком Максим ничего не знал, но если это история – правда, то экс-шеф жандармерии отнюдь не 'поживает себе спокойненько'. На Межицкого легла тень позора, как можно после этого оставаться на своём посту и не потерять честь? Максим не понимал рассуждений старика. И эти его 'заезды' про Тайный Совет. Агитатор какой-то. Вот из-за таких граждан и происходят брожения в умах.

Самое время откланяться, но говорить что-нибудь соседу напоследок Масканин не стал. Пусть катится к чертям собачьим.

Как раз в этот момент по репродуктору возвестили о подаче поезда на Вольногорск. По пути к платформе Максим зарулил в уборную. Вскочил в свободную отдельную кабинку, быстренько справил нужду и достал 'Сичкарь'. Секунду поколебался, да загнал патрон в патронник, так – по привычке, на всякий случай. Привычка, говорят, вторая натура. А пружина, чёрт с ней…

На шестой платформе в миг образовалась толпа. Народ переминался и неосознанно жался поплотнее. Вряд ли от холода, хоть мороз постепенно крепчал, просто всем поскорее хотелось забраться в вагоны и занять места.

Когда состав остановился и первые пассажиры начали штурм вагонов, у хвоста поезда появился жандармский патруль. При виде их Масканин матюкнулся, слишком экипировка патрулей глаза мозолила. В бронниках, с ростовыми пулезащитными щитами и при автоматах. Такую экипировочку бы да на фронт! Интересно, они к боям в городе готовятся? Похоже, кто-то в верхах не на шутку струхнул, раз столько малиновых в город нагнали, да такую снарягу повыдавали.

Усталый проводник, старательно изображавший вежливую улыбку, внимательно проверил и прокомпостировал билет. По затоптанной ковровой дорожке Максим прошёл в салон, бухнулся на своё место и закрыл глаза. Теперь можно и поспать. Неудобно, конечно, спать сидя, но это сущая безделица. Бывало, и в строю спал и не падал. Максим заснул.

Он проснулся как от толчка, с чувством тревоги и смутной опасности. Не показывая виду, осмотрелся. Обзору ничто не мешало, общие вагоны не имели кубриков, всё пространство открыто. Часть пассажиров успела смениться, да и посвободнее стало. На первый взгляд, ничего необычного, если не брать в расчёт пару господ, выглядевших абсолютно спокойными на фоне остальных пассажиров, роптавших и раздражённых. Впрочем, роптали не все, кое-кто беззаботно дрых. Обособившаяся в противоположном конце вагона кучка нижних чинов, из отпускников, да староватый для своего звания подпоручик, согнувшийся во сне прямо через проход от Масканина. Хотя нет, не подпоручик, эмблемы на петлицах шинели инженерные, а раз инженерные войска, значит младший воентехник 2-го разряда. Из штатских никто не спал, дамы в возрасте шептались, барышни постреливали глазками, их кавалеры, да и просто весь разночинный народ, пялились в окна. В общем, ничего необычного…

Стоп. Взгляд Максима скользнул по добродушному господину в собачьем полушубке. Господин вежливо так, время от времени, перекидывался с соседями шутками, старался всех успокоить. Но вот такой ли он шутник и весельчак? Было в нём что-то такое, что не вписывалось в изображаемый образ. С первого взгляда всё в нём естественно, однако поднаторевший в физиогномике Масканин чувствовал фальшь. Ну не соответствовали его лёгкость и шутливость внутреннему состоянию, нет-нет да прострелит потаённая тревога.

Максим посмотрел в окно. Поезд стоял на станции какого-то маленького городка, названия отсюда видно не было. Была ночь. Станционные фонари больше освещали себя, нежели разгоняли темень. Из окна виднелась часть вокзала с однотипными на всех станциях часами. Полночь, верней чёртов получас. Максим припомнил расписание, если сейчас чёртов получас, тогда за окном должен быть Косовец – городок, где поезд обычно стоял не больше пяти минут. Но судя по всему, состав торчал здесь уж куда дольше.

Из-за угла здания появилась группа солдат во главе с офицером. Шёл он быстрым шагом, отрывисто отмахивая рукой, другой придерживал саблю. Солдат было пятеро, все с карабинами, у двоих на ремнях по кобуре. Когда процессия приблизилась к вагону вплотную, стали различимы пехотные эмблемы и нарукавные нашивки на шинелях. 1172-й запасной полк, значит не комендатура, как подумал Масканин в начале. Интересно, что им понадобилось в поезде? Если это какая-то проверка, то почему не жандармы или комендантские?

В салон офицер вошёл с пистолетом в руке, держа его впритык к поясу. Солдаты на шаг позади, с карабинами на изготовку. Противоположный выход перекрыл боец с 'Сичкарём', за ним двое с карабинами.

'Везёт мне на события', – промелькнуло в голове Масканина, когда он впотаёк расстёгивал кобуру и вытаскивал 'Сичкарь', хорошо, что по привычке ещё на вокзале Старграда дослал патрон в патронник. Одновременно с этим он оценивал офицера. Тот, держал 'Сичкарь' прижатым к боку на уровне портупеи. Что ж, разумная мера предосторожности, ствол так просто не выбьешь, а выстрелить успеет. Офицер оказался в звании прапорщика, хоть и не молод совсем. Наверное, из унтеров после ускоренных офицерских курсов или из вольноопреляющихся выслужился. Заострённое лицо, цепкий взгляд, прикованный к весельчаку в собачьем полушубке.

– Далеко собрался, гад? – бросил прапорщик, пройдя в салон.

Краем глаза Масканин уловил шевеление в центре вагона. Естественно, шевеление не осталось без внимания офицера, он отвлёкся на какую-то долю секунды. Этого хватило, чтобы весельчак внезапно бросился к нему. Да так стремительно, будто не разделяло их метров пять. Сшиб офицера с ног, успев на лету выхватить свой пистолет. В этот момент в игру вступили ещё трое пассажиров.

Действуя рефлекторно, Масканин дважды выстрелил в воентехника, наставлявшего пистолет на прапорщика. Первая пуля перебила инженеру предплечье, 'Воркунов' полетел на дорожку. Вторая ударила в грудь. В тот же миг с места сорвался неприметный штатский, с лёту опрокинувший весельчака и навалившийся на него всей массой. Грохнул выстрел.

И словно вторя ему, ещё один, откуда-то сзади. Другой сообщник весельчака так и не успел пальнуть, кто-то из бойцов его опередил.

Не вставая, прапорщик извернулся и двинул ногой весельчаку в лицо. Тот обмяк. Офицер вскочил на ноги и склонился над помогшим ему штатским.

Бросившийся на помощь пассажир тяжело дышал, зажимая руками бедро, из которого фонтанчиком била кровь. Прапорщик сунул руку под отворот шинели и достал из кармана портсигар. Раскрыл его. Вместо сигарет там хранились ватные тампоны, набор тонких шприцов и жгут.

– Держитесь, – произнёс офицер, накладывая жгут. И следом воткнул шприц с обезболивающим.

– Капсула… – еле слышно прошептал раненый, разжимая окровавленный искусанный кулак. На ладони лежала желатиновая капсула. К гадалке не ходи, внутри порошковый яд. И наверное, мгновенного действия.

– Это вы ловко его, это вы молодец, – оценил прапорщик и замер, поняв, что раненый потерял сознание. Рядом встали бойцы.

– Жив, сволочь… – изрёк солдат, обыскивавший выведенного из строя воентехника. Другой боец пялился на раненого пассажира.

– Старов, Ковалёв, – обернулся прапорщик, – берите этого господина и на вокзальный медпункт. Скажите там, пусть созвонятся с больницей и вызовут… А чёрт, отставить. Из медпункта пулей его в машину. Там за вокзалом которая ждёт. Сопроводите его прямо до госпиталя.

– Есть!

Закинув карабины за спину, солдаты аккуратно подхватили раненого. Офицер встал и ковырнул носком весельчака. Потом кивнул Масканину и начал осматривать беспамятного военинженера.

Масканин осмотрелся. Почти все пассажиры не шевелились, только трое-четверо теребили пальцами в ушах, напрасно надеясь, устранить звон. Все сидели тихо-тихо, никто даже не шептался. Как будто в вагоне никого, кроме военных не было. Хоть бы вопрос, хоть и глупый, кто-нибудь задал. Молчание. Закончив с воентехником, прапорщик направился к третьему боевику.

– Остапенко! – рявкнул он, обыскивая карманы. – Снайпер, твою душу! Ты куда стрелял?

Масканин переключил внимание на распластанное на проходе тело с раскинутыми руками. Несостоявшийся убийца лежал лицом вниз. Рядом с правой кистью валялся старинный револьвер со взведённым курком. В дублёнке на уровне лопатки зияла дырка.

– Виноват, – ответил Остапенко, пряча в кобуру пистолет. – Он вскочил и в того гада начал целиться, а может и в вас.

– Контролёр, значит, – решил прапорщик. – Ну-ка посмотрим. Офицер перевернул тело, расстегнул дублёнку и довольно улыбнулся.

– А-а, живой, паскуда. Бронник на тебе… Это хорошо, Остапенко, что ты в него с 'Сичкаря' шмальнул. КС этот бронник не выдержал бы.

– Вязать? – спросил другой боец, доставая из подсумка наручники.

– Ну конечно. На вокзале сдадим их кому следует. Подождав пока боец повяжет всех, прапорщик обратился к пассажирам:

– Дамы и господа! От лица командования приношу вам извинения за причинённое беспокойство. Спасибо вам за выдержку и понимание… Поезд отправится через четверть часа. Счастливого пути.

Когда бойцы уволокли задержанных, он кивнул Масканину и жестом пригласил в тамбур.

– Спасибо, поручик за помощь, – сказал прапорщик, когда они вышли. – Я этого воентехника липового совсем из виду выпустил.

– Рад помочь. Эти трое, кто они?

– Я толком не знаю. Может диверсы, может какие другие шпионы, хрен их разберёшь. Или двинутые на политике боевики. Нас по тревоге подняли, на десять команд разбили и сюда, на усиление комендатуре. Три команды на поезд, остальные в оцепление. В свою я одних переменных взял. Парни бывалые, скоро вместе с ними в свою часть потопаю. Не долго мне с этим шеврончиком ходить осталось.

– По-другому надо было их брать. Представить всё формальной проверкой документов, что ли. Или чего похитрее.

– Небольшая хитрость всё же была. Не моя, правда. На предыдущей станции тоже задержали стоянку. Минут на пятнадцать. Чтобы здесь не сильно насторожить. А что до меня, так я ловить шпионов не обучен. Поставили задачу, коротенький инструктаж и всё. Признаться, не ожидал, что в первом же вагоне на них нарвусь. Мне на инструктаже приметы того, что на меня бросился, сообщили. Фотокарточку в морду сунули и 'вольно, разойдись…' Эт хорошо, что у меня память фотографическая.

– А комендантские?

– Они по другим вагонам… Не знаю, как они бы сработали, но и мы не плохо, а?

– Неплохо, – согласился Максим, подумав, что не будь его в вагоне, да не кинься тот пассажир на помощь, трупов было б не мерено. – Но всё могло повернуться по-другому. А если б заложников захватили? Прапорщик дёрнул плечом, сплюнул на платформу и ответил:

– У меня приказ взять живыми или мёртвыми. Лучше живыми. При захвате заложников, валить всех. Никаких переговоров.

– Тяжёлый приказ, – вздохнул Масканин. – Не позавидуешь.

– Ладно, поручик, закругляюсь. Вон уже и комендатура привалила. Вагон осмотрят и езжайте с Богом. Бывай.

– Бывай, – Максим пожал руку.

* * *

Дом. Родной благословенный дом. Пожалуй, нет большего счастья, чем несколько дней проведённых в родных пенатах. Здесь всё дышало какой-то особенной жизнью, пробуждало детские воспоминания, наполняло сердце теплом. С детства знакомые звуки, и такие же знакомые запахи. И главное, родные лица.

Даже соседи, жившие в соседних хуторах, и они казались родными. Приятно было слушать их болтовню, когда они повалили наносить визиты в дом Масканиных.

Одно только немного омрачало настроение Максима – невозможность навестить Танюшу. А ведь хотелось. Очень хотелось. Юрьев, где жила Татьяна, был волостным городом Алексеевской губернии, тратить сутки на дорогу у Максима уже не оставалось времени. Плюс, сутки на обратный путь. Вот уж застрял в Старграде…

Отец, старый ворчун, глубоко набожный и строгий, не отпускал от себя сына ни на час. И наверное, не отпустил бы ни в какой Юрьев. На третий день в воскресенье попытался затащить Максима в церковь, да и плюнул на эту бесполезную затею. Ругаться отцу не хотелось, побурчал только, что сынок весь в покойную мать вдался. И что Максимке в церковь Христову не сходить? Причастился бы, помолился, на душе бы спокойней стало. Спорить с отцом Максим не хотел, спокойно послушал отчую проповедь и остался, как всегда, при своём. Отец ворчал не зря и его досаду можно было понять: средний сын воспринял веру матери в старых славянских богов. Поэтому никогда не молился. Родноверы не молятся, они верят в свои силы – это и есть их молитва. И при этом, ни в удачу Максим не верил, ни в судьбу. Так воспитала матушка, такие она пела колыбельные.

В последний день всё-таки вышла небольшая размолвка. Не спросив сына, отец устроил смотрины, пригласив на обед соседку с дочерью из дальнего хутора. Алёнка была девкой видной. Фигуристая, миловидная, Максим за столом не раз вспоминал, как дразнил её в детстве, а она его крапивой жалила. Обед вышел приятным, но после Максим поставил отцовскую самодеятельность ему в укор. И началось слово за слово.

– …Да будет вам. Я ведь вас, тятя, не просил вмешиваться в мою личную жизнь! Не маленький, сыскал уже…

– О-хо-хо! Посмотрите вы на него! Всё сами, всё сами. Сыскал, говоришь? Куды мир котится? Раньше-то родители сговаривались, теперя, вон, сами слюбляются… Шибко загнул, сынок. Я покамест ещё твой отец. Жениться тебе пора, сынку. На той, что я одобрю. Остепениться чтоб.

– Женюсь, тятя, обязательно женюсь. Вот победим, приведу невесту и женюсь. А вы нас благословите.

– Эт смотря, кого ты мне приведёшь. Тебе баба нужна такая, чтоб в узде держала. Не шалопутная, не рохля. Максим улыбнулся и покачал головой.

– Ты не лыбся, – отец ожог его взглядом. – Брат-то твой, Владимир, вот с кого бы пример брал. Он не то, что ты. Он сурьёзный, обстоятельный, есть на кого дело оставить. А ты-то? Как был балбесом, так и остался.

– Эх, тятя, тятя. Вы во мне до сих пор того шестнадцатилетнего шалопая видите. Вырос я уже.

– Вырос он! Нет, вы поглядите… Ужо я вижу. В офицера выбился, человеком стал как будто. Но за что тебя, непутёвого, в Старграде в каталажку упекли? А? Нет, сынку, каким ты был, таков ты и есть. Отец тяжело вздохнул, помолчал и сказал задумчиво:

– Забыл, что тебе дед говаривал? Душа у тебя бедовая, так сиди и не выпячивайся. Вспомни дядек своих, как они кончили.

– Так они…

– Да! – перебил отец. – Безымянными холмиками они кончили!

– Но потом ведь разобрались. Они невиновны оказались…

– А от этого легче?! Легче, я тебя спрашиваю?! – насупившись, отец в упор уставился на сына. – Пойми, Максимка, мы – вольногоры. Наше дело, чтоб земля родила. И война. Держись за армию, сынку, не встревай никуда. Не лезь в политику. Прошу, держись за армию, раз на земле от тебя толку никакого.

