Александр Бушков

Сыщик

Этот витязь бедный никого не спас.

А ведь жил он в первый и последний раз…

Р. Рождественский

Роман частично основан на реальных событиях, хотя некоторые имена изменены.

Часть первая

ВОЛШЕБНЫЙ ВЗГЛЯД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ХИМЕРА

Это был самый обычный венский фиакр, запряжённый парой каурых лошадок, он ничем не отличался от сотен своих собратьев, день и ночь трудолюбиво перемещавшихся по улицам одной из самых блестящих столиц мира. Он не проделывал никаких рискованных манёвров из тех, на которые так охочи русские извозчики, наоборот, даже среди себе подобных казался воплощением флегматичности. Катил себе, не торопясь, по обсаженной каштанами аллее (кроны кое-где уже тронуло первыми робкими мазками осеннее золото).

Молодой человек в сером костюме, судя по всему, ничего не имел против этой покойной рысцы, поскольку кучера ни разу не поторопил. Он сидел в напряжённой позе, поставив меж коленей трость с массивной серебряной рукояткой и, судя по его нахмуренным бровям, был погружен в размышления. Внимательный наблюдатель и знаток человеческой природы безошибочно сделал бы вывод, что обуревавшие молодого человека мысли никак нельзя отнести к разряду весёлых и легкомысленных, — но наблюдателя такового в фиакре, разумеется, не имелось, и молодой человек в сером мог не заботиться о придании себе внешней невозмутимости, оставался озабоченным и серьёзным.

Он уже достаточно хорошо изучил Вену и знал, что они едут в пригород, где обитают люди отнюдь не бедные. Впрочем, это было бы ясно и несведущему: изящные каменные беседки по обе стороны аллеи, утопающие в зелени особняки… Следовало признать, что профессор Клейнберг, безусловно, не принадлежит к тем нищим гениям, что ютятся где-нибудь в мансарде или сыром подвале, с яростной надеждой ожидая благосклонного взгляда Фортуны. Несомненно, Фортуна известнейшего электротехника давно и щедро изволила одарить благосклонностью.

Фиакр миновал ресторан «Верре». У молодого человека было достаточно времени, чтобы рассмотреть заведение во всех деталях: возле бело-жёлтого здания стоят в ожидании хозяев лакированные экипажи, на открытой террасе вокруг каждого покрытого белоснежной скатертью столика суетятся по два, а то и по три официанта. Чуть поодаль, под раскидистыми липами, устроилась публика попроще, налегающая на сосиски и пиво, — а также имеющая возможность совершенно бесплатно наслаждаться долетающей из ресторана музыкой. Всё чинно, можно бы даже сказать, благолепно — ну, разумеется, немцы…

Когда фиакр делал поворот с главной аллеи, молодой человек вдруг встрепенулся и бросил внимательный взгляд назад. Кое-какие мысли у него появились, но их следовало проверить…

Фиакр остановился перед высокими ажурными воротами, в которые упиралась каштановая аллея. Справа, у калитки, виднелся небольшой домик привратника, в глубине немаленького парка возвышался респектабельный особняк из тёмно-красного кирпича, а ещё дальше располагались службы: каретный сарай, ещё какие-то флигеля. Положительно, толковому профессору в империи государя Франца-Иосифа жилось безбедно и даже роскошно.

Легко спрыгнув на землю, молодой человек в сером распорядился:

— Ожидайте, Густав. Сколько я там пробуду, пока неизвестно.

Густав, уже воткнувший кнут в специально предназначенное для него гнездо, по своей всегдашней привычке слегка кивнул и меланхолично ответил:

— Как вам будет угодно, майн герр.

И ссутулился на своём сиденье в истинно кучерской позе, привыкши к долгому ожиданию. Молодой человек, не теряя даром времени, решительно прошёл к высокой ажурной калитке и огляделся в поисках дверного молотка. Такового он не обнаружил, зато увидел широкую чёрную кнопку посреди белого фарфорового круга. Звонок был электрическим — ну, разумеется, следовало ожидать, что известный электротехник не будет отставать от прогресса. В отличие от императора и короля Франца-Иосифа, который, всему свету известно, остаётся чертовски консервативен: на автомобиле не ездит никогда и электрического освещения в своих резиденциях не заводит, предпочитая свечи, как встарь. Да и телефон в свои дворцы проводить не разрешает.

Молодой человек решительно придавил указательным пальцем кнопку, и в привратницкой явственно послышалась громкая, довольно мелодичная трель. Почти сразу же показался пожилой господин с бакенбардами весьма верноподданнического образца — в точности как у императора и короля. Он мог сойти и за владельца усадьбы, не будь настолько элегантен и безукоризнен. Как ни важно он выступал, в нём сразу всё же угадывалась свойственная именно вышколенным слугам предупредительность. Остановившись напротив визитера, он вопросительно глянул, ухитрившись без единого слова вопросить: «Что угодно господину?»

— Мое имя Глайд, я из Великобритании, — сказал молодой человек на неплохом немецком. — Господин профессор был так любезен, что назначил мне встречу на этот именно час…

— Сию секунду, майн герр, — сказал привратник.

Однако к калитке он и не прикоснулся — а вместо того, подняв руку, нажал кнопку второго звонка, установленного на стене привратницкой. На сей раз ни звука расслышать не удалось — звон определённо раздался в особняке.

Времени прошло мало, столько, что досчитать удалось бы не более чем до десяти. Входная дверь особняка распахнулась, показалась женская фигура в строгом коричневом платье с чопорным, старомодным воротником из желтоватых брюссельских кружев. Женщина двинулась к воротам неторопливой походкой знающей себе цену особы.

Перед мысленным взором молодого человека словно бы возникла бумажная карточка, исписанная аккуратным канцелярским почерком. Фрау Эльза Шикеданц, пятидесяти двух лет, домоправительница, некоронованная королева поместья, все бразды правления в её руках…

Повинуясь её взору, привратник учтиво распахнул калитку и произнёс пару фраз. Молодой человек не разобрал ничего, кроме собственной фамилии, слов «Гроссбританиен» и «герр профессор» — ну да, конечно, это и был знаменитый венский диалект, отличавший коренных уроженцев столицы, настолько отличавшийся от классического немецкого, что его не понимали порой даже чистокровные немцы.

Молодой человек вошёл и с легким поклоном остановился перед фрау Эльзой. Означенная особа взирала на него, словно невероятно строгая гимназическая классная дама — да нет, поднимай выше, так, словно подозревала пришельца в намерении похитить все серебряные ложки (а привратника — в соучастии злодейскому замыслу). Потом она произнесла несколько фраз на том же непонятном наречии и, убедившись, что гость её совершенно не понимает, соизволила перейти на более-менее понятный немецкий:

— Прошу вас. Господин профессор пребывает в лаборатории, как всегда в это время.

Молодой человек направился следом за ней по вымощенной тесаным камнем дорожке, кончавшейся у невысокого крыльца флигеля. Когда они достигли цели, домоправительница, выразительным взглядом велев гостю подождать, скрылась за дверью. Почти сразу же вернулась, кивнула:

— Вас просят.

И столь же величественно удалилась в сторону особняка. Молодому человеку пришло в голову сравнение с дредноутом, величаво рассекавшим морскую гладь. Он поднялся по ступенькам, прикрыл за собой распахнутую дверь.

И оказался в обширном помещении, занимавшем едва ли не всю внутреннюю часть флигеля. Зрелище представилось не из каждодневных: повсюду располагались столы и деревянные подставки, на которых красовались загадочные, никогда не виденные прежде гостем устройства и аппараты, которые он по недостатку опыта в электротехнике не мог ни опознать, ни назвать. Огромные чёрные катушки, увитые медными проводами, причудливого вида стеклянные лампы, никелированные (или просто отполированные до зеркального блеска?) шары на тонких стержнях, масса причудливых приспособлений, и всё это увито, связано, соединено толстыми кабелями, то одиночными, то образовывавшими целые пучки. Там и сям потрескивало, постукивало, пахло предгрозовой свежестью, горячей канифолью и ещё чем-то непонятным.

Справа вдруг что-то треснуло вовсе уж оглушительно, и не далее чем на расстоянии протянутой руки от гостя меж двумя шарами проскочила длинная фиолетовая искра длиной добрых пол-аршина. К стыду своему, он невольно отшатнулся.

— Ничего страшного, — послышался звучный, уверенный голос. — Остаточные явления, аппаратура отключена, так что шагайте смело. Сюда, молодой человек!

Слева, из-за непонятного стеклянно-металлического сооружения высотой в полтора человеческих роста показался высокий, коренастый мужчина, осанистый даже в непритязательной одежде; На нём были простые мешковатые шаровары, более подошедшие бы портовому рабочему, блуза с закатанными рукавами и кожаный фартук, делавший его похожим на кузнеца. Выглядит даже моложе своих шестидесяти пяти, могуч и кряжист, во всклокоченной шевелюре не так уж много седых прядей, а густые усы на манер бисмарковских и вовсе черны, как смоль. Без сомнений, профессор Клейнберг. Молодой человек видел фотографии.

Ожидая в третий раз столкнуться с чопорностью и церемонностью, он, чтобы соответствовать атмосфере усадьбы, произнёс самым вежливым и светским тоном:

— Я весьма благодарен, герр профессор, что вы сочли ради меня возможным оторваться от…

— Вздор, — сказал профессор великолепным басом. — Работа как раз закончена, самое время отдохнуть и развеяться. Так что вы очень кстати, юноша, в другое время вам безжалостно дали бы от ворот поворот… Пойдёмте?

За неприметной дверью в углу помещения оказалась комната совсем другого облика: никаких диковинных устройств там не имелось. Прозаический стол, высокий шкафчик, пара венских стульев. Стены увешаны фотографиями, гравюрами, чёрно-белыми и раскрашенными акварелью, сюжет один: кони, кони, кони в разнообразнейших видах, на полном скаку, взметнувшиеся на дыбы, стоящие, чутко вскинув голову. Рядом с невысокой книжной полкой красовался большой дагеротип, изображавший юного офицера верхом на лошади: гнедой стоит смирнёхонько, уланская шапка всадника лихо заломлена, конец обнаженного клинка лежит на правом плече, касаясь острием небогатого эполета младшего офицера.

Молодой человек обернулся к хозяину:

— Насколько я могу полагать…

— Ну конечно я, — пробасил профессор. — На другой день после Траутенау. Там мы пруссакам всыпали хорошенько…

Молодой человек, прекрасно знавший историю австро-прусской войны 1866 года, мог бы, разумеется, уточнить въедливо: битва при Траутенау была, конечно, австрийцами выиграна, но сама война оказалась выиграна как раз пруссаками. Но он, конечно же, эти ценные исторические замечания удержал при себе…

— Я человек любопытный, как всякий истинный учёный, — пророкотал профессор, стягивая кожаный фартук и швыряя его в угол без всякой ожидавшейся чопорности. — Ваше письмо меня крайне заинтриговало. Вы заверяете, что это для вас «дело жизни или смерти», да? В наш век подобные мелодраматические обороты как-то уже выходят из употребления.

— И тем не менее, дело, собственно, так и обстоит, — твёрдо сказал молодой человек.

— Интрига явственно обозначилась, — хмыкнул профессор. — Хотите просить у меня денег? Проиграли в Монте-Карло всё, вплоть до матушкиных брильянтов? Нет, я там бывал… На проигравшегося светского хлыща вы как-то не похожи… Что ещё? У меня нет юной очаровательной дочери, которая могла бы «составить ваше счастье». Моей единственной дочери уже под сорок, она замужем за полковником, у неё два сына-студента… Следовательно, и сей романтический вариант отпадает… но тогда я теряюсь, ничего на ум не приходит… Объясните. Как бишь вас зовут?

Молодой человек поклонился:

— Сэр Персиваль Глайд, из графства Сассекс.

Сдвинув густые брови, профессор на миг задумался.

— Странно, — сказал он наконец. — Полное впечатление, что я это имя где-то уже слышал… Но мы никогда прежде не встречались, определённо… И тем не менее…

Молодой человек внешне остался невозмутим, но про себя прямо-таки издал отчаянный вопль.

За спиной профессора, на книжной полке, среди пары дюжин растрёпанных переплетенных томиков красовался и изданный на немецком языке роман англичанина Вильяма Уилки Коллинза «Леди в белом». Откуда молодой человек и позаимствовал звучное британское имя вместе с титулом. Кто же мог предполагать… Ах, как неудачно…

Лихорадочно пытаясь переменить тему, увести мысли профессора с опасной для себя дорожки, он, изобразив на лице нешуточное удивление, чуточку невежливо издал возглас изумления — громко, словно деревенщина какая-нибудь. Но что делать, нужно как-то сгладить…

Профессор проследил направление его взгляда. Молодой человек, словно помянутая деревенщина, таращился на одну из гравюр, изображавшую лошадь со всадником в странной для непосвященного позе: она словно бы летела в воздухе с поджатыми передними ногами и выпрямленными задними.

— Что вас удивило?

— Классический каприоль, — произнёс молодой человек. — Лошадь делает прыжок на месте, одновременно отталкивается задними ногами… А здесь и левада, и пьяффе…

— Вы в этом разбираетесь, юноша? — голос профессора заметно подобрел.

— Я имею честь служить в гвардейской кавалерии, — сказал молодой человек. — Лошадь — несомненный липицанер, как и прочие здесь… Это и есть ваша знаменитая Испанская школа?[1]

— Да, классические упражнения. Гравюры восемнадцатого века. Один из моих предков… — профессор замолчал. — Нет, давайте оставим эту тему, иначе мы можем засидеться до утра, лошади и история Испанской школы — моя страсть… Всё же гораздо интереснее поговорить о вашем загадочном деле. Вопросе жизни и смерти. Вы согласны?

— Разумеется, — кивнул молодой человек.

Он видел, что профессор уже забыл о чрезвычайно скользкой теме, — то есть о том, где ему могло попасться имя сэра Персиваля Глайда. Ну что ж, кажется, всё обойдётся, не стоит только произносить это имя ещё раз…

— Надеюсь, от доброго доппель-кюммеля не откажетесь? — спросил профессор. — Офицер гвардейской кавалерии, как говаривали во времена моей молодости, обязан употреблять благородные напитки даже во сне…

— Мне, право, неловко…

— Глупости, — энергично сказал профессор. — Церемонии — там, в особняке, а здесь можно и попросту… Я же сказал вам, что мне хочется отвлечься, работа была долгая и адски трудная, я рад поболтать о чём-то совершенно постороннем… Не стоит звать этих павлинов, я прекрасно сам справлюсь… Скудость закуски также не должна пугать кавалерийского офицера… Мне на войне приходилось пить и «под конскую гриву», и даже под «далёкий выстрел»…

Говоря всё это, он достал из шкафчика графин с напитком светло-янтарного цвета, серебряные стопки, ловко разрезал на серебряном блюдце два крупных яблока.

— За здоровье гостя! — Он, осушив свою чарку, присмотрелся. — Браво, юноша, браво: не поморщившись, одним махом… В лучших традициях гвардейской кавалерии… Теперь за лошадей?

Из дипломатических соображений отказаться было решительно невозможно, и молодой человек браво осушил вторично приличную чарку янтарного напитка. К его облегчению, профессор не стал разливать по третьей. С хрустом прожевав ломтик спелого яблока, требовательно спросил:

— Итак?

— Речь идет о вашем ученике Лео Штепанеке.

Выразительное лицо профессора моментально изменилось так, словно вместо яблока им был только что разжёван лимон.

— Не самая приятная тема… Строго говоря, Штепанек — не мой ученик, а моя крупная ошибка… слава богу, единственная. Единственный, кого я не смог достойно ввести в большую науку… исключительно по его собственной вине, но всё равно, я обязан был сделать всё… У вас, правда, не сыщется более приятной темы для беседы?

— Увы, профессор… — сокрушенно сказал молодой человек. — У меня одна-единственная тема. Штепанек… вернее, его аппарат, его изобретение…

— Ага, ага… — поморщился профессор. — Телеспектроскоп, он же, изволите видеть, дальногляд… Дурацкий аппарат, дурацкое изобретение… даже название дурацкое: телеспектроскоп, изволите видеть… Эта вечная страсть любителей химерических выдумок к пышным названиям… Если вы имеете в виду именно дальногляд… предпочитаю именовать его именно так, всё же приятнее для слуха, нежели теле…

— Да, именно дальногляд.

— Фикция, — веско сказал профессор. — Вздор. Мнимонаучная химера, мертворожденный ублюдок, если совсем простецки… — он говорил с неподдельным чувством, с нешуточной экспрессией. — Ни на что не пригодная безделка…

— Я не сомневаюсь, что вы совершенно правы, профессор, — осторожно сказал молодой человек. — Вам, крупнейшему электротехнику империи, конечно же, виднее… Но, быть может, вы мне позволите всё же высказаться?

— Ну, извольте, — сердито фыркнул профессор, у которого явно имелось в запасе ещё немало цветисто-уничижительных эпитетов для изобретения его бывшего ученика.

— Понимаете ли, профессор, ситуация такова, что мне совершенно безразлично, чем является дальногляд: гениальным изобретением или химерой. Более того, я даже рад, что это именно химера…

— Ох, как вы меня интригуете… Ну!

— Происхождением я могу хвастать смело, — сказал молодой человек. — Глубь веков, дыхание столетий, крестоносцы, война Роз… — он старательно изображал гораздо более захмелевшего, чем был на самом деле. — К великому сожалению, не могу подкрепить основательное генеалогическое древо столь же основательным состоянием… чёрт возьми, могу признаться: я беден, как церковная мышь. Единственный источник благополучия — это содержание, которое я получаю от дядюшки, седьмого герцога Нортумберлендского…

Профессор энергично поднял палец:

— Логически рассуждая, как учёный… Уж не наследник ли вы почтенного герцога?

— Пока что, — сокрушенно сказал молодой человек. — Именно — пока что. В нынешнем завещании именно я значусь единственным наследником, однако…

— Ну да, — понятливо кивнул профессор. — Всегда отыщется добрая дюжина других, пусть и дальних, но всё же родственников… Я вас правильно понял?

— Да, — сказал молодой человек с видимым унынием. — Хорошо ещё если только дюжина… впрочем, и полное отсутствие других кандидатов в наследники меня бы не спасло, дядюшка из тех людей, что в крайности способны оставить всё какому-нибудь обществу попечения над бездомными морскими свинками… Короче говоря, дядя, как многие наши джентльмены, человек эксцентричный… и заядлый коллекционер. Вот только собирает он, увы, не раковины, не медали, не старые дверные замки — а именно что заведомые технические химеры.

— Перпетуум-мобиле? — усмехнулся профессор.

— Всё гораздо печальнее, — отозвался молодой человек. — Перпетуум-мобиле, то есть вечный двигатель, существует в сотнях разновидностей. А дядюшка собирает именно что уникальные химеры. Существующие в единственном экземпляре. У него, например, почётное место в коллекции занимает «атмосферофон, вызывающий дождь с помощью магнетическо-оптических колебаний»…

— Размеры? — деловито осведомился профессор.

— Примерно в четверть этой комнаты, — сказал молодой человек. — Он даже работает, герр профессор. Да-да, представьте себе: приводится в действие паровой машиной в полторы лошадиных силы, ужасно воняет газолином, грохочет и воет, там вращаются разные зеркальные диски, причудливые кривошипы и прочие шестерни… — Он уныло закончил: — Вот только дождь, понятно, с её помощью не удалось вызвать ни разу. Но в этом-то дядюшка и видит ценность данного аппарата, полагая его жемчужиной коллекции. Это единственная в своём роде техническая химера, понимаете? Есть в Британии два почтенных джентльмена, попытавшиеся в последние годы тягаться с дядюшкой, — но их коллекции решительно уступают. И уж конечно, у них нет ничего, способного потягаться с «магнетическим атмосферофоном». Оба джентльмена ужасно этим огорчены и надеются, как это водится среди коллекционеров, подставить дядюшке ножку, перебежать дорогу при первом же удобном случае.

— И вы хотите сказать, что ваш дядюшка прослышал…

— Ну да, разумеется! — воскликнул молодой человек. — Один из его секретарей только тем и занят, что следит за британской и европейской прессой, чтобы выискивать сообщения о возможных жемчужинах… О Штепанеке много писали европейские газеты…

— И совершенно зря, — угрюмо бросил профессор.

— Я согласен, вам виднее… Но я ведь рассматриваю всё со своей колокольни… Одним словом, дядюшка узнал о дальногляде — и конечно же возжелал его иметь у себя в коллекции. В том случае, разумеется, если это и вправду химера.

— Молодой человек, — внушительно произнёс профессор, — я понимаю, что вы не специалист в электротехнике… но готовы ли вы довериться специалисту? — Он тонко усмехнулся: — И собрату по гвардейской кавалерии, пусть и отставному…

— Разумеется, профессор.

Вставши, с треском распахнув дверцы шкафчика, профессор извлек оттуда целую стопу бумажных листов, покрытых, как успел заметить молодой человек, сплошь математическими формулами и какими-то загадочными знаками. Сверкая глазами, топорща бисмарковские усы, потряс этой кипой в воздухе.

— Вот вам, извольте! Математика, физика, электротехника… С помощью обширного аппарата последних достижений всех трех наук я пытался доказать Штепанеку, что его изобретение — химера. — Он швырнул бумаги назад и шумно захлопнул дверцу. Вернулся за стол, в некоторой задумчивости наполнил стопки. — Ну, если уж соблюдать полную научную объективность… Сегодня это химера. В далёком будущем, быть может, идея аппарата и может быть претворена в жизнь… но никак не сегодня. Сколько лет или даже десятилетий пройдет, прежде чем удастся преодолеть нынешние преграды, я не знаю. Но могу вас заверить: долго, очень долго это изобретение останется бесполезным.

— Простите, но меня это только радует, — решительно сказал молодой человек. — Дядюшка послал меня в Вену, чтобы я приобрёл для него аппарат Штепанека. Между нами говоря, этот почтенный джентльмен — причудливая помесь сатрапа с маленьким капризным ребенком. Он живет этой идеей, поверьте. Он считает, что обязан заполучить аппарат, пока его не опередили два соперника, о которых я упоминал. И если меня постигнет провал… Мне достоверно известно, что оба дядюшкиных соперника то ли отправили уже своих людей в Вену, то ли собираются это сделать в самом скором времени. Мне ясно и недвусмысленно дали понять: если я вернусь с пустыми руками, завещание не только будет переписано в пользу другого лица, но и мое прежнее содержание выплачиваться более не будет. Иными словами, я становлюсь нищим. Вы прекрасно представляете, что такое гвардейская кавалерия, — в ней невозможно служить, не располагая собственными средствами, и немалыми. Так что поверьте, профессор: это и в самом деле вопрос жизни и смерти. Для меня лично. Без всяких преувеличений, лишившись дядюшкиной поддержки, мне остаётся только пустить пулю в лоб. В другом качестве я себя в этой жизни не представляю.

— Чёрт знает что, — сварливо сказал профессор. — Это какой-то авантюрный роман, право слово…

— Это Великобритания, профессор, — с вымученной улыбкой произнёс молодой человек. — Эксцентричность, традиции, незыблемые устои… Я не имею права вернуться с пустыми руками. То есть вернуться-то я могу, но всё последующее…

— Бедный мальчик… — с непонятной интонацией протянул профессор. — В вашем деле вы угодили в нешуточный переплет… Ну, давайте тогда выпьем за удачу… Она вам необходима, я вижу.

Покорно осушив чарку — опять-таки с конногвардейской бравадой — молодой человек, поставив стопку, сказал с угнетённым видом:

— Теперь вы сами видите, что положение мое безвыходное…

— А известно ли вам, юноша, что Штепанек намерен потребовать за свой аппарат прямо-таки сногсшибательные суммы? До меня доходили известия, что он намерен просить полмиллиона золотом… неважно, в какой именно валюте. Это его идея-фикс: полмиллиона золотом…

Бледно улыбаясь, молодой человек сказал:

— Дядюшку и такая сумма не испугает… поскольку не причинит его состоянию особого расстройства.

— Ого! — фыркнул профессор. — Представляю размеры наследства…

— Не представляете, профессор, — печально сказал молодой человек. — Не представляете, простите… — Он изобразил, что захмелел ещё более. — Пещера Али-Бабы… Я не корыстолюбив, просто это наследство — единственная возможность для меня сохранить прежнее положение в обществе, а значит, и саму жизнь…

— Чёрт возьми, вы меня расстроили, — сказал профессор. — Мы, немцы, сентиментальная нация, я начинаю принимать близко к сердцу ваше отчаянное положение… Но чем, собственно, могу помочь?

— Помогите мне отыскать Штепанека, — сказал молодой человек. — Это единственное, о чём я вас прошу. Я всю оставшуюся жизнь буду вашим неоплатным должником…

ГЛАВА ВТОРАЯ

СТЫД — НЕ ДЫМ…

— Следовательно, вы сами его не нашли? — деловито поинтересовался профессор. — Ведь наверняка пытались?

— Ну разумеется, — сказал молодой человек. — Квартиру в Асперне, которую он снимал последние полтора года, Штепанек покинул. Куда он переехал, хозяин не знает — он не оставил адреса… Быть может, вы знаете, где он может оказаться?

Разглядывая его бесцеремонно и весело, профессор улыбался как-то очень уж хитро, это чувствовалось…

— Знали б вы, юноша, как вы все меня забавляете…

— Простите?

— Ну да, разумеется, откуда вам знать? Вы же не могли заранее сговориться… — В голосе профессора звучала неприкрытая ирония. — Видите ли, друг мой, вы — уже третий по счёту племянник эксцентричного английского аристократа, собравшегося купить для своей коллекции курьезов аппарат Штепанека. И шестой по счёту из всех визитеров, рыщущих в поисках Штепанека… Да, представьте себе. Именно так и обстоит.

Молодой человек остался невозмутим, но это было чисто внешне. «Этого следовало ожидать, — подумал он смятенно. — Пикантное положение…»

— Вы шутите, профессор?

— Никоим образом. Ну да, я понимаю: выдумка не лишена некоторого изящества. Эксцентричность британских джентльменов хорошо известна, от них чего угодно можно ждать. И вы трое пришли к этой мысли практически одновременно.

— Но я…

— Юноша, не пытайтесь врать, — сказал профессор наставительно. — Вы всё равно не успеете с ходу сочинить нечто убедительное, вам приходится импровизировать, а это нелегкая задача, я понимаю. Так что не пытайтесь уж вилять… Давайте лучше выпьем ещё по одной. В самом деле, вы, вместе взятые, доставили мне немало удовольствия, позволили развеяться, отвлекшись от тяжёлой и сложной работы. И я к вам отношусь вполне дружелюбно. Ну, что поделать, профессия у вас такая… Хотите послушать рассказ о ваших предшественниках?

— Ну, любопытства ради… — осторожно сказал молодой человек.

В потайном кармане привычно ощущалась тяжесть браунинга, но браться за оружие не имело смысла. Во-первых, пока что не произошло ничего угрожающего. Во-вторых, это было бы совершенно бессмысленно…

— Всё это происходило на протяжении последних двух недель, — начал профессор ровным, хорошо поставленным голосом человека, привыкшего читать лекции студентам. — Сначала появился первый «племянник». Видит бог, я ему поверил. Но когда появился второй, пришлось пересмотреть свою точку зрения. Не буду углубляться в дебри точных наук, но они подобных совпадений не допускают: два племянника эксцентричных английских аристократов, с промежутком в пару дней… Нонсенс! Потом появился мрачный детина, представившийся репортером… но на репортера он походил не более, нежели я — на танцовщицу канкана из «Фоли-Бержер». Впрочем, он очень быстро перестал изображать репортера и заявил, что он — торговый посредник, коего послали приобрести аппарат Штепанека для последующей коммерческой эксплуатации некие купцы из Гамбурга, откуда он и сам родом. Однако и в это по некоторым причинам плохо верилось, ещё и потому, что немецкий для него явно не родной язык… Следом нагрянула очаровательная особа, эмансипированная и весьма забавная, она опять-таки представилась репортером, только на сей раз американским… однако очень быстро начала выяснять, нельзя ли приобрести аппарат Штепанека. Снова некие купцы из-за океана, загадочный синдикат… Между прочим, я верю, что она и в самом деле американка, мне доводилось бывать в Северо-Американских Соединенных Штатах, и я вдосыт насмотрелся на подобных бойких девиц… Ну а шестым явились вы… Самая интересная персона из всех.

— Почему же? — с натянутой улыбкой спросил молодой человек.

— Потому что прежние «племяннички» не производили впечатления военных. Классические штафирки. А в вас, поверьте бывшему императорскому гвардейцу, просматривается военная выправка. И в лошадях вы разбираетесь неплохо. Я, пожалуй, склонен верить, что вы и в самом деле имеете какое-то отношение к гвардейской кавалерии. Офицер офицера всегда высмотрит… Я так понимаю, вы все — какие-то тайные агенты, верно?

Молодой человек пожал плечами с самой простецкой улыбкой.

— Ну конечно, вам не положено признаваться, — хмыкнул профессор. — Что же вы за тайный агент, если будете признаваться всем и каждому? Видите ли, драгоценный мой гость, у меня есть маленькая страстишка, — он, не оборачиваясь, указал большим пальцем руки на книжную полку. — Грешен, грешен… В свободное время ради успокоения взбудораженных мозгов люблю почитать авантюрные романы, все эти истории о сыщиках… Шерлок Холмс, Лекок, Рультабиль и прочие… Вы не увлекаетесь? Жаль, отличный отдых для ума… Вам интересно послушать, какие выводы я сделал касаемо вереницы гостей, одержимых желанием добраться до Штепанека?

— Ну, если только любопытства ради…

— Да бросьте, — добродушно прорычал профессор. — Какое там любопытство, вы нешуточно напряглись… Ну, извольте. Каюсь, я всё придумал насчёт полумиллиона золотом, которые просит Штепанек за своё изобретение. Помыкавшись как следует и поняв всё уныние своего положения, он готов удовлетвориться и суммой вдесятеро меньшей… Это было нечто вроде лабораторного опыта, понимаете? Мне любопытно было, как все вы станете на этакую сумму реагировать… И знаете, что обнаружилось? Один только мрачный верзила, прикидывавшийся то репортером, то торговым агентом, был всерьез ошарашен и не смог этого скрыть. Остальные, в том числе и вы, и американская девица, бровью не повели. Следовательно, сумма вас не пугала… и отсюда проистекает, что денежки в вашем распоряжении чужие. За всеми вами, в таком случае, — либо государство, либо богатые коммерческие предприятия. Я прав? Ах, простите, я увлекся, ну конечно, вам не положено откровенничать о таких вещах… А жаль. При всем своём богатом и разнообразном жизненном опыте я впервые вижу тайных агентов, да ещё в таком количестве. Интересно было бы побеседовать о тонкостях и подробностях вашего увлекательного ремесла… Откуда же вы? Уж, безусловно, не из Германии. В вашем безукоризненном немецком нет ничего от германской немецкой речи, вы определённо изучали язык по учебникам, он для вас не родной… А впрочем… Могу поклясться, что вы какое-то время прожили в Лёвенбурге. Мне приходилось там бывать. Ваш немецкий — книжный, безукоризненный, но в нём иногда проскакивают типично лёвенбургские словечки и обороты, которые не почерпнешь из учебников… Их можно подхватить только непосредственно в Лёвенбурге. Я прав?

— Вам бы сыщиком быть, профессор…

— Моя нынешняя стезя меня полностью устраивает, — серьёзно ответил профессор. — А всё остальное — не более чем то, что англичане именуют hobby.

— И что же вы намерены делать? — с натянутой улыбкой осведомился молодой человек.

— Я? — профессор недоуменно поднял брови. — С чем или с кем? Ах, касаемо вас… Да ничего, помилуйте! Что я должен делать? Вы ведь ничего противозаконного не совершили, всего-навсего наврали с три короба, и только… — Он посерьёзнел. — Могу вас заверить: если бы аппарат Штепанека был вещью серьёзной, из разряда государственных секретов, я немедленно уведомил бы о вас всех либо полицию, либо другие учреждения. Но, поскольку речь идет о технической пустышке… Забавляйтесь, дамы и господа, бога ради! Коли вам не жалко времени и сил… Кто станет сообщать в полицию о людях, которые настолько… недальновидны, что собираются за огромные деньги покупать очередной вечный двигатель? Ну, ваше здоровье!

Янтарный напиток полился в стопки. Видно было, что хмель и на профессора подействовал самую чуточку, он стал более размашист в жестах и громогласен в речах.

— Всего месяц назад официально признано, что аппарат Штепанека не представляет никакого интереса для империи, — продолжал он зычно. — Бедняга Лео вздумал предложить свой аппарат военному министерству — разумеется, рассчитывая на соответствующее вознаграждение. Генералы, между нами говоря, обычно умом не блещут, но на сей раз они проявили здравомыслие и обратились к учёным. Была созвана комиссия, состоявшая из профессоров Цюммхау, Гарраха и вашего покорного слуги. Комиссия единогласно пришла к выводу… впрочем, мое мнение вам уже известно. Между прочим, я сделал последнюю попытку исправить положение. Я предложил Лео оставить дурацкий дальногляд и заняться другим устройством, не в пример более жизнеспособным. Это была последняя попытка призвать его к трезвомыслию. Идея вполне реальна и могла бы принести нешуточную реальную выгоду. Но Лео, что называется, закусил удила. Пышно изъясняясь, он отверг протянутую руку. Бедняга, он уже решительно не способен оставаться в реальном мире, он упрямо твердил, что рано или поздно сколотит состояние на своём дальногляде. Никаких аргументов не воспринимает, логике не внемлет. Фанатик, одержимый одной-единственной идеей: выгодно продать дальногляд. А жаль, — сказал он с искренним сожалением. — Светлая голова была, мог бы стать блестящим учёным… Чертовски многообещающий молодой человек… был. Это-то самое печальное.

Молодой человек в сером костюме сидел и покорно слушал — ему просто-напросто ничего другого и не оставалось.

— Послушайте, юноша, — сказал профессор доверительно. — Ну право же, бросьте вы это дело! Заверяю вас своим честным научным именем: толку от этого аппарата не больше, чем от пустой бутылки. По одной-единственной, но весомейшей причине… Штепанек упирает на то, что его дальногляд будет крайне полезен военным на поле боя. Но глух к одному-единственному факту, уничтожающему все его умственные построения: сегодня, в тысяча девятьсот девятом году от Рождества Христова, попросту не существует достаточно сильного и компактного источника энергии, способного питать дальногляд в полевых условиях. Можно, конечно, протянуть провода на пару километров… но в боевой обстановке чересчур велик риск, что они будут повреждены. Чтобы аппарат работал автономно, нужно нечто вроде электрической батареи… но пока что столь мощных батарей электротехника создать не в состоянии… да и в обозримом будущем я не вижу перспективы. Здесь дело обстоит в точности так, как это было с аэропланами в прошлом столетии. Пока в качестве источника энергии двигателя использовалась только паровая машина, ни один аэроплан не мог оторваться от земли. И только когда был изобретен достаточно легкий двигатель внутреннего сгорания, аэропланы смогли взмыть под облака. В точности так и с аппаратом Штепанека. При том нешуточном количестве электрической энергии, которую он потребляет, он привязан к электростанциям в прямом смысле слова — я имею в виду провода. Беспроводной вариант пока невозможен. А следовательно, в военных целях аппарат бесполезен… или может применяться только в тех условиях, где вполне достаточно обычных полевых биноклей или подзорных труб.

И молодой человек слушал внимательнейше. Ему давно уже пришла в голову не столь уж безумная идея: всё происходящее могло оказаться тонкой, дьявольской игрой. Герр профессор, вроде бы простяга, рубаха-парень, благожелательный и хлебосольный, на деле вполне способен оказаться заагентуренным здешними учреждениями. И более крупные персоны, нежели хозяин уютной усадьбы, бывали заагентурены самым распрекрасным образом… ну скажем, некто воззвал к его патриотизму и предложил взять на себя важную миссию: сбивать с толку всех, кто охотится за аппаратом Штепанека. Прекрасно разыгрывая простодушие и откровенность, внушать визитерам, что аппарат гроша ломаного не стоит. А на деле всё может обстоять совсем наоборот, австрийцы уже вовсю строят аппараты для собственной армии, но, как люди предусмотрительные, хотят сбить с толку конкурентов, представить всё химерой, не имеющей практического значения. Вполне разумное предположение, подобные ухватки частенько применялись в самых разных уголках света. Если уж ты не удержал в тайне существование аппарата, можно попытаться представить его никчемным… Так что следовало не поддаваться первым впечатлениям о профессоре, он вполне мог оказаться человеком с двойным дном, участником тонкой игры…

— Знаете что? — деловито спросил профессор. — Бросьте вы это дело, мой юный друг. Поверьте, я вам такое предлагаю из самых лучших побуждений, из элементарного человеческого сочувствия — смотреть противно, как взрослые, серьёзные люди гоняются за пустышкой, химерой, бесполезной игрушкой. Меня, как представителя точных наук да и практики, форменным образом с души воротит, когда я наблюдаю за пустой тратой сил и времени. Бросьте, а?

«Кульминация, — подумал молодой человек. — Знать бы только, продиктован этот добрый совет подлинными человеческими чувствами или указаниями других?»

Он слегка пожал плечами, улыбнулся.

— Ну да, конечно, — с видимым сожалением сказал профессор. — Вы ведь не по собственной инициативе во всё это влезли, у вас наверняка имеется требовательное начальство, которое жаждет результатов и вашим мнением не интересуется вовсе… Я понимаю, мне это прекрасно знакомо по офицерскому прошлому… В науке по крайней мере над тобой не стоят начальники, которых следует слушать… А в вашем ремесле всё, разумеется, иначе… Как хорошо всё же, что я давно уже не на военной службе…

Он печально ссутулился над столом, глядя куда-то вдаль. Воспользовавшись паузой, молодой человек осторожно спросил:

— Быть может, вы всё же знаете, где мне найти…

— Везёт вам, господин племянник седьмого герцога, — с явным сарказмом бросил профессор. — Не далее как вчера у меня и появились сведения о местопребывании великого изобретателя. чёрт с вами, простите великодушно за грубость. Если тем, кто вас послал, не жаль выбрасывать деньги на бесполезные пустяки, дерзайте сколько душе угодно. По крайней мере бедняга Лео поправит своё незавидное финансовое положение. Совесть у меня чиста, я вас старательно отговаривал с позиций здравого рассудка. Благоволите выбрасывать деньги на ветер — не смею препятствовать… Вам известно, что такое Вурстпратер?

— Ну разумеется, — сказал молодой человек. — Местечко в вашем великолепном парке Пратер, где располагаются увеселительные балаганы, целый городок. Я там не был, но наслышан…

— Вот там Штепанека и ищите, — сказал профессор с видом крайне удручённым. — В балаганчике некоего Кольбаха. Господи боже! — выдохнул он вовсе уж страдальчески. — Бедняга Лео, который мог стать ученым с европейским именем, подвизается со своим аппаратом в Вурстпратере, в компании бородатых женщин, лилипутов и шпагоглотателей… И бесполезно что-либо предпринимать… Отправляйтесь в Вурстпратер, молодой человек. Мне сообщили совершенно точные сведения люди, которым можно доверять. Балаганчик Кольбаха. Деталями я, уж простите, не стал интересоваться… Но Вурстпратер, в общем, невелик, вы сами найдете, я думаю, с вашей-то энергией и рвением… Идите к Кольбаху… — Он подумал, взял графин и разлил по стопкам последнее, что оставалось в графине. — И вот что… Я человек гордый, строптивый даже, но… Всё же такая светлая голова… Если увидите Лео, не сочтите за труд передать, что я готов поступиться гордыней и предложить всё-таки достойный выход из положения. В том случае, если он готов бросить свои химеры и заняться тем, что я ему предлагал, двери моего дома для него всегда открыты… Вам, в конце концов, нужен не Лео, а исключительно его аппарат… Можете вы оказать мне эту услугу?

— Я ему непременно передам, если найду, — сказал молодой человек вежливо.

— Найдете, конечно же, — поморщился профессор. — Вурстпратер — не Сахара и не джунгли… Балаганчик Кольбаха, — повторил он с нескрываемым омерзением. — Балаганчик…

Он понурился, поник, взгляд стал потухшим, а всё прежнее оживление куда-то моментально улетучилось. Понятно было, что делать здесь более нечего, благо нужная информация (будем надеяться!) получена…

Молодой человек поднялся:

— Разрешите откланяться?

— Да, пожалуй, — отозвался профессор меланхолично, не глядя на собеседника.

— Я смогу нанести вам ещё визит? Коли возникнет такая необходимость?

— Бога ради, — тусклым голосом бросил профессор. — Бога ради…

Молодой человек тихонько вышел из комнаты, пересек обширное помещение, загроможденное диковинными аппаратами (на сей раз уже нигде не трещало и не плясали электрические разряды), спустился с невысокого каменного крыльца в три ступеньки и быстрыми шагами направился к воротам. Привратник предупредительно распахнул перед ним калитку и поклонился на прощанье, его украшенная бакенбардами физиономия осталась непроницаемой.

Густав встрепенулся на козлах, глянул вопросительно, вынул кнут из гнезда.

— В Вену, Густав! — распорядился молодой человек в сером и прыгнул в фиакр, хлопнув дверцей сильнее, чем это было необходимо.

Щёлкнул кнут, фиакр тронул с места. Молодой человек в сером сгорбился на уютном мягком сиденье, подперев кулаками щеки. В ушах у него всё ещё звучал саркастический голос профессора, с нескрываемой иронией повествовавшего о череде «племянников». И при воспоминании о том, какое ошеломление он испытал, охватывал жгучий стыд. Сам он нисколько не был виноват в том, что его инкогнито было раскрыто столь позорным образом, — но легче от этого факта не становилось ничуть. Стыдобушка вышла… Кто мог предполагать…

Тяжко вздохнув, он выпрямился на сиденье — фиакр как раз проезжал мимо заведения Верре, и следовало проверить кое-какие предположения, забыв на время о недавнем афронте.

Он достал из кармана маленькое круглое зеркальце и, привалившись плечом к дверце, держал его так, чтобы видеть происходящее за спиной. Так и есть: двое ничем не приметных господ, торопливо спустившихся с террасы, запрыгнули в тот самый фиакр с кучером в чёрном сюртуке, который молодой человек заприметил по дороге к профессору. Фиакр проворно выехал со стоянки экипажей и двинулся следом, соблюдая всё ту же дистанцию, что и по пути сюда.

Это была классическая слежка. Боковая аллея, ведущая к воротам профессорского особняка, прекрасно просматривается именно с террасы, как и сами ворота. Те двое, заняв удобную позицию для наблюдения, ничуть не рисковали упустить преследуемого, разве что он покинет особняк через какую-нибудь заднюю калитку и скроется пешком — но обычно люди предусмотрительные в подобных случаях берут под пристальную обсервацию все подступы к дому… Наверняка и на этот случай что-то было предусмотрено.

Слежка, конечно. По большому счёту, это как раз нисколечко не волновало, поскольку могло считаться в его ремесле вещью самой что ни на есть прозаической. Всего лишь слежка. И нет нужды гадать, кто именно идет по его следу, — всё равно этого пока что не угадать. Рано или поздно выяснится. А вот пережитый у профессора стыд волновал до сих пор.

Он не раз оказывался в опасности, когда просто нешуточной, а когда и откровенно смертельной. Однако в такую вот, насквозь мирную, но неловкую и нелепейшую ситуацию ротмистр Бестужев попадал впервые за всё время службы — что в армии, что в Охранном отделении.

Он снова вздохнул — тяжко, досадливо. Мысли невольно возвращались к недавней беседе в Петербурге.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ШАНТАРСК И ВЕНА

Как сплошь и рядом случается в нашей жизни, всё произошло неожиданно. В тот самый момент, когда Бестужев вплотную озаботился приобретением билета до Шантарска и прочими хлопотами, неизбежно связанными с отъездом, в его гостиничном номере появился штабс-капитан со значком Николаевской военной академии.

— Господин ротмистр? Имею поручение доставить вас в Генеральный штаб по крайне серьёзному вопросу.

Что тут поделаешь? Пришлось снимать партикулярное платье и надевать военный мундир — кадровому офицеру от подобного приглашения отказываться как-то не пристало…

Ехали не в экипаже, в автомобиле. Штабс-капитан изо всех сил старался занимать Бестужева беседой о всевозможных пустяках, не имеющих никакого отношения к службе. Однако Бестужев, не новичок в своём ремесле, очень быстро понял, что молодой штабе сам ни малейшего интереса к разговору не испытывает. Вообще не испытывает ни расположения, ни неприязни: ему просто-напросто приказали, очевидно, быть во время поездки крайне любезным. И, что гораздо более интересно, штабс, судя по бросаемым украдкой любопытным взглядам, совершенно не представляет, зачем везёт жандармского ротмистра в Генеральный штаб. Учитывая всё это, Бестужев поддерживал светскую беседу, разумеется, — но формально, из чистой вежливости, как и его собеседник.

В Генеральном штабе он оказался впервые. Длиннейшие коридоры, высокие потолки… Во всем прочем — обычнейшее военное учреждение, в котором без лишней спешки идет налаженная работа: деловитые офицеры, стук пишущих машинок, сразу опознаваемые командированные. Разве что, учитывая специфику учреждения, на каждом шагу видишь то соответствующие аксельбанты, то значки Николаевской академии.

Хозяином кабинета, в который его провел штабс-капитан и после короткого рапорта исчез, как призрак, оказался довольно молодой, никак не старше сорока, генерал-майор со значком Николаевской академии и полудюжиной наград, неопровержимо свидетельствовавших, что их обладатель бывал на поле боя, где проявил себя не худшим образом.

Там же сидели ещё двое. Генерал, судя по императорским вензелям на погонах, принадлежавший к свите его величества, был гораздо старше хозяина кабинета, лет этак пятидесяти с лишком, но выглядел бодрым и жизнерадостным: румяный, плотный и крепенький, как гриб-боровичок, с густой, короткой, аккуратно расчесанной и благоухающей вежеталем бородкой. Наград на его безукоризненном кителе красовалось, пожалуй, раза в три больше, чем у генерал-майора, причем половина иностранные — однако ни одной боевой Бестужев наметанным глазом среди них не высмотрел. По его первоначальным впечатлениям, это был типичнейший свитский байбак. Непонятно, зачем им военная форма...

Третьим оказался штатский, средних лет, осанистый, с густой бородой, напомнившей Бестужеву сибирские купеческие, университетским значком на сером сюртуке и Анной на шее. Пока что Бестужев не гадал о причинах странного вызова, предпочитая ждать объяснений, но поневоле отметил одно: компания в кабинете подобралась какая-то, как бы это выразиться точнее, странноватая. Они плохо сочетались друг с другом: Генерального штаба генерал-майор, несомненно, с боевым прошлым, классический свитский тыловой увалень и штатский учёного вида…

— Алексей Воинович? Прошу садиться, — сказал хозяин кабинета с безукоризненной вежливостью, присущей всем обитателям данного учреждения. — Вы, кажется, курите? Прошу без церемоний, вот пепельница. Позвольте представиться: Аверьянов Николай Донатович, можно без чинов. Имею честь представлять на данном совещании управление второго генерал-квартирмейстера Главного штаба. Разъяснения, думается, не нужны?

Бестужев понятливо склонил голову. Любой кадровый офицер и без разъяснений прекрасно знал суть названного управления: специальная служба Генерального штаба, то есть военная заграничная разведка…

— Свиты Его Величества генерал-адьютант Страхов Виктор Сергеевич, профессор Бахметов Никифор Иванович, учёный и изобретатель, крупнейший специалист по электротехнике. Чтобы не томить вас неизвестностью, Алексей Воинович, а также сберечь полезное время, сразу изложу обстоятельства: в силу соответствующих решений вы временно откомандированы из Корпуса жандармов в мое распоряжение. Согласования проведены, соответствующие распоряжения отданы в письменном виде. Прошу ознакомиться.

Бестужев бегло просмотрел три выложенных перед ним документа — всё было оформлено надлежащим образом, комар носа не подточит, все бюрократические каноны соблюдены…

— У вас есть вопросы, ротмистр?

— Как теперь обстоят дела с моим назначением в Шантарск?

— остаётся в силе, — спокойно ответил Аверьянов. — Откомандирование ваше, повторяю, временное… — Он едва заметно улыбнулся. — Позвольте спросить: это назначение вам не по нраву?

— Наоборот, ваше… Николай Донатович, — решительно сказал Бестужев. — Я сам его добивался в силу… определенных причин.

— Ах, вот как? Ну что же, ротмистр, Сибирь, уж не посетуйте, подождет. Поскольку весомые соображения требуют вашей поездки в противоположном направлении: в Австро-Венгрию, в Вену. Высшие государственные соображения, — добавил генерал веско и крайне серьёзно. — Миссия на вас будет возложена ответственнейшая, прошу уяснить это с самого начала и отнестись предельно серьёзно.

Страхов, с невероятно важным, напыщенным (и чуточку глупым) видом выпрямился в кресле так, словно аршин проглотил. И добавил торжественно:

— Высочайшее указание, ротмистр, понимаете? Его величество изволит лично наблюдать за проведением… акции.

— Я понял, ваше высокопревосходительство, — ответил Бестужев с подобающей серьёзностью.

— Разумеется, в Вене мы располагаем и военными агентами и, как бы поделикатнее выразиться, людьми, действующими далеко не столь официально, — сказал Аверьянов деловито. — Однако ввиду особой важности предстоящего было решено ввести в акцию человека совершенно постороннего, не знакомого с австрийскими специальными службами… Вы что-то хотите сказать?

— Боюсь, я как раз прекрасно знаком с теми службами, о коих вы упомянули, — сказал Бестужев. — После истории в Лёвенбурге…

Аверьянов чуть улыбнулся:

— Я во всех подробностях осведомлен о ваших делах в Лёвенбурге… но для данного случая это как раз и есть благоприятное обстоятельство. Во-первых, вы известны австрийской тайной полиции не как человек, работавший против них, а, наоборот, предотвративший злодейское покушение на императора Франца-Иосифа, что отмечено австрийским орденом, который я вижу у вас на груди… Во-вторых, вы им прекрасно известны как офицер Охранного отделения, то есть сугубо политического сыска. Таким образом, если вы попадете в поле их зрения во время выполнения миссии, какое-то время они будут считать, что вы занимаетесь своим привычным делом, то есть наблюдением за революционерами. Далеко не сразу вас свяжут с настоящим делом… Именно эти мотивы и повлияли на то, что дело поручено именно вам. Как видите, всё продумано. Или у вас есть возражения?

— Приказ есть приказ, — кратко ответил Бестужев.

— Отлично. Ну а теперь, когда все непонятности разъяснены, перейдем к делу. Не так давно некий Леопольд Штепанек, подданный Австро-Венгерской империи, получил в Англии патент за номером пять тысяч триста один на изобретенный им аппарат, позволяющий передавать изображения на дальние расстояния. Вы представляете, о чём идет речь?

