Александр Широкорад

Альтернатива Москве. Великие княжества Смоленское, Рязанское, Тверское

Раздел I

Великое княжество Смоленское

Глава 1

Тайна основания Смоленска

В русских летописях Смоленск упоминается под 859-м и 865 гг., причем речь идет не об основании города, а об уже существующем городе. Византийский император Константин VII (годы жизни 905–959) утверждал, что у Смоленска строятся ладьи, которые доходят до Константинополя. Тем не менее археологи не нашли в Смоленске культурных слоев IX и первой половины Х веков. Так что же, Смоленск был основан гораздо позже? Русские летописцы и византийский император лукавят или добросовестно заблуждаются?

Вовсе нет. А может, археологи ошибаются? Ведь они и в Киеве не находят культурного слоя IX века, а «щирые» историки насчитали Киеву аж 1500 лет.

Более же вероятна версия, что в конце Х – начале XI вв. город был перенесен на другое место. Кстати, перенос города – довольно типичное событие для Средневековой Руси. Так, к примеру, на новые места были перенесены Тверь, Белоозерск и другие города.

Ну, о переносе города чуть позже, а пока посмотрим, а что за племена жили в окрестностях Смоленска к IX в. Согласно современной версии археологов, к началу I тысячелетия этот район заселяли племена балтов, а в VI в. пришли славянские племена кривичей. По одной версии кривичи пришли с Дуная, а по другой – с балтийского побережья нынешней Польши.

Кривичи заселили верховья Днепра, Волги, почти все течение Западной Двины и потеснили местные племена в современной Латвии и Эстонии.

Характерной приметой расселения кривичей являются «длинные курганы», то есть валообразные земляные насыпи на местах захоронений. Длина насыпей колеблется от 12–15 до 40 метров. Первоначально у кривичей производилось только трупосожжение (кремация).

В IX веке длинные курганы у кривичей сменяются полусферическими курганами, а в конце Х – начале XI вв. трупосожжение сменяется трупоположением.

О языке кривичей никто из серьезных историков сказать ничего толком не может за полным отсутствием информации на сей счет. Зато кое-кто из белорусских националистов считает кривичей предками нынешних белорусов, а их язык – прототипом белорусского языка. На самом же деле белорусский язык (или диалект русского языка, пусть каждый считает как хочет) появился спустя тысячу лет после явления кривичей. И кривичи относятся к современным белорусам так же, как древние египтяне III тысячелетия до н. э. к жителям современной Арабской Республики Египет.

Важную роль у кривичей играло народное вече. Вече выбирало князей. Правда, позже власть стала передаваться по наследству, но вече по-прежнему могло прогнать князя.

Историки считают, что последний князь кривичей Рогвольд был убит в 980 г. в Полоцке князем Владимиром Святославичем, будущим Владимиром Святым.

В Ипатьевской летописи кривичи последний раз упоминаются под 1124 г., а полоцкие князья как князья кривичей – под 1140-м и 1162 гг.

В Центральной и Западной Европе термин «кривичи» будет употребляться еще полтора века. Латыши до сих пор называют русских кривичами (krievi), а Россию – Кривией (Krievija).

Любопытно, что славяне, литовцы и эстонцы поклонялись Криве (Кривви) – божеству Луны. Крива, как и Числ, был божеством календаря и исчисления времени. В честь Кривы западные славяне назвали город Criwitz недалеко от города Штеттина.

Могли ли кривичи получить свое название по имени бога Кривы? Вполне, хотя выдвигается еще целый ряд версий.

Но вот на Днепре в конце VIII – начале IX вв. появляются русы. А кто они такие?

В лето 6370[1] от сотворения мира пошли кровавые свары у северных славян. «И не было среди них правды, и встал род на род, и была среди них усобица, и стали воевать сами с собой. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью подобно тому, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готладцы, – вот так и эти прозывались. Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И вызвались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли к славянам, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Бело-озере, а третий, Трувор, – в Изборске…

…И от тех варяг прозвалась Русская земля. Новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были славяне. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор. И овладел всею властью Рюрик и стал раздавать мужам своим города: тому – Полоцк, этом Ростов, другом Бело-озеро. Варяги в этих городах – находники, а первые поселенцы в Новгороде – славяне, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Бело-озере – весь, в Муроме – мурома, и тем всеми правил Рюрик. И было у него два мужа, не родичи его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Тамошние же жители ответили: «Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хозарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали много варяг и стали владеть землею полян. Рюрик же тогда княжил в Новгороде».[2]

Вот так описано становление государственности на Руси в «Повести временных лет». Поскольку, кроме летописи, никаких других данных о призвании Рюрика нет, то по сему поводу отечественные историки уже два столетия ведут жестокую войну между собой. Тех, кто поверил летописи, окрестили норманистами, а историков, считавших, что призвание варягов – вымысел и князь Рюрик – мифологический персонаж, соответственно стали звать антинорманистами.

Еще в XVIII веке спор историков получил политическую окраску. Несколько немецких историков, состоявших на русской службе, имели неосторожность намекнуть, что вот-де без европейцев русские не смогли создать своего государства. Против них грудью встали «квасные» патриоты. Мы, мол, сами с усами и вашего Рюрика знать не знаем, а история наша начинается со славянских князей Олега и Игоря. Ряд историков, начиная с В.Н. Татищева, придумали Рюрику деда – славянина Гостомысла, жившего то ли в Новгороде, то ли в славянском Поморье. Исторические споры норманистов и антинорманистов не уместятся даже в самый пухлый том, поэтому я изложу наиболее вероятную версию событий.

Начнем с того, что выясним, а кто такие варяги? У нас принято отождествлять варягов с викингами – скандинавскими разбойниками. В VIII–X вв. викинги (норманны) наводили ужас не только на побережье Северной Европы, но и на весь Средиземноморский бассейн. В IX в. корабли викингов достигли Исландии, а в Х в. – Гренландии и полуострова Лабрадор. Вожди викингов – конунги – захватывали земли в Западной Европе и зачастую оседали там, становились князьями, графами и даже королями.

Немного в ином качестве викинги появлялись в землях восточных славян за несколько десятилетий до явления туда Рюрика. Набеги на земли славян и грабежи, безусловно, имели место, но не были основным видом деятельности викингов. Здесь они чаще всего выступали в роли купцов и наемников.

Флотилии норманнских судов (драккаров) легко передвигались вдоль северного побережья Европы и грабили по пути местное население, а затем через Гибралтарский пролив попадали в Средиземное море. Это был очень длинный, но сравнительно легкий путь. А вот пройти «из варяг в греки» по русским рекам и волокам гораздо короче, но сделать это с боями было трудно, а скорее всего невозможно. Вот и приходилось норманнам ладить с местным населением, особенно в районах волоков. Для славянского населения волок становился промыслом, и жители окрестных поселений углубляли реки, рыли каналы, специально содержали лошадей для волока и др. Естественно, за это норманнам приходилось платить.

По пути «из варяг в греки» к викингам приставали отряды славян, а затем объединенное славяно-норманнское войско шло в Византию или войной, или наниматься на службу к византийскому императору.

Поэтому славяне и называли викингов варягами. Варяг – это искаженное норманнское слово «vaeriniar», а норманны позаимствовали это слово от греческого «φοισεγατοι», означающего «союзники», а точнее – наемные воины-союзники. Замечу, что среди скандинавских племен не было никаких варягов, и ни один народ Западной Европы не называл так норманнов. Итак, слово «варяг» отражает специфику славяно-норманнских отношений.

Разобравшись с варягами, обратимся к личности Рюрика. Ряд историков, включая Б.А. Рыбакова, отождествляют летописного Рюрика с Рёриком Ютландским из семьи мелкого датского конунга, владевшего местечком Дорестад во Фрисланде.

Полное имя Рюрика – Herraud-Hrorekr Ludbrandson Srgnjotr Thruvar (Геррауд-Сокол Людбрантович Победоносный Заслуживающий Доверия). Он происходил из скандинавского рода Скьелдунгов.

Рюрик родился в 800 г. Его отцом был Людбрант Бьерк – мелкий датский конунг из рода Скьелдунгов. В 782 г., то есть еще до рождения Рюрика, Людбрант был изгнан из Ютландии и поступил на службу к королю франков Карлу Великому. Король пожаловал Людбранту ленное владение во Фрисланде (на побережье Северного моря). В царствование сына Карла Великого Людовика Благочестивого Рюрик и его старший брат Харальд приняли крещение. После этого Людовик даровал братьям в ленное владение область Рустриген во Фрисланде. Вскоре Харальд умирает, и Рюрик становится единственным владельцем лена.

Однако в 843 г. новый император Лотарь отобрал фрисландский лен у Рюрика. Рюрик, естественно, обиделся, вернулся в язычество и занялся пиратством.

В 845 г. его дружина грабила берега Эльбы, а в следующем году Рюрик совершил набег на Францию. В 850 г. он погулял по восточному побережью Англии.

В 862 г. Рюрик исчезает из западных хроник. Лишь в 870 г. он вновь появляется на Западе. К этому времени император Лотарь был уже мертв. В 870–873 гг. Рюрик ведет переговоры с королем франков Карлом Лысым и германским королем Людовиком.

Ряд западных и польских историков полагают, что Рюрик умер в Западной Европе между 874-м и 876 гг.

Любопытно, что все русские летописи молчат о кончине Рюрика и его деятельности после 870 г. Лишь в «Повести временных лет» говорится: «В год 6387 (879) умер Рюрик и, передав княжение свое Олегу – родичу своему, отдал ему на руки сына Игоря, ибо был тот еще очень мал».[3]

Зато современные авторы выдвигают самые различные предположения о последних годах жизни Рюрика. Он-де вернулся в 874 г. в Новгород и умер там в 879 г. По другой версии, он умер в городе Корела, и вообще Рюрик – уроженец Карелии. Увы, никаких достоверных подтверждений этих и других версий их авторами не приводится.

Так что наиболее вероятно, что конунг Рюрик с дружиной действительно прибыл на Русь в 862 г., а спустя 8 лет поехал возвращать свои ленные земли во Фрисланд, где и скончался.

А вот его братья Синеус и Трувор являются плодом фантазии русского летописца. Возможно, он имел какой-то документ, славянский или норманнский, где и нашел непонятые слова «синеус» (sine hus – свой род) и «трувор» (thru varing – верная дружина). Видимо, о Рёрике было сказано, что он прибыл со своими родичами и верной дружиной, которых малограмотный летописец превратил в братьев Рюрика. Не имея никаких сведений о деятельности Трувора и Синеуса и об их потомстве, летописец умертвил обоих братьев в 864 году.

Теперь остается последний вопрос, а какую это «русь» привел Рюрик? В книге «Викинги», изданной в Москве в 1995 году огромным для нынешнего времени тиражом 50 тысяч экземпляров, говорится: «Славяне называли викингов русами, поэтому территория, где расселились русы, получила название Русь (впоследствии – Россия)».[4] Мягко выражаясь, это буйная фантазия господ Филиппы Уингейт и Энна Милларда, как, впрочем, и иных иностранных и отечественных историков.[5] Дело в том, что в Скандинавии не было не только племени варягов, но и руси. А русью, или русами, норманнов называли только в Восточной Европе.

Некоторые историки связывают слово «рос» – «рус» с географической и этнической терминологией Поднепровья, Галиции и Волыни и утверждают, что именно там существовал народ рос или русь. Но, увы, эта версия не соответствует ни летописям, ни фактам. Автор придерживается мнения тех историков, которые полагают, что слово «русь» близко к финскому слову «routsi», что означает «гребцы» или «плавание на гребных судах». Отсюда следует, что русью первоначально называлось не какое-то племя, а двигающаяся по воде дружина. Кстати, и византиец Симеон Логофет писал, что слово «рус» – «русь» происходит от слова «корабль».

В 12 км от современного Смоленска, у деревни Гнездово на правом берегу Днепра высится Большое Гнездовское (Центральное) городище, укрепления которого были впервые сооружены в начале X в. Вокруг городища на площади около 16 га раскинулся неукрепленный «посад». Полукольцом его окружает курганный могильник, по традиционной терминологии разделяемый на Центральную и Лесную группы и насчитывавший до 6000 насыпей; это – крупнейшее средневековое курганное кладбище Европы.

В 1868 г. при строительстве железной дороги там был найден замечательный клад серебряных вещей, которые сейчас хранятся в Государственном Эрмитаже. Многие изделия, особенно характерная «маска», могут быть произведениями местного ремесла, «гибридизировавшего» славянские и скандинавские традиции.

Первые специальные раскопки в Гнездово начал в 1874 г. М.Ф. Кусцинский. Он сразу же обнаружил меч, копье с вырезанным готическим орнаментом на втулке, скандинавскую шейную гривну с подвесками – молоточками Тора, набор изящных финских украшений, бронзовую восточную лампу и т. д. Уже к 1901 г. археологами было раскопано свыше 500 гнездовских курганов.

Судя по всему, с начала VIII в. Гнездово было поселением кривичей, а в конце VIII – начале IX вв. там появились варяги. Свыше сорока курганов содержали классические норманнские погребения, а еще в семнадцати найдены скандинавские вещи.

Гнездовское поселение площадью около 4 га – довольно приличный город для Европы IX в. Он был окружен глубоким рвом и обнесен земляным валом с бревенчатой стеной. На поселении к 1982 г. найдены 117 арабских монет. Наиболее ранняя серия (18 %) чеканки VIII – начала IX вв. Небольшое количество монет африканского чекана свидетельствует об участии Гнездово в восточноевропейском монетном обращении уже на первом его этапе (до 833 г.). Однако наиболее интенсивные торговые операции здесь разворачиваются в 920—950-х гг. В это время были зарыты в землю семь гнездовских кладов, после 960-х гг. приток восточного серебра прекращается.

В одном из варяжских погребений остатки сожжения были помещены в две урны (сосуды южного, причерноморского происхождения). В погребении найдена железная шейная гривна с молоточками Тора. Наиболее же примечательная находка – золотая, превращенная в подвеску монета византийского императора Феофила II (829–842 гг.), того самого, что принимал послов «хакана росов». Если учесть, что вторая из весьма редких монет этого императора (серебряная, также превращенная в подвеску) найдена в одном из камерных погребений Бирки, то мы располагаем свидетельством походов норманнов (русов) из варяг в греки не позднее 838 г.

Я присоединяюсь к мнению многих историков, что Гнездовское поселение и является древним Смоленском, который позже был перенесен на 12 км ниже по течению Днепра.

Глава 2

Смоленск под властью киевских князей

Кем и как управлялся древний Смоленск (Гнездово) – неизвестно. Его политическая история начинается в 882 г., когда к городу подошел князь Олег с дружиной русов (варягов и славян) по пути из Новгорода в Киев. Как гласит летопись: «Поиде Олегъ, поимъ воя многи, варяги, чудь, словени, мерю, весь, кривичи, и приде к Смоленьску с кривичи, и прия градъ, и посади мужь свои».[6]

Как следует из летописи, первое время Смоленск управлялся наместниками киевского князя. Существует версия, что в 1010 г. князь Владимир Красное Солнышко назначил в Смоленск наместником одного из своих младших сыновей – Станислава. Каким по счету сыном был Станислав и от какой из жен любвеобильного Владимира Святого – неизвестно.

Дело в том, что с 990 г. до примерно 1030 г. дошедшие до нас сведения о политической истории Руси весьма фрагментарны и зачастую недостоверны. Характерный пример – история с убийством князей Бориса и Глеба. Версия русских летописей и сказаний более чем неубедительна. Создается впечатление, что кто-то не раньше конца XI в. и не позднее середины XII в. уничтожил все старые летописи в разделах 990—1030 гг. и заменил их новыми сфабрикованными текстами. Ну а историки XIX–XX вв. приняли их за истину в последней инстанции, благо подделка соответствовала «социальному заказу» царей и генсеков.

Гром грянул в середине XIX в., когда отечественные историки ознакомились с «Сагой об Эймунде», изданной в 1833 г. в Копенгагене. Эймунд – праправнук норвежского короля Харальда Прекрасноволосого и командир отряда варягов, состоявших на службе у Ярослава Мудрого. Согласно «Саге», убийцей князя Бориса (Бурислейфа) был сам Эймунд, а заказчиком… Ярослав Мудрый.

К сожалению, этот детектив тысячелетней давности не имеет никакого отношения к истории Смоленска, и я упомянул о нем, чтобы частично пояснить отсутствие исторических сведений об истории Руси 990—1030 гг. А интересующихся этим детективом я отсылаю к своим книгам «Дипломатия и войны русских князей. От Рюрика до Ивана Грозного» (М.: Вече, 2006), «Тайная история России» (М.: Вече, 2007) и «Наша великая мифология: Четыре гражданских войны с XI по ХХ век» (М.: АСТ, 2008).

Что же касается князя Станислава, то он бесследно исчезает. Тем не менее наши ретивые историки безо всяких на то оснований приписывают его смерть Святополку Окаянному.

На самом же деле именно Ярослав Мудрый перебил или сгноил в тюрьмах всех своих братьев. Таким образом, все последующие русские князья Рюриковичи стали потомками слишком мудрого Ярослава. Исключением является полоцкий князь Брячислав Изяславович (около 997—1044), внук Владимира Святого. Не последнюю роль в обретении независимости от Киева Полоцким княжеством сыграл переход на сторону Брячислава конунга Эймунда с дружиной.

Ярослав оказался не только первым отечественным сепаратистом, поднявшим меч на отца своего, не только братоубийцей, но и жуликом. Он отказался выплатить жалованье варягам, обеспечившим ему успех в гражданской войне. Возможно, он желал, чтобы конунг Эймунд, слишком много знавший, и его дружина побыстрее убрались бы домой или в Византию. Но Эймунд поступил проще – он пошел на службу к Брячиславу, в результате чего появилась отдельная полоцкая династия Рюриковичей. А вернувшись домой, Эймунд и его спутники рассказали о своих похождениях скальдам, а те слово в слово, таков обычай, устно передавали услышанное несколько поколений, пока в XII в. их сказания не легли на бумагу.

Еще при своей жизни Ярослав Мудрый посадил в Смоленске своего сына Вячеслава, который и княжил там до своей смерти в 1057 г. По общему соглашению братья Изяслав, Святослав и Всеволод переводят из Владимира Волынского в Смоленск Игоря Ярославича, но и он умирает в 1060 г. После этой кратковременной обособленности Смоленская земля вновь теряет независимость и даже делится на три части между Изяславом, Святославом и Всеволодом. Сейчас невозможно сказать, что конкретно досталось каждому из них.

Некоторое время Смоленск переходил из рук в руки. Примерно с 1073 г. Смоленск получает в удел князь Владимир Мономах, сын Всеволода Ярославича.

В 1079 г. Смоленск был захвачен и сожжен полоцким князем Всеславом Брячиславичем, прозванным Чародеем.

В 1093 г. князь Давид Святославич от своего отца – киевского князя Святослава II Ярославича – получил в правление Смоленск, но через несколько месяцев по непонятным причинам был переведен в Новгород. Вече Новгородское выгнало Давида Святославича, зато вече Смоленское в 1095 г. вновь приняло его, но на каких-то особых условиях.

После съезда князей в Любече в 1087 г. Смоленск снова переходит в руки Владимира Мономаха, но Смоленская земля имеет особого князя: там сидит сын Мономаха Святослав Владимирович. Потомства он не оставил, зато при нем в Смоленске был построен грандиозный каменный Успенский собор. Этот собор взорван в 1611 г. при штурме Смоленска поляками.

В 1113 г. Святослав Владимирович умирает, а на его место киевский князь Владимир Мономах в 1114 г. сажает другого своего сына – Вячеслава. В 1116 г. Вячеслав ушел с дружиной на юг, и этим воспользовался минский князь Глеб, сын Чародея. Глеб Всеславич захватил и сжег Смоленск.

Князь Мстислав, еще один сын Владимира Мономаха, разгромил минского князя. В итоге Глеб Всеславич кончил свои дни в 1120 г. в киевской темнице.

Глава 3

Золотой век Ростислава Мстиславича

В 32-летнее правление князя Ростислава Мстиславича Смоленское княжество впервые полностью обособляется от власти Киева и вступает в свой «золотой век». В его княжение Смоленское княжество равнялось по площади современной Венгрии.

Ростислав Мстиславич даже среди князей Рюриковичей имел завидную родословную. Его отцом был великий князь киевский Мстислав, а матерью – принцесса Христина, дочь шведского короля Инге Стенкильсана. Дедом Ростислава был великий князь киевский Владимир Всеволодович Мономах, а бабкой – принцесса Гида, дочь английского короля Гарольда II Годвинсона.

От брака с Христиной Мстислав Всеволодович имел сыновей Изяслава, будущего князя Владимиро-Волынского, и Ростислава, а во втором браке с дочерью новгородского посадника Дмитрия Завадича – Всеволода, Святополка и Владимира, а также четырех дочерей.

Точная дата рождения Ростислава неизвестна. Он мог родиться между 1100-м и 1110 гг. Русские князья обычно имели несколько имен, кроме родового, им давали и крестильное имя в честь святого патрона. Ростислав был крещен в честь архангела Михаила, а полное его имя в православии Михаил Федорович.

Когда отец дал Ростиславу смоленский стол – тоже неизвестно. По одним данным, это случилось в 1125 г., а по другим – на два года позже.

В 1127 г. князь Новгорода-Северского Всеволод Ольгович изгнал из Чернигова своего дядю Ярослава Святославича, за которого вступился Мстислав Киевский. Всеволод был вынужден уступить Мстиславу Курск и земли северных радимичей между реками Сожем и Десной, которые отошли в Смоленское княжество. В тот же год в Курске сел первый сын Мстислава Изяслав, откуда он в том же году совершил поход на Полоцк.

До 1132 г. Ростислав занимал Смоленский стол как подручник своего отца, а само Смоленское княжество являлось лишь уделом княжества Киевского. 15 апреля 1132 г. умер Мстислав Великий, в Киеве сел дядя Ростислава Ярополк Владимирович.

Дело в том, что на Руси со времен Рюрика преобладало так называемое «горизонтальное право», то есть наследование княжества происходило не по вертикали – от отца к сыну, а по горизонтали – умершему наследовал старший после него брат, и только после смерти последнего из братьев наследство принимал старший сын старшего брата.

Итак, в 1132 г. Ростислав стал вассалом дяди. В Ипатьевской летописи под 1132 г. имеется следующая запись: «Князь Ярополк получил от Новгорода дань и от Смоленска дар».

Юрий Долгорукий предпринимает отчаянные попытки завладеть киевским столом. В 1149 г. он захватывает Киев. В следующем 1150 г. Юрий дважды бежал из Киева и возвращался вновь. В 1151 г. он в третий раз бежал из Киева в Суздаль. В 1154 г. великий князь Изяслав Мстиславич скончался, и в том же году Киевское вече провозглашает Ростислава своим князем: «Прииде князь великий Смоленский Ростислав… в Киев и собравшися кияне с великим князем Вячеславом Владимировичем, и посадиша его на столе на великом княжении в Киеве». Однако в том же году на реке Белоусе войско Ростислава потерпело поражение от черниговского князя Изяслава Давидовича. Ростислав покидает Киев и уезжает в свой Смоленск.

20 марта 1155 г. Юрий Долгорукий в очередной раз занимает киевский стол и в том же году заключает с Ростиславом Мстиславичем союз. 15 мая 1157 г. Юрий Долгорукий умирает в Киеве, а престол захватывает Изяслав Давидович Черниговский.

Естественно, Ростислав, считавший себя наследником Долгорукого, пытается вернуть Киев. Его союзниками были Мстислав и Ярослав Изяславичи (с Волыни). В 1158 г. они выбили Изяслава из Турова. В 1159 г. Мстислав Изяславич захватил Киев и пригласил на киевский стол своего дядю Ростислава, который прибыл в Киев 12 апреля.

Утверждение Ростислава Мстиславича в Киеве не остановило войну с Изяславом. Летом 1159 г. последний навел половцев на смоленские земли и те «много зла сотвориша, взяша душ более тмы (10 тыс. человек), а иные изсекоша». В 1161 г. смоленские князья совершили поход на Вщиж. Лишь вмешательство Андрея Боголюбского примирило враждующих князей. В то же время Ростислав заключил мир со Святославом Северским и с союзниками черниговских князей половцами, эти договоры были скреплены брачным союзом. В 1162 г. сын Ростислава Рюрик женился на дочери половецкого хана Белука, позже дочь смоленского князя вышла замуж за Олега Северского.

В начале 60-х гг. XII в. Ростиславу удалось утвердиться в Новгороде, где сел его сын Святослав. В зависимости от него продолжали находиться и рязанские князья, что было закреплено женитьбой младшего сына Ростислава Мстислава Храброго на дочери князя Рязани Глеба Ростиславича.

Находясь в Киеве, Ростислав не забывает и об интересах Смоленского княжества. В 1162 г., после того как в Полоцке началась очередная усобица, киевский князь выступил в поддержку Всеслава Васильковича Витебского и помог ему утвердиться в Полоцке, после чего Всеслав передал Витебск Ростиславу, где сел его сын Давид. Правда, уже 1167 г. Всеслава изгнали из Полоцка, он вернулся в Витебск, но связи смоленских князей с Витебским княжеством сохранились до 30-х гг. XIII в. В 80-е гг. дочь Давида вышла замуж за витебского князя, и его сыновья получили законные права на витебский стол, на котором они сидели в 1216–1232 гг.

Умер Ростислав Мстиславич 14 марта 1168 г. в селе Зарубино на пути из Киева в Новгород. Похоронен он был в Киеве 21 марта, в монастыре Святого Федора, в семейной усыпальнице Мономашичей.

О семье Ростислава Мстиславича известно слишком мало. Неизвестно, на ком был женат смоленский князь и был ли это единственный брак. Сыновья Ростислава впервые появляются на страницах летописи в конце 40-х – начале 50-х гг. XII в. В 1149 г. Ростислав женит своего старшего сына Романа на Анастасии, дочери князя Северского Святослава Ольговича. В 1154 г. отец оставляет Романа и Давида на княжении в Новгородской земле. Тогда они еще были юные княжичи. Нам известен только год рождения Давида – 1140-й. Не совсем ясно старшинство сыновей Ростислава. Рюрик впервые назван в летописи под 1158 г. Правда, в 70-е гг. именно Рюрик возглавит коалицию Ростиславичей против князей суздальских и черниговских. Неизвестно, кто был старше, Давид или Святослав, который умер в 1170 г. Младший сын Ростислава Мстислав Храбрый родился в середине 40-х гг. и в 1165 г. женился на дочери рязанского князя Глеба Ростиславича. Мстислав был полным тезкой своего деда, его крестильное имя Федор, как и у Мстислава Великого.

Кроме пяти сыновей, Ростислав имел двух дочерей. До нас дошло имя одной из них – Елены, которая в 1163 г. вышла замуж за князя Кракова Лешко Белого, а после его смерти в 1194 г. Елена Ростиславна 4 года была правительницей Кракова и умерла в 1198 г. Вторая дочь Ростислава в 1165 г. вышла замуж за князя Северского Олега Святославича, родного брата героя «Слова о полку Игореве». Обе княжны родились скорее всего в начале 50-х гг., если учесть, что княжон обычно выдавали замуж в 12—14-летнем возрасте, а бывали и случаи, когда княжна выходила замуж, не достигнув 10 лет. Возможно, дочери у Ростислава родились уже от второго брака.

Следует заметить, что расцвет Смоленского княжества был результатом не только мудрой политики Ростислава Мстиславича, но и большими доходами Смоленска от транзитной торговли. Дело в том, что Смоленское княжество находилось не только на Днепре – главной артерии пути «из варяг в греки», но и было сосредоточением волоков, соединявших Днепр с Ильмень-озером, Западной Двиной, Волгой и через Москву-реку с Окой.

По этому поводу профессор П.В. Голубовский писал: «От озера Селигера, в направлении с северо-запада на юго-восток, Смоленскую землю окаймляла р. Волга. Впрочем, озеро Селигер лежало уже вне Смоленского княжества, зато озера Пено и Волго принадлежали ему, по всей вероятности, целиком. Из ея левых притоков для нас интересна река Медведица. Еще важнее Вазуза с притоком Гжатью, Лама и Ока, приносящия свои воды в Волгу с правой стороны. В реку Оку текут с левой стороны Угра, Протва, Москва. Последняя своими верховьями и притоком Колочей, как и Протва, речками Берегой и Рудью, сближаются с системой реки Вазузы. Тут посредствующими звеньями является множество мелких речек, из которых мы отметим Оболонь. Сюда же своими верховьями подходит река Воря, вливающаяся в Угру с левой стороны. Верховья левых притоков Вазузы приводят к системе реки Днепра. Нетруден был переход целым рядом речек и самых ничтожных волоков и волочков в реку Вязму и Десну или в реку Обшу, которая уже вела на запад в систему двинскую. Последняя через Обшу, в свою очередь, соединяется природой с системой днепровской, именно с верховьями самого Днепра, которые отделяются от Обши и других речек двинской системы лишь узким гребнем.

Течение Днепра в верхней его части довольно извилисто. Общее направление его – к юго-западу продолжается приблизительно до города Орши, откуда он круто поворачивает на юг. Из притоков его с правой стороны останавливают на себе наше внимание: Вержа Большая, Воць, в которую впадает Вотря с Вотрицей (Ветрицей); множество небольших речек с озерами большей или меньшей величины сближают правый берег Днепра с левыми притоками Западной Двины. Почти у самых верховьев Днепра в него впадает небольшая речка Солодовня, интересная лишь в том отношении, что на ней, по предположению, стоял один из городов Смоленскаго княжества. Далее идут: Вязма, Сожь и Десна. Последняя, впрочем, принадлежала Смоленской земле лишь своими верховьями, точно так же, как и ея левый приток, Болва. Зато Сожъ почти до самого своего устья протекала по Смоленскому княжеству. Из его притоков следует упомянуть: Осетр с левой стороны, а с правой Вехру и Проню с Басей.

К верховьям Волги подходит начало реки Западной Двины. Я уже говорил, что с бассейном волжским последняя сближается чрез Обшу, левый приток Межи, впадающей в Западную Двину с левой же стороны. Затем обращает на себя внимание Касиля, очень близко подходящая своим истоком к системе Днепра. С правой стороны Западная Двина принимает р. Торопу и р. Жижцу, вытекающую из озера Жижца; тут же невдалеке лежит озеро Двино, соединяющееся с Западной Двиной. Смоленской же земле принадлежала р. Кунья, правый приток Ловати, но ея устье находилось уже в области Великого Новгорода».[7]

К середине XII в. из-за захвата кочевниками низовий Днепра «путь из варяг в греки» стал приходить в упадок. Зато резко увеличилась торговля Руси с Западом через Северную Двину и Неву, а также с Востоком через Оку и Волгу. В нескольких окраинных городах Смоленского княжества находились таможни, где брали «поминки» с проезжавших купцов. Кроме того, в районах волоков сидели княжеские тиуны, которые взимали поборы как с купцов, так и с местных жителей, для которых волок был промыслом.

Смоленские купцы в XII в. посещали Западную Европу и Волжскую Булгарию. В свою очередь, к концу века в Смоленске была целая колония германских купцов, находившаяся на берегу Днепра при впадении в него речки Рачевки. Немцы построили свою церковь во имя Пресвятой Богородицы, имели свой огороженный двор и дом своего старосты. Иногда число приезжих немцев было столь велико, что они не помещались на своем дворе и селились на подворьях смолян.

Арабские купцы и географы хорошо знали Смоленск, они именовали его Измилинска или Измилинскс.

Из самого Смоленского княжества в Европу вывозили: лес, скот, выделанные кожи, смолу, пеньку, хлеб, мед и воск, а также лошадей. Через Смоленск в Европу шли предметы роскоши из Византии и с Востока. По-прежнему по Волжскому пути, большей часть через Смоленск, шел поток арабского серебра и золота.

Из Западной Европы в Смоленск возили сукна и изделия из них, в том числе перчатки, чулки, а также виноградные вина, копченую семгу и треску, орудие и другие железные изделия.

Во времена Ростислава Мстиславича границы княжества на юге проходили южнее городов Изяславль, Зарой, Пропойск; на западе – западнее Заруба, Орши, Лучин и до Дубровка. Далее на севере была граница с землями Господина Великого Новгорода. От Жабачева на озере Селигер по правому берегу Волги до впадения в нее реки Вазузы. При этом Ржева и Зубцов принадлежали Смоленску.

Наибольший интерес представляют границы княжества на востоке. Местоположение смоленского рубежа определяют ряд восточных пунктов уставной грамоты 1136 г. Ростислава Смоленского: Добрятино на реке Пахре (застроенная окраина современного города Подольска), Доброчков (верховье реки Нары), Бобровницы (в нижнем течении реки Протвы). Это те города, которые платили дань Смоленскому княжеству. Судя по всему, ни Можайска, ни Звенигорода тогда не существовало.

Далее граница Смоленского и Суздальского княжества шла по Москве-реке до ее левого притока – реки Нерской, далее на левом берегу шли земли Рязанского княжества. Вполне возможно, что берега Москвы-реки были буферной, то есть ничейной зоной. Ряд историков считают, что до включения среднего течения Москвы-реки в Смоленское княжество в 1134–1135 гг. они принадлежали черниговским князьям.

Таким образом, Юрий Долгорукий в 1147 г. основал пограничный городок Москву на левом (суздальском) берегу одноименной реки. По другой версии, он в уже существующем населенном пункте Москва устроил пьянку.

Несколько слов стоит сказать и о главных городах Смоленского княжества. Пограничным городом на юго-западе была Орша, расположенная на Днепре ниже Смоленска. Орша впервые упоминается в летописи под 1067 г. под названием Ръша. Первоначальное городище расположено на мысу при впадении реки Оршицы в Днепр (размеры 100×75 м). С напольной стороны оно было укреплено валом и рвом. Керамический и вещевой материал определяет начальную дату поселения – XI в. В 1104–1116 гг. там построили деревянную крепость.

Несколько раз Оршу ненадолго захватывали полоцкие и минские князья, но вскоре она возвращалась Смоленску.

Еще ниже Орши по течению Днепра стоял город Копыс, впервые упомянутый в 1059 г. Городище древнего Копыса расположено на холме с крутыми склонами на левом берегу Днепра при устье небольшой речки Сморковки. Поселение обнесено кольцеобразным валом высотой до 5 м. В середине XII в., судя по уставной грамоте Ростислава Мстиславича, Копыс был пунктом сбора торговой пошлины как с товаров, шедших вниз и вверх по Днепру (с этих сборов в пользу смоленских князей ежегодно выплачивалось 4 гривны), так и за перевоз через Днепр (тоже 4 гривны). Кроме того, город выплачивал ежегодно 6 гривен «погородья», 4 гривны полюдной дани и неопределенную сумму с корчемных сборов.

Город Торопец (первоначальное название Кривит) расположен на береговом мысу озера Соломенного, при истоке из него реки Торопы. Раскопки показали, что первоначальное укрепление было основано здесь во второй половине Х в. на невысоком холме среди болотистой низины. В первой половине XII в. система укреплений была усилена – по периметру городища насыпан мощный вал высотой около 8–9 м. Площадь Торопецкого городища свыше 5 га.

Одна из систем волоков шла от Ловати к Днепру по реке Торопе. Другой важный путь проходил по реке Кунье через погост Волок к реке Торопе и далее до ее впадения в Западную Двину.

На берегу озера Ржавец у реки Гобза стоял ныне исчезнувший город Вержавск. Впервые он упоминается в 1136 г. в качестве центра волости Вержавлянь Великая (Ження Великая). Археологические раскопки показали, что город площадью около 4,5 га был окружен земляным валом. К нему примыкало селище площадью около 0,3 га. Согласно мнению археологов, город (поселение) непрерывно существовал с Х до XV–XVI вв.

Бассейн реки Гобзы, с которой озеро Ржавец соединено протокой, был очень удобен для древнего судоходства. В верховьях реки Гобзы много пригодных для волоков участков, которые позволяли перевозить товары в северном, южном и восточном направлениях. На запад, в Полоцкую землю, а также в Прибалтику вел путь по Гобзе, Каспле и Западной Двине. Верховья Гобзы и ее притоков, сближаясь с реками, входящими в бассейн реки Межи, и с верховьями рек Днепровского бассейна, также подходили для волоков. Это открывало путь торговым судам на север, в Новгородскую землю, и на юг, к Киеву и в Причерноморье. Путь по Гобзе и ее притокам функционировал по крайней мере до XV в. и в письменных источниках XV – начала XVI вв. именовался «Веръжанским путем».

С 1036 г. известен город Жижец на северном берегу Жижецкого озера, вблизи нынешней деревни Залучье. Городище было устроено на полуострове, вдающемся в Жижецкое озеро и соединенном с материком узким перешейком. В середине полуострова на овальном холме безо всяких искусственных земляных укреплений устроен детинец площадью около 3000 кв. м. Остальную часть полуострова занимал большой посад. На основе археологических материалов хронологические рамки жизни этого поселения определяются XI–XIV вв. Жижец служил укрепленным форпостом Смоленской земли на северо-западе, на границе с Новгородской землей.

На юге Смоленского княжества на реке Сож при слиянии ее с Проней находился Пропойск (Прупой). В XIV в. этот город именуется Пропошеском, а сейчас – Славгородом.

На правом берегу реки Вехры, недалеко от ее впадения в Сож, находился древний Мстиславль (ныне город в Могилевской области). Это круглое в плане укрепление размерами 140 х 130 м.

Остатки древнего города Ростиславля (городище в городе Рославле) находятся при слиянии речек Становки и Глазомойки (притоков Осетра). Городище имеет правильную округлую форму диаметром 70 м и защищено кольцеобразным валом высотой до 3 м.

Юго-западным окраинным городом Смоленской земли был Лучин, впервые упомянутый в 1036 г. в грамоте Ростислава Мстиславича. Местонахождение Лучина до сих пор является предметом спора историков. Вероятнее всего Лучин стоял на Днепре около деревни Лучин Рогачевского района. Рядом с городищем расположен большой курганный могильник. При раскопках курганов найдены вещи «смоленского типа», свидетельствующие о кривичской принадлежности погребенных, а следовательно, о кривичской атрибуции Лучинского городища.

По реке Десна шел путь из Смоленска в Чернигов и Новгород Северский. В смоленской части Деснинского бассейна находился город Ельня (Елна). Ельнинское городище принадлежит к типу круглых и расположено на территории современного города Ельня на левом берегу Десны при впадении в нее реки Мойки. Размеры городища около 150 100 м.

Самым южным смоленским городом в бассейне Десны был Пацын, наиболее вероятное его местонахождение – район деревни Пацын Рогнединского района Брянской области, где имеется крупное городище (74,5 х 11–25 м). Расположено оно на мысу при слиянии небольших речек Ботинки и Оси. Собранная здесь керамика датирует поселение XI–XIII вв.

В верховьях Ипути среди самых южных кривичских поселений стоял город Изяславль. П.В. Голубовский поместил его в районе деревни Сеславль, юго-западнее Пацына. На это указывает не только сходство географических названий, но и более поздние документы. Между деревнями Сеславль и Прудок имеется городище, до сих пор еще не обследованное археологами.

Довольно крупным городом княжества был Дорогобуж, расположенный на Днепре выше Смоленска.

На севере княжеству принадлежали города Клин (впервые упомянут в 1131 г.) и Ржева (Ржев, впервые упомянут в 1216 г.). Укрепления Ржевы находились на перешейке мыса, образованного рекой Халыной близ ее впадения в Волгу. Ржева долгие годы был предметом распрей смоленских князей с тверскими.

Время крещения Смоленской земли вызывает серьезные споры у историков. Одни утверждают, что Смоленск крестил в 990-м и в 992 гг. князь Владимир Святой по пути в Новгород и обратно. Другие ссылаются на летопись: «В лето (1013) крестил Владимир всю землю Смоленскую». Оппоненты последних утверждают, что это-де было повторное крещение, и даже дают объяснение отпадению кривичей от новой веры. Археологами обнаружены «мощные угнетения древесных колец в 1008–1010 гг. деревьев, произраставших в Новгородской земле. В Смоленской области деревьев XI в. при археологических раскопках, к сожалению, найдено не было. Однако новгородскую дендрохронологию на Смоленскую землю перенести можно. В 1008–1010 гг. там, так же как и в Новгородской области, различные растения испытывали на себе какие-то природные аномалии, что привело к голоду в Смоленской земле. Поэтому мог произойти отход населения Смоленской земли от христианства.

Археолог В.В. Седов, исследовав более 5000 кривичских курганов Смоленской и Полоцкой земель, пришел к выводу, что в этом регионе до конца Х – начала XI в. превалировал обряд трупосожжения, однако уже в первой четверти XI в. он был полностью вытеснен обрядом трупоположения. Последний появился у кривичей задолго до конца Х в. и сосуществовал с обрядом кремации примерно 50–80 лет. Это означает, что и христианство в Смоленскую землю проникло еще до начала княжения Владимира в Киеве – в 40–70‑е гг. Х столетия, т. е. в княжение Ольги, Святослава и Ярополка».[8]

Следует отметить, что при раскопках гнездовских курганов всего было найдено два шейных креста и энколпион, датированные Х в.

На мой взгляд, все вышесказанное не доказывает широкого распространения христианства в Смоленской земле до 1013 г. Какое-то число варягов (русов) приняли христианство в Византии в IX—Х вв., и часть из них могла позже поселиться в Смоленске (Гнездово). А замена трупосожжения трупоположением вовсе не является свидетельством христианизации края, поскольку трупоположение свойственно множеству языческих племен.

Первоначально в церковном отношении Смоленск был подчинен переяславльскому епископу. В 1134 г. (по другим сведениям – в 1135 г.) скончался переяславльский епископ Марк (Маркелл). В Переяславльской епархии возникла некоторая заминка с назначением нового архиерея. Этим обстоятельством воспользовался князь Ростислав Мстиславич и в 1136 г. учредил собственную епископию. Первым Смоленским епископом стал грек Мануил. Сведения об этом деятеле русской церковной истории крайне скудны. Известно, что он был скопцом, пришедшим на Русь из Византии вместе с двумя попами в годы княжения в Киеве Мстислава Владимировича. Вероятно, целью Мануила и его сподвижников было обучение русских церковному пению. После поставления на Смоленскую кафедру Мануил находился в весьма близких отношениях с Ростиславом Мстиславичем, поддерживая все начинания и политические шаги последнего.

В том же 1136 г. князь дает епископу жалованную грамоту, согласно которой Смоленская епископия получает 10 % от всех княжеских доходов. Вступив на кафедру, Мануил в 1136 г. освятил Смоленский Успенский собор, заложенный Мономахом в 1101 г. Вот как об этом событии пишет летописец: «Сей великий и святый князь Ростислав сын Мстиславль внук Владимир божиим повелением и святые богородицы и отца своего молитвую приде первое в град Смоленск на княжение и видя смоленскую церковь единую под Переяславлем и негодуя вздумав с бояры своими и с людьми и постави епископа и церковь Святые Богородицы и дал… от всея области своей… и землю просвяти».

В жалованной грамоте Ростислава перечислены статьи княжеских доходов с разных городов всего Смоленского княжества, десятая часть которых (десятина) передавалась церкви. В 36 пунктах собралось различных поборов на 4 тысячи гривен, туда вошли и виры, и продажи, и полюдье, а также торговые пошлины, мыт (таможенные сборы), гостевые и т. д. Кроме того, епископ получал земельные владения с феодально зависимым населением (изгои, бортники и др.) и доходы с церковных судов по особым видам преступлений.

Вскоре параллельно с княжескими усобицами на Руси начинается и церковная смута. В 1145 г. глава русской церкви митрополит Михаил, грек по национальности, внезапно убежал в Царьград. Что послужило причиной его отъезда – неизвестно. Но перед отбытием митрополит наложил интердикт на службы в храме Святой Софии. По-видимому, митрополит имел какой-то конфликт с великим князем киевским Всеволодом Ольговичем, что и отразилось в столь необычном и жестком поступке. При этом нельзя исключить, что Михаил решил поучаствовать в борьбе за патриарший престол в Константинополе.

В 1146 г. Киев занимает новый претендент на великое княжение – Изяслав Мстиславич. А митрополита в столице нет. Чтобы навести порядок в делах церковных, князь Изяслав в июле 1147 г. созвал Собор русских епископов в Киеве. Среди тех, кто прибыл на Собор, был и епископ Смоленский Мануил. Изяслав Мстиславич, желая иметь на Киевской кафедре своего ставленника, независимого от Константинополя, предложил епископам для избрания кандидатуру Климента Смолятича – ученого монаха Зарубского монастыря, расположенного в 80 км к югу от Киева.

Этот выдающийся деятель истории Русской Церкви был связан по своему происхождению и начальному образованию со Смоленском. Климент Смолятич являлся одним из образованнейших людей своего времени, великолепным проповедником и замечательным церковным писателем. Большинство епископов одобрило выдвинутую кандидатуру и проголосовало за избрание главой Русской Церкви Климента Смолятича.

Однако часть епископов не согласилась с решением своих собратьев и активно выступила против. Ими были Косьма Полоцкий, Нифонт Новгородский и Мануил Смоленский. Грек по национальности, Мануил не мог допустить избрания митрополита, независимого от константинопольского патриарха. Оставшись в меньшинстве, опасаясь преследований со стороны Изяслава и Климента, Мануил вскоре бежал из Киева. Как сообщает Ипатьевская летопись, «…и Мануил Смоленский епископ, иже бе бегал перед Климом». По-видимому, и сам князь Смоленский Ростислав Мстиславич был недоволен избранием Климента, что нашло некоторое отражение в письме Климента Смолятича смоленскому пресвитеру Фоме.

Как мы уже знаем, в 1149 г. Юрий Долгорукий прогоняет Изяслава Мстиславича из Киева. Вместе с ним во Владимир Волынский убежал и митрополит Климент.

Тем временем патриарх направил в Киев своего митрополита грека Константина. Того радостно приветствовал Юрий Долгорукий. На радостях Константин предал анафеме уже умершего князя Изяслава Мстиславича.

В 1159 г. на киевский стол всходит Ростислав Мстиславич, но он заявляет: «Не хочу Клима у митропольи видеть». Видимо, тут сказалось влияние епископа Мануила. Но и Константина, проклявшего его брата, Ростислав видеть митрополитом не желает. В итоге оба митрополита ударились в бега – Климент во Владимир Волынский к детям Изяслава Мстиславича, а Константин – в Чернигов к своему приятелю епископу греку Антонию. В Чернигове же Константин и умер в 1159 г.

По традиционному порядку Ростислав пригласил из Византии и получил в 1161 г. нового митрополита Феодора. Но тот вскоре, в 1163 г., умер, однако Ростислав почти два года медлил с ходатайством о присылке нового митрополита из Византии. Наконец в 1164 г. греки прислали в Киев митрополита Иоанна. Так закончилась 17-летняя смута в Киевской митрополии.

В начале 40-х гг. XII в. в Смоленске развернулось строительство каменных храмов. Новгородская первая летопись под 1145 г. сообщает о князе Ростиславе: «В то же лето заложиша церковь камяну на Смядыне, Борис и Глеб, Смоленьске». Строительство храма на месте предполагаемого убийства одного из первых русских святых в значительной степени способствовало пропаганде этой общерусской святыни и служило подъему значения Смоленской епархии и княжества. Вновь возведенный Борисоглебский собор отличался значительными размерами. Он был 6-столпным, внутренние стены украшали замечательные фрески, пол покрывали разноцветные поливные плитки.

Через четыре десятилетия после своей постройки храм Бориса и Глеба был расширен сыном князя Ростислава князем Давидом, пристроившим к нему галерею и превратившим храм в княжескую усыпальницу. Несколько позже в Смоленске возводится еще один каменный храм – церковь Петра и Павла в загородной резиденции князя, на правом берегу Днепра. Выстроен он был в византийско-южнорусском стиле, как и все смоленские храмы этой поры.

Свидетельством прочного союза между церковью и княжеской властью на Смоленской земле стала так называемая грамота «О холме». В 1150 г. князь Ростислав Мстиславич передал Смоленской епископии в полное ведение Соборной холм. Этот акт был закреплен торжественной грамотой, которая пополнила собой корпус грамот Смоленской епископии.

Вскоре после этого на Соборном холме разворачивается активная строительная деятельность. В середине 50-х – начале 60-х гг. XII в. к юго-западу от Успенского собора была воздвигнута небольшая плинфяная[9] церковь. Характерной чертой этого храма было отсутствие каких-либо столпов-опор внутри (ее называли «бесстолпной»). Видимо, она являлась домашней церковью смоленских епископов. В те же годы у северо-восточного склона холма была построена кирпичная башня, находившаяся у въезда на собственно территорию соборного двора, играя, таким образом, оборонительную роль.

Чуть позже у основания холма, на перекрестке двух улиц, был воздвигнут небольшой храм, руины которого были обнаружены в 1989 г. при прокладке теплотрассы по улице Соболева. Исследовавший остатки церкви Н. Сапожников отнес время ее строительства к началу 80-х гг. XII в. Но, судя по размерам кирпичей-плинф, из которых выстроен был храм, постройка велась несколько раньше, в середине 60-х гг. XII в. Возведение этого храма, вероятно, завершило формирование архитектурного ансамбля Соборного холма – постоянной резиденции смоленских архиереев.

Ярким литературным памятником, содержащим интересные сведения о жизни Смоленской епархии в середине XII в., является послание митрополита Климента Смолятича смоленскому пресвитеру Фоме. До нашего времени это сочинение дошло в толкованиях монаха Афанасия, известных по списку XV в.

Предположительно, Фома был придворным священником Ростислава и по его просьбе написал письмо Клименту, обвиняя его в тщеславии и высокоумии, по его словам, тот «творит себя философом». В своем ответном послании Климент Смолятич опровергает слухи о своем тщеславии и заносчивости. При этом киевский митрополит демонстрирует прекрасное образование и широкую начитанность. Он упоминает античных авторов: Аристотеля, Платона, Гомера. Аллегорически толкует некоторые образы Ветхого Завета. При этом Климент отмечает, что сам Фома хорошо знает древнюю литературу и философию. Он упоминает некоего учителя Григория (скорее всего священника), который обучал Фому греческому языку. Возможно, уже тогда в Смоленске существовала школа для подготовки образованных священнослужителей.

В 1186 г. Ростислав Мстиславич был канонизирован и стал местночтимым смоленским святым. Кстати, была канонизированы и его родственники – отец Мстислав Владимирович и брат Всеволод Мстиславич.

Глава 4

Дети и внуки Ростиславичи

Еще при жизни, где-то около 1160 г., Ростислав Мстиславич поставил своего старшего сына Романа на Смоленский стол.

Другие сыновья Ростислава Мстиславича – Святослав, Рюрик, Давид и Мстислав – имели уделы на юге Руси, переходя из города в город, периодически Ростиславичи становились на короткий срок новгородскими князьями, а затем их выгоняло вече или другие князья. Так, к примеру, Святослав Ростиславич еще в 1155–1157 гг. занимал стол в Новгороде, затем еще два раза княжил в Новгороде. Сразу после смерти великого князя Ростислава Мстиславича вече окончательно прогнало его. И до самой смерти в 1170 г. Святослав Ростиславич жил в своем уделе – Великих Луках.

Рюрик Ростиславич имел еще при жизни один удел – Слуцк, в 1170–1171 гг. он успел побывать новгородским князем. С 1173-го по 1207 г. он пять (!) раз становился великим князем Киевским. Понятно, что подробное описание усобиц Ростиславичей в XII в. займет не одну сотню страниц и совершенно не интересно большинству читателей, а главное – выходит за рамки нашей темы. Поэтому я остановлюсь лишь на событиях, непосредственно влиявших на судьбу Смоленского княжества.

Помимо земель за пределами Смоленского княжества, братья Ростиславичи имели и небольшие уделы внутри его. Так, город Торопец принадлежал Мстиславу, город Луки – Рюрику, который в 1173 г. отдал его своему новорожденному сыну Ростиславу (Михаилу) и т. д. Любопытно, что внутри Смоленского княжества борьбы за внутренние уделы не будет до середины XIII в.

А теперь перейдем к внешнеполитической истории Смоленского княжества.

Ко времени смерти Ростислава Мстиславича (1168 г.) на Киевском престоле сидел великий князь Мстислав Изяславич. Роман Ростиславич не поладил со своим двоюродным братом Мстиславом и вступил в союз с Андреем Боголюбским, тоже внуком Мономаха и соответственно двоюродным братом Романа.

