Кигим Татьяна

Казино "Скид-Неппа"

Казино "Скид-Неппа"

1.

Мистер Яковлев скользнул взглядом по столам с покером, рулеткой, блэк джэком, баккарой и направился к кассе, дабы разменять фишки и погрузиться в пучину неуемных страстей. Новое обращение «мистер» было непривычно и жало, как новехонький галстук за сумму, которую он еще год назад не решился бы озвучить и в самых смелых мечтах, да и теперь казалась слишком большой для того, чтобы тратить ее на кусок ткани. Ярослав подумал, что хорошо было бы вдобавок к обещаниям рекламного проспекта заодно убить в себе жадность, а равно и глупость, но приходилось довольствоваться малым.

В первом же зале, у рулетки, он встретил — да нет, практически натолкнулся! Да нет, это она практически налетела на него своим нулевым бюстом! — дочь босса, Агату. Девочка лет шестнадцати по настоянию отца тоже поехала в «Скид-Неппа» отдыхать и лечиться, и Яковлев не знал, надо ли этому радоваться. Грядущий развод пока висел дамокловым мечом, а от Агаты можно было ожидать чего угодно. Птичке с зубами щуки не хватало лишь опыта, который, как известно, приходит с третьим разводом.

Этот гибрид появился на свет в Филадельфии, чудном городе, который, к слову, ждал и самого Ярослава: не далее как вчера был подписан приказ о переводе его из осточертевшего российского представительства. Шампанское, икра, аплодисменты!

Раскланявшись с боссовой дочкой, Ярослав побрел обживать новый ареал обитания.

От названия казино и всего развлекательного комплекса с гостиницами, площадками для гольфа и пассажами для цельнодневного шоппинга веяло чем-то неуловимо французским, но почему-то долетало ощущение не парфюма, а аптеки, банок с формальдегидом и лекарств. Яковлеву казалось, что весь этот остров — низенький французский аптекарь в очках, выставляющий в лавке маринованный зародыш наподобие г-на Оме.

Казино располагалось на острове, оторванном от мира тупых, жующих, грязных примитивов. Метастазами эстетики остров взорвали выросшие развлекательные центры, парки, гостиницы, пляжи и рестораны, и сердцем этого тропического буйства было казино с палладиевыми шестами для танцовщиц и ваннами из шампанского «Dom Perignon Cuvee» для них же. «Скид-Неппа» скрывал в своих стенах и открывал своим гостям целый мир, и в одном из кабинетов этого роскошного заведения и находился сейчас мистер Яковлев. Отхлебнув спирально взлетавшие пузырьки и взяв в кассе горсть фишек, он направился к рулеткам и покеру, намереваясь провести отпуск как можно целесообразней. Ярослав не страдал лудоманией и потому расчетливо и методично откладывал сумму, которую мог спокойно проиграть без того, чтобы прослыть мотом или жмотом, что суть две стороны одного явления — неумения держаться комильфо.

Также мистер Яковлев намеревался совместить приятное с полезным и принять здесь некоторые рекомендованные медицинские процедуры: остров славился своей лечебной грязью.

Сам он здесь был по настоянию босса, оплатившего с несказанной щедростью отдых своего «ценнейшего сотрудника». Его ждало новое место, захватывающие перспективы, несомненный карьерный рост и осязаемая надежда затесаться в зятья господину президенту совета директоров. «Она же младше тебя лет на двадцать, скотина», — мысль мелькнула, прокрутилась в голове рулеточным шариком и канула в Лету, поскольку Яковлев честно себе признался, что слишком маленькие сиськи Агаты его заботят куда больше, чем ее нежный возраст.

Столик, за который уселся перекусить Яковлев, занимали слегка знакомый ему русский бизнесмен изпод Саратова и приблудившийся американский журналист из начинающих, но очень заметных звезд.

— Как дела, дружище, — широко улыбнувшись, словно расписавшись маркером на стене, Клайв протянул широкую ладонь. Она оказалась сухой и твердой. Яру сразу понравился этот человек.

— Ярослав Яковлев, рад встрече.

У Царькова руки были, наоборот, влажными. У Ярослава осталось неприятное впечатление, будто прикоснулся к куску сырого теста.

— Ну что, я предлагаю выпить… — журналист не договорил, потому что прямо ему в тарелку шлепнулась горошина, слетевшая с вилки толстяка за соседним столом. Размашистая улыбка американца погасла. Тут же к столу ловко подлетел официант, подхватил блюдо, умчался за заменой. Брезгливо стряхнув скатившуся на скатерть горошину, Клайв мрачно зыркнул на толстого. — Похож на отбивную, — пошутил Яр, стараясь, однако, чтобы шутка не донеслась до объекта. Клайв и Царьков тихонько засмеялись.

— Я вам сейчас расскажу, какую штуку провернул однажды, кх-кх, наш бизнес губерна… — начал Царьков, но свет мигнул, и Яковлев мигнул от неожиданности: в ресторан ворвались гангстеры — в кожаных плащах, с автоматами. Толстяк, швырявший горошинами, икнул, дернулся и сполз под стол — проворно, будто кусок студня с ножа. Главарь банды обвел взглядом помещение. Все притихли, даже девчонка у шеста замерла в раскорячке. Мочевой пузырь Яковлева нехорошо сжался, как бывало, когда его, маленького, застигали за каким-нибудь непотребством. Повинуясь внезапному порыву, он поймал взгляд главаря и указал глазами под стол. Гангстер недоуменно нахмурился.

В следующее мгновение грянула музыка, «бандито» взлетели на сцену, срывая с себя плащи и плавки, и дамы возбужденно загалдели. Яковлев облегченно выдохнул, а толстяк выполз из своего убежища.

— Никак не могу привыкнуть, что на отдыхе, — извиняясь, произнес он. Он смущенно улыбнулся, но тут же заложил салфетку за ворот и принялся за форель под соусом с эстрагоном. Ел он азартно и аппетитно, соус капал с пальцев-сосисок. Яр тоже подцепил кусочек трюфеля. Похоже, его мелкого малодушия никто не заметил, а если и заметил, то тактично промолчал. В конце концов, в современном мире, где на каждом шагу случаются теракты, каждый должен быть готов не злить сумасшедших…

— Все прерывают и прерывают, — пожаловался Царьков. — Кх-кх, извините, то ли я ледяного шампанского перепил, то ли вчера голос сорвал, когда мы в номере с девочками под кара… кх-кх… оке пели. Хотя я вообще серьезный, кх-кх, человек, и бизнес у меня есть… ну, не так чтоб шибко великий, а так, реги… кх-кх… ональный, — он утерся салфеткой и протянул руку к графину с водочкой. — Вот, собственно, что я хотел о нашем бизнесе сказать. Кх-кх. Яковлев начал заверять, что примет участие, и прочее, и прочее, но сам в это время думал о другом: кажется, мелькнуло в толпе знакомое лицо… Может, ему и показалось, да и вообще у страха глаза велики, но вроде бы это была жена…

— А чего я про здешний курорт, кх-кх, скажу, — грустные глаза Царькова смотрели на Ярослава внимательно и неотрывно. — Так я скажу прямо: уезжайте. Кх-кх. Вы хороший человек, и мне было бы грустно, елси б и вы… кх-кх… как все здесь… кх-кх… Уезжайте, Ярик, как можно скорей.