— Смутно, признаться, — сказал Бестужев искренне. — Нечто вроде синематографа… или телеграфа, но передающего не токи-тире, а изображение?

— Совершенно верно, — сказал Бахметов. — Доходчиво объясняя, существуют передающий аппарат и принимающий. Если мы, находясь в этом кабинете, поместим перед объективом, скажем, свежий номер газеты… или, учитывая специфику кабинета, очередной приказ, уже через несколько секунд где-нибудь во Владивостоке будет получена точная копия данной бумаги. Понимаете?

— Да, конечно, — сказал Бестужев. — Позвольте, это ведь полезнейшее изобретение!

«Действительно, — подумал он. — Если фотографические карточки подлежащих розыску революционеров, а также секретные бумаги, которые нельзя доверить даже шифрованными телеграфу, будут не с фельдъегерями перемещаться по необъятным просторам империи Российской, а в секунды передаваться меж разделенными тысячами верст отделениями и управлениями… Гораздо легче будет работать».

— Безусловно, — сказал Аверьянов. — Однако «оптический» телеграф — далеко не самая важная сторона предмета. Аппарат в первую очередь может быть применен в военном деле… Ну, предположим, вы ожидаете перемещений противника на конкретном направлении. Вместо того, чтобы рассылать конную разведку, достаточно установить на нужном направлении передающие аппараты — и командующий в штабе с помощью аппарата приемного моментально увидит в принимающем аппарате изображение войск неприятеля, движущееся, даже цветное.

— И это возможно? — вырвалось у Бестужева.

— Никифор Иванович уверяет, что возможно.

— Ничего невозможного с точки зрения науки в этом нет, — тут же поддержал Бахметов. — Всего-навсего передача электрических сигналов и их преобразование в оптическое изображение. Беспроводная передача, как уверяет Штепанек. Ровным счётом ничего необычного. Технический прогресс идет вперед, только и всего. Совершенно та же история произошла с телефоном и телеграфом: буквально несколько лет назад появился и беспроволочный телеграф Попова — Маркони. Благодаря которому можно поддерживать связь на сотни верст без проводов, связываться с кораблями в море… Доводилось слышать?

— Разумеется, — сказал Бестужев и легонько улыбнулся. — Один из моих подчиненных даже фантазировал на эту тему: прекрасно было бы иметь подобный аппарат беспроволочного телеграфа в кармане пальто. Тогда ведущие наблюдение агенты, находясь на значительном расстоянии друг от друга, могли бы меж собой сообщаться в считанные секунды.

— Увы… — пожал плечами Бахметов. — Подобную миниатюризацию нынешняя электротехника пока что не в состоянии произвести.

— А в будущем? — с живым интересом спросил Бестужев.

— Вполне возможно, ротмистр, вполне возможно!

— Господа, господа! — со страдальческим видом воскликнул Страхов. — Вернемся к серьёзным вещам! Не время для отвлеченных фантазий. Высочайшее внимание…

— В самом деле, господа, — сказал Аверьянов вежливо, но решительно. — Давайте вернемся к делам насущным. Итак, аппарат Штепанека, который сам изобретатель назвал телеспектроскоп, или, в просторечии, дальногляд… Как вы сами убедились, Алексей Воинович, в военном деле он может сыграть огромное значение. Вы, как человек с опытом, уже, конечно, поняли, какие действия планируются?

Бестужев позволил себе скупо улыбнуться:

— Я лишь хотел бы уточнить характер этих действий.

— Резонный вопрос, — кивнул Аверьянов. — Характер действий будет носить самый мирный: вам поручается разыскать Штепанека в Вене и законнейшим образом приобрести патент, аппарат, а также пригласить самого Штепанека в качестве консультанта. Вы, конечно, будете действовать инкогнито, но действия ожидаются вполне цивилизованные…

Страхов шумно завозился в кресле, подался вперед:

— А если этот немец-перец-колбаса продать не захочет — уж давайте без всяких церемоний! Какие там фигли-мигли, если сам государь соизволил лично уделять внимание! Любой ценой нам нужен этот… прости господи, и не выговоришь… Любой ценой, господа офицеры, понятно вам? Высочайшие указания недвусмысленны: получить аппарат! И чтобы…

— Виктор Сергеевич, мы всё прекрасно понимаем, — сказал Аверьянов с величайшим тактом (однако Бестужев заметил тень досадливой гримасы на лице молодого генерала). — Можете быть уверены, в случае отказа продать нам аппарат разработаны и… более соответствующие ситуации меры. Мы понимаем всю глубину оказанного нам высочайшего доверия…

Страхов шумно фыркнул:

— Ну вот и слава богу. Вы уж не подведите, господа! Или грудь в крестах, или, как говорится… хе-хе-с… Высочайшая воля… Понимать надо.

Бестужеву этот субъект не нравился крайне — как и двум другим участникам совещания, судя по отражению на их лицах кое-каких потаенных мыслей, каковые опытный жандарм обязан читать с легкостью. Увы, положение румяного (не особенно и далёкого умом, надо полагать) бородача с императорскими вензелями на погонах исключало всякие с ним дискуссии, а также возражения…

— Вот, не угодно ли ознакомиться. — Бахметов тем временем подал ему обычную канцелярскую папку. — Описание приемного и передающего аппаратов, как полагается, приложенное к заявке на выдачу патента.

Бестужев раскрыл папку, беспомощно уставился на листы веленевой бумаги, покрытые загадочными чертежами: латинские буквы, концентрические круги, пунктирные и прямые линии, квадраты, заполненные непонятными схемами…

— Я совершенно в этом не понимаю, — пожал он плечами. — Для меня это всё равно что китайская грамота или египетские иероглифы…

— Ну, вам и не нужно ничего понимать, — весело, дружелюбно сказал Бахметов. — Достаточно того, что в чертежах разбираюсь я, в силу профессии. Я просто хотел, чтобы вы поняли суть: вот это, — он энергично хлопнул ладонью по папке, — для нас совершенно бесполезно. Если бы в патентные бюро передавалось полное описание изобретений, то столь развитое в Европе промышленное шпионство упростилось бы до предела: достаточно было бы подкупить мелкого служащего бюро и скопировать бумаги… Всякий изобретатель, опасающийся — и справедливо — быть беззастенчиво обокраденным, принимает надлежащие меры. В описаниях обычно отсутствуют чертежи и описания тех, можно сказать, ключевых устройств, без которых невозможно воссоздать устройство по одному лишь патентному описанию… Понимаете?

— Ну конечно же, — сказал Бестужев. — Что тут непонятного? Самое главное практичный изобретатель держит в голове, а значит, бесполезно вульгарным образом красть его бумаги…

— Употребляя некую долю здорового цинизма, так и обстоит, — кивнул Бахметов. — Скажу вам без ложной скромности — я весьма неплохо разбираюсь в предмете… но ни один специалист в электротехнике, как бы сведущ он ни был, не в состоянии восстановить отсутствующие здесь главные детали конструкции. Такова уж природа изобретательства, один человек совершает то, что другие не в состоянии до поры до времени разгадать… Одним словом, господа, вам нужен сам изобретатель… или, по крайней мере, полный чертеж его аппарата. Полный. — Он вновь хлопнул ладонью по папке. — Это никого не удовлетворит. Сам изобретатель или полный чертеж.

— Да что там, — самодовольно ухмыльнулся Страхов. — Как это Мефистофель пел в исполнении Шаляпина? Люди гибнут за металл… А тут и гибнуть не надо, взял себе денежки — и работай. Денег у вас, ротмистр, будет сколько потребуется, хоть лопатой гребите, хе-хе-с. Не устоит немецкая душа, немчура на деньга падка, ох, падка…

— Насколько мне известно, Штепанек — чех, — сказал Бахметов.

— И что? — фыркнул Страхов. — Чехи, небось, из того же теста… Когда перед ним начнешь золото из горсти в пригоршню пересыпать… А что чех, так даже удобнее, вы ему там, ротмистр, с три короба наговорите о славянском братстве и всякой такой кулябамбии…

— В самом деле, — старательно сохраняя невозмутимость, сказал Аверьянов. — Эту сторону вопроса вам следует непременно учесть, ротмистр, возможно, небесполезно будет играть на этой струне. Если Штепанек из панславистов… В любом случае, средства вам и в самом деле будут отпущены неограниченные, «номерной» счёт уже открыт в одном из венских банков, венская агентура готова будет оказать вам всё возможное содействие. Готовьтесь выехать в Вену как можно скорее.

— Да прямо нынче вечером! — подскочил Страхов. — Что кота за хвост тянуть, господа?

Аверьянов мягко вмешался:

— Ближайший экспресс на Вену отправляется только через сутки. К тому же необходимо подготовить документы, обговорить многие детали…

— Жаль, жаль… — покривился Страхов. — А то бы я уже сегодня доложил государю…

— Вы будете иметь возможность это сделать через сутки.

— Экие вы, генштабисты… Семь раз отмерь…

— Служба такая, Виктор Сергеевич, — с тем же величайшим терпением ответил Аверьянов. — Вы же сами не хотите, чтобы дело закончилось крахом из-за того, что готовилось в спешке?

— Боже упаси!

— Вот и предоставьте нам действовать со всем возможным тщанием.

— Ладно, ладно, кто ж спорит… А только чудесно было б государю доложить уже сегодня…

— Вы можете доложить, что подходящий человек отыскался и готов действовать со всем рвением.

— И то…

— Николай Донатович, — сказал Бестужев, стремясь перевести разговор в более практическое русло. — Вы уверены, что нас никто не опередил?

— Вот об этом можно говорить со всей уверенностью. Взгляните на дату выдачи патента — всего два месяца назад. Никто и не успел вникнуть. Это не домыслы, мне достоверно известно, что конкуренты наши пока что не обозначились на горизонте… и знаете, что самое весёлое? Австрияки упустили великолепную возможность.

— Как это?

— Давайте по порядку. Получив патент, Штепанек принялся изыскивать средства на постройку аппарата. Месяц назад, что самое пикантное, он посетил Россию и предлагал двум купцам, Садчикову и Фролову, приобрести и приемное, и передающее устройства. Оба — известные мехоторговцы, Штепанек им предлагал с помощью его аппарата передавать изображения мехов из Петербурга в Лондон, на очередной пушной аукцион. Коммерсанты наши отказались — то ли не оценили по дремучести своей преимуществ изобретения, то ли… Дьявол их разберёт. Вполне возможно и не дремучесть они показали, а деловую оборотистость. Вполне может оказаться, что в их ремесле одним изображением не ограничишься, нужно каждую шкурку в руках подержать, на ворс подуть… Аллах их ведает, право, нет ни смысла, ни желания вникать в тонкости мехоторговли. Одним словом, купцы Штепанеку отказали… а в поле зрения наших учреждений он тогда не попал. И вернулся в Вену. Там ему удалось получить от одного банкира достаточную для постройки аппарата сумму. Аппарат, точно известно, создан… но покупателей на него пока что не нашлось. Банкир действовал по каким-то своим соображениям, которые, как я понимаю, не оправдались — и всякое сотрудничество со Штепанеком он прекратил, не говоря уж о дальнейшей помощи финансами. Штепанек отправился в австрийское военное министерство — но, опять-таки достоверно известно, получил от ворот поворот. Покупать его аппарат военные отказались.

— Тупость непроходимая, — пробурчал Страхов. — Одно слово — немчура…

— Сведения у меня самые точные, — продолжал Аверьянов. — Детали узнаете на месте, я распорядился, чтобы вам передали на связь агента в военном министерстве. Подведем итоги. Штепанек, насколько известно, находится в роли перезрелой девицы на выданье: никто пока что не засылал сватов. Однако, как я уже упоминал, конкуренты наши зашевелились. И потому, Алексей Воинович, вам следует поспешать. Там, в Вене, нанесете визит профессору Клейнбергу, это известнейший австрийский электротехник и учитель Штепанека. Наши люди уже разработали для вас довольно интересную и убедительную «легенду», которая подозрений никак не вызовет. Даже Никифор Иванович, — он вежливо поклонился в сторону Бахметова, — согласился выехать следом за вами в Вену, чтобы при необходимости оказать нужные технические консультации.

— Да вот, представьте себе, — чуть смущённо сказал профессор. — Готов участвовать в ваших играх, словно начитавшийся Ната Пинкертона гимназист… Очень уж хочется посмотреть полные чертежи, узнать, как он добился воспроизведения цветов, обратного преобразования сигналов…

— Это не игра! — встревоженно вмешался Страхов. — Никак не игра! Высочайшее внимание…

— Ох, простите, я не тот термин употребил… — кротко ответствовал профессор.

— Я думаю, главное мы обговорили, господа? — невозмутимо спросил Аверьянов. — Теперь, с вашего позволения, я бы хотел обсудить с ротмистром наши профессиональные детали. Дело это долгое и невероятно скучное для любого постороннего…

Он глянул на присутствующих так выразительно, что Бахметов, поднявшись первым, сказал:

— Да, разумеется, позвольте откланяться…

Страхов встал с кресла гораздо менее живо, потоптался, потеребил холеную бородку и с видимой неохотой направился к двери вслед за профессором, бормоча под нос что-то о высочайшей воле и величайшей ответственности.

…Когда Бестужев покинул кабинет, Страхов, к его некоторому удивлению, всё ещё пребывал в коридоре, нетерпеливо переминался с ноги на ногу у высокого аркообразного окна, то уставясь на площадь, то оглядывая проходящих. Завидев Бестужева, он оживился, прямо-таки просиял, бросился к нему и, цепко ухватив за локоть, потащил в сторонку. Громким шепотом, каким обычно изъясняются на сцене мелодраматические злодеи, сообщил:

— Ротмистр, голубчик, душа моя, я на вас чрезвычайно надеюсь, вы уж не подведите, золотце, из кожи вон вывернитесь…

— Конечно, ваше высокопревосходительство, — сказал Бестужев терпеливо.

Он чувствовал себя неловко: проходившие офицеры то и дело украдкой бросали на беседующих любопытно-иронические взгляды. И Бестужев в своей жандармской форме был здесь, откровенно говоря, инородным телом, и увешанный регалиями Страхов на людей понимающих должен был производить впечатление чуточку комическое…

— Государь лично заинтересован! — Страхов значительно поднял палец. — И великий князь, да будет вам известно… Вы уж не подведите, а за мной дело не станет. Досрочное производство в следующий чин обещаю точно, да и сюда, — он бесцеремонно потыкал пальцем в бестужевский китель пониже Владимира, — в два счёта приспособим что-нибудь более значительное, хоть орла белого, хотя святого благоверного князя Александра… А главное, карьерные перспективы перед вами откроются просто-таки ошеломительные. Никакого сравнения с сибиркой глушью, я уж вас заверяю… Не подведите, милый!

— Не подведу, — сказал Бестужев, с грустной покорностью судьбе оставаясь на месте.

Спасение объявилось в лице невысокого подполковника с аксельбантом Генерального штаба и кавалерийскими, несомненно, усами. Остановившись в шаге от них, он деликатно кашлянул и сказал:

— Алексей Воинович, мне поручено заняться с вами деталям и…

— Да, конечно, — с превеликим облегчением ответил Бестужев. — Извините, ваше высокопревосходительство, мне пора… Вы же сами требовали не допускать промедления…

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

НЕЧТО ОСЯЗАЕМОЕ

Фиакр, запряжённый парой лошадок мышастой масти, так и следовал за экипажем Бестужева, неотступно преследовал в предместьях Вены, не отстал, когда они оказались почти в самом центре столицы, разве что дистанцию несколько сократил, — движение стало не в пример более оживленным, и сыщики наверняка опасались поднадзорного упустить. Правда, и на пятки не наступали — кучер у них, надо полагать, опытен в таких делах, как «извозчики» Охранного отделения…

Слежка Бестужева волновала не особенно: он заранее отдавал себе отчёт, что с этим придётся, возможно, столкнуться. Неизбежные издержки ремесла, и не более того… И уж никак не следовало ломать голову, кто бы это мог быть — в подобных случаях по скудости информации всё равно не угадаешь…

Он велел Густаву остановиться, сказал, где ждать его через час и неторопливо пошёл по Гётештрассе — совершенно беззаботной походочкой, поигрывая тростью с видом праздного гуляки, время от времени бросая взгляд на высокие витрины и уж, безусловно, не обделяя вниманием красивых дам. Как всегда в этот час, «чистой публики» на улице хватало, и Бестужев нисколечко не выделялся из толпы благонамеренных зажиточных венцев.

Разумеется, он не раз находил возможность посмотреть, что происходит у него за спиной — так, чтобы преследователи ничего и не заподозрили. Ну, что же… Те двое, приличные, но ничем не примечательные господа средних лет, двигались следом, соблюдая положенную дистанцию, которую сами себе установили. Поначалу они прижались довольно близко, но минут через десять неспешного фланирования расстояние меж собой и объектом слежки увеличили. Не высокие и не низкие, абсолютно не запоминающиеся, несуетливые, но проворные, одетые под чиновников средней руки или мелких коммерсантов. Примерно через четверть часа прогулки Бестужев составил о них точное представление и уверен был, что не ошибается. Любителями, дилетантами здесь и не пахло. Их вид, поведение, ухватки неопровержимо свидетельствовали, что эти субъекты прошли хорошую школу, которой располагает лишь государство. Так что за ним топотали филёры некоей специальной службы, и никак иначе. Вот только, учитывая сложность ситуации, они могут оказаться пусть и «государственными людьми», но никак не подданными императора австрийского и короля венгерского государя Франца-Иосифа… Окажись это так, жить станет чуточку веселее…

Глянув на часы, Бестужев напрягся. Пора было их стряхивать — очень уж близки назначенное время и назначенное место… Если подумать, он находился в более выгодном положении, нежели преследователи: превосходно изучил все хитрые уловки, с помощью которых избавлялись от слежки господа российские революционеры, далеко не все придумки коих известны в Европах…

Он видел, что преследователи чуточку расслабились. Бестужев их чуточку усыпил размеренным шпациром, тем, что шагал абсолютно беззаботно. Пора было эту ситуацию использовать к своей выгоде.

Демонстративно обернувшись вполоборота к филёрам — так, чтобы выглядело естественно, — он вновь извлек из жилетного кармана свои золотые «Перрель и сыновья», щёлкнул крышкой. Картинно хлопнул себя по лбу, и его движения моментально приобрели суетливость. Бестужев подбежал к краю тротуара, завертел головой так, что всякому было ясно: вспомнивший о неотложных делах господин бросился высматривать свободный фиакр. И не увидел такового. Вскоре Бестужев откровенно заметался на месте. Два неприметных господина, как и следовало ожидать, тоже остановились у стены здания, якобы поглощенные чинной беседой. Самое время…

Тщательно рассчитав свои перемещения, Бестужев неожиданно сделал четыре быстрых шага, так, что теперь его от филёров надёжно заслонила дородная немка в сером платье с кружевами, шествовавшая с большим достоинством. Не пускаясь бегом, но тем не менее производя впечатление ужасно спешащего человека, он выписал среди прохожих точно рассчитанный зигзаг, в конце концов перебежал дорогу прямо перед радиатором негодующе рявкнувшего клаксоном чёрного автомобиля — и машина окончательно скрыла его от филёров. Не теряя времени, свернул за угол, на Опернринг — мимо памятника Гёте, вдоль величественного фасада Академии художеств. Прибавил шагу, уже почти бежал: возле Академии обреталось немало разного эксцентричного народа, и внимания он не привлек ни малейшего. Свернул в аллею, под раскидистые кроны каштанов, занял позицию у одного из крайних деревьев — можно сказать, на опушке.

Через несколько минут он имел удовольствие лицезреть обоих своих преследователей, которые, не заботясь уже о респектабельности, трусцой рысили по улице. Вот только след они потеряли безнадёжно — не задерживаясь, не рыская, пробежали в другую сторону, к площади Альбертплац, где должны были окончательно растеряться в тамошнем многолюдстве…

Бестужев добросовестно выждал ещё несколько минут — но его преследователи так более и не показались. Увязли — оживленнейший квартал Хофбург, Музейный квартал, несколько парков… Не зря говорится, что у преследователей одна дорога, а у беглеца — тысячи…

Предосторожности ради, не торопясь торжествовать победу, он двинулся по Опернштрассе, со всеми предосторожностями свернул на Элизабетштрассе, по центральной аллее пересек парк Шиллера, и только оказавшись на Нибелунгенштрассе, почувствовал себя в полной безопасности, избавленным от слежки.

Не теряя времени, направился к зданию «Сецессиона», построенному лет десять назад для демонстрации работ художников этого движения.

Издали увидел, что возле бронзовой статуи славного императора Марка Аврелия никого ещё нет. Замедлив шаг, подошёл и остановился возле уже тронутой ядовитой зеленью львицы, что не в повозку императора была впряжена, а сопровождала её справа.

Взглянул на часы: до встречи оставалось каких-то две минуты, вовремя прибыл… И усмотрел целеустремленно шагавшего к памятнику человека в мундире военного чиновника — на сероватых петлицах вместо шестиконечных офицерских звездочек знаки различия, напоминающие четырехлепестковый цветок, шпага с львиной головой в навершии эфеса и перламутровой рукоятью, под мышкой тоненький дерматиновый портфель с железной защёлкой.

Не составляло никакого труда опознать агента по показанной ему ещё в Петербурге фотографии, она, надо полагать, была сделана совсем недавно. Тот самый человек.

Небрежно оглянувшись вправо-влево, чиновник направился прямо к Бестужеву и самым непринужденным образом поинтересовался:

— Не вы ли, сударь, мне привезли письмо от дражайшего дядюшки Эгона?

— Мало того, ещё и бутыль его знаменитой домашней наливки.

— И фамилия ваша…

— Краузе, — сказал Бестужев.

У него и в самом деле лежал в кармане российский заграничный паспорт на эту именно фамилию: Людвиг Краузе, из остзейских немцев, лютеранин и коммерсант, извольте любить и жаловать…

— Рад познакомиться, герр Краузе, — жизнерадостно воскликнул чиновник. — Моя фамилия Штойбен… в отличие от вашей, самая что ни на есть настоящая, ха-ха-ха!

И рассмеялся искренне; весело, с видом человека, с утра пребывающего в самом распрекрасном настроении. Бестужев окинул его пытливым взглядом. Это на фотографии герр Штойбен выглядел мрачным педантом, а в жизни, несомненно, весельчак, жуир и кутила, это сразу видно. Румяные щеки, плутоватые глаза, фатовские усики…

Штойбен потер руки:

— Ну скорее же, скорее, мой друг! Насколько я знаю, вы мне и в самом деле подарочек привезли… Пойдёмте в кафе, тут неподалёку!

И нетерпеливо двинулся вперед, то и дело оглядываясь. Бестужев мысленно поморщился: этот субъект, года три как заагентуренный русской военной разведкой, держался, на взгляд ротмистра, с непростительным легкомыслием. По глубокому убеждению Бестужева, подобные встречи непременно должны были происходить в более серьёзной атмосфере — меж тем Штойбен вел себя так, словно оба были развесёлыми буршами и выбрались попить пивка, на девушек поглазеть… Несерьёзно.

— Куда мы идем? — спросил он, нагнав Штойбена.

— Здесь есть великолепное кафе, — ответил тот, по-прежнему сияя развесёлой улыбкой. — Приют богемы, знаете ли, а потому и обстановка соответствующая: можно во всю глотку орать о чём угодно, и никого это не удивит, можно притащить даже носорога, никто и не почешется — лишь бы носорог не пил пиво из чужих кружек, ха-ха-ха! Полиция этим заведением не интересуется ни в малейшей степени ещё и оттого, что тупые агенты все мозги свихнут, пытаясь понять смысл разговоров богемы, хо-хо! Благо заговоров тут не плетут, бомбы не мастерят, всего-то лишь сутки напролет толкуют о всякой зауми… Идеальное местечко для шпионов вроде нас с вами. Я там уже заказал заднюю комнатку. Никаких подозрений мы не вызовем, разве что примут за парочку объединенных порочной страстью субъектов — но среди тамошней богемы таких несчитано…

И он жизнерадостно расхохотался, чем поверг Бестужева в некоторое уныние: не так подобные дела обставляются, совсем не так, что за несерьёзный подход…

Спустившись по каменной лестнице без перил, они оказались в обширном полуподвальном помещении со сводчатыми потолками и отделанными потемневшим деревом стенами. По залу плавали клубы табачного дыма (судя по ударившему в нос резкому запаху, богема предпочитала не благородные турецкие, египетские и вирджинские табаки, а дешевые горлодеры, мало чем уступавшие русской махорке), гомон стоял несусветный, преобладали люди самого что ни на есть творческого облика, в большинстве своём буйноволосые и бородатые, щеголявшие экзотическими плащами в байроновском стиле, цветастыми шейными платками, порой встречались даже турецкие фески с длиннющими кистями, а на одном субъекте с густо накрашенными губами и подведенными глазами Бестужев с легким ошеломлением узрел натуральную чалму. Вопреки пресловутой немецкой сдержанности шума здесь было поболее, чем в ином российской кабаке для простонародья. Правда, отличие заключалось в том, что разговоры, как Бестужев успел краем уха подслушать, вертелись вокруг высокого искусства во всех его проявлениях. Порой он не понимал ни слова: говорили вроде бы на классическом немецком, но предмет громкой дискуссии был столь заумным, что уловить его суть не было никакой возможности.

Пока расторопный официант, ловко лавируя меж столиками и привычно уклоняясь от азартно жестикулировавших посетителей (Бестужев едва не получил ладонью в ухо, когда сидевший к нему спиной бородач особенно азартно махнул руками, не глядя, естественно, вокруг), никто не обратил на них ни малейшего внимания. Бестужев, наблюдая всё это, вынужден был признать: Штойбен, хотя и проявляет неуместную игривость, в выборе места встречи оказался абсолютно прав. Никому нет дела до окружающих — да и обыкновенно одетые филёры вроде тех, от которых он улизнул, заявившись сюда, оказались бы на виду, как Гришка Распутин посреди симфонического оркестра Петербургской консерватории…

Отдельный кабинет был маленький, уютный, массивная дверь почти не пропускала шума. Официант, расставив на столе заказанное Штойбеном, поклонился и бесшумно исчез.

— Люблю это местечко, знаете ли, — признался Штойбен и, не теряя времени, принялся разливать по рюмкам «Кюрасо». — Я тут частенько встречаюсь с одной… знакомой. Художница совершенно посредственная, но не в том её шарм, ха-ха-ха! Послушайте Краузе, ну что вы держитесь так чопорно, словно вас пригласили в Шенбрунн?[2] Ага! Ваш коллега, тот, с которым я обычно встречаюсь, тоже похож на монаха-трапписта, чопорный, предупредительный, идеально вежливый… Ну да, я понял! Вам представляется, что с агентом вроде меня следует держаться предельно светски, дабы, не дай бог, не уязвить его душу?

Бестужев пожал плечами.

— Да бросьте вы! Выпьем лучше! — воскликнул Штойбен, поднимая, свою пузатенькую рюмку из золотистого богемского стекла. — Могу вас заверить, милейший герр Краузе — или как вас там, — что лично я не испытываю никаких душевных терзаний, занимаясь шпионажем и беззастенчиво продавая вам за деньги секреты родного моего военного министерства… И знаете, почему? Потому что секреты эти — чушь собачья. Вот если бы шла война, и я вам выдавал сведения, которые помогали бы разбить наши доблестные войска… Или сбагрил вам какой-нибудь новейший пулемет, которого ни у одной армии ещё нет… Вот это был бы настоящий шпионаж. Действительно, пришлось бы просыпаться по ночам в холодном поту, терзаться изменой, дрожать в ожидании разоблачения… А так… — он хлопнул по своему тоненькому портфелю. — Если находятся люди, всерьез намеренные платить золотом за подобный хлам, никому на этом свете не нужный и ни к какому делу не пригодный… Отчего бы человеку оборотистому и не воспользоваться моментом? Совесть у меня чиста, я эту дрянь и не выдаю за нечто ценное, вы сами выбрасываете денежки… Вот кстати! Где мои иудины сребреники, хо-хо?

Самое забавное, что Бестужеву этот весёлый и циничный субъект начинал нравиться, а в том, что он говорил, было немало резона… Он извлек бумажник и аккуратным рядком выложил на клетчатую скатерть десять золотых кружочков с профилем императора и короля, увенчанного лавровым венком наподобие римских цезарей — золотые монеты в двадцать крон.

Штойбен без церемоний, весело гримасничая, сгреб их в ладонь и, зажимая в кулаке, потряс возле уха, полуприкрыв глаза, с видом меломана, наслаждавшегося классическими симфониями.

— Чёрт меня побери со всеми потрохами, вот это музыка! — воскликнул он, сияя. — Куда там великому Штраусу… Ну что же, всё честно, получите вашу собственность, хехехе! Полный комплект документов по данному делу, я всё выгреб, ни клочка в папке не оставил.

Бестужев щёлкнул непритязательным замком, извлек тонкую стопку бумаг, принялся их проглядывать. Читать написанные готическим шрифтом тексты он приловчился давно, и потому без труда разбирал суть. Длинное, полное канцелярских оборотов прошение Штепанека на имя военного министра: изобретатель без особой скромности расхваливает свой аппарат, обещая подлинную революцию в военном деле, благодаря которой армия империи получит несказанные преимущества над всеми остальными. Не менее трех дюжин ещё более набитых канцелярщиной бумаг, составленных уже в министерстве, — классическая бюрократическая чехарда, чины министерства (как наверняка в подобном случае их собратья в других державах) старательно, со всей обстоятельностью судили-рядили, какому именно управлению, реферату, отделу следует всем этим заниматься. Инженерные части не то чтобы отпихивались от такой чести, но особенно энтузиазма не проявляли, пытаясь спихнуть дело пехоте, которой изобретение главным образом и касается. Пехота отбивалась, не без резона указывая на то, что аппарат герра Штепанека неразрывным образом связан с электричеством и проводами. Зачем же тогда в составе инженерных войск существует телеграфный полк? В ответ инженерный генерал сделал попытку перебросить бумаги во вспомогательные войска, конкретнее, станциям беспроволочного телеграфа, но последние, судя по входящим-исходящим, успешно отбоярились от такой чести. Какое-то время шла оживленная переписка меж общеимперским военным министерством и австрийским министерством народной обороны — но и «оборонцы» отбились. Дело вернулось в общеимперское министерство, созвавшее представительную комиссию из трех лучших профессоров-электротехников… ну, о ней Бестужев уже наслышан от Клейнберга… протоколы означенной комиссии… единодушное заключение о полнейшей бесполезности телеспектроскопа… ага, каждый из профессоров порядка ради составил ещё и отдельное заключение…

Вот и финал: официальная бумага, где некий полковник с размашистой и совершенно неразборчивой подписью буквально в трех строчках сообщает Штепанеку, что его изобретение военное министерство не интересует совершенно, не говоря уж о приобретении чертежей. Ниже чья-то рука, уже другим почерком, начертала довольно небрежно: «Напомните этому господину, что существуют бинокли и подзорные трубы». Подписи нет. Судя по всему, автор безымянной приписки стоял по служебной лестнице значительного выше неизвестного полковника — коли уж позволил себе делать такие приписки в официальных бумагах…

Всё. Аккуратно сложив бумаги в ровную стопу, Бестужев спрятал их обратно в портфель, щёлкнул замочком, поднял глаза:

— Не возражаете, если я позаимствую их на время? Мне нужно ознакомить…

— Господи, да что там «на время»! — фыркнул Штойбен, а потом прямо-таки закатился хохотом. — Да забирайте вы всё это вместе с портфелем, он тоже казенный…

— Вы серьёзно?

— Я имею в виду, забирайте насовсем, Краузе. Этот хлам, я вам старательно втолковываю, никому абсолютно не нужен. Мне просто лень тащить его назад.

— Но меры предосторожности…

Штойбен жизнерадостно хихикнул:

— Вы знаете, как называют в министерстве наш отдел? «Гробовщики с третьего этажа», хо-хо! И право же, в этом заключен глубочайший смысл. — Он вытащил из портфеля одну из бумаг и продемонстрировал Бестужеву её уголок, украшенный большим квадратным лиловым штампом с какими-то загадочными сочетаниями букв и цифр. — Видите? Списать в архив по форме два-дробь-зет-сорок. Вы определённо не сильны в военной бюрократии, старина Краузе. Бумаги, списанные по этой форме, оседают в архиве навсегда, как в могиле. За четырнадцать лет службы я в жизни не слышал, чтобы из этого склепа хоть единожды востребовали однажды отправленные туда бумаги. И никто из моих коллег, прослуживших гораздо дольше, о таком курьезе не слыхивал. Мы и в самом деле гробовщики, ха-ха-ха! Хороним квалифицированно и надёжно. Говорю вам, в ближайшие сто лет никто и не дернется…

Да какие там сто, через пятнадцать лет хранения, согласно циркуляру, из «склепа» вытащат очередную груду дел и сожгут, чтобы освободить место для новых покойничков. Так что забирайте, забирайте. Не таскать же мне этот хлам взад-вперед… Ну а теперь посидим и повеселимся как следует, раз с делами покончено? Скажу вам по секрету, здесь полно артистических девиц, симпатичных и не обремененных светскими условностями… Познакомлю в два счёта.

— Нет, простите, — Бестужев поднялся. — Я, с вашего позволения, откланяюсь, мне нужно…

— Отнести этот хлам начальству, которое так же вдумчиво будет его изучать! — понятливо подхватил Штойбен. — Сочувствую, старина! Что до меня, я тут задержусь до вечера… Послушайте! — он воздел вилку с надкусанной франкфуртской сосиской. — Честное слово, я себя чувствую как-то неловко по отношению к вам: вы, пусть и сознательно, платите золотом за бесполезный архивный хлам… Хотите, я вам за смешную доплату приволоку целый чемодан подобных бумаг? Мне это ни малейшего труда не составит, право слово, хе-хе-хе! А вам, может, и пригодится. Дальногляд — это ещё цветочки, у нас в «склепе» подобных уникумов свалено несказа-ан-ное количество. Проект совершенно невидимого самолета… не интересует? Магнетический прибор, который отклоняет траекторию вражеских снарядов. Пушка с кривым дулом, способная стрелять из-за угла. И там такого столько… Да что ходить далеко, я как раз оформляю в «склеп» дело некоего поручика, который предложил, изволите ли знать, боевую броневую машину, которая ползет на бесконечных лентах… Сам генерал Потиорек начертал резолюцию: «Человек сошёл с ума».[3] Ну, и отписали нам, конечно… Нет, правда, хотите полный чемодан этого добра? За пять золотых я вам к завтрашнему утру нагребу столько…

— Нет, благодарю вас, — сказал Бестужев. — Меня послали за этими документами, и только… Счастливо оставаться!

Направляясь с тощим портфельчиком под мышкой к массивной двери из тёмных плах, скрепленных фигурными коваными полосами, он прекрасно понимал, что наступил самый опасный момент его тайной миссии. Если, распахнув дверь, обнаружишь за ней несколько хмурых, а то и приветливо улыбающихся господ из соответствующего ведомства… Штойбену, конечно, вольно относиться к своей коммерции легкомысленно, но согласно строгим формулировкам законов налицо самый натуральный военный шпионаж, покупка иностранным подданным у чина военного министерства официальных бумаг данного министерства, отмеченных грифом «секретно». Тут и Штойбену не поздоровится, и Бестужеву будет невесело. Но тут уж ничего не изменишь, будь что будет, другого выхода из кабинета не имеется…

Никто не ждал его в коридоре, и Бестужев чуточку воспрянул духом. Пересек обширное помещение, уворачиваясь от мелькавших конечностей яростно дискутировавшей о чём-то непонятном богемы, поднялся на улицу и не спеша направился к тому месту, где его должен был ожидать Густав.

…Как он и предполагал, Бахметов прежде всего схватился за чертежи. Однако проглядел их как-то очень уж быстро, небрежно, и лицо его заметно омрачилось. Заключения австрийских профессоров он читал внимательно, а вот всю сопутствующую бюрократическую переписку проигнорировал (что было ничуть не удивительно).

— И что же? — осторожно спросил Бестужев.

— Чертежи — практически те же самые, что были приложены к английскому патенту. Добавления минимальные. Разве что вот это… — он показал карандашом. — Я никак не мог понять этой стороны вопроса, а всё дело, оказывается, в том, что диск он применил селеновый. Талантливый всё же человек, умеет находить неожиданные решения… Но в общем и целом… мы не продвинулись ни на шаг. Ключевых узлов, о которых я говорил, нет как нет. Без самого изобретателя не обойтись. Вы спросить что-то хотите?

— А заключения австрийских профессоров? — осторожно спросил Бестужев. — Что вы о них думаете? Могло так оказаться, что они не вполне… объективны?

— Нет, ничего подобного, — усмехнулся Бахметов. — Могу вас заверить, что они предельно объективны. Поскольку написали то, с чем и я совершенно согласен. В этаком виде, — он положил ладонь на чертежи, — телеспектроскоп никакой особой пользы для военного дела не принесёт. Поскольку накрепко привязан к стационарным источникам электроэнергии, использоваться может только в тех местах, где существуют линии передачи электроэнергии… в противном случае провода пришлось бы тянуть на многие километры.

Бестужев вздохнул:

— Значит, в Маньчжурии этот аппарат был бы совершенно бесполезен. Электростанции там встречались примерно так же часто, как честные интенданты.

— Ого! Вы что, были в Маньчжурии?

— Был, — кратко сказал Бестужев. — Всю кампанию.

— Странно, а я полагал, что вы жандарм…

Бестужев терпеливо ответил:

— Все жандармы, Никифор Иванович, происходят из армии, если вы не знали… — Он оглянулся на разбросанные по столу роскошного гостиничного номера бумаги. — Значит, австрийцы не тупыми консерваторами себя показали, а поступили вполне здраво?

— Абсолютно. Без автономных источников электропитания телеспектроскоп может применяться разве что в крепостях… но, по-моему, это не столь уж большая выгода…

— Вот именно, — сказал Бестужев. — Выгода невелика…

— Что вы вздыхаете так тяжко?

— Как вам объяснить… — сказал Бестужев. — Когда всё началось, у меня сложилось впечатление, что речь идет о каком-то форменном чуде… Об устройстве, которое принесёт армии колоссальнейшую пользу, будет неслыханным шагом вперед… А перед нами… Нечто, скажем так, не оправдавшее ожиданий. Да, конечно, аппарат этот будет немалым подспорьем телеграфу и телефону… но не более того. В военном деле получится всего лишь не особенно и ценная подмога крепостным биноклям. Печально.

— Вы это принимаете так близко к сердцу?

— Я кадровый военный, Никифор Иванович, — чуть суховато ответил Бестужев. — И мне, конечно, хотелось бы, чтобы наша армия получила некую ошеломительную новинку, какой нет у других… Послушайте! — воскликнул он, охваченный внезапной надеждой. — А не мог ли Штепанек изобрести эти ваши автономные источники электроэнергии? Достаточно сильные, чтобы аппарат…

Бахметов развел руками:

— Ну откуда ж я знаю, батенька? Работы над такими батареями ведутся давно, во многих странах, но практических результатов пока что не видно. Кто знает… Молодой человек — я о Штепанеке — конечно, обладает несомненным талантом, фантазией, дерзостью мысли… но нельзя, не побеседовав с ним, говорить что-то определённое. Вы до него ещё не добрались?

— Нет, — удручённо признался Бестужев. — Я ведь только начал поиски. Кое-какие сведения о его местопребывании у меня есть, сегодня же и начну, благо до вечера далеко… — Он резко повернулся к собеседнику: — Послушайте, Никифор Иванович… За вами, часом, не было слежки?

Профессор пожал плечами, глядя на него то ли растерянно, то ли иронично:

— Простите, Алексей Воинович, я в таких вещах не разбираюсь совершенно. Даже если слежка и имеет место, совершенно не представляю, как её наличие устанавливается…

— Да, действительно… — смущённо сказал Бестужев __Я не принял во внимание, что вы… А вот за мной уже следят, представьте себе. Не беспокойтесь, перед тем как идти к вам, я их стряхнул…

— Ну, какой-то форменный авантюрный роман… — усмехнулся профессор.

— Это жизнь, — устало сказал Бестужев. — Вы оказались в мире, где слежка так же обыденна, как в вашей работе… ну, скажем, электрические разряды. Мне пора. Я, с вашего позволения, забираю бумаги… Или они вам ещё нужны?

— Нисколько.

— Ну, тогда я их забираю. Нужно будет их незамедлительно отправить в Петербург, согласно инструкциям. Они приказали осведомлять о любом, пусть крохотном, достижении, результате…

— Разумеется, — кивнул Бахметов.

И улыбнулся как-то странно — будто был уверен, что Бестужев на него не смотрит. То ли ирония в этой улыбочке таилась, то ли даже насмешка… одним словом, нечто, совсем даже неуместное в данной ситуации. Однако у Бестужева не было желания думать ещё и над этим психологическим ребусом.

Собрав бумаги, он поклонился и вышел. Шагая по коридору отеля, он подумал, что следует как можно быстрее связаться с поручиком Лемке и приставить его к профессору, — чтобы, оставаясь незамеченным, посмотрел, нет ли за Бахметовым слежки. Всё равно других поручений для Лемке пока что не предвидится.

Без помощников в подобной миссии, понятное дело, не обойтись. Аверьянов предлагал дать ему в помощь кого-то из своих людей, но Бестужев предпочёл взять сослуживца по петербургской охране. Он ничуть не сомневался, что подчиненные Аверьянова дело своё знают, однако с ними ещё предстояло слаживаться, а с поручиком Лемке он побывал в паре нешуточных переделок и прекрасно знал, на что тот способен, все его сильные и слабые стороны. Вообще, Иван Карлович Лемке сочетает в себе и немецкую расчётливость и русскую бесшабашность, а подобное сочетание может порой ох как пригодиться…

Густава перед отелем, как и следовало ожидать, не оказалось, он ждал в паре кварталов отсюда.

На пути к фиакру Бестужев совершенно точно убедился, что слежки за ним сейчас нет.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧАРУЮЩИЙ МИР КУЛИС

Вурстпратер, в противоположность словам профессора, оказался довольно-таки обширным городком, не особо отличавшимся, впрочем, от тех, что Бестужеву доводилось видеть на больших ярмарках в России. Точно так же торчали там и сям всевозможные балаганы и крохотные шапито. Разве что немецкая натура себя показывала: в увеселительном городке было гораздо чище и не валялось столько неведомо откуда взявшегося хлама, как в отечественных. А в остальном — нет особой разницы. Даже пьяницы кое-где попадались неотличимые от российских, такие же расхристанные и плохо сознававшие окружающую реальность, разве что мычали себе под нос на языке Гёте, а не Некрасова.

Зрителей и посетителей практически не имелось — по причине буднего дня, надо полагать, только порой любопытные мальчишки прошмыгивали, опять-таки совершенно как в России. Одни балаганчики и шапито стояли пустые, угрюмые — вероятнее всего, те, кто в них подвизался, обитали в городе и сюда заявлялись только на работу. Возле других стояли фургоны с выпряженными лошадьми, обитые выцветшими афишами; громадные львы с разинутыми пастями (которым просто неоткуда взяться в бедном странствующем цирке, таким красивым и сытым), преувеличенно могучие богатыри в полосатых трико, вздымавшие поражающее воображение гири, ослепительно прекрасные наездницы в сказочной красоты платьях, стоявшие на одной ножке на спинах лошадей, от каких не отказался бы и аравийский султан. И тому подобные красивости, мало общего имевшие со скучноватой и бедноватой реальностью…

В фургонах потихоньку теплилась будничная жизнь — на веревках меж ними сохло белье (в том числе залатанные акробатические трико и поблекшие клоунские наряды), кое-где слышалось шкворчание чего-то жарившегося на сковородках (судя по запахам, речь шла отнюдь не о дорогих яствах), доносились обрывки ленивых разговоров, трезвых и пьяных, даже детский плач, а в одном месте Бестужев оказался невольным свидетелем супружеской ссоры, происходившей в фургоне, увешанном афишами шпагоглотателя-огнепожирателя. Он ни словечка не понял из высокопробного венского диалекта, но, судя по интонациям и накалу страстей, там бушевала классическая семейная сцена, даже со швыряньем на пол железной посуды…

Побродив немного в надежде на счастливый случай, он всё же остановил неопрятного малого, тащившего охапку сена. Выслушав его и нетерпеливо переминаясь, малый что-то буркнул на совершенно непонятном языке, быть может, даже и не немецком. Видя, что Бестужев его не понимает, он преспокойно швырнул сено наземь и, повторяя «Кольбах, Кольбах», показал рукой прямо и налево так многозначительно, что это слов уже и не требовало. Вежливо ему поклонившись, Бестужев двинулся в указанном направлении.

Заведение Кольбаха (или, точнее, «Неповторимый паноптикум Кольберга», как гласила кричащая оранжево-зеленая вывеска, чуть ли не в человеческий рост, укреплённая на вбитых в землю колышках) оказалось не брезентовым шапито, а кубическим балаганом, на скорую руку сколоченным из досок. Доски были потемневшие, старые, трухлявые, — а потому, должно быть, и обошлись дешево. Рядом стояло с полдюжины фургонов, выстроенных буквой «П». Львов и шпагоглотателей на афишах не имелось, зато там красовалась бородатая женщина (в платье с громадным вырезом, сразу дававшим понять, что господам зрителям предлагают именно женщину, а не жирного мужчину), клоун в трико из сине-жёлто-красных ромбов, а также усатый господин в расшитой золотыми бранденбурами зеленой венгерке и алых рейтузах, метавший сверкающие ножи в прикованную цепями к доске очаровательную блондинку (её платью иная принцесса позавидовала бы). Сверху полукругом располагались громадные, пронзительно-красные буквы: «ГОСПОДИН ДЕ МОНБАЗОН, ЖИВАЯ МОЛНИЯ!!!». Вид у блондинки был перепуганный донельзя, у наряженного под гусара усача — самодовольный и гордый.

Бестужев остановился у крайнего фургона, прислушался. Было тихо, только долетал какой-то размеренный стук, словно в импровизированном дворике старательно и методично забивали гвозди — надо сказать, огромные, и молоток, судя по звукам, был приличных размеров.

Поскольку эти непонятные звуки явно свидетельствовали о присутствии там человека, Бестужев без церемоний обошёл фургон. Посреди дворика, образованного тесно составленными фургонами, стоял наклонный деревянный щит на массивной подставке из крепких жердей. На нём мелом был вычерчен контур, — ага, женская фигура в платье с пышной юбкой — и человек, стоявший спиной к Бестужеву, размеренно метал длинные сверкающие ножи, с громким стуком втыкавшиеся практически вплотную к бледному меловому контуру. Ножи эти он брал с хлипкого столика, где лежала целая груда. Надо отдать должное, получалось это у него ловко и сноровисто, впечатление производило. Метатель щеголял не в пышной гусарской форме, а в прозаических полосатых брюках, давно мечтавших о встрече с утюгом, и столь же мятой рубашке-апаш, не способной похвастать особенной свежестью.

Бестужев присмотрелся к ножам, прикинул их количество — пожалуй, забава могла затянуться надолго… Тогда он кашлянул, громко и не особенно деликатно.

Человек обернулся как ужаленный, даже нож выронил на траву, рявкнул:

— Я тебе говорил, болван… Ох, простите, сударь… Произнесено это было по-французски — а потому Бестужев непринужденно ответил на том же языке:

— Скорее уж мне следует просить прощенья, я прервал ваши занятия…

— Пустяки, сударь. Я думал, опять этот паяц… Усы у него и впрямь оказались роскошными (пусть и не нафабренными сейчас, уныло повисшими), но усталое пожилое лицо мало напоминало бравую физиономию молодого красавца с афиши. И всё равно, не могут же в столь убогом заведении служить одновременно два метателя ножей? Совершенно излишняя роскошь… И потому Бестужев уверенно спросил:

— Месье де Монбазон?

— Просто Жак, месье. Жак Руле. Будь я в родстве с Монбазонами, вряд ли потешал бы этих бошей… Месье француз?

— Англичанин, — сказал Бестужев.

Даже при его безукоризненном французском рискованно было выдавать себя за француза в разговоре с коренным уроженцем ля белль Франс — да и к чему?

В лице усача что-то изменилось. Он смотрел теперь не то чтобы неприязненно, но заметно насторожился. Возможно, он просто-напросто не любил англичан?

— Мне нужен господин Кольбах, — сказал Бестужев. — По срочному делу. Не подскажете, где я могу его найти?

Француз словно бы расслабился, услышав это. «Интересно, — подумал Бестужев, — полное впечатление, что у него совесть нечиста, не всякий визитер в радость…»

— О, пара пустяков, месье, — усмехнулся Жак.

Он ловко подхватил из кучи длинный нож с алой рукоятью и, усмехнувшись уголком рта, цепко сощурясь, что есть сил пустил его в стенку фургона — столь молниеносно, что Бестужев и осознать не успел.

Должно быть, доска была прибита плохо, только с одного конца, удар от глубоко вонзившегося ножа прозвучал чуть ли не гулким выстрелом. Приходилось признать, что месье Жак своё ремесло знает — клинок примерно на треть вошёл прямехонько в красно-оранжевый выпученный глаз ярко-зеленого крокодила, разинувшего усеянную жутчайшими зубами пасть.

— У вас и крокодил есть? — с усмешкой спросил Бестужев.

— Был, — ответил месье Жак с гримасой. — Так себе рептилия… — Он, словно рыбак, хвастающий выловленным сомом, развел ладони на расстояние примерно в полтора аршина. — Сдох в Базеле…

Тем временем квадратное окошко фургона распахнулось, высунулась лысая голова и зло завопила:

— Что за дурацкие шуточки, Жак! А если бы я стоял у стены?

— Да ладно, месье Кольбах, а то я не знаю, где ваша кровать, на которой вы в это время непременно лежите… — без малейшего смущения ответствовал француз.

Никакого подобострастия перед хозяином в нём не чувствовалось. «Ну, понятно, — подумал Бестужев, — профессия не уникальная, но достаточно редкая, это клоунов хоть пруд пруди, а подобный мастер долго без хорошей работы не останется…»

— В чём там дело?

— Вот этот господин вас разыскивает по срочному делу, — сообщил Жак, довольно вежливо кивнув в сторону Бестужева.

— Что за жизнь, что за город… Сплошные дела… Нет бы кому прийти и сказать, что помер мой дядюшка и оставил в наследство поместье с лесами и рыбными прудами…

— Ну откуда у вас такой дядюшка? — ухмыльнулся Жак. — В жизни у вас его не бывало…

— А жаль, — серьёзно ответил Кольбах. — Ладно, я сейчас выйду.