В конце 1168 г. Андрей Боголюбский собрал большую рать и послал ее в Киев. Однако сам в отличие от всех других князей с войском не пошел, а остался в любимом Владимире на Клязьме. 8 марта 1169 г. суздальская рать заняла Киев. Мстислав Изяславич бежал из Киева в свой удел на Волынь и там через год скончался.

От брака с принцессой Агнессой, дочерью польского короля Болеслава III Кривоустного, он имел сыновей Владимира, князя брестского, Всеволода, удельного князя бельского, Романа, князя новгородского, и Святослава, удельного князя брестского. Забегая вперед, скажу, что из этих четверых князей серьезную роль в истории сыграл только Роман. А сын последнего Даниил стал королем Галицким, основателем династии.

В Киеве Андрей Боголюбский посадил своего брата – каневского князя Глеба Юрьевича. 20 января 1171 г. Глеб скончался в Киеве, по одной из версий он был отравлен боярами. Узнав о смерти брата, Андрей Боголюбский отправляет на киевский стол Романа Ростиславича. «Нарекли мя есте собе отцомъ, – говорит Андрей Ростиславичам, – А хочу вы добра, а даю Романови, брату вашему, Киев».

Оставив в Смоленске князем своего сына Ярополка, Роман Ростиславич охотно отправился на юг. Но вскоре возникло дело об отравлении Глеба Юрьевича. Андрей требует выдачи заподозренных в этом бояр. Ростиславичи отказываются исполнить его требование. Тогда суздальский князь приказывает им уйти из киевской земли, и Роман Ростиславич сейчас же исполняет это требование. Но этого оказалось мало, и Андрей двинул войска против Ростиславичей, направив их через Смоленскую землю, и Роман должен был послать своего сына против братьев. Наконец Ростиславичи просят Андрея дать Киев Роману. Суздальский князь, несмотря на все выказываемое ему последним послушание, не сразу соглашается, медлит.

И тут Ростиславичам помогает случай. 29 июня 1174 г. Андрей в своей резиденции Боголюбове был убит боярами-заговорщиками. Замечу, что позже православная церковь причислит Андрея Боголюбского к лику святых.

После смерти Андрея Роман Ростиславич вторично занимает киевский стол. Любопытно, что в 1175 г. смоленское вече прогнало князя Ярополка Романовича и призвало на стол его дядю Мстислава Ростиславича Храброго. Чем провинился Ярополк и куда потом делся, неизвестно.

В 1176 г. Роман Ростиславич устраивает поход на половцев, закончившийся полным поражением. Теперь Роман вынужден оставить киевский стол и отправиться княжить в родной Смоленск, где он и умер в 1180 г.

«По Романе, – говорит летописец, – плакали все смоляне, вспоминая его доброту (добросердие), а княгиня его, стоя у гроба, причитала: «Царь мой добрый, кроткий, смиренный и правдивый! Вправду дано было тебе имя Роман, всею добродетелию похож ты был на св. Романа (т. е. св. Бориса); много досад принял ты от смольнян, но никогда не видела я, чтоб ты мстил им злом за зло». И летописец повторяет, что этот князь был необыкновенно «добр и правдив».[10]

После Романа смоленский стол занял его брат Давид (Мстислав Храбрый умер в том же 1180 г.).

Почти сразу после вокняжения Давида против Ростиславичей образовалась коалиция черниговских и полоцких князей. Единственным союзником Ростиславичей среди полоцких князей был Глеб Рогвольдович, сидевший в городе Друцке.

«У Друцка соединились с Черниговскими полками Всеслав Вилькович полоцкий, брат его Брячислав витебский и некоторые другие родичи их с толпами ливов и литвы: так, вследствие союза полоцких князей с Черниговскими в одном стане очутились половцы вместе с ливами и Литвою, варвары черноморские с варварами прибалтийскими. Давыд Смоленский со всеми полками приехал к Глебу в Друцк и хотел дать сражение Черниговским до прихода Святослава из Новгорода, но Ярослав с Игорем не смели начать битвы без Святослава, выбрали выгодное положение на берегу Дручи и стояли целую неделю, перестреливаясь с неприятелем через реку, но как скоро явился к ним Святослав, то построили гать на Друче с тем, чтоб перейти реку и ударить на Давыда. Тогда последний, в свою очередь, не захотел биться и побежал в Смоленск. Святослав приступил к Друцку, пожег острог, но не стал медлить под городом и, отпустив новгородцев, сам пошел в Рогачев, а из Рогачева Днепром поплыл в Киев, тогда как Игорь с половцами дожидался его против Вышгорода».[11]

Тут я опущу усобицы, связанные с борьбой за Киев, и обращусь к взаимоотношениям Смоленска с Полоцком.

В 1186 г. Давид Ростиславич Смоленский двинулся походом на Полоцк. Его союзниками выступили новгородцы и полоцкие князья Василько из Логойска и Всеслав из Друцка. «Стремясь не допустить разорения своих земель, полочане приняли решение: «…поидем к ним на сумежи и сотворим там с ними мир». Они встретили своих противников с поклоном и почетом и «дали им многие дары». Мир, конечно же, был заключен не только в результате этих действий, но и ценой территориально-политических уступок. В частности, Витебск снова перешел в руки смоленского князя.

Здесь следует учесть, что эти события происходили в то время, когда в Полоцке существовала своеобразная республика, возникшая после смерти Всеслава Васильковича в 1180 г. Ее возникновение летописец объясняет тем, что, дескать, Всеслав был очень уважаемым князем. И князья, и простые люди ценили его за разум, справедливость и доброту и даже называли его «Великим». Когда же он умер, вече, убежденное в том, что другого такого князя найти невозможно, вместо князя выбрало 30 старшин, которые и руководили княжеством в течение 9 лет, вплоть до 1190 г. То есть бояре, видимо недовольные тем, что князь защищал интересы и «меньших» людей, упразднили княжескую власть, создав аристократическую республику».[12]

Влияние смоленских князей на внутреннюю и внешнюю политику Полоцка в начале XIII в. существенно возросло. Из русских летописей следует, что в период с 1186–1199 г. князя в Полоцке не было в течение длительных промежутков времени. «Хроника Ливонии» упоминает о «короле полоцком Владимире» под 1184-м, 1206-м, 1208-м и 1216 гг. (умер в 1216 г.), а под 1201-м, 1203-м, 1210-м, 1212-м и 1222 гг. – о «короле полоцком» без имени. Судя по всему, речь идет по крайней мере о двух разных правителях. (Например, в известии под 1212 г. «король полоцкий» назван без имени около 10 раз в небольшом по размеру отрывке.)

О том же свидетельствуют противоречия во внешней политике Полоцка. Так, «король полоцкий Владимир» выступал ярым противником союза с латинянами из Риги (известия 1206-го, 1208-го и 1216 гг.), а безымянный «король полоцкий» заключил с рижским епископом в 1210–1212 гг. мирный договор и союз для борьбы против литовцев. При этом прослеживается прямое участие смоленских князей в заключении договора: для разработки текста договора в Ригу был послан «разумный и богатый человек из Смоленска» купец Лудольф, а посредником на переговорах рижского епископа с полоцким князем выступил князь Владимир Мстиславич – двоюродный брат смоленского князя Мстислава Романовича (1197–1214).

Отношения с Литвой также указывают на правление в Полоцке начала XIII в. по крайней мере двух правителей. Если «король полоцкий Владимир» находился с Литвой в союзнических отношениях (известия 1206-й и 1216 гг.), то безымянный полоцкий правитель (или правители) в 1201 г. ходил «с войском на Литву», а в 1212 г., как уже говорилось, заключил союз против Литвы с рижским епископом.

После смерти Владимира линия борьбы с Литвой была продолжена. В 1217 г. удачный поход на Литву (через земли Полоцкого княжества) совершили смоленские князья. Анализ направлений внешней политики Полоцка позволяет утверждать, что если «король Владимир» был практически независимым от Смоленска правителем, то полоцкие князья 1210–1212 гг. и 1217 г. проводили просмоленскую политику. Наконец в 1222 г. смоленские князья захватили Полоцк и по крайней мере до середины 1230-х гг. сохраняли в нем свою власть. В 1222–1224 гг. и 1229 г. заключаются новые договоры с Ригой. История заключения последнего свидетельствует, что Полоцк был полностью отстранен от разработки соглашения, хотя и фигурирует в нем.

Следует заметить, что вече в конце XII в. продолжало играть большую роль не только в Полоцке, но и в Смоленске. Так, в 1186 г. у князя Давида Ростиславича возник конфликт с вече. Дело дошло до кровопролития, причем, по свидетельству летописца, «погибло много лучших людей». Подробности конфликта, увы, до нас не дошли.

Давид Ростиславич умер 23 апреля 1197 г. Епископ Симеон с племянником покойного князя Мстиславом Романовичем и боярами похоронили князя в церкви Бориса и Глеба в Смядынском монастыре. Умирая, Давид Ростиславич принял постриг. Его примеру последовала и княгиня. Великокняжеский смоленский стол занял племянник Давида Мстислав Романович. А сына своего Константина Давид перед смертью отправил на юг к дяде Рюрику Ростиславичу – классический случай «горизонтального» права, когда князю наследует не его старший сын, а старший сын старшего брата Романа Ростиславича.

Но вскоре князь Всеволод из рода Ольговичей захватывает Киев, и Мстислав Романович вступает с ним в борьбу. В итоге Мстислав Романович становится киевским князем, а смоленским князем становится Владимир Рюрикович. Борьба Ростиславичей против владимирских и суздальских князей вступает в новую фазу. Смоленские князья вмешиваются в распри суздальских князей – потомков Юрия Долгорукого.

Естественно, что важным театром военных действий становится Новгородская земля. 21–22 июня 1216 г. на Липецком поле, недалеко от Юрьева-Польского, состоялась одна из величайших битв средневековой Руси. Ростиславичи поддержали ростовского князя Константина Всеволодовича против его брата Юрия Всеволодовича в борьбе за обладание титулом великого князя Владимирского. Общее командование дружинами Ростиславичей и Константина Всеволодовича принял удельный князь торопецкий Мстислав Удалой (Удатный), сын Мстислава Ростиславича. Войско князя Юрия Всеволодовича было вдребезги разбито. Если верить летописцу, он потерял 9233 человека. «Крик, вытье раненых слышны были в Юрьеве и около Юрьева, не было кому погребать, многие перетонули во время бегства в реке; иные раненые, зашедши в пустое место, умерли без помощи; живые побежали одни к Владимиру, другие к Переяславлю, некоторые в Юрьев».

Юрий, удирая во Владимир, загнал по дороге трех коней. Примчался он в одной сорочке. Во Владимире оставались только безоружные – попы, монахи, старики, женщины и дети. Завидев издали, что кто-то скачет, они решили, что это вестник князя с победой. И вдруг оказалось, что это сам князь, который стал разъезжать по городу и кричать, чтобы срочно укрепляли стены. Радость владимирцев сменилась плачем. К вечеру стали прибегать и остальные ратники – кто раненый, кто нагой.

На следующее утро князь Юрий созвал народ и обратился с речью: «Братья владимирцы! Затворимся в городе, авось отобьемся от них». Горожане отвечали: «Князь Юрий! С кем нам затвориться? Братья наши избиты, другие взяты в плен, остальные пришли без оружия, с кем нам стоять?» Тогда князь взмолился: «Все это я сам знаю, только не выдавайте меня брату Константину и Ростиславичам, чтоб мне можно было выйти по своей воле из города». Владимирцы это ему обещали.

Замечу, что летописец не преувеличивает, говоря, что Юрий и Ярослав Всеволодовичи бежали в одном нижнем белье. В 1808 г. крестьянин Ларионов нашел в кустах золоченый шлем и кольчугу Ярослава Всеволодовича. Копия этого шлема украшала голову актера Н.К. Черкасова, игравшего Александра Невского в одноименном фильме.

Ярослав Всеволодович (будущий отец Александра Невского), загнав четырех коней, прибежал в Переяславль и затворился там. По словам летописца, «недовольно было ему первого зла, не насытился крови человеческой: избивши в Новгороде много людей и в Торжке, и на Волоке, этого было ему все мало; прибежавши в Переяславль, он велел и тут теперь перехватить всех новгородцев и смольнян, зашедших в землю его для торговли, и велел их покидать одних в погреба, других запереть в тесной избе, где они и перемерли все, числом полтораста; на смольнян он не так злобился и велел запереть их 15 человек особо, отчего они все и остались живы».[13]

В конце концов Юрий Всеволодович бежал в Переяславль, а владимирцы радостно приветствовали своего нового князя Константина Всеволодовича. Однако через два года Константин умер, и во Владимире вновь стал править Юрий.

В 1218–1221 гг. в Новгороде княжили сыновья Мстислава Романовича (получившего к тому времени прозвище Старый) Святослав и Всеволод. В 1213–1223 гг. с перерывом в 1219 г. в Киеве сидел Мстислав Старый, а в 1119 г., 1123–1235 гг. и 1236–1238 гг. – Владимир Рюрикович. Ростиславичи усилили также свой натиск на запад и юго-запад. В 1219 г. Мстислав Старый овладел Галичем, который затем перешел к его двоюродному брату Мстиславу Удалому (до 1227 г.). Во второй половине 1210-х сыновья Давида Ростиславича Борис и Давид подчинили Полоцк и Витебск; сыновья Бориса Василько и Вячко энергично боролись с Тевтонским орденом и литовцами за Подвинье.

После отъезда Мстислава Старого на киевский престол, смоленским князем стал Владимир (Дмитрий), сын Рюрика Ростиславича.

В 1218 г. Владимир Рюрикович отправляется на юг помогать Мстиславу Удалому добывать Галич. Вместе с Мстиславом он разбил поляков и венгров под Галичем, а в 1219 г. сел на великое княжение Киевское.

Владимир Рюрикович в 1224 г. вместе со многими Ростиславичами сражался на реке Калке с монголами. Там погибли Мстислав Ростиславич Старый и сын Владимира Рюриковича Андрей Долгая Рука.

После отъезда в 1218 г. Владимира Рюриковича старшинство в роду смоленских князей переходит к Мстиславу (Федору), сыну Давида Ростиславича. Как писал П.В. Голубовский: «Мстислав Давидович открывает собою в одном отношении новый период в истории Смоленска: он начинает ряд князей, которые уже никогда и никуда не стремятся из своей земли».[14]

Нового смоленского князя совершенно не интересуют дела юга. Единственный и последний раз принимает Мстислав Давидович участие в судьбе южной Руси в 1223 г., когда смоляне двинулись, видимо, по требованию Мстислава Романовича по Днепру к Клеву, а оттуда к Зарубу и приняли участие в битве на Калке. Но сам Мстислав остался в Смоленске, войско же повел Владимир Рюрикович.

Великий князь владимирский Юрий Всеволодович на всю жизнь запомнил Липецкую битву и смоленскую «кованую рать», больше он с Ростиславичами не задирался. Теперь Ярослав Всеволодович поддерживает со смоленским князем добрые отношения, и они общими силами стали действовать против общего врага – Литвы.

Еще в 1206 г. Литва совершила набег на Смоленскую землю. Мстислав Романович послал против нее Владимира Рюриковича с младшими князьями, и они нанесли врагам сильное поражение. В 1223 г. произошел новый литовский набег на Торопецкую волость. На этот раз литовцы были отражены подоспевшим из Новгорода Ярославом Всеволодовичем. В 1225 г. литовское войско, насчитывавшее 7000 человек, прорвалось до Торжка, разорило его волость и опустошало Торопецкую волость. Ярослав Всеволодович с новгородцами, Владимир Мстиславич с новоторжцами и Давид Мстиславич с торопчанами нагнали неприятеля в Полоцкой земле и разгромили его: все пленные были отбиты, литовцы потеряли до двух тысяч человек убитыми, но в этой схватке погиб и торопецкий князь Давид Мстиславич.

В 1229 г. Смоленское княжество заключило торговый договор с Ригой и островом Готланд, вошедший в истории под названием «Смоленская торговая правда». До нашего времени дошло восемь редакций «Правды».

В 1229 г. смоленский князь Мстислав Давидович прислал в Ригу к епископу Альбрехту своих «лучшего попа» Еремея и «умного мужа» Пантелея. Из Риги Еремей и Пантелей отправились на «Гочный берег», т. е. на остров Готланд, «тамо творить мир».

«Правда» подробно регламентирует права и обязанности немецких купцов в Смоленске, правила функционирования там Немецкого двора. Так, к примеру, предусматривалось разрешение ссор немецких и смоленских купцов: «А кто ударит по лицу или за волосы иметь, или батогом шибет – платити без четверти гривны серебром». Указывалось, как решать споры о «правильности гирь». В частности, эталоны гирь должны были храниться в русской церкви и в церкви на Немецком дворе.

Крайне сложным был вопрос оплаты услуг смолян на волоках, особенно на волоке из Каспли в Днепр. «Правдой» устанавливалась круговая порука местных жителей в случае утраты немецких товаров на волоке.

В «Правде» указывалось, что германские и русские купцы на всем пути от Риги до восточных границ Смоленского княжества подлежат суду только смоленского князя, а князья полоцкий и витебский таким правом не пользуются.

1230 г. принес неслыханные бедствия Смоленской земле. В начале года случилось землетрясение, а потом – страшный мор (эпидемия) и голод. Замечу, что на Руси всегда различали эпидемии и неурожай, а термин «голодомор» был введен в конце ХХ в. агентами ЦРУ и русскоязычной «творческой интеллигенцией».

Мор и голод длились два года по всей Руси. Согласно летописи, в Смоленске за это время погибли 23,9 тысячи человек. Видимо, от мора умер и смоленский князь Мстислав Давидович. К этому времени старейшим в роду Ростиславичей был Владимир Рюрикович, но он с 1219 г. сидел на киевском столе и по крайней мере до 1235 г. не принимал никакого участия в смоленских делах. Поэтому по праву старшинства смоленский стол должен был перейти к Святославу Мстиславичу. Однако по неизвестным причинам смоляне не пожелали его принять. Голубовский предполагает, что смоляне считали его полоцким князем, а с Полоцком у Смоленска отношения были враждебные.

В итоге в 1232 г. Святослав Мстиславич с помощью полоцкого войска «взял Смоленск на щит» и перебил несколько сот противившихся ему горожан. На полоцкий стол Святослав посадил одного из своих братьев (Всеволода, Ростислава или Андрея). Однако уже в 1239 г. в Полоцке сидит князь Брячислав из витебской ветви Всеславичей.

Где-то в начале XIII в. Смоленское княжество утеряло земли в среднем течении Москвы-реки. Конкретных сведений об этом в летописях нет, но по косвенным данным район среднего течения реки Москвы первоначально был захвачен черниговским князем, а через несколько лет вошел в состав Владимирского княжества. По другой версии, его сразу захватили владимирские князья.

Собственно, на этом и заканчивается домонгольский период истории Смоленского княжества.

В завершение стоит сказать несколько слов о городе Смоленске и церковных делах княжества.

К середине XIII в. укрепления Смоленска состояли из непосредственно городских укреплений, укрепленного посада и монастырей. Валы с деревянной стеной, окружавшие город, располагались от верховьев Пятницкого оврага на западе и вдоль современной улицы Ленина до оврага Крутой боярак (современного Зеленого ручья) на востоке.

На востоке южный вал, дойдя до верховьев оврага Крутой боярак, поворачивает на север, и дальше восточная часть городских укреплений шла по верху левого склона оврага (почти по линии современной улицы Фурманова) и выходила на Костеровскую башню, где раньше стояли Старые Крылошевские ворота. Речка, впадающая в Днепр перед этими воротами и образованная слиянием Зеленого и Георгиевского ручьев, в древности называлась Чуриловка (не путать с одноименной рекой в западной части города). Позднее ее стали называть Гуриловкой, а затем – Георгиевским ручьем. Название Чуриловка происходит от слова «чур» – черта, граница – и отражает формирование восточной границы города.

Кроме того, из росписей караулов приказной избы М.Б. Шеина следует, что «старый деревянный город» начинался от Крылошевского моста, построенного через Чуриловку (Гуриловку): «…от Крылошевского мосту по старой по деревянной стене».

Западная граница городских укреплений определяется также достаточно четко. Южный вал в районе здания областной администрации поворачивал к северу и выходил на Васильевскую гору (гора между улицами Ногина и Воровского) и по ней спускался к Пятницким воротам, но не доходил до них. На планах города 1743-го и 1754 гг. видны следы этого вала на Васильевской горе.

С запада эту часть городских укреплений защищал глубокий овраг с протекающей по нему речкой Рясной (с XVIII в. – Пятницкий ручей). Название Рясна речка получила от слова ряса – топкое, мокрое место, мочижина.

Северная граница городских укреплений проходила вдоль берега Днепра от Крылошевской башни до Пятницких ворот (по ул. Соболева – Студенческая), приблизительно в 20–25 м от каменной крепостной стены.

Вышеописанные укрепления очерчивали территорию, которую в разрядной книге в первой половине XVI в. называли «большой старый город». Неясным остается вопрос, были ли земляные валы у «старого города» с восточной и северной сторон. При упоминании в документах деревянных крепостных стен вдоль Днепра нигде нет никаких данных для ответа на этот вопрос.

Довольно подробное описание Смоленской крепости начала XVI в. оставил польский король Сигизмунд I Казимирович (1467–1548): крепость «мощна… благодаря самой реке, болотам, а также благодаря бойницам из дубовых брусьев, уложенным срубом в виде четырехугольников, набитых глиной изнутри и снаружи; окружена она рвом и столь высоким валом, что едва видны верхушки зданий, а самые укрепления не могут быть разбиты ни выстрелами из орудий, ни таранами, да и не подрыться под них, не разрушить или сжечь при помощи мин, огня или серы».

Как уже говорилось, Смоленск был богатым торговым городом, в XII–XIII вв. не уступавшим по числу жителей Парижу и Лондону. Многочисленные войны, происходившие на Смоленской земле, не оставили нам ни одной каменной гражданской постройки эпохи удельных князей. Тем не менее известно, что в домонгольский период в Смоленске построено не менее 26 каменных храмов. К сожалению, к настоящему времени сохранились только три храма, остальные разрушены в основном в период до XVIII в. После штурма города французами в 1812 г. в Смоленске остались целыми только три храма (Успенский собор, Покровская церковь, нижний придел храма и в честь преподобного Сергия в церкви Вознесенского монастыря). Шесть других сохранившихся к этому времени храмов были сожжены и разрушены.

О церковной и светской жизни древнего Смоленска некоторое представление дает житие Авраамия Смоленского.

Родился он в Смоленске в 1172 г. Родители его рано умерли, и мальчик поступил иноком под именем Авраамий в обитель Богоматери на Селище в шести верстах от города. Там, пребывая в «бдении и в алкании день и нощь», Авраамий ревностно предается книжным занятиям. Изучая произведения отцов церкви и жития святых, он составляет себе целую библиотеку, «списа ово своею рукою, ово многими писцы». Из отцов церкви Иоанн Златоуст и Ефрем Сирин были его любимыми авторами.

Авраамий вел аскетический образ жизни, не посещал никаких пиров и иных увеселений. Историк церкви Георгий Петрович Федотов писал о нем: «Более традиционен (по-русски) св. Авраамий в его отношении к храмовому благочестию, к литургической красоте и истовости службы (общий учитель – тот же святой Савва). Изгнанный из своего монастыря, он в городе украшает другой, Крестовоздвиженский, ставший его убежищем. То же и в последнем своем монастыре, в доме Пресвятой Богородицы: «И украси ю яко невесту красну… иконами и завесами и свещами». Он особенно строг и в храмовом благочинии: «Отиноудь запрещаше же в церкви не глаголати, паче же на литургии». По-видимому, совершенно особое и личное отношение было у святого к евхаристии…

Ученость святого Авраамия была связана с даром учительства, который сделался источником жестоких гонений на него и его «терпения», главного подвига его жизни. Монашеская келья Авраамия стала притягательным центром для Смоленска. Многие миряне приходили к нему из города ради «утешения из святых книг».

«Иереи и черноризцы» восстали против святого именно в связи с его книжным учением. После богословских диспутов с городским духовенством сам игумен, доселе покровительствовавший святому, запрещает ему: «Аз за тя отвечаю у Бога, ты же престани уча». Святой, принявший от него «много озлоблениа», оставляет свой монастырь и переселяется в Смоленск. Здесь, в Крестовоздвиженском монастыре, он продолжает свою учительскую деятельность. Многочисленные его почитатели снабжают его средствами для помощи бедным и для украшения храма. Но врагам Авраамия удалось возбудить против него чуть ли не весь город; опасность угрожала самой его жизни: «Собраша же ся вси от мала и до велика весь град нань, инии глаголют заточити, а инии к стене ту пригвоздите и зажещи, а друзии потопити и, проведше всквози град…» В описании горестных событий, быть может, чувствуется перо очевидца: «Посланые же слуги, емше, яко злодея влачаху, они ругахуся ему, инии же насмехахуся ему и бесчинная словеса кидающе, и весь град и по торгу, и по улицам – везде толпа народа, и мужи же, глаголю, и жены, и дети, и бе позор тяжек видети». На владычном дворе собрались для суда не только епископ (Игнатий) с духовенством, но и князь с боярами. Однако миряне признали Авраамия невинным, и епископ, оставив его под стражей вместе с двумя учениками, на следующий день собирает чисто духовный суд («игумени и ереи»). Ефрем не приводит приговора этого суда и хочет подчеркнуть благополучный исход его: «Не приемшу ему никоего зла». Однако Авраамий отослан в свой первоначальный монастырь, на Селище, и из дальнейшего видно, что ему было запрещено совершать литургию. Два праведника предсказывают епископу гнев Божий на град Смоленск за гонение на святого: «Великой есть быти опитемьи граду сему, аще ся добре не опечалиши» (не покаешься). Уже тогда епископ Игнатий «скоро посла по всем игуменом и к всем попом, заповедая и запрещая всем от всякого речения зла престати, яже на блаженного Авраамия». Однако преподобный продолжает оставаться под запрещением. Обещанная «епитимия» приходит в виде страшной засухи. Молитвы епископа и всего народа остаются неуслышанными. Тогда по совету третьего, не названного по имени иерея Игнатий призывает св. Авраамия, снова расследует обвинения против него «и испытав, яко все лжа», прощает его и просит молиться о страждущем граде. Бог услышал молитву святого: «Еще преподобному не дошедшу своея келия, одожди Бог на землю дождь», и с этого времени возобновилось почитание Авраамия и стечение к нему народа.

Последние годы святого прошли мирно на игуменстве в новом, третьем по счету, монастыре его. Епископ Игнатий хотел построить монастырь во имя своего святого и уже поставил церковь за городом на месте скупленных им огородов, но потом почему-то ее разрушил и перенес на новое место, освятив во имя Пресвятой Богородицы, «положения честныя ризы и пояса». Этот монастырек, где питалось несколько старцев щедротами епископа, не пользовался, по-видимому, особым уважением. Охотников идти в игумены не было. «По мнозе же времени» Игнатий вызывает с Селища Авраамия и дает ему благословение: дом Богородицы. Авраамий с радостью принимает игуменство, продолжая «пребывать в первом подвизе» учительства и духовничества для сограждан. Пользуясь общей любовью, преподобный пережил своего епископа и преставился от болезни после пятидесяти лет подвижничества».[15]

Скончался преподобный Авраамий в 1224 г. Вскоре он стал смоленским святым, а его ученик Ефрем написал ему житие. Однако общерусским святым Авраамий стал лишь в 1549 г.

Глава 5

Как смоляне избежали татарского ига

О событиях 1238–1249 гг. в Смоленском княжестве отечественные историки повествуют коротко и неясно. Создается впечатление, что связано это не столько с отсутствием данных, сколько с тем, что в разные периоды времени информацию фальсифицировали.

Первое Батыево нашествие практически не задело Смоленское княжество. После отступления от Новгорода какой-то правофланговый отряд татар подошел к Смоленску и стал в 25 верстах от него на Долгомостье. Дальнейшие события известны лишь из жития святого мученика Меркурия Смоленского. Ночью у княжеского дружинника по имени Меркурий было видение Богородицы, которая повелела ему напасть в одиночку на татар. Той же ночью Меркурий сел на коня и отправился в татарский стан в Долгомостье. Никем не замеченный, он прошел стражу и среди неприятельского стана увидел великана. Оградясь крестным знамением, Меркурий воскликнул: «Пресвятая Богородица, помоги мне!» и убил гордого и надменного исполина, а затем истребил еще множество врагов. Сын убитого татарского великана, желая отомстить за смерть отца, напал сзади на Меркурия и нанес ему смертельный удар. Но внезапно непонятный ужас охватил врагов, и, бросая оружие, они бежали от города, гонимые неведомой силой из пределов Смоленской земли.

По моему мнению, в житии правда перемешана с вымыслом. Скорее всего имела место удачная вылазка смоленской дружины князя Святослава Мстиславича. Татарский отряд был разбит и ушел на юг в степь.

Ну а чтобы понять дальнейшие события в Смоленском княжестве, требуется разобраться с действиями князя Ярослава Всеволодовича в ходе Батыева нашествия.

С 1236 г. Ярослав Всеволодович сидел на киевском столе, а его сын Александр (будущий Невский) с того же 1236 г. был Новгородским князем.

16 ноября 1237 г. татары осадили Рязань и через шесть дней взяли и разрушили город. 3 февраля 1238 г. основные силы татар во главе с Батыем подошли к Владимиру. Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович ушел из столицы с большей частью дружины. Он двинулся на северо-запад и, перейдя Волгу под Угличем, разбил свой лагерь на реке Сить, примерно в 30 км к западу от Волги. Вместе с великим князем были три его племянника – сыновья князя Константина Всеволодовича Василько, Всеволод и Владимир. Призвав своих братьев Ярослава и Святослава, Юрий Всеволодович, очевидно, собирался занять оборонительные позиции с участием всех имевшихся дружин Суздальской земли и использовав реки Волгу и Мологу как естественные оборонительные линии с востока и с севера.

Однако татары нагнали русские дружины на реке Сити и уничтожили их. Князь Юрий Всеволодович пал в бою. Согласно летописи, узнав о гибели великого князя, старший после него брат, Ярослав Всеволодович, приехал княжить во Владимир. Он очистил церкви от трупов, собрал оставшихся от истребления людей, утешил их и, как старший, начал распоряжаться волостями: брату Святославу отдал Суздаль, а брату Ивану – Стародуб (Северный).

Тут я предлагаю читателю взять в руки обычную географическую карту и калькулятор. Татары взяли Владимир 7–8 февраля 1238 г. Битва на реке Сить произошла 4 марта. Риторический вопрос: сколько могли лежать в столице Северо-восточной Руси неубранные трупы? Некому убирать было? Так кого же тогда приехал «утешать» Ярослав?

Резонно предположить два варианта. По первому – Ярослав приехал во Владимир до битвы на Сити или через неделю после нее, то есть в середине марта. В таком случае он вообще не собирался ехать на Сить, а ехал занимать великий стол.

Второй вариант: Ярослав из-за каких-то неотложных дел капитально задержался и узнал о битве на Сити в Киеве или по дороге. Но и тогда встает вопрос: а как он доехал до Владимира? Ведь по летописным данным татары повернули у Игнатьева креста в апреле 1238 г. Да и без летописи ясно, что распутица в 100 км от Новгорода раньше апреля не начинается. Так что в районе Козельска татары были в мае, а то и в июне.

А теперь посмотрим на карту. Козельск расположен почти по прямой Киев – Владимир, причем от Киева он в полтора раза дальше, чем от Владимира. Татарское войско было велико и по Руси шло завесой. Так как мог Ярослав в марте – июне 1238 г. проехать эту завесу насквозь из Киева до Владимира? Да и зачем ехать в разоренный город, бросив огромный богатый Киев, к которому летом 1238 г. могли подойти татары?

А может, Ярослав приехал во Владимир осенью 1238 г., когда татары ушли в степи? Но тогда почему всю весну и лето лежали во Владимире неубранные трупы? Жизнь в разоренном городе обычно возобновляется спустя несколько дней после ухода врага. Вспомним Москву в 1812 г. после ухода французов хотя бы в замечательном описании Л.Н. Толстого.

Вывод напрашивается один, пусть нам неприятный, но единственный, способный снять все вопросы – Ярослав как-то договорился с татарами. Он знал, что они не пойдут на Киев и его не задержат татарские отряды по пути во Владимир. Тогда становится понятным, почему Ярослав по прибытии во Владимир и пальцем не пошевелил, чтобы организовать отпор татарам, а занялся административно-хозяйственной деятельностью.

А чем занимался Александр в Новгороде весной 1238 г.? Тоже повседневной военно-политической учебой дружины. Ну ладно, не помог на Сити дяде Юре, с которым у отца сложились плохие отношения. А почему не помог Торжку? Ведь, как показывает история, новгородцы и их князья насмерть дрались с любым «низовым» князем, посягнувшим на Торжок.

Как гласит Тверская летопись, татары окружили весь Торжок тыном, «также как и другие города брали, и осаждали, окаянные, город две недели. Изнемогли люди в городе, а из Новгорода им не было помощи, потому что все были в недоумении и в страхе. И так поганые взяли город, убив всех – и мужчин и женщин, всех священников и монахов. Все разграблено и поругано, и в горькой и несчастной смерти предали свои души в руки господа месяца марта в пятый день, на память святого Конона, в среду четвертой недели поста. И были здесь убиты: Иванко, посадник новоторжский, Аким Влункович, Глеб Борисович, Михаил Моисеевич. А за прочими людьми гнались безбожные татары Селигерским путем до Игнатьева креста и секли всех людей, как траву, и не дошли до Новгорода всего сто верст. Новгород же сохранил Бог, и святая и великая соборная и апостольская церковь Софии, и святой преподобный Кирилл, и молитвы святых правоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных монахов иерейского чина».[16]

И вот уже 200 лет историки спорят, кто, помимо сил небесных, спас Новгород. Так, С.М. Соловьев пишет, что татары, «не дошедши ста верст до Новгорода, остановились, боясь, по некоторым известиям, приближения весеннего времени, разлива рек, таяния болот, и пошли к юго-востоку на степь».[17] И эта осторожная фраза вскоре превратилась в каноническую версию и вошла в наши школьные учебники. Кто-то говорит, что в боях с русскими татары были обескровлены и побоялись идти на Новгород.

Историк В.В. Каргалов утверждает, что татары вообще не собирались брать Новгород, а до Игнатьева креста дошел лишь небольшой татарский отряд, преследовавший беглецов из Торжка.

Булгарские же летописи дают весьма четкое и недвусмысленное объяснение. Дело в том, что еще в конце 1237 г. в Новгород была прислана грамота с печатью Великого хана с обещанием не разорять город, если новгородцы не будут помогать великому князю Владимирскому. Князь Александр Ярославич, городские и церковные власти (три независимые силы Новгорода) дали согласие и действительно держали строгий нейтралитет, пока татары громили северо-восточные русские земли.

Таким образом, элементарный расчет и логика подтверждают правоту булгарского летописца – Ярослав Всеволодович и его сын Александр вступили в тайный союз с монголами.

А чем занимается великий князь Ярослав Всеволодович в следующем 1239 г.? Готовит Владимиро-Суздальскую Русь к отпору монголам? Ведь не исключено новое нашествие. Увы, нет. Вместо этого он отправляет свою дружину на разгром достаточно удаленных от Владимира русских княжеств.

Так, зимой 1238/1239 гг. Ярослав Всеволодович и его сын Александр идут походом на Смоленск – якобы спасать оный град от литовцев. Ряд историков утверждают, что-де литовцы захватили большую часть Смоленского княжества, а некоторые считают, что и сам Смоленск был захвачен литовцами. Но вот ни русские летописи, ни западные хроники этого факта не подтверждают.

Спору нет, набеги литовцев имели место. Сколько-нибудь крупные из них описаны в летописи, как, например, набег 1234 г. на Торопец, но чтобы Литва взяла Смоленск в 1238 г. – полный бред.

Замечу, что в летописи есть упоминание, что «Ярослав Смоленск урядил и посадил там князя Всеволода Мстиславича».

Есть сведения, что смоленский князь Святослав Мстиславич был убит дружиной Ярослава Всеволодовича под стенами Смоленска.

Следует отметить, что ставленник Ярослава князь Всеволод Мстиславич, сын Мстислава Старого, был довольно серой личностью. В 1219 г. отец посадил его княжить в Новгороде, но через три года вече «показало ему путь», и с тех пор бедный Всеволод мыкался без места.

Замечу, что великий князь Ярослав не ограничился Смоленском. В том же 1239 г. он двинулся на юг к городу Каменцу. Город был взят и там захвачена в плен жена соперника Ярослава князя Михаила Всеволодовича Черниговского.

Понятно, что затевать захватнические (а не оборонительные!) войны на западе и юге великий владимирский князь мог, лишь только обеспечив себя на востоке.

Вполне возможно, что следствием захвата Смоленска Ярославом Всеволодовичем явилось участие смоленской дружины в походе Бату-хана на Польшу. Сведения об этом содержатся в булгарской летописи[18] и монографии З.З. Мифтахова.[19]

Согласно булгарской летописи, вместе с татарами в Польшу пошла дружина численностью в 10 тысяч человек под началом князя Михаила. Численность смоленского войска явно преувеличена, а князем Михаилом мог быть молодой князь Михаил Ростиславич, троюродный племянник Всеволода Мстиславича. Причем смоляне отличились при штурме ряда польских городов, особенно Кракова. Есть косвенные данные об участии смоленского войска в битве под Легницей. Якобы смоляне, смешавшись с поляками в ходе битвы, начали кричать: «Все пропало, мы разбиты, бежим!», что вызвало деморализацию и всеобщее бегство ляхов.[20] Добавлю, что русский и польский языки были настолько близки, что и князья, и простые ратники понимали друг друга без переводчиков.

В 1239 г. в Новгороде Александр Ярославич женился на Александре (по другой версии, Параскеве) Брячиславне. Происхождение ее неизвестно.[21]

А вот новый великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович в том же 1239 г. отправился в Булгар с большой казной. Замечу, год еще 1239-й, Киев еще не взят, никакой Золотой Орды нет, практики выдачи ордынских ярлыков русским князьям нет, я уж не говорю о том, что Ярослав сел абсолютно законно на место своего старшего брата. Наконец татары еще никакой дани не установили.

И вот великий князь Ярослав приезжает в Булгар к татарскому наместнику Кутлу-Буга. Привезенную Ярославом дань поделили между собой Гази Барадж и Кутлу-Буга: три четверти взял посол-наместник, а четверть – эмир.

Профессор З.З. Мифтахов иронизирует по сему поводу: «Кто заставил Ярослава привезти такое огромное количество дани? Никто. Эмир Гази Барадж даже очень удивился такой прыти, такой степени покорности. Еще более удивились и посол, и эмир тому, в каком виде явился великий князь. По свидетельству очевидца Гази Бараджа, Ярослав «явился с обритыми в знак покорности головой и подбородком и выплатил дань за три года». Возникает резонный вопрос: кто заставил великого князя в знак покорности обрить голову и бороду? Это он сделал по своей инициативе, ибо и эмир Волжской Булгарии, и посол-наместник великого хана Монгольской империи были поражены увиденным.

Так началось развитие того явления, которое впоследствии стало называться игом. Как известно, в мир русской историографии термин «иго» запустил Н.М. Карамзин (1766–1826 гг.). «Государи наши, – писал он, – торжественно отреклись от прав народа независимого и склонили выю под иго варваров».

Необходимые пояснения: слово «выя» означает «шея», а «иго» – «хомут», а также то, чем скрепляют хомут.

Итак, Н.М. Карамзин утверждал: «Наши государи добровольно отреклись от прав народа независимого и склонили шею под хомут варваров». Сказано образно, сказано верно! Действительно, великий князь Ярослав Всеволодович по своей инициативе заложил фундамент новых отношений между Северо-Восточной Русью, с одной стороны, Монгольской империей и Волжской Булгарией, с другой».[22]

Как русскому человеку, мне обидно читать такое, но чем возразить? Разве тем, что, видимо, эти деньги Ярослав считал платой татарам и Гази Бараджу (участнику похода) за то, что они не схватили его по пути во Владимир и дали возможность сесть на владимирский престол. Вполне возможно, что Ярослав не думал, что таким способом он устанавливает «иго».

Второй раз Ярослав Всеволодович поехал в Орду в 1242 г. По одним летописям, он отправился по приглашению хана Батыя, по другим – опять в инициативном порядке. Но в любом случае Батый, по словам летописца, принял Ярослава с честью и, отпуская, сказал ему: «Будь ты старший между всеми князьями в русском народе».

Вслед за великим князем Владимирским в Орду чуть ли не толпой двинулись кланяться и другие князья. Так, в 1244 г. туда явились Владимир Константинович Углицкий, Борис Василькович Ростовский, Глеб Василькович Белозерский, Василий Всеволодович, а в 1245 г. – Борис Василькович Ростовский, Василий Всеволодович, Константин Ярославич, Ярослав II Всеволодович, Владимир Константинович Углицкий, Василько Ростовский со своими обоими сыновьями – Борисом и Глебом и с племянником Всеволодом и его сыновьями Святославом и Иваном.

Первоклассный историк, дипломат и кулинар (!) Вильям Васильевич Похлебкин составил длинный «Хронологический и именной перечень русских князей, посещавших Орду с 1242-го по 1430 год».[23]

Самое забавное, что среди десятков московских, тверских, рязанских, белозерских и прочих князей нет ни одного (!) смоленского князя. Единственное исключение – Федор Чермный, но он был тогда не смоленским, а ярославским князем.

А главное, до 1274 г. смоленские князья не платили татарам дани. Понятно, что и царским, и советским историкам говорить об этом было неприятно. Вот, мол, какие смоляне гордые, все города русские платили, все князья на поклон к ханам ездили и под игом поживали, а они не захотели…

40—60-е гг. XIII столетия Смоленская земля, в отличие от всей Руси провела в относительной тиши и спокойствии. О князе Всеволоде Мстиславиче, посаженном Ярославом в 1239 г., практически ничего не известно. Умер он в Смоленске в 1249 г. и, судя по родословным, потомства не оставил. Смоленский стол занял Глеб Ростиславич, внук Мстислава Давидовича.

В правление Глеба Ростиславича (1249–1277) усилилось давление Литвы на смоленские земли. Литовцы подчиняют себе Полоцкое княжество и совершают серию набегов на Смоленское княжество. Так, «в 1258 г. пришла литва с полочанами к Смоленску и взяла город Войщину на щит; после этого литовцы явились у Торжка, жители которого вышли к ним навстречу, но потерпели поражение, и город их много пострадал».[24]

Многие историки по одному частному факту в отсутствие контекста спешат делать кардинальные выводы. Так, из строк летописи о том, что Глеб Ростиславич в 1270 г. вместе с владимирским князем Ярославом Ярославичем ходил походом на Господин Великий Новгород, делается вывод о подчиненности Смоленска Великому княжеству Владимирскому. Между прочим, в то время смоляне имели с новгородцами большие территориальные споры, а насчет самого Глеба, так захотелось ему вместе с Ярославом взять контрибуцию с богатого Новгорода. Ведь ходил-то Ярослав на Новгород исключительно «за зипунами».

А в 1274 г. Глеб Ростиславич по воле наших мудрых историков вдруг становится «улусником» золотоордынских ханов. С чего бы? Никаких походов ордынцы не учиняли, Смоленска не жгли.

А дело было так. В 1274 г. литовский князь Тройден взял город Дрогичин, которым владел Галицкий король Лев Даниилович. Король обиделся и отправил жалобу своему сюзерену золотоордынскому хану Менгу-Тимуру. Далее я цитирую Сергея Соловьева: «Татары пришли, а это означало, что все русские князья должны идти с ними вместе, и пошли на Литву Лев, Мстислав, Владимир, Роман брянский с сыном Олегом, Глеб смоленский, князья пинские и туровские. Лев с татарами пришел прежде всех к Новогрудку и, не дожидаясь других князей, взял окольный город; на другой день пришли остальные князья и стали сердиться на Льва, что без них начал дело; в этих сердцах они не пошли дальше и возвратились от Новогрудка».[25]

При всем уважении к мэтру отечественной истории XIX в. эти выводы – просто чушь. Если татары пошли в поход, вовсе не значит, что все русские князья должны были идти с ними. Да и тут в поход на Литву не идут владимиро-суздальские князья – самые верные «улусники» хана. Ларчик открывается просто: литовцы сильно досаждали Смоленску, и Глеб Ростиславич решил их приструнить, тем более приятно это было сделать в хорошей компании.

Историк П.В. Голубовский утверждает, что в конце 70-х гг. XIII в. в Смоленск приезжают татары, и из этого делает вывод о вассальных отношениях Глеба к золотоордынскому хану. Но нет никаких данных, что это были вооруженные отряды татар, вероятнее всего имелся в виду приезд послов и купцов. Кстати, тут же Голубовский утверждает, что смоляне селили татар на дворах иноземных купцов, в первую очередь немцев. Немцы пожаловались в Ригу, и Глебу Ростиславичу пришлось внести в текст «Смоленской торговой правды» пункт о свободе немецких купцов от всяких постоев.

На мой взгляд, пример Голубовского как раз говорит о презрительном отношении смолян к татарам. Вспомним, что во Владимиро-Суздальской Руси татарские баскаки и послы не только занимали лучшие места в городе, сам князь при въезде в город встречал пешим ханского посла и вел под уздцы его лошадь до самой резиденции посла.

В правление Глеба Ростиславича усилилось дробление Смоленского княжества на уделы. Еще в 1167 г. Торопец с прилегающими землями выделился из состава Смоленского княжества и образовал самостоятельный удел, в котором княжил Мстислав Ростиславич Храбрый.

Находясь между Полоцком, Новгородом, Суздалем и Южной Русью, Торопецкое княжество являлось как бы посредником между ними в политических и экономических вопросах. Сам по себе Торопецкий удел занимал сравнительно небольшую территорию, располагаясь между рекой Торопой и верхним течением Западной Двины, на отрогах Валдайской возвышенности, доходя почти до озера Селигер.

В начале XIII в. выделился Дорогобужский удел. Город Дорогобуж сейчас – районный центр Смоленской области, расположен в 125 км к востоку от Смоленска, в верховьях Днепра. Впервые в летописях Дорогобуж встречается под 1300 г. (Суздальская летопись по Лаврентьевскому списку). Основан же город был в середине XII в.

Вяземский удел получил свое название по городу Вязма (Вязьма) – ныне районный центр Смоленской области, расположен в 176 км к северо-востоку от Смоленска на реке Вязьме, притоке Днепра. Точное время основания города неизвестно, но есть основание полагать, что он был основан еще в Х в. угро-финскими племенами, которых позже сменили славяне.

Впервые Вязьма упоминается в летописи под 1300 г. Название происходит от древнерусского «вяз», то есть илистое место, и было дано городу по реке, на которой он стоял.

В начале XIII в. Вязьма, находившаяся в составе Дорогобужского удела, была отдана в самостоятельное правление Андрею Долгой Руке, сыну киевского князя Владимира Рюриковича, и стала стольным удельным городом. Потомки Андрея Владимировича, убитого в 1223 г. татарами на реке Калке, правили в Вязьме вплоть до 1403 г., когда город был взят литовским князем Витовтом и присоединен к Литве.

Глава 6

Приключения красавца Федора

Печально знаменитый князь Федор Ростиславич Чермный был внуком смоленского князя Мстислава Давидовича. У Ростислава Мстилавича было пять сыновей – Глеб, Федор, Михаил, Константин и Юрий. После смерти их троюродного дяди в 1249 г. смоленский стол занял старший брат – Глеб. Правил он долго, до самой своей смерти – 1277 г. Следующий по старшинству брат Федор, прозванный Чермным (не Черным, а Чермным, то есть красивым на древнерусском языке), получил в удел город Можайск и стал первым можайским князем. Естественно, честолюбивый красавец не то что бы не желал, он просто физически не мог провести жизнь в таком захолустье.

Между тем в 1249 г. умирает ярославский князь Василий Всеволодович. Его единственный сын Василий умер младенцем, и на престол вступает его брат Константин Всеволодович, но в 1257 г. (по другим данным, в 1256 г.) и он умирает бездетным. В таких случаях обычно призывали на княжение другого родственника мужского пола. Но по неясным причинам власть в Ярославле захватила молодая вдова князя Василия Всеволодовича Ксения. Точный возраст ее неизвестен, но в брак она вступила в 1242 г., то есть в 1257 г. ей было от 27 до 32 лет.[26] У Ксении была дочь Мария, родившаяся между 1243-м и 1249 г.

Федор Ростиславич поехал в Ярославль и сумел втереться в доверие к Ксении, и в 1260 г. состоялась его свадьба с Марией Васильевной. У молодых через год и два соответственно родились две дочери, а примерно в 1265 г. – сын Михаил. Судя по всему, теща и ярославские бояре не давали особой воли нашему красавцу, и Федор где-то в 1266 г. убежал от жены, детей и тещи в Орду. Замечу, поехал не в качестве ярославского или можайского князя, а как наемник, или, выражаясь более политкорректно, кондотьер. Кстати, можайским князем Федор уже несколько лет как не был.

Согласно летописной версии, Федор прибыл в Сарай (Царево городище недалеко от Сталинграда) к хану Менгу-Тимуру, сыну Тулук-Оглана, внуку Бату-хана. Хан сделал Федора своим придворным. В 1277 г. войска Менгу-Тимура вторглись в земли Осетии. В этом походе участвовали некоторые русские князья, в том числе во главе ярославской дружины – князь Федор Чермный. Судя по всему, Федор сражался неплохо, осетины до сих пор поминают его недобрым словом.

В 1278 г. по указанию хана Менгу-Тимура князья Федор Чермный и Михаил Белозерский[27] устроили карательную экспедицию в Волжскую Булгарию. По данным профессора З.З. Мифтахова они разрушили 40 городов и 600 селений.[28] Арабские источники свидетельствуют об особой жестокости воинства Чермного и Белозерского.

Менгу-Тимур после похода взял Федора к себе в Сарай, где тот достиг определенного успеха в придворной карьере. В житии его, написанном четыре века спустя, изложена вполне куртуазная версия: «Царица же, яко видя его святолепное благородие лица, яко же Египтянина Иосифа, и уязвися сердце ея, еже любити его… Царь же всегда повеле ему предстояти у себе и чашу от руки его приимаше, и три лета держаше его. Царица же мысляше дщерь свою вдати ему в жену». От этого предложения князь Федор Ростиславич отказался, поскольку, как человек православный, мог иметь только одну жену.

Понятно, что житие не является достоверным историческим документом, но, увы, кроме него нам о жизни Чермного в Орде ничего неизвестно. Вполне могла иметь место и «житийская» версия, а могло быть и по-другому, вспомним функции Ганимеда, также служившего виночерпием у царя богов Зевса.

Так или иначе, но Федору нравилось быть ханским виночерпием, но через три года он решил все-таки наведаться в Ярославль, узнав о смерти своей жены Марии.

Ксения, правившая княжеством от имени малолетнего внука Михаила, почувствовала вкус власти и не желала делиться ею с непутевым зятем. Ярославские бояре «не приняша его во град, но рекоша ему: “Сей град княгини Ксении, и есть у нас князь Михайло”». Несолоно хлебавши, Федору пришлось вернуться в Орду.

Ко времени возвращения Федора в Орде началась смута, или «замятня» по терминологии русских летописей. Хан Ногай – властитель Причерноморья от Днепра до Дона – воевал с сыном покойного хана Менгу-Тимура Туда-Менгу. Ряд историков считают, что Ногай не был Чингизидом, другие утверждают, что он внук Бумала, седьмого хана Джучи. Но в любом случае Ногай не имел юридических прав на сарайский престол. Поэтому он выступил в качестве союзника законного наследника – царевича Тохты, другого сына Менгу-Тимура.

Федор едет к Ногаю и становится его военачальником. Кем, к примеру темником, летописец не знает, да и ему, видимо, все равно. За успехи в ратных делах Ногай решил женить красавца Федора на своей дочери, по одной версии ее звали Кончаке, а по другой – Юлдуз. Еще по одной версии невеста Федора была вообще дочь не Ногая, а покойного Менгу-Тимура.