Журналист широко улыбнулся:

— Вам здесь не нравится?

— Видите ли… — Царьков затравленно оглянулся, — здесь проводятся лечебные процедуры. Но я бы не советовал их принимать.

Яр понимающе кивнул. Да, этому товарищу явно нужен врачебный уход. Желательно с круглосуточной охраной и в мягкой комнате.

— Слышите? — понижая голос, переспросил Царьков. — Кх-кх! Не оставайтесь здесь ни единой ночи! Даже, кх-кх, вещей не забирайте, ноги в руки — и!.. Пока не отрезали. И не выковыряли.

— Что не отрезали?

— Узнаете, если загуляете, — прошептал Царьков, делая страшные глаза. — Кх-кх.

— В нашей работе главное — правильно гулять, — дипломатично заметил журналист, большими глотками отхлебывая кофе и профессиональным взглядом матерого волка обшаривая зал в поисках горячих тем.

Яковлев заскучал. Развлечения продолжились, на сцене извивалась голенькая блондинка, он оглянулся еще раз — Барбара?.. здесь? Но, похоже, это ему показалось.

2.

Не то чтобы его шатало, но голова шла кругом от всего пережитого. Не так часто бывал Яковлев в заведениях подобного уровня. Дирекция премировала его отдыхом, заикнувшись, правда, о неких курсах самосовершенствования. Предполагались, видимо, какие-то семинары, но Яковлев решил не форсировать события, а наслаждаться тем, что есть.

Наслаждаться он намеревался пятью способами: глазеть на стриптиз, вдыхать аромат изысканных блюд и пробовать на вкус дорогое вино, слушать хорошую музыку, ну и получать удовольствие осязательно… «Вам девушку или юношу?» — услужливо спросили его. Как человек высоконравственный и пока еще женатый, Яковлев с негодованием отверг последнее предложение. Предпоследнее, впрочем, принял.

Сейчас он направлялся к своему номеру, где указанное предложение, как заверили, уже ожидало дорого гостя. Проходя мимо триста одиннадцатого, Яковлер поморщился. Из номера доносились детские вопли, русский мат, хрипы, неровный кашель.

— Не надо, дяденька! Дяденька, не надо!!!

— Падла, лежать! Я тебя все равно заставлю… маленькая тварь!.. Глотай, падла!.. Глотай!

Кто-то глухо закашлялся, коротко и со всхлипами, и, проходя мимо приотворенной двери, Яр краем глаза заметил русского бизнесмена с расстегнутыми штанами. Мальчишка на полу размазывал по лицу слезы и пытался стереть с лица какую-то вязкую белую жидкость. Совесть потребовала от Яковлева немедленно вызвать полицию, однако взыгравшее не к месту ретивое было вполне резонно поставлено на место внутренним голосом: «Ну и какого? Может, он его сгущенкой закармливает? Нынешние дети — они такие… привередливые». На сем успокоившись, мистер Яковлев прошествовал дальше, и что удивительно — новехонькое «мистер» ему уже почти не жало, а галстук так и вовсе съехал набок после обильного обеда.

В номере его ждали. Роскошная горничная ничем не прикрывала свой силикон, и, несмотря на свою раскованность и подкованность, Яковлев отчего-то немного смутился.

— Вы боитесь оперативного вмешательства? — сладко улыбнулась горничная, покачивая розовыми сосками.

— Че? — оторопев, переспросил Яр.

Горничная усмехнулась. Зубы у нее были белые и острые. Клыки. У нее были длинные клыки. Она быстро подошла к Ярославу, опрокинула на постель, настойчиво отвела его руки и умело скользнула языком по шее, пупку. Губами прикоснулась к груди, животу, и Яр задохнулся от острого удовольствия. Через несколько божественных мгновений нахлынуло облегчение. Он словно воспарил, освободившись от груза реальности.

Зубы девицы его уже не беспокоили. В голове только мелькнуло: «Вампир… Теперь она от меня не отцепится», и было не совсем ясно, хорошо это или плохо.

Затуманенным взором он отметил, что горничная выскользнула из номера, прихватив с собой банку с чем-то белым. «Зачем ей?..» — подумал Яковлев и провалился в сон.

…Яр проснулся через пару часов и, вспомнив полубред-полуявь, наскоро оделся и высунулся в коридор. Он хотел найти журналиста и поделиться с ним впечатлениями. Но по коридору шел какой-то мужчина в клетчатой ковбойской рубахе и очках — завидев Яковлева, он быстро подошел к нему:

— Вы не видели моего сына?

— Сына? — переспросил Яр, и память услужливо подсказала какого именно сына ищет этот человек. Поэтому он пригладил волосы и пожал плечами. — Нет, не знаю, никакого мальчика я здесь не видел.

— Мальчика? Значит, вы все-таки его видели? — вспыхнул мужчина и требовательно и просящее ухватил Яковлева за пуговицу. Яр заметил, что пуговицы застегнуты через одну. Отстранившись, он еще оглядел мужчину — кто такой? где смокинг? может, обслуга? — и придал себе вид максимально высокомерноотстраненный.

— Не видел, — соврал Яр легко и непринужденно.

Впутываться в чужие проблемы он не имел ни сил, ни возможности, ни желания. Желания — особенно. — Раз вы говорите, сына — я и подумал, что мальчика. Не может же быть у вас взрослый сын. А детей я здесь никаких не видел.

Взгляд Яра был пронзительно прозрачен и чист, как небо над безоблачной Гоморрой. Во взгляде же мужчины в клетчатой рубашке металась обреченность Дрездена накануне бомбардировки.

— Мальчик, Джуниор, — сказал он в пустоту и пошел дальше по коридору. — Если увидите… пусть на ночь молока выпьет, — не оглядываясь, бормотал он.

— Обязательно, — заверил Яр, глядя в спину незадачливому папаше.

«Черт знает что в этом отеле творится», — подумал он. Все это отдавало стойкой шизофренией. Яковлев прошелся пару раз вдоль коридора, потом, почесав макушку, достал сотовый. Хотел набрать полицию, но вместо этого вызвал портье и попросил пригласить двух девушек в номер.

3.

— Души прекрасные порывы, — пробормотала Барбара на ломаном русском, глядя, как он блюет в раковину, забрызгивая никелированный кран. — Как я рада встретить тебя в этом gadyushnikye.

— Я тоже рад тебя видеть, дорогая. Ты еще помнишь, как произносится слово «б…ь»? И какого, скажи на милость, хрена ты здесь делаешь, чертова американская дура? — спросил он, сдергивая с шеи полотенце.

— Я была у астролога, — сообщила Барбара со своей дурацкой привычкой отвечать на вопрос ссылкой на какие-то совершенно посторонние флуктуации. — Говорит, тебе грозит серьезная опасность.

— И?..

— Но это я и без него знала. Собственно, от звезд я хотела услышать другое — меня оправдают?