В фургоне послышались возня и стук, словно хозяин, второпях натягивая штаны, задевал походную мебель. Очень быстро он распахнул дверь и спустился по шаткой лесенке: лысый коротышка с пышными бакенбардами, в рубашке без воротничка и расстёгнутой жилетке. Поперек живота тянулась толстенная и массивная золотая цепь, а на пальцах сверкали брильянтовые перстни, но Бестужев наметанным глазом определил, что «золото», тут и гадать нечего, самоварное, а «брильянты» пребывают в вульгарном и ближайшем родстве с обыкновеннейшим стеклом.

Герр Кольбах приблизился к Бестужеву деловитой и напористой походочкой, подошёл вплотную, распространяя запах свежего дешевого спиртного, спросил не без вызова:

— Ну и чего вам? Если насчёт потравы лужка, то я всё заплатил, бумагу показать могу…

— Насколько я знаю, к вам поступил на службу Лео Штепанек со своим аппаратом, — сказал Бестужев спокойно.

Месье Жак вернулся к своему столику, перебирал позвякивающие ножи и, как показалось Бестужеву, очень внимательно прислушивался к разговору.

Кольбаха прямо-таки перекосило:

— Век бы про этого… не слышать!

— Это означает, что вы расстались?

— Да! — рявкнул Кольбах. — Вот именно, незнакомец! Расстались, разошлись, разбрелись! — он глянул подозрительно. — Вы, часом, не из законников будете? Вид у вас этакий… лощеный. Если он вас прислал насчёт того, что я ему что-то там недоплатил — пусть идет к чёртовой бабушке! Только через судебное заседание, и никак иначе! Добровольно я и гроша ломаного не отдам! ещё оч-чень большой вопрос, кто оказался в убытке! Его заумная машинерия жрала электричество, как мюнхенские мясники — пиво, если посчитать, я оказался в убытке, а не он, венцы к его фокусам ни малейшего интереса не проявляли, а недельную плату он брал аккуратно, и ещё скандал устроил, мол, я ему двадцать крон должен! Да ни гроша! У меня из-за него одни убытки! Так ему и передайте, и ему, и этому щелкопёру из дешевой газетки, с которой только в нужник и ходить!

— Я вовсе не адвокат, — с величайшим терпением сказал Бестужев. — Просто у меня дело к Штепанеку, и я хотел бы знать, где его можно найти…

— Не адвокат? — саркастически ухмыльнулся Кольбах. — И не полицейский тоже? и не государственный чиновник?

— Я — частное лицо…

— Ах, частное? Ну вот частными ножками частным порядком и шагайте отсюда. Нашли из-за чего беспокоить приличного человека — дурацким аппаратом и его дурацким хозяином мозги пудрить… Ну, шагайте!

Он задиристо придвинулся, сверкая глазами и представляясь ужасно разозленным, решительным и отважным. Бестужев тихонько хмыкнул: подобный человеческий типаж был ему прекрасно знаком — куражится исключительно до тех пор, пока не получит должной отповеди…

Бестужев ничего не сказал и ничего особенного не сделал — он всего-навсего несколько раз, не сильно и не слабо, похлопал владельца балагана по плечу набалдашником своей трости. Чувствительно, можно сказать, похлопал. Трость у него была с секретом — никакого клинка внутри на этот раз (Вена как-никак, блестящая культурная столица), но набалдашник лишь казался серебряным, а на деле был отлит из свинца весом в полтора фунта и мастерски посеребрен. Да и сама трость — из прочнейшего и тяжёлого «железного» дерева. В иных случаях нет нужды пускать в ход браунинг, можно и такой тросточкой обойтись…

Он неотрывно смотрел в глаза притихшему Кольбаху и улыбался — но так, что у человека впечатлительного от этой улыбочки мог и холодок пойти по спине. Герр Кольбах, несомненно, человек с богатым жизненным опытом и должен был истолковать такой взгляд и такую улыбку совершенно правильно…

Так оно и произошло: Кольбах стушевался, сник, отступил на шаг с некоторым испугом во взгляде. Его тон из угрожающего стал сварливым, что у людей подобного склада означает признание поражения.

— Ну что вы, право, сударь… Извините, если что не так… Но знали б вы, какие убытки я из-за него понёс… Неделю на его машину ходили глазеть, а потом надоело… А платил-то я ему аккуратно ещё две недели… Какая тут недоплата… Войдите в мое положение…

— Значит, вы расстались, — утвердительно сказал Бестужев. — Давно?

— Пять дней назад.

— И куда он отправился?

— Верите вы, сударь, или нет, но мне это совершенно безразлично, — признался уже укрощенный герр Кольбах скорбным тоном. — По мне, никакой разницы, куда он там отправился, век бы его не видеть… Право, не знаю.

— А о каком журналисте вы говорили?

— Да крутился тут вокруг него один писака… Статеечки о нём тиснул, целых две… Я то полагал, от этого выйдет толк и прибыток, а получились одни убытки…

Двумя пальцами Бестужев извлек из кармашка для часов золотую монету в двадцать крон и медленно, многозначительно повертел её перед носом балаганщика. Тот с нескрываемой грустью созерцал то профиль императора, то двуглавого австрийского орла, шумно сглотнул слюну… но в конце концов решительно помотал головой:

— Поверьте, сударь, знал бы хоть что-то, уж сказал бы… — он тоскливо разглядывал монету. — Но врать не буду, я и правда не помню ни имени того щелкопёра, ни названия его листочка… Жалость какая…

Не походило, чтобы он врал, — иначе не таращился бы на исчезнувшую в кармашке монету со столь неизбывной тоской. Приходится верить, что он и в самом деле представления не имел, куда отправился Штепанек и даже в каком направлении. Делать здесь больше нечего.

— Ну что ж, простите за беспокойство, герр Кольбах, — сказал Бестужев предельно вежливо. — Счастливо оставаться.

Он кивнул стоявшему к ним вполоборота месье Жаку (тот ответил поклоном) повернулся и пошёл прочь, пребывая не в самом лучшем расположении духа.

— Сударь! Сударь! Эй!

Бестужев обернулся, сообразив, что эти возгласы относятся к нему. Его вприпрыжку догнал невысокий вертлявый человечек, не то чтобы обтрёпанный, но одетый крайне непрезентабельно, в потёртом залоснившемся костюме с целлулоидным воротничком и мятом котелке, небрежно выбритый.

— Да? — выжидательно спросил Бестужев, опираясь на трость.

Подбежав к нему, человечек огляделся, зачем-то понизил голос:

— Я случайно расслышал… Вы ведь ищете Штепанека?

— Предположим, — сухо ответил Бестужев, приглядываясь к незнакомцу.

Лицо у того было примечательное: невероятно подвижное, словно бы гуттаперчевое, при каждом слове совершенно независимо отзывавшееся энергичной мимикой. Морщинистое, меланхоличное… и определённо озарённое нешуточной надеждой.

— Нет, я же слышал, вы ищете Штепанека?

— И что же?

— Я мог бы кое-что рассказать… позвольте представиться, Мориц Хюзе, просто Мориц… Честное слово, я располагаю кое-чем, что может вас заинтересовать…

Он шумно задвигал носом на манер ищущей добычу легавой. Проследив направление его взгляда и уловив запах, Бестужев усмехнулся про себя: совсем неподалёку располагался импровизированный ресторанчик, дощатый павильон и убогие столики под тентом, оттуда тянуло ароматами жареных сосисок и ещё чего-то аппетитного. Всё тут было ясно. Что ж, при неудаче Бестужев лишался вовсе уж мизерной суммы, прямо-таки пустяковой на фоне выделенных ему громадных ассигнований…

— Пойдёмте, перекусим, — сказал он, не колеблясь. — Служите у Кольбаха?

— Да, вот именно. Вы стояли как раз возле моего фургона…

— Не клоуном ли?

Мориц изумленно уставился на него:

— Как вы догадались?

— Умозаключения нехитрые, — сказал Бестужев. — На лилипута или бородатую женщину вы похожи мало. Для силового акробата, гм… не вполне годитесь. Наконец, у вас крайне меланхолический вид, каким обычно именно клоуны отличаются в будничной жизни…

— Потрясающе! Да, всё точно, Мориц-Пориц, имею честь! В этом убогом балагане, можно сказать, случайно… превратности судьбы, нечаянный поворот событий… буквально через неделю жду ангажемента к самому Абруцци. Вы не могли не слышать про Абруцци…

— Конечно, слышал, — лихо и беззастенчиво солгал Бестужев. — Я верю, всё уладится…

Свои наблюдения он, разумеется, оставил при себе. Судя по сизому носу и характерному дрожанью рук, клоун Мориц большинству своих жизненных невзгод и нынешнему убогому положению был обязан тому недугу, который отчего-то принято считать истинно российским…

Они уселись за крайний столик. Кельнер в требовавшем стирки фартуке поначалу прямо-таки метнулся наперерез Морицу (без сомнения, прекрасно знакомый с состоянием его финансов), — но, окинув быстрым жуликоватым взглядом респектабельного Бестужева, остановился и поклонился, бормоча что-то вежливое.

Бестужев заказал Морицу полную тарелку жареных сосисок, а сам ограничился парой, не испытывая особенного голода. Пиво он рискнул заказать и себе — и оно оказалось вполне пристойным. Как он и ожидал, первым делом Мориц схватил кружку и с невероятным блаженством на лице опорожнил её до донышка, потом моляще уставился на Бестужева. «Ну надо же, — растроганно подумал тот. — Всё в точности как у нас в Российской империи. Ох уж эти мне творческие люди, служители искусства… Какая, бишь, муза им покровительствует, циркачам? Запамятовал… И не помню, полагается ли им вообще муза…»

— Я непременно закажу вам ещё, — сказал он веско — Как только услышу что-то вразумительное и конкретное…

— В таком случае, позвольте, я сначала… — он кивнул на тарелку.

— Сделайте одолжение, — сказал Бестужев.

Лениво прихлебывая пиво, он из приличия и сострадания смотрел в сторону, пока Мориц, макая сосиски в блюдечко с горчицей, уничтожал их с хрустом, чавканьем и даже брызганьем слюной. Тарелка опустела поразительно быстро — уж сегодня-то у клоуна маковой росинки во рту не было…

Гуттаперчевая физиономия расплылась в блаженной улыбке. Посидев немного с закрытыми глазами, клоун встрепенулся и робко, искательно спросил:

— Вы и правда готовы были уплатить Кольбаху?..

— Вот это? — усмехнулся Бестужев, вновь извлекая из кармашка золотую монету. — Ну, разумеется. Хотите, чтобы она стала вашей?

Клоун даже сделал непроизвольное движение — но монета уже исчезла в кармашке. Бестужев посмотрел крайне выразительно. Мориц понял.

— Понимаете ли, сударь… — сказал он, зачем-то понизив голос. — Я, собственно, не могу со всей уверенностью утверждать, что знаю, куда именно переехал Штепанек, но уж точно знаю, кто его приятель, тот журналист, о коем герр Кольберг отозвался так уничижительно… Между прочим, совершенно зря, газета, конечно, не принадлежит к числу влиятельных, но устойчиво процветает… Ну а поскольку этот Карл и помогал Штепанеку собирать вещи, и приехал за ним на извозчике, он наверняка должен знать и остальное, что вас интересует…

— Карл?

— Карл Вадецкий, так его зовут…

Бестужеву по ремеслу полагалось иметь память безукоризненную, как картотека. И потому он довольно быстро вспомнил, где это имя уже слышал: ну конечно, Карл Вадецкий, журналист из «Лёвенбург Шпигель», знакомый по Лёвенбургу, о котором Бестужев очень подробно упоминал в своём отчёте, — потому что человек этот уверял, будто владеет тайной двойной смерти в замке Майерлинг, доподлинно знает, как там всё было на самом деле и даже намерен издать об этом сенсационную книгу. К этим сведениям в Охранном отнеслись достаточно серьёзно, правда, отложили проверку на будущее — как раз ушёл генерал Герасимов, начались известные пертурбации… Книги, насколько Бестужеву известно, так и не появилось… Это тот самый, или случающееся порой совпадение имен?

— И в какой газете служит?

На сей раз уже Мориц посмотрел многозначительно. Бестужев не мелочился — как-никак к нему начали поступать вполне конкретные сведения, которые можно проверить — и кивнул кельнеру. Перед клоуном вновь появились полная кружка и полная тарелка.

— Газета называется «Нойе фрайе обсерватор», — сказал наконец Мориц, разделавшись с половиной содержимого тарелки и кружки. — Штепанек, надо вам сказать, пребывал в достаточно стесненных обстоятельствах и жил со мной в одном фургоне…

— Вы много общались?

— Ну, нельзя сказать… — клоун вильнул взглядом. — Видите ли, я… я обычно очень занят… Но общение было, разумеется… он был ко мне расположен, порой… выручал. Вадецкий его навещал несколько раз. Он о Штепанеке напечатал две статьи в своей газете… между прочим, Кольбах взъелся на него главным образом оттого, что Вадецкий не желал его заведение упоминать, говорил, что бесплатной рекламы не делает…

— Вы видели аппарат в действии?

— Аппарат? Ну конечно. — Мориц пожал плечами. — В конце концов, я служитель чистого искусства, технический склад ума — не по моей части… Сейчас столько всяких новинок и придумок, что глаза разбегаются, мне это неинтересно, сударь…

— И что было потом?

— Потом? Потом Штепанек поругался с Кольбахом. Ну, знаете, при всем моём неуважении к этому прохвосту, я Кольбаха имею в виду, тут он был кругом прав: аппарат в последние две недели никакого успеха у публики не имел, дохода никакого… Штепанек с ним серьёзно повздорил, и Кольбах велел ему выметаться на все четыре стороны…

Бестужев отвлекся на секунду. Разумеется, он не поворачивался в ту сторону открыто, но краешком глаза прекрасно мог рассмотреть, что за соседним столиком расположился не кто иной, как искусный метатель ножей месье Жак. На Бестужева с Морицем он не обращал ни малейшего внимания, поглощал сосиски с величайшей сосредоточенностью, неторопливо и увлеченно, словно сложнейшую работу выполнял: аккуратно насаживал на вилку, отточенными движениями обмакивал в горчицу, откусывал… Совпадение или нет? Равнодушен или демонстративно равнодушен?

— И дальше?

— За Штепанеком приехал на извозчике Вадецкий. Я помогал носить вещи… И прекрасно слышал, как Вадецкий распорядился…

Он замолчал с крайне решительным видом. Не колеблясь, Бестужев достал золотой и протянул его собеседнику. Полюбовавшись монетой, выразительно играя мимикой, клоун бережно завернул её в уголок носового платка (вряд ли у него имелась такая роскошь, как бумажник) и аккуратно уложил получившийся сверток в карман потрёпанного пиджачка.

С видом человека, прекрасно понимающего, что следует исполнять свою часть договора, он сказал:

— Вадецкий распорядился ехать на Загельштрассе, шестнадцать. Уж наверняка адрес был выбран не без причины, а? Либо он сам там живет, либо намерен был поместить там Штепанека. Верно?

— Пожалуй, — задумчиво кивнул Бестужев. — Что вы ещё знаете?

— Больше, пожалуй, и ничего, — развел руками Мориц. — Я вам рассказал всё, что знал, абсолютно всё. Вы полагаете, этого мало?

С некоторым страхом на лице он прижал карман пиджака ладонью так, словно опасался, что Бестужев бросится монету отнимать. У Бестужева ничего подобного и в мыслях не было. Сразу чувствовалось, что клоун рассказал всё. И данные им сведения, надо признать, стоили этих денег: имя журналиста, название его газеты, адрес… Четкий, великолепный след…

В этот миг он и перехватил краем глаза украдкой брошенный на него взгляд француза: жесткий, внимательный, цепкий. Нет, не случайно этот субъект оказался с ними по соседству, ох, неспроста… Ну а что тут можно поделать? Не запретишь же человеку усаживаться поблизости от тебя в ресторации и слушать твои разговоры…

Бестужев допил пиво и решительно поднялся. Положил на клетчатую скатерть несколько серебряных монет.

— Вам вполне хватит расплатиться. Благодарю, вы мне очень помогли. Если бы вспомнили что-то ещё…

— Слово чести! — Мориц прижал ладони к груди. — Я вам рассказал всё, что знал! Больше совершенно нечего вспомнить!

— Ну что же, всего наилучшего…

Бестужев подхватил свою трость, прислоненную к спинке шаткого стула, кивнул клоуну и решительно направился прочь. Обращенная к нему спина усатого француза выражала полнейшее равнодушие — но в это уже как-то плохо верилось.

Потому что Бестужев чувствовал спиной тот самый цепкий взгляд, каким месье Жак, должно быть, обычно смотрел на доску перед молниеносным броском сверкающего ножа…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Никак нельзя сказать, что Загельштрассе располагалась в вовсе уж бедняцком районе (какие имелись и в блестящей Вене, разумеется). Однако это всё же была окраина, где обитало народонаселение с доходами определённо пониже среднего, пусть и не катившееся в пошлую бедность, но пребывавшее где-то поблизости от опасной черты.

По обеим сторонам улицы — не особенно широкой, мощенной булыжником, без единого деревца — тянулись обшарпанные дома того пошиба, что в Лёвенбурге именовались «чиншовы каменицы», а в России — доходные (доход, как легко догадаться, касался исключительно домовладельца). Подъезжая к дому за номером шестнадцать, Бестужев ещё издали заметил меж вторым и третьим этажами вывеску «Пансионат „Идиллия“». Вывеска, с первого взгляда видно, нуждалась в подновлении не первый год.

— Ждите, старина, — бросил он, выпрыгивая из фиакра.

— Как вам будет угодно, майн герр, — привычно ответил Густав и приготовился к ожиданию в своей излюбленной позе.

Бестужев открыл тугую дверь, тёмную и высокую — при этом внутри явственно звякнул колокольчик — и вошёл в небольшой вестибюль. Слева располагалось некое подобие гостиничной стойки и за ней тут же возникла, показавшись из задней двери, высокая пожилая женщина в скромном коричневом платье и белом кружевном фартуке. Уставилась на Бестужева выжидательно:

— Майн герр?

Стараясь выглядеть как можно более обаятельным и непринужденным, Бестужев раскланялся:

— Добрый день, фрау…

— Бирке, — всё ещё настороженно ответила пожилая дама. — Я тут владелица, если вам угодно знать…

— Очень приятно, — ещё раз поклонился Бестужев. — Мое имя Готлиб Краузе, я коммерсант из Риги… Разыскиваю господина Лео Штепанека, инженера. Мне сообщили, что он переехал по этому адресу, Загельштрассе, шестнадцать, но не дали номера квартиры…

— Штепанек, Штепанек… Инженер? — она добросовестно пыталась припомнить. — Господа инженеры, увы, считают мой пансионат достаточно для них скромным… — Она придвинула большую книгу в рыжем переплете и задумчиво её открыла.

— Его должен был к вам привезти господин Карл Вадецкий, журналист…

— Ах, господин Карл! — хозяйка заметно переменилась. — Вот с этого и начинали бы, майн герр… Господин Вадецкий был одним из лучших моих постояльцев… до тех пор, пока дела у него не пошли гораздо лучше… но он и теперь не забывает бедную вдову, частенько присылает клиентов… — она перевернула несколько страниц. — Конечно же, мне пришлось зарегистрировать в гроссбухе и друга господина Вадецкого, полицейские правила на сей счёт не делают исключений… Да, да. Лео Штепанек, вот только он записался не инженером, а изобретателем…

— Ну, это несущественно, — сказал Бестужев. — Именно он мне и нужен.

— Апартаменты номер одиннадцать, на второй этаж и направо… — Она вдруг глянула крайне подозрительно. — Коммерсант, вы говорите? Вы, случаем, не собираетесь ли взыскивать какие-то долги с господ Кубичека и Шикльгрубера?

— Я их даже не знаю, фрау, — сказал Бестужев чистую правду.

Хотя… Шикльгрубер, Шикльгрубер… Отчего-то эта фамилия, определённо слышанная ранее, ассоциировалась у него именно с прекрасной Веной… но не с данной миссией, так что не следовало ломать сейчас над этим голову.

— Господа Кубичек и Шикльгрубер как раз и обитают в тех апартаментах, куда я по просьбе господина Вадецкого поселила вашего изобретателя. Речь, правда, не идет о взыскании каких-то долгов? Господа Кубичек с Шикльгрубером, должна вас предупредить, мне давно задолжали, так что у меня есть преимущество…

Бестужев галантнейшим образом раскланялся:

— Могу вас заверить, что ни о каком взимании долгов речь не идет. У меня дело совершенно другого свойства…

— О! — воскликнула хозяйка, добавила что-то на местном диалекте и, честное слово, просияла. — В таком случае вы, быть может, намерены купить картины? Даже мне, от искусства далёкой, ясно, что у господина Адольфа прекрасные картины, способные послужить неплохим помещением капитала…

Игра лежала на поверхности: ну, разумеется, любой неожиданный доход для её постояльцев означал для неё самой возврат долгов…

— Не исключено, фрау Бирке, — сказал Бестужев веско. — Вовсе даже не исключено…

И двинулся к лестнице. Поднявшись на второй этаж, он оказался в длинном узком коридоре, по обе стороны которого тянулись двери. Крепенько припахивало вареной капустой, ваксой и пылью, стояла тишина, только в дальнем конце коридора из дверей доносились тоскливые скрипичные рулады. Бестужев поморщился: он никак не мог себя отнести к знатокам серьёзной музыки, но даже на его непросвещённый взгляд неизвестный скрипач мастерством не блистал.

Оказалось, что визгливые фиоритуры скрипки доносятся как раз из-за двери номера одиннадцатого. Бестужев без церемоний постучал — громко и напористо.

Вскоре скрипка умолкла, скрежетнула щеколда. Перед Бестужевым стоял совсем молодой человек, небритый, с растрёпанной артистической шевелюрой, одетый с великолепной небрежностью истого представителя богемы. Как и следовало ожидать, в одной руке у него наличествовала скрипка, в другой — смычок.

— Господин Шикльгрубер? — вежливо осведомился Бестужев.

— Кубичек, — поправил молодой человек. — Август Кубичек. Адольф скоро придёт… вы не по поводу ли акварелей?

— Пожалуй, — сказал Бестужев, на ходу продумав нехитрую уловку, позволившую бы ему сюда проникнуть и остаться на некоторое время. Судя по убогой обстановке и долгам, неведомый Адольф рад будет любому покупателю…

Юноша моментально изменил меланхоличное выражение лица на самое доброжелательное, отступил в глубь крохотной прихожей, сделал приглашающий жест рукой со смычком:

— Прошу вас, прошу вас в студию!

Бестужев вошёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Помещение, пышно поименованное «студией», было довольно обширным и с первого взгляда позволяло себя опознать как пристанище людей творческих: справа от единственного окна на подставке располагались труба и тромбон, на ветхом столике громоздились кучи нот, а слева стояло несколько подрамников с загрунтованными холстами, на протянутой поперек «студии» веревке висело не менее двух дюжин акварелей, прикрепленных прозаическими бельевыми прищепками, на таком же ветхом столике лежали палитры, мастизины, кисти и карандаши. Попахивало краской и скипидаром. В глубине «студии» виднелась невысокая дверь, ведущая, должно быть, в спальню. Как Бестужев ни осматривался, видел только предметы, имевшие отношение к живописи и музыке. Никаких следов аппарата Штепанека… да и самого Штепанека не видно…

— Вот, извольте! — отложивший скрипку Кубичек широким жестом обвел акварели. — Все последние работы Адольфа налицо. Не знаю, насколько вы разбираетесь в изящном искусстве, но могу вас заверить, что Адольф — талант, и незаурядный. Когда он поступит в Академию художеств…

Бестужев, подойдя вплотную к развешанным на веревке акварелям, испытал чувство, что уже видел однажды похожие. Та же рука, те же сочетания красок, тот же росчерк в уголке…

Ага! Он вспомнил Шантарск, обед у Аргамакова и его рассказ о забавном венском художнике, нищем и юном, у которого Аргамаков из чистого человеколюбия и филантропии приобрёл парочку картинок. Да, именно Шикльгрубер…

— Я, откровенно вам признаюсь, к знатокам причислить себя не могу, — сказал Бестужев с обезоруживающей улыбкой. — Не беру на себя такой смелости. Картины оцениваю исключительно по принципу «нравится» и «не нравится». Вы, как человек искусства, можете такую точку зрения осмеять…

— Ну что вы, — серьёзно сказал Кубичек. — По-моему, вы проявляете редкостное здравомыслие. Такая позиция лучше, чем невежественная болтовня дилетантов, мнящих себя знатоками… Чем изволите заниматься?

— Коммерция, знаете ли, — сказал Бестужев, делая неопределенный жест. — Вы правы, напыщенные дилетанты выглядят смешно… Что до меня, я просто-напросто люблю время от времени приобрести пару-другую картин исключительно потому, что они мне нравятся, радуют глаз… — Он усмехнулся. — Пожалуй, это можно считать некими проблесками духовности, а?

— Ну конечно же! — кивнул музыкант. — То, что вы испытываете потребность в изящном, уже само по себе говорит о зарождении духовности… Вам приглянулось что-нибудь?

— Вот этот вид замка, пожалуй… И этот лесной пейзаж… В отсутствие вашего друга Адольфа рано заводить разговор о ценах?

— Ну что вы! Наоборот! Мы с Адольфом старинные друзья, и мне прекрасно известны цены… — Скрипач отвел глаза и с решимостью человека, бросающегося очертя голову в холодную воду, выпалил: — Две кроны… За каждую акварель…

Судя по его опасливому виду, он запросил чрезмерную, на его взгляд, цену и в любой момент, сразу видно, готов был уступить. «Ладно, — благодушно подумал Бестужев, — я готов вас побаловать, юные гении, на фоне умопомрачительных ассигнований и эти расходы выглядят смешно…»

— Право же, господин Кубичек, вы излишне скромны, — усмехнулся он. — На мой непросвещённый взгляд, вы занижаете цену, и каждая работа стоит не менее пяти крон… — он показал тростью. — Я, пожалуй, возьму вот эти десять…

— Десять? — пролепетал скрипач, невольно расплываясь в улыбке.

— Десять, если вы не против. Вы позволите? — Бестужев хладнокровно принялся, разжимая прищепки, снимать акварели одну за другой.

Закончив, положил их аккуратной стопочкой на край ветхого столика, рядом с кистями в мутном стеклянном стакане, извлек из бумажника две двадцатикроновых золотых монеты и одну наполовину меньше размером, в десять крон.

— Вот, извольте, — протянул он деньги.

Не в силах скрыть оторопелости, молодой музыкант осторожно взял монеты, так, словно они могли обжечь, положил их на ладонь, присмотрелся завороженно, сжал кулак.

— Колдовство какое-то… Из какого романа вы взялись, господин набоб?

— Из жизни, — улыбаясь, сказал Бестужев. — Ну, что поделать, если я готов платить деньги за то, что мне нравится…

Он ощутил даже легкую зависть: чёрт побери, как мало нужно иным людям для счастья?! Этот юнец сейчас наверняка чувствует себя Ротшильдом…

Ну вот, не подлежало сомнению, что теперь он стал самым что ни на есть желанным и приятным гостем. Пора полегоньку переходить к главному предмету его интереса…

— Сейчас… — пробормотал Кубичек, всё ещё баюкая в кулаке золото. — Я вам всё старательно запакую…

— Сделайте одолжение, — сказал Бестужев. — Я могу выкурить здесь папиросу?

— О, разумеется! Только, с вашего позволения, я открою окно. — Он привычно отворил створку. — Надобно вам знать, Адольф не терпит табачного дыма, у него к тому же не всё в порядке с легкими, и я пускаю дым на улицу… Вот, извольте, это у нас вместо пепельницы… — Он поставил на подоконник баночку из-под сухих красок, наполовину полную окурков дешевых папирос.

Бережно спрятав золотые в карман, взял оберточную бумагу, шпагат и принялся упаковывать акварели, перекладывая их подходившими по размеру рекламными листочками какого-то крупного универмага. Бестужев щёлкнул портсигаром. Приоткрытое окно как нельзя более отвечало его планам — можно было, не вызывая ни малейших подозрений, осмотреть улицу. Вполне житейская картина: человек курит у окна, Кубичек, как выяснилось, проделывал это неоднократно, что может быть естественнее…

Неширокая улочка была пуста. Только осанистый полицейский в смешной шляпе с петушиными перьями, с тесаком на боку, заложив руки за спину, неторопливо шествовал с грозно-бдительным видом, свойственным его собратьям по ремеслу в любом уголке света. Да Густав ссутулился на облучке. И никого больше. Улица великолепно просматривалась в обе стороны, и любого преследователя, вздумавшего следить за входом в пансионат, удалось бы высмотреть сразу. Нет, никакой слежки.

Стукнула входная дверь, и кто-то возбужденно воскликнул ещё в прихожей:

— Густль, мы крезы! Целых две кроны! Он купил обе акварели.

Вслед за тем в «студию» ворвался длинноволосый и бородатый субъект, отмеченный той же артистической небрежностью в одежде (а проще говоря, бедностью таковой) и, победоносно демонстрируя две небольших серебряных монетки, продолжал сгоряча:

— Две кроны, Густль! Можно будет в лавке…

Только теперь он заметил Бестужева (торопливо гасившего папиросу в импровизированной пепельнице) и смущённо умолк. Деланно откашлялся, зажал монеты в кулаке.

— Вот это и есть автор работ, — сказал Кубичек. — Мой друг Адольф Шикльгрубер.

— Готлиб Краузе, — поклонился Бестужев.

Он сразу определил, что художнику, несмотря на старившую его окладистую бороду и длинные волосы, было не более двадцати: Аргамаков охарактеризовал очень точно, действительно занятный молодой человек с внутренним огоньком в глазах и лихорадочным румянцем на щеках, свойственным людям с больными легкими.

— Я только что осуществил ещё более успешную сделку, Ади, — ухмыляясь во весь рот, сообщил Кубичек. — Господин Краузе был так любезен, что приобрёл твоих работ на пятьдесят крон золотом. Да-да, я не шучу. — Он гордо продемонстрировал только что полученные от Бестужева монеты.

На лице юного бородача удивление понемногу сменилось блаженством. Бестужев, имевший кое-какое представление о нравах и пристрастиях богемы, радушно предложил:

— Господа, а не послать ли в лавку за вином в честь хорошей сделки и приятного знакомства? Должна же здесь быть какая-нибудь служанка?

— О нет, ни в коем случае! — энергично запротестовал Шикльгрубер… — Знаете, герр Краузе, когда я пять лет назад сдал экзамены в реальном училище, мы с товарищами отметили это пирушкой с вином… и переусердствовали так, что меня, лежащего на дороге, утром разбудила проходившая доярка. С тех пор я дал себе клятву в рот не брать спиртного. Конечно, если Густль…

— С удовольствием! — воскликнул Кубичек, явно не страдавший свойственным его другу пуританством.

Бестужев расстался ещё с несколькими серебряными монетами. Кубичек отправился за служанкой, очень быстро на освобожденном от нот ветхом столике появилась бутылка вина с двумя бокалами, чашка кофе для Шикльгрубера и небольшой кулек с финиками (лавка, должно быть, занималась и колониальными товарами). Вооружившись огромным старинным штопором, Кубичек с большой сноровкой извлек пробку из бутылки дешевого мозельского. Бестужев ухмылялся про себя. Пользуясь профессиональной терминологией, он самым успешным образом здесь легализовался. Вот только за всё это время так и не появился Штепанек, коему вроде бы полагалось тут обитать, — а в спальню не заглянешь без надлежащего предлога…

Бокалы звякнули не особенно и мелодично.

— Вы откуда будете, Готлиб? — поинтересовался Кубичек, решив очевидно, поддержать светскую беседу. — Выговор у вас не прусский… да и трудно представить пруссака, покупающего картины. Скорее уж Саксония?

— Я из Риги, — сказал Бестужев, — подданный Российской империи. Знаете, что самое забавное, Адольф? Вашу фамилию я вспомнил, потому что видел ваши акварели более года назад в Сибири, человек, который мне их показывал, купил их у вас в Вене. Вы его, конечно, не помните, а он запомнил. Я тоже, и мне ваши работы, как видите, крайне понравились…

— В Сибири? — воскликнул Кубичек ошарашенно.

Лица обоих юнцов стали прямо-таки ошеломлёнными, рты открылись.

— Вот это популярность, Ади! — рассмеялся Кубичек. — Твои работы — в Сибири! Готлиб, вы хотите сказать, что они там в Сибири вешают картины у себя в шатрах?

На сей раз изумлен был Бестужев:

— В каких шатрах?

— Ну как же, — уверенно сказал Кубичек. — Я видел где-то на картинке. В Сибири все живут в таких особых шатрах…

— Из шкур, — уверенно поддержал Шикльгрубер.

Бестужев присмотрелся к ним пытливо — нет, оба были крайне серьёзны и нисколечко не шутили. «Интеллигенция, — подумал он печально. — Творческие люди, музыкант и живописец…»

— Вы, быть может, удивитесь, господа, — сказал он, — но в Сибири хватает городов, и немаленьких.

— Правда?

— Честное слово коммерсанта, — сказал Бестужев.

— Надо же… А как вам живётся в России? Там же жуткая тирания, жандармы хватают людей на улицах за любое неосторожное слово, бьют плетьми и заковывают в кандалы…

Бестужев поймал себя на том, что в жизни не видел кандалов: таковые применяются исключительно к уголовным преступникам, попробуй надеть на политического не то что кандалы, а простые наручники, хлопот потом не оберешься, по всей стране с месяц будет митинговать либеральная общественность, студенты занятия прекратят во всех университетах, думские политики начнут витийствовать…

— Вы это, конечно, в газетах прочитали? — спросил он понимающе.

— Ну, это же все знают…

— Боюсь, господа, эти россказни несколько преувеличены, — сказал Бестужев. — Жизнь в Российской империи, в общем, не столь уж и страшная. Ну, разве что упадет кому-нибудь кирпич на голову, но это и в Вене, я слышал, случается…

— И всё равно, там тирания, — убежденно сказал Шикльгрубер. — Форменная диктатура. А я любую мысль о диктатуре рассматриваю как преступление против свободы и разума.

— Право же, вы преувеличиваете, — сказал Бестужев примирительно. — Не знаю, слышали вы или нет, но у нас вот уже несколько лет даже парламент существует…

— Парламент… — поморщился Шикльгрубер. — Знаете ли, не самое лучшее изобретение. Я бывал в австрийском парламенте на местах для публики. Зрелище, признаюсь вам, удручающее. Буйная толпа яростно жестикулирует, все орут друг на друга, какой-то жалкий старикашка отчаянно звонит в колокольчик, пытается навести порядок, но ничего у него не выходит… Я хохотал на своём месте при виде всего этого. А в следующий раз палата была практически пуста, только несколько депутатов сидели и зевали так, что вот-вот должны были вывихнуть себе челюсти. У вас та же картина?

— Что скрывать, в нашем парламенте иногда бывает очень оживленно, — сказал Бестужев. — Вы, господа, состоите в какой-нибудь партии, я так полагаю?

— Боже упаси! — взвился Кубичек. — Мы творческие люди…

— А всякая партия — это уже несвобода, — подхватил Шикльгрубер. — Последнее, что бы я сделал в жизни — вступил в какую-нибудь партию. Я художник… то есть я им непременно буду, я твёрдо решил. А парламент… Ну что же, если он и бесполезен, Габсбурги ещё хуже… Гогенцоллерны по крайней мере чуточку получше, они столько сделали для германского единства… А Габсбурги — призрак, хлам истории… Иногда мне хочется бежать из Австрии… Вот кстати, а как вы нас нашли? Не мог же ваш сибирский знакомый знать, где я живу сейчас?

Ну что ж, этот забавный юнец облегчил ему задачу… Бестужев непринужденно сказал:

— Мне вас расхвалил один старый знакомый, Карл Вадецкий, репортер…

— Быть такого не может, — убежденно сказал Кубичек.

— Почему? — удивился Бестужев искренне.

— Потому что Карльхен ничего не делает бесплатно, — пояснил Шикльгрубер. — И уж тем более не станет бесплатно кому-то создавать рекламу. Не знаю, каким он был у себя в Лёвенбурге, но здесь, в Вене, он доброе слово о ком-то скажет исключительно за звонкую монету. А у меня никогда не было денег, чтобы платить за рекламу репортерам. Так что это был не Вадецкий. Готлиб, это кто-то принял его облик и выдал себя за него…

Бестужев вежливо посмеялся за компанию с ними. Итак, это всё же оказался тот Вадецкий. Крайне честолюбивый… и весьма даже корыстолюбивый молодой человек, мечтавший вырваться из захолустья, разбогатеть, сделать карьеру… он, помнится, весьма даже неглуп… интересно, для данного случая это облегчает задачу Бестужева или, наоборот, усложняет?

— Ты неправ, Ади, — сказал Кубичек. — Вдруг он изменился? Озарение снизошло, словно на Савла по пути в Дамаск, духовное просветление наступило… Ну какую выгоду он мог получить с этого странного парня, которого к нам приводил? А ведь Карльхен оплатил ему ночлег и вроде бы денег на расходы дал… Какая ему выгода от этого сумасшедшего изобретателя?

Бестужев напрягся, весь обратившись в слух. Но больше ничего не было произнесено, и тогда он сам спросил, насколько мог небрежнее:

— Изобретателя?

— Ну да, самый настоящий малость чокнутый изобретатель из французских романов, — сказал Шикльгрубер. — Как у Куверэ, только наш был не пожилой и бородатый, как в «Нашествии макробов», а самую чуточку постарше нас… Он, изволите видеть, изобрёл нечто эпохальное, то ли усовершенствованный вечный двигатель, то ли машину, которая умеет видеть через кирпичные стены… Что-то наподобие…

— Или кинематограф, который можно носить в чемодане, — поддержал Кубичек. — Ну, в общем, что-то такое, поразительное, эпохальное и, спорить готов, совершенно бесполезное. Подробностей я не знаю, он не хотел с нами об этом говорить, смотрел волком в ответ на любые расспросы, так, словно мы оба промышленные шпионы и хотим его гениальное изобретение украсть…

— И продать за миллион марок золотом, ха-ха! — рассмеялся Шикльгрубер. — Нелюдимый тип, ни на какие темы не хотел поддерживать беседы, а едва речь заходила о его собственном аппарате, Густль правду говорит, он начинал смотреть зверем, отворачивался, даже свои ящики к себе поближе придвигал, словно мы на него должны были наброситься и отобрать…

— Хорошо ещё, через два дня приехал Вадецкий и куда-то его увез, — сказал Кубичек. — Вместе с гениальным аппаратом. Мы с Ади вздохнули с превеликим облегчением…

«Уж не прятал ли его здесь Вадецкий? — подумал Бестужев. — Именно так и поступают с человеком, которого нужно скрыть — дешевенький пансионат на окраине города, приличный, но убогий… Если так, какие тогда замыслы у Вадецкого, и какую игру он ведёт? С какой стати человеку его склада бескорыстно покровительствовать талантливому изобретателю, оказавшемуся в отчаянном положении?»

— Если я увижу Вадецкого, передавать ли от вас привет? — спросил он.

— Вряд ли стоит, — сказал Кубичек. — Мы с ним, собственно, отношений практически и не поддерживали. С тех пор, как он писал о нас, но убедился, что на нас, начинающих, не заработаешь… Потому и удивились, когда он, вроде бы прекратив с нами всякие отношения, вдруг нагрянул незваным, чтобы на пару дней приютить у нас своего протеже…

«Что же тут удивительного, господа? — подумал Бестужев. — Дражайший Карл, очень похоже, искал укромное местечко, лежащее вне его обычного круга общения… если так, то он определённо сбивал кого-то со следа… Ну да, по следам Штепанека устремилось немалое количество непонятного народа… Что же тут за игра?»

— Вот кстати, — произнёс он непринужденно. — Карл дал мне бумажку со своим адресом, но я, растяпа, ухитрился её невзначай выбросить вместе с ненужным хламом… Вы, случайно, не помните, где он нынче обитает?

Молодые творцы переглянулись.

— Адрес его квартиры мы и не знали, — сказал Кубичек. — Он в нас разочаровался, можно сказать, моментально, как только понял, что на нас не заработаешь… а потому и адреса своего не оставил. Правда, я у него был в бюро… Карльхен, видите ли, исполнен нешуточных амбиций, ему не пристало, как прочим, сидеть в редакции со множеством себе подобных. Он обустроил, понимаете ли, бюро. Ну бывают адвокатские бюро, детективные, разные прочие… А у него — «Пресс-бюро Вадецкого». Для вящей солидности, так и на визитных карточках напечатано. Дабы подчеркнуть: он — не обычный репортеришка из прокуренного редакционного зала, где собратьев по ремеслу, словно сардинок в банке. Поднимай выше — он владелец б-ю-р-о… Хотя на деле это бюро — всего-навсего комнатушка на первом этаже, рядом с кабачком «Рыцарь Брунсвик», так что подвыпившие юнцы порой путают двери и вваливаются к нему… Это на Ауэршпегштрассе, номер, кажется, сорок восемь… Или сорок семь… В общем, если стоять лицом к «Рыцарю Брунсвику», вход в бюро будет слева. Одним словом, вы легко найдете.

— Только, право же, не передавайте от нас приветов, — сказал Шикльгрубер. — Ни к чему. Вряд ли упоминание о двух молодых талантах, на которых пока что невозможно заработать, доставит ему особенную радость.

…Бестужев узнал всё, что ему требовалось, а потому и не стоило терять далее время с этими симпатичными, простоватыми и чертовски, можно выразиться, стандартными творческими юнцами. Из которых наверняка ничего путного и не получится — такие тысячами обитают по всей Европе, рьяно дискутируя о высоких материях и святом искусстве, да так и старятся незаметно, не обретя особых свершений. Он вежливости ради высидел ещё минут пять, а затем заметил с видимым сожалением, что вынужден их покинуть, так как спешит на деловую встречу — в устах коммерсанта самое обычное объяснение, никаких подозрений не вызывающее.

Уже в коридоре ему пришло в голову, что он может оказаться несправедлив в своих предсказаниях — при своей, откровенно скажем, вопиющей некомпетентности в искусстве. Мало ли примеров в мировой истории, когда юные и нищие творцы поднимались до самых высот? Вот будет забавно, если лет через двадцать европейские газеты будут писать об очередном блестящем турне знаменитого скрипача Кубичека и очередной выставке работ знаменитого живописца Шикльгрубера. А господин Бестужев будет скучно тянуть свою офицерскую лямку и, развернув очередную газету, вяло удивляться причудам судьбы. Надо же, воскликнет он тогда, я ведь встречался с этими богатыми и преуспевающими европейскими знаменитостями, когда в кармане у них ветер свистал, и обитали оба в одной комнатушке, в убогом пансионате на окраине Вены…

Он посмотрел на аккуратно перевязанный шпагатом сверточек с акварелями, зачем-то взвесил его на руке и ухмыльнулся. Общеизвестно, что даже юношеские работы признанных мастеров, пребывающих нынче в зените славы, знатоками и любителями ценятся в солидные суммы. Быть может, теоретически рассуждая, у Бестужева сейчас в руках целое состояние, способное стать неплохим подспорьем на старость? Юношеские акварели самого Адольфа Шикльгрубера… которые при таком повороте событий, как водится, будут именоваться «венским периодом»…

Весело ухмыльнувшись, он покрутил головой — ведь ни за что не угадаешь заранее с этой богемой! — и прибавил шагу. Вприпрыжку спустился на первый этаж, в небольшой вестибюль…

И то, что он там увидел, ему крайне не понравилось.

Хозяйка неведомо куда испарилась, а вместо неё за потемневшей конторкой восседал субъект мужского, несомненно, пола, усатый и мрачный, вперившийся в Бестужева тяжёлым взглядом. У входной двери, прислонившись плечом к косяку так, что протиснуться мимо него в дверь было решительно невозможно, помещался второй, чья физиономия тоже не лучилась беззаботным весельем. И этот неотрывно смотрел на Бестужева так, словно намеревался с ходу обвинить в краже своих карманных часов… а то и в чём-то не в пример более отягощающем.

Однако… Первая мысль касательно этих господ, мелькнувшая у Бестужева, наверняка истине не соответствовала. Он сталкивался в своё время с переодетыми в штатское чинами здешней тайной полиции и имел о них некоторое представление. Так вот, эта парочка на тайных агентов империи ничуть не походила — и одеты были, в общем, прилично, и выбриты чисто, но всё равно, в них чуялось нечто неуловимо иностранное, отличавшее от обычных венцев и вообще жителей Австро-Венгрии. Бестужев и сам не мог бы с маху объяснить толком, почему у него сложилось именно такое впечатление, но оба, положительно, казались отчего-то иностранцами…

Не меняясь в лице, не убирая с него беззаботного выражения спешащего по своим делам мирного обывателя, он кинул на обоих лишь беглый взгляд и, не задерживаясь ничуть, так и шёл к двери.

Незнакомец сделал шаг вправо, недвусмысленно загораживая входную дверь, вырвал руку из кармана. Ухмыльнувшись, произнёс на далёком от совершенства немецком:

— Это у меня пистолет. Постойте-ка, любезный, куда вы так несётесь…

— Вот именно, — подхватил второй, поднимаясь на ноги за конторкой. — ещё сшибете кого сгоряча… У меня тоже пистолет, если ваша милость ещё не разобралась…

Ну, предположим, если соблюдать скрупулёзную точность в технических терминах, то у них были не пистолеты, а револьверы… однако сути дела это не меняло нисколечко. Два английских «бульдога» сравнительно небольшого размера, но солидного калибра, способные на столь небольшом расстоянии нанести нешуточный урон хрупкому человеческому организму. Оба держали оружие привычно и уверенно, оба не выглядели растяпами.

Как и полагается добропорядочному коммерсанту (независимо от национальности), герр Краузе, оказавшись нежданно-негаданно под прицелом двух серьёзных револьверов, замер на месте, с выражением величайшего изумления и испуга на лице, чуть расставив руки, в которых держал трость и пакет. Воскликнул изумленно:

— Господа, что за шутки?

— Какие тут шутки… — проворчал тот, у двери. — Стой спокойно, дружок, а то я дырок в тебе понаделаю, таких, что ни один доктор не заштопает…

Словно осененный некоей догадкой, Бестужев воскликнул, криво улыбаясь:

— Я стою спокойно, стою! Неужели это ограбление, господа?

— Заткни пасть, — прикрикнул тот, что у двери. Он негромко свистнул, распахнулась дверь задней комнатушки, и на пороге появился ещё один незнакомый субъект. Что-то в его внешнем облике неуловимо роднило его с первыми двумя. Дверь он, выходя, захлопнул, но Бестужев успел разглядеть за его спиной сидевшую посреди небольшой комнатушки на стуле хозяйку пансионата (на костистом лице написан неприкрытый ужас) и грозно возвышавшегося над ней четвёртого типа, небрежно поигрывавшего револьвером возле самого уха бедной фрау.

Персонаж, последним появившийся на сцене, был на целую голову выше своих дружков — крепкого телосложения верзила с неприятным лицом и усиками, определённо подстриженными на манер комического актера Макса Линдера. Правда, в отличие от Макса Линдера, он сразу вызывал не смех, а настороженность, казался человеком опасным.

Неторопливо обойдя конторку, он встал перед Бестужевым и, с претензиями на величавость скрестив руки на груди прямо-таки наполеоновским жестом, какое-то время разглядывал Бестужева, словно энтомолог, с сознанием собственного превосходства созерцающий в лупу редкостное насекомое. Двое его сообщников (а как их ещё в данной ситуации прикажете именовать?) встали по бокам Бестужева, будто конвойные в суде. Однако эта компания, Бестужев всё больше убеждался в первоначальном мнении, никак не могла представлять закон и порядок…

— Ну что, прыткий молодчик? — солидным басом произнёс верзила. — Не надоело ещё шмыгать по Вене под носом у занятых людей?

— Простите? — недоумевающе пожав плечами, сказал Бестужев. — Здесь определённо какая-то ошибка, я коммерсант из…

— Ври больше, — отрезал верзила. — Из тебя такой же коммерсант, как из меня балерина. Франтик, светский хлыщ, щеголь… На кой чёрт тебе понадобился телеспектроскоп, проныра? Ну-ка, живо отвечай, пока я тебе башку не пробил…

Вот как? Этот субъект, изволите ли видеть, без малейшей запинки, привычно произнёс название не самого простого электрического аппарата… Профессор Клейнберг упоминал о каком-то мрачном верзиле, прикидывавшемся то ли журналистом, то ли торговым агентом… описание внешности в общем соответствует, верзила изрядной мрачности, и не похож ни на репортера, ни на коммерсанта…

— Вы меня ни с кем не путаете? — любезно осведомился Бестужев. — Право же…

Верзила тут же его прервал:

— Хватит, молодчик! Врать нужно уметь, а ты как раз не умеешь. Не ожидал на нас тут наткнуться, а? А чего же ты ещё хотел, если вынюхиваешь насчёт телеспектроскопа?

— Насчёт чего?

Верзила вздохнул тяжко, удручённо:

— Не надо считать других дурней себя… За тобой следили, приятель, и достаточно давно. По какому-то совпадению ты болтался исключительно в тех местах, где могли что-то знать о Штепанеке… да мы и сейчас в одном из таких мест. Ты о нём и его аппарате расспрашивал самых разных людей…

Бестужев решил изменить тактику.

— Допустим! — воскликнул он с нескрываемым возмущением. — Ну и что? Я совершил какое-то преступление? По какому праву вы вообще меня задерживаете?

— Да вот по этому самому, — ухмыльнулся верзила.

И, извлекши «бульдог», чуть задрал дулом подбородок Бестужеву, глядя в глаза с неприкрытой угрозой. Бестужев прекрасно видел, что столкнулся с субъектами, способными убить человека, без промедления и колебания. Такой уж у них у всех был вид. Насмотрелся подобных, не раз выпадал случай…

Убрав револьвер, верзила осведомился:

— Убедительно, право, выглядит?

— Пожалуй, — вынужден был признать Бестужев.

— То-то, — удовлетворенно хмыкнул его собеседник. — Будь уверен, молодчик, если понадобится, мы тебя пристукнем тут же…

Конвоир слева проворчал:

— Для начала, чтобы понял, что с ним не шутят, неплохо было бы пару раз дать по морде…

Это было высказано на чистейшем французском. «Весьма даже интересно, — подумал Бестужев. — В игре неведомо откуда оказались французы. Что, Дузьем бюро[4] тоже заинтересовалось? Или это кто-то другой?»

— Насилие должно быть оправданным, — наставительно ответил главарь. — Пора бы знать. Если он окажется достаточно умным и всё поймет, к чему бить?

Чтобы прояснить ситуацию, Бестужев живо ответил на французском:

— Ах, так вы из Франции, господа? Ездите в такую даль, чтобы избавлять неудачников от бумажников и часов?