На мой взгляд, вероятнее, что тестем Федора все-таки стал одноглазый Ногай. В этом случае второй тещей Чермного должна была стать Ефросинья, дочь византийского императора Михаила Палеолога. Спору нет, в 80-х гг. XIII в. политический вес Византии был далеко не тот, что в Х в., когда Владимир Святой женился на византийской принцессе, но все-таки Федору было приятно.

Федор попросил Ногая крестить Юлдуз, и тот без труда согласился. Зачем обижать верного джигита, да и на Руси Чермный может пригодиться, а с женой-мусульманкой дорога на родину Федору будет навсегда заказана. К тому же Ногай отличался завидной веротерпимостью, благо у него хватало подданных христиан. По приказу Ногая православный епископ Сарая и всех ордынских земель грек Феогност нарочно отправился в Константинополь. Он должен был решить вопрос о крещении дочери Ногая.

В качестве приданого Ногай Одноглазый «даруя ему [Федору] грады многи, яко тридесять и шесть, в них же Чернигов, Болгары, Кумане, Корсунь, Туру, Казань, Ареск, Гормир, Балыматы. К сим же вдаде на послужение князей и боляр руских; еще же и полграда вдаде ему своего, идеже царствова, злата и жемчугу множество… Всегда противу себе седети повелеваше ему, Царский венец свой по вся дни полагаше на главу его и в свою драхму облачаше его, повеле же ему дом устроити…»

Говоря о приданом, летописец явно перебрал. То ли он бы пьян, то ли просто перечислил все известные ему ордынские города. Тем не менее Карамзин упоминает о православном городе Балымате, где правил какой-то князь Рюрикович.

Михаил Суперанский в книге «Симбирск и его прошлое» (1894) писал: «Щучьи горы, то зеленые, то желтые, тянутся длинною цепью, а деревня Балымер, стоящая на развалинах древнего болгарского города Балымата, от которого и следа не осталось, жмется к обрывам гор. Здесь около берега есть громадная насыпь, уже прорытая искателями кладов, и потому чернеющая своими ямами. Этот курган называется «шелом», и предание говорит, что здесь где-то существуют железные двери, ведущие в потаенные камеры, где сложены несметные богатства».

Нет дыма без огня, и я вполне допускаю, что действительно Федор Чермный какое-то время был правителем Балымата, где проживало много православных людей. Ведь недаром в 1261 г. хан Берке разрешил открыть в Сарае подворье православного епископа сарайского. Понятно, что сарайский епископ должен был кого-то окормлять.

В 1278 г. умер смоленский князь Глеб Ростиславич, и его место занял брат Михаил Ростиславич, но и тот скончался в следующем 1279 г. Федор с большим татарским отрядом в 1280 г. едет в Смоленск и захватывает там власть. Подробности до нас не дошли, но смоляне давно забыли о Чермном, и его явно никто не ждал, так что без насилия, видимо, не обошлось.

В Орде у Федора родилось два сына – Давид и Константин. Федор жил в Сарае до 1290 г., когда «пришла ему весть с Руси, от града Ярославля, что его первый сын князь Михаил преставился».

Помня, как его прогнали ярославцы, Федор выпросил у хана Талабуги (Телебуги) татарское войско. Ярославцы не отважились драться с татарами и были вынуждены признать Федора своим князем.

Вот тут-то Федор Чермный и обложил родной Смоленск татарской данью. В самом деле, нехорошо платить налог лишь с одной половины имущества, то есть с Ярославского княжества.

Побыв какое-то время в Смоленске, Федор Ростиславич отправился в Орду, оставив своим наместником племянника Андрея,[29] сына Михаила Ростиславича. Старший сын Глеба – законный наследник престола Святослав – был отправлен удельным князем в Можайск.

Вскоре, примерно в 1285 г., Александр, младший сын Глеба Ростиславича, захватил власть в Смоленске и стал великим князем Смоленским.

В 1292 г. целая компания русских князей – Дмитрий Ростовский, Константин Углицкий, Михаил Белозерский, а также епископ Тарасий явились в Сарай к хану Тохте жаловаться на великого князя Владимирского Дмитрия, сына Александра Невского. Надо ли говорить, что Федор Ростиславич примкнул к честной компании и играл там значительную роль.

Выслушав жалобщиков, хан Тохта отрядил большое войско под началом своего брата Тудана (в русских летописях – Деденя) для проведения карательной экспедиции.

«Деденева рать» прошла по всей Владимирской Руси, разорив столицу Владимир и еще 14 городов: Муром, Суздаль, Гороховец, Стародуб, Боголюбов, Юрьев-Польской, Городец, Углечеполе (Углич), Ярославль, Нерехту, Кснятин, Переяславль-Залесский, Ростов и Дмитров.

Особо отличились Андрей Городецкий и Федор Чермный при взятии Владимира. Хорошо запомнились жителям резня и грабеж Богородичной церкви. Не пожалел Федор и родного Можайска. Город был сожжен, а население частью перебито, а частью уведено в плен. Андрей же Городецкий и Федор Чермный поделили между собой волости: Андрей взял себе Владимир и Новгород, Федор – Переяславль, сына Дмитрия Ростовского Ивана перевели в Кострому.

Однако вскоре братья Андрей и Дмитрий Александровичи сумели договориться. Дмитрий уступил Андрею Городецкому великокняжеский стол, а Федору Ростиславичу пришлось отдать Дмитрию Александровичу Переяславль. Чермный уступил, но, уходя, он дотла сжег город.

В 1298 г. Федор Чермный решает вернуть себе Смоленск. Он идет с большим войском на князя Александра Глебовича. Чермный «долго стоял под Смоленском и бился крепко», но взять его так и не смог.

И в следующем 1299 г. Федор ходил на Смоленск и тоже неудачно. После этого похода Чермный серьезно занемог. 18 сентября 1299 г. Федор Ростиславич повелел перенести его в Спасо-Преображенский монастырь и принял монашеский постриг. Во время окончания обряда святой Феодор попросил прервать священнодействие. По благословению игумена во исполнение воли умирающего князя вынесли на монастырский двор, куда сошлось уже множество ярославцев. «И исповедался князь пред всем народом, если согрешил пред кем или нелюбие держал на кого. И кто пред ним согрешил и враждовал на него – всех благословил и простил и во всем вину на себя принял пред Богом и людьми».

На ярославский стол сел сын Чермного Давид. Он прокняжил 23 года и умер в Ярославле. От Давида пошла династия ярославских князей. Внук Давида Семен Васильевич стал первым удельным князем Курбским (по названию села Курбы на реке Курбице).

О втором сыне Федора от татарской принцессы – Константине – нам ничего неизвестно. Во всяком случае, он нигде не правил. Да и вообще есть единственное упоминание о нем в летописи: «…а у князя Федора Ростиславича з другою княгинею два сына князь Давид да князь Константин Улемца бездетен».

Прозвище «Улемец» пошло от арабского «улем», «улема», что означает «ученый», «мудрый». Из этого некоторые историки делают выводы о больших познаниях Константина. Но в русских летописях умные князья, попы и бояре характеризуются совсем иначе. Так что «улемец» скорее всего «придурок», «татарчонок».

Почитание святыми ряда князей, как, например, Довмунта Псковского, Олега Рязанского, началось сразу после их смерти. Но Федора Ростиславича и его сыновей почитать никому не приходило в голову. Где-то в середине XV в. при ремонте монастыря обнаружили захоронение. Останки всех трех князей были «тленными» и в очень плохом состоянии. Кости свалили в одни гроб и вновь захоронили.

В 1463 г. ярославским князьям и духовенству потребовался срочно собственный святой для идеологического противостояния Москве. И тут архимандрит Спасского монастыря Христофор решил прославить Федора Чермного как основателя династии правящих уже полтора века ярославских князей. Ну а поскольку он теперь лежал в одном гробу со своими сыновьями, то решили за компанию канонизировать и их.

5 марта 1463 г. были обретены в Ярославле «нетленные» мощи князя Федора и его сыновей Давида и Константина, которые немедленно «прославились чудесами». В следующем году они были положены в каменную раку в соборной церкви Спасо-Преображенского монастыря. «Во граде Ярославле в монастыре Святого Спаса лежали три князя великие, князь Феодор Ростиславич да чада его Давид и Константин, поверх земли лежали. Сам же Великий князь Феодор велик был ростом человек, те у него сыновья, Давид и Константин, под пазухами лежали, зане меньше его ростом были. Лежали же во едином гробе».

Московские власти из конъюктурных соображений, захватив Ярославль, включили Чермного с сыновьями в пантеон общерусских святых.

В 1920 г. местные ярославские власти произвели осмотр мощей и отправили их в запасник музея. «Волей Провидения они были заново обретены в недавнюю пору и ныне хранятся в кафедральном соборе – храме Федоровской Богоматери на Большой Федоровской улице».

Много раз я бывал в Ярославле и часто видел там экзальтированных женщин, молившихся святому Федору. На мой вопрос о его ордынских делах одна на вид весьма интеллигентная дама, брызгая слюной, стала доказывать, что это все наветы на святого князя, в Орде он не был и ничего, кроме хорошего, не делал. Между тем еще царь Иван Грозный в послании к Андрею Курбскому нелестно поминал его предка: «И князь Федор Ростиславич, прародитель ваш, в Смоленце на пасху колико крови пролиял есть! И во святых причитаются!»

Как видим, 500 лет назад люди были в чем-то умнее и образованнее наших современников.

Глава 7

Смоленск между молотом и наковальней

Воспользовавшись ослаблением Смоленского княжества в результате нападения святого Федора Чермного, в 1286 г. брянский князь Роман Михайлович вторгся в Смоленскую землю. Он разорил окрестности Смоленска, сжег посад, но города взять не сумел и ушел восвояси. Подробности дальнейшей смоленско-брянской войны историкам неизвестны, но дело кончилось победой смоленских князей, которые между 1290-м и 1300 г. присоединили Брянск к своим владениям. К началу XIV в. там уже правил Роман Глебович.

В княжение Александра Глебовича (1295–1313) происходит увеличение независимости уделов Смоленской земли.

Видимо, за сепаратизм смоленский князь решил проучить жителей Дорогобужа. В 1300 г. Александр Глебович вместе со своим братом Романом осадили Дорогобуж. Смоленское войско отвело воду от города. Дорогобуж спасло появление вяземского князя Андрея Михайловича. В завязавшемся сражении смоляне были наголову разбиты. Сын смоленского князя[30] был убит, а сам Александр и Роман Глебовичи ранены.

Это поражение имело тяжелые последствия для Смоленского княжества. Теперь восток княжества был отрезан от своего стольного города. Этим немедленно воспользовался московский князь Юрий Даниилович. Он захватил Можайск, а сидевшего там князя Святослава Глебовича увел в полон в Москву. Позже наши историки найдут оправдание: мол, Москве обязательно нужно было контролировать верховья одноименной реки. Риторический вопрос: зачем? Ну, положим, там была бы граница с Литвой или Новгородом и был бы волок. А тут и дальше шли смоленские земли. Просто Москва отхватила то, что плохо лежало.

Литовцы нападали на Москву еще со времен Михаила Хоробрита, и Смоленск был прекрасным щитом и буфером для Москвы. Увы, узколобая политика московских князей способствовала не усилению, а ослаблению русских земель и поглощению их Литвой.

Время смерти Романа Глебовича, княжившего в Брянске в полувассальной зависимости от своего брата Александра Смоленского, нам неизвестно. Но после его смерти в Брянске пытается княжить его сын Дмитрий. Однако в 1309 г. Александр Глебович «выводит» оттуда Дмитрия Романовича и сажает в Брянске своего сына Василия.

По неясным причинам брянцам Василий Александрович не понравился, и они призвали к себе его дядю – бывшего можайского князя Святослава Глебовича. Не исключено, что это была затея князя Юрия Данииловича, ведь до этого Святослав находился в московском плену.

Александр Глебович Смоленский не оказал помощи сыну Василию в борьбе с дядей. Тогда Василий в том же 1309 г. едет в Орду и в следующем году возвращается оттуда с татарским войском.

Святослав Глебович вполне полагался на верность призвавших его жителей Брянска и, когда оказавшийся в Брянске митрополит Петр стал уговаривать его уступить племяннику, ответил, что «брянцы мя господина, не пустят. Хотят головы за меня сложить».

С большим войском брянцев Святослав вышел из города навстречу племяннику. Однако, увидев татар, брянцы без боя бросились назад и заперлись в городе. Святослав остался в поле лишь со своей дружиной и погиб в отчаянной сече. Василий Александрович вновь вокняжился в Брянске.

В 1313 г. в Смоленске умирает Александр Глебович, а в следующем 1314 г. скончался в Брянске и его сын Василий.

После них на смоленский стол садится Иван, сын Александра Глебовича, а на брянский стол – его брат Дмитрий Александрович.

Что происходило далее в Брянском княжестве, неизвестно. Первое упоминание о Брянске относится к 1321 г., когда великий князь литовский Гедимин с ратью двинулся к Киеву, которым владел какой-то князь Станислав.

Литовцы взяли города Обруч и Житомир. В 10 верстах от Киева, на реке Ирпени, войско Гедимина было встречено дружинами короля Льва Юрьевича (правнука Даниила Романовича), его брата Андрея Юрьевича, их «подручника» (вассала) Станислава, переяславского князя Олега и брянских князей Святослава и Василия. В ходе сражения на Ирпени русские войска потерпели страшное поражение, король Лев с братом и князь Олег были убиты. Станислав вместе с брянскими князями убежал в Брянск.

Как уже говорилось, Смоленское княжество стало платить дань татарам во время кратковременного правления Федора Чермного. Возможно, какую-то дань платил и Александр Глебович, но Иван Александрович с самого начала отверг и мысли о выплате дани Орде.

Видимо, этим и воспользовался брянский князь Дмитрий Романович, сын смоленского князя Романа Глебовича. Он в 1333 г. пожаловался в Орду и выпросил татарское войско для захвата Смоленска. Брянцы и татары «бишася много», но ушли от Смоленска несолоно хлебавши.

Замечу, что оное мероприятие проходило в годы «тишины великой», как владимиро-суздальские, а позже московские летописцы характеризовали период с 1328-го по 1367 г. Якобы благодаря мудрейшей политике Ивана Калиты[31] и его детей Симеона Гордого и Ивана Красного татары перестали воевать землю русскую. Так писали в советских и пишут в нынешних «демократических» учебниках истории. Ну а походы татар на Смоленск «не в счет», мол, сами виноваты – дань платить не хотели.

В конце концов хан Узбек не на шутку разгневался на Ивана Александровича и в 1340 г. послал на Смоленск большую рать под началом Товлубия (убийцы князя Александра Тверского). Еще в Орде к Товлубию присоединился рязанский князь Иван Коротопол с дружиной.

По ходу к Товлубию присоединились со своими дружинами князья Константин Суздальский, Константин Ростовский, Иван Юрьевский, Иван Друцкий и Федор Фоминский. Московский князь Иван Калита болел и сам ехать не мог, но послал большую рать во главе с боярами Александром Ивановичем и Федором Акинфовичем. Как писал Н.С. Борисов: «Калита поднял и погнал под Смоленск даже тех, кто отродясь не хаживал в такие походы – “мордовска князи с мордовичи”».[32] Тверские князья в походе не участвовали.

Подойдя к Смоленску, огромная союзная армия начала жечь и грабить округу, но взять города не смогла. Летописец с едкой иронией записал: «И пришедше под Смоленск, посады пожгоша, и власти и села пограбиша, и под градом немного дней стояше, и тако татарове поидоша во Орду со многым полоном и богатеством, а русстии князи возвратишася восвояси здравы и целы».[33]

Примерно в это время в Брянске на вече был убит князь Глеб Святославич, младший сын Святослава Глебовича, князя Можайского. А в 1341 г. брянский князь Дмитрий Романович выдал свою дочь за московского княжича Ивана, сына Ивана Калиты.

Еще один сын Святослава Глебовича Можайского князь Вяземский и Дорогобужский Федор Святославич бросает свой удел и отъезжает от великого князя Смоленского Ивана к великому князю Московскому Симеону Гордому. Естественно, он теряет Вязьму и Дорогобуж, но зато получает от Симеона в удел город Волок (ныне Волоколамск), захваченный в 1326 г. Даниилом Московским.

А в следующем 1342 г. Федор выдает свою дочь Евпраксию за самого Симеона Гордого. Увы, не прожив и года с Евпраксией, Симеон отсылает ее к отцу. В летописи было сказано: «Великую княгиню испортили на свадьбе. Ляжет с Великим князем, и она ему кажется мертвец». Подробную расшифровку этой фразы я оставлю читателю. Надо ли говорить, что неудовлетворенный в интимной сфере «гордый» князь немедленно занялся поисками новой невесты.

Мужского потомства Федор Святославич не оставил, и уже где-то в 60-х гг. XIV в. Волоколамск вернулся в состав Смоленского княжества.

Походы татар и экспансия Москвы заставили Ивана Александровича Смоленского искать союза с Литвой. Около 1340 г. он заключил договор с великим князем Гедимином. Иван Александрович признает себя «младшим братом» Гедимина. Следует заметить, что этот факт стал известен из договора Александра Ивановича с немцами, а сам текст русско-литовского договора до нас не дошел. Вообще говоря, литовских документов XIV в. – кот наплакал. Замечу, что в XIV–XV вв. в Литве официальным языком считался русский, а вся документация велась на кириллице.

В 1341 г. Гедимин был убит выстрелом из пушки при осаде немецкой крепости Баербург. В том же году литовские войска князя Ольгерда (в православии Александра)[34] Гедиминовича вместе со смолянами ходили к Можайску. Но отбить его у Симеона Гордого не удалось, и, пограбив окрестности, союзники вернулись восвояси.

В январе 1348 г. магистр Ливонского ордена Госвин Герикский предпринял поход в земли этнических литовцев. 2 февраля на реке Страве произошло сражение, в котором помимо войска пинского и полоцкого князя Нариманта Гедиминовича (в православии Глеба) участвовала и смоленская дружина. Согласно хронике Германа Вартберга, в битве пало 10 тысяч русских и литовцев, а с немецкой стороны «8 братьев с 42 хорошими мужами».

В 1351 г. великий князь Московский Симеон Гордый вместе с братьями Иваном и Андреем идут походом на Смоленск. Однако на реке Угре Симеона встречают смоленские послы, и заключается мир. Увы, его условия до нас не дошли.

Видимо, следствием этого договора является возобновление конфликта с Литвой. В 1356 г. литовцы овладели Ржевом. В том же году Ольгерд пришел под Брянск и под Смоленск и пленил сына князя Василия Смоленского. Сам же Василий в этом же году получил в Орде ярлык на Брянск, но вскоре умер, а после его смерти, по словам летописца, «был в Брянске мятеж от лихих людей, смута великая и опустение города, после чего стал владеть городом великий князь литовский».

В 1358 г. тверское и можайское войско отбило Ржев у литовцев, а в 1359 г. смоляне воевали Бельчу. Но князь Ольгерд не любил отдавать назад что-либо уже раз взятое, и в том же году он пришел под Смоленск, а его сын Андрей опять взял Ржев. На следующий год сам Ольгерд приехал посмотреть этот город, видимо опасаясь, что русские снова отнимут его.

В 1359 г. умер великий Смоленский князь Иван Александрович, ему наследовал сын Святослав.

В 1367 г. полоцкий князь Вингольд (Андрей) Ольгердович напал на Смоленское княжество и, обойдя столицу с юго-востока, дошел до городка Ховрача. Судя по всему, поход кончился ограблением смоленских волостей.

В конце 1367 г. великий князь Литовский Ольгерд двинулся из Витебска на Москву через Смоленское княжество. Волей-неволей князю Святославу Ивановичу пришлось отправить к Ольгерду небольшой отряд смоленских ратников. Об этом походе рассказывается в хронике Быховца: «Этот же князь великий [Дмитрий Иванович Московский], без всякой причины, нарушив договор и дружбу, прислал к великому князю Ольгерду посла своего с грамотой и прислал к нему огонь и саблю, и дал ему понять, что «буду в твоей земле после красной весны, после тихого лета». И князь великий Ольгерд вынул из огнива губку и кремень и зажег губку, и дал послу, и сказал так: «Дай это государю и скажи ему, что у нас в Литве огонь есть, а что он извещает меня [о том], что хочет быть в моей земле после красной весны, после тихого лета, то я даст бог у него буду на Пасху и поцелую его красным яйцом сквозь щит сулицею и с божиею помощью к городу его Москве копье свое прислоню, потому что не тот воин, кто воюет в удобное время, но тот воин, кто в неподходящее время воюет со своими противниками». И отпустив посла, собрал все войска свои литовские и русские и пошел из Витебска прямо на Москву. И на самую Пасху рано утром князь великий с боярами и князьями шел от заутрени из церкви, а князь великий Ольгерд со всеми силами своими, распустив знамена свои, показался на Поклонной горе.

И увидя то, великий князь Московский сильно испугался и ужаснулся, видя великого князя Ольгерда с его великою силою, пришедшего к нему таким могучим, выполняя свое обещание. И не будучи в силах дать ему отпор, послал к нему [послов], прося его [о мире] и обещая дать ему великие дары, прося его, чтобы его из вотчины его Москвы не выгнал, перестал бы гневаться и взял бы у него, что хотел.

И князь великий Ольгерд сжалился, и милость свою оказал, и не добывал его из Москвы, и заключил мир с ним. А затем, когда заключили договор, сам князь великий Московский к нему выехал и с ним виделся, и одарил князя великого Ольгерда дарами многими, бесчисленными, золотом, серебром и дорогим жемчугом и соболями и прочими дорогими и удивительными мехами, и убытки, которые причинил Ольгерд, идя по земле Московской, ему простил. И затем князь великий Ольгерд сказал великому князю Московскому: «Хотя мы с тобой замирились, но мне иначе сделать нельзя, и должен я к твоему городу Москве свое копье прислонить, и то отметить, что князь великий Литовский и Русский, и Жемайтский Ольгерд копье свое к Москве прислонил». И сев на коня, и взяв в руки копье, подъехал к городу и копье свое к стене прислонил, и, отъезжая назад, сказал громким голосом так: «Князь великий Московский, помни о том, что литовское копье стояло у Москвы!» А затем князь великий Ольгерд со всеми своими войсками, с великою честью, с массой пленных и с несказанной добычей, забрав много городов и установив границу по Можайск и по Коломну, и много людей забрав в плен, сохранив своих людей всех в целости, отошел восвояси».

Участие смолян в походе на Москву привело к тому, что уже в конце 1368 г. отряды москвичей и волочан (то есть дружинники волоколамского князя) разгромили пограничные смоленские волости. Митрополит Алексей, давно ставший политруком при московском князе, отлучил Святослава Ивановича от церкви.

Тем не менее в 1370 г. Святослав Смоленский вновь двинулся с Ольгердом к Москве. Смоленский князь рассчитывал по крайней мере вернуть себе восточные волости: Ольгерд избрал теперь восточное направление. При выступлении князей из Смоленска на небе загорелось северное сияние, и синий принял кровавый цвет, что, по мнению летописца Смольянинина, являлось плохим знаком.

Тем не менее поход начался удачно. Святослав Иванович взял волость Поротву и Верею. Всех пленных из Поротвы смоленский князь отправил со своим воеводой Александром Возгривцем в Смоленск, а сам двинулся с Ольгердом далее к Москве.

Но можаичи погнались за смолянами, настигли их у Болонеска, разбили, отняли всех пленных, «и бысть зло велико», – говорит летописец. Поход кончился неудачно: Ольгерд не добился никаких результатов, а в перемирном договоре, хотя в нем и упоминается имя Святослава Ивановича на стороне Ольгерда и Кейстута, нет ни малейшего упоминания об интересах Смоленской земли. Такой исход похода ясно показал смоленскому князю, что Ольгерд преследует лишь свои личные выгоды.

Между тем еще раньше митрополит Алексий известил Константинопольского патриарха об отлучении от церкви Святослава Ивановича. В 1370 г. в Смоленске получили послание из Византии. Патриарх писал: «Благороднейший великий князь Смоленский Святослав, мерность наша узнала, что ты согласился и заключил договор с великим князем всея Руси Димитрием, обязавшись страшными клятвами и целованием честного и животворящего креста в том, чтобы тебе ополчиться на врагов нашей виры и креста… но, преступив клятвы… ополчился вместе с Ольгердом против христиан… за что преосвященный митрополит Киевский и всея Руси… отлучил тебя и сделал хорошо и правильно… ибо ты совершил тяжкий грех против своей веры и своего христианства, поэтому мерность наша имеет тебя отлученным за то злое деяние, и ты тогда только можешь получить от нас прощение, когда сознаешь, какое сделал зло, обратишься и раскаешься искренно и чистосердечно, и со слезами прибегнешь к своему митрополиту, прося у него прощения, и когда митрополит напишет об этом сюда к нашей мерности». В конце патриарх грозил, что тело умершего отлученного и земля не принимает.

В 1375 г. Дмитрий Иванович Московский двинул против Твери силы всех суздальских князей. Среди участников похода были и смоленские князья: Иван и Александр Васильевичи – племянники Святослава Ивановича. Мы уже знаем, что Иван Васильевич раньше еще бежал в Москву, но в данный момент оба брата действуют по поручению своего дяди и ведут против Твери смоленское ополчение. Очевидно, между Москвой и Смоленском произошло соглашение, и племянники Святослава Ивановича жили в родной земле, где мы видим их и позже.

В договоре, заключенном теперь между Москвой и Тверью, Дмитрий Иванович говорит: «…а пойдут на нас Литва, или на Смоленьского князя на великого, или на кого на нашу братью на князей, нам ся их боронити, а тоби с нами всим с одиного: или пойдут на тобе, и нам такоже по тобе помогати, и боронитися всем с одиного». Сам текст договора Святослава Ивановича с Дмитрием Донским до нас не дошел, но, видимо, к этому времени относится уступка Москве юго-восточной смоленской волости Медыни.

А между тем в Польше произошло событие, изменившее судьбы Центральной и Восточной Европы.

15 февраля 1386 г. великий князь Литовский Ягайло принимает в Кракове католичество и становится Владиславом, а еще через 3 дня он торжественно венчается с польской королевой Ядвигой, и наконец 4 марта он становится королем Польши.

Личная уния Литвы и Польши представляла страшную угрозу Тевтонскому ордену, одновременно эта уния представляла смертельную опасность и для православного населения Великого княжества Литовского. Поэтому против Ягайло (Владислава) образовалась довольно странная коалиция: Тевтонский орден, православный литовский князь Андрей Ольгердович Полоцкий и смоленский князь Святослав Иванович. Кроме всего прочего, Святослав хотел вернуть ряд городов, захваченных литовцами ранее у Смоленского княжества.

Князь Святослав захватил Оршу, несколькими десятилетиями ранее отнятую у смоленских князей литовцами. Хроника Быховца сообщает, что смоляне «много зла причинили христианам, поступая не по-человечески и не по-христиански: мучили христиан, собирая, запирали в избах и зажигали, а иных хватали и, приподняв большие хоромы, клали пленных под стены головами и зажимали, а о иных различных нехристианских муках из-за великого страха не пишу: ни Антиох Ассирийский, ни Юлиан Отступник так народ не мучили. И повоевав и забрав в плен жителей, возвратились восвояси, замкам же ничего не сделали». Эти строки С.М. Соловьев перенес в свою «Историю государства Российского» без ссылок и комментариев.

Затем Святослав осадил город Мстиславль, где сидел литовский наместник Коригайло[35] Ольгердович. Смоляне начали разрушать стены крепости пороками, но через 10 дней, 29 апреля 1386 г., большое литовское войско во главе с родным братом Ягайло князем Скиригайло и с братьями Дмитрием Корибутом и Симеоном Лугвенем приблизилось к Мстиславлю. Святослав Иванович отступил от города и неподалеку, на берегу речки Вехры, правого притока Сожи, принял сражение. Смоляне были наголову разбиты, сам Святослав пал, пронзенный копьем, а оба его сына, Юрий и Глеб, попали в плен.

Литовцы преследовали русских аж до Смоленска, но штурмовать город не решились. За большой выкуп Скиригайло отдал смолянам тело убитого князя Святослава.

Раненого Юрия Святославича Скиригайло велел выходить в Торжке, а потом отправил его княжить в Смоленск. Старший же сын Святослава Глеб на некоторое время был оставлен заложником. Дифференцированное отношение к братьям Святославичам объясняется родственными связями: Юрий был мужем старшей сестры Скиригайло.

Новый смоленский князь должен был принять все условия мира, продиктованные Скиригайло. Юрий Святославич обязывался быть всегда верным Ягайло – «королю польскому, великому князю Литовскому и русскому и иных земель господарю»; никогда не отступать от него ни при каких обстоятельствах, помогать ему во всех военных предприятиях, а если по каким-либо обстоятельствам или в силу болезни ему самому лично это сделать будет невозможно, то он должен послать своего сына. Ни с полочанами, ни с Андреем Полоцким он обязывался не заключать мира, не иметь с ними никаких дипломатических сношений. Все, что успели смоляне захватить во время войны, то есть села и волости, он должен был возвратить назад.

Этот договор был заключен 20 мая 1386 г. К акту прилагалось десять печатей, которые, очевидно, принадлежали Юрию и девяти другим лицам, упомянутым в договоре и целовавшим крест в его исполнении. Это были: князь Феодор Романович, князь Михаил Иванович Вяземский, Семен Непролей Гаврилович, Юрий Столова, Прокофий Иванович, Глеб Васильевич, Андрей Микулиныч, Борис Меркурьевич и Андрей Мирославич.

Но этого показалось мало. В акт было внесено еще одно обязательство: Юрий Святославич должен был поехать в Вильно к королю Ягайло и там повторить лично заключенный договор. И осенью того же года он отправился в Вильно в сопровождении всех лиц, скрепивших договор, и там вторично 17 сентября целовал крест в его исполнении.

Глава 8

Гибель Смоленского княжества

В истории часто бывало, что мелкие личные дела правителей оказывали решающее влияние на судьбы народов. Так, после нашествия Тохтамыша в 1382 г. князь Дмитрий Донской отправил в Орду заложником своего старшего сына Василия. Через некоторое время ордынцы стали требовать 8 тысяч рублей за освобождение молодого князя. Но в 1385 г. Василию удалось бежать. Чтобы обмануть татар, он бежал не на Русь, а на юг – в Приднестровские степи, а оттуда в 1386 г. пробрался в Великое княжество Литовское к князю Витовту.

При дворе Витовта Василий познакомился с его дочерью Софьей. Софья не была похожа на московских девиц, жизнь которых ограничивалась теремом и храмом. Софья любила плясать, скакала верхом, обожала охоту. «Языкового барьера» у нее с Василием не было, поскольку при дворе Витовта почти все говорили по-русски. Да и матерью Софьи была смоленская княжна Анна Святославна. Нетрудно догадаться, что княжич и княжна, которым было по 14 лет, влюбились друг в друга. Витовт, исходя из своих стратегических планов, не препятствовал этому увлечению, а наоборот, легко согласился на обручение. Василий радостно согласился, не ведая, какое горе принесет этот брак и Северо-Восточной Руси, и Смоленску.

В 1386 г. княжич Василий возвратился в Москву. В 15 лет женились большинство московских князей, но Дмитрий Донской не спешил выполнять обещание, данное сыном Софье.

Смерть отца 19 мая 1389 г. развязала Василию руки. Теперь он – великий князь Московский, и ему никто не указ. Между тем на конец 1389 г. политическая выгода от брака с Софьей Витовтовной была далеко не очевидна. В это время Витовт вновь поссорился со своими двоюродными братьями Ягайло и Скиригайло, и ему пришлось искать убежища в землях Тевтонского ордена. В 1390 г. орденское войско вместе с дружиной Витовта вторглось в Литву. Любопытно, что в рядах крестоносцев находилось много западноевропейских рыцарей, в том числе граф Дерби, позднее ставший английским королем под именем Георга IV. Генеральное сражение произошло под Вильно на берегу речки Вилни. Ягайло и Скиригайло были наголову разбиты. Среди пленных князю Витовту достались и смоленские князья Глеб Святославич и какой-то Глеб Константинович,[36] сражавшиеся на стороне Скиригайло. Впрочем, не исключено, что Глеб Святославич сам перешел на сторону Витовта, тем более что тот был ему шурином.[37]

Тем не менее летом 1389 г. в немецкий замок Мальборн, где у крестоносцев находился Витовт с семьей, прибыли сваты из Москвы. Из-за войны невесту пришлось везти в Москву кружным путем через Данциг, Ливонию, Псков и Новгород. 1 декабря невеста прибыла в Москву, а уже 9 января 1390 г. состоялась свадьба Василия и Софьи.

5 августа 1392 г. Ягайло и Витовт встретились в Островском дворце близ городка Лиды и заключили договор, получивший название Островского. Витовт получил назад Трокайское княжество и стал наместником великого князя Литовского Ягайло. Фактически же Витовт стал полновластным хозяином в Литве.

В конце 1392 г. Витовт согнал со смоленского престола Юрия Святославича, ставленника Скиригайло, и посадил туда Глеба, а Юрия в виде утешительного приза послал княжить в городок Рославль.

В орденском войске Глеб увидел действие пушек и, став смоленским князем, купил или получил в подарок от Витовта несколько тяжелых пушек (картунов). Именно Глеб Святославич избрал пушку в качестве герба Смоленска.

В 1393 г. Василий I с молодой женой прибыли в Смоленск повидаться с тестем. При въезде в город Великому Московскому князю в течение более двух часов велась стрельба из огромных пушек (картунов). Это был первый в истории Руси артиллерийский салют.

Летом 1395 г. великий князь Литовский Витовт отправился в поход на татар на помощь своему зятю – великому князю Московскому Василию I. Замечу, что Москве действительно угрожало нашествие Тамерлана (Тимура). В сентябре Витовт как бы случайно объявился около Смоленска. Глеб Святославич выехал ему навстречу, Витовт принял его хорошо, одарил подарками и отпустил, предложив быть третейским судьей для смоленских князей в их распрях и пообещал оборонять их от Юрия и Олега Рязанского.

Для уверения князей в полной личной безопасности Витовт дал охранную грамоту («опас»). Князья, ничего не подозревая, 12 сентября все выехали из Смоленска вместе со своими боярами. Это были князья Святославичи – Глеб, Иван и Владимир, сыновья Святослава Ивановича, Иван и Александр Михайловичи, Иван и Александр Васильевичи и Василий Иванович, сын Ивана Васильевича. Лишь только они собрались в литовский лагерь, как немедленно были схвачены, а неприятельские войска бросились к городу, начали жечь посад и брать в плен людей.

Витовт въехал в Смоленск. Все арестованные князья были отправлены в Литву, а в Смоленске посажены литовские наместники князь Йомант и боярин Василий Борейкович. Смоленский гарнизон был усилен польскими рыцарями.

Замечу, что в Литве с пленными смоленскими князьями обращались не очень строго. Так, к примеру, Глебу Святославичу был дан во владение город Палонный.

Однако, на беду Витовту, князь Юрий Святославич, сын Святослава Ивановича, еще раньше отъехал от киевских усобиц из Смоленска к своему тестю Олегу Ивановичу Рязанскому.

Узнав о захвате Смоленска Витовтом, Юрий Святославич Смоленский и Олег Иванович с рязанской ратью вторглись в литовские пределы. Витовт не стал вступать в сражение и отправился, в свою очередь, грабить Рязань. Олег Рязанский приказал своему войску спрятать в надежном месте добычу, взятую в Литве, и налегке начать поиски литовцев, вторгшихся на Рязанщину. Рязанцы нагнали литву и побили ее, а сам Витовт едва сумел уйти.

Московский же князь Василий I не только не помог смоленским князьям, а наоборот, в 1397 г. на Пасху поехал в Смоленск на встречу с Витовтом. Его сопровождали жена и митрополит Кирилл. В захваченном Смоленске родственнички отпраздновали Пасху.

Олег Рязанский в это время осадил литовский город Любутск, но Василий направил к Олегу посла, и тот, угрожая московской ратью, заставил рязанцев снять осаду.

Осенью 1396 г. Витовт с большим войском вновь напал на Рязанскую землю. Как писал Д.И. Иловайский: «…предал ее опустошению; причем «литовцы сажали людей улицами и секли их мечами». По выражению летописца, Витовт «пролил рязанскую кровь как воду». После этих подвигов прямо из Рязанской земли он заехал к своему московскому зятю в Коломну, где пировал с ним несколько дней».[38]

И после этого наши титулованные врали-историки смеют называть Олега Рязанского «изменником Руси», а персонажей типа Василия I – «собирателями Руси».

В июле 1399 г. Витовт собрал огромное войско из литовцев, русских и татар, переправился через Днепр в районе Киева и углубился в степь. Там на реке Ворскле 12 августа состоялась битва с татарами золотоордынского хана Тимур-Кутлуя. Витовт потерпел полное поражение и бежал с поля битвы. Погибло несколько десятков князей Рюриковичей и Гедиминовичей, в том числе и смоленский князь Глеб Святославич.

Воспользовавшись этим, смоляне, тяготившиеся зависимостью от Витовта, обратились к своему прирожденному князю Юрию Святославичу, жившему в Рязани у своего тестя князя Олега. В 1400 г. Юрий стал просить тестя: «Прислали ко мне смоленские доброхоты с известием, что многие хотят меня видеть на моей отчине и дедине. Сделай милость, помоги мне сесть на великом княжении Смоленском». Олег исполнил просьбу зятя, на следующий год явился с войском под Смоленском и объявил его гражданам, что если они не примут к себе Юрия, то рязанская рать не уйдет от стен, пока не возьмет города и не предаст его огню и мечу.

В это время князем в Смоленске был Роман Брянский, посаженный туда Витовтом после смерти Глеба. Большинство горожан не желали ни Романа, ни Витовта, и в августе 1401 г. смоляне открыли ворота Юрию Святославичу. Видимо, произошел кровавый переворот, в ходе которого были убиты Роман Брянский и несколько бояр, как местных, так и «не местных», от Витовта. Жену Романа Брянского с детьми князь Юрий велел отпустить на все четыре стороны.

Юрий Святославич занял Смоленск в августе 1401 г., а уже осенью Витовт с полками стоял под городом. В самом Смоленске сторонники Витовта подняли мятеж, но были перебиты. Витовт без толку простоял под городом четыре недели, в конце концов заключил перемирие и отступил.

Следующий 1402 г. оказался более удачным для Витовта. Сын рязанского князя Родислав Олегович пошел на Брянск, но у Любутска его встретили князья Гедиминовичи – Семен Лугвень Ольгердович и Александр Патрикиевич Стародубский. Они разбили рязанское войско, а самого княжича взяли в плен. Три года Родислав провел в темнице у Витовта и наконец был отпущен в Рязань за три тысячи рублей.

В 1403 г. Лугвень Ольгердович взял Вязьму, а в 1404 г. Витовт опять осадил Смоленск, и опять неудачно. Три месяца стоял он под городом, литовцы построили батареи под стенами и начали обстрел Смоленска из тяжелых осадных орудий. Но взять город не удалось, и Витовт, разграбив окрестности, ушел в Литву.

В 1402 г. умер рязанский князь Олег Иванович. Теперь Юрию Святославичу пришлось рассчитывать только на себя. Защитить Смоленск мог только Великий князь Московский Василий Дмитриевич, но тот был женат на Софье Витовтовне. Юрий видел, что из двух подданств надо выбрать наименее тяжкое и, взяв опасную грамоту, поехал в Москву и стал умолять князя Василия: «Тебе все возможно, потому что он тебе тесть и дружба между вами большая, помири и меня с ним, чтоб не обижал меня. Если же он ни слез моих, ни твоего дружеского совета не послушает, то помоги мне, бедному, не отдавай меня на съедение Витовту. Если же и этого не хочешь, то возьми город мой за себя, владей лучше ты им, а не поганая Литва».

Василий обещал помочь, но медлил. По сему поводу Супрасльская летопись говорит: «Князь же Василий обеща ему дати силу свою и удержа его на тые срокы, а норовя тьсти своему Витовту». То есть попросту Василий арестовал Юрия и дал знать об этом тестю.

Витовт не заставил себя ждать и в 1404 г. с большим войском заявился к Смоленску. Несколько изменников бояр открыли ему городские ворота и выдали жену Юрия – дочь Олега Рязанского. Витовт в Смоленске особой популярностью не пользовался, поэтому многих бояр он казнил, а других взял с собой в Литву вместе с княгиней и малолетними детьми князя Юрия. Там они и погибли в заточении. В Смоленске был посажен наместник Витовта. С удельным княжеством Смоленским на этот раз было покончено навсегда.

А что же делал «собиратель русских земель» Василий I? Да ровным счетом ничего. Узнав о захвате Смоленска Витовтом, он свалил все с больной головы на здоровую и заявил Юрию Святославичу: «Приехал ты сюда с обманом, приказавши смольнянам сдаться Витовту». Юрий, видя гнев московского князя, уехал в Новгород, где жители приняли его и дали в кормление тринадцать городов.[39] Юрий и новгородцы поклялись друг другу жить в вечном мире, а в случае, если неприятель нападет на Новгород, князь Юрий обещал биться с новгородцами заодно.

Вместе с Юрием в Новгород прибыли его брат Владимир Святославич, сын Федор, а также вассал Семен Иванович[40] Вяземский. Но в Новгороде Юрий прокняжил всего два года, а затем вместе с Семеном Вяземским уехал в Москву. В Новгороде же остался княжить Федор Юрьевич.

Василий I дал Юрию в кормление город Торжок. Потерявший жену Юрий влюбился в жену Семена Вяземского Ульяну.[41] Страсть овладела князем настолько, что он убил Семена и решил силой овладеть Ульяной. Но та схватила нож и попыталась убить насильника. Юрий выхватил меч и изрубил тело несчастной на куски. Затем князь приказал слугам бросить останки Ульяны в реку. Там их нашел рыбак и сообщил местному попу. Боясь наказания великого князя Московского, Юрий бежал в маленький монастырь близ Венева, где постригся в монахи и умер 14 сентября 1408 г.

Тело Ульяны было торжественно предано земле в центральном соборе Торжка. Почти сразу же духовенство прославило ее, а в середине XVI в. на Стоглавом соборе Юлианию (Ульяну) из местночтимых святых ввели в пантеон общерусских святых. Мощи ее к 1917 г. находились в Преображенском соборе в Торжке. Любопытно, что в Веневе позже началось почитание и ее убийцы – князя Юрия Смоленского.

Сын Юрия Федор княжил в Новгороде до 1412 г., когда Витовт стал грозить республике войной, требуя высылки ненавистного ему смоленского князя. Юрий Федорович на вече сам сложил с себя полномочия, не желая быть поводом к войне.

Он уехал в земли ордена, а оттуда – в Западную Европу. Далее о нем лишь известно, что в 1413 г. он был участником собора в Констанце. Причем, судя по его гербу, Юрий вступил в военно-монашеский орден святого Иоанна Иерусалимского.

Потомки смоленских князей – роды Жижемских, Коркодиновых, Кропоткиных, Дашковых, Порховских и другие – служили в XV–XVII вв. как в Литве, так и в России. С XIV в. служили великому князю Московскому другие потомки удельных князей смоленских – Ржевские и Фоминские, видимо лишившиеся своих уделов в результате литовского продвижения на восток. Со временем они потеряли свои княжеские титулы и стали родоначальниками многих известных служилых родов Московского государства – Полевых, Еропкиных, Толбузиных, Травиных, Осокиных и других.

Витовт в 1403 г. взял и Вязьму – столицу одноименного удельного княжества, находящуюся примерно в 210 км от Москвы и в 150 км от Смоленска. При этом вяземские князья, за исключением Семена Михайловича Вяземского, стали подручниками Витовта. Среди них известны Андрей Афанасьевич, Юрий, Иван и Роман Константиновичи. Почти на протяжении всего XV в. Вязьма была в составе Великого княжества Литовского. Причем, городом и вяземским уделом непосредственно управляли многочисленные вяземские князья.

Как и в случае со Смоленском, Василий I промолчал. Лишь в 1405 г. он вдруг послал двух татарских царевичей на литовские города Вязьму, Брянск и другие. Татары хорошо повоевали, много народу перебили и в плен увели, разорили и пожгли Литовскую землю до самого Смоленска и вернулись домой с большой добычей.

О жизни города Смоленска с 1404-го по 1440 г. под властью наместников великого князя Литовского практически ничего не известно. В позднейших документах упоминаются привилегии, данные городу великим князем Литовским Витовтом, а позже Сигизмундом и Казимиром. Однако в чем заключались сии привилегии – неизвестно. Видимо, жили смоляне не так уж и плохо.

О порядках в Литовской Руси литовский историк и, добавлю от себя, националист Эдвардас Гудавичюс писал: «Большие русские земли сохранили свою территориальную структуру, в особенности на востоке и юге… На Волыни и в Смоленске были свои сановные должности, которые даже умножились (для Смоленска это – подскарбий, окольничий, конюший, дворецкий, стремянный, тиун, виночерпий, сборщик дани, старший подьячий, смоленский городской староста; для Волыни – канцлер, земский и дворный маршалки, хорунжий, крайчий, ключарь, тиун). Витебская земля делилась на собственно Витебский и Оршанский поветы. Поскольку литовцы составляли меньшинство населения страны, Вильнюс [Вильно] придерживался старой мирной традиции: не менять структуры управления в русских землях, оставляя местному дворянству местные должности (или их большинство) или их прерогативы. Однако вместе с тем не были в забвении и общегосударственные, особенно военные, нужды. Смоленская, Витебская, Подольская, Киевская земли имели статус так называемых окраинных земель. Их дворяне призывались в войско по отдельным спискам и слушались своих воевод. Большая часть наместников (старост) в замках этих земель подчинялась по воинскому ранжиру местным воеводам».[42]

Обратим внимание, литовские власти дали Смоленску статус «окраинных земель», на Руси их называли «украинами». Таким образом, и Смоленск, и Киев были для Вильно и Кракова украинами, равно как и для Москвы юг рязанского княжества был рязанскими украинами. Но об украинском народе ни в Смоленске, ни в Киеве, ни в Кракове ни в XV, ни в XVIII вв. даже и не слыхивали.

В 1410 г. в Грюндвальдской битве тремя смоленскими полками командовал мстиславский князь Юрий, сын Семена Ольгердовича Лугвеня. Смоляне сумели остановить натиск крестоносцев, но сами понесли большие потери.

Остальные немецкие сведения о Смоленске того времени носят бытовой характер. Так, в 1415 г. в Смоленске был пожар и мор, а в 1430 г. объявился в городе огромный бесшерстный волк, который коих граждан покусал, а коих даже съел.

В 1434 г. великий князь Литовский Сигизмунд отправил в Смоленск своего наместника воеводу Андрея Саковича. В 1438 г. в Смоленске был голод и людоедство.

В 1440 г. смоляне восстали против власти великого князя Литовского. Как гласит хроника Быховца: «И после Пасхи на святой неделе в среду вздумали смольняне, черные люди, кузнецы, кожемяки, сапожники, мясники, котельники Андрея силой выгнать из города и нарушить присягу; и вооружились они сулицами и стрелами, и косами, и топорами, и зазвонили в колокол. Андрей начал советоваться со смоленскими боярами, и бояре ему сказали: «Прикажи своим дворянам вооружаться, а мы с тобой; разве лучше даться им в руки?» И пошли на конях с копьями против них, и сошлись они в городе у святого Бориса и Глеба, и побили копьями много черных людей насмерть, а иные раненые остались живы, и разбежались черные люди от Андрея».

Однако ночью Андрей Сакович с женой и несколькими смоленскими боярами бежал из города. Утром смоляне схватили маршалка[43] Петра и утопили в Днепре. Воеводой в Смоленске был выбран князь Андрей Дмитриевич Дорогобужский. Однако некоторым боярам новый воевода пришелся не по душе, и они поехали жаловаться к великому князю Литовскому Казимиру. В ответ горожане позвали мстиславского князя Юрия Лугвеневича, сына Семена Ольгердовича Лугвеня. Тот долго не заставил себя ждать и по прибытии объявил себя князем Смоленским. Когда обиженные бояре вернулись от Казимира, князь Юрий некоторых из них казнил, а остальных отправил в темницу. Имущество опальных Юрий роздал своим боярам.

Весной 1441 г. великий князь Литовский Казимир послал польско-литовское войско на Смоленск. Однако это войско постояло три недели под городом, «посады и монастыри пожгли, и людей множество увели в плен, и кровопролитие христианам учинили немалое». А затем польско-литовское войско было вынуждено двинуться восвояси.

Осенью 1441 г. Казимир собрал большое войско и лично отправился под Смоленск. Узнав о приближении Казимира, князь Юрий вместе с женой бежал в Великий Новгород. Смоленск был взят штурмом. После этого Казимир вновь назначил своим наместником Саковича, а сам отправился в Вильно.

Так закончилась последняя попытка смолян восстановить свою независимость, воспользовавшись усобицами в Литве.

Смоленск оставался в составе Великого княжества Литовского до 1513 г., когда он был взят войсками Василия III. В Смутное время после долгой осады польскому королю Сигизмунду III удалось 3 июня 1611 г. штурмом овладеть Смоленском. Русские отбили Смоленск лишь 23 сентября 1654 г. при царе Алексее Михайловиче.

Теперь, казалось бы, вековой спор о принадлежности древнего русского города решен окончательно и бесповоротно. Однако польские паны в ходе мятежей 1831 г. и 1863 г. собирались включить Смоленск в новую великую Речь Посполитую «от можа до можа», то есть от Балтийского до Черного моря.

После 1991 г. и распада СССР вновь появились новые претенденты на владение городом Смоленском. На сей раз ими оказались белорусские националисты. В частности, «возвращения» Смоленска Белоруссии потребовал лидер белорусской «демократической» оппозиции Зенон Поздняк.[44]

Раздел II

Великое княжество Рязанское

Глава 1

Предыстория Рязанского княжества

Великое Рязанское княжество сыграло огромную роль в истории России. Однако самым древним городом на Оке была не Рязань, а Муром. Впервые город Муром упомянут в «Повести временных лет» под 6370 (862) г.: «И овладел всей властью Рюрик и стал раздавать мужам своим города – тому Полоцк, этому Ростов, другому Бело-озеро. Варяги в этих городах – находники, а первые поселенцы в Новгороде – славяне, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Бело-озере – весь, в Муроме – мурома, и теми всеми правил Рюрик».[45]

Поверив дословно «Повести», наши историки решили, что название города Муром происходит от названия финно-угорского племени мурома. И действительно, в нижнем течении реки Оки аборигенами были племена мурома, весь, меря, мещера и мордва.

Но тогда получается, что Муром основан угро-финнами, и они стали подчиняться и платить дань князю Рюрику. С какой стати? До Новгорода примерно 750 верст по прямой через непроходимые леса и болота.

Интересно, что в 1868 г. в ходе разбивки бульвара в центре Мурома был найден огромный клад серебряных арабских монет (11 077 штук) и более 5 кг их обломков. Дирхемы датируются 715–935 гг.

Несколько дирхемов и наконечник ножен скандинавского образца найдены рядом с Муромом при раскопках Чаадаева городища. Свыше 500 дирхем найдено у села Борки и т. д.

Что же получается? Племя мурома основывает города, ведет большую торговлю с арабскими странами, но об этом нет никаких сведений в средневековых источниках. Не проще ли предположить, что Муром основали русы, то есть смешанные славяно-норманнские дружины.

А как на нижнюю Оку попали русы? Через Оку шло ответвление Великого Волжского пути. Как мы уже знаем, из Москвы-реки через несколько волоков можно было попасть в Днепр на территории Смоленского княжества.

Второй путь к Днепру – волок между притоком Оки рекой Угрой и рекой Десной в районе Ельни. Спускаясь вниз по Десне, можно было достичь города Чернигова, а далее выйти к Днепру. Запомним этот путь. Именно он был главной коммуникацией столицы Черниговского княжества с его периферией – Муромом и Рязанью.

Наконец из Оки был водный путь на юг в Черное море через Дон. Туда шло два пути: первый по рекам Проне, Ранове и Хупте к волоку в районе Рясского поля, который приводил к реке Лесной Воронеж и далее в Дон. Второй путь на Дон шел по рекам Уле и Шати, а затем – волок до Иван-озера, из которого вытекает Днепр.