— Дебильный анекдот. Я уже слышал.

Он закашлялся и вспомнил вчерашнего бизнесмена, с его хриплым кашлем и криками: «Глотай, падла! Глотай!» Во рту было кисло — от блевотины и чего-то еще.

— И что, дорогая, каковы твои шансы? — выпрямившись и разглядывая свою кислую улыбку в зеркале, спросил Яр.

— Вполне высокие, — Барбара сверкнула голливудской улыбкой. Как и все — от туфелек до силикона в заднице — улыбка была куплена за его деньги. — По брачному договору, как ты помнишь, в случае развода по твоей вине ты отдаешь мне девяносто пять процентов состояния.

— Перебьешься.

— Я видела тебя с этой сучкой и наняла детектива! Он снял, как ты щипал эту Агату за зад! Все документы лежат в моем сейфе!

— Сука.

— Ты не сможешь оставить нас с Кевином без гроша, — Барбара перешла к иной тактике и высморкалась в платочек. — Не забывай, он все же и твой сын!

— Я не виноват, что ты бросила пить таблетки.

Сплюнув в раковину, он двинулся к писсуару. Эта дрянь мало того, что выловила его на курорте, так еще и приперлась в мужской туалет! Поистине для этой женщины нет ничего святого.

Когда он обернулся, застегивая брюки, Бабрары уже не было. Видимо, побежала обделывать с адвокатыми свои паскудные делишки.

Ярослав вернулся за столик, мрачно уткнулся в карту вин.

— Эй, дружище Яр, у тебя какие-то проблемы? — окликнул вчерашний знакомец, Клайв.

— Черт меня дернул жениться на твоей соотечественнице, — кисло усмехнулся Яр. — Черт меня дернул ехать в твою страну… Ладно, не бери в голову. Давай на сцену смотреть. На сцене шел перфоманс. Яр поразился, как точно действо передавало его сегодняшнее настроение: там, на сцене, скопище молодых талантливых артистов тоже блевало и выворачивалось наизнанку, и называлось все это «Избавлением от атавизма в десяти с половиной частях без пролога, зато с эпитафией и эпилогом». Сейчас шла четвертая часть, «Атавизм», и Ярослав всерьез опасался, что пятой уже не выдержит. Скулы сводило зевотой, но он мужественно боролся со сном и даже пытался вести светскую интеллектуальную беседу, которую в подобных случаях ведут образованные люди, сведущие в погоде и искусстве.

Перфоманс был довольно откровенен, и балерун с гротескным гульфиком танцевал на путанах. Не выдержав, Яр, перекрикивая раскаты музыки, начал рассказывать Клайву о мальчишке и русском бизнесмене с дурными наклонностями, а также своих сомнениях — не заявить ли в полицию…

— Зачем тебе этот геморрой? — резонно ответил Клайв и уставился на сцену. Яковлев заткнулся и тоже стал смотреть. Не похоже, чтобы перфоманс начинал приобретать какой-то смысл, но, по крайней мере, он смахивал на эстетическое удовольствие, в отличие от жратвы, которая уже стояла поперек горла. На сцене пуанты били по путанам, устлавшим пол подобно паркету, и это было ново и концептуально.

— Погляди, — сказал Клайв, — не могу понять: то ли это гениально, то ли…

— Это в духе Сальвадора Дали… — пробормотал, пригубляя «Клико», Ярослав.

— Не, Сальвадор столько не выпьет, — убежденно заключил Клайв.

Яковлев немного поразмышлял над этим вопросом, а потом вновь придвинулся к уху журналиста. На них уже начинали коситься. Но Ярослав не мог держать в себе мысли, набухавшие в мозгу, подобно чирьям, и сомнения выплескивались из него тугой струей. Впрочем, Клайв, похоже, был не против роли импровизированного писсуара: все новости он впитывал, как губка, памперс или прокладка с крылышками. Подобно все той же прокладке, он был готов лететь на крыльях ночи, дня, утра или вечера, лишь бы принести в ключике заветную сенцацию…

— Куда мы попали, Клайв, куда мы попали? — раз за разом спрашивал Ярослав, приводя все новые и новые аргументы: в его нестрогой системе находилось место и вампиршам, и сюрреалистичному поведению гостей и персонала, и бредовой обстановке, и всему остальному…

— Куда отправило руководство, туда и попали…

— Руководство может отправить и в, и на… — дальше американец, наверное, ничего не понял, вопервых, потому что заглушала музыка, а во-вторых, потому что сказано было по-русски. — Но это не повод туда ехать! — закончил Яр, перекрикивая грохот. Опять подошел Царьков, и беседа прервалась.

Клайв улыбался, похлопывал «дружище Ника» по плечу, а Яковлеву противно было с ним общаться, глядеть на Царькова, его передергивало от одного его покашливания. Галстук у Николая съехал набок, в глазах плескалось влажное пьяненькое веселье.

— А я забыл вам вчера визиточку дать, — Царьков протянул визитку: аляповатую, с золотым обрезом и голографическим логотипом — Яр поморщился от такой безвкусицы. «Николай Царьков, предатель торгово-промышленной группы…» Клайв кивал радостно, как заведенный, а Яковлев усмехнулся, заметив:

— Опечаточка…

— Увы, да, — с неожиданной грустью согласился Царьков. — Даже менять не хочу, кх-кх. Так оно и есть… По Фрейду, батенька, по Фрейду… Уходите вы отсюда, Христа ради! А впрочем, кх-кх, вижу, вам здесь нравится, так как хотите.

Царьков, откланявшись и слегка покашливая, отвалил за соседний столик, где гуляла компания депутатов из России. Гуляла как положено: мордой в салат, блином с икорочкой — в сметану… Яковлев поморщился, на секунду ощутив себя европейцем или американцем, в общем — цивилизованным человеком: он не только столько не выпьет, как русские — он столько не съест!

Как он все-таки далек от полуголодной России, с такой жадностью пожирающей плоды земли… Философствуя, Яковлев задумчиво опрокинул стопку и обмакнул блин в икорницу.

— И помните: нельзя здесь! — Царьков вскочил с места и, обернувшись к Ярославу, потряс котлетой. — Он вас сожрет и высосет! Высосет и сожрет! Все вы пойдете на процедуры! — дружище Ник пошатнулся и осел, захрапев.

Пискнул мобильник — от босса пришло сообщение. Интересовался, как здоровье и процедуры. За столик напротив уселась Барбара. Где-то в зале ошивался нанятый ею детектив. За соседним столом ели блины.

— Ох, — сказал Ярослав и пьяно всхлипнул, — ну зачем меня понесло в вашу Филадельфию… зачем я продал Родину…

— Ты продал родину? — оживился журналист.

— Да я всю вашу поганую Америку фээсбэшникам продам, — хрюкнул Яр, поудобнее устраиваясь в миске с салатом. — А ты… вот ты бы… вот перед тобой положи сто тысяч баксов — разве не продал бы? — Не продал бы, — ответил Клайв. — Мне ЦРУ больше обещало.