— Заткнись, болван, — с явным неудовольствием сказал главарь. — Твоим паршивым бумажником никто не интересуется. Перед тобой, скотина, люди идеи — анархисты. Читаешь газеты?

— Частенько, — сказал Бестужев.

Снова сложив руки на груди — Наполеон, ага! — главарь произнёс с расстановкой, не без гордости:

— Я — Луи Гравашоль. В газетах обо мне иногда пописывают…

Оба его сообщника расхохотались, словно услышали хорошую шутку. Гравашоль с непроницаемым лицом задрал подбородок. «Ну конечно, — подумал Бестужев, — позер невероятный, как и большинство его собратьев по всей Европе…»

Забавно, но в первый миг он ощутил не тревогу, а самый натуральный охотничий азарт, полицейские привычки моментально проснулись, как у любого другого на его месте, независимо от страны, которую он представлял…

— Слышали обо мне? — спросил Гравашоль.

— Немало, — кивнул Бестужев.

Он нисколечко не лгал. И его профессия была тут ни при чём — о Гравашоле давно и часто и подробно писали газеты всей Европы, так что и мирные обыватели были прекрасно осведомлены об этой жутковатой фигуре. Луи Гравашоль, самый знаменитый французский анархист. Подкладывал бомбы в полицейские префектуры и другие государственные учреждения, грабил банки, совершал покушения на сановников, поджигал и рушил, не раз без зазрения совести устраивал перестрелки с полицейскими агентами чуть ли не в центре Парижа. Именно он первым придумал совершать налеты на банки и устраивать террористические акты с помощью автомобилей, на которых молниеносно прибывал к месту «экса» и столь же быстро скрывался. В полиции любой европейской страны, включая и Россию, на него на всякий случай заведены розыскные дела — подобные пташки совершают самые неожиданные перелеты и могут объявиться где угодно. По достоверным сведениям, сам президент Французской республики твёрдо обещал тем, кто непосредственно изловит Гравашоля, ордена Почётного Легиона не самой низшей степени. Человеческих жизней на счету этого субъекта…

— Ну? — насмешливо спросил Гравашоль. — Судя по вашему лицу, франтик, вы теперь представляете, с кем связались?

— Конечно, Луи, — фыркнул конвоир справа. — Видишь, как его испугом прошибло? Пискнуть боится…

Этот скот и не предполагал, что Бестужев сейчас не от страха оцепенел, а, наоборот, в течение нескольких секунд обдумывал возможные действия. Никак нельзя сказать, что вступить в схватку было бы смертельным риском. Риск, конечно, был, но, можно сказать, рутинный — за время его службы выпадали переделки и опаснее…

Эти самонадеянные господа даже не озаботились его обыскать, так что браунинг пребывал на прежнем месте, в потайном кармане слева. Все трое давным-давно спрятали оружие, Гравашоль к тому же стоит, скрестивши руки, а потому, если начнется пляска, неминуемо потеряет драгоценные секунды…

Даже не оборачиваясь к тому, что слева, лишь держа его краешком глаза — набалдашником трости по горлу. Одновременно пакет с акварелями летит в лицо Гравашолю. Того, что справа — каблуком по голени, локтем в лицо… Браунинг будет выхвачен раньше, чем Гравашоль опомнится и сможет извлечь свою пушку. Эти двое будут справляться с болью и ошеломлением не менее минуты… Четвёртый, если услышит шум и выскочит, получит пулю без промедления… Живым, собственно, следует брать одного Гравашоля, не награды ради, конечно, а как человека, который знает о деятельности своей организации практически всё…

План вполне реальный… но дальше-то что? Это в России достаточно открыть городовому свое инкогнито, чтобы моментально получить самое активное содействие. Рядовому австрийскому «хохлатому»[5] наверняка придётся долго объяснять, кто такой Гравашоль и почему следует немедленно уведомить тайную полицию, — при том что раскрывать свой инкогнито Бестужеву категорически не следует. Но даже если он останется при вымышленном имени, всё равно, получится ненужная огласка — надо же, коммерсант Готлиб Краузе в одиночку разделался с группой опаснейших французских анархистов и захватил их главаря! Придётся долго торчать в полиции, давать объяснения, подписывать протоколы, теряя драгоценное время, отведенное на главную миссию. А тем временем, скорее рано, чем поздно, появятся люди гораздо более серьёзные, нежели простой комиссар из полицейского управления и, тут и думать нечего, заинтересуются означенным коммерсантом, герром Краузе, российским немцем: почему носит при себе браунинг, странствуя не по разбойничьим глухим лесам, а по блестящей Вене, отчего оказался так проворен и ловок, что справился в одиночку с этой бандой… Любой мало-мальски толковый сотрудник тайной полиции прямо-таки обязан будет присмотреться к лихому иностранному коммерсанту.

Бестужеву, разумеется, при таком обороте дел не грозят ни тюрьма, ни суд, но он будет безнадёжно засвечен, и о поручении, с которым его послали, придётся забыть, убраться потихонечку из Вены, а это категорически невозможно.

Всё это пронеслось у него в голове в считанные секунды, и он не без сожаления отказался от бравой внезапной атаки. Пусть уж погуляет на свободе, каналья этакая, аппарат Штепанека гораздо важнее сейчас…

— Господа! — воскликнул он с видом крайнего изумления. — Вы меня совершенно запутали, я ничего не понимаю… Зачем вам аппарат Штепанека?

Гравашоль усмехнулся:

— А мы вот, кстати, тоже представления не имеем, зачем он вашей милости понадобился… Извольте-ка объяснить немедленно. И не вилять!

— Извольте, — сказал Бестужев, нервно пожимая плечами, переступая на месте, вообще старательно разыгрывая испуганного и подавленного человека небольшой храбрости. — Мое имя Персиваль Глайд, я британский подданный… Видите ли, у меня есть дядюшка, весьма богатый…

Он изложил ту же выдумку, с которой столь самонадеянно заявился к профессору Клейнбергу, не без оснований полагая, что она окажется подходящей и для этих типов. В конце концов, чересчур опасно выдумывать с ходу что-то совершенно новое, можно запутаться. В конце концов, эксцентричные британские джентльмены, откалывавшие и более удивительные коленца, обитают не так уж далеко отсюда в немалом количестве, о чём в Европе прекрасно известно…

Правда, на сей раз он нисколечко не пытался бить на жалость, упирать на полнейший жизненный крах, который неизбежно последует, если он не выполнит дядюшкино поручение. Чутьё подсказывало, что подобной романтикой этих господ ни за что не разжалобить…

— А вы не врёте, франтик? — осклабился Гравашоль.

— Ну, если вы настолько недоверчивы… — сказал Бестужев с видом человека, малость уже успокоившегося. — Поедемте в мой отель, там лежат все бумаги, мне очень просто доказать, что я говорил чистейшую правду…

Какое-то время Гравашоль всерьез раздумывал, хмуря покатый лоб. Бестужев особенно не боялся, что анархист может согласиться. Отель он намеревался назвать какой-нибудь из тех, что расположены достаточно далеко отсюда, и по пути через весь город можно продумать не один способ избавиться от этой компании…

— Только у меня и дел, что болтаться с вами по отелям… — наконец проворчал анархист.

— А если он всё же свистит, Луи? — встрял тот, что стоял справа.

— Ему же хуже, — бросил Гравашоль. — Мы не полиция и не учёные, нам не абсолютная истина нужна, а совсем другое… Он уставился на Бестужева со спокойной, холодной яростью. — А нужно мне вот что, господин щеголь… Чтобы вы, не теряя времени, испарились из Вены, как призрак после петушиного крика, и навсегда забыли о телеспектроскопе. Телеспектроскоп мне нужен самому, ясно? Чихать мне на причуды вашего дядюшки, очередного набитого украденным у пролетариата золотом клопа-аристократа…

— Но…

— Я что, непонятно объясняю? — процедил Гравашоль с такой улыбочкой, от которой у более впечатлительного человека могли бы и ледяные мурашки пробежать по спине. — Или вы плохо представляете, с чем связались? Объяснить вам, сколько буржуазных свиней я уже отправил этими руками на тот свет? А если ещё учесть, что вы принадлежите к классу, который, я полагаю, следует полностью истребить с лица земли… Короче, аристократ! Ты отсюда унесёшь ноги целым и невредимым исключительно потому, что мне лень лишний раз пачкать руки о такое ничтожество, как ты. Но если не уберешься из Вены немедленно… Клянусь теми благородными идеалами, за которые я сражаюсь: твой труп с перерезанной глоткой выловят сетями рыбаки где-нибудь пониже по течению Дуная. ещё один безымянный покойничек с вывернутыми карманами, несомненная жертва грабителей… Уяснил? Что тебе дороже, прихоти твоего свихнувшегося дядюшки или твоя собственная жизнь?

— Ну, если вы так ставите вопрос… — кротко произнёс Бестужев. — Пожалуй что, жизнь.

— А он не дурак! — захохотал тот, что стоял справа.

— Похоже, — величественно кивнул Гравашоль. — Будем надеяться, что и со здравым смыслом у него обстоит неплохо. Ну, ты понял, аристократический отпрыск? Либо ты немедленно смоешься из Вены, либо плыть тебе по Дунаю, куда волны понесут… В компании рыб и раков, решивших малость подкрепиться… Ну? Язык проглотил?

— Я, конечно, уеду… — промямлил Бестужев с надлежащим испугом на лице. — Как только будет подходящий поезд… Поверьте, господа, я и не собираюсь… Коли уж так стоит вопрос… Я не намерен рисковать жизнью ради дядюшкиных причуд, ради этого дурацкого аппарата…

— Я наводил справки, — сказал Гравашоль. — Завтра в половине одиннадцатого утра уходит подходящий поезд на Мюнхен, до Парижа ваша милость на нём доберётся почти без пересадок, а дальше будет совсем просто. Билетов, я уточнял, достаточно. За этим поездом мы проследим. Если тебя не будет на перроне, если ты в него не сядешь… Дальше объяснять?

— Не нужно, — угрюмо сказал Бестужев.

— Вот и прекрасно. — Он многозначительно, с расстановкой потряс указательным пальцем под носом Бестужева. — Начнешь вилять, я тебя самолично прикончу без малейших угрызений совести… Смотри у меня, франтик, я и так-то терпеть не могу англичан, а уж если британская титулованная скотина вроде тебя посмеет встать у меня на пути… Пошли, ребята!

На тихий свист Гравашоля из задней комнатки показался четвёртый, и вся компания двинулась к выходу — не спеша, вразвалочку, подмигивая и ухмыляясь Бестужеву. Шагавший последним Гравашоль остановился в дверях, погрозил пальцем. Звякнул колокольчик — и они исчезли. Слышно было, как на улице заработал мотор автомобиля, тут же отъехавшего. Гравашоль, похоже, и в Вене оставался верен своим привычкам пользоваться самыми быстроходными средствами передвижения, какие только может предоставить нынешний век прогресса. «Не хватает только, чтобы эта публика стала пользоваться аэропланами, — подумал Бестужев зло. — А ведь когда-нибудь и до этого, чего доброго, дойдет…»

Из комнатки показалась хозяйка, перепуганная несказанно. Завидев Бестужева, всплеснула руками:

— Вы живы, майн герр! Эти злодеи вам ничего не сделали?

— Да нет, — сказал Бестужев. — Вы, насколько я понимаю, тоже невредимы?

— Ужасные субъекты… Это были преступники? Вас ограбили?

— Нет, — сказал Бестужев. — Это анархисты. У меня с ними… старые счёты. Долго объяснять.

— И вы не нашли другого места выяснять отношения с подобными типами, кроме моего пансионата?!

— Я и не предполагал, фрау Бирке, столкнуться с ними здесь, — сказал Бестужев.

— Анархисты? Пресвятая Дева! Да это похуже любого грабителя!

— Совершенно с вами согласен, гнедиге фрау, — сказал Бестужев серьёзно.

— Но они ушли совсем, надеюсь?

— Да, полагаю…

— И вы, значит, не понесли никакого ущерба?

— Одни только моральные терзания, — усмехнулся Бестужев. — Но такими пустяками можно и пренебречь…

На лице пожилой фрау появилось странное выражение. Она подошла вплотную и едва ли не шепотом спросила:

— В таком случае, майн герр, быть может, вы не станете сообщать в полицию? Ведь никакого ущерба вы не понесли, по вашим же словам… Поймите меня правильно, я в жизни не совершала ничего противозаконного, я добропорядочная гражданка, с уважением отношусь к законам и предписаниям… Но это страшные люди, вы же сами видели… Они угрожали, если я сообщу властям об их визите, поджечь пансионат… У меня больше ничего нет на этом свете, и накоплений нет, я ни за что не смогу восстановить здание, мне придётся остаток дней провести в ночлежке и в очередях за благотворительной похлебкой… Майн герр, прошу вас не уведомлять полицию…

Она выглядела донельзя жалко — и Бестужев не мог не сочувствовать безвинной старушке, нежданно-негаданно угодившей прямёхонько в средоточие опаснейших игр…

— Я вас понимаю, фрау Бирке, — сказал Бестужев сочувственно. — Вам и в самом деле не стоит впутываться в подобные интриги… Можете быть спокойны, полиции я не скажу ни слова…

Он откланялся и вышел, сопровождаемый благодарным бормотаньем хозяйки, призывавшей на его голову всю небесную благодать. Улица была по-прежнему пуста, даже полицейского не видно, Густав скрючился на облучке — ну да, все эти события прошли мимо него, как и прочих обитателей Вены…

— Поехали, Густав! — воскликнул Бестужев, запрыгивая в фиакр. — Отель «Сашер!»

Уезжать из Вены он, конечно же, не собирался, — но и опасность игнорировать не следовало. Нужно нынче же вечером встретиться с человеком, официально представляющим здесь кое-какие учреждения Российской империи (из числа тех, кто никогда не стремился к огласке), а уж тот незамедлительно свяжется с австрийскими коллегами по профессии. Вряд ли австрийская тайная полиция придёт в восторг, узнав, что по столице разгуливает не кто иной, как Луи Гравашоль — и действовать будет без промедления…

Но зачем ему аппарат Штепанека?

Бестужев, кажется, догадался!

У хвалёного технического прогресса есть и оборотная сторона. Практически каждое его достижение могут приспособить для своих нужд всевозможные уголовные и антиобщественные элементы, причём порой так быстро, что оторопь берёт. Такая вот грустная изнанка прогресса. Изобретатель телефона вряд ли предполагал, что его детищем воспользуются шантажисты и просто любители говорить гадость, конструктор автомобиля наверняка и подумать не мог, что появится Гравашоль и станет совершать налеты на банки, скрываясь от погони на автомобиле.

Бестужеву пришло в голову, что аппарат Штепанека может быть идеальным приспособлением для наблюдения и слежки… и не только в руках полиции, но и, как выяснилось, на потребу радикалов вроде Гравашоля. Предположим, он хочет ограбить очередной банк, чему, как правило, предшествует долгое наблюдение за зданием… Те, кто по старинке ведёт наблюдение с улицы, могут привлечь внимание полиции, как бы искусно ни изображали праздных прохожих. Ну а снять квартиру в доме напротив не всегда и удаётся — все могут оказаться заняты. Аппарат Штепанека устанавливается где-нибудь на чердаке стоявшего напротив банка дома, никто ничего не заподозрит… а принимающее устройство может располагаться в другом месте, соединенное электрическими проводами… банковские грабители, расположившись с комфортом в безопасном месте, могут дни напролет наблюдать за входом… без сомнения, нечто в этом роде Гравашоль и замышляет, иначе зачем ему аппарат… так можно наблюдать не только за банком, но и за полицейской префектурой, за особняком сановника, на которого намерены совершить покушение… даже за резиденцией… господи боже, какие возможности открываются у террористов, а то и простых бандитов! Оторопь берёт… Пора создавать в полициях всех стран отделения по наблюдению за техническим прогрессом, пытаться заранее угадать, для каких целей то или иное изобретение может быть использовано разнообразными нелегальными элементами… Пытаться противостоять заранее… или это невозможно? Нельзя же, в самом деле, брать с покупателя каждого автомобиля расписку в том, что он обязуется не использовать оный для преступных, противозаконных целей, а покупателя телефона заставлять приносить присягу, что он будет говорить в трубку только то, что не нарушает законов…

Технический прогресс оборачивался какой-то неприглядной, пугающей даже стороной. Раньше Бестужев об этом никогда не задумывался, но теперь поневоле пришлось…

Часть вторая

ИЩИ ВЕТРА

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПРЕДПРИИМЧИВЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

В жизни случается всякое. Бывает, направляясь к хорошо знакомому в прежние времена человеку, можно обнаружить с превеликим удивлением, что имя и биография те же самые, а вот человек совершенно другой, незнакомый — обычные люди с такими сюрпризами не сталкивались, а вот Бестужев, обитавший в другом мире, с подобным уже встречался…

Однако на сей раз ничего подобного не случилось. Едва распахнулась дверь «Пресс-бюро Вадецкого» (располагавшаяся и в самом деле так близко от входа в кабачок, что перепутать было немудрено, особенно подвыпившим) и на пороге встал хозяин, Бестужев убедился, что это тот самый репортер из Лёвенбурга. Разве что несколько более респектабельный, чем в прежние времена: и костюм шит неплохим портным, и брильянт на пальце хоть и невелик, но настоящий, и солидная часовая цепочка уже не похожа на то убожество «самоварного золота», что Вадецкий носил в Лёвенбурге. Положительно, старый знакомый процветал.

Поначалу на лице Вадецкого были лишь недоброжелательность и злость, но оно тут же смягчилось.

— Вы меня не помните, Карльхен? — с обаятельной улыбкой спросил Бестужев. — Лёвенбург, «У принцессы Елизаветы…»

Он надеялся на цепкую память репортера, и интуиция не подвела: Вадецкий на миг нахмурился, припоминая, потом форменным образом просиял:

— Ну как же, как же! Мы пили великолепное мозельское в кабачке Дренвета… Вот только я начисто запамятовал ваше имя.

— Краузе, — сказал Бестужев. — Готлиб Краузе.

— Ах да, верно, а я и забыл… — судя по насмешливым искоркам в глазах репортера, он то ли помнил тогдашнюю фамилию Бестужева, выступавшего в обличье подданного болгарского князя, то ли и впрямь запамятовал, но отложилось в памяти, что она была вовсе не Краузе…

— Разрешите войти?

— Да, конечно, — сказал Вадецкий, отступая на шаг. — Простите, что я выскочил со столь зверской физиономией, но порой пьянчуги путают мою дверь со входом в кабак…

Пресс-бюро, оказалось, и в самом деле состояло из одной-единственной комнаты, не особенно и большой, где из мебели имелись лишь стол, пара стульев и узкий, высокий шкаф для бумаг. Стул, предназначавшийся для посетителей, уже был занят, на нём в раскованной позе восседал крепкий молодчик парой лет младше Бестужева, с тяжёлым квадратным лицом, бульдожьей челюстью и глазами чуточку навыкат. Он ничуть не походил на скромного посетителя, явившегося выклянчить пару монет за дешевую сенсацию, — было в нём что-то неуловимо роднившее этого типа с Гравашолем и его людьми: то ли чуточку нарочитая небрежность в одежде, то ли тяжёлый взгляд наглеца с наполеоновскими замашками.

Тем не менее незнакомец довольно вежливо встал с кресла и поклонился Бестужеву. При этом Бестужев наметанным глазом моментально определил, что слева под пиджаком у молодого человека заткнут за брючный ремень револьвер приличных размеров, наподобие «смит-вессона».

— Мой старый знакомый по Лёвенбургу, Готлиб Краузе, — сказал Вадецкий. — Синьор Бенито Муссолини, социалист из Италии.

Услышав это, Бестужев внутренне подобрался. Впервые он это имя услышал в Лёвенбурге от бомбиста Джузеппе (не без помощи Бестужева, который год обживавшего австрийские тюремные замки) — и, как в их профессии полагается, навел более точные справки, вернувшись в Россию. Бенито Муссолини, двадцати шести лет, высшего образования не имеет, активно сотрудничает в социалистической прессе разных направлений, именует себя «авторитарным коммунистом», парламентские методы борьбы отрицает, ярый сторонник революции и экспроприации имущих классов. Состоял в связи с анархисткой Анжеликой Балабановой, встречался в Швейцарии с Ульяновым (Лениным) — благодаря чему и был взят на заметку в Охранном отделении…

— К какой партии принадлежите? — спросил Муссолини, крепко тряхнув руку Бестужева.

— Я, некоторым образом… вне партий, — сказал Бестужев чистую правду.

И видел, что собеседник мгновенно потерял к нему интерес — о чём и не сокрушался. Отвернувшись от него, как от пустого места, итальянец направился к двери, небрежно бросив:

— Всё будет отлично, Карл, не переживай…

И энергично захлопнул за собой дверь.

— Кажется, вы ему не понравились, — сказал Вадецкий. — Не любит людей аполитичных…

— Постараюсь как-нибудь пережить его ко мне холодность, — усмехнулся Бестужев. — Прыткий молодой человек, а?

— Очень непоседливый, — согласился Вадецкий. — Побывал в тюрьмах Италии, Франции и Швейцарии, да и за семь месяцев жизни в Австрии за решетку попадал пять раз. Но всегда — за сущие мелочи: бродяжничество, агитация, организация мелких забастовок, неуплата штрафов… Сомневаюсь, что он когда-нибудь поднимется выше редактора какой-нибудь радикальной газетки или мелкого политикана в итальянской сельской глуши… Садитесь, господин Краузе, рад вас видеть… Судя по-вашему респектабельному облику, дела у вас идут успешно?

— То же самое можно сказать и о вас?

— Да, верно, — не без достоинства ответил Вадецкий. — Удалось заинтересовать парочку венских газет своими репортажами, а там и перебраться сюда… А вы, стало быть, бесповоротно покончили с политикой, как я только что слышал? Ни к какой партии себя не причисляете? Когда мы встречались в Лёвенбурге, помнится, вы уделяли политике гораздо больше внимания…

— Ошибки молодости, знаете ли, — сказал Бестужев, вложив в улыбку изрядную долю цинизма. — С каждым может случиться. Эта страница биографии бесповоротно принадлежит прошлому.

Вадецкий улыбался не менее цинично:

— Да, вы ещё в те времена показались мне непохожим на ваших… знакомых. В вас не было некоего фанатизма, свойственного всем без исключения радикалам… Того, что пылает в глазах моего доброго знакомого Бенито, человека недалёкого, но порой весьма полезного… Что вас ко мне привело?

— Чисто коммерческое предприятие, — сказал Бестужев.

— А именно?

— Я бы хотел приобрести некоторые сведения и готов за это уплатить хорошие деньги…

Вадецкий не медлил ни секунды:

— В таком случае давайте выясним, какие это сведения и что вы подразумеваете под «хорошими деньгами». Подобные согласования взглядов и представлений необходимы, когда…

Дзы-ынь!!!

Оконное стекло разлетелось вдребезги, и в комнатушку влетел чёрный предмет своеобразной формы, оставлявший за собой тонкую струю дыма…

Бестужев с первого взгляда опознал бомбу- «македонку»: каплевидной формы, с тремя ребрами внизу и короткой рукоятью за пальником… И действовал не раздумывая: излюбленная боевиками нескольких стран бомба ещё не успела упасть между окном и столом, а он уже ухватил стол за ножку и сильным рывком опрокинул набок, схватил Вадецкого под коленки и сбил с ног, швырнул на пол рядом с собой так, чтобы обоих прикрыла массивная дубовая столешница…

Громыхнуло, как и следовало ожидать, на совесть, комнатушку мгновенно заволокло вонючим дымом, осколки градом ударили в столешницу, но не пробили, уши залепило, словно ватой, а в нос ударила характерная вонь взрывчатки домашнего приготовления. «Совсем как дома», — мелькнула у Бестужева чуточку идиотская мысль.

Всё ещё лежа на полу, он подёргал себя за мочки ушей, с усилием высморкался, зажимая при этом нос. Слух почти вернулся — и он отчётливо разобрал револьверную пальбу совсем рядом, за разбитым окном, на улице. Короткая тишина — и снова выстрелы, перемещавшиеся куда-то влево. Поскольку ни одна пуля так и не попала внутрь комнаты, Бестужев сделал вывод, что, в отличие от брошенной бомбы, револьверная канонада уже не имеет к ним непосредственного отношения — и, по-пластунски проползши по полу, поднялся на ноги в углу комнаты, со всеми предосторожностями выглянул наружу.

Слева по улице убегали два каких-то субъекта, на ходу отстреливаясь от троих преследователей, державшихся, впрочем, на почтительном расстоянии. Перестрелка была шумная, но, кажется, бескровная: Бестужев не увидел на улице ни убитых, ни раненых. Двое свернули направо, скрылись за поворотом, туда же бросилась погоня, выстрелы зазвучали реже, быстро отдаляясь.

— Что там? — громко спросил Вадецкий, стоя на четвереньках в довольно комичной позе.

— Да вроде бы всё кончилось, — сказал Бестужев, по-прежнему прижимаясь к стене. — Они скрылись из виду. Мне кажется, там был и ваш приятель Бенито…

Вадецкий вскочил, нервно огляделся:

— Быстро отсюда! Там чёрный ход…

Бестужев, не раздумывая, кинулся следом за ним в неприметную дверь, обнаружившуюся меж углом и шкафом, загрохотал по узенькой витой лестнице. Почему Вадецкий пустился в бега, ему было некогда ломать голову, но что касаемо его самого — мирному коммерсанту Готлибу Краузе следовало держаться подальше от таких вот шумных забав, тем более что поблизости уже заливались полицейские свистки…

Оказавшись на узкой улочке, застроенной высоченными доходными домами, они наспех привели одежду в порядок.

— Пойдёмте, — сказал Вадецкий, отдышавшись. — У меня тут жилье неподалёку. Пусть уж полиция считает, что в момент взрыва в конторе никого не было… К чему мне лишние вопросы и разъяснения?

Он, вытирая лицо носовым платком, быстрыми шагами направился в глубь улицы. Бестужев поспешал за ним, не отставая.

— Весело у вас живется, в благополучной красавице Вене… — сказал он, пожимая плечами. — Сдаётся мне, Карл, что вы-то как раз не чураетесь политики в самых радикальных её проявлениях. Обычной уголовщиной тут и не пахнет, когда швыряют бомбы, обязательно замешана политика…

— Не мелите вы ерунды! — огрызнулся Вадецкий. — Не хватало мне с революционерами связываться.

— Ну да, — понятливо кивнул Бестужев. — Бомбу вам засадили в окно по чистой случайности, перепутали с кем-то… Прикажете верить?

— Слушайте, кто вы такой? Что не революционер, ясно… Тайный агент? Международный авантюрист?

— Я же сказал: всего-навсего коммерсант, — ухмыльнулся Бестужев. — Хочу подчеркнуть мягко и ненавязчиво, что я, если вы помните, бомб не бросал и не стрелял, это всё сугубо вокруг вас завертелось…

— Скоты, — яростно выдохнул Вадецкий. — Дураки, фанатики, животные…

— Уж не Гравашоль ли на вас рассерчал? — спросил Бестужев небрежно. — По-моему, это совершенно в его дурацком стиле…

Резко остановившись, Вадецкий оглянулся по сторонам с неприкрытым испугом (улица была пуста), попятился от Бестужева:

— Да кто вы такой?

— Успокойтесь, — сказал Бестужев примирительно. — Если бы я что-то задумал против вас, я непременно бы поступил с вами скверно — там, в вашем бюро. А я, если вы забыли, вас, собственно говоря, спас… Я пришёл не со злом, а вот с этим…

Он полез в карман пиджака, на ощупь развязал шнурок, запустил руку в небольшой замшевый мешочек и показал Вадецкому горсть золотых на ладони. Ухмыльнулся:

— Это похоже на враждебные действия? Наоборот. Я и в самом деле могу вам заплатить приличные деньги, если договоримся. Пойдёмте в вашу квартиру, скоро здесь будет полно полиции, а нам обоим совершенно ни к чему с ними общаться… Ну что вы, Карл, в самом деле? Не съем я вас.

— Сейчас ни в чём нельзя быть уверенным, — сварливо бормотал Вадецкий, вновь тронувшись в путь. — Когда начинается такое непотребство…

Они свернули за угол, прошли ещё квартал, вошли в парадное трехэтажного дома средней руки. Особой роскошью оно не блистало, но пол был выложен мраморными плитками, а лестницу украшала прижатая медными прутьями ковровая дорожка. Типичная обитель чиновников средней руки, мелких купчишек и скромных рантье.

Поднялись за второй этаж, Вадецкий отпер дверь собственным ключом — и не только тщательно запер её за Бестужевым, но и задвинул массивную щеколду. Прежде чем войти из прихожей в гостиную, остановился на пороге и чутко прислушался.

«Крепенько же тебя допекло, — подумал Бестужев без особого сочувствия. — Да, надо полагать, Гравашоль, это на него чрезвычайно похоже, типично анархистские штучки…»

— Хотите выпить?

— Не откажусь, — ответил Бестужев.

Вадецкий извлек из серванта графин, на две трети заполненный жидкостью светло-янтарного цвета, две хрустальные рюмки. В момент наполнил их, свою осушил до дна, тут же налил себе ещё и с рюмкой в руках плюхнулся в кресло. Страдальчески поморщился, вытянул ноги:

— Вот ещё напасть на мою голову… Садитесь, что вы торчите как столб…

Опустившись в кресло, Бестужев пригубил — оказался достаточно приличный коньяк. Сказал скорее утвердительно:

— Это штучки Гравашоля…

— Вы-то откуда его знаете?

— Пришлось свести знакомство, — ответил Бестужев, так же вольготно вытянув ноги. — Помимо своего желания, понятно — сомневаюсь, чтобы кто-то захотел познакомиться с этим субъектом по собственной воле, не считая, разумеется, полицейских сыщиков. Крайне неприятный тип, верно?

— Уж это точно, — буркнул Вадецкий, глядя исподлобья, недоверчиво и пугливо. — Что вам нужно и кто вы такой? То, что никакой вы не революционер, мне уже понятно… У меня ещё в Лёвенбурге были такие мысли…

Бестужев улыбнулся открыто и честно:

— Я же говорил уже — коммерсант… Давайте сразу внесём ясность, Карл, к чему нам ходить вокруг да около…

Он встал, придвинул поближе к собеседнику ломберный столик с инкрустированной деревом крышкой, извлек из кармана тот самый замшевый мешочек и аккуратно принялся выкладывать рядами золотые в двадцать крон. Набралось пять рядов по десять монет. Вадецкий, приподнявшись из кресла, наблюдал за этими манипуляциями с самым живейшим интересом.

Бестужеву три часа пришлось таскать в кармане почти фунт золота, но сейчас, видя, как глаза проныры журналиста загорелись огнем здорового стяжательства, он понял, что рассчитал всё правильно. Ассигнации, даже самые крупные, производят гораздо меньшее психологическое воздействие, нежели аккуратные ряды золотых кружочков с профилем императора и короля Франца-Иосифа в лавровом венке, выглядевшего гораздо моложе своих нынешних преклонных лет…

— Монеты, разумеется, настоящие, — сказал Бестужев. — Отчеканены на монетном дворе его величества императора австрийского и короля венгерского. Если вы ещё не подсчитали, здесь ровно тысяча крон. Никаких расписок я с вас брать не буду — к чему этакие пошлости в отношениях меж приличными людьми? Это только задаток, Карл. Если я получу то, что меня интересует, вы получите ещё пять тысяч. В любом предпочтительном для вас виде — золото, ассигнации, счёт на ваше имя в любом из венских банков…

Вадецкий поднялся, завороженно подошёл к столу, неуверенно протянул руку, наугад выбрал монету. Повертел её перед глазами, потер меж пальцами, зачем-то понюхал. Не в силах оторвать взгляда от аккуратных рядов, выговорил:

— Похоже, они настоящие…

— Мы можем проверить в любом банке, — сказал Бестужев. — В банке они сегодня утром мною и получены, я веду дела совершенно законно, никакой нелегальщины, ничего такого… Берите, берите, они ваши в любом случае… И, повторяю, ещё пять тысяч вас ожидают в случае успеха переговоров…

Вадецкий бросил на него цепкий, недоверчивый взгляд:

— Так что вам нужно?

— Не будем ходить вокруг да около, — сказал Бестужев. — Мне нужен изобретатель по имени Лео Штепанек. Как мне совершенно точно известно, вы до недавнего времени принимали самое живое участие в его судьбе. Я был вчера в пансионате фрау Бенке, разговаривал там с двумя крайне эксцентричными, но искренними и словоохотливыми молодыми людьми, типичнейшими представителями богемы, Ади и Густлем… Вы ведь их знаете? Вы на несколько дней поселили там Штепанека, а потом увезли куда-то…

— Штепанек… — пробормотал Вадецкий. — Мне следовало догадаться… Вот откуда вы знаете Гравашоля… Где-то он у вас встал на дороге, ага?

— Вот именно, — сказал Бестужев. — Я же говорил, что добровольно ни за что не стал бы искать с ним знакомства… Он меня категорически отговаривал вести дальнейшие поиски Штепанека, грозил серьёзными неприятностями…

Вадецкий криво усмехнулся:

— Но вы проявили недюжинную храбрость и угрозами пренебрегли, я так понимаю? Зря. Это крайне опасный тип, вы только что сами могли убедиться…

— При чём тут храбрость? — пожал плечами Бестужев. — Повторяю который раз: я — коммерсант. Мне даны определенные поручения, определенные суммы денег, а в случае успеха обещано определённое вознаграждение… такое, что я готов рискнуть и примириться с неудобствами в лице Гравашоля…

— Кого вы представляете?

— Одно крупное электротехническое предприятие, — сказал Бестужев. — Подробности вам, право же, должны быть неинтересны. Ну какая вам разница, Карл? Главное, это настоящие деньги, выпущенные венским монетным двором и находящиеся в моём распоряжении на законнейших основаниях. А подробности, названия, имена и адреса… К чему вам всё это, Карл?

— Вы всё-таки не похожи ни на инженера, ни на коммерсанта. Скорее уж авантюрист на службе крупной компании — таких сейчас в Европе множество, по американской моде…

— Авантюрист — это ещё не преступник, верно? — безмятежно улыбнулся Бестужев. — Вы выбрали неудачный термин, Карл. Авантюристы — отжившая категория, это что-то из приключенческих романов… Предпочитаю именовать себя просто-напросто оборотистым человеком… Ладно, к чему нам бесполезные дискуссии о терминах и смысле слов? Давайте к делу. Эта тысяча — ваша, если вы укажете мне точный адрес Штепанека, по которому я смоту его найти сейчас же. ещё пять получите, если доставите меня туда, где он сейчас находится. По-моему, вполне приличная плата за несложную, в общем, работу…

Вадецкий выглядел скорее озабоченным, чем задумавшимся.

— Вы знаете, я всегда старался играть по возможности честно… — произнёс он медленно. — И того же требую от других. Не исключено, что услуги, которых вы от меня требуете, стоят гораздо больше…

— Вот это вы бросьте, любезный Карл, — сказал Бестужев твёрдо. — Вы ведь сами давно убедились, что никакой такой особой выгоды вам из Штепанека не извлечь… Не так ли? Я хорошо информирован обо всех бесплодных попытках извлечь из аппарата Штепанека серьёзную выгоду…

Он говорил внушительным, безапелляционным тоном. Блефовал самым наглым образом — но видел по лицу собеседника, что угодил в яблочко: Вадецкий неприкрыто погрустнел, понурил голову.

— Вы же знаете, что я говорю чистую правду, — продолжал Бестужев, закрепляя успех. — Вот это, — он с ухмылочкой кивнул на золото, — свалилось на вас как манна небесная, вы и на десятую долю этих денег не могли рассчитывать, больше вам никто не даст, вы это прекрасно понимаете. Так что зарубите себе на носу: я человек, можно сказать, подневольный. Это не мои деньги, это деньги моих нанимателей. Мне поручено действовать в пределах именно этой суммы. Превышение её не предусмотрено. В конце концов… — Он цинично улыбнулся. — В конце концов, вы не в диких африканских джунглях его спрятали и не сделали невидимкой, как в увлекательном романе англичанина Уэльса… вам доводилось читать? Короче говоря, он где-то в Вене. Если мы не договоримся, я просто-напросто отправлюсь в частное сыскное бюро, их в столице множество. Штепанека мне рано или поздно найдут, эти господа знают своё дело… и обойдётся мне это гораздо дешевле… а вот вы, Карл, при этаком раскладе не получите ни гроша. И всю жизнь будете себя корить за глупое упрямство. Я просто-напросто хочу сберечь время… но если вы будете ломаться, я заберу деньги и пойду к сыщикам. Они возьмут гораздо меньше, Карл… Аппарат Штепанека — не иголка в стоге сена… Итак? Алчность или здравый рассудок?

— чёрт бы вас побрал со всеми потрохами… — уныло заявил Вадецкий.

— Это означает, что мы договорились?

— Да…

— В таком случае остаётся один-единственный, незатейливый вопрос, — деловито сказал Бестужев. — Какую сумму вы желаете получить? Только эту тысячу или ещё пять?

— Ну разумеется, все…

— Резонно, — кивнул Бестужев. — И очень разумно… Что вы опять замялись?

— Я не вчера родился, — сказал Вадецкий с прежней настороженностью. — Видывал виды, знаю жизнь с изнанки… Крупные фирмы вроде той, от которой вы пришли, кое в чём не лучше, уж извините, разбойничьих шаек…

— Вполне возможно, — безмятежно сказал Бестужев. — Се ля ви, как говорят французы… Что вас беспокоит, Карл? Я не собираюсь вас обманывать, деньги вы получите сполна…

— А если ваших хозяев не устроит ни аппарат, ни Штепанек? — серьёзно спросил Вадецкий. — И отыграться вы захотите на мне?

— Господи боже мой! — с досадой воскликнул Бестужев. — Да что вы такое говорите? Кто это будет на вас отыгрываться? Вы ведь честно выполните свою часть договора, вот и всё…

— Ну, мало ли что… — сказал Вадецкий. — Вам, быть может, представляется, что вы приобретаете некое несказанное сокровище, а на деле всё обстоит иначе… Вам известно, что аппарат Штепанека отвергнут военным министерством как не имеющий никакого военного значения?

— Прекрасно известно, — сказал Бестужев. — Ну и что? Это заботы господ военных, к которым я не имею никакого отношения. Я представляю промышленников, предпринимателей, а не военных. Моим нанимателям известно об аппарате всё. И они хотят его приобрести именно в таком виде, в каком он существует. Так что оставьте дурацкие страхи, Карл. Никто не собирается покупать кота в мешке. И к вам не будет ни малейших претензий.

— А вы знаете, что этот болван намерен требовать за свой аппарат сто тысяч золотом? Даже теперь, когда он, собственно, остался у разбитого корыта? Он стоит насмерть, как спартанский царь под Фермопилами: либо сто тысяч, либо ничего. Он, по-моему, начинает понемногу повреждаться умом…

— Ну а какая разница? — пожал плечами Бестужев с самым невозмутимым видом. — Требует — заплатим.

— серьёзно?

— Это же не мои деньги, Карл, вы не забыли? В мои обязанности не входит давать финансовые советы моим нанимателям. Если они намерены заплатить столько, сколько Штепанек потребует, мне-то что? Я своё вознаграждение получу в любом случае, а в прибылях фирмы я не участвую, и экономия её средств меня нисколечко не волнует…

Не отводя взгляда от аккуратных рядков золотых монет, Вадецкий улыбнулся чуточку жалко, потер лоб, вернулся к столу и налил себе ещё коньяку. Сказал неуверенно:

— Мы могли бы встретиться завтра, и я отвез бы вас к Штепанеку, прямиком туда, где он сейчас…

— Так не пойдет, Карл, — мягко сказал Бестужев. — Сейчас всего два часа пополудни, а вы меня собираетесь заставлять ждать до завтра? Мне почему-то кажется, что в голове у вас — а она бесспорно умная — родилась очередная комбинация. Вы расстанетесь со мной, а сами кинетесь к Штепанеку, скажете, что от его имени заключили сделку с солидным покупателем, а потому потребуете жирный процент… Что-то в этом роде, а? Ну, не убивайтесь так, дело, в принципе, совершенно житейское, оборотистый человек такие комбинации придумывает моментально… Вот только меня это категорически не устраивает. Чересчур уж легко вы хотите заработать, а деньги легко не даются. Поэтому без всяких «завтра». Мы сегодня же отправимся к Штепанеку… и я, уж простите, не намерен вас более от себя отпускать. Я стану вас опекать, как строгая тетушка — юную неопытную девицу… Не бывает легких денег, Карл…

Уныло глядя в пол, Вадецкий не без уважения произнёс:

— Вот теперь я окончательно поверил, что вы и в самом деле связаны с коммерцией, с финансистами… Чувствуется хватка, как же…

— Ремесло такое, — усмехнулся Бестужев.

— Можно вас кое о чём попросить? Вам ведь, собственно, всё равно…

— Да?

— Вы можете, когда начнете вести переговоры со Штепанеком, представиться не коммерсантом, а военным агентом в штатском? Совершенно неважно, из какой страны, хоть из Экуадора… Хоть солидности ради следует подобрать более серьёзную державу.

— Зачем вам это?

— Это пойдет на пользу не мне, а вам! — огрызнулся Вадецкий. — Понимаете ли… Он буквально помешан на славе военного изобретателя. Откуда такая мания у человека сугубо штатского, мне решительно непонятно. Но всё именно так и обстоит: он возмечтал, чтобы в военном деле имя Штепанека стало столь же нарицательным, как Шрапнель, Галифе, Максим, Маузер… Я краем уха слышал от знающих людей, что его аппарат можно с успехом применять и в совершенно мирных областях жизни — но сам Штепанек эти стороны не рассматривает вовсе, он хочет, чтобы его имя оказалось увековеченным в истории военного дела… Именно по этой причине у меня с ним ничего и не вышло… то есть, я имею в виду, я не смог получить никакой выгоды. Богом клянусь, серия звонких статей о мирном применении аппарата Штепанека и произвела бы фурор, и позволила бы мне заработать кое-какие деньги. Но он, будто дервиш одержимый, только и твердит что об огромном военном значении своего телеспектроскопа. А это европейской читающей публике скучно. В Европе по-настоящему большой войны не было уже почти сто лет после окончательного разгрома Наполеона. И наверняка не случится ещё лет сто. Европейский читатель абсолютно не воспринимает сенсации, связанные с военными новинками, нечего и думать на них заработать… А я такие надежды на него возлагал! — воскликнул Вадецкий с неприкрытой обидой.

— Понятно, — сказал Бестужев. Добавил осторожно: — Как считаете, можно мне назваться… скажем, полковником шведской армии?

— Да почему бы нет? Швеция давненько не воевала, но всё же солидная монархия, страна с богатой военной историей… — Он то и дело поглядывал на стол, и, наконец, не выдержал: — Раз уж мы договорились, можно я…

— Сделайте одолжение, — кивнул Бестужев.

Пригубливая коньяк, он смотрел, как Вадецкий складывает золотые аккуратными столбиками, как тщательно заворачивает их в клетчатый носовой платок, а платок бережно прячет в карман пиджака. Спросил небрежно:

— Ну а теперь, думается, можно спросить, куда вы вашего протеже пристроили? Не верится, чтобы столь хваткий человек, как вы, не нашёл хоть какого-то применения…

— Представьте себе, нашёл! — улыбнулся Вадецкий не без горького сарказма. — У меня здесь появились кое-какие полезные знакомства… Мне удалось ввести его в дом одного из здешних светских львов. Наши великосветские бездельники, пресыщенные всем на свете, в аппарате Штепанека увидели великолепное, оригинальное развлечение… Не смотрите на меня так насмешливо. Я и сам прекрасно понимаю, насколько это смешно и убого: развлекать таким изобретением скучающую толпу светских бездельников… Но это всё, что мне удалось сделать. Хоть какая-то выгода…

Бестужев понятливо уточнил:

— И вы, наверное, не берёте с них денег? Гораздо более привлекательным выглядит доступ в эти круги?

— Ну конечно, — деловито сказал Вадецкий. — Для репортера это выгоднее денег… Там порой можно получить такую информацию, какую обычным путем ни за что не добудешь…

— Да, я понимаю. И вот ещё что… Как вас угораздило познакомиться с Гравашолем?

— Вот уж поверьте, я к таким знакомствам нисколько не стремился! — фыркнул Вадецкий. — Этот мизерабль нагрянул ко мне в бюро и стал, угрожая оружием, требовать сведений о местонахождении Штепанека. Ему зачем-то необходим телеспектроскоп, хотя я и представления не имею, какая от него польза анархистам… Я пытался уверить его, что со Штепанеком мы давно расстались — но он, оказывается, побывал в пансионате и вызнал, что я увез оттуда Штепанека совсем недавно… Тогда я попросил Бенито помочь, Бенито мне кое-чем обязан. Он прислал каких-то своих знакомых итальянских анархистов… ну а чем кончилось, вы сами были свидетелем. Итальянцы в горячности ничем не уступают французам и даже превосходят, вы видели, как славно они гнали людей Гравашоля…

— И вы полагаете, что на этом всё кончилось?

— Наверняка, — убежденно сказал Вадецкий. — Теперь он знает, что меня есть кому защитить, что итальянские головорезы его молодчикам не уступят…

Бестужев покрутил головой:

— Гравашоль не похож на человека, способного бросить задуманное при первой же неудаче. Вы ведь сейчас — единственная ниточка, ведущая к Штепанеку, верно? А потому на вашем месте…

Он замолчал и прислушался, властным жестом приказав Вадецкому замереть.

Никаких сомнений — входную дверь пытались открыть, в замочной скважине что-то звучно поворачивалось с резким металлическим скрежетом. Таких звуков не бывает, когда пользуются привычным, подходящим для этого замка ключом — скорее уж они свойственны воровской отмычке…

Бестужев видел, как Вадецкий побледнел. Скрежет прекратился, дверь попытались открыть, но задвинутая щеколда помешала.

— Ну вот видите? — шепотом сказал Бестужев. — Кому же ещё тут быть…

— чёрный ход! — испуганным шепотом отозвался Вадецкий.

— Да, больше ничего и не остаётся… — кивнул Бестужев. — Показывайте дорогу, но я пойду первым…

— Зачем?

— Ох ты ж господи! — вырвалось у Бестужева. — Думаете, Гравашоль не догадался поставить у чёрного хода кого-то из своих молодчиков? Это же азбука…

Он первым спускался по узкой тёмной лестнице, стараясь бесшумно ступать на цыпочках — к сожалению, поспешавший следом репортер производил гораздо больше шума, как ни пытался Бестужев, оборачиваясь чуть ли не на каждой ступеньке, урезонивать его грозными взглядами. Очередной лестничный марш…

Бестужев первым увидел человека в котелке, привалившегося к косяку узкой двери. Вверх он не смотрел — и Бестужев кинулся вперед, одним прыжком преодолел пролет, прыгнул… и приземлился, без зазрения совести использовав этого типа как некое смягчившее удар подручное средство. Обрушился прямо на него. Субъект в котелке чувствительно грянулся об стену, успев удивленно охнуть. Он был на миг ошеломлён, и Бестужев, не тратя времени, пнул его в коленку, ударил в горло, а напоследок безо всякого изящества и жалости нанёс совершенно мужицкий, размашистый удар «под душу». Противник издал неописуемый звук и рухнул, судорожно хватая ртом воздух.

— Быстрее! — прикрикнул Бестужев.

Достал браунинг, загнал патрон в ствол и, держа пистолет наготове, рывком распахнул дверь. Ну да, конечно: возле двери отирались уже знакомые индивидуумы: двое из тех трех, что заявились с Гравашолем в пансионат. Неширокая улочка, застроенная старинными зданиями, плавно изгибавшаяся вправо, единственный прохожий, неспешно шагавший совсем близко…

Свидетель, к сожалению. Но ничего не поделаешь. Целя в них из браунинга, Бестужев жестко приказал:

— Стоять на месте! Не вздумайте хвататься за оружие! Должен предупредить, господа, я к анархизму отношусь без всякого почтения, так что галантного обращения не ждите…

Они не шевелились, таращась на Бестужева хмуро и зло — видывали виды и прекрасно понимали, что шансов у них нет. Прохожий, Бестужев видел краешком глаза, остолбенел с разинутым ртом: зрелище, должно быть, для этого приличного и тихого квартала было не самое обыденное…

— Достаньте оружие! — продолжал Бестужев. — Держи его за дуло! Кому говорю!

Не было возможности соблюдать политес — и он, чуть приподняв пистолет, решительно нажал на спуск. Пуля ударила в кирпичную стену над самыми головами анархистов, срикошетила, выбив посыпавшуюся им на головы крошку (прохожий в ужасе присел на корточки и обеими руками натянул себе котелок на уши, как будто это делало его невидимым или заговоренным от случайной пули).

Вот теперь подействовало: оба, вжимая головы в плечи, невольно пригнувшись, проворно извлекли свои «бульдоги», держа их пальцами за стволы. Бестужев огляделся, сделал шаг вправо, присел, держа обоих под прицелом и, поднатужившись, отвалил массивную чёрную решетку водостока:

— Оружие туда, живо!

Они повиновались. Когда оба револьвера глухо стукнули о дно водосточного желоба, Бестужев закрыл решетку и выпрямился.

— Не умрете вы своей смертью, молодчик, — мрачно сообщил один из анархистов.

— Там видно будет… — рассеянно ответил Бестужев. — Оба на лестницу, быстро! Если попробуете высунуться — пристрелю!

Ворча что-то под нос, бросая угрожающие взгляды, оба исчезли за дверью чёрного хода. Вадецкий всё это время торчал поблизости с видом совершенно ошарашенным. Захлопнув дверь (слышно было, как внутри ворочается и охает ушибленный), Бестужев дернул репортера за рукав, прикрикнул:

— Бежим!

Оба кинулись прочь, мимо прохожего, так и сидевшего на корточках в полном оцепенении. Бестужев, конечно, Вену совсем не знал, действовал по интуиции — на первом же перекрестке свернул направо, потом налево, давно уже спрятав пистолет, замедлил бег. Быстрым шагом они петляли по узким, причудливо переплетавшимся улочкам какого-то старинного района столицы — и в конце концов оказались на какой-то просторной «штрассе», где потоком катили экипажи, резко крякали клаксонами автомобили, публика прогуливалась исключительно «чистая», а поодаль виднелся чинно прохаживавшийся полицейский.