Как видим, Муром, а затем и Рязань находились в центре коммуникаций и, без преувеличения можно сказать, были «портами пяти морей». Вполне понятны и многочисленные находки арабского серебра VIII—Х вв.

А как быть с названием города? Ряд современных историков считают, что Муром – это славянский перевод древнескандинавского названия Myramar.[46]

Итак, на мой взгляд, историю Рязанского княжества надо начинать с прихода в бассейн реки Оки русов в конце VIII – начале IX вв. До этого верховья реки Оки примерно до впадения в нее Москвы-реки, а, по мнению других историков, до современной Рязани занимали варяги, а ниже по течению – угро-финские племена.

В основанных русами городах Муроме и нескольких других, названия которых не дошли до нас, соседствовали русы, вятичи и угро-финны, что в известной степени подтверждается археологическими находками.

Главным городом русов на Оке был Муром, там, видимо, и сидел наместник Рюрика, или конунг, считавший Рюрика своим сюзереном.

Вятичи, как и другие славянские племена, были язычниками. Киевский монах Нестор с возмущением и злобой описал их быт: «…живяху в лесе, якоже всякий зверь, ядуще все нечисто, срамословье в них пред отьци и пред снохами; браци небываху в них, но игрища межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанье, и на вся бесовская игрища, и ту умыкаху жены собе, с нею же кто сьвещашеся; имяху же по две и по три жены. Аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по сем творяху кладу велику и възлажахуть и на кладу мертвеца, сожьжаху, а посем собравше кости, вложаху в судину малу и поставяху на столпе на путех, еже творят Вятичи и ныне».

Замечу, что эта короткая цитата из летописи Нестора противоречива. Из ее начала следует, что вятичи не занимались земледелием, не имели поселений. Но этому противоречит конец цитаты. На самом деле вятичи имели и укрепленные поселения – городища и стояли на куда более высоком уровне культурного и экономического развития, чем это представляет Нестор.

Судя по всему, вятичи в первой половине Х в. платили дань хазарам. По словам начальной летописи, Святослав в 964 г. идет на Оку и на Волгу, приходит к вятичам и спрашивает у них, по обыкновению: «Кому дань даете»? Они отвечают: «Даем козарам по шелягу от рала». Затем Святослав идет на хазар и громит их царство. Но вятичи не соглашаются добровольно платить ему дань, как показывает известие летописца под 966 г. «Вятичи победи Святослав, и дань на них възложи».

После ухода князя Святослава в Болгарию вятичи прекратили выплату дани киевским князьям. Только в 981 г. князь Владимир Святославич идет походом в бассейн Оки, и он «вятичи победи, и възложа нань дань от плуга, яко же и отец его имаше».

В начале XI в. Владимир делает своим наместником в Муроме сына Глеба. Согласно ряду источников, Глеб жил не в Муроме, а в находившемся рядом замке. Судя по всему, муромчане не хотели впускать его в город.

Князь Владимир умер 15 июля 1015 г. Сразу после этого началась свара между его детьми и внуками. Согласно версии официальных царских, советских и нынешних историков, старший сын Владимира Святополк Окаянный убил брата Бориса, а затем вызвал в Киев Глеба. Любопытно, что Глеб ехал из Мурома в Киев через Москву-реку и волоки и был убит посланцами Святополка на Днепре в районе Смоленска.

В официальной версии много противоречий. Братья Борис и Глеб ведут себя как умалишенные или самоубийцы.[47]

Но вот в 1833 г. «Королевское общество северных антикваров» издало в Копенгагене малым тиражом (всего 70 экземпляров) «Сагу об Эймунде» на древнеисландском языке и в латинском переводе. Эймунд – праправнук норвежского короля Харальда Прекрасноволосого и командир отряда варягов, состоявших на службе у Ярослава Мудрого. Естественно, «Сага» заинтересовала русских историков, и профессор Петербургского университета О.И. Сенковский переводит «Сагу» на русский язык. Она привела достопочтенного историка в ужас.

«Сага» представляет собой незатейливое повествование о походах норвежского конунга Эймунда. Он с дружиной был среди варягов, нанятых Ярославом для борьбы с отцом.

В «Саге» Борис воюет с Ярославом Мудрым на стороне Святополка Окаянного. Ярослав приказывает Эймунду убить Бориса. Причем варяг делает это точно так же, как описано в «Сказании о Борисе и Глебе». Зато о Глебе в «Саге» не сказано ни слова. Он, по всей вероятности, был на стороне Ярослава, но вскоре был убит своими подданными муромчанами.

В XI в. бассейн реки Оки принадлежал двум княжествам. Север, включая оба берега Оки, входил в состав Черниговского княжества, а юг, включая верховья Дона, – в состав Тмутараканского княжества. Почему-то большинство отечественных историков ограничивают Тмутараканское княжество Керченским и Таманским полуостровами. На самом деле в его состав входили огромные земли в бассейне Дона. По понятным причинам границы Тмутараканского княжества на юге в Дикой степи были весьма условными. В середине 80-х гг. XI в. князь Олег Святославич включил Тмутараканское княжество в состав Черниговского княжества.

Глава 2

Рязань в великих усобицах Рюриковичей

Первое упоминание о городе Рязани[48] относится к 1096 г. Собственно, город существовал и ранее. Скорее всего город был основан в 50—60-х гг. XI в. при черниговском князе Святославе Ярославиче. Во всяком случае археологи не обнаружили на территории Рязани культурных слоев старше XI в., если не считать небольшого слоя «поздняковой культуры бронзового века». Рязань была построена на высоком месте на правом берегу Оки. Некторые авторы, в том числе В.П. Даркевич,[49] утверждают, что раньше на месте города было языческое капище (святилище).

«До сих пор не выяснено происхождение топонима «Рязань». Версий и гипотез высказано немало, но ни одна не дает исчерпывающего ответа. Название «Рязань» выводят от слова ряса – топкое, болотистое место; реза – древняя монета; эрзя – название одного из народов мордовского племени; рузань – русский; резанки – сорт яблок. Есть предположение, что Рязань – это название легендарного государства Артания, которое существовало в здешних землях».[50]

Первое упоминание в летописи Рязани связано с очередной княжеской усобицей конца XI в., в которой участвовал черниговский князь Олег Святославич. Подробный рассказ об этой усобице займет несколько глав. Даже на основе одной биографии князя Олега можно написать большой приключенческий роман. Судите сами. Олег – внук Ярослава Мудрого и шведской принцессы Ингигерд, сын Черниговского, затем великого Киевского князя Святослава II и Оды, сестры трирского епископа Бурхардта. Родился Олег, в крещении Михаил, около 1055 г. В 1073 г. он был посажен отцом княжить в Ростове, а затем – на Волыни. В 1075 г. Святослав II послал Олега вместе со смоленским князем Владимиром Мономахом воевать против немецкого императора Генриха IV. В походе они зашли за город Глогау. В 1076 г. Олег получил в удел от отца Владимир-Волынский, но после его смерти в том же году, лишенный удела своим дядей Изяславом I Ярославичем, был вынужден уйти в 1077 г. в Чернигов к другому дяде – Всеволоду Ярославичу. Оттуда 10 апреля 1078 г. Олег бежал в Тмутаракань. На Русь он вернулся с князем-изгоем Борисом Вячеславичем и половцами, 10 августа разбил дядю Всеволода, но 4 октября сам был разбит обоими дядями на Нежатиной ниве.

В том же году Владимир Мономах совершил удачный поход в Чехию. Бежав после поражения в Тмутаракань, Олег вторично привел половцев к Переяславлю. Но половцы в 1079 г. заключили мир с Всеволодом II Ярославичем, схватили Олега Святославича и под стражей отправили к византийскому императору. В 1083 г. он вернулся из плена в Тмутаракань и изгнал оттуда князей Володаря Ростиславича и Давида Игоревича.

В 1094 г. Олег Святославич с помощью половцев вновь захватил Чернигов и выгнал оттуда Владимира Мономаха. В 1095 г. Олег отказался приехать в Киев на суд к великому князю. В 1096 г. Святополк II Изяславич и Владимир Мономах выгнали его из Чернигова, и Олег бежал в Стародуб.

В мае 1096 г. Святополк Изяславич и Владимир Мономах осадили Олега в Стародубе. Осада длилась 33 дня, и в итоге Олег был вынужден пойти на переговоры. Мир был заключен с условием, чтобы Олег и его брат Давид Смоленский прибыли в Киев на съезд князей «улаживаться в волостях».

Однако Олег не пожелал мириться, а, собрав дружины своих братьев Святославичей, пошел на Муром выгонять из своего удела Изяслава: «Иди в Ростов к себе, а это волость моего отца. Неужели ты не хочешь дать моего же хлеба? Когда я сяду здесь, то хочу урядиться с твоим отцом, который выгнал меня из моего родного города».

6 сентября 1096 г. Олег разбил под Муромом Изяслава. Сам Изяслав был убит, а его молодая жена стала пленницей Олега. Затем Олег взял Суздаль и Ростов. Сын Владимира Мономаха Мстислав, сидевший в Новгороде, просил Олега оставить Суздаль: «…ступай из Суздаля в Муром, в чужой волости не сиди; а я с дружиною пошлем к отцу моему и помирю тебя с ним, хотя ты и брата моего убил, но это неудивительно: в войнах погибают и цари, и знатные мужи».

Но Олег Мстиславу не поверил и пошел на него войной. Мстислав снова предложил помириться: «Я моложе тебя, я во всем тебя послушаю. Возврати захваченную дружину. Пересылайся с отцом моим».

Через некоторое время Олег внезапно появился под Суздалем, желая застать Мстислава врасплох. Но Олег медлил со штурмом города, и Мстислав успел собрать дружину, а через четыре дня подошли нанятые Мстиславом половцы и его брат Вячеслав. На реке Колокше произошло сражение, в котором победили сыновья Владимира Мономаха. Оставив в Муроме Ярослава, Олег «иде к Резаню» собирать новую дружину.

Вот так впервые была упомянута в летописи Рязань. Ну а усобица была разрешена в ноябре 1097 г. на Любечском съезде. Решением съезда Святополку Изяславичу, как старшему, был оставлен Киев с Туровом и Пинском и титул великого князя; Владимиру Мономаху – Переясловское княжество, Суздальско-Ростовская земля, Смоленск и Белоозеро, Олегу и Давиду Святославичам – Чернигов и Северская земля, Рязань, Муром и Тмутаракань; Давиду Игоревичу – Владимир-Волынский с Луцком; Васильку Ростиславичу (с братом) – Теребовль, Червень, Перемышль.

Любечский съезд провозгласил принцип наследования князьями земель своих отцов.

Первым Рязанским князем считается Ярослав Святославич. Он правил Рязанью до 1123 г. Именно он заложил Переяславль Рязанский, то есть современную Рязань. Под 1096 г. в летописи сказано: «заложен был град Переяславль Рязанский у церкви Св. Николы Старого». Судя по словам путешественника Герберштейна, древняя крепость, около которой впоследствии образовался город Переяславль, первоначально называлась Ярославом или Ярославлем, то есть по имени своего основателя. Может быть, около того же времени получил свое начало и город Пронск.

Ярославу Святославичу пришлось вести упорную борьбу с язычниками, как с угро-финнами, так и со славянами. Когда его сыновья Михаил и Федор прибыли в Муром в качестве наместников отца, язычники напали на них, и один из княжичей, Михаил, был убит. Тогда Ярославу пришлось силой брать непокорный город. Но он по характеру своему не любил крутых мер, а старался действовать на народ путем кротких увещаний и только в некоторых случаях прибегал к угрозам. Предание рассказывает, что в самом городе возобновилась попытка к мятежу и сделано было покушение на жизнь князя; но что он укротил язычников одним появлением своим перед ними с иконой Богоматери. Борьба окончилась победой христианства, и, по словам предания, даже совершилось торжественное крещение муромских язычников в реке Оке, подобно крещению киевлян при Владимире Святом.

Борьба с язычеством, видимо, послужила причиной похода Ярослава в 1103 г. на мордву. 4 марта 1103 г. состоялось сражение, в котором мордовские князья были наголову разбиты. Тем не менее в следующем году Ярослав вновь пошел воевать с мордвой.

На востоке Мурому и Рязани угрожали булгары. Хотя часто конфликты с булгарами затевали сами русские. Так, «муромская молодежь», помня походы своих предков русов, периодически занималась грабежом купеческих судов на Оке и Волге. Булгарские власти и купцы несли большие убытки. Обиженные обратились с жалобами к Олегу и брату его Ярославу. Не получив удовлетворения, булгары взялись за оружие и в 1088 г. захватили Муром. Впрочем, они оставались здесь недолго и, вероятно, довольствуясь разграблением города, ушли восвояси: по крайней мере спустя несколько лет опять упоминается о посадниках черниговского князя в Муроме.

В 1123 г., после смерти в Чернигове брата Давида, Ярослав становится черниговским князем и претендентом на киевский престол. До смерти в 1125 г. Владимира Мономаха Ярослав правил Черниговским княжеством, а теперь должен был сесть на великое княжение в Киеве. Но киевляне предпочли ему сына Мономаха Мстислава.

Ярослав и не пытался присвоить себе фактическое старшинство. Он был вполне доволен своим Черниговским уделом и взял с Мстислава клятву поддерживать его в Чернигове. Если существовала подобная клятва, стало быть, существовали и причины, по которым ее требовали. Вероятно, кто-нибудь из родных племянников Ярослава – Давидовичей или Ольговичей – показывал неуважение к правам дяди, который по своему личному характеру не мог приобрести влияния на младших князей. Опасения Ярослава вскоре оправдались.

В 1127 г. Всеволод Ольгович напал на Чернигов, пленил дядю, а дружину его перебил и ограбил. Такая удача Всеволода объясняется сочувствием к нему черниговских граждан, которые, может быть, тяготились княжением Ярослава. Великий князь изъявил намерение наказать Всеволода и возвратить удел своему дяде. Поэтому он вместе с братом Ярополком начал готовиться к походу на Чернигов.

Всеволод поспешил отпустить Ярослава в Муром и призвать на помощь половцев. Последние действительно пришли в числе 7000 человек, но от реки Выри повернули назад. Всеволод Ольгович начал упрашивать Мстислава, подкупал его советников и таким образом протянул время до зимы.

Когда пришел из Мурома Ярослав и стал говорить киевскому князю: «Ты целовал мне крест, ступай на Всеволода», Мстислав находился в затруднительном положении: с одной стороны, обязанность наблюдать справедливость между младшими родичами и крестное целование побуждали его вступиться за дядю; с другой – виновный Всеволод приходился ему зятем, потому что был женат на его дочери. За последнего стояли лучшие киевские бояре, в пользу его подал голос Андреевский игумен Григорий, который пользовался расположением еще Владимира Мономаха и был почитаем всем народом.

Великий князь в раздумье обратился к церковному собору, так как после смерти митрополита Никиты место его оставалось тогда незанятым. Нетрудно было предвидеть решение собора, потому что большая часть голосов уже заранее принадлежала Всеволоду. К тому же формально духовенство считало одной из главных своих обязанностей отвращать князей от междоусобий и пролития крови. Так оно поступило и теперь: собор принял на себя грех клятвопреступления. Мстислав послушался, что дорого обошлось ему позже, «и плакася того вся дни живота своего», скажет о нем летописец.

Ярослав оставил всякую попытку поддерживать свои права, с грустью воротился в Муром, прожил там еще два года и скончался в 1129 г.

Историк Иловайский писал: «Между тем как деятельность Ярослава, главным образом, сосредоточивалась около Мурома и Чернигова, для нас замечательна та роль, которую приняла на себя в то время Рязань. С тех пор как Тмутаракань, отрезанная половцами от южной России, исчезает в наших летописях, ее значение отчасти перешло к Рязани, которая также лежала на Русской украйне: младшие безудельные князья, обиженные старшими, – так называемые изгои – находят здесь для себя убежище. Под 1114 г. есть известие о кончине двух таких князей в Рязани: один из них был Роман Всеславич Полоцкий, неизвестно каким образом сюда попавший; другой – Мстислав, внук Игоря Ярославича и племянник известного Давида Игоревича; последний являлся верным помощником своего дяди, участвовал в половецких походах, а потом грабил суда на каком-то море. В Рязани же скончался в один год с Ярославом Михаил Вячеславич, внук Мономаха. Кроме того, есть известие, что Ярослав Святославич, изгнанный в 1127 г. из Чернигова, на пути в Муром оставил в Рязани какого-то Святополка; но потом о Святополке более не упоминается. По смерти Ярослава Святославича все Муромо-Рязанские земли достаются его сыновьям Юрию, Святославу и Ростиславу.

С Ярославом оканчивается тесная связь между княжествами Чернигово-Северским и Муромо-Рязанским. Еще внимание Ярослава обращено на юг; он делает усилие, чтобы утвердиться в Приднепровье; но сыновья его уже не возобновляют никаких притязаний на старшинство в роде Святославичей и не думают покидать своих северо-восточных волостей для того, чтобы отыскивать неверные земли на юге. С того времени среднее течение Оки все более и более выделяется из общей системы уделов и начинает жить своею собственною жизнью, подобно княжеству Полоцкому и Галицкому».[51]

После смерти Ярослава его сын Юрий сел в Муроме. Согласно Иловайскому, в Рязани сел Святослав, а младший Ростислав сел предположительно в Пронске.

В 1131 г. рязанские, пронские и муромские князья разбили половцев, а в следующем 1132 г. половецкий князь Амурат поступил на службу к рязанскому князю и принял православие.

В 1136 г. на рязанские земли напали остатки орд печенегов. В ходе этих набегов был убит знаменитый печенежский богатырь Темир-Хозя.

В 1143 г. скончался Юрий Ярославич Муромский. По мнению Иловайского, он не оставил детей. По данным же Когана,[52] у него было четверо сыновей (Святополк, Глеб, Давид и Ростислав), ставших безудельными муромскими князьями и исчезнувшими из поля зрения летописцев.

Так или иначе, но старший стол перешел к следующему брату Святославу, который до того времени сидел в Рязани. На его место из Пронска пересаживается младший брат Ростислав. Спустя два года Святослав скончался в Муроме, и Ростислав, надо полагать, опять занял или хотел занять его место, а в Рязани посадил своего меньшого сына Глеба.

Но у Святослава был сын Владимир, он или совсем не получил волости от дяди, или хотел наследовать отцовский удел. Как бы то ни было, мир и согласие недолго существовали в семье муромо-рязанских Ярославичей, и в этом углу России начинается борьба между дядей и племянником. Последний находит помощь и покровительство у двух соседних с Рязанью князей – Святослава Ольговича Северского и Юрия Владимировича Суздальского. Видимо, это-то обстоятельство и послужило поводом к первому столкновению между Суздальским и Рязанским княжествами.

А между тем усобицы шли не только на восточных окраинах Древнерусского государства, но и в Киеве. В августе 1146 г. в Киеве умер великий князь Всеволод Ольгович. Перед смертью он объявил своим преемником своего брата черниговского князя Игоря. Однако правление Игоря Ольговича не понравилось киевским боярам, и те пригласили к себе владимиро-волынского князя Изяслава Мстиславича. 17 августа 1146 г. дружина Игоря была разбита волынцами, а Игорь взят в плен и посажен в «поруб». По приказу Изяслава бедолагу насильственно постригли в монахи под именем Давида и поместили в киевский Федоровский монастырь, где он был убит 19 сентября 1147 г. восставшими киевлянами. После смерти православная церковь причислила его к лику святых.

Святослав Ольгович Северский пригласил своих двоюродных братьев Давидовичей соединиться с ним для освобождения из плена несчастного Игоря. Но Давидовичей больше заботило удержание за собою черниговских волостей, чем участь их двоюродного брата. Поэтому они вступили в союз с Мстиславичами против Ольговичей.

Святослав обратился тогда к Юрию Суздальскому и за освобождение Игоря предложил ему помощь, если он захочет добывать себе Киев, которым Изяслав не по праву завладел мимо своих дядей. Юрий, разумеется, был рад случаю вмешаться в дела Южной Руси и овладеть заветным киевским столом.

Пока Юрий Долгорукий готовился лично предпринять поход на юг, в стане Северского князя явился племянник Ростислава Рязанского Владимир Святославич. В последующей войне он примет участие как союзник Святослава и Юрия, стараясь приобрести их расположение и покровительство, и его нельзя сравнивать с галицким изгнанником Иваном Берладником, который сначала служит Ольговичам, а потом оставляет их и переходит к Мстиславичам.

Между тем и деятельный киевский князь со своей стороны собирал силы для борьбы с Юрием и его союзниками. Кроме собственной дружины, Изяслав мог располагать силами своего брата Ростислава Смоленского, черниговских Давидовичей и новгородцев. К тому же к нему же примкнули и рязанцы. Общие враги соединили интересы князей и привели к союзу Мстиславичей с Ростиславом Рязанским.

Когда Юрий Долгорукий двинулся на помощь к Святославу, осажденному в Новгороде Северском, Изяслав, чтобы отвлечь Юрия, послал степью гонца в Рязань с просьбой, чтобы Ростислав напал на Суздальскую землю. Ростислав поспешил исполнить его желание. И действительно, Юрий, получив о том известие, отправил на юг только сына Ивана, а сам от Козельска повернул назад. Рязанский князь дорого поплатился за свое смелое нападение, борьба с суздальцами пришлась ему не по силам. Он не только должен был отступить, но не сумел удержаться в самой Рязани против Юрьевичей – Ростислава и Андрея – и вынужден был бежать к одному из соседних половецких ханов Ельтуку. Эти события стали началом долговременной вражды рязанских князей с родом Долгорукого.

Изгнав Ростислава из его волости, Юрий воспользовался случаем наградить Владимира Святославича за его верную службу и посадил его в Муроме. В 1147 г. Владимир был в числе гостей Юрия, когда последний угощал своего союзника Святослава Ольговича в знаменитом поместье боярина Кучки в Москве. В том же году на рязанском столе садится Давид Святославич.

К 1149 г. Ростиславу Ярославичу с помощью половцев удалось вернуть свою наследственную волость. Обстоятельства в это время ему благоприятствовали. Хотя Долгорукий и овладел Киевом, но все внимание его и все силы были заняты борьбой с племянником, так что он не мог оказать деятельной помощи своим отдаленным союзникам.

Пока суздальский князь и его сыновья оставались на юге, Ростислав мог не только спокойно княжить в рязанском уделе, но и удержать в повиновении своих младших родичей, как можно заключить из следующего известия. Когда Юрий, лишившись Киева, в 1151 г. из Остерского городка начал собирать силы, чтобы снова идти на племянника, и послал за помощью в Рязань, то «небе ему оттуду ничтоже», – говорит летописец.

Обстоятельства переменились, когда суздальский князь вернулся на север. Уступая необходимости, Ростислав должен был изменить прежним союзникам и признать себя подручником Юрия.

В 1152 г., услышав о разорении своего Городка, Долгорукий послал за помощью к рязанским князьям. Ростислав Ярославич явился на его призыв с муромскими и рязанскими полками. Поход закончился неудачной осадой Чернигова, причем рязанцы не отличились особым усердием в войске суздальского князя. Что это временное подчинение было вынуждено обстоятельствами, доказывает дальнейшее поведение Ростислава. Спустя два года Юрий предпринял свой последний поход на племянника. Сильный конский падеж заставил его воротиться от Козельска. Вслед за тем произошло враждебное столкновение с рязанским князем. Ясно, что Ростислав не хотел примириться с ролью подручника и отказался участвовать в походе суздальцев.

В итоге новая борьба с могущественным соседом опять кончилась изгнанием Ростислава из Рязани, которую Долгорукий теперь отдал своему сыну Андрею. Но рязанский князь больше походил на своего дядю Олега, чем на отца Ярослава. Он и не думал отказаться от своих прав, тем более что помощь в те времена обиженные князья легко могли найти в южных степях России. Ростислав не замедлил воротиться с половцами и ночью врасплох напал на Андрея. Юрьевичу с трудом удалось спастись бегством, столь поспешным, что он успел надеть лишь один сапог. Дружина Андрея была полностью уничтожена: часть ее утонула в Оке во время бегства, остальные были засыпаны в яме по приказанию Ростислава. Андрей убежал в Муром, а оттуда в Суздаль.

Подобный успех внезапного нападения наводит на мысль, что рязанский князь пользовался содействием населения, которое хоть редко и неохотно, но принимало участие в княжеских усобицах, но не любило подчиняться чужим князьям.

Параллельно с княжескими усобицами происходили набеги половцев на рязанские земли. В летописи под 1148 г. сказано, что в княжение Игоря Давидовича тысяцкий Константин побил многих половцев в загоне. На другой год половцы опять сделали набег и уже с награбленной добычей возвращались домой, когда рязанские князья, собравшись вместе, догнали их на реке Большой Вороне и жестоко побили. В 1156 г. повторилось то же самое: степняки «попленили» окрестности Ельца; князья погнались за ними в степи, ночью напали на спящих половцев и отняли полон, а самих «избили».

Многочисленные войны не мешали интенсивному строительству городов в бассейне Оки. В середине XII в. появляются упоминания о городах Брянске, Карачеве, Козельске, Мценске, Туле, Дедославле, Колтеске, Пронске, Ельце, Осетре, Лобынске, Тешилове и Нериньске.

Города, как правило, строили местные князья, но летописцы редко упоминают о таких событиях. Лишь однажды летописец под 1153 г. заметил, что Ростислав Ярославич построил на берегу Оки крепость и назвал ее своим именем, то есть Ростиславль.

Историки относят смерть князя Ростислава Ярославича к 1155 г. В этом году рязанские князья возобновили оборонительный союз с Мстиславичами и целовали крест Ростиславу Смоленскому, причем они «все смотрели на Ростислава и имели себе его отцом».

Но союз со смоленским князем не избавил рязанских Ростиславичей от подчинения Суздалю. При Андрее Боголюбском они постоянно играют роль его подручников. В 1160 г. Боголюбский хотел нанести сильный удар степнякам и послал на них своего сына Изяслава с суздальской дружиной. К Изяславу присоединилось много других князей, в том числе муромские, рязанские и пронские. Дружины переправились за Дон и далеко углубились в степи. Половцы хотели дать отпор, но были побеждены и разбежались во все стороны, а русские их преследовали. На Ржавцах половцы собрались и пошли на русские войска. Победа очень дорого стоила русским, так что князья с немногими людьми вернулись домой.

В следующем 1161 г. скончался Владимир Святославич Муромский. В Муроме сел сын его Юрий, а рязанский стол занял младший Ростиславич Глеб. О его брате Андрее летописи более не упоминают.

К сожалению, летописцы слишком мало уделяли внимания событиям в Рязанском княжестве. Только из некоторых отрывочных намеков известно кое-что об отношениях его с соседями. Так, в 1167 г. Владимир Мстиславич во время распри со своим племянником великим князем Киевским Мстиславом отправился в Суздальскую землю к Андрею. Последний велел ему сказать: «Ступай (пока) в Рязань к Глебу Ростиславичу; я наделю тебя». Владимир действительно пошел в Рязань, оставив жену и детей в Глухове.

О подчинении рязанцев Андрею свидетельствуют знаменитые походы его дружин, муромские и рязанские князья почти постоянно принимают в них участие. В 1164 г. Юрий Муромский ходил с Андреем на булгар. Только в первом походе его войск на юг, когда Киев был взят приступом, о рязанцах и муромцах не упоминается. При неудачной осаде Новгорода в 1169 г. встречаются сыновья Глеба Рязанского и Юрия Муромского. В 1170 г. те же князья с Мстиславом Андреевичем громили волжских булгар, но дружинникам очень не понравился этот поход: «Понеже неудобно зиме воевати Болгары», – говорит летописец. Затем муромо-рязанские дружины участвовали во втором походе на Киев, неудачном для войска Андрея Боголюбского.

Теперь соседям представлялся удобный случай отомстить суздальцам за прежние обиды. Опасение такого возмездия проявилось во Владимире, куда съехались все дружинники Андрея. «За каким князем мы пошлем? – говорили они. – Соседями у нас князья муромские и рязанские; боимся их мести, как вдруг придут на нас войною; а князя у нас нет. Пошлем к рязанскому Глебу и скажем ему: хотим Ростиславичей Мстислава и Ярополка, твоих шурьев». (Глеб был женат на дочери старшего брата Андрея Боголюбского Ростислава.) Слова «боимся их мести» заставляют предполагать, что в княжение Андрея рязанцы и муромцы немало терпели от насилия суздальцев, хотя летописи умалчивают о конкретных фактах.

Но Глеб Ростиславич, кажется, думал не столько о мести, сколько о том, чтобы приобрести влияние на дела Суздальского княжества и, таким образом, предупредить опасность с этой стороны. Так что не случайно явились на Владимирский съезд рязанские бояре Дедилец и Борис Куневич. Летопись прямо говорит, что суздальцы, забыв клятву, данную Юрию Долгорукому, – не иметь у себя князьями младших его сыновей Михаила и Всеволода – послушались рязанских бояр и отправили к Глебу посольство из знатнейших людей: они просили его послать своих мужей вместе с суздальскими в Чернигов за двумя Ростиславичами. Следовательно, Дедилец и Куневич сумели запугать Андрееву дружину и привести ее к упомянутому решению. Видимо, их поддерживала целая боярская партия, которая имела свои причины устранить братьев Андрея.

Дело принимало такой оборот, будто суздальцы получали себе князей из рук Глеба Ростиславича. Последний, разумеется, поспешил исполнить просьбу и призвать своих шуринов. Замечу, что известия летописей об участии, которое в то время принимал Глеб в событиях соседнего княжества, далеко не полны.

Ростиславичи поехали на север, но не одни, а вместе со своими дядями Михаилом и Всеволодом Юрьевичами. Маловероятно, что Ростиславичи по собственному желанию пригласили с собой Юрьевичей и дали старшинство Михаилу. Такая уступка, конечно, была вынуждена обстоятельствами, то есть борьбой суздальских бояр, а также влиянием черниговского князя Святослава Всеволодовича, который держал сторону Юрьевичей. Возможно, опасение, что владимирцам будут помогать черниговцы, и заставило партию ростовских бояр искать поддержки в рязанском князе. Как бы то ни было, междуусобные свары начались лишь только Михаил Юрьевич и Ярополк Ростиславич прибыли на север. На первый раз Ярополк при помощи муромских и рязанских полков заставил Михаила покинуть Владимир и воротиться в южную Русь.

Глеб, казалось, достиг своей цели и за свою деятельную помощь имел полное право рассчитывать на благодарность шуринов. Но в этом случае рязанский князь проявил недальновидность, не приняв никаких мер для того, чтобы упрочить в Суздальской земле господство своих союзников, которые не отличались ни благоразумием, ни мужеством. Он помог им только ограбить богатый Владимирский собор и с большой добычей вернуться в Рязань. Может быть, он ошибся в расчете подчинить своему влиянию молодых суздальских князей, которые стали слушаться ростовских бояр. По крайней мере Глеб остается в стороне при вторичном столкновении дядей с племянниками.

Мстислав и Ярополк не сумели отразить соперников и в 1176 г. постыдно бежали – Мстислав в Новгород, а Ярополк – в Рязань. Таким образом, обстоятельства, благоприятные Глебу, закончились, с этих пор начинается для него целый ряд неудач, которые приводят за собой неизбежную катастрофу.

Сын черниговского князя Олег Святославич, возвращаясь из Москвы, куда он провожал двух княгинь – жен Михаила и Всеволода, задумал увеличить свою Лопасненскую волость и отнял у рязанцев город Свирельск, принадлежавший прежде Черниговскому княжеству. Глеб отрядил против него своего племянника Юрьевича, но последний проиграл битву на реке Свирели.

В том же году Михаил вместе с братом Всеволодом пошел на Рязань, чтобы отомстить Глебу за его союз с Ростиславичами и вернуть все ценности, похищенные им из Владимира. Глеб, незадолго до этого потерпевший неудачу против такого слабого противника, как Олег Святославич, конечно, не имел никакого желания вступать в борьбу с Михаилом, который вел на него соединенные полки всей Суздальской земли. На реке Нерской (приток Москвы-реки) Михаила встретили рязанские послы, воеводы сказали от имени своего князя: «Глеб тебе кланяется и говорит: я во всем виноват; а теперь возвращу все что взял у шурьев своих Мстислава и Ярополка, вс, е до последнего золотника».

Добродушный Михаил охотно согласился на мир с рязанцами, которые действительно отдали ему всю добычу Глеба – золото, серебро, оружие и рукописи. Особенно важно было для владимирцев возвращение знаменитого образа Богоматери. Между прочими вещами находился и меч святого Бориса, тот самый, который был любимым оружием Андрея Боголюбского и который он напрасно искал в час своей гибели. При этом Глеб должен был дать клятву в том, что не будет помогать своим шуринам против Михаила и Всеволода.

Но не секрет, что наши князья часто грешили против крестного целования. Несколько месяцев спустя умер Михаил Юрьевич, и Ростиславичи снова в союзе с Глебом делают попытку занять Суздальские волости. Мстислав из Новгорода пошел на Всеволода, но был побежден на Юрьевском поле и, не принятый опять новгородцами, отправился к Глебу Рязанскому.

Весть о поражении шурина застала Глеба в разгар военных приготовлений. Видимо, он рассчитывал напасть на Владимирскую область, между тем как Всеволод был занят войной с Мстиславом и ростовцами. Когда Мстислав прибыл в Рязань, Глеб, наученный горьким опытом, уже неохотно слушал воинственные речи своих шуринов и сначала советовал им отправить послов во Владимир, чтобы мирным образом уладить дела с Всеволодом.

Но прежние неудачи ничему не научили Ростиславичей. Побуждаемые ростовскими боярами, они непременно хотели решить дело оружием и увлекли рязанского князя в бедственную для него войну. Она началась осенью 1177 г. нападением Глеба на Москву. Он сжег ее и опустошил окрестные селения. Всеволод пошел было на него со своими дружинами, но в походе узнал, что противник его вернулся в Рязань. В то же время к нему явились новгородцы и советовали подождать новгородскую дружину. Владимирский князь послушался их и от Ширинского леса повернул назад. Он решил одним сильным ударом уничтожить своего беспокойного соседа и начал собирать огромные силы.

Святослав Ольгович Черниговский, союзник Юрьевичей, прислал к нему на помощь сыновей Олега и Владимира. Вместе с ними прибыл князь Переяславля Владимир Глебович, племянник Всеволода. Кроме того, к войскам Всеволода присоединилась дружина новгородцев. С такими грозными силами Всеволод выступил в поход зимой того же года и вошел в рязанские пределы.

Глеб со своей стороны собрал также значительную рать для борьбы с владимирским князем. Кроме тех ростовцев, которые держали сторону его шуринов, он повел с собой толпы половцев и прямым путем через леса устремился к Владимиру.

Всеволод достиг Коломны, когда к нему пришла весть, что рязанский князь уже разграбил богатую соборную церковь в Боголюбове, щедро украшенную Андреем, и опустошает окрестности его столицы, причем особенно свирепствуют половцы. Всеволод повернул назад и на берегу Колокши встретил рязанцев с половцами, которые возвращались с богатой добычей и множеством пленников.

В то время случилась оттепель, лед на реке стал очень тонок, и целый месяц оба войска стояли друг против друга в ожидании более удобной переправы. В то время как происходили лишь мелкие стычки и перестрелка, Глеб предложил мир противнику, но тот не принял предложения, потому что был зол на Глеба за опустошение своей земли.

Настала Масленая неделя. 20 февраля Юрьевич приготовил полки к битве и послал на другую сторону Колокши обоз с дружиной переяславцев под начальством своего племянника Владимира Глебовича. Против Владимира Глеб отрядил Мстислава Ростиславича, а сам с сыновьями Романом и Игорем, с шурином Ярополком и со всем остальным войском перешел реку, думая, что Всеволод остался на той стороне с небольшим отрядом.

Рязанцы подошли к Прусковой горе, за которой стоял великокняжеский полк, и были уже от него в одном перелете стрелы, когда Глеб увидел, что трусоватый Мстислав Ростиславич и на этот раз оборотил тыл перед Владимиром Глебовичем. Рязанский князь поспешил отступить, но уже было поздно. Окруженные войсками Всеволода, рязанцы вступили в жестокую, но непродолжительную сечу.

Поражение их было полным. Сам Глеб, сын его Роман, шурин Мстислав попали в плен с большей частью дружины и со многими боярами рязанского князя. Между ними оказались: знаменитый воевода Боголюбского Борис Жидиславич, сторонник Ростиславичей; Яков Деденков, Олстин и Дедилец.

Северный летописец смотрит на это поражение как на справедливое наказание Божие за грехи Глеба, то есть за то зло, которое он причинил Владимирской земле: «…внюже меру мерите, возмерится вамъ; судъ безъ милости несотворшему милости».

В чистый понедельник победители с торжеством вступили во Владимир. Велика была радость горожан при виде пленных князей. В соборном храме Богородицы принесена была благодарность Богу, а потом несколько дней в городе шло шумное веселье.

Всеволод обошелся с побежденными довольно милостиво: Глеб с сыном и шурином были отданы под стражу, но не посажены в темницу, а им определили содержание из княжеского дома. Даже суздальцы и ростовцы не лишены были полной свободы.

Но владимирцам очень не понравилось то, что их князь держит своих пленных как гостей. На третий день они подняли мятеж и с оружием пришли на княжеский двор, требуя большей строгости в обращении с врагами. Всеволод, не желая подвергнуть пленников оскорблению со стороны народа, велел посадить их в поруб. В то же время он послал своих людей в Рязань с требованием, чтобы рязанцы выдали ему Ярополка Ростиславича, в противном случае грозил явиться с войском в их земле.

Ярополк вместе с Игорем Глебовичем успел спастись бегством во время роковой битвы. Он удалился в пограничные степи куда-то на реку Воронеж и там, «гонимый страхом, переходил из одного места в другое». Рязанцы, посовещавшись, сказали: «Князь наш и братья наша погибли за чужого князя» и пошли на Воронеж, взяли Ярополка и выдали владимирцам, которые посадили его также в поруб.

Между тем нашлись князья, которые приняли участие в бедственном положении Глеба. Мы уже говорили о союзе Ростислава Смоленского с рязанскими Ярославичами в 1155 г. Этот союз был скреплен, кроме того, и родственными отношениями: знаменитый Ростиславич Мстислав Храбрый женился на дочери Глеба. Мстислав не замедлил обратиться к Святославу Всеволодовичу Черниговскому, прося его заступиться у своего союзника Всеволода за пленных князей и склонить его к их освобождению. С той же просьбой обратилась к черниговскому князю и рязанская княгиня, жена Глеба.

Святослав исполнил их просьбу и отправил во Владимир черниговского епископа Порфирия с игуменом Ефремом. В те времена духовенство часто брало на себя обязанность миротворцев в ходе княжеских усобиц. Всеволод не остался глух к ходатайству черниговского князя, которому он был многим обязан, но исполнил его просьбу только наполовину. Ростиславичи после вторичного мятежа владимирцев были отпущены в Смоленск.

Видимо, Всеволод не считал для себя опасными своих племянников и легко согласился дать им свободу, но о рязанском князе он думал иначе. Он знал, как ненадежно спокойствие его княжества, если Глеб опять явится во главе рязанских дружин, и предложил ему самые тягостные условия мира. Сейчас трудно определить, в чем именно состояли эти условия. Святослав Черниговский просил отпустить Глеба в южную Россию. «Лучше умру здесь, а не пойду в Русь», – отвечал упрямый Глеб. Следовательно, ему предлагали свободу без княжества. По другим же данным, Всеволод требовал от него уступки Коломны и ближних волостей, но Глеб на это не соглашался. Рязанский князь с твердостью переносил свои несчастья и проявил при этом свой гордый, непреклонный характер.

30 июня того же 1177 г. Глеб умер в темнице. Послы Святослава Всеволодовича после смерти Глеба продолжали хлопотать за его сына Романа, который, в свою очередь, приходился зятем черниговскому князю. Целых два года тянулись переговоры, и не ранее 1179 г. Всеволод согласился отпустить Романа на Рязанское княжение. Об условиях, на которых последний должен был целовать крест, летописцы не говорят прямо, но для нас ценны их короткие выражения: «А Романа сына его едва выстояша, целовавше крестъ» или «а князя Романа укрепивше крестнымъ целованiемъ, и смиривше зело отпустиша въ Рязань». Очевидно, здесь дело идет о совершенной покорности Всеволоду Юрьевичу.

Таким образом, окончился второй этап борьбы рязанских князей с владимиро-суздальскими и на этот раз еще более полным торжеством последних.

Поражение на Колокше и плен князей, кроме унижения и подчинения Рязанской земли владимирскому князю, повлекли за собой и другое обычное явление того времени. Половцы, узнав о несчастье соседей, не замедлили воспользоваться удобным случаем, чтобы пограбить Рязанские волости. Поэтому Роман Глебович, вернувшись в свою отчину, первым делом предпринял поход на половцев, которым и нанес поражение на реке Большой Вороне.

С 1180 г. начинаются усобицы между братьями. Глеб оставил после себя довольно многочисленное потомство. Так, известны имена шестерых его сыновей: Роман, Игорь, Святослав, Всеволод, Владимир и Ярослав. Повод к неудовольствиям подал старший Глебович Роман. Зависимость от Всеволода III, конечно, была тягостна для рязанского князя. При одних собственных силах он не мог начать новую борьбу с могущественным соседом. Отсюда понятен тесный союз Романа с его тестем черниговским князем Святославом Всеволодовичем.

В то время еще не совсем ослабла связь Рязани с Черниговом как с метрополией, так, в отношении церковной иерархии оба княжества составляли еще одну епископию. Возможно, что Святослав, принимавший деятельное участие в освобождении зятя и будучи доселе в дружеских отношениях с Всеволодом, без особенных препятствий надеялся утвердить свое влияние на дела Рязанского княжества и быть «тамошним князьям в отца место».

Роман затеял спор о волостях с младшими братьями Всеволодом и Владимиром, которые княжили на Проне. Дело дошло до войны. Теснимые старшим братом, с которым соединились Игорь и Святослав Глебовичи, пронские князья обратились к Всеволоду. Видимо, и сама ссора произошла из-за того, что младшие братья предпочитали владимирское влияние и не хотели подчиниться черниговскому. «Ты наш господин и отец, – посылают они сказать Всеволоду. – Брат наш старший Роман отнимает у нас волости, слушаясь своего тестя Святослава, а тебе он целовал крест и нарушил клятву».

Великий князь сначала хотел уладить дело миром и велел сказать Роману, чтобы он не обижал братьев. Встретив неповиновение своей воле, он собрал полки и выступил в поход.

Между тем Роман успел известить Святослава Всеволодовича о своей опасности. Тесть немедленно отправил к нему на помощь черниговскую дружину под начальством своего сына Глеба, который занял Коломну как передовой рязанский пост со стороны Суздальского княжества. Великий князь осадил Коломну и, заставив Святославича выйти из города, отослал его с бывшими при нем боярами во Владимир, а черниговскую дружину велел развести по своим городам.

Роман в это время осаждал своих братьев в Пронске, но, узнав о приближении Всеволода, снял осаду и пошел к нему навстречу. Младшие Глебовичи поспешили соединиться с владимирскими полками.

Передовая рязанская дружина, переправившись за Оку, расслабилась и начала пьянствовать, так что нападение противников было для нее неожиданным. Большая часть дружины, прижатая к реке, была перебита или пленена, а многие утонули в Оке, пытаясь спастись на другом берегу.

Роман, узнав о поражении сторожевых отрядов, побежал в степь мимо Рязани, в которой оставались его братья Игорь и Святослав. Всеволод пошел по его следам, взял по пути Борисов-Глебов и осадил Рязань. Побежденные прислали просить великого князя о мире, на который он охотно согласился. Роман и братья снова целовали крест Всеволоду на всей его воле, причем клялись не обижать друг друга и не вступать в чужие волости. Устроив рязанские дела и разделив волости между братьями по старшинству, Всеволод вернулся во Владимир.

Вмешательство Святослава Черниговского и плен его сына не обошлись без открытой войны между ним и владимирским князем. Известна их встреча на крутых берегах речки Влены. Осторожный Всеволод уклонялся от решительной битвы и берег суздальскую дружину, но своим подручникам – рязанским князьям – приказал идти на битву. Ночью рязанцы перешли Влену, ворвались в лагерь Святослава и произвели там смятение. Но за минутную удачу они поплатились довольно дорого, когда на помощь к черниговцам подоспел Всеволод Святославич, рьяное мужество которого впоследствии такими живыми красками очерчено в «Слове о полку Игореве». Рязанцы обратились в бегство, потеряв многих убитыми и пленными, был пленен и их воевода Ивор Мирославич, которого на рассвете привели к Святославу Всеволодовичу. Тем и кончились на этот раз военные действия между Всеволодом и Святославом.

Но в том же году рязанские князья вместе с владимирцами должны были идти в новый поход, к Торжку, против своего дяди Ярополка Ростиславича, которому так усердно помогал их отец. В этом походе участвовали и муромские князья.

Летописцы еще не совсем забывают о Рязанском крае и иногда посвящают ему несколько строк, но вот о Муроме забывают почти совсем. Только изредка в летописях встречаются муромские князья, да и то где-нибудь в дальнем походе и в качестве подручников. Об их внутренней деятельности, об отношениях между ними нам ничего неизвестно. На этом основании можно предположить, что в Муроме было более спокойно и тихо, чем в Рязани, что муромские события были слишком незначительны и не удостаивались внимания летописцев.

И в то же время нельзя сказать, чтобы летописцы совсем не знали о том, что делается в Муроме. Наоборот, их немногие известия о муромских князьях отличаются иногда удивительной точностью. К примеру, известие о смерти Юрия Владимировича: он скончался 19 января 1174 г. и положен в муромской церкви Христа Спасителя, которая была им самим построена. После него осталось несколько сыновей, нам известны Давид, Владимир и Игорь.

После гибели Андрея Боголюбского муромские князья, похоже, решили освободить свою волость от подчинения соседнему княжеству. Так, известно, что суздальская дружина на соборе во Владимире высказала опасение подвергнуться нападению не только рязанцев, но и муромцев. В борьбе Юрьевичей с Ростиславичами муромские полки действительно помогали рязанцам. Но тем и кончилось это стремление к самостоятельности, если оно в самом деле существовало.

В княжение Всеволода III муромские князья постоянно являются его усердными подручниками и по первому требованию ведут к нему на помощь свои немногочисленные дружины.

Тут следует упомянуть и об отношения Мурома с волжскими булгарами. Муромцы по-прежнему организовывали разбойничьи ватаги, которые грабили купеческие суда на Оке и Волге. Особенно сильные были грабежи, производимые рязанцами и муромцами в 1183 г. Булгары два раза присылали к Всеволоду III с жалобами на разбои. Всеволод хотя и отдал приказание ловить грабителей, но серьезных мер не предпринял. Дерзость шаек дошла до того, что они начали ходить в саму землю мусульман, нападать на их города и селения. Ожесточенные булгары собрали большое войско, посадили его на суда, опустошили окрестности Мурома, доходили до самой Рязани и, набрав много пленников и скота, вернулись назад.

Всеволод Юрьевич не мог оставить безнаказанным вторжение булгар. Он послал в Киев просить помощи у Святослава Всеволодовича и приглашал его принять участие в акции. Не только Святослав, но и другие южнорусские князья отозвались на этот призыв.

Весной 1184 г. полки из Киевской, Черниговской, Смоленской и Северской земель сошлись на берегах Оки. Оставив свои дружины в рязанских городах – Коломне, Ростиславле и Борисове, – союзные князья велели готовить суда, а сами поехали во Владимир на Клязьме. Князей было не менее восьми: три южных – Изяслав Глебович Переяславский; Владимир, сын киевского Святослава; и Мстислав, сын Давида Смоленского; четверо рязанских Глебовичей – Роман, Игорь, Владимир, Всеволод; и один муромский – Владимир Юрьевич.

Великий князь пять дней весело пировал со своими гостями и потом 20 мая выступил с ними в поход. Владимирские полки по Клязьме отправились в Оку и здесь соединились с союзными дружинами. Конница пошла берегом мимо мордовских селений, а судовая рать спустилась вниз по Волге. Рязанцы составляли арьергард.

8 июня князья достигли устья Цивили, оставили здесь свои суда под охраной белозерской дружины и с конными полками вступили в землю Серебряных булгар. С ближними мордовскими племенами великий князь заключил мир, и те охотно продавали русским войскам продовольствие.

Результат похода в 1184 г. нельзя назвать вполне удачным, хотя русские одержали верх над неприятелем в открытом поле, набрали много пленников и добычи. Но великий князь, сильно огорченный смертельной раной своего племянника Изяслава Глебовича, заключил мир с Серебряными булгарами и, не взяв ни одного города, вернулся назад тем же порядком, то есть на судах, а конницу послал через земли мордвы, которые она основательно пограбила.

Как мы уже знаем, при сыновьях Глеба Ростиславича начались усобицы между рязанскими и пронскими князьями, ослаблявшие их силы. Великий князь ненадолго примирил братьев, но несогласие и вражда не замедлили проявиться снова. Посылая в Киев к Святославу с просьбой помочь ему войском против булгар, Всеволод между прочим писал к нему, что «рязанские князья, хотя братья родные, но между собою воюют, о Русской же земле и отечестве мало радеют».

В 1186 г. Глебовичи произвели новый дележ волостей: Роман, Игорь и Владимир сели на Рязани, а Всеволод и Святослав – на Проне. Затем Роман позвал к себе пронских князей на совет для того, чтобы разобрать их вражду с Игорем и Владимиром. Но младшие братья узнали от бояр, что старшие хотят их схватить. Разумеется, пронские князья, вместо того чтобы ехать на съезд, начали укреплять свой город и готовиться к обороне, а старшие братья собрали войско и стали разорять Пронскую волость.

Всеволод, узнав о распре, послал двух бояр в Рязань уговаривать Глебовичей, чтобы они прекратили вражду. «Что вы делаете! – велел он сказать им. – Удивительно ли, что поганые воевали нас; вы вот теперь хотите убить своих братьев». Но укоры и угрозы Всеволода только раздражили рязанских князей и породили еще большую вражду между ними.

Всеволод и Святослав просили помощи у великого князя, и он отправил к ним 300 человек владимирской дружины, которые с радостью были приняты в Пронске. Старшие Глебовичи осадили город. На помощь к осажденным Всеволод послал новое войско под начальством своего родственника Ярослава Владимировича, с которым соединились муромские князья Владимир и Давид Юрьевичи.

Слух о приближении северных князей заставил Романа с братьями снять осаду и вернуться в Рязань. Всеволод Глебович, оставив в Пронске брата Святослава, сам поехал навстречу к полкам великого князя, застал их в Коломне и уведомил об освобождении своего города. Муромцы вернулись домой, а Всеволод с Ярославом отправился во Владимир, чтобы посоветоваться с великим князем.

Рязанцы поспешили воспользоваться удобным случаем и снова осадили Пронск. Но Святослав защищался отчаянно. Однако неприятели перекрыли у жителей воду, и те начали изнемогать от жажды. Тогда братья велели сказать Святославу: «Не мори себя и дружину голодом и граждан не мори; иди к нам; ведь ты наш брат, разве мы тебя съедим; только не приставай к брату Всеволоду». В этих словах намек на то, что главным зачинщиком распри был Всеволод, который встречается в Пронске и во время войны 1180 г. Видимо, опираясь на помощь из Владимира, Всеволод стремился к обособлению своей волости и к освобождению себя от влияния старших рязанских князей. Святослав Глебович начал думать со своими боярами. Те сказали ему: «Брат твой ушел во Владимир, а тебя оставил» и посоветовали сдать город.

Святослав послушался своей дружины. Братья поцеловали с ним крест и посадили его в Пронске, но дружину Всеволода Глебовича, связав, отвели в Рязань вместе с его женой и детьми, а также взяли себе все имущество его бояр. Многие владимирцы, присланные великим князем на помощь городу, были также пленены.

В то время Всеволод Глебович возвращался из Владимира в Пронск. Дорогой он узнал о случившемся и сильно огорчился из-за измены брата Святослава и плена своего семейства. Теперь ему оставалось только думать о мщении. Он захватил Коломну, известил обо всем великого князя и начал делать набеги на волости братьев. Великий князь был сильно недоволен тем, что Святослав выдал его людей и позволил их перевязать. «Отдай мне мою дружину добром, как ты ее у меня взял, – послал он сказать пронскому князю. – Если ты миришься с братьями, зачем же выдаешь мою дружину. Я послал их к тебе по твоему же челобитью; когда ты был ротен и они ротные; ты стал мирен и они мирны».