Засыпая, Яковлев слышал, как Царьков вылез на сцену и горланил, хрипя и задыхаясь, «Катюшу». Пел он ее почему-то на китайском, но мелодия была узнаваема, и какой-то китайский бонза подпевал и пускал слезу…

… Он проснулся, когда перфоманс уже закончился. У шестов танцевали молоденькие негритянки. Улыбаясь, они обнажали клыки. Ярослав икнул. Волнами накатывало ощущение чего-то ирреального, иррационального и малопонятного, как иридодиагностика.

— Не знаю, что здесь творится, но надо найти главврача, — сказал он очень громко, но на конце фразы неожиданно для себя понизил голос. Это произошло так же непроизвольно, как сжимается сфинктер, когда… эту мысль Яковлев так и не додумал. Вышли мулатки и блондинки и стали купаться в чашах с шампанским.

— Пойдем к ним? — азартно предложил Клайв.

— Не-а, — покачал головой Яковлев.

Зубастая блондинка обернулась, подмигнула и обворожительно ему улыбнулась.

4.

Попка у Агаты была ничего, упругая, а сиськи маловаты. Может, вырастут? Тема сисек дочки босса волновала Яковлева в последнее время все больше и больше. Вот кабы к попе Агаты да груди Барбары…

Он сидел, ожидая приема, на деревянной скамье в стиле шале. Да весь коридор клиники был отделан в этом стиле: тяжелые брусья, искусственно состаренные доски дверей, мрачные «средневековые» запоры, камень, идиотские кованые решетки.

Зубы медсестер очень подходили этому антуражу.

Еще вчера Яр потребовал приема у главврача, но принять его соизволил только зам.

— Я попросил вас зайти, — сказал представительный седовласый мужчина, — хотя обычно доктора не общаются с пациентами, оставляя иллюзию обычного курорта… Но я вижу, как вы мучаетесь. О, это бывает: многие наши пациенты ощущают чувство некой опустошенности, тревоги, потери чего-то важного…

— Спасибо, — съязвил Яр, — а то я не заметил.

— Позвольте, я объясню… — вздохнул врач. — Видите ли, вас прислали сюда по личной просьбе президента вашей корпорации. Как подающего надежды ценного кадра.

— Я так и знал, что во всем виноват этот старый жопень, — пробормотал Яковлев по-русски, ибо на ином языке не в силах был выразить всю гамму нахлынувших чувств. Добавив еще два-три слова, он перешел на английский. — И когда закончится это дерьмо?

— После вашего полного выздоровления, — усмехнулся доктор. — Так сказать, после присоединения к большинству…

На беду, Яковлев слишком хорошо знал современную литературу, поэтому дернулся, как на электрическом стуле, а в горло ему вперся тошнотворный ком.

— Ну не в буквальном смысле, что вы так реагируете! — засмеялся доктор. Он подошел к тяжелому английскому секретеру, достал цветные глянцевые брошюрки. — Вот, реклама нашего хоспис. Да не дергайтесь так! Хоспис, конечно, исключительно в образном понимании. Здесь создан целый мир для того, чтобы вы с максимальным удобством…

— Я… хочу… главврача! — Яковлев охрип и пучил глаза, как глубоководная рыбина.

— У вас неправильные наклонности, — осуждающе заметил доктор. — Я бы на вашем месте хотел какую-нибудь горничную.

— К делу!!! — завыл Яковлев.

— У каждого человека есть рудиментарные органы, доставшиеся нам от предков и не нужные на данном этапе эволюции. Современному человеку они очень мешают… Например, ваша тринадцатилетняя дочь сделает себе лазерную эпиляцию в области бикини, чтобы ее бойфренд…

— У меня нет тринадцатилетней дочери! — заорал Яр.

— Что не отменяет общей необходимости эпиляции, — миролюбиво заметил зам. — И чтобы не было ремиссий, ее навсегда удаляют лазером. Мы же не неандертальцы, чтобы ходить мохнатыми… Вот, например, многие мужчины бреют ноги…

— А я нет!

— А вы нет, — согласился врач. — Но лишние волосы не так мешают, как некоторые органы, которые, воспалившись, могут привести к летальному исходу. Например, аппендикс. Или совесть. Простая человеческая совесть, ненужная и даже опасная в современном мире. Вот для того, чтобы она сдохла максимально безболезненно, мы и проводим здесь некую анестезию. Давно, признаться, пора вырезать ее прямо в роддоме. Некоторые счастливцы рождаются без этого атавизма, но большинству… — доктор вздохнул, — приходится прибегать к своего рода оперативным вмешательствам. Девочки высасывают ее из вашего организма, и вдали от вас она тихо почиет с миром… а чтоб вы не мучились в это время, вас развлекают и не дают вспомнить об удаленном рудименте. Своего рода местный наркоз…

— Так «убить совесть» в проспекте — это было не образное выражение?!

— Всем известно, какие порой мучения приходится претерпевать, собственноручно убивая свою совесть, — доктор скорбно покачал головой. — Мы делаем все, чтобы облегчить эту процедуру. У нас лечатся генералы, президенты, звезды, бизнесмены, просто успешные люди… Они играют в казино и кушают в ресторанах, а совесть спокойно помирает в хосписе, вдали от владельца, не напоминая о своем существовании…

— Так вот почему эта сука…

— Ваш босс видит в вас перспективы, а потому и оплатил эту недешевую процедуру. Свою дочь он, кстати, тоже сюда послал. Любит девочку. Согласитесь, мистер Яковлев, ведь совесть часто вам мешает, будто геморрой — разве не так?

— И что мне делать?

— Ждать, пока не сдохнет, — пожал плечами доктор.

5.

— Представляю, какие ты слова на приеме произносил, — засмеялся Клайв, обкатывая на языке эту новость, будто глоток вина.

— Нечленораздельные, — хмуро ответил Яр. — Понимаешь, я чувствую! Я чувствую, как она умирает!

— Да, я тоже что-то такое чувствую, — согласился журналист. — Будто свербит что-то. А может, это в животе урчит. Не сказал бы, что я особо против избавиться от этой штуки, дружище Яр, — потянувшись, он направился в туалет.

Яковлев хмуро глядел ему вслед. Теперь, когда он знал, что не так, он физически чувствовал, как что-то тает и истончается внутри него, вне его, но связанное невидимыми нитями, зовет и кричит: «забери меня!», будто ребенок. «Сиди смирно», — рявкало рацио, а вырванная и унесенная в укутанные темнотой подвалы, в залитые светом морги совесть скавучала, как подыхающий щенок…

— Надо найти главврача, — твердо решил он, оглядывая ресторан.

А за столами шумел народ, лилось шампанское, продавались и предавали друг друга политики, бизнесмены. Яковлев лениво жевал спаржу.

— Разрешите? — ковбой в очках выглядел неуместно среди этой блестящей публики. «И чего ему от меня надо?» — с отчаянием подумал Яр.

— А, это вы, — тоскливо промолвил он, жуя безвкусный салат с выражением травоядного. — Не видел, не знаю.

— А что здесь творится, знаете? — клетчатая рубашка подвинулась поближе. — Я видел, вы сегодня были у зама…

— И что? — насторожился Яр.