Слегка подтолкнув спутника локтем, Бестужев распорядился:

— Быстренько придайте своему лицу нормальное выражение, ни к чему, чтобы на нас обращали внимание…

Вадецкий нервно оглянулся:

— А они… Они…

— Успокойтесь, — сказал Бестужев, облегченно вздохнув. — Они наш след потеряли. Пойдёмте. Остановим фиакр, уедем в какое-нибудь тихое местечко подальше отсюда и обсудим, как жить дальше. — Он покосился на репортера, усмехнулся: — Что вы приуныли, Карл? Никто вас не заставлял лезть в это дело… и выбирать столь беспокойную профессию…

Он только сейчас вспомнил, что Густав остался неподалёку от пресс-бюро. Но беспокоиться об этом не следовало: дисциплинированный венский извозчик, за весьма щедрую плату нанятый, чтобы быть к услугам Бестужева в любое время дня и ночи, несомненно, будет подремывать на козлах хоть до утра, пока не появится наниматель…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ ГОСПОДИНА РОТМИСТРА

— Вы уверены, что мне не следует подумать о фраке? — спросил Бестужев предусмотрительно.

— Ну что вы, наоборот, — меланхолично ответил Вадецкий. — Там не бывает никаких чопорных приемов, вообще нет ничего похожего на прием. Гости собираются к вечеру, разбиваются на группы и развлекаются всяк по-своему. Вам скорее уж следует подумать о какой-то экзотической личине для себя…

— Простите?

— Графиня — крайне экстравагантная особа, эксцентричности у неё больше, чем у англичан, слывущих мастерами этого дела. Скучные субъекты во фраках её как раз не привлекают, если вы явитесь в таком виде, вас и коротким разговором не удостоят. Что бы такое придумать… Это же не полицейское управление, никто проверять не будет… О! — Репортер поднял палец. — Вы бывали в Сибири?

— Проездом и ненадолго, — осторожно ответил Бестужев.

— Но всё равно какие-то колоритные детали ведь наблюдали?

— Пожалуй…

— Вот вам и выход, — уверенно сказал Вадецкий. — Вы — сибирский князь, владелец тамошних поместий и золотых приисков. Сибирь — это достаточно экзотично…

— Милый Карл, — мягко сказал Бестужев. — В Сибири нет князей… нет, какое-то количество князей и дворян там, если подумать, всё же обитает, но в Сибири, надобно вам знать, никогда не было дворянских поместий.

— Правда?

— Честное слово, — сказал Бестужев. — Так уж сложились исторические условия…

— Но золотые прииски-то там точно есть, я читал в серьёзном журнале.

— Есть, — согласился Бестужев.

— А какая, собственно, разница? — ухмыльнулся репортер. — Ну кто у нас разбирается в таких тонкостях? Есть дворянские имения, нет имений… Главное, вы — сибирский князь, владелец приисков и поместий, где вы выращиваете нечто экзотическое… Придумайте сами, вы же бывали в Сибири.

— Хорошо, — сказал Бестужев. — Я постараюсь.

После короткого раздумья он извлек из бумажника коротенькую золотую цепочку на двух булавках. Там висели две миниатюрные фрачные награды — офицерский крест ордена Франца-Иосифа и юбилейная медаль, выбитая в честь шестидесятилетия восшествия его величества на престол, учрежденная в прошлом году. Медаль эту Бестужев получил совершенно неожиданно для себя — просто в один прекрасный день был поставлен в известность о награждении посредством официальной бумаги, поступившей из австрийского посольства. Как в подобных случаях бывает, явно сработали какие-то шестеренки громоздкой бюрократической машины: может статься, одним из циркуляров было предписано наградить юбилейной медалью всех, имеющих ордена империи.

Аккуратно прикрепив булавками цепочку к лацкану пиджака, Бестужев глянул на себя в зеркало. Здесь, конечно, не Германия, где почтение ко всевозможным мундирам и регалиям стало сущим языческим культом, но и в Австро-Венгрии, сталкиваясь со здешними чиновниками, Бестужев понял, что подобные украшения поднимают твою репутацию в их глазах…

— Ого… — покрутил головой Вадецкий.

— А что такого? — пожал плечами Бестужев. — Я как-никак сибирский князь. А где вы видели князя без регалий?

— Да, правда… Хотя ради образа следовало бы подобрать парочку каких-нибудь более экзотических орденов.

— Что под руку подвернулось… — сказал Бестужев, не собираясь, конечно же, объяснять, что эти награды пожалованы ему самым что ни на есть законным образом.

Он покосился на репортера, ухмыльнулся мысленно: после удачного бегства от анархистов, оказавшись, по сути, целиком и полностью под покровительством Бестужева, Вадецкий подрастерял прежнюю самоуверенность, стал тихим, услужливым и весьма даже меланхоличным…

— Ну не переживайте вы так, Карл, — сказал Бестужев. — Либо Гравашоль сам в конце концов отсюда уберётся, либо за него всерьез возьмётся полиция, вы лучше меня знаете, что в Австро-Венгрии анархистов не любят, особенно с тех пор, как один из них убил вашу императрицу… Вена — спокойный город, здесь как-то не привыкли к стрельбе на улицах и взрывам бомб…

Он имел серьёзные основания для оптимизма: успел встретиться с полковником Филатовым, официально, хотя и без всякой огласки выполнявшим здесь деликатную миссию по координации действий кое-каких специальных служб обеих империй. Услышав о Гравашоле, полковник чрезвычайно воодушевился и заверил, что сегодня же навестит австрийского коллегу. После чего, никаких сомнений, за Гравашоля примутся всерьез, здешняя тайная полиция подобных заезжих смутьянов не переносит…

— Когда-то это ещё будет… — вздохнул Вадецкий. — А пока что мне носа не показать ни в свою квартиру, ни в бюро…

— Да, рисковать не стоит, — серьёзно сказал Бестужев. — Ничего, побудете моим гостем, эту квартиру они не знают, иначе давно отирались бы поблизости… Насколько я понимаю, анархисты на каком-то этапе потеряли след, ваш и Штепанека? Понятия не имеют, что вы, так сказать, подарили его графине?

— Естественно. Иначе не гонялись бы за мной.

— Ну вот видите, есть во всем этом и светлые моменты, — сказал Бестужев ободряюще. — И анархисты наш след потеряли, и деньги вы в ближайшее время получите очень даже приличные… Что, можем ехать?

…Когда фиакр с неизменным Густавом на облучке подъехал к ажурным чугунным воротам, Бестужеву поневоле припомнилась фраза из какого-то французского бульварного романа, который он пролистывал от скуки в поезде: что-то насчёт того, как светские львы Арман и Робер в безукоризненно сидящих смокингах и белоснежных крахмальных манишках вышли из лакированной коляски у особняка маркизы. Смокингов на них не было, но обстановка оказалась самая великосветская: за высокой оградой, посреди ухоженного парка располагался довольно большой особняк, хотя и не заслуживавший гордого наименования «дворца», но всё же наглядно свидетельствовавший, что Бестужеву на сей раз придётся иметь дело с доподлинной старой аристократией. На каменных столбах ворот красуется герб, дом, насколько можно судить, построен не менее двухсот лет назад…

— Вы мне сегодня больше не понадобитесь, Густав, — сказал Бестужев. — Можете ехать.

Он уже знал от Вадецкого, что в доме сей эксцентричной особы всегда можно рассчитывать на ночлег в одном из флигелей, видневшихся в глубине парка, — если только вечеринка, как это сплошь и рядом случается с великосветскими забавами, не затянется вообще до рассвета, так что и надобность в ночлеге отпадет. К тому же, обнаружив Штепанека и проведя с ним должные переговоры, не следовало, подобно героям авантюрных романов, улетучиваться из особняка ещё ночью, «под покровом зловещей мглы». Нет никакой необходимости в подобной спешке, дело следует уладить самым цивилизованным образом…

Привратник двинулся им навстречу…

В первый момент Бестужев глазам своим не поверил: вместо привычной ливреи или, на худой конец, безукоризненной визитки здешний цербер щеголял в наряде давно минувших столетий: длиннополый кафтан из шитого золотом малинового бархата (и недешевого, судя по виду) наподобие польского кунтуша или старорусского его собрата, в мешковатых шароварах, опять-таки не из дешевой материи, жёлтых сапогах на высоких каблуках и меховой шапке с пером цапли. На боку у него висела кривая сабля в богато украшенных ножнах — судя по увесистости, она была настоящей, а не театральной жестяной подделкой. Примерно так мадьярские витязи щеголяли лет триста назад. Действительно, экстравагантная особа, подумал Бестужев, стараясь выглядеть невозмутимым.

Привратник отпер высокую калитку и отступил на шаг, согнувшись в поясном поклоне опять-таки на старинный манер…

— Дайте ему что-нибудь… — прошептал Вадецкий.

Подумав, Бестужев вынул золотой и соответствующим обстановке величавым жестом вложил его в руку выпрямившегося ряженого. Тот, кланяясь, разразился потоком слов на мадьярском, сразу видно, искренних.

Они с Вадецким направились к особняку. Там ярко освещены были все окна, доносилась музыка, слышались разговоры и смех. Атмосфера самая беззаботная.

— У меня появились сомнения… — тихо сказал Бестужев. — Уместно ли представляться русским князем? Ваша графиня, как я понял, мадьярка, а многие мадьяры русских недолюбливают за то, что мы в своё время помогли подавить венгерский мятеж…

— Не беспокойтесь, — хмуро откликнулся Вадецкий. — У графини на этот счёт своя точка зрения, так что не будет никаких сложностей…

— Чтобы не терять времени, представьте меня графине сразу, а дальше уж моё дело…

— Сначала нужно будет разыскивать графиню по всему дому, — со знанием дела разъяснил Вадецкий. — Я же говорил — обстановка тут самая непринужденная, веселье пущено на самотек…

Похоже, так и обстояло: входная дверь оказалась распахнута, возле неё не было швейцара, а в ярко освещённом обширном вестибюле Бестужев не увидел ни единого лакея. Они прошли по анфиладе из нескольких великолепных залов, обставленных со спокойной роскошью, ничуть не похожей на ту глупую пышность, что заводят у себя скоробогачи, — и никто не обращал на них внимания, гости (среди которых почти не было, как и предсказывал Вадецкий, персон в смокингах и вечерних платьях) беседовали, угощались вином, играли в карты. Бестужев почувствовал себя человеком-невидимкой из того английского романа — но это ему пришлось по душе.

Вадецкий оглядывался направо-налево (со всем соблюдением светских приличий) — и Бестужев видел по его лицу, что графини его спутник среди присутствующих пока что не усматривает.

Он присмотрелся: ага, лакеи всё-таки имелись, они бесшумно скользили среди гостей с уставленными бокалами подносами — обычная картина, если не считать того, что и лакеи поголовно наряжены по моде трехсотлетней давности. Графиня, следует признать, весьма последовательна в своём увлечении стариной…

— Спросите у кого-нибудь из этих… — прошептал Бестужев на ухо спутнику. — Иначе будем до утра бродить, как унылые привидения…

Вадецкий подошёл к ближайшему лакею, что-то спросил, тот предупредительно ответил — и беззвучно заскользил прочь, отзываясь на небрежный жест какого-то франта, внешним обликом напоминавшего то ли индуса, то ли перса (да и на светло-серой его визитке сверкала незнакомая Бестужеву орденская звезда самого экзотического вида).

— Графиня изволит пребывать с фрейлейн Луизой в Дубовой зале, — исправно доложил Вадецкий, вернувшись. — Цитирую дословно.

— Вы знаете, где эта зала?

— Да, я там уже бывал.

— Отлично. Пойдёмте. Хотя… — Бестужев остановился. — Мы, часом, никакой бестактности не совершим, ввалившись туда без приглашения? Мало ли как они там пребывают…

— Нездоровое воображение у вас, — ухмыльнулся Вадецкий.

— Да нет, — серьёзно сказал Бестужев. — В наш век ни в чём нельзя быть уверенным, когда речь заходит о бомонде и богеме. Декаданс, сецессион и всё такое прочее: новомодные нравы, шокирующие старое поколение развлечения…

Как столичный жандарм, он и в самом деле немало наслышан был о иных предосудительных забавах, бытовавших как в бомонде, так и среди богемы (при том, что обе эти категории частенько пересекались и смешивались).

— Вздор, — сказал Вадецкий. — То есть в Вене хватает всякого, но в данном случае вы угодили пальцем в небо. Идёмте смело.

— Вам виднее, — проворчал Бестужев, поднимаясь следом за репортером на второй этаж, где они вновь углубились в анфиладу роскошных зал.

Вадецкий уверенно направился к показавшейся слева низкой двери в конце коридора, чуточку контрастировавшей с окружающей обстановкой: сбитая из солидных дубовых досок, скрепленных коваными фигурными полосами, она опять-таки выглядела перенесённой в относительно современную роскошь века из семнадцатого. Даже вместо ручки имелось массивное железное кольцо.

— Причуда старого графа, — пояснил Вадецкий. — Он себе курительную устроил на собственный вкус.

— Я вижу, вы здесь вполне освоились? — усмехнулся Бестужев.

— Пока что моя скромная персона графине не наскучила, — не моргнув глазом ответил Вадецкий.

Когда они подошли к двери, Бестужев расслышал странные звуки, долетавшие изнутри: словно кто-то размеренно грохал увесистым молотком по деревянной стене. Приоткрыл дверь… и понял, что это выстрелы бахали внутри. В первый миг сработала профессиональная ухватка: он шарахнулся, бросил руку в потайной карман, коснулся кончиками пальцев браунинга…

— Бросьте вы! — шепнул Вадецкий, бесцеремонно подтолкнув его локтем. — Ничего страшного, тут и не такое бывает…

С сомнением покрутив головой, Бестужев убрал руку от пистолета и осторожно вошёл. И действительно, не увидел ничего тревожащего: спиной к ним посередине залы стояли две женщины, и та, что справа, держала пистолет в вытянутой руке, размеренно нажимала на спусковой крючок — и в дальнем конце залы звонко разлетались на куски небольшие расписные горшки, рядком стоявшие на протянувшейся от стены до стены полке.

Приходилось признать, что незнакомка стреляла отлично — всякий раз, когда раздавался выстрел, очередной горшок взлетал кучей черепков. В помещении стоял кислый запах свежей пороховой гари, в руке у незнакомки легонько подпрыгивал большой вороненый револьвер неизвестной Бестужеву модели.

Действительно, Дубовая зала… Стены и сводчатый потолок обиты дубовыми панелями, довольно скупо украшенными незатейливой резьбой, посреди красуется массивный дубовый стол, для переноски коего с места на место потребовалось бы не менее взвода солдат, вокруг — такие же грубовато исполненные, неподъемные кресла, сложенный из неотесанного камня камин в дальнем углу. Судя по общему стилю, старый граф предпочитал даже трехсотлетней древности моду — скорее уж попахивало самым натуральным рыцарским Средневековьем, когда мебель была такова, что у самого буйного упившегося гостя не хватило бы силёнок её разломать, не говоря уж о том, чтобы ею драться…

Стрелявшая положила револьвер на стол, и Вадецкий деликатно откашлялся. Обе женщины обернулись.

Та, что стреляла, довольно красивая светловолосая девица, была одета по самой последней парижской моде (Бестужев уже видел в Вене немало дам, носивших подобные фасоны) — да и причесана на современный манер. Зато вторая… Вот её-то наряд к современным никак нельзя было отнести: пышная юбка, пышные буфы на плечах и рукавах, шнурованный лиф, глубокий вырез, отделанный кружевами. Великолепные чёрные волосы уложены в затейливую, красивую, но тоже не имевшую никакого отношения к дню сегодняшнему прическу. Одетых примерно таким образом дам Бестужев видел разве что на французских иллюстрациях Мориса Лелуара к «Трем мушкетерам» Дюма — ну да, платье времен Людовика XIII и грозного кардинала Ришелье.

Учитывая всё виденное прежде да и слышанное от репортера, не будет ошибкой предположить, что он наконец оказался лицом к лицу с хозяйкой особняка. Бестужев почему-то считал, что она окажется гораздо старше (все эти причуды, он полагал, были уж скорее свойственны пожилой даме, на склоне лет принявшейся чудить). Однако очаровательная синеглазая брюнетка была явно моложе его на несколько лет: несомненно, капризная, взбалмошная, как сто чертей, по глазам и общему выражению лица видно — но прелестная, как чертёнок. Даже в этом дурацком наряде, вышедшем из моды в незапамятные времена.

— Позвольте представить, — церемонно сказал Вадецкий. — Графиня Илона Бачораи — князь Иван Партский из Сибири.

Бестужев поклонился. Ну да, самая что ни на есть русская фамилия, не без иронии подумал он. Учитывая, что Вадецкий всю свою сознательную жизнь прожил в Лёвенбурге, где немалый процент жителей относится ко всевозможным славянским нациям, мог бы придумать фамилию, гораздо более подходящую для русского князя. А впрочем, какая разница и кто оценит? Подобного рода «русские» фамилии, режущие слух русского как визг пилы по стеклу, во множестве встречаются у европейских романистов, по невежеству своему свято убежденных, что русские себя именуют как раз подобными ужасными буквосочетаниями…

— Чрезвычайно интересный человек, графиня, — продолжал Вадецкий с непринужденностью старого друга дома. — Владелец золотых рудников, известный охотник на медведей…

Графиня подняла руку (тонкие пальчики были усыпаны огромными самоцветами), Бестужев её поцеловал, не ударив в грязь лицом — хотя княжеским (да и вообще каким бы то ни было) титулом он не мог похвастать, господа офицеры российской императорской гвардии, даже бывшие, недостатком галантных манер не страдают, в грязь лицом не ударят…

Вадецкий вопросительно глянул на светловолосую — судя по всему, она была ему незнакома.

— Позвольте представить, господа, — сказала графиня, перехватив этот взгляд. — Мисс Луиза Хейворт… между прочим, ваш собрат по ремеслу, господин Вадецкий. Луиза, да будет вам известно, — репортер одной из самых известных газет Северо-Американских Соединенных Штатов. Американцы, в отличие от косной старушки Европы, давно смирились с тем, что женщины смело вторгаются в области, считавшиеся исконно мужскими…

Американка протянула руку, Бестужев приготовился столь же галантно её поцеловать — но мисс Хейворт встряхнула его ладонь энергичным и сильным, вполне мужским рукопожатием. Правда, в этой стройной, довольно красивой особе не было ничего от мужеподобных суфражисток и их духовных сестер, русских курсисток с их короткими стрижками и вопиющей небрежностью в одежде.

Бестужев насторожился, едва услышав о профессии этой симпатичной особы и её американском происхождении. Среди прочих охотников за аппаратом Штепанека, заявлявшихся к профессору Клейнбергу, фигурировала и некая американская журналистка, описанная профессором как «красивая и эмансипированная». И вот теперь, изволите ли видеть… Красивая, эмансипированная американская журналистка, объявившаяся опять-таки там, где обосновался Штепанек… Прикажете считать это совпадением и допустить, что речь идет о двух разных женщинах? Толковый жандарм в такие совпадения не должен верить нисколечко…

— Вы отлично стреляете, мисс Хейворт, — сказал Бестужев, отчего-то испугавшись вдруг, что она прочтёт по лицу его мысли: кто их ведает, хватких американских девиц…

— Хотите попробовать? — с явным вызовом осведомилась мисс Хейворт, положив руку на револьвер.

Графиня смотрела на них с весёлым нетерпением. Бестужев принял вызов: шагнул вперед, вынул браунинг, в момент загнал патрон в ствол и, почти не целясь, произвел четыре выстрела, ведя дулом справа налево. Четыре пузатых расписных горшочка из остававшейся на полке невредимой полудюжины разлетелись в черепки. Он без труда снёс бы и два оставшихся, но решил сохранить в обойме половину патронов — запасной у него при себе не было, а при сложившихся обстоятельствах не стоит ходить безоружным, даже здесь… Вряд ли Гравашоль испытывает пиетет к особнякам знати, глупо думать, что он не рискнет сюда вторгнуться, если узнает…

— Браво! — графиня хлопнула в ладоши. — Вы поддержали реноме мужчин, князь… Вы всегда носите при себе оружие? Даже в тихой Вене? Или это национальная русская привычка?

— Скорее уж сибирская, графиня, — сказал Бестужев чуточку легкомысленным тоном завсегдатая светских гостиных. — В наших диких краях даже дети с определённого возраста ходят с оружием — никогда не знаешь, где тебя подстерегает медведь, с ним можно столкнуться нос к носу в любой момент…

Краешком глаза он отметил брошенный на него Луизой взгляд — чересчур пристальный, чересчур испытующий, вроде бы не свойственный очаровательной девушке, пусть даже репортеру, пусть даже раскованной американке. Интересно было бы проникнуть в её мысли, да нет такой возможности…

— Боже мой, какой ужас! — Графиня округлила глаза в наигранном страхе. — Вы мне расскажете, князь? Медведей я видела только в зоологическом саду… впрочем, однажды и дикого, в Банатских лесах, но он прошёл по склону очень далеко от нас, на расстоянии почти мили, мы и не рассмотрели толком… А вы, наверное, столько их убили…

— Приходилось, — скромно сказал Бестужев.

По совести говоря, он ни разу не был даже на птичьей охоте, а медведей, подобно графине, лицезрел исключительно в зоологическом саду. Будучи в Шантарской губернии, где диких медведей обитало неимоверное количество, вольного косолапого не видел ни разу. И потому лихорадочно припоминал всё, что мог читать и слышать о повадках медведей и охоте на них. Будь здесь одна графиня, можно было бы преподнести любую фантазию, наверняка принятую за чистую монету, — но вот эта Луиза… В Северо-Американских Штатах, он читал, медведей в лесных областях хватает, эта шустрая девица, кто её там знает, может оказаться сведущей в медвежьей охоте, с неё станется… Ну вот, она снова, уверенная, что Бестужев на неё не смотрит, глянула очень уж пытливо…

Из щекотливого положения его выручила графиня, сама того не ведая. Опустившись в массивное высоченное кресло (спинка оказалась аршина на полтора повыше черноволосой головки), она непринужденно сказала:

— Присаживайтесь, князь, побеседуем. Господин Вадецкий, мне помнится, мисс Луиза хотела посмотреть доспехи в рыцарской галерее… Вы уже достаточно хорошо знаете дом…

Это было произнесено с улыбкой, вроде бы небрежно — но за её словами стояла многовековая привычка повелевать. И упомянутые совершенно правильно расценили это как прямой и недвусмысленный приказ, покладисто покинули Дубовую залу.

— Князь, не приоткроете ли окно? — попросила графиня. — Несносного дыма осталось после ваших с Луизой упражнений столько…

Бестужев без труда справился с высокой аркообразной створкой — петли оказались прекрасно смазаны. Окно опять-таки сработано на старинный манер: маленькие квадратики стекла в массивной дубовой раме. В зале повеяло вечерней свежестью, чуточку сыроватой. Он вернулся к столу и, повинуясь жесту графини, опустился в соседнее кресло.

Графиня разглядывала его с бесцеремонным любопытством избалованного ребенка.

— Впервые вижу русского, тем более князя, — сказала она наконец. — Тем более обитающего в загадочной Сибири…

— Значит, мы в равном положении, — сказал Бестужев. — По чести признаться, я тоже впервые вижу воочию венгерскую графиню.

— И каковы же впечатления? — прищурилась графиня.

— Любой комплимент, по-моему, прозвучит невыразимо пошло…

— Браво, — сказала графиня всё с тем же невозмутимым видом и пляшущими в глазах чертиками. — Я вижу, вы красноречие и галантность оттачивали отнюдь не в обществе медведих… медведиц… в общем, отнюдь не в обществе диких хищников.

Бестужев слегка поклонился. Он сидел как на иголках. Его так и подмывало спросить о Штепанеке — но до такой прямолинейной глупости не опустится и начинающий сыщик, следовало непринужденно, небрежно, как бы невзначай вплести этот вопрос в беззаботную салонную болтовню — или навести эту властную, капризную красавицу на соответствующую тему. Но это потребует немало времени и терпения, не будем торопить события. Луиза, Луиза… Нет, таких совпадений попросту не бывает! Ни за что в совпадения не верится.

— Мне кажется, вы несколько скованны, князь?

Придав лицу чуточку простоватое выражение, Бестужев улыбнулся:

— Откровенно говоря, я опасался…

— Чего?

— Того, что мое появление будет встречено без всякого восторга, — сказал Бестужев. — Мне приходилось общаться с венграми, и я давно понял, что некоторые их них нас, русских, прямо-таки ненавидят за… за старые дела.

— Вы о древней истории? — безмятежно улыбнулась графиня. — Я имею в виду, об участии ваших войск в разгроме кошутовского бунта? Да, некоторые видят в этом зло… Успокойтесь, князь, я к их числу не принадлежу. Признаюсь вам по секрету: я, в отличие от многих моих соотечественников, очень отрицательно к этому бунту отношусь и уж никак не признаю за ним гордого наименования «славной революции»… Крайне дурацкое было предприятие, в Венгрии я бы остереглась говорить об этом в полный голос, но здесь, в Вене, да ещё с русским… Здесь много причин. Эти болваны — я о революционерах — совершенно не думали о восстановлении монархии. Одни намеревались создать нечто вроде республики благородных магнатов, другие и вовсе нянчились с чернью… Слишком много среди трибунов и вождей оказалось инородцев: словак Кошут, полячишки Бем и Дембинский, сербы Дамьянич и Видович, австрийцы Аулих и Мессенгауэр… Вот уж поистине венгерский мятеж! — иронически усмехнулась красавица. — Даже сам «великий поэт революции» Шандор Петефи только в двадцать лет стал зваться мадьярским именем, а до того преспокойно существовал как Александр Петрович, славянин… Бога ради, не подумайте, что я настроена против славян — мне просто смешны все эти господа, с таким пылом творившие венгерскую революцию, но сплошь и рядом не имевшие в жилах ни капли венгерской крови…

«Любопытное создание, — подумал Бестужев. — А ведь она, надо признать, во многом права — уж мы то, у себя в Охранном, прекрасно знаем историю вопроса. И помним, как разноплеменное революционное отребье прямо-таки носилось по Европе, словно собачонка с погремушкой на хвосте, очертя голову бросались в любые заварушки, в совершенно чужих странах, языка которых порой и не знали, — лишь бы вдоволь побушевать на баррикадах…»

— Вы, следовательно, монархистка? — спросил он.

— Не в том смысле, как вам, должно быть, представляется, — сказала прекрасная Илона. — Я — страстная почитательница прошлых монархий, князь. Тех времен, когда короли были настоящими королями. Понимаете? Когда король мог небрежно повести рукой и бросить: «Жалую вам земли от этой реки до тех вон гор!»… а потом, если возникнет нужда, без колебаний снести голову хозяину необозримых земель. Я слишком поздно родилась. Мне здесь неуютно, я имею в виду, в этом веке. Можете над этим смеяться — над моими убеждениями, над моим платьем и нарядами моих слуг…

— Мне и в голову не придёт, графиня, — сказал Бестужев.

— А вы бы не хотели жить лет триста назад?

И тут Бестужев подумал, что триста лет назад ему, жандарму, было бы не в пример уютнее. И проще. И легче. Приказ Тайных дел государя Алексея Михайловича, Тайная канцелярия последующих императриц и императоров… Пресловутая «либеральная общественность», с пеной у рта защищающая сейчас разномастных революционеров, тогда не существовала в принципе, любому бунтовщику без затей сносили голову… Никакой либеральной прессы, никаких шустрых прилежных поверенных, чуть что взывающих к «общественности», никакой гнили в умах…

— А ведь вы меня понимаете, князь, — с улыбкой сказала графиня. — Ваше лицо сейчас стало несегодняшним, словно вы вдруг увидели себя в прошлом и поняли, что оно гораздо привлекательнее… Верно?

— Пожалуй, — сказал Бестужев чуть смущённо.

— Лицо у вас стало, я бы сказала, мечтательно-жестоким… Полагаю, вам тогда понравилось бы больше. Голову потерять было очень легко, но и награды не шли ни в какое сравнение с нынешними побрякушками. — Она небрежно указала рукой на фрачные ордена Бестужева. — Я вижу, вы им придаёте значение, носите… Мне в прошлом году по причине известного юбилея его величество изволил пожаловать орден Елизаветы (это было произнесено с несомненной иронией, не особенно и скрытой). Разумеется, я не могла обижать императора отказом, это, в конце концов, невежливо… но ни разу его не надевала и не собираюсь.

— Быть может, я совершил бестактность, надев ордена при визите к вам?

— Да нет, отчего же, — безмятежно промолвила графиня. — Носите, если эти глупые побрякушки тешат ваше тщеславие… Один из моих добрых знакомых ордена прямо-таки обожает, не только выпросил у персов звезду Льва и Солнца, но и южноамериканских дипломатов обхаживает с той же целью. На груди у него прямо-таки живого места нет… Но я ему прощаю эту маленькую слабость, так что и вы можете не беспокоиться. Мне странно только одно: что к подобным пустякам чувствителен именно житель Сибири. Насколько я знаю, жизнь там у вас достаточно вольная, законы и столица далеко… Что-то наподобие Дикого Запада, правда? Про Дикий Запад мне рассказывала Луиза, там даже сегодня живут вольнее…

Бестужев припомнил кое-каких своих шантарских знакомых из числа буйных золотопромышленников — и кое-какие собственные приключения, всерьез угрожавшие жизни.

— Вы правы, графиня, — сказал он тихо. — Жизнь в Сибири вольная, куда там американцам с их пресловутым Диким Западом… Простите, я, быть может, вас отвлекаю от обязанностей по отношению к гостям?

— Ну что вы, — сказала графиня. — Гости сами развлекаются, как им угодно, так уж у меня заведено. Я же предпочитаю общаться с новыми людьми, которые меня чем-то заинтересуют… Итак, вы сибирский князь, вы прекрасно стреляете, как я имела случай убедиться… А ещё какие-нибудь увлечения у вас есть?

Моментально усмотрев прекрасную возможность перевести разговор в нужное русло, Бестужев непринужденно ответил:

— Всевозможные технические новинки, новейшие изобретения, от полезных до курьезных.

— Вот как? — сказала графиня, поглядывая на него как-то загадочно. — Ну, кстати, о технике… Пойдёмте. Я хочу, чтобы вы, подобно всем, кто у меня в первый раз, познакомились пусть и не с новинкой, но изобретением полезным, с точки зрения очень многих…

Она встала, и Бестужев торопливо поднялся следом. У него мелькнула мысль, что речь, очень даже возможно, идет как раз об аппарате Штепанека — почему бы и нет?

Графиня уверенно вела его на третий этаж, где было гораздо тише и вовсе не оказалось шумных гостей. Бестужев испытывал нешуточное возбуждение: долгожданная цель казалась близка…

Увы, увы… ещё с порога, окинув быстрым взглядом комнату, он понял, что жестоко ошибался. Он представления не имел, как выглядит в реальности загадочный аппарат Штепанека (из чертежей этого никак нельзя было понять), но здесь не оказалось никаких экзотических научных аппаратов. То, что предстало его взору, имело к технике самое отдалённое отношение — и не интересовало его никогда…

Единственная люстра под зеленым абажуром освещала прямоугольный стол из тёмного дерева: ряды квадратов с числами, кучки и аккуратные стопки золотых монет, небрежно брошенные ассигнации, посередине с характерным треском и щёлканьем вертится нехитрое металлическое колесо, прыгает шарик… Самая обыкновенная рулетка. За столом в напряжённом молчании сидят человек десять, стоит классический крупье в безукоризненном фраке и крахмальной манишке — пожилой, осанистый, похожий статью на английского лорда, в руке, конечно же, лопаточка на длинной ручке.

— Тринадцать, красное, чет!

Колесо остановилось, шарик прочно обосновался в углублении. Над столом пронёсся обычный в таких случаях шумок: смесь разочарованных вздохов с радостными восклицаниями. Крупье проворно орудовал лопаточкой, распределяя выигрыши и проигрыши.

— Сыграете, князь? — Графиня смотрела на него требовательно и пытливо.

В казино Бестужев был один-единственный раз в жизни, да и то по служебной необходимости — ну а уж играть самому ему ни за что не пришло бы в голову. Однако сейчас приходилось повиноваться даме — точнее, называя вещи своими именами, довольно взбалмошной молодой особе.

Он заранее предпринял кое-какие шаги по поддержанию образа натуральнейшего князя из загадочной Сибири. В правом кармане пиджака у него лежала чуть ли не пригоршня золотых монет — на всякий случай, мало ли какая ситуация возникнет, где великосветский салон, там и карточная игра. А сибирские князья, это ведь всем известно, непринужденно таскают золото именно что в карманах, внакладку, пренебрегая пошлыми бумажниками и портмоне… Ну а секретные ассигнования, как уже было отмечено, вынесут и не такие представительские траты…

Одним словом, Бестужев небрежно выгреб из кармана столько золота, сколько в горсть влезло, положил эту блистающую кучку рядом с первым попавшимся номером. Соседи по столу, молодой поручик и пожилая дама в вечернем платье, покосились на него с несомненным уважением, не без зависти.

Крупье торжественно провозгласил в полном соответствии с правилами настоящих казино:

— Фет ву жу, мадам и месье! Рьен не в а плю!

И отработанным движением привел колесо в движение, запустил шарик. Вновь напряжённая тишина, никто, казалось, и не дышит. Шарик подпрыгивал, трещал и постукивал… Остановился наконец. Протянув через стол лопаточку, крупье с бесстрастным лицом сгреб все до единой бестужевские монеты — потому что Бестужев, как оказалось, пополнил ряды проигравших. К чему отнёсся совершенно равнодушно.

— Делайте ваши ставки, дамы и господа!

Бестужев встал из-за стола и вернулся к графине, всё это время наблюдавшей за ним с жадным любопытством.

— И это всё?

Бестужев пожал плечами:

— Сколько у меня с собой было, столько и проиграл. Не ставить же булавку из галстука или часы…

— Бедненький! — с деланым сочувствием протянула графиня, вновь выходя в тихий полутёмный коридор. — Проигрались в пух и прах, мне, право, совестно…

Бестужев пожал плечами:

— Вздор… Деньги были небольшие… Зачем вы меня туда привели?

— Хотите правду?

— Да, разумеется.

Графиня остановилась у высокого окна, повернулась к Бестужеву, загадочно глядя в полумраке:

— Мне просто хотелось посмотреть, как вы поведёте себя за рулеткой.

— И каковы впечатления?

— Любопытный вы человек, князь, — сказала графиня. — У вас на лице не было и тени азарта, всё это вас нисколько не занимало, вы словно выполнили некую повинность, будто билет предъявили кондуктору…

— Я вас разочаровал?

— Ну что вы. Просто я полагала, что сибирский князь должен быть человеком азартным…

— Я азартный человек, графиня, честное слово, — сказал Бестужев. — Но, по моему глубокому убеждению, этот нехитрый механизм ничего общего с азартом не имеет. Ну откуда там возьмётся азарт? Число лунок давным-давно строго оговорено, как и красное-чёрное, чет-нечет… Это всего-навсего случай. Слепой случай.

— А что же тогда для вас азарт?

— Приключения, опасности… одним словом, то, чей исход зависит исключительно от человеческих усилий. Когда сам человек только и влияет на ход событий.

— Ах вот как… Любите приключения?

— Что скрывать… — сказал Бестужев с полузабытой уже лихостью чёрного гусара.

И подумал, что приключений в его жизни, если разобраться, было исключительно мало. Вполне возможно, кому-то стороннему многое им пережитое и могло показаться чистейшей воды приключениями, но для самого Бестужева это были либо исполнение служебных обязанностей, либо непростые жизненные ситуации, в которые лучше бы не попадать. Нет, не был он любителем приключений, терпеть их не мог…

— Я тоже, — призналась графиня. — Пойдёмте?

Бестужев шёл за ней, не задавая вопросов. Лестница на четвёртый этаж уже была совершенно тёмной, и он едва различал ступеньки под ногами — но каблучки графини цокали уверенно, словно она могла видеть во мраке. Очередная анфилада, бледные пятна картин, странная, уродливая фигура справа… Бестужев едва не шарахнулся, но глаза успели привыкнуть к полумраку, и он сообразил, что видит полный рыцарский доспех.

Графиня внезапно остановилась, повернулась к нему:

— У вас богатое воображение?

— Не знаю, могу ли похвастать…

Она придвинулась, насколько позволяло пышное платье, понизила голос:

— Попробуйте представить, что никакого двадцатого века нет. Турки как раз движутся к Вене… кстати, старое крыло дома построено года за четыре до знаменитой битвы… но она ещё не произошла, польский король ещё не спас Европу, и никто пока не знает, как повернутся дела…[6] — Илона положила ему руку на плечо. — Попробуйте представить, что мы с вами там и тогда… У вас получится…

Она замерла, загадочно посверкивая глазами. Понемногу Бестужев стал погружаться в какое-то странное состояние: он, разумеется, не верил, что можно этак вот, запросто, перенестись в прошлое — но в том-то и дело, что здесь, сейчас совершенно ничего не осталось от двадцатого века: не доносилось ни одного звука, присущего исключительно этому прогрессивному и многообещающему столетию, старинная мебель и картины были почти что современниками битвы под Веной, а рыцарские доспехи и вовсе старше её на несколько веков, перед ним стояла молодая женщина, чей пышный наряд ко дню славной битвы уже давным-давно вышел из моды, и его не носили даже старухи… Если поддаться полету фантазии, поневоле начинает казаться…

Он вздрогнул, стряхивая наваждение. Графиня медленно убрала руку. Она откровенно улыбалась:

— Прониклись? Вас начало уносить… Князь, вы не считаете меня сумасшедшей?

— Господи, с чего бы вдруг? — искренне удивился Бестужев.

— А вот некоторые считают, вполне искренне.

— Пренебрегите.

— Я так и делаю, — улыбнулась графиня. — Конечно, я взбалмошная, не без чудачеств — но до сумасшествия мне ещё далеко… Ну, может быть, когда-нибудь… Идемте.

Она уверенно направилась в глубину тёмного коридора. Бестужев шёл следом, уже не пытаясь гадать, что она на сей раз выкинет. Впрочем, он был искренен и сумасшедшей эту очаровательную чудачку не считал — иначе пришлось бы зачислить в сумасшедшие и добрую дюжину лично ему знакомых шантарских богатеев, развлекавшихся порой так звонко и замысловато, что красавице Илоне, пожалуй, и в голову бы не пришло…

Она остановилась перед самой обычной, ничем на вид не примечательной дверью — узорчатые панели, затейливая ручка — открыла её без труда и властно повела рукой:

— Заходите.

Надо сказать, что Бестужев какой-то миг всё же колебался — мало ли какой сюрприз могла устроить очередному гостю эта взбалмошная особа. Но тут же устыдился собственных страхов: на дворе стоял двадцатый век, не имевший ничего общего с иными авантюрными романами, так что там, внутри, не могло оказаться ни голодного медведя на цепи, ни провала с острыми копьями на дне. Что за вздор…

Он сделал несколько шагов и остановился. Сзади послышался жесткий шелест старомодного платья, захлопнулась дверь — и в следующий миг справа вспыхнула неяркая электрическая лампа, розовый стеклянный шар на стене.

Ровным счётом ничего экзотического и уж тем более опасного. Обыкновенная дамская спальня, разве что роскошная, как и приличествует графине старинного рода, явно далёкой от разорения.

— Триста лет назад, могу тебя заверить, нравы были чертовски незамысловатые, — сказала графиня, улыбаясь с лукавым вызовом. — Я перечитала массу старинных хроник, так что поверь уж на слово?

— Зачем? — только и нашёлся сказать Бестужев.

— Потому что я так хочу. Ты наконец назовешь меня просто Илоной? И скажешь, что я — чудо?

— Ты чудо, Илона, — сказал Бестужев именно то, что думал. — Просто чудо. Но что, если…

— Глупости, — решительно оборвала она. — У тебя нет ни очаровательной молодой жены, в которую ты до сих пор влюблен, ни столь же обожаемой возлюбленной, с которой ты счастлив. У тебя усталые и грустные глаза совершенно одинокого человека. Как бы ты ни прикидывался весёлым и довольным жизнью…

Самое печальное было, что она оказалась кругом права — видела его насквозь, как это женщины умеют. Ну а бежать отсюда — жандармский офицер в роли Иосифа Прекрасного, вот смех! — означало бы провалить всё дело. Да и совершенно не хотелось бежать.

Илона придвинулась, насколько позволяло платье, закинула ему руки на шею и нетерпеливо прильнула к его губам. Какой век стоял на дворе, уже было решительно непонятно. Быть может, и вправду семнадцатый.

…Он определённо задремал, уставший и вымотанный последними событиями. Встрепенулся, открыл глаза, с некоторым трудом возвращаясь в реальность, осязаемую и, надо сказать, достаточно приятную. Илона, опершись на локоть, разглядывала его внимательно и серьёзно.

— У тебя было странное лицо, — сообщила она без улыбки. — Беспомощное и жестокое одновременно.

её великолепные волосы ниспадали роскошными волнами — и как же она была очаровательна в этот миг…

— Не надо на меня так смотреть, — сказала она тихо. — Я не желаю, чтобы в меня влюблялись… да и ты этого не хочешь. Так что не нужно. Мне ужасно понравилось, что ты не стал нести романтический вздор, и уж тем более клясться в чём-то таком возвышенном… С чего бы вдруг? Конечно, я красавица и умница, но вряд ли могу кому-то за столь короткое время внушить возвышенные чувства… Лучше мысленно меня назови каким-нибудь нехорошим словом…

— Не смогу, — сказал Бестужев чистую правду. — Это жизнь. Се ля ви…

— Вот именно. А ещё это — наследие предков. — Она отрешённо улыбнулась. — Моя прапрапра… в общем, очень далёкая прабабушка во времена славного короля Матяша Корвина исключительно по своей инициативе завела любовную историю, о которой сплетничал весь двор. Как выразилась бы мисс Луиза с её американским просторечием, закрутила сногсшибательный роман. Пренебрегая всеми тогдашними традициями и моральными устоями…

— И что?

— Прадедушка её убил. Снёс голову мечом средь бела дня, в своём дворце в Буде. Ему, конечно, ничего за это не было — такие стояли времена, правда, король Матяш запретил ему появляться при дворе год… А меня даже убить некому, такая скука… Я ведь должна перед тобой извиниться.

— Это за что же? — искренне удивился Бестужев.

— Я тебя поначалу приняла за одного из этих международных авантюристов. Когда ты только что появился. Здесь уже был один такой, представился черногорским князем, но, как очень быстро выяснилось, вульгарно подбирался к моим брильянтам… Хорошо, хорошо… — Она прикрыла ему губы ладонью. — Не нужно возмущённо доказывать, что у тебя и в мыслях ничего подобного не было, я и так верю. Испытание рулеткой и вообще… Я очень быстро сообразила, что ошиблась. Может быть, и никакой ты не князь Партский… очень уж дурацкое имя, кстати, у меня немало знакомых среди русских дворян, их имена звучат совершенно иначе…

«Скотина Вадецкий, — подумал Бестужев. — Следовало уговориться предварительно…»

— И всё равно, — безмятежно продолжала Илона. — Я в тебе не усматриваю ничего из того, что мелодраматически именуется «злодейскими замыслами». А значит, какое мне дело до того, когда ты врешь, а когда говоришь правду… — Она убрала ладонь. — Хочешь что-то сказать?

— Илона, ты настоящее чудо, — искренне сказал Бестужев.

— Я знаю, — безмятежно сказала Илона. — Я же умница, это тоже наследственное… — Она прыснула. — Но самое смешное, что в наследство я получила ещё и излишнюю доверчивость, которая, пусть и очень редко, даёт себя знать… Нет, я не о тебе. Тут другое. Прапрабабушки — да и иные прапрадедушки — в своё время оказались столь наивны и доверчивы, что отдали кучу денег всевозможным алхимикам, обещавшим золото из глины, эликсир бессмертия и дающие неуязвимость от пуль и стрел талисманы. С астрологами связывались, за дурацкие гороскопы платили горстями золота… — Она фыркнула и продолжала наигранно печальным тоном. — Вот и я однажды поступила в лучших фамильных традициях… Ты и правда интересуешься разными техническими чудесами? Изобретениями?

— Правда, — сказал Бестужев, насторожившись.

— Да, очень искренне прозвучало… Тогда тебе будет интересно. Вставай и пошли.

Она соскользнула с постели, накинула пеньюар, подпоясалась. Видя удивленный взгляд Бестужева, мотнула головой:

— Вон там, в шкафу, есть халат. Правда, будет интересно…

Бестужев довольно проворно извлек из шкафа роскошный мужской халат с шелковыми лацканами, сунул босые ноги в мягкие турецкие туфли с загнутыми носами. Противоречить он и не собирался. Во-первых, Илону явно охватил очередной приступ взбалмошности, во-вторых… А почему бы и нет? С неё станется посреди ночи (собственно, уже вот-вот и утро наступит) поднять из постели Штепанека, чтобы продемонстрировать гостю аппарат. Особа вроде неё с каким-то там изобретателем самого что ни на есть простого происхождения будет обращаться бесцеремонно…

Интересно только, зачем она извлекла из ящика изящного ночного столика немаленьких размеров ключ на длинной цепочке? Не может же она держать бедного изобретателя взаперти, как её буйные и спесивые предки держали, по слухам, алхимиков?

Бестужев пошёл следом, не задавая вопросов. Стояла совершеннейшая тишина, гости, видимо, давно угомонились, а то и разъехались. Илона бесшумно, как привидение, скользила впереди в своих мягких туфлях, на ходу высвобождала ключ из спутавшейся комком цепочки.

Спускаться по лестнице она не стала, направилась в конец коридора, остановилась перед дверью слева, вставила ключ в замок и легко повернула. Зажгла электрический свет — государь Франц-Иосиф наверняка при виде ярко сиявших ламп поклялся бы, что ноги его здесь не будет…

Не особенно и большая комната с единственным окном — очевидно, нечто вроде бывшего чулана, такой уж вид — была практически пуста, только посередине, на деревянной подставке высотой человеку до колен и размером с обеденный стол в квартире средней руки чиновника возвышался аршина на три некий предельно загадочный… аппарат? агрегат? сооружение? Бестужев так и не сумел подобрать нужного слова. Это ни на что знакомое не походило. Несколько то ли колес, то ли исполинских шестерёнок размером со штурвал корабля, расположенных то горизонтально, то вертикально, сверкающие металлические рычаги наподобие паровозного кривошипа, катушки тщательно намотанной медной проволоки, блестящие шары чуть поменьше бильярдных на стержнях разной высоты, шестерни поменьше, с тарелку и с чайное блюдечко, пучок электрических проводов, какие-то циферблаты с одной-единственной стрелкой… Причудливое было сооружение и абсолютно непонятное. В одном Бестужев был уверен: — это никак не может оказаться телеспектроскоп Штепанека, он же дальногляд. Достоверно, по косвенным обмолвкам, известно, что он умещается в два чемодана, и у него есть нечто вроде объектива, как у камеры-обскуры или фотоаппарата. По косноязычному описанию Вадецкого, не питавшего склонности к технике: «Два таких ящика, один с объективом, другой со стеклянной стенкой, на которой и появляется изображение…» Нет, это никак не дальногляд…

— Каково? — с оттенком гордости поинтересовалась Илона, подошла к таинственному сооружению и провела пальцем по самой большой шестеренке, чей обод был украшен огранёнными стеклянными призмами размером с кулак. — Производит впечатление?

— Пожалуй, — согласился Бестужев, успевший обойти вокруг эту махину, но не приблизившийся оттого к разгадке ни на шаг.

— Тебе не приходилось читать роман Уэльса «Машина времени»? Когда-то он был в большой моде…

— Приходилось, — кивнул Бестужев. — Занятное чтение.

— Так вот, это и есть машина времени. Самая натуральная.

— Ты шутишь?

— Нисколечко, — сказала Илона. — По крайней мере, изобретатель клялся всеми святыми и техническим прогрессом, что создал машину времени, почерпнув идею у мистера Уэльса…

— Так-так… — кивнул Бестужев. — И во сколько тебе это обошлось, если не секрет?

— Примерно в сорок пять тысяч крон, — покаянно призналась Илона. — Ты знаешь, вполне вероятно, он был не обманщиком, не примитивным шарлатаном, а искренне верил, что это будет работать… Он и вправду закончил весьма солидное учебное заведение в Берлине, я потом нанимала сыщика, он всё проверил… Действительно, дипломированный инженер-электротехник, издал две книги по своей специальности, даже был профессором в Тюбингене…

«Это не Штепанек, разумеется, — подумал Бестужев. — Штепанека к ней привез Вадецкий всего пару дней назад, он не успел бы за это время смастерить этакое угробище…»

— И ты поверила? — спросил Бестужев со всей возможной деликатностью.

— А как мне было не поверить? — сказала Илона. — В конце концов, сейчас что ни день появляются самые поразительные изобретения, каких лет десять назад и представить было невозможно. Кстати, мой дедушка до сих пор не верит в аэропланы, считает их ловким надувательством для выкачивания денег у простаков — и переубедить его невозможно, а доказать наглядно пока нереально: авиаторы в наших местах ещё не появлялись, а ехать самому куда-то, чтобы убедиться… Он категорически отказывается и твердит, что аэропланы — сплошной обман. Одним словом, всё, что он говорил, выглядело чертовски убедительно. Он исписывал страницы формулами и цифрами, чертил диковинные схемы… Учёные над ним смеялись — но, с другой стороны, иные светила науки точно так же вышучивали те изобретения, что потом оказались крайне полезными…

— Резонно, — сказал Бестужев.

— Прошлое… — сказала Илона с непередаваемой интонацией, завороженно глядя куда-то вдаль. — У меня закружилась голова, и трезвый рассудок отказался служить. Когда я представила, что могу оказаться в прошлом и своими глазами увидеть… Да я бы осталась там навсегда! И не горевала бы об этом столетии нисколечко.

Она настороженно покосилась на Бестужева, явно ожидая, что он начнёт вышучивать. Бестужев промолчал, и она облегчённо вздохнула.

— И что ты сделала потом? — спросил он.

— А что я могла сделать? — печально сказала Илона. — Судиться с ним, как с вульгарным аферистом, было бы величайшей пошлостью, недостойной Бачораи. А другие методы, — она мечтательно закатила глаза, — в нашем веке считаются предосудительными… Нет, конечно, у меня наверняка хватило бы решимости проткнуть этого горе-изобретателя дедовской саблей, но в двадцатом веке к таким вещам уже относятся не так, как триста лет назад, и я стала бы посмешищем для бульварных газет. А этого никак нельзя было допустить, дело не во мне, а в славной фамилии Бачораи…

— Интересная махина, — сказал Бестужев, чтобы её приободрить.