Глебовичи не хотели воевать с великим князем и отправили к нему посольство с такими словами: «Ты отец, ты господин, ты брат; за твою обиду мы прежде тебя сложим свои головы; а теперь не сердись на нас; мы воевали с братом своим за то, что он нас не слушает; а тебе кланяемся и отпускаем твоих мужей». Великий князь, хоть и отложил поход, но не хотел соглашаться на мир, и рязанское посольство вернулось ни с чем.

Тогда Глебовичи обратились к посредничеству черниговских князей и духовенства. Действительно, в следующем 1187 г. послы Святослава и Ярослава Всеволодовичей вместе с епископом Черниговским и Рязанским Порфирием отправились во Владимир на Клязьме ходатайствовать о мире. Порфирий уговорил и Владимирского епископа Луку поддержать его в этом деле. Всеволод наконец согласился на мир и отправил вместе с Порфирием и черниговскими послами своих бояр в Рязань для окончательных переговоров, отпустив при этом многих рязанских пленников.

Далее летописи намекают на какое-то коварство со стороны епископа Порфирия, но не говорят прямо, в чем оно заключалось. Из их рассказов можно понять только следующее. Посольство прибыло в Рязань к Роману, Игорю, Владимиру, Святославу и Ярославу Глебовичам. Здесь Порфирий вступил в переговоры с князьями тайно от других послов и повел дело совсем не так, как желал Всеволод Юрьевич. Затем он поспешно уехал в Чернигов. Епископ навлек на себя гнев великого князя, так что тот хотел послать за ним в погоню, но было уже поздно. Порфирий, по словам летописца, поступил «не по-святительски, но какъ переметчикъ, человекъ ложный; онъ исполнился срама и безчестья».

Но тут надо быть осторожным и не складывать всю вину на коварство черниговского епископа. Северные летописцы пристрастны к своему князю и смотрят на дело только с владимирской точки зрения. Главное затруднение заключается в том, что для нас остались неизвестны переговоры Всеволода с рязанскими князьями и те условия, на которых он соглашался дать им мир. Без сомнения, эти условия были очень тяжелы, и Порфирий не советовал князьям их принимать. Ему естественнее было стоять за интересы своей епископии, чем содействовать владимирскому князю. К тому же какая могла быть у Порфирия цель ссорить обе стороны в то время, когда он был послан именно с тем, чтобы их помирить? Наконец неясность летописи, восклицания и изречения, которыми сопровождается это известие, заставляют подозревать многое недосказанное.

Как бы то ни было, начатые переговоры не привели к миру. Владимирские послы вернулись назад, и бедный Рязанский край жестоко поплатился за упорство своих князей. Главным виновником новой войны стал Всеволод Глебович, которому братья не хотели возвратить Пронск. В том же году великий князь отправился походом на Рязань вместе с князем Ярославом Всеволодовичем. На пути к ним присоединились Владимир Юрьевич из Мурома и Всеволод Глебович из Коломны. Переправившись за Оку, они сожгли много селений и набрали большое число пленников.

Почти одновременно с этим нападением с севера, с юга нагрянули половцы и разорили рязанские земли. Рязанские князья на этот раз не решились выйти в поле и отсиделись в крепостях.

Наказывая младших князей за непокорность, Всеволод III в то же время строго исполнял обязанности великого князя в отношении к верным вассалам. Он защищал их от иноплеменников и не давал в обиду русским князьям. Между Черниговом и Рязанью часто происходили споры по поводу границ, которые еще не определились. Ярославичи заняли некоторые волости, принадлежавшие прежде Ольговичам. Святослав Всеволодович, представитель последних и в то же время великий князь Киевский, вступился за интересы своего дома. В 1194 г. он собрал черниговских и северских князей в Карачев для совета и положил идти с ними на рязанцев. Опасаясь встретить противодействие владимирского князя, Святослав предварительно хотел заполучить его согласие, но получил отказ и из Карачева вернулся назад.

В последнее десятилетие XII в. между Всеволодом III и рязанскими князьями было полное согласие. Это были даже более чем просто мирные отношения. Осенью 1196 г. великий князь женил сына Константина на дочери Мстислава Романовича Смоленского. Свадьба состоялась 15 октября и с большим размахом была отпразднована во Владимире. В числе гостей были и три рязанских Глебовича: Роман, Всеволод и Владимир – последний с сыном Глебом, – также и трое Юрьевичей Муромских: Владимир, Давид и Игорь.

Спустя 10 дней после свадьбы происходили постриги Всеволода, сына Владимира, которые подали повод к новым пирам и забавам. Речь идет, естественно, не о пострижении в монахи, а об обряде пострижения трех-, а в отдельных случаях двухлетних мальчиков, которые после этого считались мужчинами. Сразу после пострижения их сажали на коня и давали в руки копье. Такой обряд считался праздником в княжеских семьях.

Князья веселились более месяца и разъехались по домам, богато одаренные хозяином конями, золотыми и серебряными кубками, платьем и паволоками. Не только князья, но их свита также щедро оделена была подарками.

Уже в следующем 1197 г. рязанцы и муромцы вместе с великим князем должны были принять участие в междуусобицах южнорусских князей. Но теперь рязанские князья шли на юг без принуждения, они охотно поддерживали своих давнишних союзников и родственников Ростиславичей Смоленских против враждебных им Ольговичей. Еще прежде чем сам великий князь со своими подручниками предпринял поход, рязанский княжич Глеб Владимирович, зять Давида Ростиславича, уже сражался в войсках своего тестя. Примечательно известие летописи о том, что Всеволод заключил мир с Ярославом Ольговичем против желания рязанских князей.

Дружеские отношения Ростиславичей и Глебовичей время от времени подкреплялись брачными союзами. В 1198 г. великий князь Киевский отдал свою дочь Всеславу за младшего из братьев Ярослава Глебовича.

За этим браком последовало очень важное событие для Рязанской области. До сих пор она вместе с Муромским, Северским и Черниговским княжествами составляла одну епископию и в церковном отношении была подчинена черниговскому епископу, который, разумеется, всегда находился под влиянием своего князя. Естественно, потомки Ярослава Рязанского уже давно стремились освободить свою волость от подобного влияния Ольговичей, но для этого требовалось согласие киевского митрополита, а следовательно, и киевского князя. В последних годах XII в. к этому представился удобный случай: Киевским князем был в то время Рюрик Ростиславич, союзник рязанцев. По просьбе своего зятя Ярослава Глебовича он изъявил согласие на разделение Черниговской епископии и склонил к тому митрополита Иоанна. 26 сентября 1198 г. митрополит поставил первым рязанским епископом игумена Арсения.

Следующий 1199 г. ознаменовался большим походом на половцев, беспокоивших рязанские пределы. Поход был предпринят по просьбе рязанских князей под началом самого великого князя Всеволода. Идя берегом Дона, он углубился далеко в степи, но половцев так и не встретил, поскольку те теперь уходили на юг по мере приближения княжеских полков.

Спустя семь лет рязанцы опять ходили в степи и побрали половецкие вежи, освободили из неволи многих христиан, захватили большое количество пленников, коней, волов и овец.

С 1186 г. видимое согласие между рязанскими князьями и Всеволодом III не нарушалось в течение 20 лет. Если и были какие поводы к неудовольствию, то они не приводили к явному разрыву, и летописцы о них умалчивают.

Но нельзя утверждать, что в этот период царили мир и согласие в самом доме Глеба Ростиславича. Из его сыновей к концу этого периода оставались в живых только двое – Роман и Святослав. В 1194 г. скончался Игорь Глебович. Он оставил сыновей: Ингваря, Юрия, Романа, Глеба и Олега. Около 1207 г. умер в Пронске Всеволод, после которого остался один только сын Кир Михаил.[53] Неизвестно, когда скончались Владимир и Ярослав, они уже больше в летописях не встречаются, и место их занимают четыре Владимировича: Глеб, Константин, Олег, Изяслав.

Смерть Глебовичей повлекла за собою новый раздел волостей, следовательно, новые распри. Недовольными оказались теперь двое Владимировичей – Глеб и Олег, которые не замедлили обратиться к великому князю с жалобами на своих дядей, но, видимо, не получили его поддержки и до первого удобного случая затаили в себе обиду. И случай не замедлил представиться. В 1207 г. великий князь отправлялся в поход к Киеву против Всеволода Чермного и, по обыкновению, послал звать с собою князей рязанских и Давида Муромского (брат его Владимир скончался 18 декабря 1203 г.). В Москве Всеволод соединился со своим сыном Константином, который привел к нему на помощь новгородскую дружину. Отсюда они отправились к устью Оки, где должны были соединиться с рязанскими полками.

В пути к великому князю пришло известие, что Глебовичи замышляют измену и что они уже вступили в тайные сношения с Ольговичами. Обвинителями явились те же самые Глеб и Олег, они через своих бояр уведомили Всеволода об опасности. Трудно теперь сказать, насколько правдиво было подобное обвинение. Летописи в этом случае противоречат друг другу: Никоновская и Новгородская прямо называют Глеба и Олега клеветниками, а Лаврентьевская выдает обвинение за правду, но известно ее пристрастие к владимирским князьям и в особенности к Всеволоду III. Кроме того, за несчастных Глебовичей перед потомством говорит сама личность обвинителей: если характер Олега Владимировича еще не вполне известен, то его брат Глеб был весьма одиозной личностью.

Впрочем, обстоятельства были не в пользу обвиненных и действительно могли бросить тень на их поведение в отношении к великому князю. Кир Михаил, занявший Пронск по смерти отца, был зятем Всеволода Чермного и потому отказался принять участие в походе на киевского князя. При этом очень правдоподобно известие, что Всеволод Чермный пересылался и с прочими рязанскими князьями, но, не успев склонить их совершенно на свою сторону, уговорил по крайней мере способствовать к примирению с владимирским князем. Как бы то ни было, последний был сильно встревожен сношениями Глебовичей с Ольговичами, которые могли быть представлены ему в превратном виде. Великий князь долго рассуждал со своими советниками, как поступить ему в таком случае, и решился, скрыв до времени свое неудовольствие, захватить в плен обвиненных в измене.

Когда полки Всеволода разбили шатры по отлогому берегу Оки, на другой стороне уже дожидались рязанские отряды под начальством восьми князей: Романа и Святослава Глебовичей – последний с двумя сыновьями Мстиславом и Ростиславом; Ингваря и Юрия Игоревичей; Глеба и Олега Владимировичей. При них находилась и муромская дружина с Давидом Юрьевичем. Всеволод послал звать всех князей к себе в лагерь, принял их очень радушно и пригласил к обеду. Однако в одном шатре с собой великий князь посадил только Олега и Глеба, а остальные шестеро рязанских князей сели обедать в другом шатре.

Ясно, что доносы об измене начались еще прежде, а теперь Всеволод хотел только привести дело в ясность. Он послал Давида Муромского и своего тысяцкого Михаила Борисовича уличить обвиненных. Последние стали клясться в своей невинности и просили назвать клеветников. Князь Давид Муромский и боярин Михаил долго ходили из одного шатра в другой, пока Всеволод не послал вместе с ними Глеба и Олега. Неизвестно, какие доказательства представили племянники в изобличение дядей, известен только результат переговоров. Всеволоду донесли наконец, что истина обнаружилась. Тогда он велел схватить шестерых князей вместе с их боярами и отвести во Владимир. Это случилось 22 сентября в субботу. На другой день Всеволод переправился за Оку, отрядил судовую дружину со съестными припасами вниз по реке к Ольгову, а сам с остальными войсками пошел к Пронску, огнем и мечом опустошая Рязанскую землю.

Кир Михаил, узнав о приближении войска Всеволода, не стал дожидаться его в своем городе и, оставив Пронск, убежал к тестю Всеволоду Чермному. Но горожане не упали духом, взяли к себе третьего Владимировича Изяслава и решили защищаться до последнего.

В следующую субботу великий князь подошел к Пронску и послал боярина Михаила Борисовича к горожанам с предложением открыть ворота. Но проняне надеялись на твердость своих стен и отвечали гордым отказом. Великокняжеские полки со всех сторон обступили город и перекрыли воду. Горожане бились храбро, по ночам они выходили из города и крали воду. Всеволод велел день и ночь караулить смельчаков и расставил отряды у всех ворот: его сын Константин стал на горе с восточной стороны города; у других ворот поместился Ярослав с переяславцами; у третьих – Давид с муромцами; а сам великий князь с остальными войсками расположился за рекой на Половецком поле. Но проняне упорно защищались и делали частые вылазки, чтобы достать воды.

Интересным эпизодом этой войны стала битва у Ольгова. Всеволод отрядил со своим полком Олега Владимировича за съестными припасами к лодкам, которые стояли у одного острова Оки против городка Ольгова. Когда Олег был у Ожска, пришла весть, что рязанцы вышли из города под начальством третьего Игоревича Романа и напали на владимирскую судовую дружину. Великокняжеский отряд вовремя подоспел к ней на помощь. Рязанцы, очутившись между двумя неприятелями, были разбиты: Роман бежал в Рязань, а Олег вернулся назад с победой и съестными припасами.

Около трех недель проняне выдерживали осаду, но наконец изнемогли от жажды и днем 18 октября отворили ворота. Скрепив свою победу крестным целованием, великий князь оставил в Пронске Давида Муромского и своего посадника Ослядюка, а с собой взял жену Кир Михаила Веру Всеволодовну, его бояр и все их имущество и пошел к Рязани, сажая по городам своих посадников.

Не доходя 20 верст до города, Всеволод остановился возле села Добрый Сот и стал готовиться к переправе через Проню. Тут к нему прибыли рязанские послы с повинной головой и стали просить, чтобы он не ходил к их городу. Епископ Арсений со своей стороны несколько раз присылал сказать Всеволоду: «Господин великий князь, ты христианин; не проливай же крови христианской, не опустошай честных мест, не жги святых церквей, в которых приносится жертва Богу и молитва за тебя; мы готовы исполнить всю твою волю». Всеволод согласился даровать мир рязанцам, но с условием, чтобы они выдали ему остальных князей.

Затем он повернул к Оке и под Коломной переправился через нее. Следом за ним спешил епископ рязанский. Сильный дождь, сопровождаемый бурей, взломал лед на Оке. Несмотря на опасность, Арсений в лодке переехал реку и догнал Всеволода около устья Нерской. Епископ от имени всех рязанцев приехал просить великого князя об освобождении князей и окончательном примирении. Но просьба эта не имела успеха. Всеволод повторил прежнее требование, чтобы присланы были остальные князья, и велел епископу следовать за собой во Владимир, куда он прибыл 21 ноября.

Рязанцы собрались, подумали и решили на время покориться необходимости, то есть взяли остальных князей с княгинями и отослали их во Владимир. Впрочем, далеко не все рязанские князья потеряли свободу. Владимировичи Олег, Глеб, Изяслав – замечательно, что последний не был задержан, – недовольные тем, что Всеволод отдал Пронск не им, а муромскому князю, в следующем 1208 г. с половцами явились под стены города и послали сказать Давиду, что Пронск приходится им отчиной, а не ему. Последний не стал спорить и отвечал им: «Братья, я не сам набился на Пронск; посадил меня здесь Всеволод; теперь город ваш, а я пойду в свою волость». Князья уладились между собою. Давид отправился в Муром, а в Пронске сел Кир Михаил, Олег же Владимирович вскоре скончался в Белгороде.[54]

В том же году Всеволод III отправил в Рязань сына своего Ярослава, отпустив с ним епископа Арсения, а по другим городам разослал своих посадников. Но рязанцы недолго смирялись перед могуществом великого князя. Несколько месяцев спустя они нарушили крестное целование, в некоторых городах начались восстания, многие из владимирцев были заключены в оковы, а иные засыпаны в погребах или повешены. Очень может быть, что сами дружинники великого князя были причиной новых смут. Они, надо думать, позволяли себе слишком многое в покоренных городах и этим вывели из терпения жителей, и без того не отличавшихся мягким характером.

В этом движении принимал участие и Глеб Владимирович, ожидавший получить от великого князя больше, чем он получил на самом деле. По-видимому, он рассчитывал на рязанский стол и теперь с неудовольствием видел на нем Ярослава Всеволодовича. Летопись прямо говорит, что граждане рязанские вошли в сношения с пронским князьями Глебом и Изяславом Владимировичами и хотели выдать им Ярослава. Ярослав, узнав о заговоре, стал очень осторожен и послал известить обо всем отца. Всеволод немедленно пришел с войском к Рязани и расположился возле города. Ярослав вышел к нему навстречу. Явились и рязанские послы, но вместо изъявления покорности они начали говорить великому князю «по своему обыкновению дерзкие речи».

Тогда Всеволод приказал жителям выйти из города с женами, детьми и имуществом, которое они могли унести. Рязань была сожжена. Такой же участи подверглись Белгород и некоторые другие города, видимо те, в которых жители выступали против великокняжеских посадников.

Затем Всеволод пошел назад. Жителей разоренных рязанских городов он разослал по разным местам Суздальского княжества, а лучших людей и епископа Арсения взял с собой во Владимир.

Однако и теперь, после таких жестоких уроков, князья, остававшиеся на свободе, все еще не хотели смиряться перед могуществом Всеволода. Зимой 1209 г. Кир Михаил и Изяслав Владимирович, надеясь воспользоваться войной Всеволода с новгородцами, напали на его княжество и разграбили волости около Москвы. Но они не знали, что великий князь и новгородцы уже помирились. Всеволод послал против них сына Юрия, который на реке Тростне уничтожил дружину Изяслава. Последний едва успел спастись бегством; а Кир Михаил, не дожидаясь противников, поспешно бросился за Оку и потерял много людей во время переправы.

В следующем 1210 г. Всеволод еще раз послал войско в Рязанскую землю под начальством воеводы (меченоши) Козьмы Родивоновича, который завоевал берега реки Пры и с большой добычей воротился во Владимир.

Таким образом, третий этап борьбы Рязани с Владимиро-Суздальским княжеством кончился ее полным разгромом. О рязанских князьях более не слышно до самой смерти Всеволода III. Рязанские города были лишены права управляться даже чужим князем и должны были опять подчиниться владимирским посадникам и тиунам. Унижение было полное. Митрополит Матвей, приезжавший во Владимир мирить Ольговичей с Всеволодом, ходатайствовал об освобождении рязанских князей. Ему удалось только выпросить свободу княгиням.

«Завоевание это, однако, не могло быть прочным. Причина успехов, главным образом, заключалась в соединении сил, с одной стороны, и в разъединении – с другой, а также в самой личности великого Всеволода, который был умнее всех современных князей, хотя и уступал своему знаменитому брату в величавости политических стремлений, но так же, как и Андрей, верно, умел рассчитывать средства и ловко пользоваться обстоятельствами. Он, однако, не мог стать выше узких волостных понятий своего времени и не принял никаких мер, чтобы упрочить свои приобретения. Мало того, Всеволод сам своим завещанием приготовил неминуемые усобицы между сыновьями, предоставив старшинство не Константину, а Юрию».[55]

12 апреля 1212 г. во Владимире умер великий князь Всеволод Юрьевич, прозванный Большое Гнездо. Его сын Юрий, занявший владимирский стол, почти немедленно должен был вступить в борьбу с братом Константином Ростовским, а при таком условии отцовские завоевания были для него только лишним бременем. Рязанцы, недавно покоренные, еще не свыклись с новым порядком и тяготились зависимостью от посадников и тиунов чужого князя, тем более что оставались еще на свободе некоторые рязанские князья, как, например, храбрый Изяслав Владимирович и Кир Михаил, которые всегда могли явиться в своих отчинах с дружинами Ольговичей или с толпами половцев. Отсюда понятно, почему Юрий после первой же усобицы с Константином по совету младших братьев и бояр решился освободить рязанских пленников. Он одарил князей и их дружину золотом, серебром, конями, утвердился с ними крестным целованием и отпустил на родину.

Этим поступком Юрий одновременно избавлял себя от лишних забот удерживать в покорности рязанцев и мог приобрести себе союзников для борьбы с ростовским князем. Последнее условие, по всей вероятности, было одной из статей крестного целования. Однако неизвестно, чтобы рязанцы помогали Юрию против Константина, между тем как муромская дружина постоянно сопровождала его в походах. Напротив, судя по словам одного боярина перед Липецкой битвой, можно подумать, что рязанские князья держали сторону Константина.

Не все князья, плененные Всеволодом, вернулись в свою землю. Роман Глебович скончался во владимирской темнице. Брат его Святослав если и дожил до освобождения, то немного времени пользовался своим старшинством и, вероятно, вскоре умер, потому что имя его потом уже ни разу не встречается в рязанских событиях. Таким образом, первое поколение Глебовичей сошло со сцены во втором десятилетии XIII в. и уступило место своим сыновьям.

В 1216 г., после Липецкой битвы, Константин возвратил свое старшинство, утраченное на время по отцовскому завещанию. Незаметно, однако, чтобы он имел значительное влияние на дела Рязанской области, и совершенно неизвестны его отношения к соседним князьям. Великий князь, по-видимому, предоставил рязанцев самим себе и не хотел решительным образом вмешиваться в их внутренние раздоры. Такое поведение со стороны Константина объясняется, во-первых, дроблением Суздальского княжества, а во-вторых, миролюбивым характером великого князя, который свою деятельность исключительно посвящает устроению собственных волостей.

В 1217 г. рязанский князь Глеб Владимирович задумал избавиться от своих родичей-конкурентов и, по возможности, захватить их волости. В сообщники он взял своего брата Константина, жившего в Рязани и не имевшего удела.

Глеб пригласил князей-сородичей приехать к нему в Исады (на берег Оки, в нескольких верстах от Старой Рязани) для улаживания споров о волостях. Среди приехавших находились родной брат Глеба Изяслав и пять двоюродных: Кир Михаил Всеволодович, Мстислав и Ростислав Святославичи, Роман и Глеб Игоревичи. 20 июля, когда князья весело пировали в шатре, туда ворвались вооруженные слуги и половцы и набросились на братьев, все шесть внуков Глеба Ростиславича были убиты. Вместе с князьями погибло немало бояр и слуг.

Заговор Глеба удался не вполне, так как среди оставшихся в живых оказался Ингварь Игоревич, только случайно не попавший на «поряд» к Глебу. С помощью великого князя Юрия Всеволодовича Ингварь Игоревич выступил против Глеба и одолел его. Глеб вынужден был бежать к половцам, не раз, впрочем, делая затем набеги на Рязань, пока в 1219 г. не был окончательно разбит Ингварем, после чего едва спасся бегством к половцам.

По некоторым летописям, Глеба постигла обычная, с точки зрения летописцев, судьба братоубийц: Глеб «обезуме и тамо (среди половцев) скончася», но неизвестно, в каком году.

Как уже говорилось, первым рязанским епископом в 1198 г. стал Арсений. В 1213 г. епископ Арсений скончался, и в последующие 12 лет Рязань и Муром не имели епископа. Дело в том, что после смерти митрополита Матфея киевская митрополия была вакантна до 1225 г. И лишь в 1225 г. (а по другой версии – в 1227 г.) рязанскую епархию возглавил грек Евросин Святогорец. Прозвище свое епископ получил за то, что привез с собой икону Божией Матери Одигитрии с Афонской горы.

Глава 3

Батыева рать

С 1219-го по 1237 г. Рязанское княжество находилось в состоянии полного покоя, и летописи молчат о Рязани и ее князьях. О княжении Ингваря Игоревича известно лишь, что в 1219 г. он основал Льговский Успенский монастырь, по соседству с укрепленным городком Льговом, верстах в двенадцати вниз по течению Оки. Точное время смерти Ингваря неизвестно, видимо, это случилось около 1224 г.

Преемником Ингваря на рязанском столе стал его сын Юрий Ингваревич. По другой версии, Юрий был младшим сыном удельного князя Рязанского Игоря Глебовича. В княжение Юрия прекратились набеги половцев, процветала торговля как с Востоком по Великому Волжскому пути, так и с Византией.

Если верить летописям, то сын Юрия Игоревича Федор был женат на византийской принцессе Евпраксии.

К 1237 г. Рязанское княжество занимало довольно большую территорию, не уступавшую западноевропейскому королевству средней величины, как, например, королевство Арагон или королевство Обеих Сицилий. На севере и северо-западе княжество граничило с Владимирским княжеством, на западе и юго-западе – с Черниговским, а на востоке – с владениями мещерских князьков и Муромским княжеством.

Наиболее интересной, на мой взгляд, была южная граница. Лучше всего о ней написал академик Матвей Любавский: «В состав Рязанской земли входили и уцелевшие славянские поселения в области верхнего Дона и его притоков Быстрой Сосны, Воронежа, Хопра, Черленого Яра и Великой Вороны. Никоновская летопись рассказывает под 1156 г.: «Приходиша Половцы на Рязань на Быструю Сосну и многих половивше, идоша во свояси». О существовании рязанских селений на Воронеже свидетельствует следующий рассказ летописи. Когда в 1177 г. Всеволод Суздальский разгромил Рязань и посажал в тюрьмы ее князей, то один из них, Ярополк Ростиславич, убежал на Воронеж «и тако прехожаше из города в город», пока не был выдан рязанцами по требованию Всеволода. Поэтому и при нашествии татар рязанские князья поехали против них «в Воронеж». Бассейн р. Воронежа и в настоящее время имеет значительное количество лесов, а в старину этих лесов было гораздо больше, и потому, естественно, удержалось здесь славяно-русское население. Есть данные, указывающие на то, что рязанские поселения шли гораздо далее на юг. Никоновская летопись под 1148 г. сообщает: «Князь же Глеб Юрьевич идее к Рязани, и быв в градах Черленого Яру и на Велицей Вороне, и паки возвратился к Чернигорским князьям на помощь». Но Черленый Яр – это, по-видимому, приток Дона с левой стороны между Бипогом и Тихой Сосной; Великая Ворона – правый приток Хопра».[56]

Отношения Рязани и Великого княжества Владимирского в период 1219–1237 гг. были относительно мирными. При этом великие князья владимирские считали себя сюзеренами Рязани, а Юрий Игоревич действовал как независимый государь.

В 1223 г. орды татаро-монгол дошли до половецких степей. Половецкий хан Котян обратился за помощью к русским князьям. И вот князья Рюриковичи съехались в Киев на совет. Здесь были трое старших князей: Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславич Галицкий (Удалой). Из младших князей прибыли Даниил Романович Волынский, Всеволод Мстиславич, сын киевского князя, и Михаил Всеволодович, племянник черниговского князя. Мстислав Удалой стал уговаривать князей помочь половцам. Он говорил: «Если мы, братья, не поможем им, то они предадутся татарам, и тогда у них будет еще больше силы». После долгих раздумий и обсуждений князья согласились идти на татар. Они говорили: «Лучше нам принять их на чужой земле, чем на своей».

Южнорусские князья обратились за помощью к сильному владимирскому князю Юрию Всеволодовичу, но тот отказался – дела дальние, его Владимира степные разборки никогда не касались. Да еще припомнил Мстиславу Удалому давние обиды.

В итоге южнорусские князья отправились одни. Князья действовали несогласованно и 16 июня 1223 г. наголову были разбиты монгольским полководцем Субэуэем.

Понять мотивации великого князя Юрия Всеволодовича невозможно. Ведь он считал себя главой всех русских княжеств. Разгром монголов – что в 1223 г., что в 1236–1237 гг. резко – повысил бы его авторитет среди князей Рюриковичей.

Как уже говорилось, через Великое княжество Владимирское проходил Великий Волжский путь, и Юрий Всеволодович не мог не знать от восточных купцов о погромах, учиненных монголами в Средней Азии и на Кавказе.

И вот осенью 1236 г. татаро-монголы вторглись во владения восточного соседа Юрия Всеволодовича – в Булгарию. Лаврентьевская летопись повествует: «В начале 6744 (1236). Тое же осени придоша от восточной страны в Болгарскую землю безбожные татары и вязли славный Великий город Болгардский и избиша оружьем от старца до унага и до сушаго младенца, и взяша товара множество, а город их пожогша и всю землю их плениша».[57]

Толпы булгар, избежавших истребления и плена, бежали в русские пределы и просили князя Юрия Всеволодовича дать им место для поселения. Юрий обрадовался и повелел расселить их по поволжским городам и в других местах.

«В начале зимы 1237 г. татары из Болгарии направились к юго-западу, прошли сквозь мордовские дебри и расположились станом на реке Онузе. Отсюда Батый отправил к рязанским князьям в виде послов какую-то ведьму с двумя мужами, которые потребовали у князей десятой части их имения в людях и в конях. Калкская битва была еще свежа в памяти русских; болгарские беглецы незадолго перед тем принесли весть о разорении своей земли и страшной силе новых завоевателей. Великий князь рязанский Юрий Игоревич в таких затруднительных обстоятельствах поспешил созвать всех родичей, именно: брата Олега Красного, сына Феодора, и пятерых племянников Ингваревичей: Романа, Ингваря, Глеба, Давида и Олега; пригласил Всеволода Михайловича Пронского и старшего из муромских князей. В первом порыве мужества князья решились защищаться и дали благородный ответ послам: «Когда мы не останемся в живых, то все будет ваше». Из Рязани татарские послы отправились во Владимир с теми же требованиями. Посоветовавшись опять с князьями и боярами и видя, что рязанские силы слишком незначительны для борьбы с монголами, Юрий Игоревич распорядился таким образом: одного из своих племянников, Романа Игоревича, он послал к великому князю владимирскому с просьбою соединиться с ним против общих врагов; а другого, Ингваря Игоревича, с тою же просьбою отправил к Михаилу Всеволодовичу Черниговскому».[58]

Но ни черниговский, ни владимирский князья не помогли Рязани.

О чем думал Юрий Всеволодович? Неужели наивно полагал, что Владимир татаро-монголы обойдут стороной? Ведь он не только отказался помочь Булгарии и рязанцам, Юрий даже не попытался вступить в переговоры с Батыем. Не было попыток готовить путь отступления – вывоза княжеской семьи, казны и церковных ценностей куда-нибудь на север в непроходимые леса и т. д.

Трагедия Рязани хорошо описана в «Повести о взятии Рязани», созданной где-то в 40—50-х гг. XIII в. «И послал сына своего князя Федора Юрьевича Рязанского к безбожному царю Батыю с дарами и мольбами великими, чтобы не ходил войной на Рязанскую землю. И пришел князь Федор Юрьевич на реку на Воронеж к царю Батыю, и принес ему дары, и молил царя, чтобы не воевал Рязанской земли. Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю. Но хвалился-грозился повоевать всю Русскую землю. И стал просить у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе. И некто из вельмож рязанских по зависти донес безбожному царю Батыю, что есть у князя Федора Юрьевича Рязанского княгиня из царского рода и что всех прекраснее она красотой телесною. Царь Батый лукав был и немилостив в неверии своем, распалился в похоти своей и сказал князю Федору Юрьевичу: «Дай мне, князе, изведать красоту жены твоей». Благоверный же князь Федор Юрьевич Рязанский посмеялся и ответил царю: «Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь». Безбожный царь Батый разъярился и оскорбился и тотчас повелел убить благоверного князя Федора Юрьевича, а тело его велел бросить на растерзание зверям и птицам, и других князей и воинов лучших поубивал.

Но один из пестунов князя Федора Юрьевича, по имени Апоница, уцелел и горько плакал, смотря на славное тело честного своего господина; и увидев, что никто его не охраняет, взял возлюбленного своего государя и тайно схоронил его. И поспешил к благоверной княгине Евпраксии, и рассказал ей, как нечестивый царь Батый убил благоверного князя Федора Юрьевича.

Благоверная же княгиня Евпраксия стояла в то время в превысоком тереме свои и держала любимое чадо свое – князя Ивана Федоровича, и как услышала она эти смертоносные слова, исполненные горести, бросилась она из превысокого терема своего с сыном своим князем Иваном прямо на землю и разбилась до смерти…»[59]

Согласно «Повести», против татар вышла рязанская рать под началом рязанского князя Юрия Игоревича. Битва состоялась у реки Воронеж, «…была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева Божия кто постоит! Батыевы же силы велики были и непреодолимы; один рязанец бился с тысячей, а два – с десятью тысячами».[60]

Рязанское войско было разбито. В битве пал Юрий Игоревич и его родичи – племянники Давыд (удельный князь Муромский) и Глеб (удельный князь Коломенский) Ингваревичи и внучатый племянник Всеволод Михайлович (удельный князь Пронский). Согласно «Повести…», погибло и все войско.

16 декабря 1237 г. татары осадили Рязань. Она была сравнительно хорошо укреплена. Город площадью около 10 гектаров был построен на крутых холмах. Городской вал, даже простояв столь длительное время (с XII в.), представлял собой мощное сооружение высотой до 10 м и шириной у основания более 20 м. По всей длине вала тянулся ров, достигавший в некоторых местах большой глубины. В ряде мест вал прерывался – тут находились крепостные ворота. При раскопках вала выяснилось, что он представлял собой не только грандиозную насыпь, но и сложное оборонительное сооружение из земли и деревянных крепостных стен. В верхней части вала были открыты остатки сплошной деревянной стены из продольно положенных бревен, перевязанных поперечными бревнами. Кроме того, имелось несколько внутригородских валов. В городе было не менее трех больших каменных церквей.

«Царь Батый… осадил град, и бились пять дней неотступно. Батыево войско переменялось, а горожане бессменно бились. И многих горожан убили, а иных ранили, а иные от великих трудов изнемогли. А в шестой день спозаранку пошли поганые на город – одни с огнями, другие с пороками, а третьи с бесчисленными лестницами – и взяли град Рязань месяца декабря в двадцать первый день. И пришли в церковь соборную пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами и прочими княгинями посекли мечами, а епископа и священников огню предали – во святой церкви пожгли, и иные многие от оружия пали. И в городе многих людей, и жен, и детей мечами посекли… И храмы Божии разорили и во святых алтарях много крови пролили. И не осталось в городе ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые. И было все то за грехи наши».[61]

Сейчас ряд историков[62] склонны видеть в «Повести…» преувеличения. Однако археологические раскопки подтверждают уничтожение подавляющего большинства горожан.

Вот что пишет археолог В.П. Даркевич: «Систематические раскопки братских могил жертв монгольского нашествия наша экспедиция провела в 1977–1979 гг. на подоле вблизи Оки и около бывшего усадебного дома Стерлиговых у южной околицы деревни Фатьяновка.

Изучение антропологических материалов показало: из 143 вскрытых погребений большинство принадлежит мужчинам в возрасте от 30 до 40 лет и женщинам от 30 до 35 лет. Много детских захоронений, от грудных младенцев до 6—10 лет. Это рязанцы, которых завоеватели истребили поголовно, многих уже после взятия города. Юношей, девушек и молодых женщин, оставшихся в живых, вероятно, разделили между воинами. Найден скелет беременной женщины, убитый мужчина прижимал к груди маленького ребенка. У части скелетов проломлены черепа, на костях следы сабельных ударов, отрублены кисти рук. Много отдельных черепов. В костях застряли наконечники стрел.

Жителей городов, оказавших упорное сопротивление, ожидала жестокая расправа. За исключением ремесленников и обращенных в рабство, остальных пленных зарубали топором или обоюдоострой секирой. Массовые казни происходили методично и хладнокровно: осужденных разделяли между сотниками, те же – поручали каждому рабу умертвить не менее десяти человек. По рассказам летописцев, после падения Рязани – мужчин, женщин и детей, монахов, монахинь и священников уничтожали огнем и мечом, распинали, поражали стрелами. Пленникам рубили головы: при раскопках А.В. Селивановым Спасского собора обнаружены скопления из 27 и 70 черепов, некоторые со следами ударов острым оружием».[63]

Через некоторое время после взятия Рязани в разрушенный город прибыл рязанский князь Ингварь Ингваревич, который во время нашествия находился в Чернигове у князя Михаила Всеволодовича. Как сказано в «Повести…»: «Увидел князь Ингварь Ингваревич великую последнюю погибель за грехи наши и жалостно воскричал, как труба, созывающая на рать, как сладкий орган звучащий. И от великого того крика и вопля страшного пал на землю, как мертвый».[64]

Ингварь Ингваревич собрал уцелевших окрестных жителей и захоронил убитых (или по крайней мере часть их). Раскопки подтверждают «Повесть…»: «В братских могилах Рязани погибших похоронили без гробов, в общих котлованах до 1 м глубиной, причем смерзшуюся землю разогревали кострами. Их положили по христианскому обряду – головой на запад, с руками, сложенными на груди. Скелеты лежат рядами, вплотную друг к другу, местами в два-три яруса».[65]

В «Повести…» рассказывается, что русский боярин Евпатий Коловрат, находившийся в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем, отправился на помощь Рязани с «малой дружиной». «И помчался в город Рязань, и увидел город разоренный, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, и иные в реке потоплены. И воскричал Евпатий в горести души своей, распаляясь в сердце своем. И собрал небольшую дружину – тысячу семьсот человек, которых бог сохранил вне города. И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись, и брал он мечи татарские и сек ими. Почудилось татарам, что мертвые восстали. Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, был их нещадно. И ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь устрашился».[66]

Царь Батый «послал шурича своего Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Хостоврул же похвалился перед царем, обещал привести к царю Евпатия живого. И обступили Евпатия сильные полки татарские, стремясь его взять живым. И съехался Хостоврул с Евпатием. Евпатий же был исполин силою и рассек Хостоврула на-полы до седла. И стал сечь силу татарскую, и многих тут знаменитых богатырей Батыевых побил, одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. И возбоялись татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество пороков, и стали бить по нему из бесчисленных пороков, и едва убили его. И принесли тело его к царю Батыю. Царь же Батый послал за мурзами и князьями, и санчакбеями, и стали все дивиться храбрости и крепости, и мужеству воинства рязанского. И сказали они царю: «Мы со многими царями, во многих землях, на многих битвах бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и мужественно, на конях разъезжая, бьются – один с тысячею, а два – со тьмою. Ни один из них не съедет живым с побоища». И сказал царь Батый, гляда на тело Евпатьево: «О коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, – держал бы его у самого сердца своего». И отдал тело Евпатия оставшимся людям из его дружины, которых захватили в битве. И велел царь Батый отпустить их и ничем не вредить им».[67]

Татары уничтожили не только Рязань, но и разорили все княжество. Они взяли Пронск, в татарский плен попал князь Олег Ингваревич Красный.

Татары буквально стерли с лица земли город Белгород Рязанский. Больше он уже не восстанавливался, и сейчас неизвестно даже его точное расположение. Тульские историки идентифицируют его с городищем у села Белородица на реке Полосне в 16 км от современного города Венева.

Погиб и рязанский город Воронеж.[68] Несколько столетий стояли безлюдными развалины города, и лишь в 1586 г. на его месте построили острог для защиты от набегов крымских татар.

Благодаря татарам исчез и довольно известный город Дедославль. Ряд историков идентифицируют его с городищем у села Дедилово на правом берегу реки Шат.

Однако подавляющее большинство десятков городов (городищ), уничтоженных татарами в 1237–1238 гг. как на Рязанщине, так и по всей Руси, историкам и археологам идентифицировать не удается. Города эти так и остаются безымянными. Объединяют их лишь следы пожара, братские могилы без гробов, а то и просто хаотически лежащие останки людей со следами насильственной смерти, дети и взрослые, спрятавшиеся в подполах, печках и иных укрытиях и нашедшие там свою смерть.

Глава 4

Рязань «под игом» 1240–1350 гг

От Рязани войско Батыя двинулось вверх по Оке и подошло к Коломне, а там татар ждали дружины владимирского князя Юрия Всеволодовича и рязанского князя Романа Ингваревича. Замечу, что сам великий князь Владимирский Юрий Всеволодович с войском не пошел, а отправил своего старшего сына Всеволода с воеводой Еремеем.

Татары окружили русских. В битве полегли Роман Ингваревич и воевода Еремей с большей частью войска. Юрию же Всеволодовичу удалось убежать к отцу во Владимир. Коломна была взята татарами и разграблена.

От Коломны отряды царевича Гуюка по льду Москвы-реки подошли к городу Москве. Взятие Москвы описано в русских источниках коротко и неясно. Во всяком случае, деревянный кремль был взят штурмом. Воевода Филипп Нянька (Нянко)[69] был убит, а молодой князь Владимир Юрьевич (третий сын Юрия Всеволодовича) взят в плен. Царевич Гуюк забрал с собой плененного Владимира Юрьевича и голову павшего в бою Филиппа Няньки и отправился к городу Владимиру.

3 февраля 1238 г. основные силы татар во главе с Батыем подошли к Владимиру. Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович бежал из столицы. Во Владимире он оставил жену Агафью и двух старших сыновей Всеволода и Мстислава с воеводой Петром Ослядюковичем и частью дружины.

Юрий же с основным войском двинулся на северо-запад и, перейдя Волгу под Угличем, разбил свой лагерь на реке Сить, примерно в 30 км к западу от Волги. Вместе с великим князем были три его племянника – сыновья князя Константина Всеволодовича Василько, Всеволод и Владимир. Призвав своих братьев Ярослава и Святослава, Юрий Всеволодович, очевидно, собирался занять оборонительные позиции с участием всех имевшихся дружин Суздальской земли и использовать реки Волгу и Мологу как естественные оборонительные линии с востока и с севера.

Как гласит Тверская летопись: «Беззаконные же татары пришли к Владимиру… Привели они с собой Владимира Юрьевича к Золотым воротам, спрашивая: «Узнаете ли княжича вашего?» Братья его, воевода Ослядюкович и все люди проливали обильные слезы, видя горькие мучения князя. Татары же отошли от городских ворот, объехали город, а затем разбили лагерь на видимом расстоянии перед Золотыми воротами. Всеволод и Мстислав Юрьевичи хотели выйти из города против татар, но Петр-воевода запретил им сражаться, сказав: “Нет мужества, и разума, и силы против божьего наказания за наши грехи”».[70]

Пока часть татарского войска обносила Владимир частоколом и готовила осадные машины, остальное войско 5 февраля совершило молниеносный набег на Суздаль и в тот же день сожгло город.

Штурм Владимира начался утром 7 февраля 1238 г. Как гласит та же Тверская летопись: «Утром увидели князья Всеволод и Мстислав и епископ Митрофан, что город будет взят, и, не надеясь ни на чью помощь, вошли они все в церковь святой Богородицы и начали каяться в своих грехах. А тех из них, кто хотел принять схиму, епископ Митрофан постриг всех: князей, и княгиню Юрия, и дочь его, и сноху, и благочестивых мужчин и женщин. А татары начали готовить пороки, и подступили к городу, и проломили городскую стену, и заполнили ров наломанными ветками и так по примету вошли в город; так от Лыбеди вошли они в Иринины ворота, а от Клязьмы в Медные и Волжские ворота, и так взяли город и подожгли его. Увидели князья, и епископ, и княгини, что зажжен город и люди умирают в огне, а других рубят мечами, и бежали князья в Средний город. А епископ, и княгиня со снохами, и с дочерью, княжной Феодорой, и с внучатами, другие княгини, и боярыни, и многие люди вбежали в церковь святой Богородицы и заперлись на хорах. А татары взяли и Средний город, и выбили двери церкви, и собрали много дров, обложили церковь дровами и подожгли. И все бывшие там задохнулись, и так предали души свои в руки господа; а других князей и людей татары порубили».[71]

Следует заметить, что три сына князя Юрия Всеволодовича погибли при осаде. Владимир, Всеволод и Мстислав ныне считаются местными святыми города Владимира.

Разобраться в последующих действиях татар по русским летописям довольно трудно. Так, в Лаврентьевской летописи говорится, что в феврале 1238 г. было захвачено шесть крупных городов Суздальской земли, после чего 4 марта на реке Сить разгромлено войско Юрия Всеволодовича. Новгородская Первая летопись перечисляет уже восемь городов Суздальской земли (причем только два из них совпадают с перечисленными в Лаврентьевской летописи) и сообщает, что они были взяты после битвы на Сити. Никоновская летопись XVI в. добавляет к ранее упомянутым городам еще два города. Никаких подробностей захвата какого-либо из названных в разных источниках четырнадцати городов в летописях не приводится. Рассказ о взятии и разграблении Суздаля, которому посвящено больше места, чем всем остальным, составляют фрагменты, заимствованные летописцами из ранних текстов. К примеру, из описания разграбления Киева половцами в 1203 г., и вряд ли этому описанию можно верить. Не нашлось места даже для рассказа о разрушении Ростова, собственная летопись которого была позднее включена в летопись Владимира (то есть в Лаврентьевскую). Создается впечатление, что летописцы Владимира и Новгорода просто перечислили основные города Суздальской земли без всякого представления о том, на какие из этих городов татары напали, какие разграбили, а какие обошли стороной.

Л.Н. Гумилев утверждает: «Жители богатого торгового Углича, например, довольно быстро нашли общий язык с монголами. Выдав лошадей и провиант, угличане спасли свой город; позже подобным образом поступили почти все поволжские города. Более того, находились русские, пополнявшие ряды монгольских войск. Венгерский хронист называл их “наихудшими христианами”».[72]

К началу марта 1238 г. на реке Сить собрались дружины нескольких князей северо-восточной Руси во главе с Юрием Всеволодовичем. Среди них был его родной брат переяславский князь Святослав Всеволодович и три племянника – Василько, Всеволод и Владимир Константиновичи. Больше ни один князь не пожелал присоединиться к великому князю Владимирскому. Брат Ярослав Всеволодович в 1236 г. захватил Киев и стал великим князем Киевским. Наши верноподданные историки утверждают, что Ярослав очень хотел помочь брату Юрию и спешил на Сить, но вот немного не успел. На самом деле хитрый Ярослав и не думал воевать с татарами, а вот после смерти Юрия он действительно поспешил и быстро прибежал княжить во Владимир.

Юрий Всеволодович оказался крайне бездарным полководцем. Вполне возможно, на него и его окружение напал панический страх перед татарами. Он не удосужился даже организовать разведку и наблюдение за татарским войском. В результате русские дружины были внезапно окружены татарами. 4 марта в ходе жестокой сечи русские были наголову разбиты, а князья Юрий Всеволодович и Всеволод Константинович пали в бою. Как гласит Тверская летопись: «А Василька Константиновича Ростовского татары взяли в плен и вели его до Шерньского леса, принуждая его жить по их обычаю и воевать на их стороне. Но он не покорился им и не принимал пищи из рук их, но много хульных слов изрек на их царя и всех их. Они же, жестоко мучив его, умертвили четвертого марта, в середину Великого поста, и бросили его тело в лесу».[73] Позже князей Юрия Всеволодовича и Василько Ростовского причислили к лику святых.

Пока часть татарских войск шла к реке Сить, другая часть осадила город Торжок. В Торжке не оказалось ни князя, ни княжеской дружины, и оборону возглавил «Иванко посадник Новоторжскый, Яким Влункович, Глеб Борисович, Михаило Моисеевич», то есть верхушка купеческого посадского населения. Жители Торжка заблаговременно обратились за помощью к Господину Великому Новгороду, который периодически бывал сюзереном Торжка. Замечу, что в Новгороде в 1237–1238 гг. князем[74] был молодой Александр Ярославич, будущий Невский. Новгородские власти и Александр могли вместе или порознь (в этом вопросе они были независимы друг от друга) оказать помощь Торжку, но они и пальцем не пошевелили. После двухнедельной осады татары взяли Торжок и перебили большую часть его жителей.

Далее татары пошли «Селигерским путем до Игнатьева креста и секли всех людей, как траву, и не дошли до Новгорода всего сто верст. Новгород же сохранил бог, и святая и великая соборная и апостольская церковь Софии, и святой преподобный Кирилл, и молитвы святых правоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных монахов иерейского чина».[75]

Забавно, что сейчас вновь объявились сторонники «небесной версии». Так, Ю.В. Кривошеев пишет: «…вмешательство божественных сил (самого Творца, святой Софии, Кирилла и других святых православной церкви) свидетельствует о каких-то неведомых и самим этим силам причинах божественного происхождения непоявления монголов под стенами волховской столицы».[76]

Сей пассаж я оставлю без комментариев, лишь замечу, что труд Кривошеева редактировал профессор и рецензировали еще два профессора, да и вообще он напечатан по постановлению Редакционного совета Санкт-Петербургского университета. Мы же в разделе Великое княжество Смоленское узнали о сговоре с татарами князя Ярослава Всеволодовича.

Через некоторое время после разорения Рязани (дней или недель?) туда прибыл из Чернигова безудельный рязанский князь Ингварь Ингваревич. Вслед за князем объявился и епископ Ефросин. Он также спасся от гибели, потому что находился где-то в отъезде (может быть, в Муроме).

Предстояла трудная задача – уничтожить следы нашествия монгольских орд. Князь и епископ прежде всего позаботились отдать последний долг погибшим. Они собрали уцелевших священников и дьяконов и принялись за погребение мертвых. Столица была очищена от гниющих трупов, и опять освящены обгорелые храмы. Города и селения мало-помалу стали наполняться жителями, которые возвращались из лесов.

С особенными почестями преданы были погребению тела убитых князей. Отыскав труп Юрия Игоревича, Ингварь отправился в Пронск, собрал там рассеченные члены Олега Красного, принес их в Рязань и положил обоих дядей в одной гробнице, в соборной церкви Бориса и Глеба, а возле них в другую гробницу положил тела двух братьев Глеба и Давида. Потом он послал людей на Воронеж взять останки Федора Юрьевича и принести в удел покойного ко храму Николая Корсунского. Здесь Федор был похоронен вместе с женой и сыном, а над гробами их поставили три каменные креста.

Следует заметить, что татары разорили не все Рязанское княжество. Их полчища шли в основном по льду и берегам рек Дона, Оки и Прони. Поэтому часть разоренных городов в течение года – двух были восстановлены, но другие навсегда остались лежать в развалинах.

После смерти Ингваря Ингваревича в живых на Руси не осталось никого из рязанских князей. В связи с этим татары отпустили из плена захваченного еще в 1237 г. князя Олега Ингваревича. Из событий его шестилетнего княжения известно только, что в 1257 г. приехали татарские численники и «перечислили всю землю Суздальскую, Рязанскую и Муромскую за исключением духовенства». В следующем году Олег скончался, в среду на Страстной неделе чернецом и схимником. Летописец заметил при этом, что он был погребен в церкви Святого Спаса (следовательно, против обыкновения, не в Борисоглебском соборе).

Олегу наследовал его единственный сын Роман. Он прокняжил 12 лет. Летописи сообщают только о мученической кончине Романа Олеговича в Орде 19 июля 1270 г. Будучи обвинен в хуле хана Менгу-Тимура и его веры, Роман был вызван в Орду, где его принуждали принять «бесерменскую веру». В ответ на это Роман стал вновь поносить веру хана и славить христианскую, за что был подвергнут страшным мучениям: татары отрезали ему язык, пальцы рук и ног, губы и уши и, содрав с головы князя кожу, повесили голову на копье и надругались над ней. Князь-мученик причислен православной церковью к лику святых еще до собора 1547 г.

Лично я очень сомневаюсь в официальной версии убийства Романа Олеговича. С 1261 г. в Орде не только существовала, но и находилась под покровительством ханов Сарайская православная епархия. Десятки русских князей годами жили в Орде, вспомним того же Федора Чермного, но их почему-то никто не принуждал сменить веру. Все же убитые в Орде русские князья – Михаил Черниговский в 1246 г., Михаил Тверской в 1318 г., Дмитрий Тверской в 1326 г. и др. – стали жертвами интриг владимирских, а позже московских князей. Нетрудно предположить, что с Романом Олеговичем произошел аналогичный случай, но заказчикам убийства удалось уйти от суда истории. С.М. Соловьев коротко написал об этом: «Неизвестно, кто оклеветал Романа».[77]

В 1288 г. татары совершили набег на Рязанское княжество. Судя по всему, Рязань взята не была. Рязанский историк В.А. Сёмин писал: «В 1293 г. ханский брат Дюдень окончательно довершил разгром древней столицы Рязанского княжества».[78]

Откуда взялась эта информация – неизвестно, ни один иной источник не упоминает о походе Дюденя в Рязанское княжество.

Таким образом, у нас нет оснований полагать, что после 1239 г. в течение ста лет Рязанское княжество подвергалось татарским нашествиям, если не считать набега 1288 г.