Глава 13

– Сверим время, – произнёс Красевич старую формулу. – Шестнадцать ноль шесть.

Два полковника синхронно бросили взгляды на свои часы и кивнули. Оттого, что ими командует какой-то поручик, оба выглядели недовольными. Но поручик этот явился с ТАКИМИ полномочиями, что перечить ему никто не посмел. С разведупром лучше не шутить, тем более что на бумагах поручика стояли личные подписи самих Главковерха и шефа жандармерии. Поэтому жандармский полковник не колебался и безоговорочно принял старшинство столичного уполномоченного. Кавалерийскому же полковнику было по большому счёту плевать в каком чине руководитель операции, очень может статься, что он и не поручик вовсе. Но гордость всё же заела. Заодно его бесило, что разрабатывать план операции пришлось коллегиально, при этом экспромтом. Слишком неожиданными оказались грянувшие события для тыловых генералов, что армейских, что жандармских. Похоже только в столице что-то вовремя узнали, раз успели в срочном порядке выслать борт с уполномоченными офицерами и взводом штурмгренадёр. 12-й вольногорский кавполк, прибыл к Алексеевску скорым маршем и ждал сигнала к выступлению. Усиленные конно-пулемётными командами, два дивизиона полка трёхэскадронного состава, батарея безоткатных 45-мм пушек и две батареи зенитных тридцатисемимиллиметровок заняли исходные рубежи, обхватив город в полукольцо с юга. Под началом жандармского полковника находился территориальный батальон и два отдельных эскадрона. С северо-запада к Алексеевску в трёх часах пути спешил 20-й полк полевой жандармерии, с востока подходил 1302-й запасной стрелковый полк. Но времени их ждать не было. Время сейчас играло против правительственных сил.

Прошло около часа как Алексеевск – губернский город, находившийся в глубоком тылу, был захвачен бунтовщиками. Сами себя они гордо называли Республиканской Гвардией или революционерами. Очевидно в их планах была организация в Новороссии этой самой республики путём революции. Ну что же, вот и пробил час решительных мер. Республиканцы взяли город сравнительно легко, расквартированным в Алексеевске жандармским и полицейским подразделениям было загодя приказано имитировать сопротивление и постепенно отходить из города. Что и было сделано. Только некоторые кварталы находились под рукой сил правопорядка: рабочий район химкомбината, здание тюрьмы с центральной префектурой и управление ГБ. На улицах выросли баррикады и весь час не прекращалась стрельба. Первые попытки штурма жандармы успешно отбили, правда с большими потерями. Отдельным островком в окружении революционных отрядов стало юнкерское артиллерийское училище и примыкающий к нему военный городок. Бунтовщики, рассчитывавшие захватить пушки и другие артсистемы, напоролись на меткий и плотный ружейно-пулемётный огонь юнкеров и бойцов ДОУПа. Державший радиосвязь со штабом округа начальник училища оценивал силы блокировавших его боевиков в две тысячи штыков. Юнкеров же вместе с солдатами ДОУПа оказалось около тысячи, так как все учебные батареи старших курсов находились в этот день на полевом выходе.

Зато в остальном городе уже начали проявляться новые порядки. Почтовые отделения, центральный телеграф, банки и дворец губернатора были заняты стремительно и большими силами. Мосты и перекрёстки – всюду стояли пикеты бунтовщиков. Во многих кварталах уже начались обыски, аресты и изъятия ценностей. Некоторых жителей вытаскивали из домов и квартир, загоняли в грузовики и везли на стадион. Что их там ждало никто пока не знал. Кого-то пристреливали прямо во дворах, в основном домочадцев жандармов, офицеров-отпускников и просто сильно возмущавшихся граждан. За какой-то час по городу прокатилась волна страха и оцепенения, слишком рьяно Республиканская Гвардия за чистки взялась, толком город не захватив.

Ярема Красевич огляделся. Пора. Знак: 'по машинам' и взвод штурмгренадёр начал погрузку в пятнадцатитонные 'ВежАвтоКоны', изъятые у вырезанной кавалеристами заставы революционеров на въезде в город. Главный на заставе был допрошен и вздёрнут. Сведения полученные от него пришлись весьма кстати, но грозили быстро устареть. Скоро должны были поменяться пороли и отзывы, да и смена на заставу прибыть. Жалости к революционерам вольногоры не испытывали, в глазах солдат была ненависть. Связанный и избитый начальник заставы поначалу даже попытался агитировать, потом выплёвывал зубы. Для солдат он был врагом, изменником Родины. Живым оставили только радиста, оказавшегося местным. Поваляли его на красном снегу, напомнили про семью, обещали жизнь. Взамен он должен был правильно отвечать в случае вызова по рации. Одновременно с захватом заставы спешившийся разведэскадрон по-тихому блокировал близлежащий квартал частного сектора, во избежание сюрпризов с местными активистами, буде таковые найдутся.

Грузовики оказались довольно примечательными – обвешанные тряпками с лозунгами, у кабины бело-синие флажки. Что означали эти цвета, при допросе спросить забыли. Ещё накануне взвод переоделся в обыкновенные гражданские шмотки, в основном меховые полушубки и дублёнки, а некоторые бойцы в военную форму без знаков различий. Всё как у бунтовщиков. Командовал взводом корнет Рутковский, прибывший из Светлоярска со своими орлами на транспортнике вместе с Красевичем. Вторым представителем разведупра для участия в операции был прапорщик Половняк. Кого-то из офицеров постарше у Острецова под рукой не нашлось. Слишком много дыр возникло в последние сутки, поэтому в Алексеевске была сделана ставка на силу и дерзость. Итак, план города, как и план дворца, изучен, все действия расписаны и согласованы, взаимодействие с жандармами и кавалерией как будто налажено. Красевич уселся в кабину первого грузовика. За рулём разместился замкомвзвода Рутковского вахмистр Григорьев.

– Поехали, гражданин, – скомандовал он вахмистру с ехидной ухмылкой.

Скривившись, Григорьев перекрестился и нажал педаль газа, такое обращение поручика резануло ему слух.

'ВежАвтоКоны' остановили на первом же перекрёстке. Республиканцев здесь находилось около двух десятков. Большинство грелись у костров рядом с пирамидками винтовок. У некоторых за пояса были заткнуты гранаты – старые БЦ-4 образца восемнадцатого года в чугунной рубашке. Старые или не старые, но по прежнему смертоносные. Последний раз в русской армии они применялись в сороковых годах в войне с арагонцами. Тогда, видимо, революционеры и сделали запасы. У троих ППК на ремнях через плечо, а это уже серьёзно. К кабине подошёл старший пикета. Из-под кустистых бровей сверкнул хмурый взгляд. Красевич назвал пароль, выслушал отзыв и протянул документ, захваченный на заставе. Потом минуту терпел пока этот начальничек в поношенной шинельке и новенькой ушанке без признаков когда-либо присутствовавшей на ней кокарды внимательно их рассматривал. Бдительный попался. Рассмотрев у вахмистра трёхдневную щетину, начальник пикета дал знак своим. Дежурные бойцы перестали целиться и позакидывали винтовки на плечи. Неопрятный видок Григорьева видимо убедил, что перед ним партийные соратники. Ну ещё бы! Где это видано, чтоб военные или жандармы так выглядели?

– Куда направляетесь, гражданин? – поинтересовался начальник.

– На баррикады, гражданин. Дадим жандармам прикурить.

– Успехов, братья! – взгляд начальника потеплел.

Вахмистр тронулся, бурча под нос что-то про братьев и козлищ, за ним тронулись остальные машины.

– Дозвольте обратиться, господин поручик, – Григорьев глянул на Красевича и снова всё внимание на дорогу.

– Обращайтесь, вахмистр.

– Я смотрю на многих бандитах форма. Но это мне понятно, в армии все служили, может и дезертиры среди них. Но откудова их так много? Не могёт столько дезертиров быть! Уклонисты? Нешто побросали заводы-фабрики? Или хозяйства в сёлах?

– Кто-то – да. Но их меньшинство. Думаю, тут в основном всякие конторские пособирались. И прочая братия из идейных безработных.

– А оружия у них столько откудова?

– А вот это, вахмистр, интересует и высокие чины в столице.

По пути Красевич посматривал по сторонам, провожая глазами группки революционеров. На одном из бунтовщиков он заприметил военную форму, как и полагается, без знаков различия, но иностранного образца.

– Вон тот в не нашей форме, – тыкнул он пальцем направление.

– Старая арагонская, – просветил Григорьев. – Не знакома, господин поручик?

– Не приходилось сталкиваться.

– Трофеи. После последней арагонской на толкучках этого добра не мало было.

Колонна без проблем миновала ещё несколько пикетов, чем ближе к центру города, тем менее бдительны были проверки. Хотя один раз их долго мурыжили у въезда на забитый народом проспект. Что-то вроде митинга там организовывали, нагнав толпу из ближних домов. Вскоре машины пронеслись по мосту на Большой Моховой улице и выехали на Соборную площадь, где располагался дворец губернатора. По данным Красевича, здесь республиканцы устроили свой штаб.

В охранении вокруг дворца находилось до полусотни боевиков. Многие грелись у костров, разведённых из сломанных патронных ящиков и откуда-то вытащенной разбитой мебели. Истоптанный и грязный снег пестрел кучами всевозможного мусора, будто специально его сюда по округе собирали. У парадного входа была сооружена баррикада из мешков с песком, в центре которой расположился расчёт с пулемётом Вереснянского. Такие же баррикады должны были быть и у остальных входов. До флага, реявшего над дворцом, бунтовщики ещё не добрались, зато успели повесить на фронтоне длинный транспарант с вручную вытравленной надписью: 'Да здравствует Республика!'

Машины остановились метрах в десяти от ступеней парадного входа. Имитируя расхлябанность, солдаты начали вылазить из кузовов, закуривая, поругиваясь, кое-кто оттянулся к ближайшей аллеи до ветру.

– Вы откуда прибыли? – поинтересовался выскочивший из здания крепыш в коричневом пиджачке и с маленькими очочками на носу. – Кто у вас командир отряда?

– Это я, – выдвинулся из толпы Красевич и затараторил, не давая крепышу времени опомниться: – Николаев моя фамилия. Полчаса петляем, с пути сбились. Везде проверяют нас, проверяют. А чего проверять столько раз? Мы спешим. Там на баррикадах подкреплений ждут, а по пути и спросить-то не у кого. Мы ведь и города не знаем. Так что, проведите нас, гражданин, к кому-нибудь…

– Тихо, тихо, гражданин! – республиканец взял Красевича под руку. – Я вас к коменданту проведу, вот он и укажет куда вам. Понимаете, все в разъезде…

– Как это все?

– Ну не все, конечно. Броклов на месте. Идёмте, идёмте!

Пройдя за крепышом в здание, Красевич был остановлен начальником караула в плотной кожанке с повязкой на рукаве. Начкар потребовал документы, а крепыш засеменил к парадной лестнице. Красевича плотно обступили два боевика в шинелях. Грамотно обступили, что ж, армейская подготовка налицо. Протягивая документы: захваченный нарядный лист, липовый паспорт и такой же липовый партбилет, Ярема моментально оценил положение. Народу в зале было не много. Трое караульных дежурной смены, один в будке регистратора, четверо за столом. Четвёрка, среди них и девица неопределённого возраста, возилась с телефонами и бумагами. Телефоны оказались армейскими полевыми, провода от них шли на улицу, протянутые по земле к узлам связи и передовым позициям. Тут же в кучу были свалены пустые и полные катушки с проводом. По парадной лестнице туда-сюда пробегали типы то канцелярской, то откровенно уголовной внешности, чтобы либо скрыться за подвальной дверью под самой лестницей, либо исчезнуть наверху.

Ярема был готов атаковать в любой момент. Десантный нож в хитрых ножнах на левом предплечье, мог в миг выскользнуть в ладонь из-под широкого рукава меховой куртки, стоило лишь изогнуть руку особым образом. 'Сичкарь' с глушителем в кармане снят с предохранителя, патрон дослан в патронник.

– Номер партбилета у вас, гражданин, не того… – пробасил начкар. – В этом году вручали?

– Да, в марте, там же написано.

– А подпись самого Таранского. Странно. А кто вас в Алексеевск направил?

Десантный нож скользнул в руку и пропорол кожанку начкара, войдя по рукоять в брюхо. В ту же секунду Красевич ушёл в сторону, одновременно рубанув ножом с разворота по горлу правофлангового караульного. Ещё фонтан крови не успел выплеснуться из рассечённой шеи, а Ярема уже падал на пол вместе с начкаром. Оставшийся караульный успел отскочить на два шага и наводил на него пистолет-пулемёт. Но выстрелить не успел, дважды чихнул снабжённый глушителем 'Сичкарь', пули впились боевику в оба глаза, мгновенно вынеся заднюю часть черепа.

Лёжа на спине, Красевич застрелил выглянувшего из регистраторской будки дежурного. Из четвёрки за столом успела среагировать только девица, выхватившая из кобуры армейский 'Воркунов'. Успела она и заорать нечто невнятное, но явно матерное. Пуля Красевича оборвала крик, войдя между глаз. Остальных он перещёлкал без труда, они просто растерялись и даже оказались не вооружены. Девятым выстрелом добил начкара – на всякий случай, хотя тот даже не шевелился.

На крик отреагировали быстро. На лестнице послышался топот. Со второго этажа спешило до десятка бунтовщиков. И скорее всего, это была только первая группа.

Красевич подхватил выпавший у мертвого караульного пистолет-пулемёт и сиганул за ближайшую колонну. Оружие оказалось арагонским 'Дыроколом' – так в Новороссии дразнили PSC M2 калибра 6,35-мм, стоявший на вооружении полиции и коронной гвардии в Великом Герцогстве. 'Дырокол' был контрабандным, ведь оружием страны-соседи между собой не торговали. Однако Яреме он был знаком, в учебном центре разведупра изучали все доступные стрелковые системы. Вот и пригодились занятия. Не сказать, что Красевич был в восторге от этой машинки, но плюсы она имела: надёжность и выбор вида огня, удобный как ручка коробчатый двухрядный магазин ёмкостью в 60 патронов. Однако хреновая эффективная дальность из-за сильного рассеивания, всего-то до ста метров. Потому и звали этот ПП 'Дыроколом', нашпиговать пространство свинцом, не заморачиваясь на меткости – наверное единственная тактика его применения. Впрочем, сейчас как раз такая ситуация.

Длинная очередь прошлась по лестнице, скосив первых боевиков. Шесть тел покатились вниз. Остальные затаились, открыв беспорядочный и бесплотный огонь.

Стрельба во дворце стала сигналом для штурмгренадёр. Успев рассредоточиться и смешаться с бунтовщиками, бойцы Рутковского положили их за считанные секунды. Разом грянули выстрелы, заработали десантные ножи и штыки. Позиции у парадного входа были очищены. Потерь не было, только один легкораненый, но оставшийся боеспособным. Чётко и слажено штурмгренадёры разобрали до поры хранившиеся в грузовиках 'Ворчуны' – своё штатное оружие. И вот уже взвод автоматчиков, забрав бесхозный пулемёт и набрав у убитых гранат, разбился на отделения. Первое, вместе с прапорщиком Половняком и вахмистром Григорьевым, пошло на помощь Красевичу. Второе и третье под руководством Рутковского поспешили очистить и перекрыть остальные входы во дворец. Это отняло несколько минут. При умелой организации боя, автоматы куда эффективней тех же ППК или карабинов, да и атаковали бунтовщиков не простые стрелковые подразделения, а штурмгренадёры – элита армии.

Первыми за спиной Красевича появились Григорьев и Половняк, за ними подтянулось всё отделение. Двое штурмгренадёр поставили захваченный пулемёт у соседней колонны, взяв под прицел дверь у лестницы. План дворца заучили все и знали, что дверь ведёт в подвальные помещения.