— Да уж конечно! — грустно улыбнулась Илона. — Самое смешное, что она и работает… то есть не работает, конечно же, но в действие приводится…

Она подошла к чёрной эбонитовой доске на стене, уверенно опустила рубильник с деревянной ручкой. Что-то басовито, надрывно загудело, послышался скрежещущий визг (Бестужев хотел из предосторожности отодвинуться подальше, но Илона осталась на месте, и он не рискнул показаться трусом). Гудение усилилось, стало ровным, огромная шестерня колыхнулась и медленно пришла в движение, стала набирать обороты. Одна за другой большие и маленькие шестеренки, дёрнувшись, начали вращаться, размеренно, плавно, практически бесшумно ходили кривошипы, шары на стержнях двигались вверх-вниз, куски гранёного стекла понемногу слились в сплошные сверкающие круги. Кое-где проскакивали короткие фиолетовые искры. Понемногу всё пришло в некий ритм, махина работала неспешно и равномерно, как хороший часовой механизм, без особого шума и дисгармоничного лязга, всё вертелось, выдвигалось, опускалось, стрелки на циферблатах, пометавшись поначалу, замерли на определенных делениях.

— Действует, как видишь, — сказала Илона, печально кривя губы в детской почти обиде. — Вот только толку от неё нет никакого, не собирается она ничего и никого во времени перемещать…

— Всё равно занятная вещь, — сказал Бестужев. — Я бы у себя в особняке такую поставил, курьёза ради.

— Нет уж, я её никому не отдам и не продам, — сказала Илона. — Пусть стоит под замком, как памятник моему глупому легковерию. Ключ только у меня, получается, как в сказке о Синей Бороде — запертая комната, хранящая страшную тайну властелина замка.

— Жаль, что мне не удастся увезти из Вены какой-нибудь технический курьез, — сказал Бестужев, видя великолепную возможность повернуть разговор в нужном направлении. — В Петербурге и в Берлине мне повезло. Забавные аппараты попались, совершенно бесполезные, но веселящие гостей…

Илона подняла рубильник. Понемногу останавливались шестеренки, перестали перемещаться вверх-вниз шары, незадачливое детище неведомого изобретателя-шарлатана вновь выглядело мёртвым нагромождением железа.

— Ну, делу легко помочь, — сказала Илона самым обыденным тоном. — Вадецкий как раз привез ко мне одного забавного изобретателя, он придумал что-то вроде кинематографа, только это не совсем кинематограф… В одной комнате устанавливается объектив, а в другую по проводам передаётся изображение того, что там происходит: цветное, чёткое… Занятная игрушка, но она мне быстро надоела, скучно стало…

— И куда ты её дела? — спросил Бестужев, затаив дыхание.

— Я этот аппарат вместе с изобретателем уступила Руди фон Гессеру, — сказала Илона так же обыденно. — Он был у меня, очень заинтересовался, вот я и отдала без всякой жалости, мне самой аппарат надоел…

Насколько мог небрежно Бестужев произнёс:

— Любопытно было бы посмотреть. Я очень интересуюсь кинематографом, у меня есть несколько аппаратов…

— Это не совсем кинематограф. Ты видишь в стеклянном ящике всё, что происходит в соседней комнате… в общем, там, где установлен объектив…

— всё равно это, должно быть, интересно…

— Да, поначалу. Но прискучит быстро. Если хочешь, я телефонирую Руди, поедешь к нему в гости и сам посмотришь. Я скажу, что ты мой друг, это ведь будет чистая правда…

— И далеко ехать?

— Ну что ты, он сейчас в своём венском особняке.

Ну, наконец-то! Снова обозначился след… и пускаться по нему следовало незамедлительно, потому что весьма опасные конкуренты так и наступали на пятки…

Илона безмятежно продолжала:

— Можешь поехать с Луизой, она тоже заинтересовалась этим аппаратом и хотела его посмотреть. Журналистка, сам понимаешь, они в Америке любят разные диковины и курьёзы…

Вот теперь у Бестужева не осталось никаких сомнений, что эмансипированная заокеанская гостья профессора Клейнберга и мисс Луиза, столь прекрасно владевшая оружием, — одно и то же лицо. Абсолютно невероятное было бы совпадение… Вот только для кого она работает? Или ею движет всего-навсего извечная любовь репортеров к сенсациям?

Илона, ещё раз бросив печальный взгляд на несостоявшуюся машину времени, направилась к выходу. Бестужев пошёл следом, обуреваемый жгучим нетерпением: так и подмывало кинуться из особняка сломя голову в поисках неведомого Руди — но об этом, разумеется, и речи быть не могло, ни один воспитанный человек так себя вести не будет…

— Я, к сожалению, с тобой поехать не смогу, — сказала Илона с какой-то очень уж загадочной улыбкой. — Приличия не позволяют. Насколько я знаю шалопая Руди, он с аппаратом развлекается так, что дамам там появляться не стоит…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

НОВЫЕ ОСЛОЖНЕНИЯ

Бестужев шагал по дорожке, вымощенной с исконно немецким тщанием. Особняк уже скрылся за вековыми деревьями парка, солнце поднялось довольно высоко. Сказать по совести, никаких особенных моральных терзаний из-за того, что неожиданно стал случайной игрушкой взбалмошной светской красавицы, он не испытывал по свойственному ему в жизни здоровому цинизму. Во-первых, всё пошло на пользу делу, а во-вторых, некоторые, что греха таить, многое бы отдали за то, чтобы оказаться на его месте. И воспоминания у него остались самые приятные: он был провожаем тепло и сердечно, с поцелуями и заверениями, что ничего на этом не кончается, а лишь начинается, он мог теперь явиться к нынешнему хозяину Штепанека, ссылаясь на рекомендацию Илоны, и, наконец, сейчас к воротам должен был подъехать экипаж, специально госпожой графиней отряженный, чтобы увезти его из этого загородного района к местам гораздо более, как выражаются учёные люди, урбанизированным.

Вот только… Каким бы приятным (и полезным для дела) ни оказалось приключение, он предпочёл бы, чтобы на месте Илоны была совсем другая особа. Которая в данный момент пребывала от него на расстоянии нескольких тысяч верст.

Но что тут поделать? Таня, Танечка Иванихина для него сейчас словно бы пребывала на Луне. Или ином отдалённом небесном теле, сообщение с коим существует только в фантастических романах. Он покидал Шантарск в такой спешке, что и речи не было уговорить кого-то передать ей хоть краткую прощальную записочку. Писать ей из Петербурга было бы предприятием, заведомо обречённым на провал: папенька-сатрап, никаких сомнений, изничтожил попавшее бы ему в руки письмо в три секунды. А своего петербургского адреса он Тане как-то не удосужился сообщить — никто не мог предполагать такого финала.

Самым разумным было бы выкинуть её и из сердца, и из памяти, навсегда и бесповоротно. Иванихин насчёт свадьбы не шутил — а сама Таня живой человек, не персонаж сентиментального романа, из-под венца не сбежит и безбилетной пассажиркой на тендере транссибирского экспресса в Питер к нему не заявится. И это вовсе не означает, что она плохая, дурная, скверная. Просто-напросто они все обитали в реальном мире, к сентиментальным романам имевшем отношение самое отдалённое. И потому надлежало принимать спокойно…

Он встрепенулся и поднял голову, заслышав демонстративное громкое покашливание. У крылечка флигеля (судя по виду, предназначенному для отдыха не самых почётных гостей) переминался с ноги на ногу Вадецкий с видом одновременно решительным и униженным. Бестужев всё понял.

— Доброе утро, — сказал он с легкой усмешкой. — Вышли напомнить, что за мной числится некий должок? А вы уверены, что он за мной числится?

— Ну как же! — сказал Вадецкий с видом игрока, поставившего всё на карту. — Меж нами возникла чёткая договоренность…

— Я помню, — кивнул Бестужев. — Вы должны были получить ещё пять тысяч, в случае если бы привели меня туда, где находится Штепанек… но в том-то и пикантность ситуации, дружище Карльхен, что его здесь не оказалось. О чём вы наверняка узнали ещё вчера.

— Но кто мог знать, что он так быстро прискучит графине…

— Это уже детали, — сказал Бестужев без особого сочувствия. — Буква договора, знаете ли…

— Но я знаю, где он сейчас находится…

— Я тоже, — сказал Бестужев. — У некоего Руди.

— Некоего… — саркастически усмехнулся Вадецкий. — Рудольф фон Моренгейм, дальний родственник императорской фамилии…

— Это, в принципе, тоже совершенно ненужные мне детали, — пожал Бестужев плечами.

— Я могу вас туда привезти, мне позволено там бывать…

— Сложилось так, что я туда могу явиться и без вашей рекомендации, — сказал Бестужев.

У Вадецкого обозначилось на лице какое-то странное выражение: смесь нахальства и робости. Он сказал мнимо равнодушным тоном:

— Будь на моём месте человек не столь благородный, госпожа Илона Бачораи могла бы очень быстро узнать о подлинном облике некоего сибирского князя…

Бестужев усмехнулся. И ответил с холодной расстановкой:

— Будь на моём месте человек, не склонный особо обращать внимание на законы, кое-кого после таких откровений могли бы и выловить из прекрасного голубого Дуная, куда он угодил по собственной неосторожности да так и пошёл ко дну, не крикнув. Вы же сами, Вадецкий, признавали недавно, что крупные концерны мало похожи на филантропические общества… — Он подошёл вплотную и наставительно постучал указательным пальцем по галстучному узлу собеседника. — И ещё. Обязательно бы встал вопрос, кто рекомендовал всем этим благородным господам беззастенчивого авантюриста, кто во всеуслышание именовал его сибирским князем и владельцем золотых рудников… И наконец, Вадецкий… Вам не приходило в голову, что я и в самом деле могу оказаться нешуточной персоной? Пусть и не «сибирским князем»? Я не привык, чтобы меня шантажировали.

— Господи, я и не пытался… Я просто хотел напомнить о нашем договоре…

— Который, собственно говоря, не выполнен, — не без жесткости произнёс Бестужев. — А если Штепанека не окажется и там? Если и там он, прискучив, пустился неведомо куда? В нашем мире, дорогой Карл, такими деньгами не разбрасываются.

Ему показалось, что у незадачливого репортера сейчас слезы брызнут из глаз. Похоже, он уже привык считать эти пять тысяч своими, возможно, мысленно уже и нашёл им применение. У Бестужева мелькнуло в душе нечто похожее на сочувствие — так, легонький проблеск, вовсе не делавший его добрым филантропом…

Он обернулся, заслышав цоканье копыт и стук колес — вдалеке, в аллее, показался открытый экипаж, запряжённый парой каурых, направлявшийся прямо к воротам.

— Ну хорошо, — сказал Бестужев. — Я всё же попытаюсь что-то для вас сделать, Вадецкий. Ситуация, конечно, подлежит двоякому толкованию, однако… Я приглашен к барону Моренгейму в семь вечера… вы, коли уж имеете доступ в дом, должны непременно оказаться там на часок, а то и на два пораньше. Вы разыщете Штепанека и подготовите его к нашей встрече. Скажете, что его изобретением заинтересовался… ладно, пусть это и в самом деле будет Швеция, кто узнает? Заинтересовался шведский полковник, уполномоченный своим военным министерством предложить за аппарат сто тысяч золотом… и, разумеется, пригласить Штепанека в качестве консультанта за отдельное жалованье. Уяснили? Только я вас прошу… — Его голос стал вовсе уж жестким, а глаза смотрели недобро. — Не вздумайте в этой ситуации выкраивать какой-нибудь куртаж для себя. Достаточно вам будет и тех пяти тысяч. Уясните это себе накрепко.

— Да, конечно…

— И ещё, — продолжал Бестужев безжалостно. — Не забывайте, что я сейчас, собственно говоря, единственная ваша надежда и опора. Господа французские анархисты взялись за вас крепенько. И ваше бюро, и квартира им прекрасно известны и сейчас наверняка под наблюдением, так что показаться там было бы самоубийством. Ну а люди, которых я представляю, способны обеспечить и защиту, и укрытие…

— Я понимаю… Понимаю…

— Вот и прекрасно, — сказал Бестужев уже дружелюбно. — А посему мы с вами сейчас отправимся к одному моему другу, который приютит вас до вечера и присмотрит, чтобы вас ненароком не обидели эти дурно воспитанные французы…

— Да, конечно, я с радостью…

Экипаж подкатил к ним. Кучер, как и сидевший рядом с ним лакей были опять-таки одеты по моде трехсотлетней давности — очаровательная Илона была последовательна в своих увлечениях. Правда, сабель при них не имелось — милая графиня не склонна доводить пристрастия к старине до абсурда…

Лакей, спрыгнув с козел, проворно распахнул дверку и склонился в поклоне:

— Господин князь…

Бестужев непринужденно уселся, рядом с ним примостился Вадецкий, нахохлившийся, грустный. Страж у ворот проворно распахнул оные, и коляска выехала на широкую аллею, обсаженную раскидистыми вязами.

— Куда прикажете доставить ваше сиятельство? — почтительно осведомился лакей, повернувшись вполоборота.

— В квартал Бельведера, — не раздумывая, распорядился Бестужев.

Он не собирался устраивать Вадецкого ни на собственной квартире, ни на той, что снял Лемке: при удаче на какой-то из них и предстояло на время поселить Штепанека с аппаратом. Так что Вадецкого, человека безусловно чужого (да ещё оказавшегося на крючке у анархистов), никак не следовало на эти квартиры наводить. А поселить его лучше всего будет на той квартире, где обосновались два филёра из петербургского летучего отряда, по предложению Бестужева прибывшие в Вену: мало ли какая необходимость возникнет, люди опытные, огни и воды прошли, немецким владеют сносно, от них репортер не сбежит. И потому…

Он встрепенулся, перегнулся через лакированный борт коляски и посмотрел вперед из-за спины кучера. Впереди, довольно близко, стоял большой чёрный автомобиль с поднятым верхом: так, что перекрыл широкую аллею и объехать его было невозможно ни справа, ни слева…

Прежде всего Бестужев подумал о передовых взглядах Гравашоля на технический прогресс, то есть о привычке использовать авто. Раздобыть его в Вене не труднее, чем нанять фиакр, были бы деньги…

Потом он покосился на Вадецкого, казавшегося всецело углубленным в собственные невесёлые мысли — и в голове возникли вовсе уж печальные подозрения. Человек, с превеликой охотой продающий свои знания за деньги, сплошь и рядом одним «торговым партнером» не ограничивается, а старается вести себя подобно ласковому теляти из русской мужицкой поговорки. В конце концов, Гравашоль мог именно его подвести к Бестужеву вместо обычной слежки. Что до взрыва бомбы в пресс-бюро Вадецкого… Это могло оказаться искусной инсценировкой, укрепляющей доверие к «подсадной утке». В своё время, внедряя Бестужева к венским революционерам-эмигрантам, даже инсценировали убийство им «царского сатрапа», да так убедительно, что у опытных боевиков и сомнений не возникло…

Он мимолетно коснулся потайного кармана, где покоился браунинг с парой запасных обойм. Если бы из авто стали выскакивать уже знакомые рожи французского происхождения, он превосходно успел бы загнать патрон в ствол, выпрыгнуть из коляски, укрыться за одним из могучих вязов… У них наверняка есть и бомбы, но не пулеметы же…

Кучер начал понемногу натягивать вожжи. Вадецкий вел себя абсолютно равнодушно, и Бестужев подумал: а зачем, собственно, Гравашолю устраивать этакую засаду? Хотя… Он может именно за Вадецким охотиться…

Бестужев опустил руку под пиджак, легонько сжал пальцами рифленую рукоятку, чтобы моментально выхватить при нужде. Правая передняя дверца большого мощного авто распахнулась без излишней спешки, неторопливо вылез человек в сером костюме и, помахивая тросточкой, двинулся навстречу экипажу.

Бестужев тут же разжал пальцы и убрал руку. Потому что к ним приближался старый знакомец, не имевший никакого отношения к революционерам всех мастей — то есть он к ним имел самое прямое касательство, но исключительно в том смысле, что неустанно за ними охотился с бульдожьим упорством. Граф Герард фон Тарловски, бывший офицер гвардейской кавалерии, нынешний чин тайной полиции империи.

Впрочем, никакой такой особенной радости Бестужев и не почувствовал, наоборот. В данной ситуации такая встреча могла и стать источником хлопот… Сейчас Бестужев как раз не занимался охотой за революционерами, и его миссия в глазах австрийских коллег могла выглядеть предосудительно. Охранное отделение тоже не пришло бы в особенный восторг, стань ему известно, что по Санкт-Петербургу шныряют австрийские агенты, пытаясь приобрести изобретение русского инженера, пусть даже и не числившееся среди военных тайн, не особенно государству и нужное…

Лошади остановились. Лакей выжидательно обернулся к Бестужеву, ожидая распоряжений.

— Всё в порядке, — сказал Бестужев. — Я знаю этого господина, мы поговорим короткое время…

Он вылез из коляски и быстрым шагом двинулся навстречу австрийцу, чтобы оказаться подальше от всех, кто сидел в экипаже, и они не могли бы ничего расслышать. Должно быть, те же мысли пришли в голову Тарловски, потому что он остановился, ожидая Бестужева.

— Бог ты мой, какая встреча! — воскликнул молодой австриец, когда они сошлись совсем близко. — Господин Краузе собственной персоной! Выглядите вы прекрасно, дела, надеюсь, обстоят наилучшим образом?

«Значит, вот так, — подумал Бестужев. — Они меня уже установил и… а что им известно ещё?»

Предусмотрительности ради он быстренько попытался прикинуть, в чём его можно обвинить с точки зрения законов Австро-Венгерской империи. Шпионаж решительно отметаем: изобретение Штепанека властями отвергнуто… нет, вообще-то остаётся ещё предосудительная связь с тем австрийским военным чиновником, за скромные деньги распродающим архивные бумаги военного министерства… но бумаг этих при Бестужеве давно нет… а его паспорт на имя коммерсанта Краузе, собственно, подлинный, потому что не подпольными умельцами смастерен, а державой выдан, а следовательно, ею же будет признан подлинным… Вроде бы никаких претензий к Бестужеву у австрийской юстиции быть не может, ну почти не может… Если секретная служба по каким-то своим мотивам возжелала раздуть дело… скажем, какой-то чин, особыми успехами по службе не блещущий, решил прогреметь в качестве борца с иностранным шпионажем… в любой стране такие штукари сыщутся… Ну, будь что будет!

— Дела идут средне, любезный граф, — сказал он, пытаясь держаться непринужденно. — Ни особенных достижений, ни провалов.

— Не побеседовать ли нам в машине? — предложил Тарловски. — Чтобы иметь полные гарантии от посторонних ушей? — Он тонко улыбнулся: — Не беспокойтесь, господин Бестужев, никто не собирается вас арестовывать…

Говорил он правду или нет, другого выхода всё равно не оставалось. Вслед за австрийцем Бестужев влез на заднее сиденье авто. Шофер и ухом не повел, словно их обоих для него не существовало — чувствовалась неплохая выучка.

— Изволите кружить в вихре светских удовольствий? — осведомился Тарловски беспечным тоном салонной болтовни. — Надеюсь, вы осмотрели замечательную машину очаровательной графини Бачораи?

— Да, графиня удостоила меня этой чести, — сказал Бестужев ему в тон.

— Я вижу, во время нынешнего вашего визита к нам вы уделяете особенное внимание не людям, а механизмам…

У Бестужева не было никакой охоты затягивать этот словесный лаун-теннис, и он, хотя и с надлежащей вежливостью, но подчеркивая деловитость вопроса, осведомился:

— Чему обязан удовольствием видеть вас снова?

— Служба, разумеется, — сказал Тарловски тоже совершенно другим тоном. — Согласитесь, происходящее меня прямо касается. Целая группа офицеров сопредельной державы — причем отнюдь не интендантов или кавалерийских ремонтеров — развернула в столице бурную деятельность…

Глупо и смешно было бы отпираться, изображая неразумное дитятко. Бестужев сказал спокойно:

— Мне представляется, эта деятельность никоим образом не направлена против интересов Австро-Венгрии…

— Пожалуй, — кивнул Тарловски. — И тем не менее происходящее, как бы это поточнее выразиться… Ну, скажем, выходит за рамки обыденного. Ваша погоня за аппаратом…

— За аппаратом, который никоим образом не интересует власти вашей империи, — уточнил Бестужев.

— Да, бесспорно… И тем не менее. Вся эта суета вокруг телеспектроскопа сопровождается эксцессами, на которые ни одна полиция мира не станет смотреть спокойно. Чуть ли не в центре спокойной, мирной столицы начинается револьверная пальба, взрывают бомбы… Вы прекрасно понимаете, что подобные происшествия немедленно попадают в сводки, рапорты и доклады, уходящие на самый верх…

— Лично я…

— Лично вас никто ни в чём подобном не обвиняет, — серьёзно сказал Тарловски. — Лично вы не стреляли и не бросали бомб… но вы же не станете отрицать, что замешаны во всем этом? Поставьте себя на мое место, на место моих начальников… Ситуация близка к политическому скандалу. Давайте не будем ходить вокруг да около, господин Бестужев. Я прекрасно понимаю, что вы ничем не руководите и ничего не решаете… но мне как раз и поручено через вас высказать неудовольствие действиями ваших… начальников. Мое начальство желает, чтобы вы довели это до их сведения. Чтобы скандал в интересах обеих сторон удалось погасить в зародыше.

— Но скандала, собственно, нет…

— Вы полагаете? — цепко глянул на него австриец. — А не угодно ли ознакомиться вот с этим?

Он раскрыл лежавшую рядом с ним на кожаном сиденье папку, достал фотографию небольшого формата, не наклеенную на паспорт, протянул Бестужеву. Это был моментальный снимок, изображавший прилично одетого человека в какой-то странной позе… и Бестужев очень быстро сообразил, в чём странность: человек лежал на спине, на каком-то ковре, нелепо вывернув голову, — и он был, несомненно, мёртв, горло перерезано от уха до уха, кровь тёмной лентой протянулась по груди, поперек белоснежной манишки, испачкала рукав пиджака, ковер…

— Не самое приятное зрелище, верно? — спросил австриец. — Убитый пребывал в Вене, выдавая себя за представителя бельгийской электротехнической фирмы. Не знаю, имеет ли он отношение к электротехническим фирмам, но вот то, что его бельгийский паспорт подделан, мы установили совершенно точно. Кто он на самом деле и откуда, пока что не представляется возможным определить. Уточнить вам, что за аппарат он собирался приобрести и у кого, или вы догадались сами?

— Пожалуй, догадался, — угрюмо сказал Бестужев.

— Ознакомьтесь со вторым снимком.

ещё один труп, но на сей раз на нём не заметно видимых ранений — и лежит он не в помещении, а, судя по кустам какого-то здешнего бурьяна, попавшему в объектив рваному башмаку и тому подобному мусору, поднят где-то на пустыре — свалка, городская окраина…

— Убит выстрелом в спину в трущобах в восточном районе города, — с бесстрастностью врача-прозектора продолжал Тарловски. — На этот раз — никаких документов и вещей, способных помочь определить, откуда он — но некоторые детали опять-таки указывают, что бедняга — иностранец. Что любопытно, он тоже был замечен в попытках установить местонахождение изобретателя по фамилии Штепанек… Как видите, полная правда ещё сложнее и трагичнее, чем вам представляется. Изобретение вроде бы совершенно никчемное, но вокруг него началась неприглядная возня: уличные перестрелки, бомбы, два трупа… Вы понимаете, что можете оказаться на третьей фотографии? И мы не сможем ничему воспрепятствовать: вы мастер своего дела и постоянно уходите из-под наблюдения… Мне бы не хотелось однажды оказаться вызванным на осмотр вашего трупа. Обстоятельства, при которых мы познакомились, вызывают к вам определенную симпатию, мы с вами, строго говоря, коллеги по ремеслу… но то, что происходит, многих тревожит. Вы не хуже меня знаете, как в таких случаях протекают события. Они вплотную подошли к ситуации, когда кто-то облеченный властью… большой властью, ударит кулаком по столу и потребует: «Пресечь!» И придётся пресекать, приказ есть приказ…

— Я понимаю, — сказал Бестужев, не глядя на собеседника.

С неожиданной мягкостью Тарловски сказал:

— Боюсь, вы не понимаете всего… Я уверен, что вы, как офицер, дворянин, благородный человек, расскажете то, что от меня сейчас услышите, лишь тем, кому это необходимо знать… Скандал, который вот-вот разгорится, затрагивает самые высокие сферы. У нас есть силы, которые с превеликой охотой раздуют самую настоящую истерику по поводу «резвящихся в Вене русских военных агентов», чтобы использовать это против лиц, занимающих крайне высокое положение. Лично мне этого категорически не хотелось бы, я слишком тесно связан…

— Ах вот оно что, — сказал Бестужев без особого удивления. — Значит, вы принадлежите к партии эрцгерцога Франца-Фердинанда? Да, теперь многое становится понятным…

Трудами людей из военной разведки он с некоторых пор прекрасно ориентировался в хитросплетениях интриг австрийских высших сфер…

Наследник австро-венгерского трона, эрцгерцог Франц-Фердинанд, пожалуй, никак не мог считаться другом России и особой любви к ней не испытывал. Однако он, что давно известно, был категорически против возможной войны с Россией — в чем решительно расходился с прогерманскими деятелями Шенбрунна. Мало того, эрцгерцог (что не особенно и скрывал) намеревался превратить Австро-Венгрию в Австро-Венгро-Славию: создать Хорватское королевство, передать ему все населенные славянами земли империи и представить этой новой области равные с Австрией и Венгрией права. Причем его высочество был вовсе не прожектером, а человеком сильным, жестким, волевым. Он уже сформировал свою партию, людей из своего окружения старался расставлять на важные посты, а его военную канцелярию уже несколько лет всерьез считали «параллельным Генштабом». Учитывая преклонный возраст государя императора Франца-Иосифа, планы эрцгерцога вовсе не выглядели делом далёкого будущего.

И они, как легко догадаться, вызывали лютое неприятие у многих весьма значительных господ из Вены и Будапешта. Вот, значит, каков расклад… И Тарловски, сразу ясно, свою судьбу и карьеру связывает именно с эрцгерцогом — что ж, вполне понятные стремления, сулящие в скором будущем серьёзные выгоды…

— Я вижу по вашему лицу, что вы всё понимаете, — негромко произнёс Тарловски. — Постарайтесь передать вашему начальству всю сложность ситуации. Продолжая гоняться за аппаратом Штепанека, вы, русские, добьетесь лишь мимолетной выгоды. Громкий скандал с «русским шпионажем» не принесёт особо значительного ущерба известному лицу, но всё же причинит некоторые неприятности возглавляемой им партии и, вполне возможно, нанесет ряд мелких тактических поражений. А нам бы этого совсем не хотелось… да и России, думается, не на руку проигрыши нашей партии.

— Да, безусловно, — медленно произнёс Бестужев.

Он не чувствовал ни малейшей гордости оттого, что невзначай оказался замешан в столь высокие дела. Это был не его уровень компетенции, ему совершенно нечего было делать на таких высотах — тут нужен человек с наполеоновским честолюбием, которым Бестужев как раз не обладал. Хотелось одного — побыстрее обо всем этом забыть. Залетела ворона в высокие хоромы…

— Мне достоверно известно, что противная сторона уже всерьез готовится раздуть скандал, — продолжал Тарловски. — Как вы легко догадаетесь, не только наша партия располагает нешуточными возможностями по части политического сыска. Боюсь, вы все уже установлены не только моими подчиненными, но и другими. ещё три-четыре дня — и можно ожидать каких-то действий. Я вас прошу, сумейте обрисовать вашему начальству всё, что вы здесь слышали, так, чтобы это послужило к максимальной выгоде обеих сторон. Мы не друзья России, господин Бестужев… но мы прилагаем все силы, чтобы наши страны никогда не стали военными противниками, и вы должны это оценить. И помните: те, кто нам противостоит, тоже достаточно сильны…

— Я постараюсь убедить… — сказал Бестужев. — Три-четыре дня, вы говорите?

— Не меньше… но и никак не больше. Нам точно известно, что уже разработаны некие планы, предусматривающие и аресты «зловредных шпионов», и шум в прессе, и соответствующим образом составленные доклады на высочайшее имя. В подобных интригах не церемонятся и бьют со всего размаху. Так что торопитесь. В конце концов, аппарат — совершеннейшая безделка, и мне, признаться, непонятно упорство иных ваших генералов. Даю вам честное слово офицера и дворянина, что я сейчас выступаю как ваш друг… — Граф усмехнулся. — Ну, предположим, не совсем друг, в большой политике не бывает друзей… однако, как явствует из сложившейся ситуации, и мы, и вы объединены общей выгодой. Ни нам, ни вам этот скандал совершенно не нужен.

— Я ценю вашу искренность, граф, — серьёзно сказал Бестужев.

Он подумал: а ведь ничего, собственно, не случилось страшного. Нельзя сказать, что всё пропало. Просто-напросто следует из кожи вон вывернуться, но успеть управиться раньше, чем враждебная эрцгерцогу партия начнет осуществлять задуманное. И волки будут сыты, и овцы целы. Нужно успеть…

Он кивнул на лежащие меж ними печальные фотографии:

— Вы ещё не вышли на след этих субъектов?

— Пока нет, — чуть помедлив, признался Тарловски. — Ясно, что речь идет не о простых уголовниках — к чему им аппарат? Голову даю на отсечение, действуют господа совсем другого полета.

— Вот именно, — сказал Бестужев. — Это Гравашоль. Вам ведь не нужно растолковывать, о ком идет речь?

— Гравашоль в Вене?!

— Можете быть уверены, — сказал Бестужев. — Я с ним столкнулся нос к носу совсем недавно. Представления не имею, зачем ему понадобился аппарат, но он охотится за Штепанеком прямо-таки яростно. Учитывая его личность, репутацию и прошлое, не удивлюсь, если его молодчики и стоят за всем этим… — Он снова кивком показал на фотографии.

— Ну что же, — недобро щурясь, произнёс Тарловски. — Спасибо за подсказку, ротмистр, я немедленно предприму кое-какие меры. Кто бы мог подумать, что мы будем иметь честь увидеть у нас самого Гравашоля… Руперт!

Шофер, не оборачиваясь к ним, кивнул и что-то сделал, от чего двигатель авто мощно зарокотал. Бестужев понял, что разговор о серьёзных делах окончен — видно было, что Тарловски охвачен прекрасно знакомым и Бестужеву охотничьим азартом…

— Всего наилучшего, господин граф, — сказал он, закрывая за собой дверцу машины.

Она тут же развернулась и, набирая скорость, понеслась в сторону Вены. Глядя ей вслед, Бестужев удовлетворенно улыбнулся: месье Гравашолем вскорости должны были заняться люди с серьёзными возможностями… Причем, что немаловажно, здесь не Франция, где некоторая часть общества (подобно российской интеллигенции, восторженно относящейся к бомбистам и террористам) видит в Гравашоле чуть ли не героя.

Он быстрыми шагами, почти бегом, вернулся к экипажу, прыгнул на мягкое кожаное сиденье, громко захлопнул лакированную дверцу с гербом Бачораи и распорядился:

— В Вену, и побыстрее!

Кучерский бич звонко хлопнул по лошадиным спинам, и каурые резво взяли с места. «Нужно торопиться, — думал Бестужев, — два-три дня — это всё, что у нас осталось…»

Он склонился к Вадецкому, приблизил губы к его уху, сказал шепотом:

— Если наше дело сегодня успешно решится, Карл, вы получите обещанное сполна. Клянусь вам чем угодно, так что приложите все силы…

Глаза репортера вспыхнули алчным воодушевлением.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ВЕРШИНЫ ТЕХНИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА

Генерал Аверьянов выглядел совершенно бесстрастным, ни один мускул на лице не дрогнул, пока Бестужев говорил.

— Я вас поздравляю, Алексей Воинович, — усмехнулся он одними губами. — Вас угораздило оказаться посреди хитросплетения интриг венского двора на самом высоком уровне… Впрочем, полагаю, вас эта сомнительная честь не особенно и радует?

— Вовсе не радует, — сказал Бестужев. — Тарловски говорил правду?

— Ну, всей правды от человека его ремесла никогда не услышишь, уж мы-то с вами это прекрасно понимаем. Однако он вам выложил немало. Всё это прекрасно согласуется с тем, что мы знаем. Партии эрцгерцога Франца-Фердинанда и его противников не первый год ведут ожесточенную борьбу за ключевые посты в самых разных сферах управления. Этакая бесконечная война, разве что без выстрелов, убитых и раненых. Громкое «дело о русском шпионаже» окажется как нельзя более кстати, чтобы отыграть пару фигур на этой шахматной доске.

— Но ведь ничего подобного нет…

— Алексей Воинович! — с ласковой укоризной сказал Аверьянов. — Экий вы, право… Вы ведь не романтическая девица, а жандарм с серьёзным опытом… Разумеется, кончится всё пшиком: никого из нас, всех, кто работает сейчас в Вене по этому делу, невозможно привлечь к суду и выдвинуть убедительные обвинения. Законы Австро-Венгерской империи мы не нарушили ни в единой запятой. Даже несоответствие наших личностей тем данным, что значатся в наших паспортах, практически недоказуемо: потому что в случае… чего… господа российские дипломаты с честнейшими глазами присягнут, что вы и есть коммерсант Готлиб Краузе, а я — пребывающий здесь на отдыхе чиновник Министерства юстиции Артамонов… ну а профессор Бахметов и вовсе выступает под своим собственным именем, поскольку прибыл сюда поработать в Технической библиотеке, что подтвердят его венские коллеги… Противникам эрцгерцога нужен просто-напросто превеликий шум. Истошные вопли газетёров, пафосные выступления депутатов в парламенте, филиппики политиков… вы прекрасно знаете, как ставятся такие спектакли. На волне всей этой какофонии устроители спектакля достигнут своих целей, после чего шум волшебным образом утихнет, публика отвлечётся на очередную сенсацию, те из нас, кто, не дай бог, угодит в лапы здешней юстиции, будут освобождены с прочувствованными извинениями…

— Да, я понимаю, — сказал Бестужев.

— Во всем этом есть одно привлекательное обстоятельство. Мы располагаем некоторым временем… давайте считать, что у нас не три дня, а только два, я в подобных случаях предпочитаю быть пессимистом. За это время мы обязаны сделать дело и раствориться, как призраки. Думаю, нам достаточно будет покинуть Вену: вряд ли страсти достигли такого накала, что нас будут объявлять в розыск на территории всей империи… Вы в начале разговора упоминали о некоем плане?

— Да, — сказал Бестужев. — План у меня есть, я сидел чуть ли не до утра, взвешивал, просчитывал… Девяносто девять шансов из ста, что Штепанек ещё находится в доме барона фон Моренгейма. Во всяком случае, графиня Бачораи, поговорив с бароном, сделала именно такой вывод. Она сказала, что барон и сегодня вечером намерен забавлять приятелей аппаратом Штепанека…

— Вы что-нибудь узнали об этом бароне? Мои люди занимаются несколько иными областями жизни, и он в их поле зрения не попадал — штатский бездельник, светский хлыщ…

— Да, вот именно, — сказал Бестужев. — Классический образец великосветского бездельника, каких и в нашем богоспасаемом Отечестве хватает. Обладатель огромного состояния, длиннейшей родословной… человек, по характеристике Вадецкого, глупейший и никчемный. Единственная оригинальная черта — неуемная страсть к наградам, кои он добывает всеми возможными способами. Одним словом, я совершенно уверен, что меня он ровным счётом ни в чём не заподозрит. Ему вообще несвойственно думать. К тому же у меня рекомендации от графини…

— И дальше?

— Я появлюсь там вечером, — сказал Бестужев. — Вадецкий к тому времени должен будет провести со Штепанеком предварительные переговоры. В Вадецком я совершенно уверен, он из кожи вон вывернется, чтобы получить эти пять тысяч… Поэтому план таков: выбрав подходящий момент, я поговорю со Штепанеком откровенно, со всей конкретикой. Вряд ли он откажется: у него просто нет выбора, он даже в ярмарочном балагане не смог пристроиться, прозябает в роли приживала при вельможе, собственно говоря, шута, только шутовство его заключено не в колпаке с бубенчиками, а в дальногляде… И вот тут у меня возник чуточку авантюрный план… Не стоит ждать завтрашнего дня, у нас катастрофически мало времени.

— То есть?

— Ближе к утру гуляки угомонятся, — сказал Бестужев. — А если нет, то всё равно они не будут развлекаться аппаратом ночь напролёт. Обязательно настанет момент, когда Штепанека отошлют восвояси, в ту каморку, что ему отвели… ну не обязательно каморку, это детали… Короче говоря, как только барон и его гости переключат внимание на что-нибудь другое, я беру Штепанека, беру аппарат, и мы потихоньку покидаем особняк. Аппарат, приготовленный к переноске, представляет собой всего-навсего два объемистых чемодана, не особенно и тяжёлых… Унести их нам вдвоём будет нетрудно. Возле особняка будет ждать мой обычный фиакр… и не он один. Поблизости с двумя экипажами расположатся поручик Лемке и оба моих филёра. Они и помощь смогут оказать в случае каких-либо… осложнений, и проверить, не будет ли за моим фиакром слежки. С точки зрения закона всё безукоризненно. Аппарат — собственность Штепанека, он вправе в любую минуту покинуть дом барона, прихватив с собой все свои пожитки. Он уйдет добровольно. Это не кража, не ограбление, не похищение человека. Даже то, что я выдаю себя за «сибирского князя», с точки зрения законов ненаказуемо — я не извлекаю из этого каких-либо выгод, всего-навсего шутка, пусть и дурного пошиба… Не думаю, чтобы барон, обнаружив бегство Штепанека, обратился в полицию — с какой стати? Штепанек не его крепостной, и никаких договоров они, я уверен, не подписывали, барон для этого слишком глуп, он всего-навсего хотел развлечь себя и гостей забавной игрушкой…

— Резонно… И дальше?

— Я незамедлительно отвезу Штепанека на квартиру, которую здесь снимает поручик Лемке. Лемке ни в чём не участвовал, он попросту нигде не засветился, ни с кем из нас не встречался, он с самого начала пребывал как бы в резерве и потому, голову даю на отсечение, в поле зрения наших неприятелей попасть попросту не мог. Ну а назавтра с первым же поездом он покинет Вену… да и все мы тоже. Лемке и будет его сопровождать в Санкт-Петербург. Ну а я отправлюсь отдельно. Запасной паспорт у меня вашими трудами имеется. От слежки я уходить умею, и кое-какие меры по изменению внешности уже продумал…

— Ну что же… — после недолгого раздумья сказал генерал. — Ничего особо авантюрного я в вашем плане не вижу. Возможны какие-то мелкие, непредвиденные случайности, способные осложнить ваш отход… но это в подобном деле неизбежно. Я, со своей стороны, присовокуплю к вашим людям двух надёжных своих — кашу маслом не испортишь… Как считаете, Вадецкий вас не подведёт?

— Совершенно уверен, что не подведёт, — усмехнулся Бестужев. — В его верности я уверен по одной-единственной, но весомейшей причине: он прекрасно понимает, что австрийская тайная полиция, вздумай он нас ей выдать, не заплатит ему и сотой доли того, что он может получить от нас. Ну а господа французские анархисты платить не намерены вовсе, они люди прямые и непосредственные, сведения предпочитают добывать с помощью не приятно звенящего золота, а упертого в лоб револьверного дула. Ничего, мой след они потеряли безнадёжно… В отличие от кое-кого другого.

— Что вы имеете в виду?

— Те двое, через два столика от нас, возле перил веранды, — сказал Бестужев. — Только не нужно…

Аверьянов не шелохнулся.

— Алексей Воинович, я не всегда был генералом, — сказал он с ухмылочкой. — Видывал виды. Ну да, господин в полосатом жилете и другой, помоложе… Они за вами пришли, Алексей Воинович, появились следом.

— Да, я знаю, — сказал Бестужев. — Простите, получается, что я их навел и на вас…

— Вздор, — сказал Аверьянов. — У меня тоже давно уже появились свои персональные «прилипалы», так что ни в чём вы не виноваты. Мой сейчас восседает возле двери на террасу. Я не стал его стряхивать, не стоит этого делать без особенной нужды, уж вы-то понимаете… Интересно только кто?

Бестужев его прекрасно понял. С равным успехом эти незаметные, несуетливые, бесспорно умелые господа могли оказаться как филёрами Тарловски, так и посланцами другой стороны, установить точно не представлялось возможным. Ну что же, три дня у нас есть… нет, лучше считать, что только два, будем пессимистами, иногда это полезно…

— Прежде за мной топали эпизодически, — сказал Бестужев. — А вот нынче с утра привязались неотступно.

— У меня та же картина. Ну, что же вы хотите — события ускоряют бег, говоря высоким стилем… Итак, мы всё обговорили, думается? Осталось дождаться вечера и действовать. Алексей Воинович… — В его голосе, право же, чувствовались просительные нотки, каких, по совести, быть не должно. — Вы уж постарайтесь… Вы многое знаете, но всё же не представляете толком, какое значение придаётся нашей миссии в Царском Селе… Смело можно сказать, что это личное распоряжение…

— Я понимаю, — сказал Бестужев. — Можете быть уверены…

Он не чувствовал ни восторга, ни удовлетворения оттого, что именно на него пал выбор в таком деле. Скорее наоборот, хотелось оказаться от всего этого подальше. Во всей этой истории было нечто, пока что не определимое словами, но вызывавшее у Бестужева отторжение, даже неприязнь. Что-то здесь было не так. Он не понимал толком, что его тревожило, — но что-то здесь было не так… Нечто недосказанное, оставшееся непонятным, кусочек мозаики, недостающий для понимания картины… Чутьём опытного жандарма Бестужев эту недосказанность ощущал, но в слова свои мысли облечь не мог, и это злило.

Но следовало выполнять приказ. Как офицеру и положено.

Небольшими глоточками прихлебывая свой «капуцинер», Бестужев смотрел вслед генералу Аверьянову: он неспешно шагал к выходу уверенной и степенной походкой человека, чьи дела обстоят просто превосходно, и поблизости нет даже намека на хлопоты или жизненные сложности. Так… Через короткое время из-за своего столика возле двери на террасу встал и двинулся следом за генералом помянутый господин в сером котелке, с едва наметившимся брюшком и короткими густыми усами.

Бестужев не мог не оценить его высокую квалификацию: господин в котелке более всего походил на средней руки чиновника, мимоходом завернувшего на чашечку «меланжа» в свое излюбленное кафе. Ни в его походке, ни в манере держаться не было ничего от филёра: просто-напросто по случайному стечению обстоятельств он шагал в том же направлении, что и Аверьянов, даже постоянной дистанции не держал — то отставал, то приближался. «Грамотно работают, грамотно», — подумал Бестужев с холодной профессиональной отстранённостью.

Покончив со своим кофе и промокнув губы салфеткой, он небрежно воскликнул:

— Цален!

К нему тут же подскочил предупредительный цаль-кельнер. Австрийская система в этом отношении отличалась от российской: в России рассчитываешься с тем именно официантом, что тебе прислуживал, здесь же деньги получает один, особый цаль-кельнер, исключительно этим и занятый.

Как и следовало ожидать, господин лет сорока в полосатом жилете и его спутник, помоложе, подгадали всё так, чтобы разделаться со своими кофе и пирожными одновременно с Бестужевым. Уже в дверях он услышал небрежное:

— Цален!

И неторопливо направился по Шпигельгассе — не двигался куда-то с определённой целью, а беззаботно фланировал, поигрывая тросточкой, бросая на красивых молодых дам исключительно такие взгляды, кои не расходились с мерками общественного приличия.

Оба филёра обнаружились сзади, когда он прошагал едва ли не половину квартала. Эти тоже работали идеально: на пятки не наступали, дистанцию меняли произвольно и нерегулярно, вскоре проделали классические «клещи»: тот, что помоложе, так и шёл за Бестужевым, а тот, что в полосатом жилете, перешёл на другую сторону улицы и двигался по ней параллельно Бестужеву, чуть ли не голова в голову с ним. «Логично, — подумал Бестужев, — если я сверну налево, в сторону собора Святого Михаила, там будет гораздо больше возможностей сбить слежку рывком — и они это предусмотрели. Вот только я вовсе не собираюсь от вас избавляться, господа мои, я это проделаю часа через три, не раньше, сейчас просто смысла нет…»

…Происходящее ничуть не напоминало сцену из авантюрного романа, где под покровом ночного мрака сходятся зловещие личности, живописно задрапированные до глаз в чёрные плащи. Во-первых, до темноты было ещё далеко. Во-вторых, чёрные плащи и широкополые шляпы давным-давно вышли из моды у тех, кто занимается чем-нибудь тайным. Всего-навсего на обочине широкой аллеи остановился фиакр, и из него вылез известный сибирский князь Иван Партский, элегантный, бодрый и донельзя светский. Фрака он, правда, надевать не стал, Илона его предупредила, что вечеринки у Руди отличаются крайней непринужденностью, но всё же на нём была безукоризненная серая визитка, на лацкане красовались фрачные награды, а на груди справа поблескивала затейливая, безвкусная и разлапистая многолучевая звезда — орден эмира Бухарского. Бестужев совершенно не разбирался в регалиях этой опереточной державы, а потому не помнил точно, что у него на груди — «Благородная Бухара» или «Корона», но это не имело значения.

Он закурил египетскую папиросу и неторопливо пошёл в обратном направлении, навстречу второму фиакру, из которого выбрался петербургский приват-доцент Людвиг Фридрихович Вернер, он же поручик Лемке из Санкт-Петербургской охраны, одетый сейчас самым обыденным образом, поскольку ему-то не предстояло идти в гости к барону, находившемуся в отдаленном родстве с Габсбургской фамилией. Какое-то время они прохаживались вдоль дороги и беседовали о сущих пустяках, совершенно не имевших отношения к делу. Поручик, как моментально отметил Бестужев, пребывал в состоянии легкого возбуждения — но не настолько неприемлемого, чтобы одёргивать его словесно.

«Должно быть, полагает, что полоса невезения кончится наконец, — подумал Бестужев. — Что ж, я бы ему этого желал от всей души…»

Дело в том, что поручик Лемке был невезуч. Нет, это не имело ничего общего с неудачливостью: сыщик из поручика отличный, прекрасно себя зарекомендовал, ничего из порученного никогда не проваливал, наоборот, выполнял не без блеска, и у начальства на хорошем счету, и среди сослуживцев любим… Вот только как-то так получалось, что и награды поручика обходили стороной, и с чинопроизводством обстояло не лучшим образом. Нет, никто из вышестоящих (а ведь иногда случается) не обносил его намеренно ни наградой, ни очередной звёздочкой, никаких умышленных интриг. Просто — так уж как-то получалось, что именно Лемке всегда оставался не отмечен и не повышен. «Колея у него такая, — как-то высказался хитроватый хохол ротмистр Терещенко. — Угодил, значит, в такую именно колею, а теперь что же? Як у нас говорят, пищи да бежи…»

Ну а поскольку во всем этом определённо чувствовалась некая несправедливость судьбы, Бестужев на сей раз решил воспользоваться случаем и колею эту поганую изничтожить. Непременно добиться, чтобы на сей раз поручика не обошли, не обнесли, не забыли. Рассуждая несколько цинично, при личной заинтересованности государя, при столь откровенной суете придворных чинов и генералов Генштаба награды последуют непременно — а значит, нужно так написать рапорт, так провести разговор, чтобы и Лемке оказался отмечен. Это будет справедливо. Пока что все шансы — за удачу…

Прибыл ещё один экипаж — с двумя подчинёнными генерала Аверьянова. За всё время пребывания в Вене Бестужев с ними, согласно конспирации, практически не общался, но ранее, в Петербурге, сделал вывод, что офицеры эти толковые и, судя по некоторым наблюдениям, деликатные миссии за границей уже выполняли.

И наконец, в завершение, на четвёртом фиакре прикатили два бестужевских филёра — опытные, хваткие, на филёров, какими их себе представляет российский обыватель, непохожие абсолютно.

Итак, всё пока что складывалось благополучно. Всем удалось уйти от австрийской слежки на протяжении последних полутора-двух часов. Бестужев не сомневался, что каждый, как говаривал фельдмаршал Суворов, знает свой манёвр, но проформы ради всё же провёл на опушке нечто вроде короткого военного совета. Чертя концом трости на земле совершенно непонятные непосвящённому прямые и кривые линии, ещё раз напомнил стоящие перед каждым задачи, ещё раз выслушал заверения, что задачи ясны, а функции понятны. Сам ощущая нешуточный азарт — как в каждом деле, — сказал негромко:

— Ну, с Богом, господа!

Резко повернулся и направился к своему фиакру. Сонный Густав встрепенулся, проворно извлек кнут из держателя. Не далее чем через четверть часа фиакр остановился у ажурных металлических ворот, за которыми виднелся ухоженный парк. Владения барона фон Моренгейма оказались окружены высокой каменной стеной, по гребню украшенной острыми железными шипами и вмурованными осколками стекла. Предосторожность явно не лишняя: имение располагалось за городом, в уединении, дом, как уже знал Бестужев, набит всевозможными ценными вещами, собранными несколькими поколениями Моренгеймов, а мазуриков, склонных избавлять богатые дома от всего, что удобно в переноске и стоит немало, в Вене ничуть не меньше, чем в прочих европейских державах…

Должно быть, по той же причине роль привратника исполнял не какой-нибудь дряхленький старичок, а ражий детинушка с физиономией, не вполне подходящей для зелёной ливреи с золотыми позументами, каковая на нём красовалась. Намётанным глазом Бестужев без труда определил, что цербер сей ещё и вооружен укрытым под ливреей револьвером. Примечательный молодой человек. Надеть на него камзол с пышными рукавами, штаны с прорезями, дать алебарду в руки — и готов ландскнехт времен Тридцатилетней войны…

Привратник нацелился было распахнуть ворота, но Бестужев остановил его небрежно-повелительным жестом и направился к калитке. Все случайности учесть невозможно, и совершенно ни к чему, чтобы один из имевшихся в его распоряжении экипажей находился внутри: ворота могут оказаться и запертыми в самый неподходящий момент…

Густав сразу же отъехал. Согласно полученным инструкциям (которые, Бестужев не сомневался, будут, как обычно, выполнены скрупулёзнейше) ему предстояло ждать на обочине в полуверсте отсюда — ждать, сколько понадобится, хоть до утра.

Привратник распахнул калитку, склонился в поклоне, и Бестужев, глядя поверх его головы, с барственной небрежностью произнёс:

— Я князь Иван Партский…

— Прошу вас, ваше сиятельство! — живо отозвался цербер. — Вас проводят.

По аллее уже поспешал — с достоинством поспешал, как это умеют вышколенные слуги, — лакей в пудреном парике с буклями и такой же ливрее. Сразу видно было, что барон не увлекался присущими графине Бачораи экстравагантностями и своих слуг одевал так, как принято в большинстве богатых домов.

Идти пришлось довольно долго, не менее пары минут — мимо прелестного искусственного озерца с китайской пагодой на берегу и несколькими лакированными лодками, окрашенными в яркие, весёлые цвета, мимо беседок и довольно изящных флигелей, мимо беломраморных статуй на невысоких постаментах, мимо площадки для крикета, мимо стоявшей посередине зелёной лужайки огромной старинной пушки на громоздком, неуклюжем лафете — очевидно, как-то связанной с былыми подвигами баронов Моренгеймов на поле брани.