Увы, нашим романистам и даже маститым историкам нравилось в красках расписывать «ужасы ордынского ига». Так, тот же Иловайский утверждает: «Над Рязанскою землею более, нежели над какою-либо другою частью России, тяготело варварское иго. Какая могла быть безопасность в стране, не имеющей естественных границ и совершенно открытой с юго-востока, в соседстве с варварами, которые не пропускали ни одного удобного случая пограбить русские города и селения? А при отсутствии безопасности могло ли население, в особенности сельское, много заботиться об улучшении своего хозяйства? Завидев густое облако пыли или отдаленное зарево пожара, народ спешил собирать свои семейства и стада; захватывал то, что можно было унести с собою, и, если успевал, спасался в соседние леса; бедные хижины оставались на жертву огню, а неубранная жатва исчезала под копытами татарских коней. Жители поэтому искали более безопасных мест для поселения и целыми толпами уходили далее на север, особенно в московские владения, сравнительно наслаждавшиеся гораздо большим спокойствием».[79]

Но, увы, в его солидной монографии есть лишь упоминание о набеге 1288 г. и нет никаких фактов, я уж не говорю, цифровых данных о бегстве рязанского населения в Московское княжество.

Представим себе картинку: рязанские князья регулярно выплачивают дань золотоордынскому хану, а хан дополнительно посылает отряды татар грабить княжество. Да с какого перепугу? Ну, сожгут лихие джигиты деревни и посевы, перебьют жителей, а дань-то платить кто будет?

На самом деле все без исключения походы татар на Русь от Батыевой рати до середины XIV в. были лишь реакцией на действия тех или иных русских князей.

Ситуация коренным образом меняется во второй половине XIV в., когда в Орде начинается «замятня великая». Ханы в Сарае меняются чуть ли не ежегодно. И вот тогда крупные и средние татарские феодалы («полевые командиры») начали нападать на русские земли и творить то, что так красочно описал Иловайский.

Но нет худа без добра. Если раньше нападение на ордынских послов и их охраны считалось бунтом против хана, то теперь уничтожение русским князем отрядов «полевых командиров» стало делом вполне законным, и практически всегда сарайские ханы смотрели на это сквозь пальцы.

Весьма любопытно, что за 100 лет, последовавшие за «батыевым» разорением, Рязанское княжество существенно увеличилось в размерах. На западе Рязанской земли в 1246 г. распалось на множество мелких уделов большое Черниговское княжество. «Рязанские князья не преминули воспользоваться ослаблением соседей, так что в начале XIV в. их пограничная линия на западе шла от верховьев Мечи и Зуши к среднему течению Упы, потом к устью Протвы и далее вверх по этой реке. По крайней мере, в договорной грамоте Олега Ивановича с Дмитрием Донским (1381 г.) города Лужа, Верея и Боровск называются местами прежде бывшими рязанскими».[80]

Тарусские князья какое-то время были вассалами рязанских князей. Рязань захватила и земли по реке Лопасне. «Духовное завещание Ивана Ивановича, 1356 г. показывает, что московские приобретения увеличились еще Каширою, Боровском и другими местами которые также в XIII в. были отторгнуты рязанцами от Северских княжеств».[81]

До сих пор неизвестно, где проходила южная граница Рязанского княжества.

«На юго-востоке граница княжества далеко перешагнула за реку Воронеж и углубилась в степи. В конце XIII и начале XIV вв. она определялась русскими поселениями, разбросанными по левому берегу Дона с одной стороны и по правому Хопра и Великой Вороны с другой; по крайней мере, мы знаем, что эти реки отделяли Рязанскую епархию от Сарайской. Последняя была учреждена во второй половине XIII в. в Сарае для русских и татарских христиан, на всем пространстве южной России между Волгою и Днепром.

До нас дошла целая история спора, который возник между рязанскими и сарайскими епископами вследствие того, что последние старались распространить свою власть на места, лежавшие по правому берегу Вороны и Хопра. Митрополиты Максим, Петр и Феогност – при последнем это дело рассматривалось на соборе в Костроме, обыкновенно решали его в пользу рязанских епископов, прямо называя упомянутые реки рязанским пределом. Притязания сарайских епископов, однако, не прекращались до времен митрополита Алексея, который около 1360 г. своею грамотою окончательно утвердил спорные места за Рязанскою епархиею.

Вся эта часть степей по левую сторону Дона на восток от Воронежа до берегов Хопра и Вороны известна была в те времена под общим названием Червленого Яра и представляла обширное поле для русской колонизации, когда исчезло в этих местах господство половецких орд. Татары, заступившие их место, не кочевали здесь такими густыми массами, как половцы, и, вероятно, по воле самих ханов, не препятствовали распространению на юге русских поселений.

Эти поселения, расположенные по течению главных рек, явились здесь еще в XIII в., о чем свидетельствуют грамоты митрополитов Максима и Петра, на которые ссылается Феогност. Последний в своей грамоте, писанной между 1334-м и 1353 гг. упоминает о городах по реке Вороне. Частые набеги ордынских хищников заставили русских князей прибегнуть к содержанию в степи караулов, которые могли бы вовремя извещать об опасности. Начало таких караулов относится ко второй половине XIV в.; они упоминаются в первый раз в грамоте митрополита Алексея (около 1360 г.); у Феогноста о них еще не говорится ни слова. В начале это были не более как скрытые притоны разъезжих сторожей и станичников, имевших обязанности наблюдать за движениями татар; а в последующие века из них развилась целая и довольно сложная система пограничной стражи».[82]

Возникает вопрос, что из себя представляла паства, за право «окормлять» которую спорили рязанский и сарайский епископы? Это было в основном православное русское население, подчинявшееся своим атаманам (ватманам), а те, в свою очередь, платили дань татарским баскакам или тиунам князей рязанских. По многим признакам жителей Червленого Яра и его окрестностей можно считать предками донского казачества.

Иловайский утверждает: «…сохранился отрывок «из сказки козловского попа»: «Червленый де Яръ усть Воронеже реки верстъ съ тридцать на низъ, а жильцы когда на томъ бывались, того онъ неведаетъ… А другой де Червленый Яръ на реке на Хопре усть реки Савалы, а впала Савала ниже Вороны отъ Воронежскаго устья верстъ со ста».

Из всего этого мы заключаем, что Червленый Яр в тесном смысле назывались: во-первых, река, впадающая в Дон между Тихою Сосною и Битюгом; во-вторых, часть берега при устье Савалы, которая впадает в Хопер с правой стороны пониже реки Вороны. Потом это название распространилось на земли, лежащие между тем и другим Червленым Яром; а в XIV ст. под ним разумелось все степное пространство, заключенное между реками Воронежем, Доном, Хопром и Великой Вороной».[83]

А теперь перейдем к делам церковным. Около 1239 г. умер епископ Евфросин Святогорец. За период с 1237-го по 1284 г. не имеется сведений о том, что в Рязани был епископ. В приписке к Рязанской Кормчей книге под 1284 г. упоминается епископ Иосиф. Следующим за Преосвященным Иосифом в списках Рязанских иерархов значится святитель Василий, Рязанский чудотворец.

Василий принял монашеский постриг в Муроме. Несмотря на то что Василий был «муж праведен и благочестив», тем не менее он «был оболган, заподозрен в нецеломудрии и изгнан народом из Мурома. Некоторые в ослеплении были даже готовы убить его, но святитель Василий упросил их, говоря: «Отцы и братия! Дайте мне немного времени, до третьего часа следующего дня». Кротость святителя смягчила жестокие сердца. Согласившись, все разошлись по домам.

Праведник всю ночь молился со слезами в Борисоглебском храме: совершив всенощное бдение, затем в Благовещенской церкви совершил молебен перед чтимой иконой Божией Матери.

Взяв с собой эту икону, Василий пошел к Оке, навсегда оставляя Муром. Подойдя к реке, Василий снял с себя мантию, разостлал ее на воде и, взойдя на нее с образом Богоматери, поплыл вверх по реке, против течения.

Это было чудо. Господь совершил его, чтобы явить людям невинность святителя. Мантия сделалась для праведника легким кораблем, а Промышление Божие и заступление Богоматери – кормилом. Пораженные чудом, муромцы возопили со слезами: «О святый Владыко Василий! Прости нас грешных. Согрешили пред тобою, Отче святый Владыко, не забуди нас, рабов твоих».

Но святитель Василий был взят от муромских жителей «во мгновение ока». Предание повествует, что жители Рязани перед самым появлением там святителя Василия собрались в храм к вечернему богослужению. Диакон, выйдя из алтаря на амвон, первым увидел святителя и потому вместо обычного возглашения «Благослови, Владыко», воскликнул: «Владыка грядет, сретайте его!» Тогда весь народ поспешил на берег Оки на встречу святителю и, увидев его, плывущего на мантии с Пречистым Ликом Богоматери, приняли его с великой радостью. Великий князь Рязанский Олег «срети его со кресты».

Но недолго пришлось рязанской пастве быть под окормлением чудесно дарованного им святителя. В 1288 г., во время одного из опустошительных набегов татар, Рязань со всеми ее храмами была разрушена. И вновь святитель Василий под покровом своей избавительницы – Муромской иконы Богоматери – приплыл на своей мантии по Оке и притоку ее Трубежу к церкви Бориса и Глеба Переяславля. Здесь он основал новую епископию, а церковь святых страстотерпцев Бориса и Глеба с этого времени стала соборной. Здесь и закончил свой святительский подвиг Преосвященный Василий. 3 июля 1295 г. он отошел ко Господу. Святое тело его было погребено в Борисоглебском соборе. (При перестройках собора могила оказалась снаружи храма)».[84]

Увы, судя по всему, это красивая сказка с вкраплениями подлинных событий. Видимо, Василий немного согрешил в Муроме, а потом сел в лодку или ушкуй и отправился в Старую Рязань, где его никак не мог встречать великий князь Рязанский Олег, так как Олег Ингваревич Красный умер в 1258 г., а Олег Иванович Великий родится через 8 лет после смерти святителя Василия. Данными о разрушении Старой Рязани «со всеми ее храмами в 1288 г.» историки не располагают. Есть только краткое упоминание о набеге татар. Полное же разорение Рязани, безусловно, было бы зафиксировано многими летописцами.

Другой вопрос, что столица Рязанского княжества в период между 1288-м и 1294 г. была перенесена в Переяславль-Рязанский. С 1300 г. в летописях все чаще начинает упоминаться Переяславль. Его географическое положение было более выгодно по сравнению со Старой Рязанью, а также он представлял собой более сильную в фортификационном отношении крепость.

Любопытно, что в 1858 г. Иловайским было высказано мнение, что «Сказание о святителе Василии» относится не к Рязанскому епископу Василию I, а к современнику князя Олега Ивановича епископу Василию II, который был возведен на Рязанскую и Муромскую кафедры святителем Алексием, митрополитом Московским в 1356 г. К мнению Иловайского позже присоединился архиепископ Харьковский (впоследствии Черниговский) Филарет (Гумилевский).

В защиту предания о святителе Василии I выступили местные рязанские историки, справедливо ссылавшиеся на установившуюся в Рязанской церкви традицию и на существование в Переяславле-Рязанском древнего епископского Борисоглебского собора, в котором был похоронен святитель Василий I.

Так или иначе, но с конца XIII в. все рязанские епископы имели кафедру не в Старой Рязани, а в Переяславле-Рязанском.

В конце XIII в. главным врагом Рязани становятся не татары, а хищные московские князья. В 1300–1301 гг. князь Даниил Александрович Московский с войском вторгся в Рязанское княжество. Сведений об этом походе сохранилось крайне мало. Так, в Лаврентьевской летописи говорится: «Того же лета (6809) в осенине Данило князь Московьскыи приходил на Рязань ратью и бился у Переяславля. И Данило одолел. Много и татар избито бысть. И князя рязаньского Костянтина некакою хитростью ял и приведъ на Москву».

В Троицкой летописи под 1300 г. имеется сходное известие: «Тое же осени князь Данило Московскии приходил ратью на Рязань, и билися у города у Переяславля, и князь Данила Московский измоглъ и много татары избилъ, и князя Констянтина Рязанскаго некакою хитростью ялъ и приведе к себе на Москву».

Возникает первый вопрос, связанный с рязанским походом Даниила Московского – его датировка: 1300-й или 1301 г.?

Уникальные подробности об этом нападении Даниила сообщает Никоновская летопись: «Того же лета князь Данило Александрович Московьский приходил ратью на Рязань, и бишася у града у Переславля и князь великы Данило Александрович Московский одоле, и много бояр и людей избил, а князя их Констянтина Романовича Рязанскаго некоею хитростию ял, крамолою их же бояр рязанских, и приведе его с собою на Москву, и дръжа его у себя в нятьи, но в бережении и в чести всяцей, хотяше бос я с ним укрепити крестным целованием и отпустити его в его отчину на великое княжение рязанское».

Историк Н.С. Борисов по сему поводу писал: «Сообщение Никоновской летописи увеличивает количество вопросов, связанных с рязанским походом Даниила, до трех. Первый – датировка похода. Второй – кого «избил» московский князь, «татар» или «бояр»? Третий – с какой целью Даниил держал в плену Константина Рязанского и достоверен ли пассаж Никоновской летописи о «чести», оказанной пленному князю в Москве?»[85]

Ниже Борисов делает весьма хитрое предположение: «Даниил, если верить дополнениям Никоновской летописи, не хотел озлоблять против себя рязанскую знать. Иное дело – «избиение» татар. Уместно вспомнить, что незадолго до рязанского похода Даниила, в 1299–1300 гг., хан Тохта одержал решающую победу над своим соперником Ногаем. Вероятно, рязанские татары были каким-то образом связаны с побежденным Ногаем. Их истребление не могло вызвать гнева Тохты, который использовал русских воинов для войны с Ногаем».[86]

Увы, никаких доказательств этой весьма сложной версии Борисов не приводит.

Лично я полагаю, что поход Даниила был обычным разбойничьим налетом, а «избитые» татары находились на службе у рязанских князей. Судя по всему, именно в ходе этого набега Москва сумела захватить город Коломну. Замечу, что Коломна имела важное стратегическое значение, поскольку расположена у впадения Москвы-реки в Оку. Первое упоминание в летописи о Коломне относится к 1177 г. Город был основан рязанскими князьями и всегда входил в состав Рязанского княжества. Теперь московские судовые рати получили свободный выход в Оку.

Золотоордынский хан Тохта никак не реагировал на захват Коломны и пленение Константина Романовича. Видимо, Константин был задержан в Москве с целью шантажа его сына Василия, который занял рязанский стол.

В 1306–1307 гг. князь Юрий Даниилович Московский затевает новую антирязанскую интригу. По его приказу в Москве был убит томившийся под караулом князь Константин Романович. Его сын рязанский князь Василий едет в Орду, где его убивают в 1308 г. Надо полагать, дело не обошлось без московского золота. Василий не оставил потомства, поэтому ему наследовал его двоюродный брат Иван Ярославич Пронский.

О княжении нового князя известно крайне мало. Так, в 1320 г. Юрий Даниилович Московский отправился в поход на Рязань. Однако до битвы дело не дошло, поскольку Иван Ярославич согласился со всеми требованиями московского князя.

Как повествуют некоторые западнорусские летописи, за киевского князя Станислава, изгнанного Гедимином из Киева и жившего в Брянске, рязанский князь Иван сватал свою единственную дочь Ольгу и, не имея сына, обещал ему за дочерью великое княжение рязанское. Станислав женился на Ольге и после смерти Ивана Ярославича был великим князем Рязанским.

На самом деле это лишь красивая легенда. Само существование киевского князя Станислава оспаривается многими историками.

Интересно, что Иван Ярославич был убит в Орде в 1327 г. по приказу хана Узбека. Нетрудно догадаться, что натравили хана на рязанского князя те же персонажи, которые годом раньше организовали убийство в Орде князей Дмитрия Михайловича Тверского и Александра Новосильского.

В 1327 г. на рязанский стол сел сын убитого Ивана Иван Коротопол. В 1339 г. он ездил в Орду платить дань хану Узбеку. На обратном пути из Орды Коротопол встретил Александра Пронского, везшего в Орду дань, и ограбил его по приказу татарского посла князя Товлубия, а потом и убил.

Через два года сын убитого пронского князя Ярослав Александрович привел к Переяславлю-Рязанскому татарскую рать вместе с послом Киндяком. «Князь Иван Коротопол затворился в граде Переяславле и бился с ним весь день, а к ночи выбежал из града. И посол Киндяк с татарами вошли во град и много зла сотворили христианам, иных побили, а иных пленили». Так рассказано об этом в «Истории Российской» Василием Татищевым.

В следующем 1343 г. князь Иван Коротопол умер, а по другим источникам – был убит.

На короткое время Ярослав Александрович Пронский становится правителем Рязанского княжества. Но, видимо, из-за разорения Переяславля-Рязанского его татарами, а также из-за ненависти горожан он в 1342 г. делает своей резиденцией и столицей княжества город Рославль. Там он и скончался в 1344 г.

На престол вступает его брат Иван Александрович, который вновь делает столицей Переяславль-Рязанский. Любопытно, что по поводу имени и отчества нового рязанского князя несколько столетий спорят историки. Дело в том, что летописи – Воскресенская, Никоновская и Симеоновская, не зная совсем Ивана Александровича, сообщают под 1350–1351 гг. о кончине князя (по Никоновской летописи – великого князя) Василия Александровича. В Львовской же летописи князь Рязанский, умерший в 1351 г., назван «Василий Ярославич Александрович (или Александровича)», то есть Василий – сын Ярослава Александровича. Доверяя более свидетельству современных грамот, известия летописей Воскресенской и Никоновской считаются некоторыми историками (Иловайским, Добролюбовым, Экземплярским) ошибочными (указанные авторы не пользовались летописями Симеоновской и Львовской), и Иван Александрович из грамот признается тем же лицом, что и Василий Александрович из летописей.

Существует и иное мнение (Н.А. Баумгартена), что, несомненно, княживший на Рязани после убиения Коротопола (1343 г.) великий князь Иван Александрович был братом Ярослава и Василия Александровичей.

Для согласования же летописных известий, на основании которых можно предположить, что в промежутке между Иваном Коротополом и Олегом Ивановичем великое княжение занимали Ярослав и Василий Александровичи, с грамотами, которые совсем не упоминают их в числе великих князей Рязанских, высказывается предположение, что «Иоанн Александрович, по каким-либо неизвестным причинам (может быть, душевный или телесный недуг), не мог лично защищать свои интересы, и поэтому за него выступали его братья как в борьбе с Коротополом, так и в управлении великим княжеством».

По мнению историков, отождествляющих Василия Александровича с Иваном Александровичем, в годы княжения на Рязани его брата Ярослава (1342–1344), занимавшего Рязанское великое княжение помимо старшего брата Ивана только по воле хана, Иван Александрович, по-видимому, сидел в Пронске, а после смерти Ярослава занял великокняжеский стол и умер великим князем в 1350–1351 гг.

Н.А. Баумгартен, сомневаясь, чтобы братья Ивана Александровича Ярослав и Василий занимали великое княжение, считает Ивана Александровича князем Пронским до 1342 г. и великим князем Рязанским, «по всей вероятности», с 1342 г. По мнению того же автора, Иван Александрович скончался «до 1353 г.», когда летописи впервые называют его сына Олега великим князем Рязанским. В дополнение к последнему мнению А.Е. Пресняков справедливо полагает, что у нас нет основания утверждать, что князь Иван не занял старшего Рязанского стола (в Переяславле) еще при жизни брата Ярослава, так как последний умер князем в Пронске.

Еще большие споры идут об отчестве Ивана (Василия) Александровича. В капитальном историко-генеалогическом своде В.М. Когана и В.И. Домбровского-Шалагина «Князь Рюрик и его потомки» на странице 428-й говорится: «Иван Александрович (? – 1351), удельный князь Пронский. Родился, вероятно, в Пронске; второй сын Александра Михайловича, удельного князя Пронского, от брака с неустановленным лицом. Сел на удел в Пронске около 1342–1344 гг. и пребывал на нем до 1351 г. Судя по родословным, потомства он не оставил». В том же издании на странице 458-й говорится: «Князь Иван Иванович Коротопол был женат на неизвестной, от которой имел сына Олега и дочь Анастасию».

Д.И. Иловайский считал отцом Олега и Анастасии Ивана Александровича Пронского. Того же мнения придерживаются и современные историки – биографы Олега Рязанского Александр Быков и Ольга Кузьмина.

Лично я считаю этот вопрос открытым.

Чтобы не возвращаться к судьбе Анастасии, не важно, кто из Иванов был ее отцом, скажу лишь, что она вышла замуж за татарского мурзу Солхомира.

В 1371 г. из Орды ко двору Олега Рязанского прибыли два мурзы – Солхомир и Едуган (в переводе с татарского – «сильно хитр»). Оба они крестились. Солхомир, названный Иоанном Мирославичем, получил боярство в Рязани вместе с рукой княжны Анастасии Ивановны. От их брака родился единственный сын Григорий Иванович (Солхомиров), тоже боярин, у которого было четыре сына, которые также стали рязанскими боярами. От них пошли дворяне Апраксины.

Что касается мурзы Едугана, то он получил имя Андрей, а его прежнее имя было переведено на русский, и он стал Хитровым. Именно от него вел свою родословную дворянский род Хитровых.

Глава 5

Начало правления Олега Великого

В 1330[87] г. у князя Ивана, то ли Ивановича, то ли Александровича, родился сын Олег, которого единственным среди рязанских князей позднейшие историки станут называть Великим. Спору нет, это название не общепринятое, великими у нас могут быть только московские правители, а князья остальных земель – жадные и глупые люди, не видевшие исторической перспективы. Тем не менее я буду называть Олега Ивановича Великим, во-первых, потому, что он этого заслуживает, а во-вторых, чтобы его не путать с Олегом Ингваревичем и другими Олегами из рода Рюриковичей.

В 1350 г. Олег стал великим князем Рязанским. До этого его уделом был город Ростиславль, который, впрочем, и остался под его личным управлением.

В июне 1353 г. произошла первая победа молодого князя. Рязанская дружина выбила москвичей из города и волости Лопасни, которые когда-то входили в состав рязанских владений. Лопасненский наместник Михаил Александрович был пленен и отведен в Переяславль-Рязанский, а через некоторое время выкуплен московским правительством. По утверждению рогожского летописца, «князь Олег еще тогды молод был, младоумен, суров и свиреп сыи с своими рязанци, с потаковникы ему с бродни, много зла христианом сътвориша…» Московская летопись упрекает рязанцев в жестоком обращении с пленным наместником: «И биша его и многы пакости ему сътвориша».

Упомянутые летописцем бродни (или бродники) – это казаки, селившиеся на окраинах Рязанского княжества, некая вольница, занимавшаяся грабежом и периодически поступавшая на службу рязанских князей.

Так Лопасня отошла к Рязанскому княжеству.

Московский князь Иван II Красный отправился в Орду жаловаться на Олега. В том же 1353 г. в рязанских рукописях приводится сообщение о том, что «посол из Орды приходил на Рязань учинить межу московским князьям».

Посол вынудил Олега обменять часть своих левобережных земель на Лопасню и ряд других мест, ранее принадлежавших Москве. Обмен этот для Рязани был явно неравноценным, так как Москва получала Новый Городок, Верею, Лужу, Боровск. Московские же правители своих обязательств не выполнили и Лопасню не отдали.

В 1352 г. на Русь пришла страшная беда – «моровая язва». По свидетельству летописцев, в городах Глухове и Белозерске от язвы вымерли все жители до единого. В 1353 г. в Москве от язвы умирают все дети князя Симеона, митрополит Феогност, а затем и сам Симеон Гордый.

Наследником Симеона Гордого становится его брат Иван Красный, третий сын Ивана Калиты. (Второй сын Даниил Иванович умер ребенком или подростком.)

Через несколько месяцев после смерти брата (боялся мора или собирал деньги) Иван Красный едет в Орду за ярлыком. Его единственным конкурентом является Константин Васильевич, князь Суздальский. Он был внуком Андрея Ярославича – младшего брата и конкурента Александра Невского. Замечу, что потомки Андрея Ярославича долгие годы, до Василия Шуйского включительно, оспаривали право на старшинство у потомков Ивана Калиты. Мотивировалось это тем, что хотя Андрей был и младшим братом Невского, но великим князем Владимирским он стал раньше.

Спор в Орде традиционно решили деньги, и великим князем Владимирским стал Иван Красный. Но этот ярлык ни в Суздале, ни в Нижнем Новгороде не признали. Лишь смерть Константина Суздальского в 1354 г. положила конец спору с Иваном Московским.

В 1355 г. в соседнем Муромском княжестве началась усобица между князьями. С помощью татар и Олега Рязанского власть захватил Федор Глебович. Олег и Федор подписали «докончание», то есть мирный договор. Сам текст его до нас не дошел, но с этого времени муромские князья становятся вассалами Олега.

Стоит отметить довольно характерный эпизод: 3 февраля 1356 г. в Москве произошло убийство Алексея Петровича Хвоста Босоволкова – тысяцкого. «И бысть мятеж велий на Москве того ради убийства. И тако тое же зимы по последнему пути болшии бояре московстии отъехаша на Рязань з женами и з детми». То есть убийцы тысяцкого – бояре, боровшиеся с ним за власть, в первую очередь Вельяминовы, бежали в Рязань, уверенные, что там их не достанет гнев московского князя.

Тысяцкий в то время ведал в Москве вопросами финансового и судебного надзора, возглавлял городское ополчение. Вельяминов был тысяцким при Симеоне Ивановиче Московском и выступал за полное удовлетворение денежных запросов Орды, что приводило к увеличению поборов с подданных великого князя. Хвост выступал против проордынской политики (то есть против повышения налогов). Иван Иванович, брат князя Симеона, придерживался антиордынской позиции. Поэтому, унаследовав княжество после смерти Симеона, он поставил тысяцким Алексея Петровича. Позиция Хвоста была, по сути, популистской. Покуда Иван Иванович не правил и не отвечал лично перед Ордой за недоимки, он поддерживал Хвоста. Однако, став великим князем и отправившись в Орду, он осознал, насколько его власть и сама жизнь зависят от размеров ордынского выхода. Поступок Вельяминова и его сторонников получил одобрение в Орде.

В 1357 г. в Москву из Орды приезжает посол Иткар «про запрос ко всем князем русским». В том же году великий князь Иван Иванович и все русские князья едут в Орду, где в это время произошло убийство Чжаннибека и захват власти его сыном Бердибеком. В 1358 г. вернувшийся из Орды Иван Иванович «перезва к себе паки [перезвал снова] дву бояринов своих, иже отъехали были от него на Рязань, Михайло и зять его Василей Васильевич [Вельяминов]».

Согласно рогожскому летописцу, Иван Иванович принял своих бояр в Орде, а не по возвращении в Москву. Возможно, что хан напрямую повлиял на решение московского князя, и тот вынужден был простить преступников. Они в конечном счете добились своего: должность московского тысяцкого вновь перешла к Вельяминову. Эта должность так за ним и осталась. Вероятно, Иван Красный временно стал поосторожнее.

Бегство московских бояр в Москву показывает нам крайне враждебные отношения между двумя княжествами и дружественный по отношению к Рязани нейтралитет Сарая.

В 1358 г. ханский посол Маглет-Хожа явился в Рязанскую землю. Московские летописи пишут, что посол «много в них зла сътвори», после чего «к великому князю Ивану Ивановичю присылал о разъезде земля Рязанскиа, князь же великии не впусти его в свою отчину». В Троицкой летописи данные события описываются так: «Въ лето 6866 выиде посолъ великъ из Орды, царевъ сынъ, именемъ Маматхожа, на Рязанскую землю и много въ нихъ зла сътвори, и къ великому князю Ивану Ивановичю присылалъ о разъезде земля Рязанскiа, князь же великiи не впусти его въ свою отчину въ Русскую землю и потомъ на борзе отъ царя въ Орду позванъ бысть Маматхожа, занеже ко царю въ коромолу вниде, и въ Орде царева любовника убилъ, а самъ побежалъ къ Орначю, и гонци постигоша его и яша, и тамо убьенъ бысть повеленiемъ царевымъ». В Никоновской летописи нет указания на «зло», зато сказано, что посол намеревался «пределы и межи утвръдити нерушимы и непретворимы». Посол был вскоре отозван в Орду и убит там. Никоновская летопись объясняет это тем, что «клевета прииде на него царю».

Видимо, ханский посол действительно намеревался установить (и установил) новые переделы и межи между Москвой и Рязанью, причем сделал это в пользу Рязани, что московские летописцы расценили как «зло». Тогда становится понятно, почему Иван Красный не пустил посла в свою отчину, а впоследствии, вероятно, московский князь и оклеветал Маглета.

Важнейшим событием, изменившим ход истории в Восточной Европе во второй половине XIV в., стала усобица в Орде, которую на Руси окрестили «замятней». Золотым веком Золотой Орды, да простит меня критик за тавтологию, стало правление хана Узбека (1312/13—1342 гг.). Это было не только время наибольшего военного могущества Орды, но и время стабильности и порядка в ее пределах. Хорошим подтверждением этому служат сведения Ибн-Арабшаха, арабского историка XV в., о том, что караваны из Хорезма проходили на телегах совершенно спокойно, «без страха и опаски», до самого Крыма в течение трех месяцев. Не было надобности возить с собой ни фураж для лошадей, ни еду для сопровождавших караван людей. Более того, караваны не брали с собой проводников, так как в степях и земледельческих районах было густое земледельческое и кочевое население, у которого можно было все необходимое получить за плату.[88]

Хану Узбеку наследовал его старший сын Танибек (Исанбек), но через несколько недель он был убит братом Джанибеком (Чанибеком). Джанибеку удалось править сравнительно долго, с 1342-го по 1357 г. Внешне ситуация при Джанибеке не изменилась по сравнению с временем Узбека, но крупные ордынские феодалы – эмиры, улусбеки и темники – приобретали все большую власть и все менее оглядывались на хана.

В 1357 г. эмир Тоглу-бай уговорил Бердибека, сына хана Джанибека, устроить переворот и убить захворавшего отца. Тоглу-бай с несколькими нукерами вошел в ханский шатер и убил Джанибека на ковре, где тот возлежал. Тотчас же в шатер ввели Бердибека, и здесь же началось приведение к присяге находившихся в стане эмиров. Всех, кто отказывался присягнуть Бердибеку, тут же убивали.

Интересно изложение событий в Орде в Никоновской (Патриаршей) летописи. Под 6865 г. (1357 г.) там говорится: «Того же лета замятня во Орде не престааше, но паче возвизашеся». Далее говорится, что у Джанибека был темник Товлубий (Тоглу-бай). Он был умен, хитер и влиятелен. Желая быть на первых ролях в Золотой Орде, он начал «шептати цареву сыну Чянибекову Бердибеку, хваля его и вознося, глаголя: «яко время ти есть седети на царстве, а отцу твоему уже время снити с царствиа». Товлубий уговорил Бердибека убить отца. Заговорщики привлекли на свою сторону «многих князей ордынских», обещая им разные выгоды. Когда все было подготовлено, они вошли к Джанибеку и удавили его. После этого «Бердибек по нем сяде на царстве, и уби братов своих 12; окаанным князем, и учителем своим и доброхотом Товлубием наставляем отца своего уби и братью свою поби…»

Бердибек процарствовал всего два года, а затем был убит вместе со своим фаворитом Тоглу-баем (Товлубием). А вот после гибели Бердибека в Орде начинается действительно замятня. На золотоордынском престоле за 20 лет сменилось, по разным оценкам, от 20 до 25 ханов. Причем ордынских документов, раскрывающих этот период, не сохранилось. Поэтому историки дают хронологию правления ханов по обрывочным сведениям русских летописей, арабских историков, а главное, по найденным золотоордынским монетам. Имена многих ханов известны лишь по надписям на монетах.

Политический кризис в Золотой Орде усугублялся страшной пандемией 1346–1350 гг. – чумой, занесенной из Китая в 1346 г. Особенно тяжелой эпидемия оказалась для Дешти, Кипчака, Крыма и Булгарии. Как сообщают под 1346 г. русские летописи: «бысть от бога на люди подо восточною страною, на город Орнач (Ургенч) и на Хазьторокань (Астрахань) и на Сараи и на Бездеж (Бельджамин на Итиле) и на прочие грады в странах их, бысть мор силен на Бесермены и на Татарове и на Оръмены и на Обезы и на Жиды и на Фрязы и на Черкасы и на всех тамо живущих, яко не бе кому их погребати». Только в Крыму тогда умерло более 80 тысяч человек.

Еще при хане Бердибеке выдвинулся эмир Мамай. По словам арабского историка Ибн-Халдуна, он занял в Орде должность беклярибека[89] и женился на дочери Бердибека. Происхождение Мамая неизвестно, но он не был потомком Чингисхана, что долго мешало ему объявить себя ханом Золотой Орды. Напомню читателю, что все татарские орды управлялись исключительно многочисленными (в силу полигамии) потомками Чингиса.

Мамай сверг хана Тимур-Хаджу (Темир-Ходжу) и объявил ханом Авдулу (Абдаллаха), потомка Узбек-хана. Произошло это, согласно Никоновской летописи, в 1362 г.

При Мамае монеты чеканились с самого начала от имени Абдаллаха, до нашего времени дошла монета, датированная 764 г. х. (21 ноября 1362 г. – 10 октября 1363 г.), что подтверждает и летопись. Большая часть монет с именем Абдаллаха чеканилась в Орде, то есть в походной ставке хана. Объясняется это тем, что городские центры Поволжья, особенно Сарай, принадлежали хану Абдаллаху и Мамаю только на короткий срок. Кроме Орды, монеты Абдаллаха чеканились в Азаке, Новом Сарае и Янгишехре (Новом городе) в Хорезме.

Мамаю пришлось вести долгую борьбу в Орде за единство власти. Одно время у Мамая с Абдаллахом был сильный соперник – Кильдибек (Гельдебек). О нем говорит и летопись, и монеты, дошедшие до нас. Монеты эти чеканились в 762 г. х. (1360–1361 гг.) и в 763 г. х. (1361–1362 гг.). То есть Кильдибек начал чеканку своих монет на год раньше Абдаллаха, во всяком случае, раньше, чем Мамай захватил фактическую власть на большей части территории Золотой Орды. Следовательно, Кильдибек одно время был соперником Хызра и Темир-Ходжи, от которых сохранились монеты, датированные 762 г. х. Судя по летописным и монетным данным, Кильдибек был убит в 1362 г. Рогожский летописец рассказывает об обстоятельствах смерти Кильдибека: «В Орде тако бысть замятня, Хидырев сын Мурут на единой стороне Волги, а на другой Кильдибек и межи их бысть сеча и Кильдибека убили».

Таким образом, у Мамая и Абдаллаха в том же году появился новый соперник в лице упомянутого Мурута, или, как его именует Никоновская летопись, Амурата Хидырева, брата царева, захватившего столицу Золотой Орды Сарай.

Смута росла и вширь, что отмечают летописи под тем же 1362 г. От Золотой Орды стали отпадать целые области. «Булат-Темир, князь ордынский, Булгары взял, и все грады на Волзе и улусы поимал и отня весь Воложский путь».

Отпадение Булгар вместе с захватом в руки Булат-Темира волжского торгового и военного пути нанесло, конечно, тяжелый удар единству Золотой Орды. Вслед за этим другой ордынский князь «Тогай, иже от Бездежа, той убо Наручад и всю ту страну взял и там о себе пребывале». Под Наручадской землей надо понимать область, лежавшую на реке Мокше и населенную мордвой.

Русские князья владели достаточно полной информацией о событиях в Орде. Ее приносили русские и другие купцы, по-прежнему функционировала Сарайская епархия, имевшая регулярную связь с митрополитом, почти ежегодно в Орду отправлялись русские посольства, в составе которых часто были князья и их сыновья.

Замятня поставила перед Русью две основные проблемы. Во-первых, кому из претендентов на ханский престол платить дань, а во-вторых, как относиться к походам на Русь претендентов или их воевод – как к «батогу божьему» или как к шайкам разбойников?

В ноябре 1359 г. умер великий князь Владимирский Иван Данилович Красный. Все братья Ивана к тому времени уже умерли, в живых остались лишь три внука Ивана Калиты: девятилетний Дмитрий и совсем маленький Иван[90] – сыновья Ивана Красного, а также шестилетний Владимир, сын умершего в июне 1353 г. удельного князя Серпуховского Андрея Ивановича.

Практически все русские, советские и нынешние «демократические» историки утверждают, что горизонтальная система передачи власти была архаична и лишь новая, вертикальная (от отца к сыну), отвечала интересам русского народа начиная с XIII–XIV вв. Замечу, что на Руси хотя и не было четких критериев передачи власти, уже с XII в. была не чисто горизонтальная, а смешанная система наследования. Естественно, что передавать княжеский престол, лишая власти тридцатилетнего закаленного в битвах сына, 60—70-летнему дяде не имело смысла, и таких случаев почти не было. Но как мог править девятилетний княжич?

И если Дмитрий остался на московском престоле, а затем получил Великое княжество Владимирское, то не потому, что он был вундеркиндом, и дело тут не в прогрессивности горизонтальной системы, а в боярах, тиунах и в прочем чиновничьем аппарате. Вся эта компания заботилась не об интересах Московского княжества и тем более «всея Руси», а лишь о своих мелких и корыстных интересах.

Надо ли говорить, что если приедет в Москву новый великий князь из Суздаля, Нижнего Новгорода или Галича, то, естественно, он оставит на своих местах лучших бояр, воевод, тиунов и т. д. И сделает это не из чувства справедливости, а ради собственной выгоды. А вот бездельников и казнокрадов выгонит «подчистую» и заменит их своими людьми из Суздаля и т. д. Таким образом, большинство усобиц на Руси было вызвано не неуемным честолюбием и эгоизмом удельных князей, а страстным желанием «аппарата» гарантировать себе несменяемость. Увы, это мы видим и сейчас – проворовавшийся или иным образом скомпрометировавший себя губернатор или министр никогда не станет простым инженером или даже профессором университета. Он до самой смерти останется «в обойме» – будут меняться лишь кресла и титулы.

Так стало и с девятилетним Дмитрием. Он был объявлен Московским князем, и в начале 1360 г. московский посол отправился в Одру за ярлыком на великое княжение Владимирское. Однако хан Невруз (Неврузбек?) предпочел передать ярлык его конкуренту – 37-летнему суздальскому князю Дмитрию Константиновичу, правнуку Андрея Ярославича. 22 июня 1360 г. Дмитрий Константинович был торжественно посажен на великокняжеский стол во Владимире.

Но московские бояре не пожелали признать Дмитрия Константиновича великим князем Владимирским. Малолетку Дмитрия Ивановича отправили в Орду. К тому времени хан Невруз был убит заяицким ханом Хидырем (Хидербег). Хидырь же был убит своим сыном Темир-Ходжой. И наконец Орда разделилась между двумя ханами – Абдулом (Абдаллахом), именем которого правил сильный темник Мамай, и Мюридом (Муратом, Амуратом).

Московские бояре отправили послов к последнему, и он дал ярлык малолетнему Дмитрию. Есть сведения, что за Дмитрия в Орде хлопотали также его родственники – князья ростовские и тверские, видимо считавшие, что для них гораздо безопаснее иметь на владимирском столе малолетку, чем взрослого.

Московские бояре посадили на коней всех трех малолеток – Дмитрия, Ивана Ивановича и Владимира Андреевича – и выступили с ними на Дмитрия Суздальского. У Дмитрия Константиновича не было сил защищать Владимир, и татарская рать без боя овладела столицей, а Дмитрий Иванович стал великим князем Владимирским.

Но вот в 1363 г. во Владимир к Дмитрию Ивановичу является ханский посол, но не от Мюрида, а от Абдаллаха, с ярлыком на великое княжение Владимирское. Мол, ярлык Мюрида плохой, а мой самый настоящий, покупай – не прогадаешь! Бояре, Митины кукловоды, не долго думали, положение у них шаткое, лучше получить еще один ярлык. Посла проводили «с честию» и богатыми дарами, а Митя поехал с боярами в Москву.

Узнав о сделке, хан Мюрид пришел в ярость и, чтобы наказать скупщиков поддельных ярлыков, прислал с князем Иваном Белозерским новый ярлык на Владимир Дмитрию Суздальскому. Тот обрадовался и занял владимирский стол, но просидел там только 12 дней, а потом Дмитрий Московский опять пришел на него с большим войском, выгнал из Владимира и осадил в Суздале. Московская рать опустошила окрестности Суздаля, и Дмитрий Московский, по выражению летописца, «взял наконец над его князем свою волю».

Воспользовавшись бессилием Орды, московские бояре начали творить беспредел. В летописи под 1363 г. говорится, что Дмитрий Московский «взял свою волю» над князем Константином Ростовским, а князей Ивана Федоровича Стародубского и Дмитрия Галицкого выгнал из их княжеств. Изгнанники убежали к Дмитрию Константиновичу Суздальскому. Но теперь Дмитрий Константинович узнал силу московской рати и не хотел больше вступать в конфликт со своим тезкой. И когда в 1365 г. ему из Орды опять привезли ярлык на великое княжение Владимирское, Дмитрий Константинович категорически отказался. Но можно допустить, что имела место и сделка суздальского князя с московскими боярами.

18 января 1366 г. в Коломне состоялась свадьба пятнадцатилетнего великого князя Владимирского Дмитрия Ивановича с двенадцатилетней Евдокией, дочерью Дмитрия Константиновича Суздальского. На свадьбе суздальский князь подарил зятю драгоценный пояс. Поступок вроде бы незначительный и ординарный, до 1917 г. все порядочные люди обеспечивали дочерей приданым. Но 67 лет спустя московские бояре используют этот факт для устроения новой страшной смуты на Руси.

Для Рязани был страшен не пояс, а передача Дмитрием Константиновичем в приданое дочери Мещерского края. Еще в 1298 г. из Большой Орды в Мещерские леса бежал князек Бахмет, сын Уссейна, и стал там одним из самых главных князей. Сын Бахмета Беклемиш крестился под именем Михаила и стал родоначальником князей Мещерских. По преданию, Михаил поставил в Андреевом городке храм Преображения Господня. Однако большинство жителей Мещерского края исповедовали ислам или язычество. Кроме Михаила, там были и другие крестившиеся мордовские князья. Так, в первой половине XIV в. появился какой-то мещерский князь Александр Укович. Обратим внимание, имя князя христианское, а отчество явно языческое.

Мещерские князья к середине XIV в. состояли в слабо выраженной вассальной зависимости от нижегородских князей. Вот Дмитрий Константинович и сплавил их в качестве приданого московскому зятьку. Теперь Рязань была окружена московскими владениями не только на западе и севере, но и на востоке.

А между тем на Руси свирепствовала моровая язва. В Переяславле-Рязанском, Пронске, Ростиславле в день умирали до сотни человек. Много князей умерло в других княжествах: младший брат Дмитрия Московского Иван, ростовский князь Константин, тверские князья Семен Константинович, Всеволод, Андрей и Владимир Александровичи, суздальский князь Андрей Константинович. А оставшиеся в живых князья начали споры за выморочные уделы.

Древний Суздаль, подобно Ростову, уже давно утратил свое значение. Старшие князья жили и погребались уже не в Суздале и не в Городце, а в Нижнем Новгороде, уже тогда богатом торговом городе благодаря своему выгодному географическому положению. Старший из Константиновичей – Андрей – княжил в Нижнем, оставив Суздаль младшему – Дмитрию. Но после смерти Андрея нижегородский престол занял самый младший брат – Борис Константинович.

Дмитрий не имел сил сам отнять у Бориса Нижний и поэтому послал за помощью в Москву. Дмитрий Московский направил к Константиновичам послов с увещеванием помириться и поделиться вотчиной, но Борис не послушался. Тогда на него был спущен ручной митрополит Алексей. Он отнял нижегородскую и городецкую епископии у суздальского владыки Алексея, и в то же время послом от московского князя в Нижний явился преподобный Сергий, игумен Радонежский. Он позвал Бориса Константиновича в Москву. Но тот отказался, и тогда Сергий по приказу митрополита и великого князя Московского затворил все церкви в Нижнем.

После этого на помощь Дмитрию Константиновичу из Москвы было прислано войско. И когда московские полки вместе с войском Дмитрия Константиновича подошли к Нижнему, Борис был вынужден выйти навстречу и с поклоном уступить. Дмитрий помирился с братом, сам сел в Нижнем, а Борису отдал Городец.

В 1365 г. на Рязань внезапно напал какой-то татарский князь Тагай. Ему удалось сжечь город, но князь Олег Иванович вместе со своими вассалами – муромским, пронским и козельским князьями пошел в погоню за татарами и настиг их «под Шишевским лесом на Воине». И «побиша князи рязанстии татар». В результате «злой сечи» Тагай бежал «во страсе и трепете мнозе быв и недоумевся, что сътворити, видя всех татар избиенных, и тако рыдаа и плача и лице одираа от многиа скорби, и едва в малой дружине убежаща».

Кары со стороны Орды в отношении Рязани не последовало, так как Тагай «сам о себе княжаще» «в Наручадской стране» «по разрушении Ординьском», то есть самочинно захватил власть в Наровчатской земле во время «замятни» в Орде в 1360–1361 гг., и заступаться за него в Орде не стали.

Примечательно, что в московской летописи муромский, пронский и козельский князья названы «князи рязанстии». Видимо, эти князья были связаны с Олегом Ивановичем докончальными грамотами, в которых они признавали его «старшим братом», и, в понимании соседей, их владения входили в Рязанскую землю.

То же самое можно сказать и о Елецком княжестве. Это княжество образовалось во второй половине XIV в., когда козельский князь Иван Титович разделил свою «отчину» между сыновьями, в результате чего младший сын Федор получил в правление город Елец и стал его первым удельным князем.

Границы Рязанского княжества в то время проходили по верховьям Дона, у среднего течения реки Воронеж и, возможно, Хопра, не выходя на правый берег Дона. Рязанский князь контролировал торговый путь из Москвы в Сурож и Кафу (Феодосию), который шел через Рязань по Дону. Также под контролем Олега Ивановича находился путь из Москвы-реки через Оку на Волгу. Это был речной путь в Казань, в Булгар и в Сарай.

Рязань была естественным щитом, прикрывавшим Москву. Использовать же Орду против Москвы рязанским князьям было себе в убыток. Ордынское воинство проходило как саранча по земле как врагов, так и союзников. Тем не менее жадные московские бояре всеми силами стремились стравить Дмитрия Ивановича с Олегом Рязанским. Для начала бояре решили поссорить рязанского князя с его вассалом пронским князем Владимиром Ярославичем. Замечу, что в Пронске правила своя династия князей, имевшая с Олегом Рязанским очень дальнего предка – Глеба Ростиславич Рязанского, умершего в 1177 г.

В 1370 г. Дмитрий Московский впервые напал на Тверь. Великий князь Литовский Ольгерд сумел собрать рать для отпора Москве лишь к концу 1370 г. В Рождественский пост он двинулся к Москве с братом Кейстутом, князьями Михаилом Тверским и Святославом Смоленским. Они подошли к Волоку Ламскому (Волоколамску) и с ходу начали штурм кремля. В ходе боя один литовец проткнул копьем князя Василия Березуйского, через час князь скончался, тем не менее приступ был отбит. Три дня литовцы грабили окрестности, а затем двинулись к Москве. Осада была начата 6 декабря 1370 г. Великий князь Дмитрий Иванович остался в Кремле, а двоюродный брат его Владимир Андреевич начал сбор войска в Перемышле (северном). К нему подошли пронский князь Владимир Дмитриевич и полки рязанского князя Олега Ивановича.

Вскоре Ольгерд убедился, что Кремля ему не взять, и предложил Дмитрию Ивановичу мир, желая скрепить его браком своей дочери и князя Владимира Андреевича. Но Дмитрий Иванович согласился только на перемирие до Петрова дня. Ольгерд двинулся назад, шел с большой осторожностью, все время опасаясь погони. Тверской князь Михаил возвратился в Тверь и вскоре помирился с Дмитрием Ивановичем.

Итак, рязанские полки помогли Дмитрию Ивановичу отстоять Москву. В «перемирной грамоте» с великим Литовским князем Ольгердом (июль 1371 г.) московские бояре настояли записать великими князями Олега Рязанского и Владимира Пронского. С начала XIV в. князья тверской, московский, суздальский, рязанский и смоленский писались великими князьями, а их вассалы, например, дмитровский, можайский, пронский, вяземский и др. – просто князьями или удельными князьями. В Рязанской земле (а Пронск входил в нее) мог быть только один великий князь. Причем решение о том, кто будет великим князем, принимали в Орде. Самовольно, не имея на то законных оснований, москвичи не могли в официальном документе именовать пронского правителя великим князем.

Москва подстрекнула Владимира Пронского ехать в Орду за ярлыком на великое княжение рязанское. Претендентов на ханский престол в Орде хватало. В итоге и Олег, и Владимир получили по ярлыку, но от разных претендентов на золотоордынский престол. И тут Дмитрий Московский решил силой помочь Владимиру.

В декабре 1371 г. московская рать вторглась в рязанские пределы. До нас дошел текст московского летописца, издевавшегося над князем Олегом: «Toe же зимы передь Рожествомъ Христовымъ бысть побоище на Скорнищеве съ Рязаньци. Князь великiи Дмитреи Ивановичь, събравъ воя многи и пославъ рать на князя Олега Рязанскаго, а воеводу съ ними отпусти Дмитрея Михаиловичя Волынскаго. Князь же Олегь Рязанскыи, събравъ воя многы, и изыде ратью противу ихъ. Рязанци же, сурови суще, другъ къ другу рекоша: «Не емлите съ собою доспеховъ, ни щитовъ, ни копья, ниже коего иного оружiа, но токмо емлите съ собою едины ужища кождо васъ, имже взяти начнете Москвичь, понеже суть слабы и страшливи и не крепци». Наши же Божiею помощiю укрепляющеся смирешемъ и въздыханiемъ, уповаша на Бога крепкаго въ бранехъ, иже не въ силе, но въ правде даеть победу и одолеше. И сретошася Рязанци, и бысть имъ бои на Скорнищеве. И поможе Богъ князю великому Дмитрею Ивановичю и его воемъ, и одолеша, а князь Олегъ едва убежалъ… И седе тогда на княженiи великомъ Рязанскомъ князь Володимеръ Пронскыи».

Во время его княжения в Рязани произошло некое народное возмущение, связанное со сбором дани. Судя по всему, рязанцы не хотели платить Владимиру Пронскому ордынский выход, ожидая, что скоро вернется к власти Олег Иванович и, естественно, возьмет дань повторно. И они не просчитались. Княжил Владимир недолго: «Въ лето 6880 князь Олегъ Рязанскыи, събравъ воя, приде ратью на Рязань изгономъ, на князя Володимера Проньскаго, и согна его, а самъ седе на княженiи на великомъ».

Вернул Олег Иванович свое княжение с помощью мурзы Солохмира из улуса Мохши. После чего Солохмир и еще несколько эмиров этого улуса перешли на службу к рязанскому князю. Об этом сообщается в родословных грамотах потомков Солохмира – Апраксиных, Хитровых и других, а также потомков Шая – Бугаковых, Голицыных, Татищевых и др.

Победив, Олег Иванович «изыма зятя своего князя Володимера Дмитриевича Пронского и приведе в свою волю». Из этой «воли» пронский князь уже не выходил до своей кончины, а умер он зимой 1373 г.

Несмотря на все притеснения со стороны Москвы, Олег Великий последовательно поддерживал Дмитрия Ивановича в борьбе с Литвой и Тверью. Об этом свидетельствуют две договорные грамоты Дмитрия Ивановича с Ольгердом (в 1372 г.) и Михаилом Тверским (1375 г.): первая в числе сторонников московского князя упоминает Олега Рязанского и Владимира Пронского.

Пользуясь «замятней» в Орде, Москва и Рязань перестали платить дань или по крайней мере стали выплачивать ее неаккуратно. Благо, иной раз даже было некому платить из претендентов на ханский престол.

Видимо, следствием этого стал татарский набег на Рязань в 1373 г. «Приидоша татарове ратью изо Орды от Мамаа на Рязань, на великого князя Олга Ивановеча, и грады его пожгоша и людей многое множество избиша и плениша, и со многим полоном отъидоша в свояси».