Отделённый сержант пристроил бойца с радиостанцией в закуток, он и без приказа понимал, что беречь 'эрку' надо пуще зеницы ока.

– Сигнал, вахмистр, – распорядился Красевич.

– Слушаюсь! – Григорьев махнул радисту.

В эфир ушла короткая кодограмма. 12-й кавполк и жандармские подразделения выступили в город.

В этот момент из подвала попыталась выскочить группа боевиков. Грянула длинная, оглушающая в огромном зале без окон, очередь из ПВС. Пулемёт скосил всех прямо на пороге, кому не досталось свинца сразу, получили его со второй очереди. 9-мм пули прошили деревянную дверь насквозь и положили часть второй группы революционеров. Коридорчик у ведущих вниз ступеней устлали восемь трупов, начисто погасив энтузиазм у подымавшихся им вслед.

– Будем считать, что подвал заблокирован, – произнёс Красевич, перерубая сапёрной лопаткой телефонные провода. – Ну что, вахмистр, на вас лестница. Очистить её до верхнего этажа. Дальше – согласно плана.

– Есть! – Григорьев козырнул и начал рявкать команды.

В зале он оставлял четверых: пулемётчиков, радиста и сержанта для общего руководства и охраны входа. Обвешанные подсумками с гранатными и запасными рожками, бойцы пошли на штурм лестницы.

Короткими очередями в два-три патрона солдаты заставили республиканцев оттянуться на второй этаж. Но сверху полетели гранаты – снятые с вооружения БЦ-4. Загрохотала серия взрывов, кроша и корёжа ступени, наполняя пространство чугунными осколками и чёрным дымом. К этому бойцы Григорьева были готовы, укрывшись за лестницей и колоннами, они не понесли потерь. Но не успел расползтись мутно-чёрный дым, как вахмистр возглавил атаку. Теперь гранаты полетели вверх, и современные РОГ-2 с более мощной взрывчаткой и насечками на корпусе, и захваченные на улице старушки БЦ-4. Взрывы, короткие очереди 'Ворчунов', крики и мат. Штурмгренадёры продвигались наверх, сея вокруг смерть.

В это же время первый этаж дочищали отделения Рутковского, продвигаясь навстречу через залы и коридоры дворца. Одно отделение начало чистить подвал.

– Пора, прапорщик, – Красевич поднялся. – Начнём со второго этажа. Гранат не жалеть. Но если что – пулей ко мне.

– Есть! Но… – Половняк на секунду замялся. – Там ведь могут остаться гражданские, а мы их гранатами…

– Если кто и остался, можно заведомо записать их в число жертв. Выживут – хорошо, не выживут – на то и война. Мы армия, а не полиция.

Половняк молча кивнул. Раз уж все эти жандармы, гэбисты и прочие конторы допустили захват Алексеевска и дело дошло до войсковой операции, то воевать надо по военному.

В расходящихся коридорах второго этажа был настоящий погром. Иссечённые осколками и пулями стены, сорванные двери, трупы боевиков, удушливый дым и пыль потолочной штукатурки. Потери Григорьева – один тяжелораненый. Часть бойцов удерживают выход на третий этаж, остальные продвигаются вглубь, зашвыривая гранатами комнаты, расстреливая из автоматов редкие очаги сопротивления.

Красевич возглавил двух бойцов. Удар тяжёлым ботинком в дверь, граната, взрыв. Кувырком понизу и очереди по сторонам. Оглушённые и контуженные бунтовщики не успевают среагировать и гибнут. Кто-то пытается притвориться мёртвым, но штурмгренадёры всех проверяют штыком. Удаётся спасти какого-то клерка, палец на спусковом крючке вовремя останавливается, едва глаза различают вицмундир. Кулаком ему лоб. Пусть поваляется, вдруг чужое нацепил? В другом крыле статскому не повезло, им пытался прикрыться очумевший от взрыва революционер. Очередь прошила обоих.

Коридор, комнаты, гранаты, смена магазинов. Ещё коридор, фойе, комнаты, гранаты. Начавшие плеваться 'Ворчуны' и красные штыки. Очередь из-за угла. Штурмгренадёр сложился пополам. Злость. Боевик снова резанул из ручника – РП-43, но мимо. Боец бьёт короткими по углу, прикрывая. Красевич в три переката в конец коридора. Глаза мельком замечают запылённый сапог и ручник. Две чиха 'Сичкаря', пуля в кисть на рукояти и пуля в челюсть. 'Дырокол' давно брошен, теперь в руках РП сорок третий. Из двери напротив вываливается 'гражданин'. Дёргается в руках пулемёт, очередь отбрасывает республиканца обратно. Вдогон в помещение летит граната. Перекат, короткая на три патрона влево, длинная по радиусу. Кто-то хрипит за разбитым столом и пинок сворачивает ему шею. Под ногами разнесённые гранатой тела, два или три. Чёрт, теперь сапоги мыть. Никого живого, чисто.

Следующий коридор. Боец вскидывает руку. Радостные маты Григорьева. А вот и сам вахмистр.

Все бегут ко второй лестнице. Вдруг один из бойцов валится на пол и хрипит. Остальные словно пьяные. Вахмистр пытается вспороть себе брюхо. Ботинок вышибает нож из рук. Удар, Григорьев без сознания сползает по стене. С лестницы звучит выстрел. Красевич бросается туда.

На разбитом плиточном полу лежит штурмгренадёр, судя по позе – застрелился. Прапорщик сцепился со вторым бойцом, не давая тому зарезаться. Удар, боец слабеет и отключается. Половняк забирает у него нож.

– В коридор! Следи за остальными!

– Есть!

Красевич бросился наверх, дурея от бьющихся в ушах молоточков. Будто вся кровь прилила к голове! В мышцах откуда-то взялась скованность, жгучей усталостью разливаясь по телу, просящему отдыха, а лучше сна. Долгого, беззаботного сна. И так хочется взять 'Сичкарь', ведь в нём ещё остались патроны. Взять пистолет и рассчитаться с этой бредовой, нескладной жизнью… Ну уж нет, суки!

Старушка-граната за угол, все 'рога' кончились. Грохот. Орёт в дыму закопчённый боевик, сжимая хлыщущий кровью обрубок ноги. Приклад в окровавленную рожу – затих.

На этаже тихо, внизу глухо бухают и трещат выстрелы. Или это на улице? Все двери на распашку, везде бардак и поспешные следы бегства. Труп бунтовщика в сортире. Застрелился. Странно. А может как раз логично. Шорохи и тихие голоса за дверью. С ноги по замку, дверь отскакивает вовнутрь. БЦ-4 в проём. Кажется, это ОН или ОНИ. Хорошо, что старушки остались, осколков меньше и ВВ слабее. Взрыв. У разбитого окна мертвяк. Хотя нет, рука по локоть в лохмотьях плоти, левый голень проткнут сломанной ножкой стула. Но жив, сволочь. У стены шевеление. Под обломками книжного шкафа кто-то хрипит. Из-под груды книг и полок руки выдёргивают второго. Из ушей кровь, со рта пена. Агония. Если пена, значит не граната его. Сам себя умертвил, урод, 'стиратель' значит. И башку резать бесполезно, наверняка уже дебилом стал. Или как там этих называют?

А раненый в отключке. Повезло. Для него замечательный укольчик имеется в небьющимся шприце. Ну вот и ширнули, теперь можно жгуты наложить, а то загнётся ещё. Впрочем, голова-то у него не пострадала! …Рутковский сиял как новенький медяк.

– Дворец полностью под контролем, господин поручик! Только что отбита первая атака с улицы. Похоже на разведку боем. Хотели огневые средства наши выявить. У них снайпер, бьёт по окнам. Мой пока его не выявил. Зато снял наблюдателя с собора. На колокольне сидел.

– Если удержимся до прихода наших, то задачу мы свою выполнили, – Красевич подставил макушку под струю холодной воды. В разгромленном туалете только этот умывальник уцелел. – Потери?

– Три убитых, восемь раненых. Пять тяжёлых. Лёгкие боеспособны. В строю двадцать семь. С вами и Половняком – двадцать девять.

Мало людей для серьёзной обороны, подумал Красевич. Если кавалеристов и жандармов остановят, то можно будет ждать решительного штурма. Правда, ещё юнкера должны ударить.

– Далеко наши?

– Вольногоры дошли до рынка, продвигаются вдоль Крестовоздвиженской, Кирилловской и Кедровой. Идут спешенными, в штурмовых группах. Жандармы продвигаются медленно, несут большие потери. Медленно идут и юнкера. Тоже штурмовыми группами. Начальник училища их бережёт. Но блокаду они прорвали и соединились с жандармами.

Красевич сплюнул и вытер лицо краем майки, попутно обдумывая положение. Дворец в осаде, под прицелом пулемётов. Кавалеристы подойдут, судя по их темпу, часа через два. И это не смотря на наличие в штурмовых группах пушек и зениток. Юнкера и жандармы вообще придут хрен знает когда, если ещё придут. А у юнкеров ведь тоже с артиллерией не слабо. Всё ж таки артучилище. Гаубицы, конечно, они из парка не вывели, а вот пушки всякие – их работа доносилась и досюда. Значит, будем сидеть во дворце. Главное, централизованное управление у бунтовщиков нарушено. А самое важное – удачный захват 'стирателя'.

– Что ещё, корнет?

– Там это… – Рутковский враз помрачнел. – В подвале нашли архивные помещения. Завалены трупами. Женские отдельно. Похоже, изнасилованы и заколоты штыками… Среди тел найден губернатор. Растерзан как… Его… если угодно, командир, сами посмотрите.

– Не хочу… Что там вахмистр? Очухался?

– Да. Я его остограммил. И других спятивших.

– Они не спятили. Они не виноваты. Можете мне поверить. У порога возник Половняк, пылающий 'одухотворённым взором'.

– Разрешите обратиться, господин поручик?

– Попроще, – буркнул Красевич, кивая и застёгивая китель, – не в строю ведь находимся.

– В одной из комнат телефон как припарочный тренькал, – начал доклад прапорщик. – Я трубку взял, на проводе барышня. Оказывается, она во дворце работает и живёт в доме через дорогу. Дома оказалась до захвата. На обед ушла. Так вот, говорит, что во дворе миномёты разворачивают. И бандитов там много.

– Так-так! С миномётов следовало бы начинать, нет?. Она ничего не путает?

– Никак нет. Я долго переспрашивал, заставлял описать. Хотел тип установить, но… Толку от неё в этом – никакого. Зато она бунтовщиков по головам пересчитала. Около шестидесяти. Миномётов – четыре.

– Метров триста до них, – прикинул Красевич. – Явно не тяжёлые.

– Скорее всего восемь два, – предположил Рутковский. – В принципе, на триста метров бить могут.

– Вижу, прапорщик, идея у вас, – заметил Красевич.

– Так точно. Что если в артягу сообщить? Пускай миномёты подавят.

– Х-хэ! У нас вроде артиллеристов нет. Кто корректировать будет? Кто данные правильно передаст?

– Так ведь в училище карты города должны быть. Там каждый домик, каждая будка обозначена. И миномёты в боксах – их минимум на дивизион хватит.

– И стрелять не юнкера будут, – поддержал идею Рутковский. – Преподаватели в артяге – ассы в своём деле. Иначе, кто б им преподавать доверил?

– Уговорили, чёрт с вами. Но кто корректировать будет? Та барышня?

– Попросим, – пожал плечами Половняк. – Хотя бы куда пристрелочные мины упадут она скажет. Во двор или в дом…

– Ей на башку, да? Будет стоять у окошка и ждать когда осколки стёкол её располосуют. Не согласится.

– А вдруг?

– Что ж. Пробуйте. Григорьева ко мне. И радиста. Впрочем, отставить. Сам спущусь. Радист пусть штаб кавполка вызовет.

Идея прапорщика воплотилась наилучшим образом. Радист наладил устойчивую связь с артучилищем, Половняк вышел на помдежа, а через него на заместителя по учебному процессу полковника Федорцова. Обрисовал ему замысел и сразу получил согласие. Испуганная девушка, державшая связь с Половняком по телефону, также дала согласие. Это потом ей стало страшно до жути, но прапорщик Юра говорил так убедительно, так настойчиво, что она не решилась передумать. Не обстрела она боялась, так как не представляла что это такое, в голову ей лезли мысли, что вот-вот ворвутся в квартиру бандиты и отомстят. Она не знала, какая участь постигла её сослуживец во дворце, зато из окна спальни прекрасно видела как из соседнего дома выводят жильцов, издеваются и грабят. Видела, как за окном бегают десятки бандитов, таскают какие-то ящики и какие-то короткие трубы на сошках, слышала их матерную ругань и смех. А Юра по телефону успокаивал, говорил, что ей только надо сообщить куда упадут первые мины, что этим она здорово всем поможет, что в артучилище есть подробные карты города, на которых отмечено всё, даже старая ива в центре двора и трансформаторная будка на углу её дома. Путаясь в проводе, она с телефоном бегала из кухни в комнаты и обратно.

Потом услышала громкие хлопки, когда бандиты опустили свои снаряды в задранные к небу трубы.

От залпа республиканских миномётов дворец почти не пострадал. Три 82-х мм мины в него вообще не попали, упав с перелётом посреди пустой площади. Четвёртая мина угодила на крышу у самого торца, пробив кровельное железо и разорвавшись внутри. Так совпало, что в этой части чердака только что занял позицию снайпер из взвода Рутковского. Осколок кирпича и обломки стропил убили его сразу.

А в артучилище уже успели вывезти из боксов миномёты – массовые и надёжные Ф-4М, успели приготовить карту города, на которой помимо координатной сетки, были обозначены чуть ли не все деревья и прочие малозначительные подробности. Подготовили и таблицы стрельбы, и боеприпасы. Расчёты составили из легкораненых офицеров-преподавателей и юнкеров. Майоры и подполковники, преподававшие артразведку, топогеодезию, тактику, стрельбу артиллерии или иные предметы – все они были специалистами высокого класса. В русской артиллерии не существовало специализации, артиллерист должен знать и уметь всё. В считанные минуты батарея из восьми 122-х мм миномётов была готова к стрельбе. Возглавил батарею сам полковник Федорцов, полный георгиевский кавалер, потерявший руку в тридцатые, в ту ещё войну с велгонцами. По парку разносились его отрывистые команды, в ответ слышались доклады расчётов. И вот первые две мины с выставленными колпачками взрывателей на фугасное действие скрылись в каналах стволов.

Во дворе шарахнуло с такой силой, что повылетали стёкла домов. Девушка успела закрыть лицо руками, не отступив из кухни. К счастью, основная масса осколков прошла мимо, но в кожу всё-таки впились мелкие стекляшки. Вопреки порыву броситься к аптечке, где хранились йод и бинты, она осталась на кухне. И смотрела как оседает вместе со снегом мёрзлая земля. Она присела и порезанными руками набрала номер, совершенно спокойно описала куда упали эти страшные мины и добавила, что у старой ивы залегло много бандитов, а в детскую песочницу только что перетащили одну из этих дурацких труб. Слов Юры она уже почти не различала, всё поглотила апатия. Вскоре во дворе разразился ад. Она забилась в угол за электроплиту, а на улице грохотало, грохотало, грохотало… А когда ужасный грохот притих из-за шума в ушах, она ползком отправилась на поиски аптечки.

Получив доклад и благодарности из дворца, полковник Федорцов вышел на связь с штурмовыми группами учебных батарей. Вскоре его восемь миномётов начали работать по данным командиров групп. Вместо требовавшихся по нормативам на поражение цели двух-трёх мин не редко обходились одной. Зачастую точность была ювелирной, у юнкеров и жандармов заметно повысился темп продвижения и сократились потери.