Наконец показался особняк — изрядных размеров здание с башенками по углам, фонтаном перед парадной лестницей и стрельчатыми окнами: то ли подлинная постройка начала восемнадцатого столетия, то ли её искусная современная имитация. Бестужев вновь с неудовольствием ощутил себя персонажем дешёвого французского романчика из великосветской жизни, полного мелодраматических страстей и буффонадных интриг…

Оказавшись внутри, Бестужев пришёл к выводу, что дом всё же старинный: трудно было бы добиться столь великолепной имитации даже при условии огромных расходов: старина здесь ощущалась решительно во всём. Вышколенный лакей бесшумно двигался в полушаге впереди и слева от него. Они миновали длинный коридор, исполнявший роль портретной галереи — многочисленные предки барона обоего пола, как полагается, выглядели величественными, умнейшими людьми благородной души. Как за фамильными портретами водится во всех странах, где они у дворян имеются. Ну, положено так, что поделать…

Потом послышались быстрые, громкие шаги, ничуть не похожие на бесшумную походочку лакеев. Навстречу Бестужеву вышел — едва ли не выбежал — молодой человек лет двадцати пяти. Откровенно говоря, на знатного аристократа он не походил ничуть — курносый, лупоглазый, с чрезвычайно простецким лицом. Нарядить его в простую косоворотку, картузик напялить — вылитый приказчик из петербургской москательной лавки. Бестужев поневоле вспомнил свежий анекдот, вчера рассказанный Лемке. Едет грозный король по своим владениям — и замечает вдруг самого что ни на есть подлого мужика, сиволапого пахаря. Вот только мужик этот похож на его величество, как две капли воды, раздень обоих и поставь у зеркала — отличить будет невозможно. Игривая мысль приходит в голову королю, и он, придержав коня, вопрошает, заранее подмигивая свите:

— Эй, мужик! Твоя матушка, случаем, при королевском дворце не служила?

Мужик с подобающим почтением (и искренним простодушием) ответствует:

— Матушка не служила, а вот батюшка долго служил…

А впрочем, для данного случая анекдот не годился: проходя по галерее, Бестужев успел мельком рассмотреть многие портреты. На многих из них, и мужских, и женских, присутствовали эти фамильные черты: курносость и лупоглазость. Другое дело, что предки были наверняка облагорожены живописцами насколько возможно, а барон Рудольф был персоной не нарисованной, а живой…

Внешность барона, таким образом, была самой заурядной — а вот его наряд оказался весьма примечателен. На нём красовался наглухо застёгнутый длиннополый сюртук из коричневого плиса, какие здесь, Бестужев давно подметил, носили исключительно старики. Но выбор именно такой одежды понять можно было без труда: на обычном пиджаке и даже на визитке никак не разместить многочисленные награды, покрывавшие грудь барона Рудольфа на манер звенящей кольчуги, от плеч и даже ниже линии талии. Кресты, звезды, самые разнообразнейшие регалии… В прошлом году Бестужев с друзьями-офицерами рассматривали иллюстрированный журнал — и вдоволь поиронизировали над свадебной фотографией князя болгарского Фердинанда, чьи перси были декорированы прямо-таки невероятным количеством орденов. Оказалось, зря посмеивались. Барон болгарского властителя безусловно перещеголял. Некоторых орденов Бестужев просто-напросто не мог опознать в силу их несомненной экзотичности, понятно лишь, что иные из них принадлежат государствам несомненно христианским (южноамериканским, наверное, Илона о чём-то подобном упоминала), а другие либо арабской вязью украшены, либо столь затейливыми символами и начертаниями, что наверняка жалованы далёкими экзотическими государями наподобие сиамского короля или японского микадо. Звезду абиссинского[7] негуса Бестужев опознал исключительно потому, что видел её в жизни — точно с такой же вернулся из Абиссинии капитан Анедрусев, выполнявший какую-то загадочную миссию, о которой ему не полагалось говорить, а им не полагалось спрашивать…

При каждом движении господина барона всё это радужное великолепие мелодично позвякивало, подвешенные на ленточках ордена, соприкасаясь с наглухо прикрепленными звездами, производили ни с чем не сравнимую музыкальную какофонию. Бестужев усмехнулся про себя: по самым приблизительным прикидкам, всё это великолепие должно было весить фунтов не менее десяти — однако барон не походил на человека, угнетённого такой тяжестью…

— Здравствуй, князь! — выпалил хозяин, без малейшей чопорности обменявшись с Бестужевым рукопожатием. — Рад с тобой познакомиться, друзья Илоны — мои друзья. Приехал посмотреть… чудеса технического прогресса? Честное слово, не разочаруешься! — И он залихватски подмигнул.

Бестужеву и в голову не пришло обижаться на столь фамильярное обращение: он ещё в Петербурге узнал, что благородным сословием и офицерами в Австро-Венгерской империи хорошим тоном считается как раз обращение на «ты».

От барона не то что припахивало спиртным — несло, как из винной бочки. Правда, он, судя по всему, был из тех кутил, что способны, регулярно поглощая устрашающее количество вина, сохранять и относительную твёрдость походки, и внятность речи. Тот ещё гуляка, отметил Бестужев.

Он не сразу определил, что означал чуточку странный взгляд барона — ага, вот оно в чём дело, следовало ожидать… Наследник славного рода Моренгеймов уставился на бухарскую звезду Бестужева, словно несдержанный ребенок на конфету.

— Бог ты мой, Иван! — выдохнул барон прямо-таки завороженно. — Серебряный знак ордена Благородной Бухары…

— Ты, должно быть, прекрасно в этом разбираешься, Рудольф? — светским тоном спросил Бестужев.

— Уж будь уверен! Нет на этом свете такой награды, про которую я бы не слышал и назвать не сумел! — с несомненным апломбом ответил барон.

Самое смешное — Бестужев не сомневался, что именно так и обстоит. «Ну что же, — великодушно подумал он, — в конце концов, если подумать, это гораздо более безобидное увлечение, нежели отчаянная игра в казино или взятие на содержание балетных танцовщиц целыми эскадронами…»

Барон, шагая с ним рядом, совершенно непринуждённо продолжал:

— Честно говоря, князь, я и сам толком не смогу предсказать заранее, когда тебе удастся полюбоваться аппаратом в действии… — Он вновь подмигнул с вульгарной чуточку гримасой. — Сам поймешь… Но выпить-то, надеюсь, не откажешься? Я слышал, в Сибири такие страшные морозы, что медведи на бегу замерзают и вы там только и делаете, что согреваетесь горячительным, чтобы не умереть от холода…

— Да, примерно так и обстоит, — сказал Бестужев, ничуть не горевший желанием читать лекции по естествознанию. — Холодновато бывает…

По какому-то неисповедимому движению мысли он попытался представить себе Танино лицо в мороз — раскрасневшиеся щёки, иней на ресницах… Он никогда не был в Сибири зимой.

И тут же запретил себе об этом думать, чтобы лишний раз не ранить душу.

Они вошли в обширную залу, где за богато накрытым столом сидело не менее дюжины человек, одни мужчины, военные и штатские. Сразу видно было, что компания давненько уж пребывает за столом и угоститься успела на славу: расстёгнутые воротники мундиров, распущенные узлы галстуков, раскрасневшиеся лица, громкие разговоры вразнобой… Как всегда в таких компаниях случается, появление барона с новым лицом встретили крайне жизнерадостными возгласами, словно произошло невесть какое важное и радостное событие. На некотором отдалении от стола недвижными статуями замерли с полдюжины лакеев. Бестужев высмотрел Вадецкого — скромно примостившегося в самом конце стола и державшегося, конечно же, гораздо менее развязно.

— Позвольте вам представить, господа! — с большим воодушевлением возгласил барон. — Сибирский князь Иван… Иван… фамилию я запамятовал, она сложна, как все русские, но какое это имеет значение среди благородного дворянства? Князь Иван из страшной ледяной Сибири, владелец золотых рудников, большой друг нашей очаровательной Илонки! (При этих словах он ухарски подмигнул собравшимся.)

Те ответили столь же громогласными возгласами, порой нечленораздельными, но определённо выражавшими дружеское расположение. Появившиеся на некоторых физиономиях ухмылочки были как раз теми, каких следовало ожидать в чисто мужской подвыпившей компании, и Бестужев сохранил полнейшее хладнокровие: в чужой монастырь со своим уставом не ходят, ясно, что нравы здесь самые непринуждённые…

Дружески приобняв его, барон усадил Бестужева на стул, перед которым красовался нетронутый прибор с пустыми тарелками и безукоризненно разложенными ножами-вилками. Сам плюхнулся рядом, очевидно, это и было его место. Величественно взмахнув рукой, он крикнул:

— Шампанского всем, дармоеды! Нужно выпить за князя Ивана!

Лакеи-статуи мгновенно ожили и бесшумно запорхали вокруг стола, откупоривая новые бутылки и разливая по бокалам искрящуюся животворную влагу. Мелодично зазвенел хрусталь. Бокалы были приличных размеров, но Бестужеву, конечно же, нельзя было отставать от здешнего общества, и пришлось единым махом разделаться едва ли не с полубутылкой, благо для бывшего гвардейского кавалериста российской императорской армии это было задачей не столь уж сложной и безусловно знакомой.

Сосед Бестужева справа, колоритный субъект в расшитой золотыми бранденбурами зелёной венгерке, довольно молодой, но совершенно лысый, в некоторой задумчивости, с очень глубокомысленным видом, протянул:

— Рудники? Прошу прощения, но достаточно ли это достойное для благородного человека занятие — заниматься рудниками?

Другой, могучего телосложения офицер (судя по синему мундиру с красными отворотами и таким же воротником, драгун), возразил столь же глубокомысленно и серьёзно:

— По-моему, достаточно достойное. Ты же слышал, Фери, — рудники золотые. Я не спорю, унизительно для дворянина было бы добывать из земли уголь или ещё что-нибудь плебейское, но золото — металл благородный, а следовательно, и благородному человеку заниматься им не зазорно…

Послышались одобрительные возгласы. Драгун, как-то хитро улыбаясь, продолжал:

— И потом, не забывай, Фери, — твой предок при короле Матяше тоже занимался золотыми рудниками…

Вся компания грохнула столь оглушительным хохотом, что бокалы задребезжали. Видя, что серьёзным остался один Бестужев, драгун, ухмыляясь, сказал:

— Ты, князь, конечно, не знаешь… Понимаешь ли, со времен славного короля Матяша в Мармарошских коронных рудниках добывали золото и возили его обозами по тамошним диким местам. Замок прапрапращура нашего Фери располагался как раз поблизости. И означенный рыцарь настолько близко к сердцу принимал заботы своего короля, что порой, собрав ватагу верных людей, пытался избавить его величество от забот по перевозке пары мешков с золотой рудой… Увозил он эти мешки, правда, совсем не в направлении столицы, а, если уж соблюдать историческую точность, — в собственные подвалы… Так что, смело можно сказать, занимался золотыми рудниками!

Снова грянул всеобщий хохот. Лысый Фери без малейшего смущения пожал плечами:

— Ну, что поделать, милейший князь… Времена были старинные, можно сказать, романтические, на многие вещи смотрели иначе и благородному рыцарю их в укор не ставили… Я имею в виду тогдашнее общественное мнение…

— Вот именно, общественное мнение! — хохотал расходившийся драгун. — Сам-то его величество, грозный король Корвин, этакой ему помощи нисколечко не одобрял. В конце концов получилось так, что славного рыцаря в весьма торжественной обстановке и при большом стечении столичного народа разлучили с буйной головой…

— И тем не менее всё обстояло крайне благородно, — глазом не моргнув ответствовал Фери. — Другое дело, если бы мой славный предок украл золотую посуду с королевского стола — вот это, безусловно, было бы недостойным дворянина поступком. А забавы на лесных глухих дорогах… У того славного времени были свои традиции, которые нам сегодня кажутся странными… Так что упрёки твои, любезный Альберт…

— Помилуй бог, я тебя… точнее, твоего славно предка и не упрекаю! — жизнерадостно загромыхал драгун. — Я просто завидую, что это был не мой предок… Ты знаешь, князь, — обратился он через стол к Бестужеву, — головы-то пращура Фери лишили, но он оказался крепким орешком и места, где прятал золото, не выдал, как его ни расспрашивали в соответствии с незатейливыми нравами той эпохи… Твердил, что всё потратил, на ветер пустил. И всё досталось наследничкам, а те оказались людьми благоразумными и выждали достаточное количество лет, пока не отошёл в мир иной король Матяш и не забылась эта история… Я просто завидую, Фери!

Снова грянул хохот, завязались громкие, порой бессвязные разговоры. Бестужев давненько уж подметил, что барон то и дело поглядывает на его бухарскую звезду, прямо-таки любуясь с неприкрытой завистью (ну да, среди его многочисленных регалий таковой не усматривалось). Бестужев ухмыльнулся про себя: похоже, он рассчитал всё правильно, не зря предпринял необходимые шаги, и оба филёра несколько часов рыскали по антикварным лавкам Вены… Ручаться можно, что расчёт окажется верным.

Пользуясь тем, что в разговор его пока больше не вовлекали, он украдкой разглядывал залу — и вскоре высмотрел странный предмет, нисколько не гармонировавший с окружающей обстановкой. В дальнем углу, возле крайнего окна, стоял предмет, весьма напоминавший аппарат уличного фотографа — ящик из полированного дерева на солидной треноге, высотой чуть ли не в человеческий рост. Вот только объектива у него что-то незаметно, а задняя стенка определённо сделана из матового стекла…

Очень похоже, что это и есть тот аппарат, за которым гоняется столь много народу. Крайне похож на описание из патента, там то же самое изображено…

Он мысленно усмехнулся: барон, беседуя с лысым Фери, так и косил глазом на бухарскую звезду, так и косил, будто оказавшийся рядом со стеклянной витриной молочника, где сметана разлита в жбаны, а сливок целая ванночка…

Пить приходилось наравне со всеми, но Бестужев благодаря богатому опыту, в общем, не казался белой вороной и не чувствовал пока себя настолько хмельным, чтобы это начало мешать работе.

Ага! В разгульное веселье вдруг вкрадывалась очевидная диссонансная нотка: неведомо откуда возник ливрейный лакей, которого вроде бы никто не подзывал, и, склонившись к уху барона, что-то зашептал. По его бесстрастному лицу никак нельзя было определить, о чём идет речь — с равным успехом это могло оказаться известие о кончине государя императора и сообщение о том, что любимая борзая барона наконец-то ощенилась.

На простоватом лице барона вдруг изобразилась самая неподдельная, горячая радость.

— Быстро, Фриц! — прикрикнул он на лакея. — Кудесника нашего сюда, всё привести в должный вид, а потом убирайтесь, чтобы вами и не пахло! Господа, внимание! Птички в клетке!

Подгулявшая компания, как отметил Бестужев, реагировала так, словно прекрасно знала, о чём идет речь — более того, всех охватил тот же радостный энтузиазм, что и барона.

Все присутствующие моментально пришли в движение: лакеи, подхватывая кресла охотно вскакивавших гостей, стали полукругом располагать их перед ящиком на треноге — причем некоторые гуляки с явным нетерпением не гнушались тем, чтобы самим хватать тяжёлые предметы мебели и ставить так, как им казалось удобнее. Весёлая, лихорадочная суета миновала одного Бестужева — но тут же барон, бесцеремонно сграбастав его за лацкан визитки, с чуточку дурацким хихиканьем сообщил:

— Попались, голубки! Сейчас, князь, и посмотришь на наше чудо технического прогресса. Честью тебе ручаюсь, такого пока ещё и в императорском дворце не видали!

— Императора удар хватит! — захохотал драгун.

— Тс! Тс! — совершенно серьёзно прикрикнул Фери. — Государь — это святое. Есть границы, Альберт…

— Ладно, ладно… — не особенно и смущённый, отозвался драгун. — Святого трогать не будем… Ну, быстрее, быстрее! Опять можем пропустить самое интересное!

— В самом деле, где этот ваш гений, барон? Пусть кнопочки вертит, рычажки включает или что там ещё…

— Да где он?

— Ага! Ага!

— Живее, господин Штепанек! — прикрикнул барон таким тоном, словно обращался к нерадивому конюху или иному низшему прислужнику. — Извольте начинать!

Все уже расселись полукругом перед загадочным аппаратом. К нему подошёл высокий, костлявый, совсем ещё молодой человек, одетый прилично, но бедновато — его можно было принять за сельского учителя или кого-нибудь в этом роде. Как тут же заметил Бестужев, выражение лица у него было примечательное: тут и горчайшая скука, и хорошо скрытое презрение к окружающим, и подавленная гордость… Прекрасно отдавал себе отчёт талантливый изобретатель, в сколь унизительной роли оказался, тут двух мнений быть не может… Человек с таким лицом вряд ли будет ломаться, заслышав предложение, которое Бестужев намеревался сделать в самом скором времени. Кажется, партия выиграна, господа…

— Живее, Лео!

Лакеи вереницей бесстрастных оживших изваяний покинули залу, в котором осталась только подгулявшая компания и Штепанек — который всё с тем же отрешённо-унылым видом принялся с громкими щелчками переключать какие-то рычажки на боковой стенке ящика. Он что-то нажимал, что-то вертел, чем-то звонко лязгал — и отошёл в сторону, встал со сложенными на груди руками, как бы подчеркивая, что он здесь наособицу. На эту слабенькую демонстрацию обратил внимание один Бестужев — остальные, умолкнув, подавшись вперёд, расплываясь в довольно неприглядных улыбочках, таращились на матовую стеклянную стенку.

Она вдруг осветилась изнутри глубоким разноцветным сиянием, ящик теперь гудел тихонько и беспрерывно. А в открывшемся, если можно так выразиться, окне…

И в самом деле, у Бестужева осталось полное впечатление, что перед ним просто-напросто открылось небольшое окно, сквозь которое он и все остальные наблюдают кусочек жизни (стекло теперь стало совершенно невидимым).

Там, в окне, была небольшая комната, богато обставленный будуар. Все вещи сохраняли свои натуральные, чистые цвета — золотистые драпировки, обширная кровать, застланная постелью в палевых тонах, тёмно-коричневые палисандровые кресла… И мужчина с женщиной выглядели совершенно живыми — господин в синем сюртуке с внушительным рядочком фрачных орденов и очаровательная молодая дама, блондинка в розовом платье.

Они стояли лицом к лицу и о чём-то говорили. Не доносилось ни слова, но иллюзия окна была потрясающей: Бестужев, конечно же, понимал, что видит изображение наподобие кинематографического, однако персонажи на экране кинематографа были исключительно чёрно-белыми и двигались в дёрганом, убыстренном ритме — а здесь ничего этого не было, парочка двигалась, разговаривала, шевелилась именно что в нормальном ритме, отчего и казалось, будто смотришь в окно. Нынешний кинематограф это зрелище превосходило несказанно: естественные цвета и краски, естественный ритм движений… Бестужев ничего не слышал и не видел вокруг, завороженный необычным зрелищем.

Те двое уже целовались, держа друг друга в объятиях — самозабвенно, страстно, вели себя, как и подобает в такой ситуации любовникам, не подозревающим, что их кто-то видит, — ладони осанистого господина действовали против всех правил приличия, он уже сбросил визитку прямо на пол, молодая дама, отступив к постели, сияя затуманенным взором и недвусмысленной улыбкой, стала снимать платье…

Драгун громко прокомментировал зрелище с исконно драгунской вольностью, и ему ответил общий гогот.

— Вот такие дела, князь, — громко шептал на ухо Бестужеву барон Моренгейм. — Наш милейший граф Берти — образец примерного семьянина и высокоморального резонера, а очаровательная Элиза — вернейшая супруга, воплощённая невинность. Они у меня попросили на пару часов предоставить в их распоряжение флигель, поскольку им, изволите ли видеть, нужно провести важный и тайный разговор о затруднительном положении, в котором оказался в результате неосмотрительной игры на бирже один наш общий знакомый и дальний родственник… Я, разумеется, пошёл им навстречу, мне не жалко…

— Положеньице, ага! — смачно крякнул драгун.

Бестужев был человеком взрослым, отнюдь не ханжеского образа мыслей и, будучи одиноким, порой отдавал должное радостям жизни. Однако наблюдать это вот так, в немаленькой компании пьяных гуляк, громко отпускавших сальные комментарии… У него даже кончики ушей запылали. Подобное зрелище для него оказалось чересчур уж шокирующим сюрпризом — но для разгулявшейся компании, конечно же, было не в новинку, они веселились вовсю, хохоча и обмениваясь мнениями.

Ничего не попишешь — Бестужев старательно делал вид, что всецело поглощен зрелищем и оно его развлекает точно так же, как и остальных. Любовники, уже совершенно нагие, обосновались на пышных покрывалах, не собираясь прикрываться, они-то полагали, как и любой на их месте, что надёжно укрыты от посторонних глаз… И вели себя совершенно непринужденно — мягко говоря…

— Прелестно! — воскликнул Фери. — Кто бы мог подумать, что наша скромница Эльзи и это умеет! Интересно, кто кого научил?

Гогот стоял непрестанный. Бестужев покосился на Штепанека — тот по-прежнему стоял в наполеоновской позе, скрестив руки на груди, не шевелясь. Сейчас, когда он думал, что никто на него не смотрит, лицо изобретателя прямо-таки полыхало презрением к собравшимся — а в глубине души, как человек незаурядного ума, изобретатель непременно должен был презирать и себя за то, что скатился до такого вот положения… «Я сыграю на этом, обязательно сыграю, — трезво, отстраненно подумал Бестужев, в то же самое время, чтобы не выпадать из общей картины, гнусненько ухмылявшийся и прямо-таки гоготавший. — Его можно брать голыми руками, то, что я ему предложу, будет выглядеть сказкой…»

— О, даже так?! Браво, браво, Эльзи!

— Проказница…

— Ну, теперь мы точно знаем, Фери, что можно и оказаться на месте Берти. Какова монашенка!

— Что же он вытворяет с бедной красоткой, развратник! Она, точно, покрикивает, Альберт, ручаюсь! Да что там, орет!

— Да уж. В жизни не поверю, что законный супруг способен её так изобретательно и темпераментно охаживать, у него-то она наверняка бревном лежит…

— Кто попытает счастья первым, господа?

— А мы потом бросим жребий. Это будет справедливо.

— Да, конечно, всё должно быть по справедливости…

Бестужев, сохраняя на лице похотливую улыбочку, думал о своём.

Действительно, это может оказаться полезнейшей для сыска вещью. Достаточно представить, что в комнате, где собрались обсуждать очередной террористический акт главари Боевой организации эсеров, потаенно установлен объектив… Аппарат передает только изображение, разговоров не будет слышно… но случались уже, и в России, и в практике европейских специальных служб, успешные опыты по привлечению глухонемых. Глухонемой, наблюдая в бинокль за находившимися от него на значительном отдалении людьми, на таком, что ни одно самое чуткое ухо не уловило бы ни звука, превосходно читал разговор по губам. Очень многие глухонемые этим искусством владеют в совершенстве. Да, это, конечно, выход… А со временем, как знать, инженеры — да тот же Штепанек! — изобретут какое-нибудь дополнительное приспособление, позволяющее слышать и разговор… а то и фиксировать его так, как это сейчас делает фонограф… Да, вещь полезнейшая… Вот только она может попасть в руки и ко всевозможным врагам государства и общества… да что далеко ходить, Гравашоль! Ещё ни одну техническую новинку, если она достаточно компактна, не удавалось уберечь от рук злонамеренных элементов… если только они увидят в этом для себя пользу…

Потом его мысли приняли иное направление — и он покосился на бесстрастно стоявшего Штепанека чуть ли не с ненавистью. Было от чего испытывать ненависть, признаться!

Очень скоро в наш мир окажется выпущен очередной демон. И это вовсе не мелодраматический оборот, господа мои, дело именно так и обстоит. Как изволил учёно выразиться профессор Бахметов, многие технические новинки имеют тенденцию к несомненной миниатюризации размеров. Первый пулемет был громоздким сооружением, весом лишь самую малость уступавшим орудию — а иные современные образцы в состоянии переносить один солдат. Первые фотоаппараты господ Ньепса и Дагера размерами и массой походили на купеческие сундуки — а нынешние аппараты тех моделей, что уже используются сыщиками, свободно переносятся в кармане незаметно для окружающих. И примеров таких — множество.

И ещё одно немаловажное обстоятельство: ни одну техническую новинку не удавалось долго держать в тайне, рано или поздно она распространялась повсеместно, становясь достоянием любого частного лица, способного за неё заплатить соответствующие деньги. Чисто военных изобретений это не касается (хотя ими порой ухитряются нелегально завладеть лица, не имеющие ни малейшего отношения к армии) — но такие вот изначально штатские, если можно так выразиться, придумки…

Если аппарат примет гораздо более малые размеры, наступит сущий ад. Мужья получат возможность следить за женами — и наоборот, коммерсанты… за конкурентами… да чёрт возьми, превеликое множество народа получит возможность исключительно из гаденького любопытства вторгаться в чужие интимнейшие секреты, в точности так, как это делает сейчас гогочущая пьяная компания… Да и в нынешних своих размерах аппарат, в общем, вовсю может применяться для всех вышеперечисленных целей — а также для таких, которые наше неизвращенное воображение пока что и представить себе не может. Боже мой, каким убогим анахронизмом окажутся подглядывающие за купальщицами развратники, производители порнографических картинок и прочих эротоманских утех… Дойдёт до того, что мы их будем вспоминать не с отвращением, а едва ли не с умилением…

Появятся новые профессии — в точности так, как появились шофёры, кинематографисты и монтёры по починке телефонов. Одни будут устанавливать в тайне объективы, другие — за столь же приличную плату искать установленные. Глупо думать, что случится иначе: человечество испокон веков обладало умением с завидным постоянством приспосабливать любое изобретение, любую техническую новинку для самых гнусных целей — так что иные изобретатели ещё успевали в ужасе и омерзении проклясть дело рук своих. Речь идет об особо впечатлительных, понятно — многие совершенно не озабочиваются моральными последствиями своих изобретений. Наподобие присутствующего здесь господина Штепанека: для него, конечно, унизительно вот так использовать гениальное творение своего ума — но ведь, дабы добыть средства к существованию, преспокойнейшим образом прислуживает своим аппаратом этой кучке богатых бездельников, пресыщенных прежними развлечениями и оттого очаровавшихся новым. Как истинному интеллигенту и положено, внутренне негодует, презирает про себя своих нанимателей — но служит-то как миленький, а ведь никто его не неволил, нож к горлу не приставлял, не пугал и не принуждал ничуть…

Бестужев чуточку испугался той бездны, что ему открылась, — того будущего, которому неминуемо предстояло наступить, тех аппаратов, что покончат с секретами и частной жизнью. И ведь прекрасно понимаешь, что всё именно так и случится…

Не всё, конечно, так мрачно. Пулемёты, броненосцы, скорострельные орудия и автоматические пистолеты всё же не уничтожили человечество, порнографические карточки не обрушили окончательно моральные устои — да и порнографическая литература не отвратила окончательно лучшую часть человечества от Шекспира и Пушкина. Точно так же и аппарат Штепанека при широком его распространении всё же не сделает частную жизнь совершенно открытой любому беззастенчивому соглядатаю. Однако мир наш станет ещё непригляднее и неуютнее, господа… А он и так достаточно непригляден и неуютен, что греха таить.

Бестужев словно очнулся от кошмара, встряхнул головой, отгоняя печальные мысли — которые, собственно, вовсе и не полагались ему по рангу, если можно так выразиться. Он не был философом — да и нисколечко о том не сожалел, он не принадлежал к рефлектирующим интеллигентам, день и ночь озабоченным раздумьями о высоких материях. Он был жестким и целеустремленным охотничьим псом — и ничуть не тяготился этой ролью. Но всё же и у человека его профессии порой могут возникнуть меланхолические мысли, заводящие в такие умственные дебри, что следует гнать их подальше…

— Эх, ну что ж они так быстро…

— Время позднее, Фери, обоим светочам морали следует вернуться в свои уютные семейные гнездышки, дабы лишних вопросов не возникло…

Бестужев окончательно вернулся к окружающей реальности. Гомон и сальные шутки прекратились, уступив место разочарованному молчанию, — любовники одевались, приводили себя в порядок, вновь приобретая высокоморальный, едва ли не возвышенный облик, чуждый всякому пороку…

— А всё же славное было зрелище, господа!

— Кто же спорит, Фери, кто же спорит!

— Пойдёмте выпьем? Ну, как вам забава, князь?

— Сильнейшее впечатление произвела, — сказал Бестужев чистую правду.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ВСЕ ЧИЖИ НА ВЕТОЧКЕ, А Я, БЕДНЯЖКА, В КЛЕТОЧКЕ…

Подходящий момент, которого ожидал Бестужев, в конце концов наступил. Он знал — в том числе и по собственному опыту — что подобные гулянки рано или поздно начинают рассыпаться. Слишком скучно становится заниматься одним лишь винопитием, у сотрапезников возникают самые разнообразные побуждения, каждый хочет продолжать веселье на свой манер. Так случилось и здесь: драгун с парой приятелей засобирались куда-то, впрочем, куда именно и к кому, догадаться было нетрудно по подмигиваньям и ухмылкам других. Лысый Фери с частью оставшихся гостей возжелали предаться ещё одной исконно дворянской забаве, картам, — и барон распорядился внести ломберный столик. Наступило время, когда собравшиеся пребывают в некоторой неопределённости, ещё не занявшись чем-то вплотную. Кто остался за столом, попивая шампанское, кто в нетерпении переминался вокруг устанавливавших столик лакеев, кто бесцельно расхаживал по зале.

Бестужев понял, что время пришло. Он встал, подошёл к оказавшемуся в некотором отдалении от остальных барону и сказал непринужденно:

— Руди, у меня для тебя маленький сюрприз и маленький подарок… Ты не думал, отчего у меня именно бухарская звезда красуется? Я, помимо всего прочего, ещё и почётный консул Бухары в Вене, эмир мне доверяет немало серьёзных поручений… Скажу тебе по секрету: он собирается нанести визит в столицу империи, и, как это частенько бывает, я, помимо прочего, имею полномочия наградить полдюжины сановников…

У барона заблестели глаза, он, кажется, начинал понимать — но боялся верить своему счастью. Бестужев без тени улыбки, совершенно серьёзно продолжал:

— Вот мне и пришло в голову: почему я должен вручать награду какому-нибудь скучному гофмейстеру из Шенбрунна, которого я даже и не знаю? Ты — другое дело, Руди, мы друзья, я замечательно провел у тебя время… В конце концов, всё зависит исключительно от меня, у меня полномочия решать самому… — Он подтянулся и заговорил суше, официальнее: — Господин барон фон Моренгейм, позвольте в силу представленных мне полномочий вручить вам золотой знак ордена Благородной Бухары…

Достал из кармана обитую чёрным бархатом коробочку и нажал на шпенёк. Крышка отскочила, взорам предстал лежащий в гнезде из того же чёрного бархата затейливый орден, копия того, что красовался на груди у Бестужева, поменьше размером, правда, зато не серебряный, а золотой.

Барон ни словечка не мог вымолвить, оцепенев в радостном изумлении. Почти насильно вложив ему в ладонь коробочку, Бестужев продолжал уже гораздо развязнее:

— Сказать по совести, Руди, я не могу присовокупить к ордену диплом… но в Бухаре иные порядки, это как-никак Азия… Эмир — типичный восточный владыка, ему и в голову не приходит на европейский манер сопровождать орден официальной бумагой. Он просто вручает его награждённому и почитает дело законченным. Таковы уж обычаи…

— Ну да, я слышал… — прошептал барон, завороженно взирая на раскрытую коробочку у себя на ладони.

— Но ты можешь не сомневаться, — сказал Бестужев веско. — Ты отныне — полноправный кавалер, слово князя Партского!

— Бог мой, Иван, ты настоящий друг! — пролепетал барон в полной прострации. — Слов нет, до чего я тебе благодарен, всегда к твоим услугам…

— Какие пустяки… — великодушно сказал Бестужев. — По крайней мере, теперь я знаю, что орден достался достойному человеку, а не первому встречному, чьи достоинства заключаются лишь в придворной должности и раззолоченном мундире…

Видя полнейшее ошеломление — да что там, сущую очумелость — барона, столь неожиданно утолившего в очередной раз свою главную, пламенную страсть, Бестужев ощутил нечто вроде легких угрызений совести: не опытного интригана обводил вокруг пальца, а словно бы малого ребенка обманывал.

Но тут же эти чувства улетучились. Во-первых, эта достаточно невинная мистификация была предпринята для пользы дела и никому вреда не принесла. Во-вторых, ручаться можно, что его сиятельное великолепие эмир бухарский так до скончания веков и не узнает, что некий австрийский барон расхаживает по Вене с орденом, вручённым ему натуральнейшим самозванцем. Откуда он может узнать? Чересчур диковинное стечение обстоятельств потребовалось бы. Ну а поскольку все остальные ордена барона, несомненно, получены им законнейшим образом, никто не усомнится и в бухарской звезде. Так что Руди до конца дней своих будет гордо расхаживать с орденом Благородной Бухары, никогда не узнает об истинном положении дел. Вот и получается, что всем хорошо, все довольны…

Оба филёра постарались на совесть — судя по их докладу, им пришлось обойти не менее двух дюжин ювелирных и антикварных лавок, прежде чем отыскали два бухарских ордена. Бестужев именно их и потребовал достать хоть из-под земли: с другими обстояло гораздо более рискованно, барон, дока в этом деле, мог бы моментально почуять обман. А касательно эмира бухарского Бестужев достоверно знал, что тот и в самом деле по азиатскому своему характеру и не знает даже, что в передовых государствах ордена вручаются непременно с сопутствующими именными дипломами. Именно так он их и вручает: небрежно вытащив из кармана халата — Бестужев знал по Петербургу несколько случаев.

— Господа, господа! — ликующе возгласил барон, оборачиваясь к компании. — Только что мой друг князь Иван вручил мне от имени эмира бухарского высокую награду!

И торжествующе воздел распахнутую коробочку на вытянутой руке. Посыпались поздравления — Бестужев, впрочем, подметил, что многие украдкой иронически переглядывались: ну конечно, барон со своей страстью коллекционировать ордена на собственной груди был постоянным предметом лёгких насмешек, Илона об этом упоминала…

Кто-то закричал, что это дело следует непременно вспрыснуть, и к потолку вновь взлетели пробки от бутылок с шампанским. Бестужев скромно держался словно бы в сторонке, не выдвигаясь на передний план. Прошло не менее четверти часа, прежде чем он решил, что настало время действовать. К тому времени картёжники уже уселись вокруг стола и забыли обо всем на свете, кроме своего занятия, вызванные лакеи наскоро прикрепили звезду к сюртуку барона, едва найдя свободное местечко, — и те, кто карточной игрой не прельстился, остались за столом, потягивая шампанское.

С долей словно бы смущения, достаточно небрежно Бестужев произнёс:

— Руди, я хотел бы тебя кое о чём попросить, но не знаю, удобно ли это и уместно вообще…

— Бог мой, Иван! — энергичнейше возопил барон (то и дело бросавший на свою грудь восторженные взгляды). — Мы с тобой друзья на всю оставшуюся жизнь, ведь верно? Что тут может оказаться неудобным и неуместным?!

— Мне пришла в голову чуточку циничная идея… — сказал воодушевлённый Бестужев. — Видишь ли, я, собственно, оказался точно в таком положении, как ты сегодня… Один мой знакомый попросил у меня разрешения воспользоваться моей здешней квартирой, чтобы побеседовать с некоей дамой о чрезвычайно важных финансовых делах… Оба считаются образцами высокой морали и супружеской верности, но теперь у меня…

— Возникли сомнения? — понятливо подхватил барон.

— Да, — сказал Бестужев. — После того, что я здесь только что видел посредством аппарата… Ох, чувствую я, речь пойдёт не о скучных биржевых делах, векселях и прочих штучках… Ты не мог бы одолжить мне на денёк аппарат? Вместе с этим… ну, тем субъектом, который им управляет?

Ни секунды не задумываясь, барон выпалил:

— Иван, и ты ещё сомневался?! Я-то думал, речь пойдет о чём-то серьёзном… я бы тебе помог в любом серьёзном деле, а уж в такой безделице… Да ради бога! Бери хоть на неделю! Хоть на две! Отказать другу в таком пустяке?! Ты ещё плохо знаешь широту души Моренгеймов!

Итак, всё складывалось просто великолепно! Бестужев, ободрённый успехом, сказал:

— Они должны прибыть ко мне на квартиру уже через два часа… Ты позволишь, я заберу аппарат прямо сейчас?

— Хоть сию минуту! — вскричал барон.

Он легонько потряс колокольчиком, звук был не громче звяканья чайной ложечки в стакане, но лакей возник моментально, так, словно услышал набатный звон.

— Позови этого… — бросил барон. — Ну, как его… изобретателя. Живо!

Если бы всё зависело только от лакея, инженер, несомненно, возник бы в зале уже через пару мгновений. Однако всё прошло далеко не так быстро: Штепанек объявился без поспешности, шагал, как и в прошлый раз, неторопливо — пытался сохранить единственно возможную в данной ситуации кроху собственного достоинства. «Странно, — подумал Бестужев, — он же умный человек, почему же отказался от предложения своего профессора? Уж наверное, то, что профессор предлагал, было гораздо менее унизительно, нежели потешать пьяных аристократов своим телеспектроскопом, за деньги, конечно же, небольшие. Маньяк, рехнувшийся на идее стать великим военным изобретателем? Что ж, возможно, однако он вроде бы не производит впечатления маньяка». Бестужеву стало казаться, что он что-то упустил в происходящем — но сейчас было не до того.

Не то чтобы с пренебрежением — просто-напросто с безразличием истого родовитого дворянина ко всем прочим представителям рода человеческого — барон сказал, небрежно полуотвернувшись:

— Любезный Луитпольд…

— Леопольд, — поправил Штепанек с бесстрастностью, за которой крылся тот же старательно подавляемый внутренний протест.

— Ну, какая разница… Короче говоря, Леопольд, я решил на несколько дней одолжить вас с вашим аппаратом моему другу князю Ивану. — Он указал на Бестужева. — Ему тоже крайне интересно, аппарат ему срочно понадобился для своих дел… Собирайтесь, сейчас же и поедете, дело у князя отлагательства не терпит… Князь, ты ему что-нибудь дашь за хлопоты…

— Разумеется, — кивнул Бестужев.

— Заложить экипаж?

— Нет, благодарю, — сказал Бестужев. — Я приехал на своём, он дожидается у ворот.

— Правильно, для чего же ещё существуют слуги? Ну, что вы стоите, Луитпольд? Вы же слышали, князь вам заплатит помимо того, что получаете у меня. Адальберт, Франц! Живо пакуйте аппарат!

Буквально через три минуты Бестужев с бароном шествовали к воротам позади двух лакеев, тащивших аппарат, и наблюдавшего за ними Штепанека. Багажа оказалось даже меньше, чем Бестужев ожидал: самым громоздким был принимающий ящик, тренога оказалась сложенной и упакованной в деревянный ящик размером с большой саквояж, а объектив — или как он там именовался — и вовсе оказался немногим больше полевого бинокля, пребывал почти в таком же футляре, и Штепанек без усилий сам нёс его на плече (видимо, не доверял лакеям самую хрупкую часть аппарата). Неплохо, подумал Бестужев. Всё это занимает совсем мало места, упаковано так, что переноска никаких трудностей не представляет. Объектив можно даже не сдавать в багаж, выдав именно что за туристический бинокль…

В бумажнике у него лежали железнодорожные билеты на варшавский экспресс, отправлявшийся завтра в половине одиннадцатого с Северного вокзала, или Нордбанхофа. Скорый поезд, билеты на всякий случай взяты в вагон для курящих (ради удобства не только Бестужева, но и Штепанека, он, профессор говорил, табака не чурается). Границу Российской империи они должны пересечь ещё до наступления ночи — при том, что никакой погони, естественно, не предвидится — они не беглецы, а совершенно законопослушные путешественники, не имеющие прегрешений ни перед одной полицией Европы. Как удачно всё складывается! Успели до срока, ультимативно выдвинутого графом Тарловски, ай да мы!

Один из лакеев сбегал за Густавом, поклажу погрузили в фиакр. Бестужев почувствовал себя в положении человека, окончательно сжегшего за собой мосты. В Вене ему больше нечего было делать, по всем счетам заплачено, Вадецкий час назад получил свой чек, во всех съёмных квартирах и отелях заплачено вперед, так что внезапное исчезновение постояльцев никому ущерба не нанесёт и в полицию обращаться не заставит: весь их багаж уже перевезён на квартиры Лемке и Бестужева, все до одного предупредили хозяев квартир и служащих отелей, что неотложные дела могут потребовать их срочного выезда без всякого уведомления. Несколько иностранных подданных, ничем криминальным себя не запятнавших в дунайской столице, в один прекрасный миг, оказавшись в Нордбанхофе, собственно говоря, испарятся в воздухе — ну, предположим, окончательное растворение призраков произойдёт в тот момент, когда скорый пересечёт российскую границу, но это уже мелочи…

Барон с искренним чувством обнялся с Бестужевым (из-за многочисленных орденов у последнего осталось впечатление, что его заключил в объятия рыцарь в железных доспехах). Прощание было прочувствованным, как водится меж истинными друзьями.

Собственно, я ни в чём перед ним не виноват, — подумал Бестужев. — Аппарат и Штепанек — не его собственность. Орден его благотворит. После загадочного исчезновения сибирского князя будет какое-то время терзаться недоумениями, но очень быстро забудет всё в вихре светских удовольствий… или нет, для пущей чистоты дела нужно будет перед отъездом отослать барону письмо: сослаться на срочные дела, туманно намекнуть на некую тайную миссию, упомянуть мимоходом, что неблагодарный изобретатель куда-то скрылся… Да, пожалуй, это не помешает… Илона… Ну, никак нельзя сказать, чтобы сердце Бестужева обрушилось в смертную тоску при мысли о том, что они никогда больше не увидятся: никаких чувств и не было, собственно говоря, с обеих сторон…

Фиакр тронулся, два каретных фонаря бросали на дорогу тусклые пятна колышущегося света. Опустив стекло со своей стороны и выглянув наружу, Бестужев убедился, что на небольшом отдалении их сопровождают ещё два зажжённых каретных фонаря, а гораздо дальше виднеется ещё пара световых пятен. Всё было в порядке. Во втором экипаже, исходя из прежних расчётов, — поручик Лемке, в третьем — люди генерала Аверьянова, где-то совсем уж далеко позади движется четвёртый фиакр с филёрами Бестужева. Все до единого вооружены — мало ли чего следует ожидать, учитывая предприимчивость и дерзость Гравашоля, а то и других охотников за аппаратом, о которых известно только то, что они существуют…

Не подняв стекло до конца, он закурил папиросу и любезно предложил портсигар Штепанеку. Тот папиросу охотно взял.

— Объясните мне, господин Штепанек, — сказал Бестужев крайне вежливо, — можно когда-нибудь будет сделать так, чтобы ваш аппарат передавал ещё и звуки?

— В будущем всё возможно, — ответил Штепанек. — Наука и техника не стоят на месте.

— А зависимость от электрических проводов как источника энергии удастся преодолеть?

— Всё возможно.

Всё это звучало крайне сухо, инженер, сразу видно, не горел желанием поддерживать беседу, и Бестужев покладисто замолчал. Тем более что для него самого все эти технические подробности уже не имели никакого значения: пусть ими забавляются господа вроде Бахметова, что до него, он свою задачу выполнил сполна, есть все основания чуточку гордиться…

Свежий ветер Бестужева изрядно отрезвил, но всё же хмель ещё гулял в голове, выпито было немало. Он был благодушен и весел, сидел, откинувшись на спинку сиденья, улыбаясь в полутьме, мурлыкая под нос модный в этом сезоне романс госпожи Белогорской:

В мою скучную жизнь

Вы вплелись так туманно,

Неожиданно радостна ваша тайная власть —

Ураганом весенним, но совсем нежеланным,

Налетела, как вихрь, эта тайная страсть…

Вам девятнадцать лет,

У вас своя дорога,

Вы можете смеяться и шутить,

А мне возврата нет, я пережил так много,

И больно, больно так в последний раз любить…

Давно уже на душе у него не было так уютно. Совершенно неважно, что думает о нём Штепанек — эксцентричный русский князь из тех мест, где медведей стреляют с крыльца, а вороны замерзают на лету, может вести себя, как загадочному русскому и положено…

Полностью он, конечно, не расслабился, памятуя о возможных неприятных встречах, время от времени зорко поглядывал на дорогу, прикасался к браунингу в потайном кармане. Впрочем, мало что удавалось разглядеть за пределами колышущихся пятен тусклого света, время от времени вырывавших из мрака придорожный кустарник и стволы деревьев, — но лошади шли спокойной рысью, никто не бросался наперерез, не стрелял, не выказывал враждебных намерений.

А там и в Вену въехали, потянулись улицы, широкие и узенькие, прямые и кривые. Как это случается в незнакомом городе, Бестужев представления не имел, где именно они сейчас проезжают — даже те улицы, на которых он бывал часто, в темноте казались никогда не виденными. Вена не принадлежит к числу тех европейских столиц, где ведётся оживленная ночная жизнь, — в реальности она совсем не такова, как в венских опереттах. Пустые улицы, редкие экипажи, тускловатые фонари, размеренно шагающие полицейские… На какой-то миг Бестужев и в самом деле ощутил себя персонажем авантюрного романа: тайные агенты, зловещие анархисты, охотящиеся друг за другом посланцы, загадочный аппарат, гениальный изобретатель, взрывы бомб и револьверная стрельба, извилистые узкие улочки старинной части города, зыбкий свет, таинственные тени… Ну, что поделать — и авантюрные романы, если вдуматься глубоко, берут основание в жизни…

Дом, где снимал квартиру поручик Лемке, как раз и располагался в старой части города, где иные дома помнили турецкую осаду. Когда фиакр остановился у парадного, Бестужев первым выскочил наружу — уже почти полностью протрезвевший. Держа руку поближе к потайному карману, всматривался и вслушивался — но ничего подозрительного вокруг не усматривалось. Тишайшая узкая улочка с редкими фонарями, высокие и узкие дома, где ни одно окно не горело…

Штепанек выбрался следом, остановился у дверцы, озираясь, как Бестужев моментально подметил, с неприкрытым удивлением — ну конечно, после особняка графини Бачораи и ещё более роскошной загородной резиденции барона он явно ожидал, что загадочный сибирский князь привезёт его в поместье, роскошью не уступающее вышеназванным…

Подкатил фиакр, из которого выпрыгнул Лемке. Судя по его спокойному виду, слежки за Бестужевым не было.

— Возьмите квадратный ящик, Иван Карлович, — сказал Бестужев. — А я — вон тот, продолговатый. Осторожно, одна стенка там из стекла… Густав, ожидайте.

Густав меланхолично кивнул, сутулясь на облучке.

— Послушайте, господа. — В голосе Штепанека впервые прорезалось некоторое беспокойство. — Что всё это значит? Это место никак не похоже…

Бестужев не собирался разводить психологию с прочувствованными уговорами — следовало экономить время, час был уже довольно поздний, почти утро.

— Господин инженер, — сказал он сугубо барственным тоном. — Ваш наниматель, господин барон, кажется, выразился достаточно ясно? Вы на некоторое время переходите, так сказать, на службу ко мне. Какая вам разница, в каких именно домах пускать в действие ваш аппарат? Могу заверить, вам будет достойно уплачено…

Именно этот тон подействовал лучшим образом: должно быть, за время скитаний по бродячим циркам и особнякам аристократов изобретатель и лишился изрядной доли гонора. Он замолчал и, пожимая плечами, пошёл следом за отпершим парадное своим ключом Лемке. Бестужев на какое-то время задержался у входной двери, пока не показался экипаж с людьми Аверьянова — он подкатил неспешно, остановился поодаль, и никто оттуда не вышел. Значит, всё в полном и совершеннейшем порядке…

Он подхватил продолговатый фанерный ящик с треногой и направился в парадное. Перепрыгивая через три ступеньки, добрался до дверей квартиры аккурат в момент, когда Лемке уже внёс туда ящик и осторожно устанавливал его в прихожей. Газовый рожок довольно ярко освещал прихожую — аккуратную, по-немецки чистенькую, опрятную, но никак не похожую на княжеское жилище. Бестужев вновь увидел на лице Штепанека явное недоумение — но это уже не имело никакого значения…

— Прошу, — показал он рукой.

В гостиной — опять-таки опрятной, но небольшой и обставленной крайне заурядно — из-за стола поднялся генерал Аверьянов, даже в штатском выглядевший чрезвычайно авантажно.

— Рад вас приветствовать, господин Штепанек, — сказал он с видимым облегчением. — Наконец-то свиделись…

— Что всё это значит? — резко спросил инженер, пусть робко, но всё же пробуя неприкрытый протест. — Куда вы меня привезли и зачем?

— Куда — это, право же, несущественно, — глазом не моргнув, сказал генерал. — Гораздо более существенно — зачем. Не вижу причин скрывать: господин Штепанек, у нас есть намерение сделать вас достаточно богатым человеком… Надеюсь, вы ничего не имеете против?

— Объяснитесь, — сказал инженер, на глазах меняясь, превращаясь из недавнего приживала в того, каким он, должно быть, был раньше, не так уж и давно.

— Извольте. Генерал-майор Аверьянов, имею честь представлять Генеральный штаб Российской империи. Уполномочен вести переговоры о приобретении вашего аппарата и вашем устройстве на русскую службу в качестве консультанта. Вот мои полномочия.

Он извлек из кожаного бювара лист плотной бумаги и протянул Штепанеку. Бестужев успел заметить российский герб, отпечатанный крупными типографскими литерами угловой гриф какого-то учреждения, большую печать внизу, машинописный текст, замысловатую подпись…

«Такого на моей памяти ещё не было», — ошеломлённо подумал он. Бестужев плохо был знаком с практикой заграничной разведки, но не сомневался, что обычно выполняющие тайную миссию с чужими паспортами офицеры не берут с собой подобные официальным образом оформленные полномочия. И тем не менее мы именно это наблюдаем… Причины понятны: кто-то всерьез опасался, что Штепанек может не поверить одним словам, пусть и подкреплённым немалым количеством золота…

Аверьянов продолжал с той самой изысканной вежливостью, свойственной «моментам»:[8]

— За приобретение в собственность патента и дополнительных чертежей я уполномочен предложить вам сто тысяч золотом. Сумму вашего жалованья, если не возражаете, мы могли бы сейчас и обговорить…

— Ничего не имею против, господин генерал, — сказал Штепанек, возвращая внушительную гербовую бумагу.