Войско же Дмитрия Ивановича все лето простояло на московском берегу Оки, но на помощь рязанцам так и не пришло. По мнению наших историков, это была мудрая политика в интересах Руси, а вот когда Олег Рязанский откажется помочь Москве в борьбе с татарами, то его заклемят «предателем».

Глава 6

Куликовская битва – мифы и реалии

В1374 г. фактический правитель Золотой Орды Мамай отправил в Нижний Новгород посла Сары-аку (Сарайку, по русским летописям) с конвоем из полутора тысяч всадников. Цель визита – выбить побольше денег. Но горожане с санкции ли князя Дмитрия Константиновича или нет, сие нам неведомо, перебили татар, а Сарайку взяли в плен. В ответ на избиение посольства отряды Мамая повоевали нижегородские волости – Киш и Запьянье.

Зимой 1376 г. войска Московского и Нижегородского княжеств (московскую рать возглавлял сын Корьята-Михаила Гедеминовича Дмитрий Боброк, перешедший на службу в Москву, нижегородскую – сыновья Дмитрия Константиновича Василий и Иван) отправились в поход «на Болгары».

Любопытно, что татарский историк З.З. Мифтахов утверждает,[91] что русские князья пошли в поход на Казань по приказу Мамая, так как булгарский эмир Азан отказался платить дань Золотой Орде.

16 марта 1377 г. русская рать подступила к Казани.[92] Далее, по версии С.М. Соловьева, основанной на русских летописях, события развивались так: «Казанцы вышли против них из города, стреляли из луков и самострелов. Другие производили какой-то гром, чтоб испугать русских, а некоторые выехали на верблюдах, чтоб переполошить лошадей. Но все эти хитрости не удались: русские вогнали неприятеля в город, и князья казанские Асан и Магомет-Солтан принуждены были добить челом великому князю; заплатили тысячу рублей Димитрию Московскому, тысячу – Новгородскому, три тысячи – воеводам и ратным людям; кроме того, летописец говорит, что русские посадили в Казани своего сборщика податей (дорогу) и таможенников».[93]

А вот З.З. Мифтахов, согласно булгарским летописям, описывает все иначе: «Москвичи захватили с собой заложника эмирского даругчина в Москве Гусмана, а нижегородцы – Сатылмыша. Гусман одновременно занимался «торговлей бобрами и меховыми одеждами», а Сатылмаш был не только даругчином, но и главным эмирским таможенником на Руси.

Когда русские войска подошли к Казани, то москвичи с ходу бросились на штурм казанских стен. Однако очень скоро они «обратились в паническое бегство». Дело в том, что булгары «ударили из неизвестных русским пушек». Поскольку русские не слышали, как грохочут пушки, то летописец записал так: «Казанцы производили какой-то гром, чтобы испугать русских».

Когда русские воины панически побежали от городских стен, «Марджан стремительно вылетел из города со своими казаками и рубил москвичей до Ягодного леса». В это время нижегородцы находились в Ягодном лесу и «с полным безразличием наблюдали за происходящим» до тех пор, пока их князь не приказал им выйти на опушку леса. Однако через некоторое время они снова вошли в лес. Когда стало ясно, что выманить нижегородцев из леса не удастся, Марджан вошел в город. После этого москвичи и нижегородцы, двигаясь медленно, с большими предосторожностями, подошли к городу…

Когда русские войска приблизились второй раз к стенам крепости со стороны Булака, позади них появилась конница Енейтека. И вскоре семь тысяч русских пехотинцев оказались в кольце окружения. Они «укрылись за своими возами». Тем временем русская конница отошла к внешнему посаду Биш-Булте и не давала Енейтеку раздавить окруженных…

Когда противостояние в окрестностях Казани стало приближаться к критической точке, воеводы вступили в переговоры. Договорились о следующем: воеводы согласились заплатить по ермаку за каждого оставшегося в живых русского пехотинца. Когда требуемую сумму привезли из Нижнего Новгорода, Енейтек открыл дорогу для отхода русских войск. Пехота стала уходить под прикрытием своей конницы.

До крепости Лачык-Уба (совр. Лыского в Нижегородской губернии) русские войска сопровождал со своим отрядом Енейтек. При нем находились в качестве заложников двое русских воевод, попавшие в плен. В окрестностях крепости Лачык-Уба русские отпустили Гусмана и Сатылмыша, а булгары – двух воевод.

Летописец, а за ним и С.М. Соловьев описали эти события с точностью до наоборот».[94]

В 1377 г. в Москве узнали, что в Булгарские земли откочевал Арапша (Арабшах), младший брат хана Синей Орды Уруса[95] с четырьмя тысячами киргизов. Дмитрий Иванович тотчас собрал большое войско и пошел на помощь к тестю, нижегородскому князю Дмитрию Константиновичу. Но войска Арабшаха было не видно, и Дмитрий Иванович возвратился в Москву, оставив своих воевод с владимирскими, переяславскими, юрьевскими, муромскими и ярославскими полками. К ним присоединилось и нижегородское войско под началом молодого князя Ивана.

Объединенное войско двинулось к реке Пьяне, где воеводы получили весть, что Арабшах еще далеко, на реке Волчьи Воды, притоке Донца. И воеводы расслабились, поснимали доспехи, поубирали их в телеги. Рогатины и копья также не были еще насажены, не были готовы щиты и шлемы. Было это в конце июля, стояла сильная жара, и ратники разъезжали, «спустивши платье с плеч, расстегнувши петли, растрепавшись, точно в бане». Если где удавалось достать пиво и мед, то напивались допьяна и бахвалились, что каждый из них побьет и сто татар. Князья, бояре и воеводы также забыли всякую осторожность, ездили на охоту, пировали да козни друг против друга строили.

А в это время мордовские князья тайно подвели войско Арабшаха. Всего у него было 9 тысяч всадников: 5 тысяч булгар и 4 тысячи киргизов. Арабшах разделил войско на пять полков и 2 августа 1377 г. неожиданно ударил со всех сторон на русское войско.

После непродолжительной схватки русские побежали к реке Пьяне. Нижегородский князь Иван Дмитриевич утонул при переправе вместе со множеством бояр, слуг и простых ратников, а остальные были перебиты татарами.

Арабшах подошел к Нижнему Новгороду, из которого князь Дмитрий Константинович сбежал в Суздаль, а горожане разбежались на судах по Волге к Городцу. Татары перехватили тех, кто не успел спастись, сожгли город, опустошили окрестности и ушли назад.

В том же году Арабшах пограбил и земли за Сурою (Засурье), потом перебил русских купцов, а затем неожиданно явился под Рязанью, взял ее, причем сам князь Олег Рязанский, раненный стрелой, еле вырвался из татарских рук.

После похода на Русь Арабшах некоторое время побыл в Булгарии, а в начале 1380 г. отправился со своими киргизами кочевать к Черному морю. Мамай согласился пропустить его орду, но одновременно вступил в переговоры с киргизским князем из окружения Арабшаха. В результате заговорщики убили Арабшаха при переправе через Дон. Убийцы объявили воинам, что хан Арабшах утонул в водах Дона. Однако князь по имени Шанкар, который случайно оказался свидетелем убийства шаха, рассказал воинам правду. После этого войско раскололось на две группы: одна часть численностью до двух тысяч человек во главе с Шанкаром ушла в Волжскую Булгарию, а другая, численностью в тысячу человек, вместе с заговорщиками перешла на службу к Мамаю.

Надеясь, что после поражения на реке Пьяне Нижегородское княжество осталось без защиты, мордовские князья решили попытать счастья против русских, неожиданно приплыли по Волне в Нижегородский уезд и пограбили все, что осталось после татар. Но князь Борис Константинович настиг мордву у реки Пьяны и разбил – одни потонули, другие были перебиты.

Но московский и нижегородский князья этим не ограничились, и зимой 1377/78 г., несмотря на страшные морозы, нижегородское войско под началом князей Бориса Константиновича и Семена Дмитриевича и московское войско под началом воеводы Свибла вошло в Мордовскую землю и «сотворило ее пусту», как выразился летописец. Приведенных в Нижний Новгород пленников казнили, травили собаками на льду на Волге.

В 1378 г. татары вдруг опять объявились на Волге перед Нижним. Князя Дмитрия Константиновича в то время не было в городе, а жители разбежались. Приехав к Нижнему из Городца, князь увидел, что нельзя отстоять город, и послал татарам откуп. Но татары откупа не взяли и сожгли Нижний, потом разграбили весь уезд и Березовое поле.

Разделавшись с Дмитрием Нижегородским, Мамай отправил князя Бегича с большим войском на Дмитрия Московского. Но тот, узнав о приближении татар, собрал большое войско и выступил на Оку в Рязанскую землю, где и встретился с Бегичем на берегах реки Вожи.

Вечером 11 августа 1378 г. татары переправились через Вожу и помчались на русские полки. С одного фланга на них ударил князь Даниил Пронский, с другого – московский окольничий Тимофей, сам же князь Дмитрий пошел на них с фронта. Татары не выдержали натиска, побросали копья и бросились бежать за реку, при этом множество их перетонуло и было перебито.

Наступившая ночь помешала преследованию татар, а утром был сильный туман, так что только к обеду русские полки двинулись вперед и вскоре захватили в степи весь татарский обоз.

Мамай собрал остатки своего войска и в сентябре 1378 г. нанес сильнейший удар по рязанским землям: татары сожгли Переяславль, взяли Дубок. Олег бежал на московскую сторону Оки. Никоновская летопись добавляет: «Олег же Рязанский по отшествии татарьском виде землю свою пусту и огнем сожжену, и богатства его все и имение татарове взяша и опечалился зело, и мало что людей от того же полону татарского избежавше начаша вселитися и желища сотворяти в земле Рязаньской, понеже вся земля бысть пуста и огнем сожжена».

В июле 1380 г. в Москву пришла грозная весть: войско хана Мамая подошло к реке Воронежу – условной границе между русскими и ордынскими землями. Следствием похода Мамая на Русь стала грандиозная Куликовская битва, «переломившая хребет Золотой Орде».

Уже сама эта фраза, вошедшая во все школьные учебники истории, сильно отдает враньем – любое животное или человек с переломанным хребтом (позвоночником) парализуется и живет в лучшем случае несколько дней. Каким же образом Русь платила дань еще сто лет государству с переломанным хребтом?

Историк В. Шавырин справедливо заметил: «Книгами, посвященными Куликовской битве, можно выложить все поле, на котором она произошла».[96] Однако «почти все написанное восходит к трем первоисточникам: краткой Летописной повести, поэтической «Задонщине» и риторическому “Сказанию о Мамаевом побоище”».[97]

Итак, Мамай идет на Русь с войском. Первые два традиционных вопроса – сколько у него войск и какова цель похода – больное место наших историков. Корифей и главный начальник нашей исторической науки Б.А. Рыбаков утверждал, что у Мамая более 300 тысяч человек,[98] М.Н. Тихомиров считает, что их было 100–150 тысяч, Р.Г. Скрынников, А. Кучкин ограничиваются 40–60 тысячами, минимальную цифру в 36 тысяч дает А.А. Кирпичников и т. д.

На второй вопрос подавляющее большинство царско-советско-демократических историков отвечает однозначно. Мамай-де хотел стать вторым Батыем, покарать великого князя Московского Дмитрия Ивановича за многолетнюю невыплату дани, истребить русских князей и заменить их ханскими баскаками и т. д.

Спору нет, столь эффектная угроза Руси нравится обывателю, разумеется, русскому, а не татарскому. Но откуда у Мамая силы на такое грандиозное мероприятие, на которое не решились ни Берке, ни Тохта, ни Узбек, не говоря уж о других ханах Золотой Орды? А ведь Мамай в 1380 г. контролировал в лучшем случае лишь половину Золотой Орды, остальным же владел его конкурент Тохтамыш. Причем Тохтамыш был Чингизидом и настоящим ханом, а темник Мамай – самозванцем, захватившим престол.

Нетрудно догадаться, что в такой ситуации Мамаю нужно было решить проблему Тохтамыша, а затем заниматься русскими делами. Да и великий князь Дмитрий Иванович не платил дань не потому, что он стал таким сильным, а из-за «замятни в Орде», когда попросту неясно было, кому платить, а кому – нет. Победил бы Мамай Тохтамыша, и через несколько недель прибежал бы ханский улусник Митя Московский с огромной калитой, полной золотых и серебряных монет. Кстати, так и случилось сразу же после Куликовской битвы, только улусник Дмитрий стал платить Тохтамышу.

Увы, нравится кому или не нравится, а ходил Мамай на Русь за… «зипунами», то есть попросту подкормиться и приодеть свою орду, а на награбленные деньги нанять еще войско.

Олег Великий вошел в официальную историю России чуть ли не один в один из «Сказания о Мамаевом побоище».

«Прознал же о том князь Олег Рязанский, что Мамай кочует на Воронеже и хочет идти на Русь, на великого князя Дмитрия Ивановича Московского. Скудость ума была в голове его, послал сына своего к безбожному Мамаю с великою честью и с многими дарами и писал грамоты свои к нему так: «Восточному великому и свободному, царям царю Мамаю – радоваться! Твой ставленник, тебе присягавший Олег, князь Рязанский, много тебя молит. Слышал я, господин, что хочешь идти на Русскую землю, на своего слугу князя Дмитрия Ивановича Московского, устрашить его хочешь. Теперь же, господин и пресветлый царь, настало твое время: золотом, и серебром, и богатством многим переполнилась земля Московская, и всякими драгоценностями твоему владению на потребу. А князь Дмитрий Московский – человек христианский – как услышит слово ярости твоей, то отбежит в дальние пределы свои: либо в Новгород Великий, или на Белоозеро, или на Двину, а великое богатство московское и золото – все в твоих руках будет и твоему войску на потребу. Меня же, раба твоего, Олега Рязанского, власть твоя пощадит, о царь: ведь ради тебя я крепко устрашаю Русь и князя Дмитрия. И еще просим тебя, о царь, оба раба твои, Олег Рязанский и Ольгерд Литовский: обиду приняли мы великую от этого великого князя Дмитрия Ивановича, и как бы мы в своей обиде твоим именем царским ни грозили ему, а он и в том не тревожится. И еще, господин наш царь, город мой Коломну он себе захватил – и о всем том, о царь, жабу воссылает тебе».

И другого послал скоро своего вестника князь Олег Рязанский со своим письмом, написано же в грамоте было так: «К великому князю Ольгерду Литовскому – радоваться великою радостию! Известно ведь, что издавна ты замышлял на великого князя Дмитрия Ивановича Московского с тем, чтобы изгнать его из Москвы и самому завладеть Москвою. Ныне же, княже, настало наше время, ибо великий царь Мамай грядет на него и на землю его. И сейчас, княже, присоединимся мы оба к царю Мамаю, ибо знаю я, что царь даст тебе город Москву, да и другие города, что поближе к твоему княжеству, а мне отдаст он город Коломну, да Владимир, да Муром, которые к моему княжеству поближе стоят. Я же послал своего гонца к царю Мамаю с великою честью и со многими дарами, так же и ты пошли своего гонца, и что у тебя есть из даров, то пошли ты к нему, грамоты свои написав, а как – сам знаешь, ибо больше меня понимаешь в том».

Князь же Ольгерд Литовский, прознав про все это, очень рад был великой похвале друга своего князя Олега Рязанского и отправил быстро посла к царю Мамаю с великими дарами и подарками для царских забав. А пишет свои грамоты так: «Восточному великому царю Мамаю! Князь Ольгерд Литовский, присягнувший тебе, много тебя молит. Слышал я, господин, что хочешь наказать свой удел, своего слугу, московского князя Дмитрия, потому и молю тебя, свободный царь, раб твой: великую обиду наносит князь Дмитрий Московский улуснику твоему князю Олегу Рязанскому, да и мне также большой вред чинит. Господин царь, свободный Мамай! Пусть придет власть твоего правления теперь и в наши места, пусть обратится, о царь, твое внимание на наши страдания от московского князя Дмитрия Ивановича».

Помышляли же про себя Олег Рязанский и Ольгерд Литовский, говоря так: “Когда услышит князь Дмитрий о приходе царя, и о ярости его, и о нашем союзе с ним, то убежит из Москвы в Великий Новгород, или на Белоозеро, или на Двину, а мы сядем в Москве и в Коломне. Когда же царь придет, мы его с большими дарами встретим и с великою честью, и умолим его, и возвратится царь в свои владения, а мы княжество Московское по царскому велению разделим меж собою – то к Вильне, а то к Рязани, а даст нам царь Мамай ярлыки свои и потомкам нашим после нас”».[99]

Прошу извинения у читателя за длинную цитату, но как иначе показать некомпетентность и тенденциозность авторов этого опуса? Изучать по нему историю Куликовской битвы – это все равно что писать историю Великой Отечественной войны исключительно по сообщениям Советского информбюро. Чего стоят хотя бы перлы о дружбе Ольгерда и Олега, которые, как мы знаем, постоянно воевали, о присяге великого князя Ольгерда темнику Мамаю и т. д.

На мой взгляд, посылка сына Олега к Мамаю – полная чушь. А вот отправка рязанского боярина Епифана Кореева[100] к великому князю Литовскому Ягайло, видимо, состоялась. Однако до нас не дошло никакой достоверной информации о ходе их переговоров и тем более о каких-то конкретных соглашениях.

Итак, нам самим придется разобраться в весьма противоречивых исконных сказаниях, повестях и булгарских летописях.

По непонятным причинам Мамай простоял около месяца в устье реки Воронеж и упустил момент внезапности. Дмитрий Иванович успел собрать не только свое войско, но и союзных князей – ростовских, ярославских, белозерских и стародубских. К нему прибыли со своими дружинами и литовские князья – сыновья Ольгерда Андрей и Дмитрий.

С.М. Соловьев утверждал, что «князь тверской прислал войско с племянником своим Иваном Всеволодовичем холмским».[101] На самом деле тверские полки не участвовали в Куликовской битве, а Иван Всеволодович, удельный князь Холмский, хоть и был вассалом великого князя Тверского, но имел какие-то личные отношения с Дмитрием Московским и в конце концов в 1397 г. женился на его дочери Анастасии.

20 августа русское войско во главе с великим князем Дмитрием выступило из Коломны. Вскоре оно достигло устья Лопасни, то есть вышло к месту предполагаемого соединения Мамая, литовцев и рязанцев и перерезало главный Муравский шлях, которым татары обычно ходили на Москву. Затем последовала переправа войска через Оку и его движение вглубь Рязанской земли.

После переправы через Оку Дмитрий получил весть о том, что Мамай все еще «в поле стояща и ждуща к собе Ягайла на помочь рати литовскыя». Русское командование тогда, вероятно, приняло решение идти навстречу Мамаю к верховьям Дона.

Впереди русского войска шла конница, а пехота сильно отставала. В статье Александра Быкова и Ольги Кузьминой «Олег Рязанский»[102] приводится достаточно убедительное доказательство того, что Олег Рязанский пассивно оказывал помощь Дмитрию Ивановичу. Он еще в июле-августе мог перебить московских сторожей, ездивших через его княжество следить за Мамаем. После переправы через Оку русское войско шло частями, и Олег мог атаковать отдельные отряды, например, отставшую пехоту, которую вел Тимофей Васильевич Вельяминов.

Нет никаких официальных и достоверных данных о походе и намерениях великого князя Литовского Ягайло. Литовский князь действительно шел к Дону, но не через находившуюся под его властью Северскую землю, а через владения союзников Дмитрия Ивановича – черниговских князей. Надо ли говорить, что если бы Ягайло шел с намерением атаковать Дмитрия Московского, то через враждебные территории литовское войско шло бы с боями.

Кстати, мы говорим «литовское войско», но оно более чем на 90 % состояло из православных русских бояр и ратников, а этнические литовцы не составляли в нем и 5 %. Приказы в «литовском войске» отдавались на русском языке. Да и сам Ягайло к 1380 г. был православным и носил православное имя Яков. Его отец великий князь Литовский Ольгерд был двоеверцем, то есть формально он был православным (православное имя Александр), но когда умер в 1377 г., ему устроили пышные языческие похороны. Матерью Ягайло-Якова и второй женой Ольгерда была Мария, дочь великого князя Тверского Александра Михайловича. Замечу, что и бабка Ягайлова по отцу также была русской княжной Рюриковной.

Победа Мамая и разгром Москвы вряд ли устраивали Ягайло, ему было гораздо важнее использовать сложившуюся ситуацию для укрепления своего влияния в землях бассейна верхней Оки. В «Летописной повести» говорится, что литовцы «не поспеша… на срок за малым, за едино днище или менши», то есть находились на расстоянии одного дневного перехода от места сражения. А по «Сказанию о Мамаевом побоище» выходит, что Ягайло дошел до Одоева, находившегося в 140 км от Дона, и, узнав о выступлении войска Дмитрия Ивановича к Дону, «пребысть ту оттоле неподвижным». Очевидно, Ягайло просто хотел защитить свои земли от татар. И тогда, и позже татарские ханы часто шли на Русь, а потом сворачивали и нападали на Литву, и наоборот.

Тем не менее Соловьев сделал хорошую и добросовестную выжимку о Куликовской битве из вышеупомянутых источников. Поэтому я и приведу ее с небольшими сокращениями.

6 сентября 1380 г. русские войска достигли Дона. «Тут приспела грамота от преподобного игумена Сергия, благословение от святого старца идти на татар; «чтоб еси, господине, таки пошел, а поможет ти бог и святая богородица», – писал Сергий. Устроили полки, начали думать; одни говорили: «Ступай, князь, за Дон», а другие: «Не ходи, потому что врагов много, не одни татары, но и литва и рязанцы». Дмитрий принял первое мнение и велел мостить мосты и искать броду; в ночь 7 сентября начало переправляться войско за Дон; утром на другой день, 8 сентября, на солнечном восходе был густой туман, и когда в третьем часу просветлело, то русские полки строились уже за Доном, при устье Непрядвы. Часу в двенадцатом начали показываться татары; они спускались с холма на широкое поле Куликово; русские также сошли с холма, и сторожевые полки начали битву, какой еще никогда не бывало прежде на Руси: говорят, что кровь лилась, как вода, на пространстве десяти верст, лошади не могли ступать по трупам, ратники гибли под конскими копытами, задыхались от тесноты. Пешая русская рать уже лежала как скошенное сено, и татары начали одолевать. Но в засаде в лесу стояли еще свежие русские полки под начальством князя Владимира Андреевича и известного уже нам воеводы московского, Димитрия Михайловича Волынского-Боброка. Владимир, видя поражение русских, начал говорить Волынскому: «Долго ль нам здесь стоять, какая от нас польза? Смотри, уже все христианские полки мертвы лежат». Но Волынский отвечал, что еще нельзя выходить из засады, потому что ветер дует прямо в лицо русским. Но через несколько времени ветер переменился. «Теперь пора!» – сказал Волынский, и засадное ополчение бросилось на татар. Это появление свежих сил на стороне русских решило участь битвы: Мамай, стоявший на холме с пятью знатнейшими князьями и смотревший оттуда на сражение, увидел, что победа склонилась на сторону русских, и обратился в бегство; русские гнали татар до реки Мечи и овладели всем их станом.

Возвратившись с погони, князь Владимир Андреевич стал на костях и велел трубить в трубы: все оставшиеся в живых ратники собрались на эти звуки, но не было великого князя Димитрия; Владимир стал расспрашивать: «Не видал ли кто его»? Одни говорили, что видели его жестоко раненого, и потому должно искать его между трупами; другие, что видели, как он отбивался от четырех татар и бежал, но не знают, что после с ним случилось; один объявил, что видел, как великий князь раненый пешком возвращался с боя. Владимир Андреевич стал со слезами упрашивать, чтоб все искали великого князя, обещал богатые награды тому, кто найдет. Войско рассеялось по полю: нашли труп любимца Димитриева Михаила Андреевича Бренка, которого перед началом битвы великий князь поставил под свое черное знамя, велев надеть свои латы и шлем; остановились над трупом одного из князей белозерских, похожего на Димитрия, наконец, двое ратников, уклонившись в сторону, нашли великого князя, едва дышащего, под ветвями недавно срубленного дерева. Получивши весть, что Димитрий найден, Владимир Андреевич поскакал к нему и объявил о победе; Димитрий с трудом пришел в себя, с трудом распознал, кто с ним говорит и о чем: панцирь его был весь избит, но на теле не было ни одной смертельной раны».[103]

В битве погибли князь Федор Романович Белозерский и его сын Иван, князь Федор Тарусский, брат его Мстислав, князь Дмитрий Монастырев, двенадцать бояр, а также много тысяч простых ратников.

Примерно так же описывают Куликовскую битву и другие авторы, добавляя в большей или меньшей степени своей фантазии. Так, в книге «Куликовская битва»[104] в одноименной статье Л.Г. Бескровный дает карту движения русских и татарских войск, а также три (!) схемы Куликовской битвы (1-й, 2-й и 3-й этапы). Риторический вопрос, откуда взял сии схемы доктор исторических наук, профессор и обладатель еще дюжины титулов? Не дай Бог прочтет мою книгу бронтозавр из бывшего Института Истории СССР и как завопит: «Обидели профессора!!!»

Да, действительно, профессор Бескровный лет 30 занимался исключительно военной историей России и приблизительно через каждые 5 лет выпускал монографии. Но, к примеру, пусть кто-нибудь на пари поймет, что он писал в очередном томе «Русская армия и флот в XIX веке» о вооружении русской армии и флота во второй половине XIX в. Полнейший бред. То же самое и с Куликовской битвой.

Если говорить честно, то сейчас никто не знает, где конкретно произошла знаменитая Куликовская битва. Согласно «Полному географическому описанию нашего Отечества», изданному в 1902 г. под редакцией П.П. Семенова-Тянь– Шанского, «Движение лесной стихии в степь происходило в нашей области от трех, так сказать, основных лесных масс: Брынской, Мещерской и Мордовской… Донское движение, дав ответвление к верховьям Оскола, сошлось здесь с лесной стихией из Посемья. Этим и объясняются уцелевшие здесь доныне большие площади почти сплошных лесов. Между этими потоками оставались или не захваченные совсем участки степи (Куликово и Рясское поля), или уже захваченные лесной стихией: это были мелкие участки «черни» с многочисленными «переполяньями» (южная половина Тульской и восточная половина Орловской губ.)… К югу поляны становились все обширнее, превращаясь в целые «поля», как, например, Рясское, Куликово, а также обширная поляна, занимавшая весь бассейн Польного Воронежа (на которой останавливался Батый «на Орузе»), и др., то есть участки луговой степи, тянувшиеся иногда на десятки верст».[105]

Куликово поле располагается в северной части лесостепной зоны и представляет собой холмистую равнину со сглаженными и мягкими очертаниями. Границы Куликова поля определялись от верховьев рек Упы и Зуши до Дона: «Куликово поле, урочище, Тульской губернии, в Епифанском уезде, простирающееся от вершин рек Упы и Зуши к востоку даже до Дона и вмещающее в себя, кроме оных рек, множество других рек, вершины и все течение реки Непрядвы, со впадающими в нее речками (Щекатов А. Словарь Географический Российского государства. Ч. 3, М., 1804).

«Книга Большому Чертежу» (первая половина XVII в.) приводит названия рек, берущих свое начало на Куликовом поле: «А вытекла речка Снежедь из Куликова поля… А речка Березуи вытекла из-под Болховские дороги, что лежит дорога с Орла… а от Болхова верст с 12. А ниже Березуя версты с 4 с правые стороны пала речка Иста в Оку, а вытекла из Куликова поля от Плавы… А река Упа вытекла ис Куликова поля по Мураскому шляху… а река Солова и река Плава вытекли с верху реки Мечи ис Куликова поля от Муравского шляху… А Упа река вытекла от Куликова поля и Волово озера от верху речки Непрявды, и реки Мечи, и реки Соловы, и Плавы».[106]

Куликово поле представляло собой степную «поляну», протянувшуюся на 100 км по всему югу нынешней Тульской области с запада на восток (от верховья реки Снежедь до Дона) и на 20–25 км с севера на юг (от верховьев Упы до верховьев Зуши).

Любитель-турист спросит, а как же быть с памятником русским воинам, стоящим на Куликовом поле? Все очень просто.

Жил-был в начале XIX в. дворянин С.Д. Нечаев – директор училищ Тульской губернии, тульский помещик, масон, декабрист, член «Союза благоденствия», близкий знакомый К.Ф. Рылеева и А.А. Бестужева. Как и все декабристы, он проявлял большой интерес к борьбе русского народа против Орды.

В июне 1820 г. тульский губернатор В.Ф. Васильев поставил вопрос о сооружении памятника, «знаменующего то место, на котором освобождена и прославлена Россия в 1380 г.»

Надо ли говорить, что место битвы нашлось на земле богатого помещика С.Д. Нечаева.[107] В 1821 г. в журнале «Вестник Европы» (ч. 118, № 14, с. 125–129) Нечаев писал: «Куликово поле, по преданиям историческим, заключалось между реками Непрядвою, Доном и Мечею. Северная его часть, прилегающая к слиянию двух первых, и поныне сохраняет между жителями древнее наименование». Далее Нечаев указывает на сохранившиеся «в сем краю» топонимы – село Куликовка, сельцо Куликово, овраг Куликовский и др. В этих местах, по словам Нечаева, «выпахивают наиболее древних оружий, бердышей, мечей, копий, стрел, также медных и серебряных крестов и складней. Прежде соха земледельца отрывала и кости человеческие». Но «сильнейшим доказательством» (отметим это) своего мнения автор полагал «положение Зеленой дубравы, где скрывалась засада, решившая кровопролитную Куликовскую битву». По мнению Нечаева, остатки дубравы и теперь существуют в дачах села Рождествена или Монастырщины, «лежащего на самом устье Непрядвы».

Авторы книги «Загадки Древней Руси» камня на камне не оставили от аргументов Нечаева. Цитирую: «“Сильнейшее доказательство” Нечаева о местоположении «Зеленой дубравы» вообще не выдерживает никакой критики. С чего Нечаев взял, что «Зеленая дубрава» – имя собственное? Да, в памятниках Куликовского цикла упоминается «дубрава» или «зеленая дубрава», скрывавшая засадный полк князя Владимира Серпуховского, ну и что? У нас в России летом все дубравы зеленые. Откуда следует, что «зеленая дубрава» – имя собственное?

Предметы, найденные Нечаевым на Куликовом поле (где именно? в каком месте?) и опубликованные им в «Вестнике Европы» в 1821 г., многократно воспроизводились и продолжают воспроизводиться в различных изданиях, посвященных Куликовской битве. Однако мы нигде не нашли никаких комментариев, интерпретирующих эти находки (кроме комментариев самого Нечаева, который все чохом датирует временем Куликовской битвы).

Мы обратились за помощью к известному археологу, члену-корреспонденту РАЕН, доктору исторических наук А.К. Станюковичу с просьбой прокомментировать находки Нечаева. Вот его интерпретация находок:

1 – стрелецкий бердыш, вторая половина XVI–XVII вв.;

2 – наконечник татаро-монгольской стрелы («срезень»), XIII–XIV вв.;

3 – крест нательный, середина XVII в.;

4 – крест нательный, XIV–XVI вв.;

5 – крест нательный («вырожденный энколпион»), датированные находки относятся к XV в.;

6 – створка креста-энколпиона, конец XII – первая половина XIII вв., южная Русь (Киев?);

7 – иконка-энколпий, XIV в., Новгород;

8 – нагрудный образок с изображением святого Федора Стратилата, XII в.

Как видим, только два из восьми предметов можно с натяжкой считать относящимися ко времени Куликовской битвы. При этом новгородская иконка-энколпий вовсе не обязательно связана с событиями 1380 г. – известно, что находящаяся на Куликовом поле деревня Пруды «тесно связана с селом Новгородским, бывшим когда-то собственностью Новгородских владык, и, в свою очередь, выселена из Новгородской земли». [Нечаева А.А. Берега реки Непрядвы в их прошлом. «Тульский край», № 1–2 (8–9), февраль 1928 г., с. 47].

Что же касается утверждений Нечаева о каких-то массовых находках «старинных оружий» на облюбованном им месте Куликовской битвы, то этих находок никто, даже сам Нечаев, не видел, так что оставим это утверждение без комментариев».[108]

Следует заметить, что при отражении набегов крымских татар в течение всего XVI в. в районе Куликова поля происходили десятки сражений и стычек русских и татар. Тем не менее на Куликовом поле (в его широком понимании) было найдено сравнительно немного оружия. Причем находки были почти равномерно распределены как территориально, так и хронологически – от XI до XVII вв. (Не могут же чугунные ядра, свинцовые пули и даже кремневый пистолет относиться к 1380 г.!) Самое же удивительное, что на Куликовом поле, и в узком, и в широком смысле, не было найдено групповых захоронений воинов.

Очень странна и роль Дмитрия Московского в Куликовской битве. В «Сказании о Мамаевом побоище» главная роль в сражении отводится не Дмитрию, а его двоюродному брату Владимиру Андреевичу Серпуховскому. Хуже другое – согласно всем трем источникам, Дмитрий отказался управлять войсками.

Дмитрий Донской якобы еще перед сражением «съвлече с себя приволоку царьскую» и возложил ее на любимого боярина Михаила Андреевича Бренка, которому передал также и своего коня. Великий князь также повелел свое красное («чермное») знамя «над ним [Бренком] возити».[109]

Так себя не вел ни один русский князь. Наоборот, авторитет князя в IX–XV вв. на Руси был так велик, что часто ратники не хотели идти воевать без князя. Поэтому, если взрослого князя не было, в поход брали княжича. Так, трехлетнего князя Святослава Игоревича посадили на лошадь и велели метнуть маленькое копье. Копье упало у ног лошади, и это стало сигналом к началу битвы. Да что вспоминать Х в., самого Митю в начале его княжения в 10–15 лет московские бояре неоднократно возили в походы.

Не было аналога поведению Дмитрия Донского и в Западной Европе. Ни один король, герцог или граф не переодевался простым ратником. По сему поводу профессор Казанского педагогического университета И.А. Гафаров писал: «С кем же князь менялся своим княжеским одеянием? Оказывается, им был боярин Михаил Андреевич Бренк, которого, как уверяют современники, он (Дмитрий Донской) любил, а между тем не пожалел подвергнуть опасности за себя самого, то есть просто послал на верную гибель. Дмитрий переодел своего боярина великим князем с той целью, чтобы сохранить себя от преждевременной гибели и еще более от позорного плена, потому что татары, узнав великого князя по знамени и по приволоке (плащу), приложили бы все усилия, чтобы схватить его. Иного побуждения быть не могло (точно так же поступил и персонаж книги «Живые и мертвые» К. Симонова полковник Баранов, который, боясь попасть в плен, сжег свою гимнастерку, партбилет и переоделся в форму рядового бойца)».[110]

И действительно, любой командир Красной армии, от лейтенанта до маршала, повторивший действия Дмитрия Донского, однозначно был бы расстрелян военным трибуналом или даже без суда и следствия.

Наконец, действия Дмитрия Донского технически сложны. «Легенда о переодевании Дмитрия Донского поражает своими несообразностями. Трудно поверить, чтобы князь мог отдать любимого коня кому бы то ни было. Боевой конь значил для воина слишком много, чтобы менять его за считанные минуты до сечи. Конь мог вынести седока с поля боя либо погубить его. Великокняжеский доспех отличался особой прочностью и был отлично подогнан к его фигуре. Менять его также было бы делом безрассудным».[111]

Полностью исключить возможность того, что Дмитрий Донской оказался под срубленным деревом, нельзя. Так, профессор З.З. Мифтахов пишет: «Когда великий князь Дмитрий Иванович, ставший с самого начала битвы простым воином, «увидел гибель своего левого крыла, то в ужасе бросился скакать прочь со своими ближайшими боярами». Далее случилось непредвиденное. Дело в том, что великий князь и его сподвижники приблизились к лесу, где в засаде (поскыне) находился Засадный полк. Деревья, росшие на краю леса, «были подрублены для быстрого устройства завала в случае вражеского прорыва». Когда Дмитрий Иванович со своими ближайшими боярами стал въезжать в лес, «бывшие в засаде приняли его за татарина и свалили на него подрубленное дерево, но бек (князь) все же остался жив». После окончания боя его долго искали. Дмитрия Ивановича “нашли без сознания под срубленным деревом”».[112]

Однако куда более вероятно то, что великий князь решил вообще не участвовать в бою, а отсидеться где-нибудь подальше, чтобы в случае неудачи иметь больше шансов уйти целым и невредимым. Кстати, через два года он так и поступит: бросит Москву и убежит на север при приближении Тохтамышевой рати.

Не следует забывать, что в тылу московского войска стояли рати Ягайло и Олега Рязанского. В случае победы татар они могли напасть на бегущих москвичей. Кстати, так, видимо, и случалось, на что обратили внимание в своей статье «Олег Рязанский» А. Быков и О. Кузьмина. «Никоновская летопись повествует о событиях после битвы так: «Поведаша же великому князю Дмитрею Ивановичю, что князь Олегъ Рязянскии посылалъ Момаю на помощъ свою силу, а самъ на реках мосты переметал, а хто поехал домов з Доновского побоища сквозь его вотчину, Рязанскую землю, бояре или слуги, а тех велел имати и грабити и нагих пущати. Великий же князь Дмитреи Иванович хоте противу на князя Олга послати свою рать; и се внезаапу приехаша к нему бояре рязанскии и поведаша, что князь Олегъ поверглъ свою землю Рязанскую, а самъ побежа, и со княгинею, и з детми, и з бояры, и молиша его много о семъ, дабы на них рати не послал, а сами ему биша челомъ в ряд, и оурядившеся оу него. Великий же князь Дмитреи Иванович послуша их, приимъ челобитие их, рати на них не посла, а на Рязанскомъ княжение посажав наместницы свои».

Далее в той же летописи по этому поводу говорится, что Олег «приде на рубеж Литовьскый и ту став и рече бояром своим: “Аз хощу зде ждати вести, как князь велики проидет мою землю и приидет в свою отчину, и яз тогда возвращуся восвояси”».

Итак, что же произошло? Почему Олег Иванович, не мешавший до этого войскам Дмитрия и всячески помогавший ему против Мамая, нападает вдруг на московские обозы и отнимает полон у москвичей? Возможно, между Олегом и Дмитрием существовала какая-то договоренность о совместных действиях против Мамая. И выполнив со своей стороны условия договоренности, князь Олег рассчитывал на часть военной добычи. А Дмитрий делиться не захотел – ведь непосредственно на Куликовом поле Олег не сражался.

Отказав Олегу в его законных требованиях, Дмитрий Иванович спешно уезжает в Москву. Он стремится появиться в городе сразу следом за вестью о великой победе, до того как Москва узнает об огромных потерях. И поэтому брошены на произвол судьбы идущие с Куликова поля обозы. И брошен, как докучливый проситель, взывающий к справедливости, Олег.

А Олегу тоже надо было кормить своих дружинников и восстанавливать в очередной раз разоренное княжество. И он приказал грабить идущие по его земле московские обозы и отнимать взятый на Куликовом поле полон.

Косвенно факт грабежа русской армии подтверждается и известиями немецких хроник конца XIV – начала XV вв., в которых говорится, что литовцы нападали на русских и отнимали у них всю добычу. Учитывая, что для немецких хронистов не существовало четкого разделения Руси и Литвы, под именем «литовцы» они могли иметь в виду как войско Ягайлы, так и Олега Рязанского.

Вполне можно предположить, что Дмитрий Донской быстро прошел сквозь рязанские земли с отрядом конницы, а обозы начали грабить рязанцы и литовцы.

Обратим внимание, ни в одном из древних источников ничего не говорится о пленных татарах. Обходят этот вопрос и историки XIX—ХХ вв. Такая великая битва – и без пленных? Может, в пылу битвы русские перебили пленных? Но о таком явлении летописцы обязательно написали бы. Да и во всех войнах до и после 1380 г. обе стороны если и убивали простых воинов, то уж обязательно старались взять в плен князей и воевод. Во-первых, это почет – взять в плен знатного врага, а во-вторых, главное – деньги, ведь за него можно получить огромный выкуп. А тут никаких пленных!

Могло быть только два варианта. Или татары на Куликовом поле не панически бежали с места боя, а отступали в относительном порядке, или пленные были отбиты рязанцами или литовцами, а позже отпущены за выкуп. Оба варианта не устраивали ни летописцев XIV–XV вв., ни историков XIX—ХХ вв., и они вопрос с пленными попросту опустили.

Согласно же Булгарской летописи, Дмитрий Донской по приказу Тохтамыша отдал всех пленных татар эмиру Закамских булгар Бохты-Мохаммеду, который участвовал в Куликовской битве на стороне русских. Иных подтверждений этой версии нет, и она мне кажется малоубедительной.

А с кем сражался Дмитрий Донской на Куликовом поле? «Глупый вопрос? – возмутится читатель. – Конечно, с татарами. Это даже школьники знают». Увы, вопрос не глупый, а очень больной для наших историков, которые в отличие от школьников не знают точного ответа.

Русский летописец утверждал, что Мамай двинулся в поход «с всею силою татарьскою и половецкою, и еще к тому рати понаймовав бесермены, и армены и фрязи, черкасы и ясы и бутасы».

В. Л. Егоров комментирует это следующим образом: «Кто в этом списке понимается под бесерменами, трудно сказать, ибо в летописях этим термином обозначаются мусульмане вообще. Однако не исключено, что летописное указание может относиться к мусульманским отрядам, навербованным в Азербайджане, связи которого с Золотой Ордой имели давний характер. Такой же отряд наемников был приглашен из Армении. В среде армянских феодалов, видимо, было довольно распространено наемничество, что подтверждает наличие у сельджуков наемного войска из армян.

Под именем летописных фрязов обычно фигурируют отряды итальянских городов-колоний южного берега Крыма и Таны в устье Дона».[113]

Эта фраза из летописи позволила вовсю разыграться буйной фантазии наших историков и беллетристов. Из книги в книгу кочует «черная генуэзская пехота», идущая густой фалангой по Куликову полю. Увы, в 1380 г. генуэзские колонии в Причерноморье находились в состоянии войны с Мамаем. Теоретически на Куликовом поле могли оказаться венецианцы. Но тех в городе Тана-Азана (Азов) имелось всего несколько сотен вместе с женами и детьми. Да и генуэзцы, если бы находились в союзе с Мамаем, с трудом смогли бы послать ему на помощь несколько десятков человек.

Поскольку Мамай, согласно официальной версии, царской и советской, был «редиской», то творческая интеллигенция разных наций начала открещиваться от участия в Мамаевом побоище. Так, армяне заявили, что они-де не воевали на Куликовом поле, поскольку в Армении не найдено документов о вербовке для Мамая. И если, мол, какие-то отдельные личности армянской национальности и оказались на Дону, то они были «из состава армянской общины в Булгаре».

Да и русскоязычные историки пытаются украсть противника у Дмитрия Донского, так, Ю. Лощиц, автор 295-страничной книги о Дмитрии Донском, пишет: «Сражение 8 сентября 1380 г. не было битвой народов. Это была битва сынов русского народа с тем космополитическим подневольным или наемным отребьем, которое не имело права выступать от имени ни одного из народов – соседей Руси».[114] Вот так, спасибо хоть не приплел к Мамаю пришельцев из космоса!

Надо сказать, что такая формулировка очень нравится определенному кругу татарских историков. Мол, мы не татары, а булгары, сами от Золотой Орды много потеряли, и предков современного населения Татарстана на Куликовом поле не было. Я несколько упрощаю эту точку зрения, но вовсе не иронизирую, наоборот, многие аргументы ее мне кажутся весомыми.

Но среди современных татарских историков есть и иная точка зрения. Так, уже упоминавшийся профессор Мифтахов, ссылаясь на «Свод булгарских летописей», пишет, что казанский эмир Азан отправил к Мамаю князя (сардара) Сабана с пятью тысячами всадников. «Во время прощания с сардаром Сабаном эмир Азан сказал: «Пусть лучше погибнете вы, чем все государство». После этого булгарское войско направилось на соединение с войсками темника Мамая. Их встреча произошла в конце августа 1380 г. “на развалинах старой крепости Хэлэк”».[115]

По мнению Мифтахова, хан Мамай «велел установить свой красный шатер на холме, на котором находились развалины крепости Хэлэк».[116] Битва началась с поединка двух богатырей – русского монаха, бывшего боярина, Пересвета и татарского богатыря Челубея. Богатыри ударили друг друга копьями, и оба ускакали замертво. Причем Мифтахов называет татарского богатыря Темир Бек и утверждает, что он был из булгарского (казанского) войска.

Далее Мифтахов, опять ссылаясь на булгарские летописи, пишет: «Со стороны Мамая первыми в бой вступили булгары, а со стороны Дмитрия – Передовой полк. Они столкнулись в узком проходе между оврагами, и «тут завязалась жесткая и стремительно-быстрая сеча». Место для конного боя было весьма неудобным, но, несмотря на это, булгарам понадобилось немногим более получаса, чтобы смять Передовой полк. Его остатки «смешались с Большим полком, стоявшим за ним».

Очистив проход между оврагами для движения войскам центра мамаевской армии, булгары под командованием князя Сабана «быстро расстроили стрельбой из кара джея (арбалета), а затем и растоптали 10 тысяч стоявших перед болотом русских пехотинцев» полка Левой руки. Бой «был очень жарким». Лошадь под командиром отряда буртасов Гарафом была убита, «и он, уже пеший, взял у убитого кара джей (арбалет) и поразил стрелой», как ему показалось, московского великого князя Дмитрия Ивановича. Уже потом выяснилось, что это был московский боярин Михаил Андреевич Бренк, одетый в плащ великого князя и стоявший “впереди войска, дабы того не убили”».[117]

Позже большая часть булгарского отряда была уничтожена литовскими дружинниками князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. «Князь Сабан привел домой лишь треть своего пятитысячного отряда».[118]

Как и в других местах, Мифтахов ссылается на булгарские летописи. Проверить их достоверность у автора возможности нет, поэтому мне остается лишь констатировать, что часть татарских историков утверждает, что да, мы были на Куликовом поле и лихо били русских, и если бы не «роковая ошибка Мамая», безграмотно управлявшего булгарским войском, и не лихие литовцы, то мы бы Митю гнали до самой Москвы.

В конце рассказа о Куликовской битве стоит заметить, что на современников она произвела несравненно меньшее впечатление, чем на потомков, воспитанных на трудах Карамзина и Соловьева. Так, к примеру, Псковская летопись под 1380 г. кратко упоминает сражение на Куликовом поле в длинном списке житейских событий за год: 6 ладей на Чудском озере потопло и т. д.

Глава 7

Окончание княжения Олега Великого

После сражения на Куликовом поле великий князь Дмитрий торжественно въехал в Москву, а хан Мамай бежал в низовья Дона. Между тем войско Тохтамыша заняло Сарай (Царево городище). Булгарский эмир Би-Омар также признал власть Тохтамыша.

Генеральное сражение между войсками Мамая и Тохтамыша произошло на Калке (реке Коломан – притоке Ворсклы). В ходе сражения ногайцы во главе с эмиром Бармаком перешли на сторону Тохтамыша. Мамай был разбит и бежал в Крым. Там он попросил убежище у генуэзцев города Кафы. Городские власти впустили его в город, но затем Мамай был убит, а его сокровища оказались в руках генуэзцев.

Весной и летом 1381 г. шли стычки между московским и рязанским войсками. Однако достоверных данных о них до нас не дошло. Известно лишь, что 6 августа 1381 г. было подписано докончание великого князя Дмитрия Ивановича с великим князем Рязанским Олегом Ивановичем.

Олег Рязанский признал себя «молодшим братом» Дмитрия Московского и братом князя Владимира Андреевича Серпуховского, то есть стал вассалом Москвы. «А к Литве князю великому Олгу целованье сложити. А будет князь великии Дмитрии Иванович и брат, князь Володимеръ, с Литвою в любви, ино и князь великии Олег с Литвою в любви. А будет князь великии Дмитрии и князь Володимеръ с Литвою не в любви, и князю великому Олгу быти со княземъ с великим з Дмитрием и со княземъ с Володимеромъ на них с одного».

Итак, Олег Иванович был связан с Ягайло не только родственно, но и крестным целованием, которое он обязуется с себя сложить. По этому договору князья обязуются вести согласованную политику с Литвой.

«А с татары аже будет князю великому Дмитрию миръ и его брату, князю Володимиру, или данье, ино и князю великому Олгу миръ или данье с одиного со княземъ с великимъ з Дмитреемъ. А будет немиръ князю великому Дмитрию и брату его, князю Влодимиру, с татары, князю великому Олгу быти со княземъ с великимъ съ Дмитриемъ и съ его братомъ с одиного на татаръ и битися с ними».

Опять согласованная политика по отношению к татарам, в том числе и по поводу выплаты дани.

«А с руских князеи кто князю великому Дмитрию друг и князю Володимиру, то и князю великому Олгу друг. А кто недруг князю великому Дмитрию и князю Володимиру, а то и князю великому Олгу недругъ, идти нань с одиного».

Договор зафиксировал территориальное размежевание между Рязанью и Московским княжеством. Причем Рязань сохраняет за собой Лопасню и ряд других спорных городов на северном берегу Оки, между Окой и Цной.

Любопытна статья договора, касавшаяся Мещерского края: «А что купля князя великого Мещера, как было при Александре Уковиче, то князю великому Дмитрию, а князю великому Олгу не вступатися по тот разъезд».[119]

Дмитрий Иванович постеснялся признать, что взял Мещеру в приданое за нижегородской княжной и посему велел записать для потомков, мол, сам купил.

Несколько слов скажу и о районе Тулы: «А что место князя великого Дмитрия Ивановича на Рязанской стороне, Тула, как был при царице при Таидуле, и коли ее баскаци ведали, в то ся князю великому Олгу не вступати, и князю великому Дмитрию».

В договоре говорилось и об инцидентах, произошедших после Куликовской битвы. «А что князь великии Дмитрии и брат, князь Володимер, билися на Дону с татары, от того веремени что грабеж или что поиманые у князя у великого людии у Дмитрия и у его брата, князя Володимера, тому межи нас суд вопчии, отдати то по исправе». В летописи не упоминается, о каких пленных идет речь: о московских ратниках, захваченных рязанцами, или о татарских, сменивших московский плен на рязанский. Я лично думаю, что речь идет о татарах. Зачем Олегу удерживать московских ратников, он вернул бы их так или за выкуп. А татары нужны ему для дипломатического торга или, как минимум, для большого выкупа.

Доподлинно же известно, что Олег Иванович все-таки ограбил людей Дмитрия Ивановича, возвращавшихся домой после Куликовской битвы. Причем в договоре не предусматривается безусловного возвращения полона. Решение этого вопроса откладывается до общего суда. Судя по тому, что вопрос о пресловутом донском полоне ставился и в последующих докончальных грамотах наследников Дмитрия Ивановича и Олега Ивановича, Рязань так ничего Москве и не вернула.

Узнав о захвате власти в Орде ханом Тохтамышем, Дмитрий Донской отправил послов с большой данью. Никаких разговоров о том, что можно дань не платить, в Москве не велось. Таким образом, если бы Мамай победил Тохтамыша, то ему не нужно было бы идти на Куликово поле, Дмитрий Иванович сам бы привез дань на блюдечке с голубой каемочкой.

Но после Куликова поля Тохтамыш понял, что у русских произошел определенный психологический перелом. Исправить ситуацию мог только поход-реванш. Хан знал, что русские купцы, торговавшие с татарами, плавающими по Волге, часто являлись шпионами русских князей. Поэтому в 1382 г. Тохтамыш велел внезапно схватить всех русских купцов на Средней Волге, а товары их разграбить. Замечу, случай беспрецедентный, обычно золотоордынские ханы покровительствовали купцам, особенно на Волге.

Все же в Орде нашлись «доброхоты», предупредившие Дмитрия Донского о походе Тохтамыша на Русь. Таким образом Дмитрий имел достаточно времени для сбора войска, тем не менее великий князь поехал «собирать полки». Обратим внимание на его маршрут: Переяславль Залесский – Ростов – Кострома. По мнению одних историков, Дмитрий остановился в Костроме, другие же считают, что двинулся на север, к Вологде.