…Словно осатаневшие, республиканцы пёрли напролом. Простреливали окна из пулемётов, зашвыривали в них гранаты. Усеяли своими трупами и ранеными подступы к дворцу, но пробились таки на первый этаж.

Станкач замолчал, кончились патроны, его бросили у лестницы. Внизу остались тела пятерых штурмгренадёр, ещё одного убил через окно снайпер.

Красевич носился с карабином, хорошо хоть к нему патронов было навалом. Чего не скажешь про брошенные пулемёты. К 'Ворчунам' оставалось по полтора-два рожка. Один из бойцов уже обзавёлся винтовкой. А бунтовщики не редко с пистолетами-пулемётами: ППК или 'Дыроколами', попадались и велгонские 'AFO'. И гранат у них навалом, теперь они пытались забрасывать штурмгренадёр, если могли подойти на дистанцию броска. Очень скоро все усилия были направлены на удержание лестниц.

Штурмгренадёры выбывали один за другим, гибли от гранат и рикошетов. Тяжелораненых сносили на третий этаж под присмотр радиста. Однако и он вынужден был взяться за автомат. А когда ранило и контузило Рутковского, пришлось оставить и второй этаж. Потом и часть третьего.

…Красевич взял 'гражданина' на штык, следующему раздробил прикладом челюсть. Подсёк третьего и вогнал штык в горло. Четвёртый попытался скрыться за углом, пришлось пожертвовать ножом.

Присел, очистил подсумки 'граждан' от патронов, забрал две гранаты и вернулся к Половняку. Казалось, что прапорщик уснул. Красевич закрыл ему веки. Пяти минут не прошло, как Юрий пригласил на день рождения. И вот убит, двадцать ему уже не исполнится. Полмесяца не дожил.

Граната разорвалась позади стрелявших боевиков. Четыре тела размело как ворох бумаги ветром. Теперь в этом коридоре и без него справятся. Красевич бросился в боковой.

Оскаленная рожа 'гражданина', выстрел в упор, пинок в живот второму и штыком ему в грудь. Бегом. Поворот, ещё поворот, выстрел снёс с республиканца шапку вместе с затылком. Выстрел, ещё выстрел, двое валятся на пол. Из комнаты выбегает следующий, страшно орёт и замахивается саблей. И получает пулю в рот.

Опять поворот, смена магазина, сапоги скользят по красной луже. С 'гражданина' натекло неимоверно, кто-то из штурмгренадёр распорол его с паха до шеи. Впереди взрыв, на голову сыпется штукатурка. Неужели она ещё осталась? Кто-то воет, оказалось, это бунтовщик. Милосердная пуля, он затихает в чьих-то ошмётках. Кто же кинул гранату? Ведь там одни тяжёлые! Ноги подкашиваются, в углу у разломанных кресел голова Григорьева. Вот кто гранату, значит. Вахмистр подорвался, заодно и 'граждан' с собой захватил.

Комната. В рядок тяжёлые. Живые, к счастью. Все в отключке. Не зря вахмистр… Царствие ему небесное.

На улице треск и грохот. Из чудом уцелевшего окна видны огненные султанчики вдоль площади. Фигурки боевиков валятся как подкошенные. В две секунды трассеры распотрошили грузовик с бело-синим флагом, никто не успел выбраться. Так могла работать только МЗУ, значит вольногоры подошли. Успели, морды! Успели, мать их за ногу!

Красевич поспешил в коридор. Он ещё не знал, что из взвода осталось одиннадцать человек и только он один цел и невредим.

Как пока не знал, что последние очаги сопротивления в блокированном городе будут подавлены только к утру. Что после его сообщения о захвате 'стирателя' на аэродроме под Алексеевском приземлятся сразу четыре транспортных 'Владимира' с усиленными боевыми группами во главе с самим генералом Острецовым. А к вечеру следующего дня по приговору военно-полевого суда на соборной площади будут повешены сотни сдавшихся и захваченных в плен бандитов и их пособников. Всё это случится позже, а пока Ярема Красевич пересчитывал патроны и следил за проходами.

Глава 14

Было свежее морозное утро. Офицер комендатуры сверял список, стоя в окружении санитаров и свежих гробов. В три ряда, поставленные прямо на снег, гробы загородили половину заднего дворика госпиталя. В сухом воздухе разносился лишённый интонаций голос:

– …Прапорщик Михеев, сто сорок пятый стрелковый. Прапорщик Фок, сто сорок пятый стрелковый. Прапорщик Прокопчук, сто сорок пятый стрелковый. Младший воентехник второго разряда Моргунов, шестнадцатая бригада связи. Прапорщик Кондрашов, девяносто первый стрелковый…

Он читал ещё долго, один из санитаров делал пометки в толстой тетради. Лежавшие в гробах не умерли от ран, их убили этой ночью. Убили подло, внезапно, кого в тёмных подворотнях, кого во сне. Пятая колонна в Белоградье нанесла свой удар.

Во дворике Масканин не задержался. Быстрым шагом он пересёк площадку и вошёл в распахнутую провожатым дверь в мертвецкую.

Внутри было до неприятного холодно. На улице минус пять, а здесь плюс. Но всё равно как будто холодней. Он шёл быстро, но едва успевал за санитаром. Плохо освещённые коридоры, всюду на полу и на стенах потресканный кафель. И покойники, покойники, покойники. Они были везде: на железных каталках, на полу вдоль стен, в углах и даже кое-где лежали штабелями. Большинство – скончавшиеся от ран, но были и погибшие ночью в городе. И почему их не хоронят? Для чего их накапливать? Впрочем, мёртвым было всё равно, они не возражали.

Провожатый, дюжий мужик в грязном фартуке поверх застиранного солдатского кителя, бойко нырнул в освещённый проход и вывел, наконец, к явно заскучавшей группе коллег, судмедэксперта и военпрокурора. Отдельно от всех стояла бледная дамочка в форме с эмблемами прокуратуры. Секретарь, наверное, или стенографистка.

– Ну наконец-то, – выдал вместо приветствия прокурор, открывая кожаную папку. Затем не торопясь, беря двумя пальцами за кончики листов, начал перечитывать свои бумаги. – Итак, поручик, пройдите к столу и осмотрите…

Масканин остался на месте, застыв истуканом. В центре комнаты, на железной каталке лежало до шеи укрытое заляпанной простынёй тело. Знакомые черты лица навек перекошены судорогой боли, на лбу здоровенная гематома.

– Это он, – выдал Масканин бесцветным голосом. – Это мой сержант.

– То есть, вы опознаёте сержанта Круглова, – произнёс военпрокурор. – Подойдите поближе и назовите по каким…

– Да он это. Леонид Круглов, командир отделения моей роты.

– И тем не менее, – нудил военпрокурор, – назовите по каким особенностям вы его узнаёте?

– Какие, к чёрту, особенности? Нос картошкой и уши оттопыренные? Сказал же, это мой сержант. Я почти год его знаю.

– Нет, поручик, мне нужны более весомые подтверждения. Как то: родинки, татуировки, шрамы, родимые пятна и прочее.

– Да не знаю я у него родинок. Татуировок вольногоры не делают, ибо срам. А шрамы… Он был ранен шрапнелью в поясницу, вчера только из госпиталя, даже отпуск не отгулял.

Военпрокурор удовлетворённо кивнул и сделал знак санитарам. Те стянули простынь и ловко перевернули тело, руки и ноги почему-то оказались не связаны.

– Так… Вот они шрамы и как раз на пояснице, – военпрокурор сделал несколько шагов и посмотрел на судмедэксперта.

– Шрапнель, – кивнул тот.

– Пишите, – обратился военпрокурор стенографистке. – Личность убитого сержанта Круглова подтвердил его командир – поручик седьмого егерского вольногорского полка Масканин Эм Е. Опознание проводилось в присутствии понятых: судмедэксперта и санитаров войскового подвижного госпиталя одиннадцать сорок пять…

Масканин его больше не слушал. В один момент вся вселенная сфокусировалась на трёх маленьких аккуратных дырочках на спине сержанта. Две – точно в позвоночнике по центру спины, одна под левой лопаткой.

– Когда это произошло? – спросил Масканин.

– Около четырёх часов назад, – ответил судмедэксперт. – Между пятью пятнадцатью и шестью.

– Под самое утро, значит – Масканина взяла злость. Приказано ж было всем в расположении сидеть! И куда Круглов помёлся? Кто-то сегодня схлопочет по морде. – Свидетелей, конечно, не было?

– Не было, – согласился военпрокурор. – Даже выстрелов никто не слышал. Тело обнаружил патруль в шесть двадцать две в снегу у мостовой. Ни оружия, ни документов, ни наград и денег. Стреляли, предположительно, с расстояния метров в тридцать. Вероятно, используя глушитель. Скорее всего из полуавтоматического пистолета малого калибра, например, из хаконского 'Ланцер-2'.

– Знакомая штука, – кивнул Масканин. – попадались. А теперь разрешите откланяться. Спешу.

На самом деле он никуда не спешил, просто ему аж зудело покинуть покойницкую и вновь оказаться под открытым зимнем небом.

– Да-да, вы свободны, – сказал военпрокурор. – Только поставьте подписи вот здесь… и здесь.

На улицу Масканин вышел на автопилоте и очутился в небольшом заснеженном дворике, огороженном полутораметровым штакетником. У самой стены здания, неторопливо куря, восседал пожилой унтер с загипсованной от щиколотки до колена ногой. Рядышком на очищенном от снега корявом бревне покоились грубо сколоченные костыли.

Масканин осмотрелся, ничего вокруг не узнавая. Выходит, мертвецкую он покинул каким-то иным путём. Подошёл к раненому и присел рядом, расстегнув бушлат. Отчего-то вдруг стало жарко, будто и не зима вовсе. Упёр локти в колени, повесив подбородок на сцепленные в замок кулаки. Ветра здесь не было и морозец почти не ощущался. Унтер не обратил на него никакого внимания, продолжая сосредоточенно попыхивать папироской.

Максим закрыл глаза и пытался отогнать дурные мысли. Его душила злость. Насмотрелся на погибших в эту ночь. Зазря погибших. Мало изменников повылавливали двумя днями ранее. Мало. Всех не выявили, вот они и ударили. И путейцы до сих пор бузят, правда уже меньше. Провокаторы на виселицах, народ успокаивается. Что и говорить, вовремя Семёнов прибыл в Белоградье. За сутки со своими орлами агентуру накрыл, да видно не всю. Мелкая сошка ночью отыгралась. Странный этот Семёнов, вроде полковник, а полномочия такие, что генералы перед ним чуть ли не смирно стоят. Говорят, он к самому командующему вхож и даже перетрусил его охрану. Половину в окопы сослал и своими архаровцами заменил. Теперь, вроде, до генерал-фельдмаршала ни один диверсант не дотянется. Дай-то Бог, как говорится.

– С товарищем прощался? – неожиданно разорвал тишину унтер. Масканин машинально кивнул и покосился на раненого.

– Охо-хох, – вздохнул унтер, сунув руку за пазуху, затем извлёк плоскую квадратную фляжку. – Угощайся. Коньяк. Плохой, правда, всё равно что с клопами, но где ж его возьмёшь-то хорошего?

– Спасибо, отец, – Максим благодарно кивнул, беря протянутую флягу. Повертел её, осматривая. Тяжёлая. Корпус из нержавки, с обоих сторон в центре серебряный крылатый лев в прыжке. Чудной лев, со скорпионьим жалом вместо хвоста. – Мантикора, что ли?

– Кто его знает? Может и мантикора. Генеральская. Трофейная. У разведчиков выменял. Хотя, может и сбрехали, что генеральская. С них станется.

Максим отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Следом ещё. Коньяк – так себе, но именно сейчас его не хватало. Впрочем, нет, не не хватало, к спиртному Масканин был равнодушен. Он вернул флягу, осматривая унтера. Тому на вид лет за пятьдесят. Из-под ушанки видна седина, серые всё понимающие глаза и выражение лица, как у человека, постигшего все тайны жизни. Пожалуй, впервые Максиму повстречался такой человек, с такими яркими чертами, как будто он и вправду знал все тайны бытия. Взгляд задержался на обтрёпанных погонах с фельдфебельскими лычками и эмблемами сапёрных войск. Закалённый видать, вышел курить не накинув ни шинели, ни бушлата. Слева на груди знак классности с единичкой и медаль за отвагу. Справа над нагрудным карманом три нашивки за ранения и Кресты Славы 3-й и 2-й степеней. Редкие ордена. А ведь не прост этот унтер, такими орденами не разбрасываются.

– А сам? – указал Масканин на флягу.

– Неохота что-то. Я лучше в палате Аш два О из графинчика.

Глаза унтера сверкнули хитринкой, а пальцы, красные от мороза, разминали новую папиросу.

– Я вот скоро в строй. Вон мне и форму вернули. Завтра обещали гипс снять. Расхожу ногу и обратно к своим.

– А домой как же? Хоть на пару деньков?

– Нет теперь у меня дома. И навещать некого. Максим потупил взгляд.

– Дай-ка огоньку, – попросил сапёр. – Бензин в зажигалке кончился, а последнюю спичину потратил. Максим протянул коробок.

– Ого у тебя спички, – улыбнулся унтер. – Такие и в воде гореть могут. А сам-то что, не куришь?

– Не курю.

– Это хорошо… А я вот третий раз в госпиталь попал. Обидно вышло. Два дня и две ночи мост наводили. В ледяной воде по грудь ходил и никакой простуды. А тут с мостом закончили и под миномёты попали. Вот ногу-то мне и посекло. Да кость перебило.

– А до войны кем был, отец? – поинтересовался Максим, принимая спички.

– Батюшкой… Что удивлён? – сапёр широко улыбнулся, пустив большой клуб дыма. – И никто сразу не верит. Мой приход в пеловской губернии был, на самой границе с Велгоном. Я как узнал, что вот-вот война грянет, полковым священником пошёл. А через пять месяцев… А-а, – махнул он рукой. – Тепереча из меня никудышный поп.

– Неужто разуверился… отче?

– Отче, говоришь? Хм, – сапёр пыхнул папиросой. – Табачок – гадость. Всё не сподоблюсь хорошим разжиться… Да нет, не разуверился. Вера моя никуда не делась. Просто сам я слаб оказался. Вот и пороком энтим мерзким заразился, – кивнул он на свою папиросу. – И спиртного не сторонюсь. Чего уж об остальном заикаться? Я видишь ли, в пятьдесят первом, весной в родных краях оказался, когда наши второй раз на Реммс наступали. Побывал в своей деревни… И увидел я, что больше её нет. Те немногие, что по лесам от велгонцев схоронились, сказывали… Сказывали, что всех от мала до велика в Велгон угнали. И попадью мою с детками угнали. Храм мой, что до того стоял три века почти, взорвали. А Гришку-звонаря, пытавшегося их образумить, вздёрнули на яблони, что я своими руками сажал…

– А дальше-то как, отче? Неужто всё?

– Э нет. Образумлюсь, найду в себе силы. Признаться, я и по сей день иногда души врачую… Больше как психолог, хоть и нету нас в стране такой профессии. Но иногда и дух человеческий вразумляю, – он затянулся и помолчал. – Не могу отказать страждущим. Приходят ведь за советом, за утешением, да за наставлением. Как тут отказать? И всё больше из ваших, их вольногоров.

– Это почему же? – Масканин искренне удивился.