— Трижды, — вздохнул ковбой и снял очки. Казалось, сейчас он расплачется. — Трижды удаляли. Говорят, неоперабелен. Вырастают метастазы совести и вырастают. Нет шансов вырваться… Да я и не хочу. У меня здесь свои дела.

Он поднялся.

— А что, вы здесь давно? — осторожно спросил Яковлев. — И куда эту совесть потом девают? Продают?

— Нет, не продают — кому она нужна? Свою-то не знаешь, куда девать… Удаляют, как аппендикс. Вырывают с корнем, высасывают и ждут, пока иссохнет в медицинских колбах. Без совести можно все. Кстати, вы еще не видели моего сына?

— К сожалению, я его не видел! — с раздражением ответил Яр.

«Разбирайтесь сами, — подумал он. — И так проблем хватает. Блин, матери забыл позвонить. Еп, у нее ж вчера день рождения было…»

А все из-за этого козла! Где-то в глубине нарастала злость на любимого босса — ведь это он его сюда упек.

Ладно, сука, подумал Яр, начнем, пожалуй, с твоей целкодочки.

6.

Ярослав властно провел по атласу девичьей (уже нет! уже нет!) кожи и начал с наслаждением крутить сосочки Агаты. Шестнадцатилетняя стервочка морской звездой распласталась на гостиничном сексодроме. Грудь была не ахти: маленькая, недозрелая и почти младенческая. Он любил пышные, большие буфера с мягкими розовыми сосками: было в них что-то эдипово. Но в боссовой дочке Яковлева привлекало иное: возможность поиметь чувство власти и удовлетворить жажду мести, отчего он был готов терпеть даже эти недозрелые яблочки, такие же зеленые, как и сама колючка-любовница. Впрочем, Агата все равно была прелестна.

— Дай мартини, — потребовала девчонка, и в голосе прозвучали повелительные интонации. Ярослав усмехнулся: наверное, если бы он был сыном своего босса, он бы тоже говорил таким тоном любовнику: мартини со льдом и кофе в постель — марш! Тьфу… Любовнице, разумеется, говорил бы.

Гораздо больше удовольствия, чем секс с подростком, Яковлеву доставляло осознание того, как он наконец-то осмелился сделать что-то в пику боссу и трахнул его гладковыбритую дочку. Почти самого босса, однако!

Радовало и согревало предложение, что девка останется с брюхом, а господин директор с носом: распотрошив его целочку, Яковлев словно говорил: вот тебе за лечебные процедуры!

Агата сладко потянулась и сказала:

— Алло, любимый?

— Да, дорогая, — дежурно ответил Яр, набирая номер телефона. Собственно, смелый он был оттого, что вчера ему пришло предложение с новым местом работы. Естественно, все свои клиентскую базу он собирался сдать новой корпорации.

— Дорогой, — томно произнесла девочка, капризно надувая искусанные губки. — А ты мне дашь денег на аборт?

— У тебя самой нет? — грубо ответило он, натягивая носки.

— Я думала, ты джентльмен, — обиженно заметила она, закутываясь в простыню.

— Да, конечно, — сказал Ярослав, безуспешно борясь с новыми запонками. — Ты, «золотая девочка», так и воспитана: мужчины покупают тебе цветы, оплачивают трехзначные обеды в ресторанах и дают деньги на аборт по первому требованию. Залетела — сама ищи запасной парашют!

Раздалась трель, Яр взял трубку, и хорошо поставленный голос спросил:

— Алло! Это русское ФСБ. Один ваш знакомый сообщил, что вы очень хотите продать нам американские государственные секреты. «И какой же олигофрен решил меня подставить таким идиотским способом?» — со скукой подумал Яковлев.

— И вы что таки, консалтинговая компания? — рявкнул он. — И акцент подправьте, — Яр резко швырнул сотовый на кровать.

В это время дочурка босса, решив окончательно испортить утро, начала рыдать.

— Ты бросаешь нас, а он бы звал меня мамой и протягивал ручонки…

— За карманными деньгами, — Яр вспомнил сына, Кевина и поморщился. Сразу вспомнилась и Барбара, черт бы ее побрал — Спасибо-спасибо, одного хватит.

— Но это же убийство! — выдала новый козырь девица, только что, при всех деньгах ее папаши, вымогавшая деньги на аборт. Женская логика!

— А минет — людоедство, — парировал Ярослав. — Давай не будем шизофрениками. Ты полчаса назад одним глотком погубила полмиллиарда потенциальных Яковлевых-младших.

Аргумент возымел свое действие. Маски спали, и Агата захлебнулась от возмущения:

— Это что же, какой-то поганенький сперматозоид — человек?! Без моей яйцеклетки?! Да я и мужиковто как людей с натяжкой рассматриваю…

С этими словами она, продемонстрировав очередной загадочный виток логики, склонила голову и раскрыла очаровательный ротик. Яр терпеливо дождался, пока она закончит, и натянул туфли. Агата, окончательно обидевшись, начала искать тушь и помаду.

Выходя из номера, Яковлев окончательно осознал, что боссу он отомстил. Но ощущение было такое, будто он только что принял грязевую ванну. Весьма целебную, как уверяли рекламные проспекты казино «Скид-Неппа».

7.

— Ну вот мы и встретились, — удовлетворенно заметил голос, чей владелец был скрыт спинкой кожаного кресла, развернутого к стене. Яковлев, перешагнувший порог кабинета доктора Г.-мл., как гласила золотая табличка, чувствовал себя, как в дешевом комиксе, где тень скрывает лицо зеленокожего монстра с десятком щупалец. Вот и кресло, казалось, скрывало что-нибудь невероятно ужасное, например, тараканообразного птеродактиля или живоглотающую росянку. Яр тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Вы ведь хотели этого, не так ли? — продолжил доктор странной смесь баса и фальцета, будто у него было, как минимум, две головы и две распахнутые глотки. Кресло начало медленно разворачиваться. И, хотя Яковлев внутренне себя готовил, он непроизвольно вздрогнул.

— А вы настойчивы, мистер Яковлев, — сказал доктор Г.-мл., скрипя креслом. Яр подумал, что этот скрип намеренно создан, чтобы действовать ему на нервы.

Дверь за спиной легко хлопнула, и Яр снова вздрогнул. Резко обернувшись, он вперился в вошедшего. Клетчатая мятая рубашка и раздолбанные очки придавали Дэвиду вид жалкий и неряшливый. Он был похож на паука с тремя оторванными ходилками.

— Мне надо было догадаться, — процедил Яковлев, но о чем именно ему надо было догадаться, так и осталось неизвестным, потому что кресло, наконец, развернулось. За столом, среди кип бумаг и золотых папье-маше, восседал главврач заведения. Почемуто сомнений в этом у Яра не было.

— Ты?! — поразился он и выронил портфель.

— Я, — пожал плечами мальчишка в кресле. — Да, я главврач этой психушки. А что, мы встречались?

— Что-то вроде того, — пробормотал Ярослав. — Жаль, я тогда не вызвал полицию…

Воистину, это возмездие, подумал он, а еще ему пришло в голову, что на этой морализирующей ноте и следовало бы закончить объяснения, потому что в руках мальчишки появился пистолет.