Это уже был совершенно другой тон и совершенно другой человек. Право слово, Бестужев его едва узнавал: прямо-таки на глазах совсем было павший на самое дно жизни инженер обрёл несомненную надменность, уверенность в себе, спокойную вальяжность. Осанка его была самой что ни на есть горделивой, взгляд — чуть ли не высокомерным. Весь его облик выражал что-то вроде: «Ну вот, История и расставила всё на свои места!»

«А ведь ты, братец мой, фрукт, — весело подумал Бестужев. — Тот ещё фрукт. Гонористый, спасу нет. Ладно, какая разница, лишь бы дело сладилось…»

Не дожидаясь приглашения, Штепанек шагнул к столу и непринуждённо уселся, вынул из кармана дрянненький серебряный портсигар, щёлкнул крышкой. Генерал предупредительно пододвинул ему хрустальную пепельницу.

…Когда примерно через полчаса Бестужев с Аверьяновым вышли из дома, генерал, остановившись на ступеньках невысокого крыльца, без малейших попыток соблюдать генштабовский лоск совершенно по-мужицки утер ладонью пот со лба, шумно выдохнул:

— Уфф! Тяжёлый в обращении субъект, не правда ли, Алексей Воинович?

— Да уж, — с чувством сказал Бестужев.

Торг, свидетелем которого он был, получился на редкость упорным: Штепанек оказался из того разряда людей, которые прекрасно чуют, что в них возникла крайняя необходимость, и стараются это использовать к максимальной выгоде для себя. Сто тысяч золотом обернулись ста двадцатью, да и жалованье, на которое генерал вынужден был согласиться, было чрезмерным не только по меркам Российской империи, но и, пожалуй, любой европейской державы. Министр, что в России, что в Австрии, получал месячного жалованья поменьше… И значительно.

— Он не еврей, случайно? — весело поинтересовался генерал.

— Чистокровный чех, — сказал Бестужев. — Проверено.

— А торговался с поистине еврейской цепкостью… впрочем, эта цепкость всем нациям свойственна. Прекрасно понял, стервец, что чрезвычайно нам необходим… чёрт с ним, всё хорошо, что хорошо кончается. Главное, договор он подписал по всей форме. — Генерал похлопал ладонью по своему кожаному бювару. — И теперь уже отступать не будет, тем более что основную сумму получит только в пределах Российской империи. Признаться, Алексей Воинович, я отчего-то полагал, что гениальные изобретатели — народ, совершенно не от мира сего, непрактичные, рассеянные, витающие в эмпиреях и далёкие от реальных, практичных вопросов… То есть я так полагал лет десять назад, когда ещё не занимался такими вот господами — и давно с иллюзиями расстался.

— Непрактичность свойственна творческим людям, да и то далеко не всем, — сказал Бестужев. — А инженеры — практики… Большие реалисты: цифры, формулы, математика, физика… Это, надо полагать, практичность и вырабатывает…

— Да, пожалуй. Ну что же? Дела, с какой стороны ни смотри, идут прекрасно. Для компании ему достаточно будет одного Ивана Карловича — квартира, как теперь окончательно ясно, никем не раскрыта. Часиков в девять утра я за ним приеду… вы, пожалуй что, тоже. Остальные будут ждать на вокзале. Каких бы то ни было препятствий и препон попросту нет. — В его голосе звучало удовлетворение, пожалуй, даже триумф. — Что же, Алексей Воинович, похоже, удачно все исполнили?

— Похоже на то, — сказал Бестужев. — Похоже на то…

…По лестнице дома, где он снимал квартиру, Бестужев поднимался уже совершенно трезвым, весёлым, благодушным, мурлыкая под нос очередной жестокий романс:

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев.

Старый друг мой, ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

Буйного похмелья,

Горького веселья…

Он повернул ключ в замке, вошёл в прихожую, почти в совершеннейшей темноте достал спички и зажег газ, повернул регулятор, чтобы синеватый огонек стал высоким и горел ровно…

И понял, что в квартире что-то не так.

Словами не объяснить, но что-то не так или кто-то? Не чувствами, а чутьём угадывалось постороннее присутствие — тем чутьём, что у людей его профессии обязано быть.

Он схватился за браунинг и собирался развернуться так, чтобы оказаться спиной к входной двери.

Удар обрушился на голову раньше, и сознание погасло.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

НА ПРЕКРАСНОМ ГОЛУБОМ ДУНАЕ

Острый, резкий запах нашатыря ворвался в ноздри, ударил под череп, Бестужев зачихал, зафыркал, замотал головой, отшатнувшись от упиравшегося в нос стеклянного пузырька. Затылок легонько стукнулся обо что-то мягкое, стёганое.

— Изволит прийти в себя, — прокомментировал кто-то насмешливо. — Живее, месье…

— В самом деле, — поддержал другой голос. — Стукнули совсем легонечко, стыдно залёживаться…

Попробовав пошевелиться, Бестужев почувствовал, что у него онемели руки. Но тут же убедился, слава богу, что ошибся — его просто крепко держали за плечи и кисти рук сидевшие по обе стороны.

Стояла почти совершенная темнота, по бокам смутно маячили силуэты, а перед ним возвышалась словно бы стена, над гребнем которой приплясывали колышущиеся пятна света. Бестужев попробовал пошевелить руками — но их стиснули ещё сильнее. Он уже пришёл в себя настолько, чтобы попытаться сообразить, где находится. Тесное помещение, тряска, специфический запах, огни, равномерное урчание некоего механизма…

Он просто-напросто сидел в автомобиле с поднятым верхом, и, судя по окружающему, прошло не так уж много времени с тех пор, как его ударили по голове в собственной квартире, — рассвет ещё не наступил, хотя близился.

Его конвоиров мотало и трясло на сиденье, а вместе с ними и Бестужева — судя по всему, авто неслось со значительной скоростью, не менее верст пятидесяти в час. Глаза понемногу привыкли к темноте, и Бестужев разглядел справа сплошную стену деревьев, а слева тянулось нечто, напоминавшее чащобу, каких в окрестностях Вены немало до сих пор. Насколько можно судить по первым впечатлениям, автомобиль нёсся где-то в лесу. Впереди, перед глазами, была, разумеется, не стена, а сиденье, над которым возвышались головы двух человек. Один из них повернулся назад и полным иронии тоном осведомился:

— Не подскажете ли, молодчик, с каких это пор племянники английских лордов носят имя Краузе и расхаживают с российскими паспортами? Мне всегда казалось, что их должны звать как-то иначе да и подданство у них должно быть британское…

Бестужев моментально узнал голос Гравашоля. Страха не было — даже если не принимать в расчёт войну, он попадал в переделки и почище. Некогда было бояться, он думал о другом…

Это неправильно. Такого просто не могло быть. Он руку мог дать на отсечение — да что там руку, голову! — что вплоть до сегодняшнего утра он, возвращаясь к себе на квартиру, не обнаруживал никакой слежки. Вообще никакой. Чьей бы то ни было. Даже если допустить абсурднейшую мысль, что Гравашоль действует в трогательном единении с графом Тарловски, это не разрешит загадки: австрийцы тоже до сих пор не обнаружили его убежища. О нём знали только свои, те, с кем он сюда прибыл, — но невозможно подозревать кого бы то ни было из них в сообщничестве с французскими анархистами. По совести, единственным слабым звеном в их компании был профессор Бахметов — он, как нынче в моде, симпатизировал либералам, о чём Охранному отделению доподлинно известно. Но, во-первых, всё же либералам, а не революционерам, а во-вторых, Бахметов, всё это время пребывавший словно бы наособицу, в стороне, был единственным, кто не знал бестужевской квартиры.

Так что этого просто не могло быть — и тем не менее он трясся на заднем сиденье мощного автомобиля в компании людей, с которыми предпочёл бы не встречаться никогда в жизни, несомненно, обезоруженный — и никто из его сподвижников, понятно, не мог знать, что с ним произошло…

Голова почти не болела, разве что в затылке ещё ныло и покалывало. Нужно было немедленно овладеть собой — окружавшие его сейчас люди обычно переступали через трупы, как через бревна… Что им нужно, тайны не составляет: местонахождение Штепанека, конечно, что же ещё? Следует моментально выстроить подходящую линию поведения, надеть некую маску, достаточно убедительную, чтобы продержаться какое-то время, а потом попытаться поискать шанс — не связали же его, в конце-то концов, шанса не бывает только у мёртвых, а у живого шанс всегда сыщется, нужно только не проморгать…

— Ну, что молчите, племянничек? — рассмеялся Гравашоль.

— Вы когда-нибудь слышали про усыновления? — ответил Бестужев спокойно. — Ну вот, я всего-навсего — усыновленный племянник. Бывает в жизни и такое.

Гравашоль искренне расхохотался в полный голос:

— Как истый француз, отдаю должное вашему остроумию… и самообладанию, дружище. Должны прекрасно понимать, что мы вас везем не на вечеринку с шансонетками…

— А если я начну умолять и причитать, вы меня отпустите? — огрызнулся Бестужев.

— Конечно же нет, — рассудительно сказал Гравашоль. — Вижу, вы не из пугливых. Это хорошо. Может, вы ещё и здравомыслящий? Это было бы и вовсе прекрасно…

— Предположим, — сказал Бестужев.

Автомобиль замедлил ход, его несколько раз встряхнуло так, что Бестужев замолчал, чтобы ненароком не прикусить язык. Гравашоль тоже умолк — наверняка по той же самой причине. Темнота за окном приобретала светло-серый оттенок, что свидетельствовало о близости рассвета, деревья росли теперь значительно реже, зато дорога стала гораздо более ухабистой. В конце концов, пару раз форменным образом подпрыгнув, автомобиль остановился, и мотор умолк. Сидевший справа от Бестужева отпустил его руку, распахнул дверцу и моментально выскочил, в его руке тускло блеснуло оружие.

— Выходите, живо! И без глупостей! Полиции в этих местах не водится.

Бестужев вылез. За ним выбрался второй конвоир, тоже с револьвером в руке, а спереди уже подходили Гравашоль и шофер, опять-таки с оружием наизготовку. Бестужев огляделся. Автомобиль стоял возле какой-то развалюхи с настежь распахнутой дверью, висящей на одной нижней петле, и выбитыми оконными рамами. Вокруг росли деревья, местность была дикая — а совсем близко раздавались какие-то непонятные звуки…

Да ведь это река шумит! — догадался Бестужев. Плеск, журчанье, шорох воды, обтекающей коряги… То-то сыростью тянет явственно…

— Пошли, — сказал Гравашоль, ни к кому не обращаясь, и первым направился меж двумя раскидистыми вязами.

Почувствовав тычок в поясницу револьверным дулом, Бестужев почёл за лучшее не сопротивляться и зашагал следом. Стало чуточку светлее, и он уже ясно различал, что Гравашоль стоит почти у самой воды. Прекрасный голубой Дунай сейчас не был ни прекрасным, ни голубым — полоса тёмной воды, покрытой предрассветным туманом, издававшая странные звуки, обдававшая и промозглой сыростью…

— Не очень-то приятное зрелище в эту пору, а? — спросил Гравашоль. — А теперь представьте, любезный, каково вам будет идти ко дну с камнем на шее…

— Если вы и в самом деле Луи Гравашоль…

— Не сомневайтесь, он самый.

— То извольте хотя бы объяснить, на каком основании собираетесь со мной так поступить, — спокойно закончил Бестужев. — Я человек мирный, не припомню, чтобы переходил дорогу анархистам… да и каким бы то ни было другим политическим партиям. Должны же быть какие-то основания? И ради бога, не надо мне опять толковать о праве сильного. Слишком примитивно, право, совершенно на вас не похоже. Я вам ничего не сделал.

— Ошибаетесь, — сказал Гравашоль. — Вы мне перешли дорогу.

— Я и не собирался…

— Какая разница? Собирались или нет, а вышло так, что перешли. А с теми, кто нам переходит дорогу, мы поступаем одинаково… Кто вы такой?

— Простите?

— У вас есть один-единственный шанс уйти отсюда живым: рассказать, кто вы такой. И по возможности так, чтобы я мог проверить. Пока что при вас не нашли ничего, кроме денег, браунинга и российского паспорта. Все эти предметы ещё ни о чём не говорят и не позволяют надёжно установить вашу личность.

«Странно, — подумал Бестужев. — Всё это чертовски странно. Ему бы следовало спрашивать о Штепанеке…»

— Предупреждаю, — сказал Гравашоль. — В скором времени у меня будут о вас самые точные сведения. Так что поторопитесь использовать свой единственный шанс на жизнь… Кто вы такой? Мне от вас требуется узнать только это.

«Так-так-так, — подумал Бестужев. — А что, если он пока ещё и представления не имеет, что это именно мы увезли Штепанека, что он у нас в руках? А в самом деле, откуда ему знать? Наш с Вадецким след они потеряли давно, ну, предположим, у них есть сообщник из лакеев барона Моренгейма… нет, тогда бы он в первую очередь именно о Штепанеке и спрашивал бы… Лучше не ломать сейчас голову, каким образом эти субъекты узнали адрес — нужно как-то выкручиваться…»

Кажется, он догадывался, в чём тут дело. Вот уж кем не был Гравашоль, так это глупцом. Он, вероятнее всего, догадался, что Бестужев — не авантюрист-одиночка, а представитель некоей организованной силы… трудно было бы об этом не догадаться, после того как итальянцы их отогнали от пресс-бюро Вадецкого, Гравашоль мог связать их с Бестужевым… ага, на этом и следует играть. Итак, главарь анархистов — человек умный, он не торопится отправить конкурента на корм рыбам, потому что опасается, что означенная «некая сила» захочет отомстить и окажется достаточно могучей и упрямой, превратится в источник вечного беспокойства…

— Я не обязан перед вами отчитываться, месье Гравашоль, — сказал Бестужев достаточно нейтральным тоном, чтобы не злить оппонента сверх меры. — Я отчитываюсь только перед своей Боевой организацией…

Он умышленно употребил именно этот термин, а не, скажем, «Центральный комитет» — пусть сразу поймет, что столкнулся с представителем отнюдь не мирного политического направления… Центральные комитеты имеются у любой партии, в том числе и у тех, что придерживаются ненасильственных методов, зато слова «Боевая организация» моментально вносят ясность…

— Что вы хотите сказать?

— Именно то, что сказал, — отрезал Бестужев. — Уж не думаете ли вы, месье Гравашоль, что ваша партия имеет честь быть единственной в Европе организацией такого рода?

— Не думаю, — спокойно согласился Гравашоль. — Так вы, значит, собрат по борьбе? — Последние слова он произнёс подчеркнуто иронически. — Не соблаговолите ли прояснить, какую именно партию представляете? И откуда вы?

Бестужев, спокойно стоя на одном месте, тем временем украдкой присматривался к окружающим: на каком расстоянии находятся, в каких позах стоят, кто совершенно неподвижен, а значит, более хладнокровен, кто переминается нетерпеливо, а значит, может стать слабым звеном… С этой точки зрения ему особенно понравился один из анархистов — в отличие от собратьев он держался не так напряжённо и бдительно…

Было уже достаточно светло, чтобы различать выражение лиц. И Бестужев с неприкрытым нахальством ухмыльнулся:

— Месье Гравашоль, какую бы партию я ни представлял, вы, думаю, уже успели сообразить, что её члены не относятся к числу робких борцов за парламентское представительство. Что они предпочитают гораздо более решительные методы. У вас был случай в этом убедиться, не правда ли? Вспомните, что произошло после того, как вы шарахнули бомбу в пресс-бюро Вадецкого…

Он видел, как лицо собеседника исказилось злобой.

— Чёрт бы вас побрал! — прорычал Гравашоль. — Пуля свистнула у меня над самым ухом, ещё бы немного…

— А что поделать? — пожал плечами Бестужев. — Сдаётся мне, ваши люди исправно выполняют ваши приказы? Точно так же и мои люди получили приказ обеспечивать мою безопасность. Когда в окно помещения, где я находился, полетела бомба… Что им оставалось делать? Логично?

— Пожалуй — пробурчал Гравашоль, по-прежнему поглядывая неприязненно. — Но какого чёрта вы перешли мне дорогу?

— Тысячу раз простите, Луи, — не без шутовства раскланялся Бестужев. — Но неужели вы настолько серьёзная персона, что революционеры всех стран должны становиться перед вами навытяжку, как новобранец перед капралом?

— Изволите быть революционером? — с той же иронией бросил Гравашоль.

— Надеюсь, вы не зарезервировали право на это понятие исключительно за собой? — не менее иронично сказал Бестужев.

— Стало быть, революционер…

— Нет, полицейский, — безмятежно произнёс Бестужев. — Мои люди у пресс-бюро действовали классическими полицейскими методами, да? Вы и в самом деле так полагаете?

Кое-чего он уже добился: перестал быть допрашиваемым. Несмотря на вопиющее неравенство в их положении, разговор приобретал некие черты дискуссии…

— Ну-ну, не особенно мне тут, — буркнул Гравашоль. — Пока что вы у меня в руках, а не наоборот. И Дунай — вот он, в двух шагах…

— Согласен, — сказал Бестужев. — Аргумент действительно веский. Но годится он, простите, только для трусов. А я не из пугливых, иначе занимался бы чем-то более мирным и безопасным…

— И всё равно, это вы у меня в руках…

— Не спорю, — сказал Бестужев. — Однако, как вы, должно быть, понимаете, у меня достаточно друзей, способных надлежащим образом отплатить за мою безвременную кончину. Там, в пансионате, вы были настолько неосторожны, что назвались… Вы думаете, если я исчезну, Боевая организация будет очень уж долго ломать голову в поисках подозреваемого? Вы полагаете, что они обратятся в суд с жалобой? Или полагаете, что память у них короткая? Если вы настолько уж горите желанием стать объектом охоты не только полиции, но и наших боевиков… Вольному воля, месье…

— Зачем вам Штепанек?

— А вам? — моментально парировал Бестужев.

Насколько он мог судить, с тремя подручными Гравашоля, безмолвно торчавшими вокруг, произошёл некий перелом. Услышав, что чёрт их дернул связаться со своим братом-революционером, они самую чуточку переменились. Нет, они по-прежнему держали револьверы в руках и не сводили глаз с Бестужева, но некий перелом в их сознании всё же произошёл — самую чуточку их расслабивший. И прекрасно…

— К какой партии принадлежите? — спросил Гравашоль.

Бестужев засмеялся:

— Луи, вы же умный человек… Неужели у людей вроде нас с вами есть документы, соответствующим образом заверенные партией? Такие документы бывают только у полицейских, а у революционеров их как-то не водится… У вас есть документ, что вы — именно Луи Гравашоль, руководитель анархистов-унитаристов? Неужели? Я могу назваться кем угодно, вы всё равно не в состоянии проверить…

Он не боялся возможного теоретического диспута: в Охранном отделении имелась богатейшая библиотека: литература всех без исключения революционных партий, какие только водятся. Сотрудникам прямо вменялось в обязанность её изучать, чтобы знать назубок политические платформы, теоретические воззрения и прочее. Так что Бестужев при необходимости мог назваться хоть эсером, хоть эсдеком (с учетом тех многочисленных фракций, на которые они расколоты) — и с большим знанием вопроса вести теоретический диспут.

— Сейчас я, конечно, проверить не в состоянии, — спокойно сказал Гравашоль. — В данный момент. Но я потребую встречи с кем-то из вашего руководства, чтобы обсудить кое-какие насущные вопросы, а до тех пор, уж простите, вы будете пользоваться моим гостеприимством…

— Слишком далеко придётся ехать, — сказал Бестужев.

— Не считайте меня ребенком, — возразил Гравашоль. — Из какой бы страны вы ни были, к какой бы партии ни принадлежали, поездка получится не такой уж долгой. Большая часть деятелей партий того направления, к какому принадлежим мы с вами, обычно пребывает в европейской эмиграции, а не в своей стране…

Он был совершенно прав, именно так и обстояло. Дело принимало не самый весёлый оборот: стало ясно, что свободно уйти отсюда Бестужеву в любом случае не дадут. Членом какой бы партии он ни назвался. Пользоваться гостеприимством Гравашоля и далее ему совершенно не хотелось — всего через шесть-семь часов должен был отправиться варшавский скорый. Анархисты наверняка не подвергали его квартиру тщательному обыску, а значит, не обнаружили тайник с запасным паспортом и железнодорожными билетами — иначе Гравашоль давно бы об этом упомянул.

Итак, разойтись миром не получится. Никак не получится. Значит, пора предпринимать действия…

— Вам не кажется, что вы ведёте себя нагловато? — спросил он. — С какой стати руководство моей партии должно вступать с вами в какие-то переговоры?

— Потому что я так хочу, — отрезал Гравашоль. — Потому что вы у меня в руках, и у вас есть только два пути: либо мы с вами отправимся к вашему руководству, либо вы отправитесь в недолгое плаванье по Дунаю…

— Хотите приберечь аппарат только для себя?

— Предположим. Если у ваших есть другое мнение, мы как раз и обсудим этот предмет…

Как ни перебирал Бестужев варианты, ни один мирный не подходил. Предположим, он назовёт некую партию — и что же? Его потащат к тому представителю руководства, что в данный момент находится ближе всего к Вене, — и неизвестно ещё, удастся ли освободиться по дороге. Не говоря уж о том, что, назвав наобум партию, можешь столкнуться с тем, что Гравашолю кто-нибудь из её руководства прекрасно знаком: все эти нелегалы, от бомбистов до мирных оппозиционеров, в сущности, напоминают жителей одной маленькой деревушки, все они друг друга знают — ну, большинство — и заочно, и въяве… Бестужев спросил деловито:

— Вы в самом деле готовы обсудить вопрос об аппарате? В том смысле, что готовы отказаться от единоличного им обладания? Он многим принёс бы пользу…

— Там видно будет, — сказал Гравашоль. — Сейчас он мне нужнее, чем кому-либо…

— Вы полагаете? — спросил Бестужев. — Я не сторонник анархизма, однако, как всякий революционер, уважаю взгляды людей, борющихся с тиранией. И тем не менее признавать за одной вашей партией монополию на важность задач… В конце концов, если вернуться к теоретическим основам, то мы увидим…

Он произнёс несколько длиннейших фраз, насыщенных самой что ни на есть высокопробной теорией, поминал и Маркса, и Бакунина, и Лассаля. Краешком глаза видел, что головорезы Гравашоля совершенно заскучали, видя, что разговор как-то незаметно перерастает в теоретическую дискуссию. Они не походили на людей, очень уж вдумчиво интересовавшихся теорией, а также сутью идейных разногласий меж революционными партиями.

Гравашоль нетерпеливо пошевелился, он вот-вот должен был самым решительным образом Бестужева прервать, в чём, надо сказать, был совершенно прав: ну какие, к дьяволу, политические дискуссии в рассветный час, на берегу Дуная, где-то в пригородной глуши? Сейчас он разинет рот… Ага!

Успев за время разговора непринужденно и крайне медленно переместиться на пару шагов в сторону того, кого полагал слабым звеном, Бестужев ринулся вперед, как отпущенная пружина. Ударил намеченного растопыренной ладонью по глазам, вырвал тяжёлый револьвер из ослабевших пальцев, успел ещё двинуть локтем в горло — и, подхватив за ворот обмякшего анархиста, прикрылся им, как щитом, направив револьвер на тех, кто остался в строю:

— Бросьте оружие, господа!

Мгновением позже в ствол дерева рядом с Гравашолем ударила пуля, и звонкий юношеский голос поддержал Бестужева:

— Бросить оружие, живо!

Бестужев покосился в ту сторону — из-за угла покосившейся хибары виднелась рука в чёрном рукаве, сжимавшая немаленьких размеров револьвер. Укрывшегося там человека никто не видел — зато все присутствующие были для него как на ладони…

— Живее! — поторопил голос. — Господин Краузе, вас это не касается пока, а вот все остальные — оружие наземь!

Голос был молодой и смутно знакомый, хотя Бестужев никак не мог вспомнить, где его слышал.

— Кому говорю!

Гравашоль первым сообразил, что партия проиграна, — и со злобной гримасой кинул револьвер наземь. Чуть погодя его примеру хмуро последовали остальные.

— Заставьте их отойти в сторону, Краузе!

Бестужев с превеликой охотой повиновался, взмахнул револьвером и прикрикнул:

— Отойдите-ка к тому вон дереву, господа! Молодой человек, по тону чувствуется, шутить не намерен!

Исподлобья косясь и злобно ворча, анархисты приказание выполнили. Таинственный спаситель продолжал:

— Обыщите их, Краузе, если найдете ещё оружие, выкиньте в реку! Но сначала то, что они бросили!

Обыскав в первую очередь своего пленника — ага, ещё один «бульдог», — Бестужев, выкинув предварительно в реку валявшееся на земле оружие, направился к остальным, держась так, чтобы не заслонять линию огня неизвестному. Кто бы он ни был, он явно пришёл один, а значит, лучше уж иметь дело с ним, чем с целой бандой…

Его трофеями оказались приличных размеров нож, револьвер и браунинг, похоже его собственный. К сожалению, и его пришлось выбросить в реку под деловитые окрики неизвестного.

— У них больше ничего нет? — крикнул его загадочный спаситель.

— Ручаюсь! — отозвался Бестужев.

— Прекрасно. А теперь и ваш револьвер — в реку! Идите сюда! А вы, господа, извольте торчать на месте не менее пяти минут, того, кто кинется следом, пристрелю без жалости!

Забросив револьвер в тёмную воду, Бестужев, не теряя времени, кинулся к хибаре. Там стоял невысокий человек в чёрном костюме и котелке, по-прежнему целясь в господ анархистов — надо сказать, довольно умело. Не глядя на Бестужева, он тихо распорядился тем же звонким юношеским голосом:

— Бегите до развилки, там свернёте направо. Увидите автомобиль, садитесь в него. Я буду прикрывать. Ну?

Не заставляя себя долго упрашивать, Бестужев что есть мочи припустил в указанном направлении. Свернув направо, как и было указано, он увидел большой чёрный автомобиль с распахнутыми передними дверцами. Его мотор тихо рокотал в полной готовности. Прыгнув на сиденье рядом с местом шофера и захлопнув дверцу, Бестужев обнаружил, что салон пуст.

Очень быстро показался его спаситель, он бежал к машине… остановился, повернулся назад и выпалил дважды, видимо, раздосадованные французы всё же не устояли на месте и попытались броситься в погоню… побежал… что-то с его движениями было неправильно… тьфу ты чёрт, так это же девушка!

Ну конечно, это не молодой человек со звонким голосом, а девушка — голос ещё можно было перепутать с юношеским, но бежала она совершенно на женский манер, тут уж никаких сомнений быть не может! Постойте-ка…

Она добежала, плюхнулась на сиденье и, не захлопнув до конца дверцу, с большой сноровкой перекинула пару рычагов. Автомобиль, взревев, прямо-таки прыгнул вперед, подскакивая на колдобинах. Девушка, умело держа руль одной рукой, другой захлопнула дверцу, нажала на рычаг, и автомобиль помчался ещё быстрее, Бестужева подбросило так, что он едва не стукнулся макушкой о поднятый верх, успел ухватиться за что-то твёрдое, угловатое… Автомобиль нёсся как молния.

Девушка, не сводя глаз с извилистой лесной дороги, с большим искусством дёргала руль вправо-влево, так что автомобиль ухитрялся в последний миг разминуться с очередным деревом. Почти рассвело, и Бестужев без особого труда её узнал.

— Бог ты мой, какая встреча! — воскликнул он. — Благодарю вас, мисс Луиза, мне там пришлось нелегко, и они были настроены решительно…

— Пустяки, — бросила американка, не отводя взгляда от дороги. — Не стоит благодарностей, сочтёмся…

— Они за нами вот-вот погонятся…

Луиза покосилась на него, хмыкнула:

— Вы меня дурой считаете? Я там успела кое-что поломать… Даже если у них кто-то разбирается в моторах, не поможет. В Вену им придётся тащиться пешком. Ну что, я вовремя?

— Как нельзя более кстати, — сказал Бестужев. — Простите, мисс, а как вы, собственно говоря, узнали…

— Господи! Да просто следила.

— За Гравашолем?

— За кем же ещё.

— Но откуда вы знали…

— Это мое дело, — отрезала девушка. — Держитесь покрепче и не болтайте языком…

«Вот она, заокеанская эмансипация, — подумал Бестужев, не без уважения глядя, как Луиза сноровисто управляет несущейся во весь опор машиной. Скорость была головокружительная — не менее шестидесяти верст. Сам он только собирался выучиться этому искусству, которое когда-нибудь могло и пригодиться. — Недурно у неё получается… чёрт, о чём это я? Самое время задуматься, кто же, собственно, эта решительная красавица и что ей нужно… или ей нужно то же, что и всем, и не стоит голову ломать?» Не то что опытный жандарм, но и всласть читавший Ната Пинкертона и Лейхтвейса гимназист моментально сообразил бы, что эта пленительная особа на берегу реки оказалась неспроста. И уж конечно, ею двигало отнюдь не желание спасти безвинного страдальца от рук отпетых злодеев — подобные филантропы встречаются только в романах, наподобие принца Сальватора у Дюма…

Автомобиль замедлил ход и уже не нёсся так ошалело — показались предместья Вены, рассвело достаточно, чтобы Бестужев мог определить: они взъезжали в столицу со стороны квартала Бельведера. Улицы, как и полагается в такой час, были практически пустынны; если не считать полицейских и редких повозок бакалейщиков.

Луиза внезапно свернула к кромке тротуара, остановила машину и выключила двигатель. Посмотрев на неё внимательно, Бестужев сказал:

— Вам бы следовало ещё и усики приклеить. Для пущей маскировки.

— Ерунда. Получилось бы карикатурно… Вы не спешите меня поблагодарить?

— Я вам бесконечно благодарен, — сказал Бестужев. — Правда, как вы могли заметить, я и сам некоторым образом уже перехватил власть над ситуацией…

— Вам унизительно быть спасённым женщиной или вы просто самоуверенный?

— Самоуверенный, конечно, — сказал Бестужев. — А вы разве нет?

Она помолчала, разглядывая его определённо пытливо. На ней всё ещё красовался котелок, под который забраны волосы.

— Где Штепанек? — спросила она неожиданно.

Бестужев ничуть не удивился: этого и следовало ожидать…

— Представления не имею, — сказал он преспокойно. — Мы не понравились друг другу, и он ушёл.

— Вздор! Расстанься вы с ним, вас бы не преследовал Гравашоль.

— О Штепанеке меж нами и речь не шла, — сказал Бестужев чистейшую правду. — Он просто хотел знать, кто я такой. Справедливо опасался, что может получить сдачи…

— А кто вы такой?

— А вы? — с легкой улыбкой спросил Бестужев. — Я не сомневаюсь, что вы американка… но дальше?

— Мне нужен Штепанек!

— Ничем не могу помочь, мисс Луиза. Конечно, настоящий джентльмен не должен отказывать даме, но, по-моему, у нас особый случай.

— Вы мне скажете, или я…

Луиза с решительным, напряжённым лицом, чуть прикусив нижнюю губку, подняла револьверное дуло на уровень его лба. Калибр был солидный — но он ничуточки не испугался. Рассмеялся громко, весело, искренне:

— Господи боже мой… И как вы это себе представляете — вы меня застрелите до смерти, и после этого я вам отвечу на все вопросы?

— В самом деле… — проворчала она чуточку смущённо, положила оружие рядом с собой. — Глупо получилось. Сколько вы хотите за то, что привезёте меня к Штепанеку?

Бестужев молча улыбался.

— Так-так-так — сказала она. — А вы, похоже, не сами по себе? Не авантюрист и не агент крупной фирмы? Взгляд и осанка у вас такие… примечательные. Вы тайный агент какой-то державы? Я правильно поняла?

Бестужев молчал и улыбался.

— Нет, но какая разница? — спросила она. — В любом случае я вам могу предложить любые суммы. Хотите сто тысяч долларов?

Бестужев пожал плечами:

— Не хочу задевать ваших патриотических чувств, но… Кому здесь интересны ваши доллары? В Европе они как-то не котируются.

— Если дело только в этом, мы можем перевести доллары в любую валюту по вашему выбору. Двести тысяч, триста? У меня есть все полномочия. Что вы ухмыляетесь? Извольте.

Она достала с заднего сиденья чёрный бювар и, распахнув, ткнула его в руки Бестужеву. Изучив лежавшие там бумаги, он невольно присвистнул: судя по банковским документам, каковые отнюдь не казались поддельными, эта американская красавица и в самом деле могла распоряжаться положенными в один из старейших венских банков суммами, исчислявшимися сотнями тысяч.

«Женщин, конечно, секретные службы используют давно и успешно, — подумал Бестужев. — Но вряд ли заокеанская эмансипация дошла до того, что хрупким девицам поручают такие миссии. Её начальники, существуй они, должны отдавать себе отчёт, что в силу самой своей природы женщина в Европе не сможет работать с истинно мужской непринужденностью — разве что вот так, ночью, переодетая в мужской костюм, укрывшись внутри автомобиля… В Европе попросту не принято, чтобы девушка вела себя как мужчина — пустилась в поиски, задавала вопросы…»

Его посетила мысль, от которой в первый миг стало даже смешно: а что, если и он, и его неведомые соперники, выдумывая легенду об эксцентричном английском лорде, нечаянно угодили в десятку? Ну, предположим, не английский лорд: не менее эксцентричный американский миллионер, по капризу пожелавший завладеть аппаратом Штепанека? Это прекрасно объясняло бы, откуда у неё такие деньги. Вряд ли Северо-Американские Соединенные Штаты, не входящие в число великих держав, финансируют свою разведку настолько щедро. Кто вообще слышал в Европе об американской разведке? Это что-то опереточное, наподобие княжества Монако или Руритании…

— Ну, что же вы? — спросила она. — Я и в самом деле готова заплатить эти деньги. Это целое состояние, вы сможете начать новую жизнь в любом конце света…

— Знаете, подобная перспектива всегда казалась мне чрезвычайно пошлой, — признался Бестужев.

Луиза удивлённо округлила глаза:

— Серьёзно, отказываетесь?

— Категорически, — сказал Бестужев.

У него не было ни малейшего желания продолжать игру и выяснять точно, кого эта решительная девица представляет, — время поджимало, ему ещё предстояло добираться до своей квартиры, от коей он находился верстах в пяти.

— До свиданья, — сказал он решительно. — Приятно было познакомиться.

Распахнул дверцу и принялся выбираться, краем глаза всё же наблюдая за спасительницей: неизвестно, чего ждать от этих эксцентричных американок…

Она и в самом деле схватилась было за револьвер, но тут же убрала руку, прямо-таки зашипев от ярости, как рассерженная кошка. Выкрикнула вслед:

— Четыреста тысяч!

Шумно захлопнув дверцу, Бестужев быстрыми шагами пошёл прочь, свернул за угол. За его спиной взревел двигатель машины. С превеликой радостью усмотрев впереди рослого «хохлатого» при револьверной кобуре и тесаке, медленными шагами прохаживавшегося по тротуару, направился к нему, не теряя времени: она ведь не отвяжется, так и будет тащиться следом… Машина как раз показалась из-за угла, и Бестужев, почти подбежав к блюстителю порядка, сказал торопливо:

— Господин вахмистр, мне кажется, тот, кто управляет этой машиной, изрядно пьян. На моих глазах она виляла так, что становилось страшно…

Полицейский (рядовой, произведённый Бестужевым в вахмистры исключительно из вежливости) вмиг стряхнул с себя дремоту — то ли был таким уж рьяным служакой, то ли усмотрел великолепную возможность развеять скуку ночного дежурства. Осмотрел Бестужева с головы до ног и, должно быть, в его благонадёжности не усомнился — Бестужев был вполне трезв и выглядел респектабельно. Шагнув на мостовую, блюститель порядка властно поднял руку. Вряд ли вольные американские нравы доходили до того, чтобы хладнокровно сбивать автомобилем полицейских, — Луиза послушно остановилась. Что было дальше, Бестужев не видел — уходил, почти убегал, направляясь к ближайшему перекрестку. Время, чтобы оторваться от моторизованной преследовательницы, у него имелось: обнаружив за штурвалом авто девушку, к тому же одетую в мужской костюм, любой страж порядка при виде этакого сюрприза проведёт хотя бы кратенькое расследование…

Свернул за угол, рысцой припустил к следующему перекрестку, куда благополучно и юркнул. Шума двигателя за спиной не слышалось — ну да, полицейский попался дотошный… Места оказались знакомые: он стоял перед Техническим университетом, выходящим в парк Рессель. Если пойти в сторону Карлскирхе, можно рассчитывать наткнуться на извозчика, они там с раннего утра появляются.

Деньги, по крайней мере, оставались при нём — слава богу, что ему встретились идейные анархисты, побрезговавшие бумажником ради высоких политических целей… Браунинга, конечно, жаль, но это не бог весть какая утрата, не стоит думать о таких пустяках. Лучше попытаться понять, каким именно образом Гравашоль сумел вызнать его адрес…

Господи боже мой! Это было как удар молнии — внезапная догадка, которую не хотелось принимать всерьез. Если Гравашолю каким-то чудом стал известен адрес Бестужева, то с тем же успехом…

Бестужев побежал в сторону церкви — один на широкой площади Карлсплац, озарённой первыми лучами поднимавшегося солнца. На облучке открытого фиакра подремывал извозчик. Заслышав стук шагов, он встрепенулся, поднял голову. С разбегу запрыгнув в коляску, Бестужев проговорил, чувствуя как сердце заходится в тревоге:

— Кунгельштрассе, тридцать шесть! Два золотых, если будете поспешать! Моя… моя жена больна, я только что получил известие! Скорее!

Он запустил пальцы в жилетный карман и продемонстрировал извозчику золотые. Тот с видом человека, обретшего ясную и конкретную цель, кивнул, прикрикнул на лошадей и щёлкнул кнутом. Колёса загрохотали по брусчатке.

— Скорее! — покрикивал Бестужев.

— Быстрее нельзя, майн герр, — не оборачиваясь, отозвался кучер. — Полицейские предписания…

— Поспешайте, я сам с ними объяснюсь! — прикрикнул Бестужев, перегнувшись к кучеру и сунув ему в ладонь кредитную бумажку.

Сунув её в карман, кучер кивнул, присвистнул и проехался кнутом по крупам лошадей. Те взяли приличный аллюр.

Издали завидев, как очередной полицейский узрел вопиющее нарушение предписаний и шагнул с тротуара, Бестужев встал в коляске, ухватившись за резную спинку кучерского сиденья, закричал:

— Доктор! Умирает пациент!

«Хохлатый» сразу осёкся и, махнув рукой, вернулся на тротуар. Ободрённый таким результатом, Бестужев прикрикнул:

— Быстрее! Быстрее! Я вам заплачу!

Заразившись его нетерпением, извозчик привстал, покрикивая на лошадей и орудуя кнутом. Ещё пару раз им навстречу пытались броситься полицейские, но всякий раз Бестужев с помощью своего волшебного заклинания заставлял их отступить.

Его швырнуло влево — коляска так круто завернула за угол, что правые колёса, кажется, на миг оторвались от земли…

Бестужев увидел. Но уже ничего нельзя было сделать — извозчик, вдохновленный щедрым утренним заработком, в несколько раз наверняка перекрывавшим его дневную выручку, гнал лошадей прямо к дому под номером тридцать шесть.

А там, у парадного, стояла длинная уродливая повозка — этакий ящик на колесах с двумя маленькими оконцами, дверью в задней стенке и сиденьями по обе стороны двери. Она чуть-чуть отличалась от подобных российских экипажей, но, несомненно, служила тем же целям. Полицейским. Людей в форме не заметно, однако у входа расположились несколько человек в штатском — и кучер, непосвященный ни в какие тонкости, остановил экипаж рядом с ними…

— Вот кстати, господин Краузе, — сказал граф фон Тарловски, не двигаясь с места. — Вы нам будете как нельзя более кстати…

Не похоже было, чтобы он успел сделать какой-то незаметный жест, но двое его молодчиков немедленно придвинулись к обеим дверцам фиакра. Выхода не было. Сунув извозчику оговоренные два золотых и добавив ещё кредитку, Бестужев вылез. Извозчик сразу же тронул лошадей, явно заподозрив что-то неладное.

Граф Тарловски смотрел сумрачно, можно бы сказать, даже враждебно.

— Пойдёмте, господин Краузе, — сказал он бесстрастно. — Мне потребуется ваше содействие в опознании мёртвого тела…

Сердце у Бестужева упало — самые худшие догадки сбывались. Вслед за графом он вошёл в обширное парадное, ярко освещённое тремя электрическими лампами — и сразу увидел в углу, у стенки, нечто продолговатое, накрытое белым покрывалом сомнительной чистоты. С одного края торчали носки чёрных штиблет.

Он повернул туда, но Тарловски взял его за локоть:

— О нет, господин Краузе, этого мертвеца мы опознали и без вашей помощи… Пойдёмте в квартиру.

Бестужев шагал за ним, как механическая игрушка. В голове хаотично плясали самые бредовые, сумасшедшие, шальные мысли. В какой-то миг он готов был поверить, что против них действует сам дьявол, — потому что обычный смертный человек просто не имел бы возможности узнать его и Лемке адреса. Он был верующим, хотя, безусловно, и нерадивым — а уж теперь готов был поверить в дьявола, перед лицом таких загадок.

Вот только один маленький нюанс: за последние столетия попросту не отмечено случая, когда нечистая сила вмешивалась в работу специальных служб и дела политических партий. Нет, это люди… вот только как?

Дверь квартиры Лемке была распахнута настежь, слышно, как внутри ходят несколько человек, негромко переговариваясь. Внутри полыхнула ослепительная вспышка магния.

Они вошли. Дальше прихожей идти не было необходимости — Иван Карлович Лемке, отличный служака, по какой-то злой прихоти судьбы чертовски неудачливый в отношении чинов и наград, лежал навзничь всего в двух шагах от двери: лицо удивительно спокойное, неподвижные глаза широко открыты, скрюченные пальцы правой руки касаются блестящего браунинга, «второго номера», пиджака на нём нет, жилетка расстёгнута, и на фоне белоснежной рубашки особенно бросается в глаза чёрная рукоятка ножа. Крови не видно.

— Вы в состоянии опознать этого человека? — сухо спросил Тарловски.

— Да, разумеется, — сказал Бестужев.

У него перехватило горло, и он не сразу смог продолжать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

НА РУИНАХ

— Я вас предупреждал, господин… Краузе, — сказал Тарловски, всё такой же сумрачный, не выспавшийся, отрешённый. — Да вы и сами должны прекрасно знать, что собой представляет эта публика. Я потерял одного из лучших людей… вы тоже понесли некоторые утраты. Итоги? Два трупа, ваш изобретатель похищен, скандал касательно ваших забав здесь вот-вот должен разгореться… Я же вас предупреждал! — почти выкрикнул он, глядя на Бестужева прямо-таки зло.

— Прошу прощения, ротмистр, но в данном случае эти господа руководствовались моими приказами, — сказал генерал Аверьянов, нервно раздавив в пепельнице окурок папиросы. — И другого выхода у них не было.

— Я понимаю, господин генерал, — сумрачно отозвался Тарловски.

С Аверьяновым он невольно держался самую чуточку вежливее — военная косточка, а как же иначе, для любого кадрового офицера генерал, пусть иностранный, это именно что генерал… Личность, внушающая почтение.

— Таким образом, все упрёки…

— Господин генерал, — сказал Тарловски вежливо, но непреклонно, — я не собираюсь кого бы то ни было в чём-либо упрекать. Я не собираюсь арестовывать кого бы то ни было, поскольку не имею к тому формальных оснований. Просто-напросто у меня есть своё начальство, свои задачи и свои цели… я надеюсь, вы признаете за мной право принимать решения на территории Австро-Венгерской империи? Прекрасно. Так вот, моя задача в данный момент — быстро и эффективно погасить готовящуюся интригу… о сути которой вы, думаю, прекрасно осведомлены. Поэтому все вы обязаны немедленно покинуть пределы империи. Немедленно. Ваше согласие или несогласие меня попросту не интересует. Господин Майер с этой минуты берёт на себя неусыпную опеку о вас, он примет все меры, чтобы вы благополучно достигли Нордбанхофа и сели на варшавский скорый… благо билеты, по моим сведениям, у вас имеются…

Он посмотрел на вышеупомянутого господина. Майер, невысокий и неприметный мужчина лет сорока, с внешностью скучного, заурядного бухгалтера, слегка поклонился, уставясь на порученных его опеке людей с бесстрастной исполнительностью хорошо выученной легавой собаки.

— Я уверен, что анархистов мы очень быстро разыщем и возьмём, — сказал Тарловски. — До французской границы достаточно далеко, на все железнодорожные станции разосланы депеши, дороги под наблюдением, полиция поднята на ноги. Только в авантюрных романах преступники могут без особого труда насильно вывезти из страны похищенного человека. В жизни это проделать несколько труднее, мы с вами не в южноамериканских джунглях и не в дикой Африке. Но это уже наше дело. Вам же следует, как я только что говорил, немедленно покинуть страну.

Аверьянов с непроницаемым лицом осведомился:

— Могу ли я выехать не в Россию, а во Францию?

— Дело ваше, — не раздумывая ответил Тарловски. — Во Францию, в Испанию, в Патагонию… Куда угодно, мне всё равно, лишь бы вы нынче же сели на поезд. — Он поднялся. — Итак, вы можете дать мне слово?

Без малейшей задержки Аверьянов ответил:

— Слово офицера, мы нынче же уезжаем.

— Отлично, — сказал Тарловски бесстрастно. — Честь имею…

Он поклонился и вышел решительной походкой.

— Я подожду на лестничной площадке, — сказал господин Майер. — Когда вы будете готовы, скажите, и мои люди возьмут ваши вещи. Очень просил бы вас поторапливаться, господа…

Когда за ним захлопнулась дверь, генерал Аверьянов потерял гордую осанку. Он упер локти в стол, прикрыл лицо ладонями и промолвил с невыразимой горечью:

— Всё пропало…

— Не думаю, ваше превосходительство, что вам так уж необходимо ехать в Париж, — сказал Бестужев.

— Полагаете? — не убирая рук от лица, отозвался Аверьянов.

— Вы должны не хуже меня понимать ситуацию…

Судя по тому, что генерал промолчал, Бестужев был прав. А Аверьянову ехать в Париж не стоило — если вспомнить, какую инстанцию он представлял. Никак нельзя сказать, что российской военной разведке во Франции работалось вольготно, никак нельзя сказать, что она имела какое-то преимущество перед родственными ей службами других государств. Французские военные контрразведчики крайне неодобрительно, мягко скажем, относились ко всем без исключения иностранным коллегам, независимо от характера их миссии. И упрекать их в этом было трудно, откровенно говоря, они просто-напросто блюли интересы своей страны. Зато Охранное отделение с давних пор имело во Франции прекрасные позиции, отношения с коллегами, смело можно сказать, почти что сердечные…

— Вам нет никакой необходимости ехать в Париж, — сказал Бестужев. — В Париж, с вашего позволения, поедут мои филёры, они там будут, простите великодушно, более полезны. Отправляйтесь с вашими офицерами варшавским скорым…

— То есть как, а вы?

Бестужев усмехнулся:

— Что до меня, ваша невольная оговорка предоставляет мне полную свободу рук. Давая слово офицера, вы сказали: «Мы уезжаем», но не добавили «все». Так что, если я здесь останусь, это не будет против чести…

Аверьянов отнял руки от лица и уставился на него — во взгляде мешались удивление и надежда.

— Я всё продумал, — сказал Бестужев. — Нужно проверить кое-какие догадки и следы. Против нас действовал не дьявол, а обычные люди — а против людей я действовать учён…

— Это риск…

— Кто же спорит? — пожал плечами Бестужев. — Впрочем, не особенно и большой. Если я останусь здесь один, те, кто интригует против эрцгерцога, никак не смогут меня использовать в качестве доказательства, Даже если схватят. Я не военный разведчик, я сотрудник Охранного отделения, до скончания веков могу твердить, что всего-навсего преследовал на территории Австро-Венгрии самых обычных, банальных, прозаических революционеров. Меня чертовски трудно, практически невозможно припутать к русскому военному шпионажу. Впрочем, я не собираюсь попадать к ним в руки… В конце концов, я всего-навсего прикомандирован к вашей группе. Вы не имеете формального права мне запретить… в крайнем случае, можете в Санкт-Петербурге подать на меня рапорт.

— Да что за вздор, я и не собираюсь…

— Тем лучше, — пожал плечами Бестужев.

— Но там торчит этот субъект…

— И пусть его, — сказал Бестужев. — Я не собираюсь скрываться у них из-под носа прямо сейчас — к чему? Чтобы всполошились и кинулись искать? Я дисциплинированно отправлюсь со всеми вами на вокзал. Просто-напросто не удивляйтесь, если варшавский скорый пересечёт границу без меня…

Красноярск

Март 2009 г.

Примечания

1

Венская Испанская школа верховой езды создана примерно в 1570 г. и в своё время была знаменита на всю Европу, как и специально выведенные для неё лошади.

2

Резиденция императора Франца-Иосифа.

3

Подлинная резолюция на прошении австрийского поручика Бурштына, представившего в военное министерство проект танка.

4

2-й отдел французского Генштаба — военная разведка и контрразведка.

5

Насмешливое прозвище полицейских — из-за петушиных перьев на форменных шапках.

6

В 1683 г. польский король Ян Собесский разбил турецкое войско под Веной, чем положил конец турецкой экспансии в Европу.

7

Абиссиния — прежнее название Эфиопии.

8

«Моменты» — ироническое прозвище в армии офицеров Генерального штаба.

Content

Александр Бушков
Сыщик

Часть первая ВОЛШЕБНЫЙ ВЗГЛЯД

ГЛАВА ПЕРВАЯ ХИМЕРА

ГЛАВА ВТОРАЯ СТЫД — НЕ ДЫМ…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ШАНТАРСК И ВЕНА

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ НЕЧТО ОСЯЗАЕМОЕ

ГЛАВА ПЯТАЯ ЧАРУЮЩИЙ МИР КУЛИС

ГЛАВА ШЕСТАЯ НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Часть вторая ИЩИ ВЕТРА

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ПРЕДПРИИМЧИВЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

ГЛАВА ВОСЬМАЯ СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ ГОСПОДИНА РОТМИСТРА

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ НОВЫЕ ОСЛОЖНЕНИЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ВЕРШИНЫ ТЕХНИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ВСЕ ЧИЖИ НА ВЕТОЧКЕ, А Я, БЕДНЯЖКА, В КЛЕТОЧКЕ…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ НА ПРЕКРАСНОМ ГОЛУБОМ ДУНАЕ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ НА РУИНАХ

Примечания