– Почему? Хе! Может быть оттого, что вы, вольногоры, зло воюете? А вот хотя бы и тебя взять. Наградами тебя явно обидели. Чевой-то я их не приметил. Ну да ничего, с железяками с энтими. Вон знак твой добровольческий – Крест Андреевский… Я же тоже войну с самого начала видел, знаю, сколько добровольцев осталось. Она, проклятая, как началась? С ходу! Объявили добровольческий набор, армию отмобилизовать не успели – и вперёд! Выручать Аргивею! Поначалу-то всё успешно начиналось, с ходу реммские укрепрайоны прошли и сам Реммс взяли. Сам в нём гулял, помню. Через два месяца вышли в центральный Велгон. Танкисты и кавалерия в дне марша от столицы… А потом почти катастрофа. Недооценили велгонца и поплатились. Так что крестик твой поболее иной награды стоит.

Унтер приумолк, пуская дым, да рассматривая у Масканина 'Вишню' и знак 'штыковой бой'.

– Сколько в штыки ходил? На самом деле?

– Не помню.

– Во! И для тебя даже завалящую медальку пожалели.

– И-и… – Максим сдержался, чтоб по привычке не чертыхнуться.

– И правильно, – всё понял бывший батюшка. – Не для этого живём… Ты как, завтракал?

– Да, успел перехватить.

– Тогда, на вот, глотни на посошок.

– Спасибо, – Масканин отхлебнул и вернул флягу. – Пойду, отче. Выздоравливайте.

– Береги тебя Господь, сынок.

…Максим шёл, погрузившись в себя. Ноги сами вынесли в кварталы, примыкающие к железнодорожной станции. Где-то на путях стоял санитарный эшелон к которому временно прикомандировали Танюшу. Не её одну, конечно, почти всех санинструкторов полка на эшелон перевели. Два дня не виделись. Хотя бы узнать как она.

Полк стоял у Белоградья четвёртый день. Одно название – стоял. На самом деле он был раздёрган. Часть батальонов и спецов до сих пор где-то на путях застряли. Всё из-за диверсий и неудавшегося бунта. Диверсанты, впрочем, мало чего добились, войска охраны тыла оказались на высоте. А выступление изменников-бунтовщиков на корню задавил тот самый Семёнов. Ходили упорные слухи, что по всей стране планировались подрывные акции и что даже в некоторых городах велгонские наймиты временно захватили власть.

За последние дни беженцев в Белоградье прибавилось. Бежали от приблизившегося фронта, волна эвакуации захлестнула город как полтора года назад.

Максим остановился у продуктового магазинчика, обдумывая как срезать путь. У дверей во всю ругались две женщины. Вроде и приличного вида обе, а кроют друг дружку, что у иного прохожего и уши повянут. Вновь пошёл снег. Это хорошо, скроет намешанную тысячами ног грязь.

Он направился мимо двухэтажек. Во дворах привычная в последнее время картина: многолюдно и не утихающий гомон. Разбившись на кучки, беженцы заняты какими-то своими делами. Всюду большие чемоданы, пронырливая и беззаботная детвора, невесть откуда взявшиеся полевые кухни. Суетятся повара, прохаживаются полицейские, приставленные видимо для порядка. Беженцев было много. Особенно это заметно, когда с трудом удаётся преодолеть один из дворов. В глаза бросаются зашторенные окна прилегающих домов и развешанное прямо на ветвях стиранное бельё. Это ж как они на морозе живут? Впрочем, деваться людям некуда. Хочешь, не хочешь, а мучайся. Жить захочешь, и мороз стерпишь, и вонь импровизированных отхожих мест.

На станции всё также многолюдно, но беженцев здесь ощутимо меньше. На путях скопилось несколько военных эшелонов. На перроне и в округе, на первый взгляд, не протолкнуться. Везде кучки солдат, кто-то куда-то торопится, то и дело орут сержанты, грохот, хохот, ругань. Кто-то прямо на улице, за неимением зеркала и иных условий, бреет товарища, кто-то занят стиркой. Нда, хоть морозец и мелкий, но однако это морозец, и ну б его нафик бриться или постирушки устраивать. Ан нет, жизнь кипит и бурлит. То там, то здесь предупреждающие крики несущих в походных котелках кипяток. И среди всего этого людского моря выделялись никуда не спешащие комендантские патрули и усиленные наряды полевой жандармерии.

Это хорошо ещё, что небо чистое. Кроме своих летунов – никого. Двое суток велгонский воздушный флот пытался станцию разбомбить, но не смог. Вокруг столько зениток, что редкие прорвавшиеся 'счастливчики' просто не успевали лечь на боевой курс. А в воздухе Белоградье сразу два полка истребителей ПВО прикрывает. За двое суток велгонцы потеряли свыше полусотни бомбовозов и штурмовиков. Эта ночь прошла спокойно, скученные составы целы. В небе дежурные звенья Ер-5 и Л-3. И даже редкие реактивные Ер-22 иногда оставляли свой инверсионный след. Посмотришь на такой белёсый след, порадуешься чистому небу и сразу на душе спокойней становится.

Масканин свернул к перрону, в сотый раз, наверное, высматривая госпитальный поезд. Пробраться к нему казалось невозможно. Помимо толпящихся бойцов, путь преграждал состав с накрытыми тентами самоходками. А там часовые, плюс жандармы зоркие на перроне торчат. Придётся в обход.

– Макс! – окликнули с боку.

Масканин резко обернулся. В двух шагах улыбался Димка Арефьев, его бывший командир роты, а ныне начштаба второго батальона. Обнявшись, осмотрели друг друга. Сколько ж это, месяца два не виделись? Не смотря на то что однополчанами остались.

– А я всё думаю, как там мой бывший субалтерн? Мне сказали, тебя в госпиталь после той деревеньки…

– Да нормально. Живём пока. А ты?

– Как видишь! Под штурмовку раз угодил, но повезло. Дома так и не побывал, не отпускают.

– Смотрю, тебя с повышением можно поздравить. Штабс-капитаном стал.

– Радости мало, – отмахнулся Арефьев. – Офицеров не хватает, в ротных один подпоручик с боевым опытом. Остальные – молодёжь, прапора последнего выпуска. Приходиться их не на взвод, а на полуроту или сразу на роту ставить. Хорошо хоть унтеров толковых подбросили. Двоих я сразу на подпрапоров выдвинул, комбат с Дедом утвердили. Иначе – вообще завал. Над двумя ротами шефствую.

Дальше разговор потёк в привычном русле. Кто живой, кто и где погиб. Потом о делах текущих. Оказалось, эшелон с батальоном Арефьева прибыл на станцию под утро. Разгружаться не дают, горячей пищи не обещают. Вот и пошёл Арефьев в энный раз выяснять, сколько батальону на путях стоять. Масканин же рассказал о событиях прошедшей ночи.

– Да, совсем бардак, – Арефьев сплюнул и закурил. – Слышал я где-то у депо одного майора зарезали. Взяли документы, оружие и деньги. Главное – документы. И путейцы, вроде, забастовали.

– Притихли уже. Активистов – к стенке или на виселицу, так сразу всё заработало. Теперь ждём, когда это затор рассосётся.

– Значит, не всех сволочей переловили. У нас тут недавно агитатор шастал…

– Не понял. Какой, нахрен, агитатор?

– Полчаса назад взяли. За вражескую пропаганду. Ходил подлюка, между вагонов и что-то там блажил, мол, зачем воевать, с войной надо здесь в тылу кончать. Короче, все по домам. Я его сам видел. Выхожу из вагона, смотрю, что за член такой стоит и вещает как тот краснобай? Да ещё как вещает! Тембр у него, знаешь, какой-то завораживающий. Куда, думаю, часовой смотрел? Как пропустил? А господа егеря, нечего сказать, сидят, уши развесили. Член этот как меня заметил, всё бочком, бочком – и шмыг под вагон! Я, блин, за ним, смотрю, а там его уже Зеленский пинает. Лопатой ему ногу перебил и давай сапогами трамбовать. Жандармы еле оттащили. У Зеленского всё братья погибли, вот и совался…

– А что часовой? Спал?

– Сопляк он! Тоже лопухи развесил… Я его на пять суток под арест. Теперь с комбатом не знаем, что с ним делать. Трибунал ведь…

– Попугай его, подержи под арестом подольше. А там, глядишь, малиновые забудут.

– И то верно. Попробую комбата уговорить. Майор у нас жёсткий и скор на расправу. Но отходчивый… Ладно, побегу, извини. Может на сей раз хоть что-то прояснится.

– Беги, Дим. Увидимся.

Танюшу Максим увидел издали. Вернее услышал. Среди шума и суеты звонко звучал её громкий голосок. Она распекала санитаров, потрясая зажатыми в руке бумагами. Получив разнос, санитары похватали тюки и полезли в вагон. А Танюша рассеянно и устало прислонилась к вагону. И тут она увидала продирающегося сквозь толпу Масканина. От неожиданности она зачем-то начала поправлять уложенные под шапку волосы. Усталость двух бессонных ночей в миг исчезла, а сердце заколотилось, словно пойманная в клетке птица. Татьяна улыбнулась и бросилась на встречу.

Глава 15

Впереди всё горело. Над небольшим уездным городком Виляйск стояло чёрное марево. Дым пожарищ, тонны развеянной по воздуху пыли, перед которой оказался бессильным сковавший землю мороз. Казалось невероятным, что зимой может быть столько пыли, но она была. Она взметалась вверх от разносящих вдребезги дома снарядов и бомб, она расстилалась от рвущих землю стали и огня. Над городом, словно хищная стая, беспрестанно кружили пикировщики, чтобы один за другим зайти в пике и обрушить на него смертоносный груз. На сверхмалой к городу спешили штурмовики, чтобы сделав горку, внести в огненно-дымно-пылевой хаос свою лепту. По обе стороны фронта по Виляйску била артиллерия, к нему спешила пехота и техника, чтобы сгореть в нескончаемом кровавом молохе.

На исходные рубежи выдвигался корпус генерала Латышева. 7-я егерская вольногорская дивизия готовилась выдавить прорвавшихся в Виляйск велгонцев.

'Вперёд, вперёд!', читалось в глазах егерей. Враг рвётся к Белоградью, рвётся не считаясь с потерями, бросая в бой всё новые резервы. Не хотелось даже думать, что станет с Белоградьем и окружными деревнями, если велгонцы прорвутся. Все знали, что такое их оккупация. Ничего, господа велгонцы, вы найдёте здесь свой конец, каждый солдат Великой Армии, ступивший на русскую землю, в ней и станется. Мы вас не звали, так что не взыщите.

Холодный обжигающий ветер в лицо. В поле, где нет ни деревьев, ни других препятствий, он особенно свирепствовал. Налетал порывами, подымая с воздух мелкую снежную взвесь. Полк шёл по протоптанной тысячами ног дороге в стороне от расчищенной от снега рокады – шоссе Новый Изборск – Белоградье. На шоссе полно техники и пехотных колонн, на обочинах дежурят расчёты зенитных батарей, в основном скорострельные спарки сорокапятимиллиметровок, но попадались и спаренные трёхдюймовки, наводившие ужас не только на велгонских пилотов, но и на танкистов.

Ветер швырнул в лицо новую порцию снега. Масканин её почти не почувствовал, кожа успела занеметь. Он шёл впереди ротной колонны. Полк растянулся тонкой ниткой по заснеженному полю. Шли в тишине, звуки скрадывала поднявшаяся метелица. Рота, как и весь полк, полнокровная, свыше двухсот бойцов. Трёхдневный боезапас, трёхдневный сухпай, полуротные огневые группы вооружены по штату. Что ещё надо для нормальной боевой работы? Вернулись из госпиталей и отпусков ветераны, влилась из запасных полков молодёжь. Половина взводных даже офицеры: частично юные прапорщики ускоренного выпуска, частично бывшие унтера – опытные вояки тоже после ускоренных офицерских курсов. Вот только Вадик Зимнев не вернулся, до сих пор в госпитале. Масканин на днях на Чергинца рапорт написал, чтоб через несколько месяцев тот 'свежим прапором' вышел. Но не сложилось. Дивизию срочно бросают в драку и всякие отпуска и откомандирования под запретом. Принявший батальон Негрескул, теперь уже штаб-майор, рапорт однако подписал и отослал по команде. Теперь в батальоне появился новый начштаба – капитан Егоров, командовавший раньше стрелковой ротой на Пеловском фронте. Хорошим мужиком оказался, общий язык Масканин с ним сразу нашёл.

Егеря шли равнодушно рассматривая разломанный остов велгонского тяжёлого бомбардировщика, кажется это была новая модификация BH-19. Разбросанные куски плоскостей, разломанный фюзеляж, зарывшийся в снег нос. Оборонительные пулемёты и пушки успела поснимать шустрая махра. У изрешечённого киля угадывались тела – добитый экипаж. Пехота лётчиков не любила, уничтожала при малейшей возможности, пока никто не явился по их душу. Не помогали ни приказы, ни разъяснения. Но своих летунов пехотинцы уважали и любили, часто рискуя жизнью вытаскивали с нейтралки. Весной даже случай был, когда сбитый штурмовик до линии фронта едва дотянул, на вражеские траншеи на брюхо приземлился. Пехота бросилась пилота выручать и даже смогла траншеи захватить – настолько неожиданной атака оказалась.

Впереди был привал, короткий отдых, обед. А потом смена дерущегося в городе 205-го стрелкового полка, в котором по словам Егорова и на батальон вряд ли людей наберётся. Да уж, 205-й только вчера утром в Виляйск вступил, меняя державшуюся трое суток сводную бригаду морских стрелков.

…Вынырнувший из дыма велгонский штурмовик уронил бомбу перед с танковым эвакуатором. Взрывом тяжёлую гусеничную машину перевернуло словно пушинку. Эвакуатор моментально зачадил, никто из экипажа не выбрался. После такого не выживают. Тяжёлый ТТ-48 с разбитым двигателем беспомощно застыл. На перебитом стволе стосемимиллиметровой пушки закрутился лопнувший трос. Это была последняя 'целая' сороквосьмёрка введённого в город 3-го танкового батальона 11-й мотострелковой дивизии. Сама дивизия дралась южнее Виляйска, её танковый полк вёл манёвренную оборону. 3-й батальон погиб, но помог выбить хаконцев. Теперь Виляйск вновь штурмовала велгонская пехота. И вновь ей удалось закрепиться.

– Взво-о-од! Становись!

Это командовал прапорщик Карнаки. Его взвод построился в шеренгу во дворе антикварного магазина. О том, что разрушенное здание было магазином, говорила найденная среди битого кирпича вывеска. С винтовками на изготовку взвод застыл перед жмущейся к стене группкой пленных хаконцев. В плен их захватили ранеными. Это были вояки из батальона народных героев. То есть каратели. Прапорщик Карнаки сам вызвался командовать, он был аргивейцем и в русскую армию вступил добровольно. По каким-то неведомым причинам его после курсов направили в вольногорскую часть. В Аргивее у него погибла вся семья после визита таких вот карателей, велгонских правда, но это не имело значение. На лицах пленных не наблюдалось страха, наоборот даже, они смотрели дерзко, с вызовом. Странно однако, обычно палачи трусливы.

– Цельсь!.. Пли!!!

Залп бросил тела на стену. Карнаки подошёл к расстрелянным и выпустил обойму из 'Сичкаря' по выжившим. Сорвал с одного нагрудный Знак Отличия, сплюнул и с остервенением растоптал его каблуком. Егеря смотрели молча, все знали что это за знак. Такими награждают отличившихся в карательных операциях палачей.

– Командир! Комбат на связи! Масканин бросился к радиостанции, натянул наушники и щёлкнул тангентой.

– Здесь Гроза-4! Гроза-4! Приём!

– Гроза-4! Это Гром! – донёсся голос Негрескула. – Крысы заняли универмаг! Срочно выдвигайся на Цветочную! Подберёшь 'Гвоздодёр'! После артналёта взять универмаг! Как меня понял?! Приём!

– Гром, вас понял! Есть подобрать 'Гвоздодёр' и взять универмаг! Приём!