— Вы, надеюсь, извините меня, мистер Яковлев, но эта мера является вынужденной. Равно как и эти милые девушки.

По обе стороны от Яра материализовались две чудные блондинки, выдвинув клычки.

— Я должен подумать о собственной безопасности после встречи с некоторыми неадекватными типами… Смею заверить, девушки не только берут анализы, они много чего берут в рот и могут запросто откусить вам ухо или нос. Мой папа, генетик, биохимик и вообще светило мировой науки, так их сконструировал. Это телохранители. Жаль, конечно, что он сам не может никак избавиться от известного нам досадного атавизма… Я-то этим недугом давно не страдаю.

— Ты же молокосос… — изумился Яковлев. От сценки отдавало таким сюром, что Дали явно столько бы не выжрал.

— Да, но уже в двенадцать лет «Форбс» внес меня в список самых предприимчивых мальцов планеты… А сейчас мне почти четырнадцать. Нет, я не гений! — он протестующее поднял руку, будто кто-то его так называл. — Я вундеркинд. Ну и маленький говнюк по совместительству.

— Увы, это так, — подтвердил Гольдман-старший.

— Я пытался воспитывать, но он меня не слушает… Но я же отец, понимаете? Отец! Как я могу предать моего мальчика, даже если он…

— Распоследнее дерьмо, — процедил Яковлев, стискивая кулаки. Холеные ногти, розовые, наманикюренные, остро впились в бархат ладоней.

— Та-ак, — протянул он. — И какой тебе со всего этого гешефт, биоотход абортированный? — Вы не поверите, дяденька: я хочу спасти мир! Я хочу избавить его от пережитков прошлого!

Яр неожиданно для себя расхохотался.

— Тут материала для диссертаций на целый институт психопатологов хватит. Меня не покидает ощущение, что я оказался в дешевом мультике, где столкнулись суперзлодей и супергерой…

— Но вы не супергерой, — улыбнулся мальчишка. — Вы чмо, мистер Яковлев, и к тому же ссыкун.

Яковлев стоял и обтекал, потому что, как ни крути, это было правда. И почему он не вызвал тогда полицию!..

— Ты, маленькая гнида, да я тебя…

Не замечая впившихся в него когтей и зубов боевых блондинок, Яр бросился через стол и пропахал, обламывая ногти, широкие борозды по столешнице, пока его оттаскивали от вундеркинда. Наконец его швырнули на пол, руки скрутили за спиной.

— Да-а, — прошептал он, сплевывая кровавый сгусток. Темные капли дрожали на высоком ворсе ковра. — Мало же тебя в детстве пороли… Жаль, Царьков тебя, падаль, недовы…

— Царьков идиот, — резко ответил Гольдбергмладший. — Не зная механизма распространения инфекции совести, он в меня трижды заливал эту гадость. А у меня иммунитет. Проблевался — и живу. Как говорят у вас, в России, по усам текло, а в рот не попало, — жестко завершил он.

Гольдберг в ковбойской рубашке виновато развел руками:

— Действительно, совесть можно влить только в предрасположенного к тому человека…

— Ладно, скажи мне другое, умник: почему меня так коробит ее отсутствие, если она тихо себе умирает? Сегодня с Ага… Ага, сегодня мне было совсем хреново.

— А, это всплеск остаточных модуляций. Проще говоря, агония вашей совести, — пояснил мальчишка. — Скоро все будет кончено. Идите и получайте удовольствие. Вы и не заметите, как совесть ваша почиет в мире. Джуниор Гольдберг притворно всхлипнул. Глаза же смотрели жестко и пристально.

— Ты, маленький выродок! — рванулся Яр.

— Папаня, это к тебе претензия, — скучающе ответил молокосос.

Дэвид-ковбой смущенно потер очки.

— Да, наверно, воспитание…

Яковлев отмахнулся. Его гораздо больше интересовали не проблемы поколений в семье Гольдбергов, а личные заморочки. Очень ему представлялось неправильным, чтобы это маленькое ничтожество, которое в детстве недопороли ремнем, указывало ему, как жить дальше.

Но, похоже, у этого головастика все было просчитано на десять ходов вперед.

— Предупреждая ваши резонные предположения, замечу: я действительно недоносок, и на кафель в роддоме меня роняли. А чтобы ваша совесть поскорее оставила сей бренный мир, вот вам новость. Ярослав взял протянутый факс и начал читать. По спине пробежали мурашки.

— Неужели…

— Вы изнасиловали несовершеннолетнюю, — усмехнулся доктор Г. В его глазах дымкой плыло нескрываемое удовольствие. — Трахнули ребенка. Она соврала вам — ей всего четырнадцать, ха-ха. По всем признакам, вы — ничтожное, гадкое существо. Педо… прошу прощения, я не смею произносить это грубое слово. Я ведь очень благовоспитанный мальчик. А вы — подлец и мерзавец, и совесть ваша, сами понимаете, на грани исчезновения. Вам светит от трех до десяти лет тюрьмы, мистер. А еще папаша Агаты, как это явствует из факси-ми-и-ильного сообщения, — с удовольствием протянул уродец, — лично пообещал вам отрезать яйца. Если, конечно, вы не женитесь на этой мисс. А вы не женитесь, потому что Барбара не даст вам развода без приличных алиментов. А нищий неудачник — плохой зять.

— Оххх… — выдохнул Яр и скорчился, как от удара в живот.

— Разобрались бы вы со своими женщинами, Ярослав, — доверительно сказал Джуниор. — Кстати, ваши мисс и миссис уже прошли курс лечения и готовятся к выписке. Им у нас понравилось.

— Что за дети пошли… — прошептал Яр. — К черту политкорректность… Душить их надо, смывать в унитазе…

— Ха-ха-ха-ха-ха! — откликнулся Джуниор, и его физиономия расцвела ухмылкой. — Скажите это в нашем помешанном на доброте обществе. Разве вы не знаете, что юный террорист — несчастная лапочка, а литературный инфантицид — лучший способ вызвать сочувствие читателя? Детей убивать нельзя!

— Но некоторых — надо… — процедил Яковлев.

— А не получится, — широко улыбнулся Гольдберг, вылез из-за стола и залепил Ярославу по почкам.

— Что же мне делать?! — полупровыл, полупростонал Яр, корчась на полу не столько от синяков и кровоподтеков, сколько от ощущения загнанности в тупике. — Что же мне…

— Отдыхайте! — гостеприимно улыбнулся доктор Г.

8.

Вечером он долго думал над тем, что сделала Агата. Эта штучка проявила-таки всю свою скрытую женскую сущность, или, точнее, сучность, и поимела его, как дятел — дуб. Яр мрачно думал о том, сколько операций сделала дочка любимого босса. Решил поиграть с невинностью… Придурок.