– Гроза-4! Действуй шустро, пока они там не накопились! Конец связи!

Так, 'Гвоздодёр' – это хорошо. 2САС-2 – саушка с 85-мм пушкой очень даже кстати, будет чем крыс выкуривать. Крысами велгонскую мотопехоту называли из-за шевронов с оскаленной волчьей головой. Издалека волчья морда сильно напоминала крысиную.

На Цветочной улице встретились с самоходчиками. САУ была спрятана от глаз авиации в полусгоревшем сарае для дров. Артиллеристы щеголяли в морских бушлатах поверх расстёгнутых на верхнюю пуговицу танковых комбезов, выставляя на показ тельняшки. Последний экипаж самоходной батареи морской бригады. Морпехов-стрелков вывели, а самоходчики приказ не получили. Так и воюют с начала обороны города.

– Командир самоходной артиллерийской установки старший фельдфебель Ярошенко! – выпалил унтер, чётко приставив руку к срезу шлемофона.

Глаза красные, лицо обветренное, чумазое, так сразу не поймёшь, где грязь, а где давно не бритая щетина. На руках двупалые засаленные рукавицы. Выправка – любо дорого посмотреть.

– Вольно. Со снарядами как? – спросил Масканин.

– Осколочно-фугасных – два БэКа. Подкалиберных – пять штук, гранат – восемь.

– Ничего, шрапнель тоже пригодиться. С соляркой нормально?

– Так точно, господин поручик!

– Вот и отлично. Пойдёте позади, как обычно.

Десятиминутный артналёт. Батареи полка и дивизион бригады пропахивают местность по всей линии соприкосновения. Артполк дивизии работает по целям в глубине. Радист крутит верньер, вылавливая из эфира вопли и ругань велгонцев. Потом возвращается на родные частоты.

– Бархан! Что у вас?! Бархан! Доложите обстановку!..

– Рубанов пошёл! Рубанов пошёл!…

– Я Заря-7! Я Заря-7! Крысы прорвались на площадь!! Повторяю, крысы прорвались на площадь!!!…

– Здесь Богданов! Где артподдержка, мать вашу?!..

– Я Гроза-2! Я Гроза-2! Начинаю!..

Масканин оторвался от панорамы визира. В подвале собрались офицеры и унтера-взводники. Присутствовал и командир самоходки.

– Господа командиры, смирно! – скомандовал поручик. – Слушай боевой приказ. Стоящая перед ротой мотопехота противника, силами до ста человек, заняла универмаг и прилегающие позиции. В течении получаса ожидается прибытие вражеского подкрепления, автоматчиков и бронетехники. Левостоящая 13-я рота имеет задачу охвата засевших в домах велгонцев в направлении: улица Лесная – спортивная школа. 15-я рота, справа, атакует противника по фронту, имея задачу выбить врага из занимаемых им домов. Наша задача: занять универмаг и установить визуальную связь с 13-й ротой, удерживать универмаг до поступления новых распоряжений командира батальона… Господа командиры, приказываю:

– взводам первой полуроты прапорщика Бережного атаковать позиции противника перед универмагом. После захвата позиций, первому взводу занять и закрепиться на левофланговом рубеже, последующей задачей имея недопущение обхода здания вражеской мотопехотой. Второму взводу занять и закрепиться на правофланговых позициях, имея аналогичную задачу. Третий взвод закрепляется перед зданием.

– взводам второй полуроты вести огневое прикрытие атаки. При достижении первой полуротой позиций противника, выдвинуться к универмагу и приступить к штурму здания. Четвёртый взвод: левый крайний вход. Пятый взвод: центральный вход. Шестой взвод: правый крайний вход и вход в подвал.

– первой и второй ПРОГам: вести огневое прикрытие во все фазы боя, основные усилия сосредоточить на подавление пулемётов и иных вскрываемых огневых средств противника. Миномётным взводам обеспечить возможность маневрирования с возможностью ведения огня по подходящим резервам велгонцев. Снайперам работать в индивидуальном порядке.

– самоходному орудию сосредоточиться на подавлении огневых точек в здании. Масканин глянул на часы. Артналёт должен был скоро затихнуть.

– Вольно. Сверим часы. Семнадцать ноль шесть. Время готовности – три минуты. Атаку начинаем за минуту до конца артналёта. По сигналу красной ракеты. Итак, задачи поставлены. Пора.

– Приступаем, господа. Командиры разошлись. Связист протянул тангенту.

– Я Гроза-4! Я Гроза-4! Начинаю!

Артналёт ещё не окончен, но рота начинает атаку. Длинное четырёхэтажное здание универмага сотрясают разрывы снарядов и мин. Разлетаются куски бетона, полыхает внутри. Подарки артиллеристов сыпятся и в кварталах за универмагом, отсекая подходящую помощь. Позади роты урчит дизелем 'Гвоздодёр'. Самоходка окутывается чёрным выхлопом и выходит на прямую наводку.

Обстрел окончен. В универмаге просыпаются уцелевшие пулемёты. В вырытых окопчиках и завалах приходят в себя велгонцы. Часто бьют винтовки, полосуют длинными 'AFO'. Пистолеты-пулемёты у крыс через одного, мотопехота всё-таки. Чергинец и Лучко не спят, ПРОГи прикрывают цепи огнём ПВСов и КПВО. Сзади ухает САУ. Снаряд разносит пулемётную точку на четвёртом этаже. По окопам дают две очереди ротные миномёты.

Перед универмагом завязывается короткая рукопашная. В ход идут штыки, бебуты, сабли. Жуткий треск разрубаемых костей, вопли и рёв десятков глоток. Вольногоры оставляют за собой трупы. Начинается штурм первого этажа.

– Н-на, с-сука!!!

– С боку, сбоку заходи!

– М-мать!.. Граната!

…Шедшего в авангарде егеря отбрасывает очередь. Масканин в перекате швыряет гранату. Взрыв, стена спасает от осколков. В потолочной дыре мелькает силуэт. Руки действуют быстрей головы, щёлкает винтовка, вниз падает пробитая каска с цифрой '100'. В широком коридоре звучат выстрелы, их сменяют возня и хрипы. Масканин натыкается на тела двух егерей. В кладовке корчится смертельно раненый велгонец. У торгового зала зарублены ещё два крыса. Из прохода выскакивает егерь с окровавленным бебутом.

…В верху на лестнице стрельба, по ступеням скатывается вольногорская шапка. Вся в крови. На пролёте застыл велгонец, под ним мёртвый егерь. Кричат на велгонском, кажется что-то про снайпера. В носу свербит от гари, Масканин стреляет в фигуру в чужой форме. К ногам прикатилась уродливая каска тоже с цифрой '100'. Где-то справа впереди шмаляет 'AFO'.

– А-а-а-а!!! – велгонец орёт от штыка в брюхе.

Цевьё уводит в сторону винтовку второго. Пинок в пах, приклад сминает челюсть. Дальше по коридору опять стрекочет 'AFO'. Оказалось это егерь подобрал трофейный ПП. У стенки застыл велгонский офицер, лицо снесло очередью, на окровавленную русую шевелюру с ровным пробором сыпется штукатурка. Где-то вверху рвётся очередной снаряд САУ.

…Три крыса залегли в фойе среди трупов и обломков стены. Из-за пыли и дыма их трудно заметить. И далековато до них. У одного ручник. Пулемётчик бьёт короткими по проходу, стоит высунуться за угол смерть гарантирована. Двое других держат тыл. В обход слишком долго и неизвестно, чист ли путь.

– Гранатой его… – шепчет егерь. – Дозвольте, командир?

– Куда дурак?! – Масканин успевает оттянуть бойца назад. Горячится парень, спешит героем стать. – Дай гранаты. Обе.

Ну, так и есть. Запалы у РОГ-2 на удар выставлены, толку от его героизма – пшик. И погибнет, и не добросит. Чтоб вот так пулемётчика достать надо в коридор под пули лезть. Причём напрасно, какой там к чёрту после очереди бросок? Рванёт и самого же размажет. Нда, недоучили молодёжь в запасном полку.

Запал у одной из 'рожек' Масканин перевёл на замедление. У второй запал так и оставил. В бросок вложил всю силу, первой полетела граната с замедлением. Стукнувшись о стену, 'рожка' срикошетила далеко вглубь коридора. Пулемётчик заорал, всё что ему оставалось – попытаться выбросить гранату обратно. Две секунды и вдогон полетела вторая 'рожка'. Удар об стену, взрыв. Когда рванула первая, Масканин сорвался вперёд. Пулемётчика разнесло в клочья. Остальных накрыло осколками и контузило. Штык дважды ковыряет плоть.

…Павильон забрасывают гранатами. Стрелять по проходам больше некому. Вперемешку тела, конечности, мусор из стеллажей и брошенного товара. Масканин спешит к развороченному окну, трое егерей бегут следом. На улице стрёкот двигателей. К универмагу медленно подходят БТРы с уже ссаженной пехотой позади. Два устаревших полугусеничных 'Оскара' и новый 'MAGO'. Угловатая башня 'MAGO' делает полуоборот, спарка пятилинейных 'Жнецов' задирает стволы. Двойная очередь бьёт по окнам второго этажа. Мотопехота пробирается по завалам и прыгает через воронки. Пулемётчики безбашенных 'Оскаров' готовятся поддержать её огнём.

– По пулемётчикам, – приказывает Масканин, подбирая разбросанные по полу гранаты.

Выстрелы егерей сливаются в один. Пулемётчиков отшвыривает назад, 'Оскары' продолжают движение. Гранаты Масканина рвутся с недолётом, до БТРов слишком далеко. Взрывы заставляют залечь передовых велгонцев, некоторых навсегда. Впрочем, одному 'Оскару' осколки пробивают бронерешётку радиатора, из которого начинает валить пар. Спарка 'MAGO' переносит огонь на третий этаж. Пора в укрытие.

– Слушай сюда, ребята, – Масканин прислонился о стену, рассматривая лица егерей. Двое – молодёжь из последнего пополнения, взбудоражены боем, но в глазах непреклонность. Третий – Ковалёнок. Надо же, опять увязался. Спокоен, серьёзен, насторожен. Успел уже хлебнуть в свои шестнадцать. – Солонцов, прапорщика Бережного ко мне. Цветаев, ты за связистом. Ковалёнок, ты к Чергинцу и Лучко, пусть выделят сюда снайперов и попробуют накрыть миномётами БТРы. Загляни к самоходчикам, пусть уходят с открытой позиции. Давайте, ребята, пулей!

Егеря козыряют и вылетают из павильона. Мысли Масканина вертятся вокруг БТРов. Не очень-то они и опасны, если мотопехоту выбить. Ожидая Бережного и связиста, думал над организацией постов воздушного наблюдения. Рано или поздно универмаг начнут бомбить. Задача в том, чтобы вовремя засечь пикировщиков и укрыть людей в подвале. Главное сберечь роту.

* * *

Деревня полыхала. Всех оставшихся жителей загнали в церковь. Потом и её подожгли. Занялась она быстро, эти варвары её из дерева построили, да и бензин помог. Стоять вблизи было невозможно, настолько жарило. А когда всерьёз соседние дома полыхнули, то весь батальон поспешил прочь. Тут за бывшей деревней с дикарским названием Саяновка, крики этих заживо горящих животных были не слышны. Пусть молятся поусердней своему богу, лживому богу! Может снизойдёт и потушит церковь? Но нет, они не молились, они орали и выли, знали, наверное, что бог их – один пустой звук. Надо же, в какую-то высшую сущность на полном серьёзе верят! Хотя знают ведь, что науке ничего ни про какого бога не известно! Как может трезвомыслящий человек забивать себе голову подобной чушью? Значит, правду говорят, что они не люди, по крайней мере большинство из них. Дикари одним словом.

Всё началось под вечер. Батальон вошёл в деревню, заменив хаконцев – долбанных союзников. Все поначалу удивлялись, хаконы после себя даже скотину оставили, кто-то ещё пошутил, что союзнички могли и заплатить за какую-нибудь курицу или барашка. Не известно, правда это или нет, только доблестные солдаты Велгонской Народной Армии этим животным за скот никогда не платили и впредь не собираются. Много чести! Это их обязанность кормить и обслуживать своих освободителей. Вот когда их правители на тот свет отправятся, да состоится торжество присоединения к Великому Велгону, тогда уж и платить станут. А сейчас… А сейчас пусть жратву готовят вмести с их знаменитым национальным напитком 'Первач'. Ну и девки само собой.

Про самогон, особенно первач, капрал был давно наслышан. Напиток и впрямь оказался хорош. Старая карга поначалу давать не хотела, пока в рыло не получила, а тут ещё и взвизгнул кто-то. Капрал дёрнул за занавеску, а там дочка старухина. Дикарка симпатичной оказалась, только не совсем взрослой. Ну ничего, после этой ночи повзрослеет. Два рядовых, Ралф и Вилиам, вытащили девку и поволокли в спальню. А капрал опробовал самогон, заел какой-то кашей и следом за ними. На правах первооткрывателя, первой девка досталась ему.

Потом полночи отделение самогон распивало, начисто выметя съестные запасы из погреба. Надо же было и впрок запастись. В середине ночи припёрся сержант, уже где-то набравшийся и весёлый. Рассказали ему про девку, он в спальню, а потом как заорёт: 'Мудаки!! Я вам покажу, как над сержантом Хьюмом издеваться! Или вы, дебилы, решили, что я некрофил?!' Тут и выяснилось, что девица-то издохла. Наверно, под Ралфом, хотя может и раньше, просто никто внимания не обратил. Сержант гремел ещё долго, потом догнался первачом и пошёл закуску искать.

А когда из сеней раздался его ужасный вопль, все испугались. Хьюм жутко кричал, будто его обожгли или обварили. Как выяснилось, его действительно обварили. Старая карга кипяток в лицо плеснула.

Нож карге не помог, её всем отделением пинали, потом за ноги повесили.

В это же время в деревне зазвучали выстрелы. Сперва охотничьи ружья били и русские карабины, потом свои винтовки зазвучали. Тринадцать человек в батальоне раненных оказалось, плюс сержант Хьюм. Но он помер к утру, когда уже деревня догорала. Командир роты капитан Джерс сказал, что надо было этих дикарей сразу жечь, тогда не было б небоевых потерь. Но лейтенант с ним спорить начал, говоря, что сначала надо было всю жратву изъять со скотом вместе. А потом посмотрел на капрала и приказал принимать отделение вместо Хьюма.

На следующий день в батальон пришёл приказ выступать. Полк, как и вся дивизия, был брошен на штурм небольшого городка с идиотским названием не то Виляйск, не то Вилюйск. Лейтенант сказал, что это из-за названия местной речки Виляйки, которая настолько извилиста, что сколько глаз хватает, всё куда-нибудь влево или вправо извивается. Здесь в тылу она текла с юга на север, городок огибая, а и за ним обратно поворачивает на юг. Так её просто речкой и называли, не ломать же язык из-за местного названия! А лейтенант ещё сказал, что потом по-новому нормально её переименуют. И городок тоже. А речушка мелкой оказалась, в любом месте в брод перейти можно. Но вода сейчас ледяная, пришлось пять миль топать к понтонам.

Дивизия меняла союзников, те несколько раз в город врывались, но их постоянно оттуда вышибали. Хаконцев в тыл отводили, очень много они потеряли на подступах и в уличных боях. Только 37-й отдельный батальон народных героев остался. Эти хаконы уходить не пожелали, сказали пока городок не возьмут и не отомстят, не уйдут. С народными героями капрал ещё не сталкивался. По рассказам, это были хорошие вояки. Но похоже, сумасшедшие. Понятно, что в плен не сдавались, их просто не брали. Но если они пленных захватывали, то такое творили! Видел как-то капрал их усердие. Нет бы просто поперевешивали, порасстреливали или на кол. Так нет, они настоящие истязательства устраивали. Капрал даже у ротного не побоялся спросить, зачем это? Но капитан Джерс посмеялся. Ответил, что сам научит молодого капрала, как кожу по живому снимать. Или в котле варить, сначала одну ногу, потом вторую, потом руки, ну и далее по списку. Дальше капрал спрашивать не стал, потому как был впечатлительный и невольно представил, что с ним самим такое делают. Его вырвало, а потом стало страшно.

На подходе к передовой походные колонны полка были вынуждены идти по обочине. Дорогу плотно заняли обгоняющие пехоту доверху набитые грузовики и конные повозки, на встречу им шли машины с ранеными. Один из грузовиков неожиданно накрыл шальной снаряд. Машину разнесло в клочья, её куски разлетелись на десятки метров вместе с искромсанными телами раненых. Выходило, что вражеская дальнобойная артиллерия могла достать и досюда.

Где-то в поле размеренно била замаскированная батарея. Капрал от души надеялся, что свои гаубицы тоже не дают русским спокойно жить.

За два часа до штурма в обозе полка показалась колонна серых. Так внутренние войска называли из-за пристрастия к серым мундирам. Никаких камуфляжей они не носили, хотя бывало на передок и их бросали. Серые оказались из какой-то охранной части, их майор к сразу в штаб полка направился. Вскоре в ротах зачитали приказ о пленных. Теперь их следовало сдавать серым. Толстяк Шейн – один из ветеранов полка, припомнил, что такое и в прошлом году было. Тогда тоже всех пленных серым сдавали и за каждого ещё приплачивали. Рассказал, как побывал в сортировочной команде. По его словам, серые только охраняли, а их взвод перегонял партии пленных к каким-то врачам, те делали непонятные уколы, после которых подконвойные теряли интерес ко всему. После уколов врачи приказывали аккуратно обращаться с 'материалом'. Рассказ Шейна вызвал оживление, начали спрашивать, много ли платили? Тут лейтенант подошёл и подтвердил про выплаты, сказав что серые по талеру за четверых не покалеченных платить будут. Весь взвод возбуждённо загудел. Ещё бы, не малые деньги почти из воздуха! Шейн тогда посмеялся над всеми, заявив, мол, вы сначала добудьте хоть одного, а потом доходы считайте.

…Бой шёл второй час, полк пытался закрепиться на окраинах города. Для капрала это был первый бой и он до сих пор не мог забыть тот жуткий пулемёт, неожиданно оживший в подвале. ПВС выкосил почти весь второй взвод вместе с их лейтенантом. Капрал и его бойцы вжались в промёрзшую землю, стараясь слиться с битым кирпичом и давними трупами, пока позади не пролаял взводник. Оказалось, сюда русскому пулемётчику не достать и его можно обойти вдоль фасада. Капрал поднял своих и смог тихо подобраться к амбразуре. Потом Ралф передал Шейну гранаты. Один за другим в подвале разорвались три гостинца. Рота поднялась. Капрал с отделением занял второй этаж полуразрушенного дома.

Сквозь просветы в завалившейся крыше лениво падали хлопья снега, туч почти не видно, всё заволокло дымом и не осевшей пылью. Не понятно было откуда столько пыли в заснеженном городе. Только что по русским позициям перестала бить артиллерия и тут же слух резанули надсадные завывания пикировщиков. Авианаблюдатели подсуетились, вверх пошли цепочки сигнальных ракет целеуказания. Заходя в пике, VC стопятнадцатые дали трассерами из пушек и пулемётов по позициям врага. А на выходе из пике, уже с кабрирования начали ложить сотки и двухсотки с заранее выставленными на бомбах замедлителями, чтоб самих не посекло. VC-115 в велгонской пехоте ещё до войны прозвали 'батонами', потому как тупоносый коротковатый фюзеляж сильно смахивал на булочное изделие.

Пикировщики начали заход на второй круг, но тут сверху на них обрушились русские истребители. Одному из 'батонов' очередь распотрошила плоскость и он, закувыркавшись и теряя ошмётки корпуса, врезался в огромный котлован. Ещё один стопятнадцатый отчаянно завилял, оставляя за собой жидкую полосу дыма. Не смотря на трассы стрелка задней полусферы, истребитель зашёл в хвост и дал залп из всех четырёх пушек. Пикировщик развалился в воздухе, горящие останки разнесло по широкому эллипсу прямо на головы своей пехоты. Оставшиеся 'батоны' срочно посбрасывали бомбы и налегке рванули домой.

Такого капрал не ожидал. Свои же лётчики скинули бомбы куда попало, в том числе и на их позиции! Но вот в игру вступили родные истребители, юркие и скоростные. В небе закружилась настоящая карусель, в которой совсем не понятно кто за кем гонится и к то в кого стреляет. Вот сбили русский Ер-5 и купол парашюта ветер погнал на велгонскую территорию. Вот сбили велгонский 'Сабр', но далеко над вражескими кварталами и ветер пилоту помочь не в силах. Дальше капрал наблюдать не смог, поступил сигнал к атаке.

Один из бойцов вскочил и сразу получил пулю в голову прямо под срез каски. Капрала обдало тёплыми брызгами. Русский снайпер не дремал и об стенку над головой щёлкнула вторая пуля, но капрал успел присесть. Прыти у отделения поубавилось, все рассматривали товарища, рухнувшего рядом с давним трупом русского, затёртый бушлат которого успел покрыться ледяной коркой. Ползком и гуськом, чтобы ненароком не показаться в одной из дыр с стенах, отделение спустилось на первый этаж.

Слева и справа застрочили родные 'Вурды'. Где-то рядом разносился грозный рык лейтенанта. А в глубине обороны русских вновь начали рваться тяжёлые снаряды.

Полк пошёл в атаку. Короткими перебежками, простреливая опасные проёмы окон и такие же опасные завалы. Падали и орали раненые, падали и молчали убитые. Капрал бежал, что было сил. Запрыгнул в воронку и отпихнул чьи-то окоченевшие останки. Впереди в некогда белом, а теперь закопчённом и облупленном доме щёлкали вражеские винтовки. Через дорогу из жёлтого дома короткими бил пулемёт. Пулемётчик часто менял позиции, достать его пока не удавалось. Кто-то из отделения умудрился добросить гранату в окно ближайшего дома. После взрыва были слышны жуткие вопли, но русские винтовки не заткнулись. Капрал заметил на миг показавшуюся на втором этаже фигуру и выстрелил. Попал. Глянул назад и поймал одобрительный взгляд Шейна. И тогда скомандовал всем в дом.

Ралф нарвался на пулю в упор. Капрал прострелил русскому пехотинцу живот, а Вилиам добил его штыком. Двое напоролись на фугас на лестничной клетке. Первого разорвало в клочья, второго выбросило прямо на Вилиама. Тот судорожно отпихнул от себя безногое тело и выдал, что Мейрс ещё при жизни прыгать любил и теперь без ног мёртвым прыгает. Вдруг Вилиам закатился истерическим смехом, но кулаки Шейна привёл его в чувство. Шейн и ещё двое очистили две квартиры, в каждой оставив по мёртвому врагу. Потом он дал знак замереть. Подошёл к куче битого бетона и начал разминировать растяжку. Чудом, наверное, никто во время беготни её не зацепил. А Шейн вот заметил и разминировал, вот что значит ветеран.

Наверх сунуться было невозможно. Пролёт простреливался насквозь, да и взобраться можно было только по завалу из бывших ступенек и вываленных блоков. Очистили нижний этаж другого подъезда, потеряв одного раненым. Там тоже путь наверх был закрыт. Была бы пушка, можно было б на прямой наводке по второму этажу пройтись. Но пушки не было, полковая батарея стояла на краю города.

Через полчаса заявился сам капитан Джерс, с ним отделение огнемётчиков. У каждого огнеупорная маска и перчатки, за спинами ранцы с двумя баллонами, в которых напалм и сжатый воздух в пропорциях 2/3:1/3. Хороший огнемёт этот N-4, в баллонах по десять литров, электропусковое устройство, бьют на полсотни метров. И весит снаряжённым 27 килограмм, так что можно и побегать.

Огнемётчики готовились не долго. Под прикрытием огня винтовок и дробовика Шейна дали вверх две коптящие струи. На втором этаже завопили. Капрал бросился к развороченным ступеням и забросал проёмы гранатами. Идти дальше не стал, напалм ещё не выгорел. С другим подъездом разобрались тем же способом, да оставшиеся огнемётчики с улицы по окнам прошлись.

– Капрал! – позвал капитан.

Джерс уложил капрала рядом с собой у самой дыры в стене и показал наружу рукой.

– Видишь сгоревший русский танк? Бери отделение и к нему. Там осмотритесь и ползком к вон тому БТРу. За ним укроетесь и поддержите штурм вон того жёлтого здания. Всё ясно?

– Так точно, мой капитан! Капрал прикинул путь к развороченному БТРу и решился спросить:

– Нас прикроют, мой капитан?

– Естественно. Сейчас пулемётная команда подтянется и выдвигайтесь.

Куда делся их взводный лейтенант капрал спрашивать не рискнул. А потом Вилиам шепнул, что взводного в ногу ранило и теперь его санитары в тыл тащат.

К сгоревшему танку доползли под прикрытием пулемётов. Капрал долго пережидал, решаясь на перебежку. До БТРа, старого полугусеничного 'Оскара', было метров сорок. И метры эти простреливаются насквозь, укрыться негде. У корпуса танка ожидало его команды отделение. Точнее то, что от него осталось. Верный себе Шейн позаимствовал у обгоревшего трупа русского танкиста ППК. Рожок оказался полон, все тридцать 9-мм патронов на месте. А Вилиам попытался исследовать мёртвого мехвода, торчавшего из люка у башни. Но быстро сполз обратно, едва удержавшись от рвоты. Это только верхняя часть танкиста была целой, ноги сгорели и в нос Вилиаму ударила вонь горелого мяса. И может быть в танке ещё кто-то остался.

Выдохнув, капрал дал команду и бросился к БТРу. Добежать успели почти все. Последним бросился Вилиам. Пуля бросила на землю на полпути. Ревя от боли и страха, он начал ползти обратно. Остальные беспомощно смотрели, как его расстреливали словно в тире. Вот пуля попала в руку, отчего Вилиам стал кататься по земле. Вот следующая чвакнула в ногу. Последняя милосердная оборвала его жизнь.

У разбитого БТРа была опознавательная эмблема 100-го моторизованного полка Велгонской Народной Армии и тактический значок первого батальона. Вокруг скрюченные тела мотопехотинцев, видимо их мгновенно всех и положили. К БТРу подползли ещё несколько солдат из третьей роты. Все рядовые и капрал принял их под своё начало.

Начинало темнеть. Вскоре стали бить русские миномёты. Ужасно воя на излёте, мины начали вспахивать всё вокруг, перемешивая с землёй и битым кирпичом тела живых и мёртвых. Взрывы были повсюду, капралу казалось, что следующая мина непременно угодит прямо в него. Или коварные осколки вскроют его беззащитную плоть как только что это сделали с одним из солдат.

Но вот миномёты замолчали. В небе заново разыгрался воздушный бой. А по окнам и пробоинам жёлтого дома начали работать 12,7-мм 2LMT. 'Жнецы', как их называли русские дикари. Капрал и остальные начали бить по дому из винтовок. Верные RV-30 опустошали магазин за магазином, пока к зданию бежали штурмующие группы. Патронов было много, о них капрал не беспокоился. Не стрелял только Шейн, его гладкостволка сейчас была бесполезна, а тратить патроны от трофейного пистолета-пулемёта, он не хотел. ППК пригодится ему потом при очистке дома. Этого или другого. Пусть пока 'Жнецы' работают.

Капрал огляделся. Вокруг штурмовали и другие дома. Штурмовали во всём квартале. Звуки боя доносились и из соседних улиц. Всё так же уносились куда-то вглубь русских позиций тяжёлые снаряды, в небе продолжался непонятный воздушный бой. Капрал скомандовал продвижение короткими перебежками к жёлтому зданию. Сидеть на приколе у БТРа не хотелось, да и в штурме помочь бы надо. Он сколотил из отделения и примкнувших бойцов новую штрумгруппу, разбив её на двойки и тройки.

Внутри дома рвались гранаты и бахали, трещали выстрелы. Первый этаж уже успели зачистить. Кажется, была рукопашная. Мёртвых здесь было много. Вповалку. И почему-то велгонцев больше.

Бой шёл за второй этаж. По пути капрал наткнулся на взятого на штыки русского в нелепой чёрной шапке. Потом порезанных солдат, кажется, из четвёртой роты. В проёме прямо на выбитой двери лежал заколотый премьер-лейтенант в окровавленной саблей в руке. Рядом стонал капрал Флавер, с которым довелось оканчивать одну и ту же учебку. Служить их отправили в один батальон, но виделись они редко. У Флавера не было обоих кистей и скоро он умрёт от потери крови, если срочно не помочь. Капрал не успел распорядиться о помощи, как Шейн пристрелил Флавера, пробубнив о последнем милосердии. Капрал чуть самого Шейна не застрелил в спину, но одумался. Слишком много свидетелей вокруг. Ну ничего, потом с гадом расчёт будет.

Они залегли по центру этажа, держа круговую оборону. Левое и правое крыло дома осталось за русской пехотой. Все попытки выкурить противника ни к чему не привели, только раненых добавилось. Так и лежали, время от времени обмениваясь выстрелами. Гранаты у всех кончились. Очень скоро стемнело. В сумерках к дому попыталась прорваться помощь. Снаружи поднялась жуткая стрельба и никто не пришёл. Наверное, если бы не станковые пулемёты, периодически бьющие по крыльям здания, русские взяли бы их в штыки.

Самым жутким страхом для капрала ночью стал соблазн поспать. Он и Шейн ревностно следили, чтоб никто не уснул и это, не смотря на сильную усталость, удалось. Так и лежал капрал, ожидая утра и надеясь на подмогу. Вспоминал родной город, чёткие коробки аккуратных домов, идеально распланированные улицы, детский приют, друзей, считал до ста и обратно, да каждые четверть часа делал перекличку.

От приятных воспоминаний его отвлекла возня сзади. Опять кто-то тишину нарушает, вместо вслушивания. Капрал повернулся и в свете луны разглядел совершенно седого незнакомца. Молодого, но уже седого и рожа у него была жуткая. Незнакомец вынимал кинжал из перерезанного горла Шейна, а за ним лежали другие солдаты. Видимо уже мёртвые. Испугаться толком капрал не успел. Схватился за винтовку, но тут кто-то сбоку нанёс удар по голове…

Очнулся капрал утром, по крайней мере уже рассвело. Руки и ноги связаны, рядом ещё трое из его отделения. Какая-то комната. Они связанные в одном углу. А в противоположном в два ряда валялись мёртвые велгонские солдаты. Стена забрызгана кровью и иссечена пулями. Значит их расстреляли. Судя по всему, та же участь ждёт и их, всё ещё почему-то живых. Это не удивляло, разве могут дикари поступить по другому? Мысли о смерти капрала не испугали, настолько он устал морально, да и голова болела просто неимоверно и кружилась. Иногда накатывала тошнота – верный признак сотрясения мозга. Чем же его так по голове двинули? А ведь в каске был!

В комнату вошёл русский и что-то выкрикнул на своём диком языке. Потом капрала и остальных заставили подняться и выволокли в другую комнату. Какой-то хлипкий на вид русский, в очках и с ополовиненным ухом тыкнул на его капральские нашивки. Наконец, до него как из-под земли донеслись исковерканные акцентом слова:

– Ты из какой части?