Наконец он принял решение. Собственно, если выбирать между тюрьмой и Агатой, естественно, выбор будет не в пользу дворика для одиночных прогулок. Тем более что он давно собирался это сделать…

Он вышел в коридор, посоветоваться с Клайвом. Наверняка он в своей журналистской практике встречал подобные случаи и мог бы чего-нибудь посоветовать… Дверь в триста тридцатый оказалась заперта. По коридору официант прокатил тележку с поздним ужином, слегка поклонился мистеру Яковлеву.

…Ночью, балконами, дрожа в легкой рубашке от холода и взрывов адреналина, он пробрался к номеру супруги. Дверь в летнюю ночь была распахнута настежь, под ветром колыхалась тончайшая органза: паре на ложе было жарко. Он прикрыл один глаз, чтобы не сильно видеть, как жена царапает спину дружище Клайву, и осторожно, ступая по-кошачьи, двинулся в гостиную.

В сексе Барбара была самозабвенна. Яр хорошо знал это — так же, как и то, что шифры и пароли Барбара подбирала идиотские: дата рождения или Ярослава, или их сына. соответственно, сейчас, после ссоры и накануне развода, умница Барби не станет использовать данные ненавистного мужа. Варианты? Ха! Ярослав скользнул к сейфу и на мгновение замер, похолодев: когда же день рождение Кевина?.. Записная книжка оказалась в кармане. Выдохнув, Яр сосчитал до десяти и быстро нашел нужную страницу. Набрал шифр замка. Достал документы.

Она еще на паперти со своим отродьем стоять будет…

Выскользнув в августовскую прохладу балкона, Яковлев испытал неимоверное облегчение. Будто пронесло после долгого и крепкого запора, а вместе с геморроем высрал окончательно остатки совести.

9.

Мама говорила что-то осуждающее, и он ударил ее кулаком. Сестра плакала. Он на нее плюнул. «Выбросил на ветер еще двадцать крейцеров!», — кричал он. Бабушка читала ему Гауфа. Он обозвал ее дурой.

Надо только сына шлепнуть… Где ремень? В руках Яра почему-то оказалась снайперская винтовка. Напротив стоял Сальвадор Дали и рисовал их семейный портрет. «Тебе надо заняться ипсацией, Ярослав», — сказал мастер проникновенно. Яр кивал и методично давил на курок. «Кузнечик, — говорил Дали, — кузнее-ечик». Яр лежал на балконе и целился в Гольдберга-младшего. Лицо у него было Кевина.

Он стоял на берегу озера из белого светящегося молока.

«Сгущенка», — подумал Яр и кинул гранату.

— Папа!.. — орал Кевин. — Па-а-апа-а!.

… Яр проснулся в холодном поту.

— Да что же я…

Он вызвал горничную, и та улыбалась, не разжимая губ, пока убирала мокрые от пота простыни и стелила новые. И он-то знал, что прячется за надутыми шприцем губами.

«Дурной сон. Это всего лишь дурной сон».

Почти ничего не беспокоило, и от этого тело холодящим вакуумом. Изнутри его будто высеребрили инеем. И лишь на периферии билось эфирное издыхающее существо, светозарная субстанция, частичка его самого — ненужная, вопящая, требующая, устаревшая…

Стиснув зубы, он набрал номер Дэвида Гольдберга.

— Скажите, Дэвид, вы можете что-нибудь сделать с сыном? Срочно? Усыпить его?..

— Он почти не спит.

— Задержать?

— Он предельно подозрителен. Вы все-таки решили бежать? Не думаю, что в этом есть смысл, — в голосе Гольдберга скользнула грусть. — Вас и так скоро отпустят.

— Я хочу ее вернуть.

— Кого? Жену?

— Дэвид, вы же гений, а не идиот. Совесть.

В трубке некоторое время царило молчание.

— Напою его горячим молоком.

На этот раз помолчал Яр.

— И?..

— Побеседую с ним, как отец с сыном. О подростковых комплексах, о взрослении… О девочках.

— Давно пора! — рявкнул Яр и начал лихорадочно собираться.

Выйдя из номера, он прошел к номеру Клайва и постучал.

— Оуа, — ответил, высунувшись, растрепанный журналист. Скулы его сводило зевотой. «Утомился, бедняга», — зло подумал Яковлев, но задуманное было важнее.

Наскоро изложив суть, он вопросительно уставился на журналиста. Тот тер глаза и пытался свихнуть себе челюстьь.

— А кстати, тебе звонили из ФСБ? — наконец спросил он ни к селу, ни к городу. — А то я слыхал, тебя заподозрили в шпионаже. А ты бы мне интервью дал… Мне так нужна сейчас хорошая сенсация!

— Вот гад, — с изумлением уставился на него Яковлев.

— Яр, дружище…

— Дружище?! Так это ты, что ли, му… А, хрен с тобой.

Развернувшись, Яр быстро пошел к лифту.

— Ну мне сенсация была нужна, понимаешь?! — возопил Клайв. — Я не виноват! Мне было надо! Стой, Яр, погоди!.. Погоди, дружище! Нет, ну совесть-то у тебя есть?!

10.

Это было собрание самых уважаемых сердец в радиусе двадцати часов пути. Вспомнив, откуда на ум пришла незваная цитата, Яковлев подавил желание нервно захихикать.

О нет, не сердец. Светящаяся субстанция дрожала в неровном свете лунным морем, разлитым по чашам магистров колдовских наук. Молочная ласка лизала стенки сосудов, где-то еще вспыхивая живыми огоньками, а где-то оседая мутным осадком — уже, уже…

Колбочки со светящимся содержимым рядами уходили в тени противоположной стены. Многие, заметил Яр, высохли до дна, и только на стенках застыл белый налет. Другие были полны и спокойны, в третьих жидкость ходила волнами и периодически взрывалась маленьким штормом: волны шли внахлест, бились о стенки стеклянной темницы, пытались вырваться и, рванувшись в агонии, опадали… Стеллажи уходили вдаль, в даль этой странной помеси винного погреба и провинциального морга. У каждой колбы тускло блестела металлическая табличка.

Здесь тихонько и практически безболезненно совершалось таинство смерти чего-то эфирного и неуловимого, что, однако же, ощутимо мешает в человеческой жизни — а пользы и удовольствия, в общем-то, не приносит.

Так какого же, думал Яковлев, я сюда прусь?!

Все-таки полезно иногда быть слишком начитанным в старинной литературе. А может, и вредно.

Шаря почти наощупь, он медленно продвигался вдоль рядов к теням, скрывающим дальние углы. Яр слышал, как гулко бьется сердце. Что он будет делать со своей совестью, Яковлев еще не придумал. Но, как собаке на сене, это малонужное ему сокровище отдавать какому-то паршивцу с иностранной фамилией было жалко. Сделав еще шаг в сторону теней, увидев свою фамилию, коснувшись заветной колбы, Ярослав краем глаза заметил шевеление, и тут же его слуха коснулся осторожный шорох. Сердце ухнуло в пятки. Яковлев задохнулся. Там, в глубине, стоял Царьков и дрожащими руками перебирал склянки с ярлыками.

— Где ты… где ты…

Яковлев с жалостью смотрел на Николая и уже заранее знал ответ: высохла, испарилась. Все, кончилось твое время, дружище Ник. Откатался, Вася. Пока Царьков ощущает еще фантомную боль потери, но скоро смирится и почувствует, что жизнь — хороша… Но насколько же совестлив был Николай, чтобы и сейчас, с исчезнувшей, испарившейся напрочь совестью, чувствовать неправильность происходящего?! Яковлев поразился, кто же упек Царькова в этот экспериментальный концлагерь.

Может, сопартийцы, желающие вырастить нормального кандидата в президенты? Коллеги по кабинету директоров? Жена и дети, движимые благими побужденьями? Всхлипывая, Царьков дрожал и пошатывался.

— Где же она, — бормотал он. — Ну где же она?! — и слезы текли по его лицу.

И тут Яковлева осенило. Он кинулся со своей колбой к Царькову, прижал стеклянное горлышко к пересохшим губам:

— Глотай!.. Глотай, кому говорю!

Тряс его и тряс, с подбородка собирая оброненные капли и запихивая их в рот Царькова, чтобы не потерять ни капли. Тот судорожно глотал, а потом настойчиво отстранил Яра:

— Хватит… хватит! Себе… оставь… Она саморазвивающаяся, как вирус… Я и мальчишке хотел залить… а еще по жопе его…

Он прикрыл глаза. Яр поднялся — в склянке еще оставалось почти половина.

От входа донесся озлобленный вопль. Так мог бы вопить птеродактиль, которому оттоптали крыло в московском метрополитене.

Яр оглянулся и почувствовал себя героем дурацкого фильма об авантюристах-контрабандистах, похищающих золотой запас чокнутых людоедов.

В зал влетела, хищно оглядывая стеллажи, хорошо знакомая Яковлеву мелкая мразь. В руке дитя сжимало порножурнал — видимо, отец все-таки провел с отпрыском воспитательную беседу.

Но свобода чужой совести от пережитков прошлого интересовала мальчишку пока что больше, чем голые тети. «Я в тринадцать…» — эту ценную мысль Яковлев додумать не успел.

— Стой, пациент!

Яковлев усмехнулся, победоносно сжимая склянку с растворенной луной. За спиной мальчишки виновато разводил руками Дэвид, там же маячил и папарацци: ну конечно, как он мог пропустить… Небось сразу метнулся докладывать… «Совести у тебя нет, дружище», — подумал Яковлев и, зажмурившись, запрокинул голову.

— Анихрина! — рявкнул он, поднимая, как факел, колбу с трепещущей совестью.

Что-то свистнуло — камень? пуля? — и он еще успел подумать, что с пола слизывать будет… но тут все закончилось, и тепло разлилось по горлу, желудку, душе. Яковлев открыл глаза и увидел, что щенок промахнулся: импровизированный сюрикен из порножурнала смахнул соседние склянки, сочащиеся теперь белесыми слезами. Струйки стекали на пол, но свою совесть Яковлев уже выпил. «Хорошо, лизать не придется», — с облегчением подумал он.

Маленький звереныш метнулся, растопырив тыкалки, но сзади его за штаны поймал отец и, наверное, впервые в жизни хорошо приложил тяжелой ковбойской ладонью. Взлохмаченный очкарик в клетчатой ковбойской рубашке цепко держал щенка и победоносно оглядывал стеллажи с умирающими эссенциями.

— Бей их! — крикнул Царьков и первый обрушил удар на стеллажи.

Горло немного жгло, и Яр закашлялся. Кружилась голова и он стоял минут пять, опершись о стойку, а потом сел прямо на пол, пока более стойкий к воздействию эманаций совести Николай бил и бил под вопли доктора Гольдмана-младшего склянки, наполненые светом. Посыпалось, разбиваясь, стекло, жидкость разливалась, образовывая водопады, каскады и водовороты, растекалась змейками и утекала куда-то сквозь незримые щели.

— К хозяевам ползет, — любовно пробормотал Царьков.

Гольдман-младший взвыл вырванным из задницы и растоптанным глистом: то есть, по мнению Ярослава, именно так мог бы визжать растоптанный глист, лишенный самого ценного в собственной жизни — темного теплого спокойного туннеля, полного уюта, жратвы и уверенности в завтрашнем дне.

Царьков помог подняться, и Яр, шатаясь, пошел к выходу, мимоходом стряхнув еще несколько стеллажей. Ковбой-очкарик показал им большой палец. Его сынуля визжал, как резаный, потом затих.

— Сюда просто так не попадают, — прошипел он вслед Царькову и Яковлеву. — Только Царькова к нам по ошибке привезли! Слышишь?! Только Царькова!

Сюда попадают неизлечимо больные, те, совесть кого уже невозможно спасти! Это хоспис для неизлечимо больных! Вернись! Она все равно умрет!..

Не оглядываясь, Яр поднимался по каменным ступенькам в стиле шале. Эпитафия

Сентябрьским утром, среди дуновений эфира и тусклых отсветов рекламы в лучах пробуждающего солнца, шел молодой человек приятной наружности, шел, разбрызгивая легкими ботинками зеркальные отражения небес. «Двойной агент, — усмехался он себе. — Я — двойной агент! Я умен, хитер и мудер!» Он чувствовал себя Джеймсом Бондом, и от мальчишечьих взмахов его портфеля воробьи разлетались в разные стороны.

Он поработал на «S. T. Y. — Incorporated», поработал достаточно, чтобы украсть у них клиентскую базу, и теперь спешил отпраздновать это событие с тестем и Агатой. Клайву он сегодня слил дезу: сказал, что сенатор Курт заподозрен в шпионаже в пользу Северной Кореи… Клайв скушал как миленький и сейчас, наверное, атакует сенатора: а тот либо пока еще недоумевает, либо уже негодует, а может быть, и взбешен… Такая миленькая шуточка, возможно, положит конец карьере дружищи Клайва…

Немного жаль, конечно, что Царькова прокатили с выборами в России. Но он слишком мягкотел, слишком… А был бы неплохой крышей для их международного бизнеса.

Яковлев шел, напевая, и, казалось, весь мир ложится под ноги. Весь мир, который изо дня в день, тихо, тайно, исподтишка убивает в нас совесть — медленно и незаметно. Мир-хоспис для неизлечимо больных агонизирующим атавизмом, который вполне успешно и без оперативного вмешательства истребляется традиционными немедикаментозными средствами: рекламой, гламуром, тельцом, наживой.

Вот только зря он все-таки ушел от вундеркинда Гольдберга. Все-таки его совести пришлось умирать в страшных мучениях. Он, кончено, мужественно терпел, но сожаление о дурацком побеге нет-нет, да и закрадывалось в череп.

Все-таки лечебные грязи «Скид-Неппа» существенно облегчают процесс.

И тем не менее — эпилог

— … Вернись! Она все равно умрет! — вопило, надрываясь, маленькое гнусное существо, которое мало воспитывали в детстве.

— А мы противоядие найдем! — весело ответил Царьков. — Мало ли что неизлечимо… Мозги свои лечи, вундеркинд!

Не оглядываясь, Яр поднимался по каменным ступенькам в стиле шале.

Content

Кигим Татьяна Казино "Скид-Неппа"

Казино "Скид-Неппа"