Капрал молчал, выдавать военных секретов он не желал, да и выдать было нечего. Но и такую малость он не скажет!

Очкарик ударил его по лицу и просунул руку за отворот шинели, потом грубо ковыряясь, долез до нагрудного кармана кителя. Ну вот и конец стараниям капрала.

Вольноопределяющийся Лучко развернул книжку капрала. Полистал, хмыкнул.

– Что там, Юра? – спросил Масканин.

– Триста первый пехотный полк. Это не про него разведчики говорили?

– Про него, – Масканин вошёл в комнату, желая посмотреть на велгонцев, отметившихся недавним уничтожением деревни.

– Что делать с ними? К стенке? – спросил Лучко.

– Зачем? Муранову сдадим.

– Да нахрена они ему? – отозвался с наблюдательного поста Гунн. – Вшивый капрал и трое рядовых. Ценности – ноль. В расход и все дела…

Гунн был прав и поручик знал это. Муранов их не примет. Если б офицер попался, желательно из штабных, ротмистр попотрошил бы на совесть. Но не в привычках штабных в атаки ходить. Но имеем то, что имеем.

– Вот я и говорю, – Лучко бросил унтер-офицерскую книжку к обледеневшую кучу давнишних экскрементов, – к стенке их, а Макс?

– Нет, честная пуля – это не дело. Будем вешать.

Капрал не понимал ни слова. Когда разговор прекратился, его и остальных поволокли словно тюки куда-то в другое место. Потом они долго лежали и слушали непонятные разговоры.

– Эй, Макс! – скривился Лучко. – Капрал блеванул. Хорошо ты его по кумполу приголубил.

Их пинками заставили подползти под дыру в крыше. Хотелось пить и капрал смог поймал пару крупных снежинок ртом. Это не помогло. Потом он ПОНЯЛ, что их ждёт! Верёвки легли на шеи каждому пленному и очкарик с тем же дикарским акцентом произнёс:

– За уничтожение деревни Саяновка, за грабёж и насилие над мирным населением, за убийства беззащитных… Весь триста первый пехотный полк… Всех вас, ублюдков, изведём.

Капрал застыл, под ложечкой засосало и жутко захотелось завыть. Но мышцы оцепенели. Седой юнец хищно ощерился и начал натягивать верёвку крайнего рядового. Капрал не мог поверить, их не просто вздёрнут со сломом шеи! Нет! Их повесят и петля будет медленно удушать…

Масканин вышел. На казнь смотреть не хотелось. Гунн знает своё дело, пусть делает. Гунн с совершенно седой головой смотрелся скелетом. Доходягой он конечно не был, просто из-за худобы форма на нём висела как тряпка. А ведь был цветущим юношей когда-то. Вместе с Масканиным добровольцем в начале войны записался. Худобой и сединами девятнадцатилетний Гунн, а по-настоящему его звали – Епиношин Ратислав, был обязан велгонскому плену. В него он угодил в ноябре пятидесятого в качестве 'языка'. По глупости угодил, покинув расположение по какой-то надобности, уже и сам не помнил зачем. Что с ним там делали он не рассказывал, да и никто и не спрашивал, достаточно было видеть его порванные ноздри, вставные железные челюсти, следы химических и термических ожогов на всём теле, когда он парился в бане. Ногти тоже у него отсутствовали. Все: на руках и ногах. Почти четыре недели он провёл в плену у велгонцев, пока не освободили десантники воздушно-гренадёрской бригады. Если б не десант, замучили бы Гунна до смерти. Велгонских офицеров разведотдела бесило его молчание. Сам факт бесил, ведь какой-либо особо ценной информацией пленённый егерь не обладал. Иголки под ногти – молчит, зубы под рашпиль – молчит. Нет, он орал, выл, но не говорил. И резали его, и жгли, и били несчётно. И до этого подобные молчуны велгонским разведчикам попадались, но с ними куда меньше 'мучились'. Потрошили и пулю в затылок с досады. На Гунне, что называется, свет клином сошёлся. Не понимал он, семнадцатилетний тогда Ратислав, как можно предать боевых товарищей, ценой спасения от истязательств или жизни. Его система ценностей и выбор-то такой не предусматривала. А когда гренадёры его освободили, а потом и фронт подошёл, провалялся Гунн в госпитале больше двух месяцев пока кости срастались и струпья лечились. В госпитале его Аршеневский нашёл, серебренный Крест Славы вручил. Слабое и может даже никчёмное утешение. Да и не утешение это конечно. Но червонцы золотом ежемесячно за Крест Славы и высокий статус кавалера… Теперь-то он полный кавалер трёх степеней.

Поручик перевёл внимание на Половцева. Егерь уже давно стал хорошим снайпером, с 'Унгуркой' словно родился. И без второго номера обходится.

Половцев лежал неподвижно давно. С этой позиции он ещё не стрелял. И вот оно, ради чего он так долго не шевелился, не отрывался от оптики, боясь пропустить одно единственное мгновение! На пару секунд мелькнул силуэт 'Жнеца' и едва заметное шевеление расчёта. Станкачу оборудовали новую позицию. Наконец-то засёк. Одной секунды Половцеву хватило чтобы среагировать.

С приглушённым туканьем 12,7-мм винтовка произвела выстрел. Егерь откатился в сторону, подгрёб рукой 'Унгурку' и перевёл дух, муссируя уставшие глаза.

– Кабзда 'Жнецу'… – удовлетворённо выдохнул Половцев и встретил взгляд ротного. – Я его по корпусу бронебойным захерачил.

– Дуй спать. Два часа, – распорядился Масканин, подумав, что неплохо утро началось. Второй станкач выведен из оборота. Первый ночью, второй вот только что. Как день начнёшь, так его и проведёшь?

Вместо эпилога

Близился новый сто пятьдесят третий год эры стабильности темискирского календаря. Декабрь для Краснова и группы выдался насыщенным на события. Круглыми сутками все были загружены по самое горло. А дел накопилось уйма. И каждое неотложное, и везде надо успеть. Но, кажется, успевали. Поиски Ключа, по взаимному согласию, были отложены на неопределённый срок. Сейчас главным была война, а значит и все силы группы были брошены на её алтарь.

Маячивший в Новороссии в последние месяцы призрак смуты начал потихоньку меркнуть. Велгонская агентура и предатели всех мастей очень скоро почувствовали, что так долго подготавливаемого ими 'хаконского варианта' может не случиться вовсе и потому решились на форсирование революционной ситуации. Напакостить они успели. И сильно напакостить. Но и только. Прокатившиеся по стране диверсии и саботажи не имели должного размаха, попытки захвата власти в столице и нескольких волостных и губернских городах были подавлены на корню. В Светлоярске с революционерами разобрались жёстко и быстро, жандармам удалось блокировать отряды боевиков в десяти километрах от города, после чего в ход пошла артиллерия, авиация и, наконец, гвардия и части столичного гарнизона. В самом городе бунтовщикам не дали даже организованно собраться. Это потом выяснилось, что некоторые из вождей революции оказались велгонскими агентами, а часть боевиков заброшенными диверсантами. Всё благодаря вовремя принятым мероприятиям. Верховный всё-таки дал добро на предлагаемые директором ГБ меры. Драконовские меры, как их потом назвали. Сначала были арестованы самые одиозные фигуры. Чиновники, в том числе и 'непотопляемый' Боров, редакторы и владельцы некоторых изданий и много кого ещё. Особенно частый гребень прокатился по некоторым кругам интеллигенции, оказавшимся рассадникам пораженчества и велгонофилии. Многие лишились голов, верней познакомились с петлёй, иные получили по 15-25 лет тяжёлой каторги на рудниках в зоне отчуждения у границ с пустошами. У всех казнённых и осуждённых было конфисковано имущество, а также у их родственников. Ведь как всегда многие оказывались совершенно 'бедными', но с богатыми тётями, дедушками или внуками. Впрочем, эти хитрости были далеко не новы и сработать не могли. Подобные фокусы годились в Островном Союзе, в Новороссии они давно не работали.

Положение на фронтах сложилось неоднозначное. С одной стороны – успешное наступление Южного фронта, где русские войска и части ХВБ к середине декабря уже контролировали около половины Хаконы. Занят крупнейший промышленный район Грайфсвальда, удалось предотвратить вывоз и уничтожение производственных мощностей. Захвачены военные и продовольственные склады. А в Генштабе, к исходу осенне-зимней кампании, планировалось освобождение всей территории Хаконы, чтобы затем создать условия для обхода с фланга двухмиллионной реммской группировки противника. Развивалось наступление на Аргивейском и Аю-северском фронтах. Там темп наступления был ниже из-за труднопроходимой местности и сильного противодействия вражеской авиации. Но всё же русские конно-механизированные группы рвались вперёд, пехота поспевала следом, добивая окружённые части противника. В аргивейские болота были загнаны остатки 14-й велгонской армии, а в мелких котлах пытались до последнего сопротивляться до семидесяти тысяч велгонцев.

С другой стороны – тяжёлое положение на Пеловском и Невигерском фронтах. Там велгонцы развивали своё наступление, день за днём продавливая оборону, всё глубже вклиниваясь на территорию Новороссии. На сопках под Пеловом неделю продолжалась настоящая мясорубка, с обоих сторон до полумиллиона убитыми и ранеными. Южнее озера Невигер велгонцы пёрли на Белоградье, стремясь таким образом ослабить натиск армий Южного фронта. В их генштабе прекрасно понимали, что если русская армия сохранит темп наступления в Хаконе, то Велгон к исходу зимы лишится своего сателлита. Собственно, это и была главная задача осенне-зимней кампании войск Южного и Невигерского фронтов. Поэтому на удержание Невигерского фронта были брошены почти все накопленные резервы. Фронт удержать удалось и даже местами потеснить велгонцев. А 21-го декабря – в самый острый момент, когда казалось, что враг вот-вот прорвётся через Виляйск на Белоградье, командующим фронтом генерал-фельдмаршалом Блоком в бой был брошен резервный корпус генерала Латышева – единственное пока соединение переформированное по довоенным штатам и имеющее самую многочисленную корпусную артиллерию. Четыре дивизии двухбригадного состава остановили велгонцев, намертво встав на рубеже Виляйск – Новый Изборск – Тураново. 25-го декабря измотанный и обескровленный 39-й армейский корпус генерала Бессонова нанёс контрудар севернее Тураново, пробив брешь шириной 12 километров и 8 километров вглубь. В прорыв, под прикрытием авиации, были брошены свежие дивизии: 2-я танковая, 9-я мотострелковая и 30-я драгунская. И вот затрещал, задрожал Невигерский фронт. Корпус Латышева перешёл в контрнаступление, его поддержали корпуса всей 8-й армии, одновременно усилила нажим 10-я армия. Невигерский фронт дрогнул, велгонцы начали отход, в ожесточённых арьергардных боях стараясь задержать русские части.

Не мало помощи оказывал 'Реликт'. Сделанные им снимки о передислокациях войск противника, а также засечение тыловых аэродромов и районов накопления подвижных, в первую очередь танковых, резервов стали поистине бесценными. Уже с ноября удавалось не только парировать все контрудары противника, но и предвосхищать их. К тому же не раз Еронцев передавал данные об оголённых в плане резервов участках фронтов. Вот туда-то и наносились самые болезненные и успешные удары.

Готовился к сражениям флот. Запертый годом ранее в тёмном море, но не понёсший за войну ощутимых потерь, он усиленно занимался боевой учёбой. Осваивались недавно построенные корабли, форсированными темпами ремонтировались повреждённые, Главморштаб разрабатывал план прорыва через анкирский залив. И учения, учения, учения.

Активизировалась дипломатия. Послы Новороссии внимательно отслеживали обстановку у соседей. Особое внимание было сфокусировано на Великом Герцогстве Арагонском. Предпринимались меры к нейтрализации влияния сторонников войны и пока это удавалось. Великий герцог отнюдь не спешил начинать новую войну, выступая в роли союзника Велгона. Его сдерживали прогнозируемые торговые потери и стоящие на границе русские дивизии. Вятежский хребет надёжно перекрывали горно-егерские части, на равнинном Вольногорье стояли регулярно сменяемые с фронта войска. Велись тайные переговоры с правительством Северной Раконии об её вступлении в войну. Северораконцы не желали мириться с потерей военно-морской базы Алезунда и восточных территорий. Реваншисты желали переиграть итоги войны с Велгоном 138-140 годов. Но их пыл сдерживала сильнейшая военная машина Велгонской Народной Армии. Однако предварительные договорённости русской дипломатии заключить удалось.

После устранения призрака смуты, Краснову пришлось разделить группу. Красевич и Семёнов с головой окунулись в дела разведупра, чаще пересекаясь с генералом Острецовым нежели с остальными. Хельга наконец получила возможность спокойно заняться оборудованием нового корпуса центрального военного госпиталя в Светлоярске, сутками занималась монтажом и настройкой изъятых с 'Реликта' универсальных блоков регенерации, подбором и обучением персонала. Результатом её усилий явился набор первой группы увечных ветеранов.

Как не жаль было отрывать её от госпиталя, но Краснов в скором времени намеревался подключить Хельгу к исследовательской работе. В архивах попались материалы по законсервированным убежищам в пустошах, построенным полвека назад. Тогда прежнее правительство Новороссии финансировало несколько научных и военно-исследовательских экспедиций. Но построенные убежища через несколько лет пришлось законсервировать по самой банальной причине – нехватка средств и невозможность быстрого получения отдачи. Также попались обрывочные сведения по подземным бункерам, оставшимся от темискирского гарнизона прежней ещё цивилизации. Какие секреты могли таить эти бункеры – вопрос открытый, но если хотя бы часть технического наследия предков могла оказаться сохранённой, то игра стоила свеч. Трудность возникала даже не в возможности установления координат, а в том, что искать придётся в пустошах. Искать среди заражённых радиацией и химией земель.

Ещё одним направление работы Краснов выбрал привлечение к базам данных 'Реликта' местных технических гениев. К сожалению, на корабле было мало материалов по современным технологиям, всё таки никто в Организации не предполагал, что корабль может пропасть в локусе планеты с примитивным техноуровнем развития. Однако кое-что имелось. В основном материалы по химическим, металлургическим и биологическим технологиям. И теперь над этим корпели местные умы и приставленный к ним Оракул в роли организатора и технического директора. Имелись некоторые данные по современным системам связи, энергетике, генетике и евгенике, но воспользоваться этим богатством не представлялось возможным. На планете попросту отсутствовали необходимые промежуточные пласты знаний, то есть теории, технологии и вообще понятийные аппараты.

Постепенно Краснов начинал привлекать Оракула к вопросу поисков и разведки древних городов. Интересовало прежде всего золото. Ну или другие драгметаллы. Вопрос этот был насущным и совершенно не второй степени важности. Завершая третий год войны, Новороссия начинала задыхаться от нехватки средств. А золото – это двигатель войны, к тому же включить печатный станок здесь и в голову никому не придёт. Корабельный запас драгметалла Краснов вычистил ещё месяц назад, что позволило министру финансов рассчитаться по некоторым внутренним займам и запустить в производственный цикл новые цеха. Но отданного золота и платины для сколько-то-нибудь ощутимого роста производства оказалось, конечно, не достаточно. За прошедший год с большим трудом Новороссия смогла сравняться с Велгоном по выпуску поршневых истребителей и штурмовиков и почти догнать по выпуску танков. Но в остальном военное производство Велгона оставалось более массовое. Теперь приходилось жалеть про щедрость в адрес аргивейского консульства. Впрочем, это лишь капля в море.

Итак наступал новый 153 год темискирского календаря. Год больших свершений и больших надежд.

Конец первой книги.

Content

Валидуда Александр Анатольевич
На задворках галактики

Пролог

Часть I Темискира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть II Масканин

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть III

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Вместо эпилога