Пардон, это не тактический маневр, это бегство. Если бы князь думал о сопротивлении татарам, он мог либо отсидеться в Москве, либо стать с войском в 30—100 верстах от Москвы, к примеру, в Можайске, Волоколамске, Дмитрове и др. Если бы Тохтамыш осадил Москву, Дмитрий мог бы не допустить движения отдельных татарских отрядов на запад и на север, а главное, угрожал бы осаждающим, в любой момент мог прийти на помощь Москве, например, при штурме ее татарами. Зачем собирать войско в Костроме или в Вологде? Да пока эти рати дойдут до Москвы, татары десять раз успеют уйти в степи. При этом в летописях нет сведений о том, что хоть кого-то там собрал великий князь.

Тут следует сделать маленькое отступление и сказать пару слов об укреплениях Москвы. Деревянный Кремль периодически выгорал, наиболее известны пожары 1331 г. и 1337 г. В ноябре 1339 г. Иван Калита приказал построить новый Кремль из огромных дубовых бревен, обмазанных снаружи глиной. Но новый Кремль простоял всего 26 лет. Летом 1365 г. оставленная дьячком горящая свечка в церкви Всех святых, что на Чертолье (у современного Храма Христа Спасителя), сожгла всю Москву в самом прямом смысле. Она сгорела вся, вместе с дубовым Кремлем, построенным Калитой, и княжеским дворцом.

В начале 1366 г. московские бояре постановили делать новый Кремль, но на сей раз из белого камня. Всю зиму доставляли белый камень из каменоломен подмосковного села Мячково. Весной около двух тысяч человек приступили к строительству, которое велось довольно долго и не закончилось даже через 15 лет. Площадь Кремля при этом значительно расширили в северо-восточном и восточном направлениях. Периметр стен крепости составлял 1979 м. Крепость имела восемь (девять —?) башен, из которых пять построили на восточной стене. Каменными подъездными были Чешковы (Водяные), Боровицкие, Ризположенские (Троицкие), Константино-Еленинские, Нижние (Тимофеевские), Фроловские (Спасские) и Никольские ворота. В них установили железные двери. Южный участок восточной стены и южная стена 1367 г. точно совпадают с современной кремлевской стеной, а западную стену поставили на 60 м впереди дубовых стен. Толщина стен достигала 3 м. Разрушить их без тяжелых бомбард было невозможно.

Тем не менее Дмитрий Иванович не пожелал сесть в осаду и бежал. В Москве началась паника. Не хочу фантазировать и процитирую «Повесть о нашествии Тохтамыша», созданную на базе летописных сводов 1408 г.

«А в Москве было замешательство великое и сильное волнение. Были люди в смятении, подобно овцам, не имеющим пастуха, горожане пришли в волнение и неистовствовали, словно пьяные. Одни хотели остаться, затворившись в городе, а другие бежать помышляли. И вспыхнула между теми и другими распря великая: одни с пожитками в город устремлялись, а другие из города бежали, ограбленные. И созвали вече – позвонили во все колокола. И решил вечем народ мятежный, люди недобрые и крамольники: хотящих выйти из города не только не пускали, но и грабили, не устыдившись ни самого митрополита, ни бояр лучших не устыдившись, ни глубоких старцев. И всем угрожали, встав на всех вратах градских, сверху камнями швыряли, а внизу на земле с рогатинами, и с сулицами, и с обнаженным оружием стояли, не давая выйти тем из города, и лишь насилу упрошенные, позже выпустили их, да и то ограбив».[120]

Вся родня Дмитрия разбежалась как тараканы. Я серьезно говорю: двоюродный брат Владимир Андреевич убежал в Волоколамск, его жена и мать – в Торжок, Евдокия, жена Донского, с детьми побежала за мужем в Кострому. Дало деру и духовное сословие – Герасим, владыка Коломенский, убежал аж в Новгород, а митрополит Киприан оказался в Твери, за что позже на него взъелся великий князь.

«Город же все так же охвачен был смятением и мятежом, подобно морю, волнующемуся в бурю великую, и ниоткуда утешения не получал, но еще больших и сильнейших бед ожидал. И вот, когда все так происходило, приехал в город некий князь литовский, по имени Остей, внук Ольгерда. И тот ободрил людей, и мятеж в городе усмирил, и затворился с ними в осажденном граде со множеством народа, с теми горожанами, которые остались, и с беженцами, собравшимися кто из волостей, кто из других городов и земель».[121]

Тут речь идет об Александре Андреевиче Остее, который, видимо, был удельным ржевским князем. По некоторым сведениям, Остей отличился в Куликовской битве, сражаясь на стороне русских.

Между тем Тохтамыш перешел Оку, захватил Серпухов и сжег его. В «Повести…» утверждается, что «Олег [Рязанский. – А.Ш.] обвел царя вокруг своей земли и указал ему все броды на реке Оке».[122]

Передовые татарские отряды подошли к Москве 23 августа 1382 г. Согласно «Повести…»: «И подойдя к городу в небольшом числе, начали, крича, выспрашивать, говори: «Есть ли здесь князь Дмитрий?» Они же из города с заборол отвечали: «Нет». Тогда татары, отступив немного, поехали вокруг города, разглядывая и рассматривая подступы, и рвы, и ворота, и заборола, и стрельницы. И потом остановились, взирая на город.

И в тот же день к вечеру те полки от города отошли, а наутро сам царь подступил к городу со всеми силами и со всеми полками своими. Горожане же, со стен городских увидев силы великие, немало устрашились. И так татары подошли к городским стенам. Горожане же пустили в них по стреле, и они тоже стали стрелять, и летели стрелы их в город, словно дождь из бесчисленных туч, не давая взглянуть. И многие из стоявших на стене и на заборолах, уязвленные стрелами, падали, ибо больший урон приносили татарские стрелы, чем стрелы горожан, ведь были у татар стрелки очень искусные. Одни из них стоя стреляли, а другие были обучены стрелять на бегу, иные с коня на полном скаку, и вправо, и влево, а также вперед и назад быстро и без промаха стреляли. А некоторые из них, изготовив лестницы и приставляя их, влезали на стены. Горожане же воду в котлах кипятили, и лили кипяток на них, и тем сдерживали их. Отходили они и снова приступали. И так в течение трех дней бились между собой до изнеможения. Когда татары приступали к граду, вплотную подходя к стенам городским, тогда горожане, охраняющие город, сопротивлялись им, обороняясь: одни стреляли стрелами с заборол, другие камнями метали в них, иные же били по ним из тюфяков, а другие стреляли, натянув самострелы, и били из пороков. Были же такие, которые и из самих пушек стреляли. Среди горожан был некий москвич, суконник по имени Адам, с ворот Фроловских приметивший и облюбовавший одного татарина, знатного и известного, который был сыном некоего князя ордынского; натянул он самострел и, угадав момент, пустил стрелу, которой и пронзил его сердце жестокое, и скорую смерть ему принес. Это было большим горем для всех татар, так что даже сам царь тужил о случившемся. Так все было, и простоял царь под городом три дня, а на четвертый день обманул князя Остея лживыми речами и лживыми словами о мире, и выманил его из города, и убил его перед городскими воротами, а ратям своим приказал окружить город со всех сторон.

Как же обманули Остея и всех горожан, находившихся в осаде? После того как простоял царь три дня, на четвертый, наутро, в полуденный час, по повелению царя приехали знатные татары, великие князья ордынские и вельможи его, с ними же и два князя суздальских, Василий и Семен, сыновья князя Дмитрия Суздальского. И подойдя к городу и приблизившись с осторожностью к городским стенам, обратились они к народу, бывшему в городе: «Царь вам, своим людям, хочет оказать милость, потому что неповинны вы и не заслужили смерти, ибо не на вас он войной пришел, но на Дмитрия, ратуя, ополчился. Вы же достойны помилования. Ничего иного от вас царь не требует, только выйдите к нему навстречу с почестями и дарами вместе со своим князем, так как хочет он увидеть город этот, и в него войти, и в нем побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему ворота городские отворите». Так же и князья Нижнего Новгорода говорили: «Верьте нам, мы, ваши князья христианские, вам в том клянемся». Люди городские, поверив словам их, согласились и тем дали себя обмануть, ибо ослепило их зло татарское и помрачило разум их коварство бесерменское; позабыли и не вспомнили сказавшего: «Не всякому духу веруйте». И отворили ворота городские, и вышли со своим князем и с дарами многими к царю, также и архимандриты, игумены и попы с крестами, и за ними бояре и лучшие мужи, и потом народ и черные люди.

И тотчас начали татары сечь их всех подряд. Первым из них был убит князь Остей перед городом, а потом начали сечь попов, и игуменов, хотя и были они в ризах, и с крестами, и черных людей…

Потом татары, продолжая сечь людей, вступили в город, а иные по лестницам взобрались на стены, и никто не сопротивлялся им на зоборолах, ибо не было защитников на стенах, и не было ни избавляющих, ни спасающих. И была внутри города сеча великая и вне его также. И до тех пор секли, пока руки и плечи их не ослабли и не обессилели они, сабли их уже не рубили – лезвия их притупились. Люди христианские, находившиеся тогда в городе, метались по улицам туда и сюда, бегая толпами, вопя, и крича, и в грудь себя бия. Негде спасения обрести, и негде от смерти избавиться, и нигде от острия меча укрыться! Лишились всего и князь и воевода, и все войско их истребили, и оружия у них не осталось! Некоторые в церквах соборных каменных укрылись, но и там не спаслись, так как безбожные проломили двери церковные и людей мечами иссекли».[123]

После взятия Москвы Тохтамыш взял Переяславль Залесский и двинулся к Твери. Но великий князь Тверской Михаил отправил к хану послов со «многими дарами». Тохтамыш принял дары и заключил какое-то соглашение с Тверским князем, после чего «разослал войско свое татарское» по владениям Дмитрия Московского. Татарами были взяты и разграблены Владимир, Звенигород, Можайск, Переяславль, Юрьев, Боровск, Руза, Дмитров.

По версии «Повести…», князь Владимир Андреевич Серпуховской разбил какой-то малый татарский отряд близи Волока Ламского. Это дало повод московскому летописцу утверждать, что-де Тохтамыш испугался и бежал. На самом деле тохтамышево войско спокойно собралось и, обремененное богатой добычей и многочисленным полоном, медленно направилось к Оке. По дороге взяли Коломну, принадлежавшую Москве.

На обратном пути татары основательно пограбили Рязанское княжество. «Царь же переправился через Оку, и захватил землю Рязанскую, и огнем пожег, и людей посек, а иные разбежались, и бесчисленное множество повел в Орду полона. Князь же Олег Рязанский, то увидев, обратился в бегство».[124]

Лишь тогда приехали Дмитрий Донской и Владимир Андреевич в Москву. «И повелели они тела мертвых хоронить, и давали за сорок мертвецов по полтине, а за восемьдесят по рублю. И сосчитали, что всего дано было на погребение мертвых триста рублей».[125]

Все русские и советские историки при изложении событий 1382 г. брали за основу «Повесть о нашествии Тохтамыша», ну и прибавляли понемногу отсебятины.

А вот профессор З.З. Мифтахов, опираясь на булгарские летописи, изложил совсем другую историю. С некоторым упрощением дело было так. Тохтамыш подошел к Москве, но затем отошел, а осаждать город отправил булгарский отряд под началом князя Буртаса, сына погибшего на Куликовом поле Сардара Гарафа. (Мифтахов пишет о трех тысячах булгар при трех пушках с пушечных дел мастером Раилем.)

Князь Остей видел уход основной татарской рати и решил пойти на вылазку, чтобы уничтожить булгар. Из двух московских ворот вылетела тысяча литовских всадников[126] и четыре тысячи русских.

В ходе битвы князь Остей погиб, а литовцы и русские начали беспорядочный отход. В воротах началась давка. «Тем временем мастер «Раиль, подтащив пушки прямо ко рву, несколько раз выстрелил из них по бегущим в Москву обезумевшим толпам и по башне над воротами» [ «Свод булгарских летописей». С. 220]. После непродолжительного боя Буртас захватил ворота».[127]

Бой за ворота шел с переменным успехом. И в этот момент к стенам Москвы подошли основные силы Тохтамыша. Татары ворвались в город и учинили резню.

Я предоставляю читателю самому выбрать наиболее достоверную версию событий 23–26 августа 1382 г. Думаю, большинство по укоренившейся традиции предпочтет версию «Повести…». Но я, грешный, более склонен верить булгарской летописи. Дело в том, что и русские, и литовцы прекрасно знали обычаи татар. От них часто удавалось откупиться, но при этом ворота городов им не открывали.

Как уже говорилось несколько раз, татары с одинаковым рвением грабили и союзников, и врагов, и разорение Рязанского княжества в сентябре 1382 г. – лишний тому пример. Так что винить князя Остея и московских ратников в трусости или в доверчивости, граничащей с идиотизмом, думаю, нет оснований. Трус никогда бы не поехал защищать Москву от орд Тохтамыша. Видимо, Остея подвела его излишняя лихость.

Любопытно, что есть сведения, что Александр Остей выжил, а позже был наместником в Коломне.

Разгромом Москвы попыталась воспользоваться Тверь. Как мы знаем, Тохтамыш взял Москву 26 августа, а уже 5 сентября Михаил Александрович Тверской со старшим сыном Александром отправился в Орду окольным путем. Тверичи равно боялись как отдельных татарских отрядов, занимавшихся грабежом, так и москвичей.

Осенью того же года в Орду отправился и князь Борис Константинович Городецкий, женатый на племяннице Михаила Тверского.

Поздней осенью 1382 г. в Москву от Тохтамыша прибыл посол Карач Мурза Оглан.[128] Хан потребовал приезда в ставку Дмитрия Донского, ну и, само собой разумеется, денег.

Ехать в Орду Дмитрий испугался. Не ровен час, велит его казнить Тохтамыш, как в свое время казнили тверских князей. А то и просто прибьют родственники мурз, убитых на Куликовом поле. Поэтому посольство в Орду возглавил старший сын Дмитрия одиннадцатилетний княжич Василий. С разоренных московских и владимирских земель великокняжеские дружины выколачивали последние гроши. Всего набрали 8 тысяч рублей серебром. С ними весной 1383 г. и отправился в Орду княжич Василий.

И тут фортуна в очередной раз улыбнулась московским князьям. Тохтамыш в 1383 г. строил далеко идущие планы в отношении Великого княжества Литовского, кроме того, его беспокоило усиление на юго-востоке хана Тимура (Тамерлана). В такой ситуации лишний раз ссориться с Москвой было невыгодно, да и 8 тысяч рублей – не пустяк.

В итоге ярлык на великое княжение Владимирское получил не Михаил Александрович Тверской, а Дмитрий Донской. Но чтобы не обидеть тверского князя, Тохтамыш дал ему ярлык на Кашинское княжество.

Чтобы держать русских князей в покорности, Тохтамыш взял в заложники их старших сыновей – Василия, сына Дмитрия Донского, и Александра, сына Михаила Тверского. Заодно в заложники был взят и второй сын Олега Рязанского Родислав. Лишь в 1385 г. Василию удалось бежать, а Родислав бежал в 1387 г.

Как видим, после Куликовской битвы политическое значение Москвы и самого Дмитрия Донского на Руси вопреки мнению подавляющего большинства наших историков не только не возросло, но и значительно снизилось со времен Ивана Калиты.

25 марта 1385 г. Олег Рязанский отбил у Москвы Коломну – старую вотчину рязанских князей.

Как гласит летопись: «марта 25-го, в Лазареву субботу, князь Олег взял Коломну [город перешел от Рязани к Москве после 1301 г. ] изгоном, и наместника изнима Александра Андреевича, нарицаемого Остея, и прочих бояр и лепших мужей поведе с собою, и злата и сребра и всякого товара наимався, и отыде в свою землю… Того же лета кн. Великий Дмитрий Иванович собрав воя многы и посла брата своего, князя Володимира, на князя Ольга. На той войне убиша князя Михаила, сына Андреева Полотьскаго Ольгердовича на Рязани».

Дмитрий Донской собрал большое войско, но сам его не возглавил, а отправил двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского. И, замечу, правильно сделал. Под селом Перевичным Олег наголову разгромил московскую рать. Состоявший на московской службе князь Михаил, сын Андрея Ольгердовича Полоцкого, был убит, а Владимиру Серпуховскому удалось бежать.

Узнав о поражении своих войск, Дмитрий Донской поступил по давней фамильной традиции: накостыляли московским воеводам – надо к противнику отправить замполита. Но главный замполит Киприан ехать отказался, пришлось послать политрука чином пониже – игумена Сергия Радонежского.

Осенью Сергий заявился в Рязань. «Тое же осени в Филипова говенье игумен Сергий сам ездил на Рязань ко князю Ольгу о мире: прежде бо того мнози ездиша к нему, и никто же возможе утолита его. Преподобный же старец кроткими словесы и благоуветливыми глаголы много беседовав с ним о мире и любви: князь же Олег преложи свирепство свое на кротость, и умилился душею, и устыдеся толь свята мужа, и взя со князем Великим мир вечный», – писал промосковски настроенный летописец.

На самом же деле был достигнут компромисс: Олег получил большую часть спорных земель. Кроме того, была достигнута договоренность о браке сына Олега Федора с дочерью Дмитрия Донского Софьей. Свадьбу сыграли осенью 1386 г.

В 1385 г. вассалом князя Олега стал татарский мурза, владетель города Наровчат (Мохма) на реке Мокше.

С 1387 г. начинаются регулярные набеги татар на Рязанское княжество. В том же году перед Петровым днем (29 июня) «татары изгоном бестно пришли на Рязань, повоевали ее, а Олега князя едва не схватили».

В августе 1388 г. татары вновь «изгоном» налетели на украины рязанские.

В 1390 г. «снова татары Рязань воевали».

В 1391 г. татары совершили два налета – летом и в Филиппово говенье, то есть во второй половине ноября.

В 1393 г. вновь татары пришли «изгоном», но на сей раз Олег Иванович перебил их.

Как видим, это были не большие походы типа Батыева нашествия или Неврюевой рати, а набеги «полевых командиров». Серьезная опасность татарского вторжения возникла только один раз.

В 1395 г. хан Тимур (Тамерлан) через Дербентский проход вышел в долину Терека и на его берегах нанес сокрушительное поражение золотоордынским войскам. Окончательно разбитый Тохтамыш бежал. Тимур преследовал его до самого Булгара, захватил этот город и разрушил до основания. Его отряды разорили все владения Тохтамыша от Дона до Днепра. Сам же Тимур тем временем опустошил Крым, вышел к берегам Азовского моря, а затем поднялся по Дону до границ Рязанского княжества.

Тимур взял город Елец и пленил местного князя Федора Ивановича, вассала Олега Великого. Кроме того, «железный хромец» разрушил город Наровчат, тоже вассальное владение рязанского князя. Однако, если верить летописям, собственно Рязанское княжество Тимур не разорил, хоть и пробыл в его пределах около двух недель.

Затем Тимур двинулся на Волгу, где разгромил почти все золотоордынские города, в том числе и оба Сарая, Увек, Хазторокань (Астрахань) и др.

Тем не менее набеги «полевых командиров» на рязанские пределы продолжались. В 1400 г. «в пределах Черленаго Яру и караулех возле Хопорь по Дону князь велики Олег Иванович с пронским князи и с муромскими и козельским избиша множество татр, и царевича Мамат-Салтана яша и иных князей ординских поимаша».

Увы, в конце правления Олега Великого наибольшую опасность для Рязани представляли не татары, а Москва и Литва.

В 1392–1393 гг. происходит присоединение к Москве Нижегородского княжества. В это же время, судя по дальнейшим летописям, Муром становится союзником Москвы. Видимо муромский князь был вынужден подписать с Василием Дмитриевичем докончальную грамоту, не отменившую однако его договорной зависимости от Рязани. С этого момента муромский князь ходит в походы как в составе войска Олега Рязанского, так и в составе войск московского князя.

Как мы уже знаем, осенью 1395 г. великий Литовский князь Витовт обманом захватил Смоленск. Олег Великий, у которого в это время гостил зять Юрий Святославич Смоленский, решает отомстить вероломному Витовту. Как гласит летопись: «Тое же зимы князь велики Олег Иванович Рязанский с зятем своим, с великим князем Юрьем Святославичем Смоленским, и з братьею своею, с пронскими князи и с козельским, и с муромским, поиде ратью на Литву и много зла сътвориша им».

«Тое же зимы ходил Витофт Кейстутьевичь, князь велики Литовский, ратью на Рязань и власти повоева, а Олгу Рязанскому великому князю еще не пришедшу в Рязань и услышавшу сиа, и остави полон в некоем месте, и приде на загонщики и многих избил, а иных поимал. Слышав же сия, Витофт убояся и скоро на бег устремися и возвратися в своаси. Олег же со многою корыстию и богатством вниде в свою землю и удръжа у себя зятя своего князя Юрья, тогда бо в скорби ему сущу и в тузе велицей о братии своей и о отчине своей, яко такова на них беда не бывала, ниже преже их над Смоленском, якоже ныне пострадаша от Витофта лукаваго и несытаго чужая восхищати».

На самом деле на Рязань ходил не сам Витовт, а его талантливый воевода Лугвень (православное имя Семен) Ольгердович. С 1392 г. он был удельным князем Мстиславльским, в 1394 г. женился на дочери Дмитрия Донского Марии. Как гласит Хроника Литовская и Жмойтская, Лугвень «без отпору весь рязанский край межи Окою и Доном реками лежачий, миль 36 от Москвы, внивечь завоевал».

Как мы уже знаем, в это время Василий I активно поддерживал своего зятя Витовта и даже угрожал Рязани.

В 1396 г. войско Олега Великого осадило литовский город Любутск. Но тут к рязанскому князю приезжает боярин Василия I с требованием оставить в покое Литву. Воевать сразу с двумя великими князьями Рязани не под силу, и Олег уходит из-под Любутска.

«Около Покрова Витовт с большими силами пришел в Рязанскую землю и предал ее опустошению: литовцы сажали людей улицами и секли их мечами; Витовт, по выражению летописца, «пролил рязанскую кровь как воду». Из Рязани он поехал в Коломну к зятю, пировал с ним несколько дней и отсюда воротился в Литву. Может быть, покажется странным, как Олег, которого нельзя упрекнуть в робости, допустил безнаказанно такое разорение своей земли? Дело объяснится очень естественно, если обратим внимание на отрывочное известие одного летописца: «Олегъ же не был», – говорит он, упоминая о литовском нашествии. Следовательно, Витовт на этот раз воспользовался отсутствием рязанского князя, который, вероятно, в то время был отвлечен в другую сторону, на юго-восток».[129]

На обратном пути из Рязанского княжества Витовт пришел в Коломну, где был торжественно встречен Василием I.

В 1398 г. в Москву по татарским делам ездил смоленский наместник князь Ямонт, а в 1399 г. к отцу в Смоленск приезжала Софья Витовтовна. Витовт же мечтал захватить власть в Московском княжестве. Для этой цели он использовал обратившегося к нему за помощью хана Тохтамыша: «Похвалися глаголяще бе Витовт: пойдем и победим царя Темир Кутуя, взям царство его, посадим на нем царя Тохтамыша, а сам сяду на Москва, на великом княжении, на всей русской земли». В 1398 г. Витовт обещал помогать ордену в завоевании Пскова, за что орден обязался подсобить Витовту в завоевании Великого Новгорода.

Однако хан Темир-Кутлуй разрушил амбиционные планы Витовта. В 1399 г. на реке Ворскле Витовт и Тохтамыш были наголову разбиты.

В 1400 г. Юрий Святославич Смоленский вновь попросил Олега Великого о помощи. Рязанский князь вместе со своими союзниками и вассалами князьями Пронским, Муромским и Козельским пошли на Смоленск. Как мы уже знаем, в августе 1401 г. Смоленск без боя отворил ворота Юрию Святославичу. А Олег с войском вошли в собственно литовские земли, основательно опустошили их и с большой добычей вернулись в Рязань.

Битва на Ворскле и возвращение Смоленска заставили московского князя временно сменить свою пролитовскую политику. Подтверждением этого служат две свадьбы. В 1400 г. в Москве Юрий Дмитриевич, брат московского великого князя, женился на дочери Юрия Смоленского Настасье. А в 1401 г. в Москве Иван Владимирович, сын Владимира Андреевича, женился на дочери Федора Олеговича Рязанского Василисе.

Следует заметить, что в этот период Олег Великий продолжал вести войну на два фронта – против Литвы и против татар. Так, осенью 1401 г. «приходиша изгоном татарове на рязаньскиа украины и много зла сотворише, возвратишася восвояси».

Тем не менее в следующем 1402 г. Олег решает нанести новый удар Витовту и отправляет в поход своего сына Родислава. Однако в сражении у Любутска Родислав был разбит литовским князем Лугвенем и Александром Патрикеевичем Стародубским. Сам Родислав попал в плен и был через три года выкуплен рязанцами за три тысячи рублей.

Видимо, разгром рязанской дружины и пленение сына подкосили силы старого князя. Последние недели своей жизни он провел в Солотчинском монастыре в 18 верстах от Переяславля Рязанского. Этот монастырь был основан Олегом еще в 1390 г. По версии Иловайского, «князь тогда же принял на себя звание инока с именем Ионы, не оставляя, впрочем, своего светского сана, – пример ни единственный в этом роде. Перед концом жизни Олег посхимился и назвался Иоакимом».[130]

В 1402 г. «месяца июля в 5 день, преставился князь велики Олег Ивановичь Рязаньский во иноцех и схиме, нареченный в святом крещении Иаков, а в мнишеском чину Иаким, и положен бысть в его отчине и дедине на Рязани, за Окою-рекою, в монастыри его глоголемом Солотчша. И иде сын его князь Федор во Орду ко царю Шадибеку з дары и со многою честию, възвещаа ему отца своего Олга Ивановича смерть; и пожалова его царь, даде ему отчину его и дедину великое княжение Рязанское улус свой и отпусти его. Он же пришед из Орды в свою землю и сяде на отчине своей и дедине, на великом княжении Рязаньском».

В период правления Олега Великого Рязанское княжество достигло расцвета. Его вассалами стали многие ранее независимые соседние князья. Вряд ли можно назвать преувеличением оценку деяний Олега, данную Д.И. Иловайским: «Почти во всех внешних войнах, начиная со второй половины его княжения, неизменными союзниками рязанцев являются князья Пронские, Козельский и Муромский. В 1372 г. умер в Пронске Владимир Дмитриевич. После него остались дети Иван и Федор. Неизвестно, в каком родстве с последними находился пронский князь Даниил, который был одним из главных героев Вожинской битвы. При этом нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что летопись, упоминая союзников Олега, о пронских князьях говорит во множественном числе, о козельском и муромском в единственном. Почти безошибочно можно догадываться, что со смертью Владимира пронский удел раздробился и подвергся обычным усобицам; этим-то обстоятельством и воспользовался Олег, чтобы подчинить своему влиянию младшую ветвь рязанских князей. На Куликовом поле мы не видали пронской дружины; зато встречаем ее в походах Олега на татар и на литву; очевидно, Московское влияние было вытеснено рязанским, и пронские князья признали себя подручниками Олега.

Еще более замечательно то, что и другой родственный удел, отдаленный Муром, в конце XIV в. обнаруживает попытку теснее сблизиться с Рязанью. В эпоху борьбы Димитрия с Мамаем муромцы помогают москвитянам; на Куликовом поле они сражались под начальством своего князя Андрея. Но в 1385 г. неожиданно застаем их во вражде с Москвою. Посылая Владимира Андреевича на Олега, Димитрий в то же время отправил другую рать против Мурома; ясно, что восстание муромцев произошло в связи с нападением Олега на Коломну. Поход москвитян в эту сторону, кажется, был так же неудачен, как и в другую, потому что муромский князь после того наряду с пронскими является подручником Олега. Известно, что в 1391 г. Василий Дмитриевич вывез из Орды ярлык на княжество Нижегородское, Городец, Мещеру, Тарусу и Муром. Последний, вопреки этому ярлыку, на некоторое время еще удержал своих князей и при жизни Олега не выходил из-под его влияния. Это видно из того, что в 1401 г. муромский князь опять участвовал в походе рязанцев на Литву. Таким образом, Олегу удалось еще раз соединить под одними знаменами все отдельные дружины древнего Муромо-Рязанского княжества.

Из других мелких владетелей, зависимых от Рязани, мы можем указать на потомков Михаила Черниговского, князей Елецких и Козельских. Тит Козельский помогает рязанцам под Шишевским лесом. Сын Тита Иван женился на дочери Олега; он-то, вероятно, и был потом его верным подручником. В такие же отношения к нему стали елецкие князья, ближайшие родственники козельских. В 1380 г. Елецкий князь вместе с другими водил свою дружину на помощь Димитрию Московскому; но после неудачной войны москвитян с рязанцами он подчиняется Олегу; так во время плавания митрополита Пимена в Царьград Юрий Елецкий по повелению Олега проводил путешественников до южных рязанских границ. Подчиняя себе соседних русских князей, Олег не упускал случая делать приобретения на востоке, в области Мокши и Цны; некоторые волости он приобрел посредством купли, например, в Мещере; а другие силою отнял у соседней мордвы и татар».[131]

Олег, окруженный со всех сторон могущественными и жестокими врагами – Ордой, Москвой и Литвой – не только отстоял независимость Рязанского княжества, но и сумел защитить исконно русский город Смоленск от посягательств Литвы. Лишь со смертью Олега Смоленск окончательно попал под власть Витовта, разумеется, с помощью Василия I.

Повседневную жизнь Рязанского княжества при Олеге Великом показывает нам отрывок из записок о путешествии митрополита Пимена в Царьград в 1389 г: «В Светлое Воскресенье мы поехали (из Коломны) к Рязани по реке Оке. У Перевитска приветствовал нас епископ Рязанский Еремей Гречин; а когда мы приблизились к городу Переяславлю, то выехали к нам сыновья великого князя Олега Ивановича Рязанского: потом встретил нас сам великий князь с детьми и боярами; а возле города ожидали со крестами (духовенство и народ). Отслужив молебен в соборном храме, митрополит отправился к великому князю на пир. Князь и епископ Еремей угощали нас очень часто. Когда же мы отправились отсюда, сам Олег, его дети и бояре проводили нас с великою честью и любовью.

Поцеловавшись на прощанье, мы поехали далее; а он возвратился в город, отпустив с нами довольно значительную дружину и боярина Станислава, которому велел проводить нас до реки Дона с большим бережением от разбоев.

Из Переяславля Рязанского мы выехали в Фомино воскресенье; за нами везли на колесах три струга и один насад. В четверг мы достигли реки Дона и спустили на него суда. На второй день пришли к (урочищу) Кир-Михайловым, так называется одно место, на которых прежде был город. Здесь простились с нами епископы, архимандриты, игумны, священники, иноки и бояре великого князя Рязанского и воротились восвояси. Мы же в день святых Мироносиц с митрополитом Пименом, Михаилом епископом Смоленским, Сергием Спасским архимандритом, с протопопами, дьяконами, иноками и слугами сели на суда и поплыли вниз по реке Дону.

Путешествие сие было печально и уныло; повсюду совершенная пустыня; не видно ни городов, ни сел; там, где прежде были красивые и цветущие города, теперь только пустые и безлюдные места. Нигде не видно человека; только дикие животные: козы, лоси, волки, лисицы, выдры, медведи, бобры, и птицы: орлы, гуси, лебеди, журавли и пр. во множестве встречаются в этой пустыне.

На второй день речного плавания миновали две реки Мечу и Сосну; в третий прошли Острую Луку, в четвертый Кривой Бор; в шестой достигли устья Воронежа. На следующее утро в день св. чуд. Николая пришел к нам князь Юрий Елецкий со своими боярами и большою свитою: Олег Иванович Рязанский послал к нему вестника; он же исполнил его приказание, оказал нам великую честь и очень нас обрадовал. Оттуда приплыли к Тихой Сосне; здесь увидали белые каменные столбы, которые стоят рядом, и очень красиво подобно небольшим стогам возвышаются над рекою Сосною. Потом миновали реки Червленый Яр, Битюг и Хопер».

В этом описании, хотя об Олеге Рязанском говорится мимоходом; но его патриархальный образ очень рельефно возвышается над всем окружающим. Он распоряжается как полновластный хозяин в пределах своего княжества, окруженный детьми и многочисленной дружиной; радушно угощает почтенных странников; заботится об их удобствах и безопасности на всем пути по его владениям».[132]

Иловайский сказал об Олеге: «Любя пиры и военную славу, Олег не был из числа тех беспечных князей, которые большую часть правительственных забот предоставляли наместникам и слугам, и давали им в обиду мирных жителей. Об этой деятельности как внутреннего устроителя и усердного защитника красноречивее всего говорит любовь и глубокое уважение, которые рязанское население сохранило к памяти своего князя до самого отдаленного потомства. В этом отношении он принадлежит к тем историческим личностям, которые отражают в себе характеристические черты известной эпохи или известного народа, закрывая своею тенью и предшественников, и преемников.

Действительно, лицо Олега вполне типично: в нем ярко обозначились главные стороны рязанского характера, эта смесь упрямства и беспокойной энергии с эгоистическою натурою – качества, которые у Олега смягчались многими талантами, гибкостью ума и стремлениями, не лишенными некоторой величавости.

Весь период самостоятельного княжества для рязанцев сосредоточился в одном Олеге; более они не помнят ни одного князя. С этим именем связана большая часть остатков старины, разбросанных по долине средней Оки, и большая часть народных преданий. На обширную строительную деятельность Олега указывают имена многих городов, которые являются в договорных грамотах с конца XIV в. и о которых до того времени не было слышно. Самое живое воспоминание о нем встречается в древнем Переяславле (губернский город Рязань) и его окрестностях. Этот город, украшенный постройками храмов, княжеских и боярских палат, с его времени окончательно сделался столицею княжества.

Возвысив рязанцев в собственных глазах и во мнении соседей постоянною готовностью к энергической борьбе, Олег много заботился о безопасности своих подданных; недостаток естественных границ и укреплений на юго-востоке он старался восполнить бдительностью сторожевых ратников, расставленных по разным притонам в степях. Бесспорно, полустолетнее княжение Олега было самым славным и самым счастливым сравнительно с предыдущими и последующими княжениями, несмотря на тяжкие бедствия, которые нередко посещали Рязанский край при его жизни. Народ заплатил ему за это любовью и преданностью».[133]

Олег Великий был женат всего один раз, что случалось довольно редко у князей Рюриковичей и Гедиминовичей в XIV в. После смерти мужа «княгиня Ефросиния, оставив свет, постриглась под именем Евпраксии в Зачатейском монастыре, который находился верстах в трех от Солотчинского. Она скончалась три года спустя и была погребена в том же Покровском храме подле своего супруга».[134]

Почитание Олега Великого в качестве святого началось почти сразу после его смерти. Иловайский писал: «Песчаный грунт Покровского храма в позднейшие времена осыпался под гору. Храм в 1769 г. разобрали, а в конце прошлого столетия в соседней монастырской церкви Рождества Богородицы устроили новую княжескую гробницу. На дне этой гробницы в настоящее время показывают череп и несколько костей, как останки Олега и Ефросинии; кроме того здесь находится кольчуга, также под именем Олеговой, имеющая вид рубашки и сделанная из мелких железных колец прекрасной работы. Кости и кольчуга составляют предмет особенного благоговения для окрестных поселян; князя и княгиню они почитают святыми, и больные нередко надевают на себя княжескую кольчугу, надеясь получить исцеление».[135]

«До революции рязанцы обращались в Синод с просьбой причислить своего любимца к лику святых. Естественно, им было отказано. Одновременно с возрождением православия после 1988 г. на Рязанщине возрождается и культ Олега. Митрополит Рязанский и Касимовский (в 1972–2003 гг.) Симон при подготовке к прославлению Собора рязанских святых включил в него князя Олега, была подготовлена икона святого Олега. Но в последний момент Синод исключил Олега из списка рязанских святых. После этого, как рассказывали мне монахини Богородицерождественского Солотчинского монастыря, митрополит Симон утверждал, что день прославления князя Олега обязательно настанет. Тогда будет великое торжество в Рязани и на родине князя Олега наступит духовный и материальный расцвет.

Митрополит Симон уделял особое внимание возрождению Богородицерождественского монастыря в Солотче. Этот монастырь был учрежден князем Олегом. В нем был похоронен он и его жена Евпраксия. С 1994 г., когда в этом монастыре была возобновлена монашеская жизнь, он стал центром почитания князя Олега. Рязанский краеведческий музей передал монастырю честную главу Олега (кольчуга осталась в музее). И теперь, по утверждению монахинь, она вновь проявляет свою чудотворную силу. У гробницы святого не затухает лампада. Монахини утверждают, что великий князь Олег еще в молодые годы принял вместе со своей женой святой (ее святость также официально не признана) Евпраксией монашеские обеты».[136]

Глава 8

Рязань и великая усобица наследников Дмитрия Донского

Как уже говорилось, после смерти Олега Великого в Орду за ярлыком поехал его сын Федор. Одновременно туда отправился и еще один претендент на рязанский стол – Иван Владимирович Пронский. Хан Шадибек дал ярлык Федору на отчину и дедину и отпустил на великое княжение Рязанское.

В том же 1402 г. Федор Ольгович заключил договор с Василием I, согласно которому князь рязанский должен иметь себе Василия Дмитриевича старшим братом, Владимира Андреевича и Юрия Дмитриевича – равными братьями, удельных князей Андрея и Петра – младшими. Он обязывается быть заодно с московским князем, не приставать к татарам; может посылать от себя в Орду посла (киличея) с дарами и принимать также у себя татарского посла, но обязан сообщать об этом в Москву, а в случае разлада с Ордой действовать, посоветовавшись с великим князем Московским.

Границы между княжествами оставались почти те же, которые обозначены в договорной грамоте 1381 г., только некоторые мещерские места, купленные Олегом, отходили к Москве.

Во внутренние дела Рязанского княжества Василий Дмитриевич и его братья давали обещание не вмешиваться. Примечателен текст грамоты, определяющий отношения Федора Ольговича к князю Пронскому. «А со княземъ с великимъ с Иваномъ Володимеровичемъ, взяти любовь по давнымъ грамотамъ. А если учинится между васъ какая обида, то вамъ послать своихъ бояръ, чтобы разсудили дело; а въ чемъ не сойдутся, пусть третiй имъ будетъ Митрополитъ; кого Митрополитъ обвинитъ, тотъ долженъ отдать обидное, а если не отдастъ, то я Великiй князь Василiй Дмитрiевичъ заставлю его исправиться».

Далее с князьями Новосильским и Тарусскими Федор Ольгович должен помириться также по давним грамотам и жить с ними без обиды, «потому что те князья со мною один человек». Если произойдет у рязанского князя с ними спор за границы, то пусть съезжаются с обеих сторон бояре и решают дело; а третьего избирают себе, кого им угодно. В случае непокорности приговору, московский князь опять принимает на себя его исполнение. Обе договаривающиеся стороны обязываются возвратить пленников, начиная со времени Скорнищевской битвы. С Витовтом Федор Ольгович может мириться не иначе как по согласованию с Василием Дмитриевичем.

Фактически этот договор представлял собой вассальное обязательство Рязани по отношению к Москве.

Война с Литвой вскоре закончилась. Родислав был отпущен за выкуп, но в Рязани он прожил не более двух лет и умер по неизвестной причине.

В 1404 г. татарские «полевые командиры» совершили новый набег на Рязань и захватили полон. Федор Ольгович послал погоню и отбил пленников, «…и многих татар поимаша, и возвратишася на Рязань со многою радостию».

Следует заметить, что, несмотря на татарские набеги, торговый путь с Оки на Дон и Черное море действовал почти бесперебойно. Так, немецкий автор утверждает, что «в 24 германских милях от Рязани находится место Донков на Дону: здесь купцы, отправляющиеся в Азов, Кафу и Константинополь, нагружают свои суда, что делается обыкновенно осенью, в дождливое время года, ибо в другое время Дон так мелок, что не может поднимать судов. Под Вязьмою течет река того же имени, впадающая в Днепр: отсюда нагруженные товарами суда спускаются обыкновенно в Днепр и обратно вверх по Днепру идут суда до Вязьмы».[137]

1408 г. ознаменовался последней сильной усобицей между рязанским и пронским князьями. В этом году Иван Владимирович Пронский вернулся в свой удел из Орды от хана Булата (сына Тимур-Кутлу) с пожалованьем и с честью и в сопровождении ханского посла. Спустя несколько месяцев он с татарским отрядом неожиданно напал на Федора Ольговича. Федор бежал за Оку, а соперник его сел на обоих княжениях. Василий I остался верен заключенному недавно договору и послал на помощь своему зятю воевод коломенского Игнатия Семеновича Жеребцова и муромского Семена Жирославича. На реке Смядве воеводы великого князя потерпели сильное поражение от Ивана Владимировича. Жеребцов был убит со многими товарищами, а Семен Жирославич попал в плен.

Несмотря на удачу, пронский князь не посмел продолжать борьбу с Василием I, и при его посредничестве соперники в 1409 г. заключили мир. При этом каждый из них занял свою наследственную вотчину.

В октябре 1408 г. войска хана Едигея двинулись на Москву. Верный семейной традиции, Василий «поехал собирать полки» в Кострому. Понятно, что в другом месте, поближе к противнику, их собрать никак нельзя было! Но в отличие от 1382 г. в Москве все-таки было оставлено начальство – Владимир Андреевич Серпуховской. Москвичи выжгли посад вокруг Москвы.

1 декабря 1408 г. Едигей подошел к столице и разбил лагерь в селе Коломенском. Он простоял под Москвой 20 дней, распустив по татарскому обычаю конные отряды для грабежа русских городов. Они разграбили Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород. Можайск был сожжен дотла, а довольно большой город на Волге Городец (периметр вала его кремля составлял 3500 м) был разрушен до основания и более не восстанавливался. Лишь в XVIII в. на его месте возникло село.

По одной версии, причиной ухода Едигея был какой-то мятеж в Орде, предположительно затеянный сыном Тохтамыша Джелал-ад-дином. А может быть, эмиру показалась достаточной сумма в 3 тысячи рублей, выплаченная осажденными москвичами. Короче, так или иначе, но, взяв деньги, Едигей отправился восвояси. На обратной дороге он взял Рязань. К сожалению, никаких подробностей пребывания войск Едигея в Рязанском княжестве до нас не дошло.

В 1410 г. татары напали на Рязань, но были отбиты и потеряли всю свою добычу. В 1414 г. они воевали по Задонью, взяли Елец и убили тамошнего князя. В 1422 г. татары были прогнаны из Одоевской области. В 1424 г. хан Куидадат вошел в Одоевскую область, простоял там три недели и двинулся на Рязань, но был встречен рязанской дружиной и наголову разбит.

Точная дата смерти князя Федора Ольговича неизвестна. По разным источникам, это произошло между 1423-м и 1427 гг.

Федору Ольговичу наследовал его сын Иван. О начале его правления ничего неизвестно, да и первое упоминание в летописи о рязанском князе Иване Федоровиче связано с заключением им договора с великим князем Литовским Витовтом. Поэтому тут нам придется сделать короткий экскурс в историю соседнего Московского княжества.

Василий I уже к 1423 г. предчувствовал приближение смерти и был крайне озабочен проблемой престолонаследия. Над ним дамокловым мечом висело завещание Дмитрия Донского, по которому Василию наследовал брат Юрий. Причем это была не прихоть Дмитрия, а норма древнерусского феодального права, существовавшего уже 600 лет.

Князю Юрию было 49 лет, и он показал себя опытным полководцем. Так, в 1392 г. он водил рати на Новгород и взял Торжок, в 1399 г. воевал в Булгарии и т. д.

К 1425 г. у Юрия Дмитриевича было четыре взрослых сына (20–25 лет): Василий Косой, Дмитрий Большой (Шемяка), Дмитрий Меньшой (Красный) и Иван. Таким образом, у Юрия Дмитриевича было кому продолжить династию и кому защищать княжество. Любопытно происхождение прозвища Шемяка. Судя по всему, он происходит от слова «шеемяка», то есть силач, способный любому намять шею. Дмитрий Шемяка при небольшом росте (около 168 см) был крепкого телосложения и обладал большой физической силой.

Согласно духовному завещанию Дмитрия Донского, Юрий Дмитриевич в 1389 г. получил в удел города Звенигород, Рузу и Галич Мерьский (он же Костромской). Столицей своего удела Юрий сделал подмосковный Звенигород.

Кто же мог противостоять Юрию Дмитриевичу после смерти великого князя Василия I? Семилетний сын Василия I Василий и два иностранца – грек Фотий и литовка Софья Витовтовна? На кого мог положиться Василий I? На Орду? Конечно, ее нельзя было сбрасывать со счетов, но «замятня» там продолжалась, с 1411-го по 1420 г. в Орде сменилось 9 ханов, причем ханы Пулат и Джелла-эд-дин вступали на престол дважды. А в 1421 г. Золотая Орда распалась на Западную и Восточную части. Ханом Западной части стал в 1421 г. Улу-Мухаммед, а Восточной – Хаджи-Магоммед (Хаджи Махмуд хан). В 1423 г. Борак-хан разгромил войско Улу-Мухаммеда и захватил его владения. Улу-Мухаммед бежал в Литву и попросил помощи у Витовта.

По наущению жены Василий Дмитриевич в 1420 г. отправил к Витовту митрополита Фотия со своей духовной грамотой, в которой отдавал своего сына Василия под покровительство великого князя Литовского. Замечу, что этим актом сын Дмитрия Донского делал вассалом великого князя Литовского не только своего сына, но всю Владимиро-Суздальскую Русь. Таким образом, Василий I из ревности, а может, и ненависти к брату готов был поступиться независимостью Московского княжества.

Витовт, естественно, согласился. «А сразу за Фотием в Литву отправилась великая княгиня Софья Витовтовна, привезшая восьмилетнего Василия Васильевича на свидание с дедом в Смоленске. Очень вероятно, что именно тогда все еще находившийся в Литве (поскольку Борак доминировал в степи по меньшей мере до лета 1423 г.) хан Улу-Мухаммед и выдал на имя сына великого князя ярлык. Инициатива в этом, можно полагать, исходила от Витовта, желавшего таким образом еще более оградить владельческие права внука от возможных притязаний со стороны его дядьев с отцовской стороны».[138]

В ночь на 27 февраля 1425 г. скончался великий князь Московский. Буквально через несколько минут после смерти Василия I митрополит Фотий отправил в Звенигород к князю Юрию Дмитриевичу своего боярина Акинфа Ослебятева. Он должен был передать князю требование девятилетнего великого князя Василия II прибыть в столицу и присягнуть.

Князь Юрий немедленно начал собираться и вместе с дружиной отправился в… Галич. Это был открытый вызов московской клике. «Клика» – это самое скромное название людям, правившим от имени девятилетнего ребенка: властолюбивой старухе, честолюбивому греку и кучке бояр, не желавших делиться своим положением и своими доходами с боярами князя Юрия.

Славный витязь Юрий Дмитриевич, став великим князем, немедленно бы покончил с татарским игом. И это не личное мнение автора. Тот же А.А. Горский писал: «…в Орде продолжалась борьба за власть между несколькими претендентами. Ни один из них не располагал серьезной военной силой: показательно, что Борак и Худайдат в период своего максимального могущества терпели поражения от относительно небольших литовско-русских воинских контингентов. Если бы в московских правящих кругах существовало стремление покончить с зависимостью от Орды, для этого был весьма подходящий с военно-политической точки зрения момент – средств для восстановления власти силой, как у Тохтамыша и Едигея, тогда не было».[139]

Понятно, что Юрий Дмитриевич вовсе не мечтал стать холопом литовки и грека и тем более вассалом Витовта. Он бросил жребий. В Звенигороде рядом с Москвой оставаться было небезопасно, и он едет в Галич собирать войска. День отъезда князя Юрия из Звенигорода можно считать началом почти тридцатилетней гражданской войны. Но виновником ее был не Юрий, а корыстолюбивое московское боярство, которое ради тридцати сребреников готово было отдать Русь и Литве, и Орде, и хоть самому черту.

14 августа 1427 г. Витовт пишет магистру Ливонского ордена: «…как мы уже вам писали, наша дочь, великая княгиня Московская, сама недавно была у нас и вместе со своим сыном, с землями и людьми отдалась под нашу защиту». Итак, наступил звездный час великого Литовского князя – ему покорилась Москва!

Русские летописи подтверждают факт обращения Софьи Витовтовны и московских бояр к Витовту. С 25 декабря 1426 г. по 15 февраля 1427 г. у литовского князя находился с дипломатической миссией московский митрополит Фотий, а затем прибыли и Софья с Василием. Тем не менее эту постыдную историю постарались забыть как монархические, так и советские историки.

Вслед за малолеткой Василием II на поклон к Витовту кинулись удельные князья – вассалы и союзники Москвы.

И вот тут-то впервые появляется имя великого князя Рязанского Ивана Федоровича. До нас даже дошел текст его договора с Витовтом: «Господину Господарю моему великому князю Витовту я Иван Федорович великий князь Рязанский добил челом, отдался ему на службу, и Господарь мой князь великий Витовт принял меня князя великого Ивана Федоровича на службу: мне служить ему бесхитростно, быть с ним заодно на всякого; с кем он мирен, с тем и я мирен; а с кем он не мирен, с тем и я не мирен. А великому князю Витовту оборонять меня от всякого, а без воли князя великого мне ни с кем не мириться и никому не помогать. А если будет от кого притеснение (налога) внуку его великому князю Василию Васильевичу, и если велит мне князь великий Витовт, то я буду пособлять ему на всякого и жить с великим князем Васильем Васильевичем по старине. А если будет великому князю Витовту с внуком его какое нелюбье или с дядьями его или с братьями, то мне пособлять своему Господарю на них без хитрости. А великому князю Витовту в вотчину мою не вступаться ни в землю, ни в воду по рубеж Рязанской земли моей Переяславской вотчины с уступкою (Литве) Тулы, Берестья, Ретани, Дорожена и Заколотена Гордеевского. А суд и исправу давать мне ему во всех делах чисто, без переводу; съехався с судьями великого князя Витовта и поцеловав крест, пусть судьи мои решают без всякой хитрости, по правде; а если в чем не сойдутся, то пусть идут к великому князю Витовту, и кого великий князь обвинит, тот и заплатит».

Вслед за московским и рязанским князьями в начале августа 1427 г. договор с Витовтом заключил и пронский князь Иван Владимирович. Согласно ему, князь «дался в службу» великому князю Литовскому Витовту.

Дело в том, что рязанские земли почти ежегодно подвергались разорительным набегам татар, а оба московских Василия не только не помогали, а наоборот – вредили Рязани. В том же 1427 г. великий Тверской князь Борис Александрович стал вассалом Литвы.

Старый Витовт был в зените славы. Единственное, чего ему не хватало, так это королевского титула! Ну чем он хуже своего брата Ягайло? И Витовт обратился к германскому императору Сигизмунду.

Коронация Витовта должна была состояться в 1430 г. в Вильно. Днем коронации назначили праздник Успения Богородицы. Но так как посланцы Сигизмунда не подвезли еще корону, коронацию перенесли на другой праздник – Рождество Богородицы. В столице были собраны все вассалы великого князя Литовского, среди которых был 15-летний внук Витовта Василий II, тверской князь Борис Александрович, рязанский князь Иван Федорович и другие. Понятно, что Юрий Дмитриевич Галицкий в эту компанию не входил.

Поляки знали о готовящейся коронации и расставили сторожевые посты по всей границе, чтобы не пропустить сигизмундовых послов в Литву. На границе Саксонии и Пруссии схватили двух послов, Чигала и Рота, которые ехали к Витовту с известием, что корона уже отправлена, и с грамотами, по которым он получал право на королевский титул. За этими послами ехали другие, многочисленные знатные вельможи, везшие корону. На их перехват бросились трое польских вельмож с большим отрядом. Послы, узнав об этом, быстренько развернулись назад, к Сигизмунду.

Посланцы Сигизмунда убеждали Витовта венчаться короной, изготовленной в Вильно, поскольку это не помешает императору признать коронацию законной. Но Витовт колебался. 27 октября 1430 г. Витовт умер. Скорее всего причиной этому была старость, князю было уже 80 лет, хотя не исключено и отравление. Без особого преувеличения можно сказать, что смерть Витовта спасла Москву и всю северо-восточную Русь от включения в состав Великого княжества Литовского.

После смерти Витовта русские и литовские князья провозгласили великим князем Литовским Свидригайло Ольгердовича, побратима и свояка Юрия Дмитриевича. Для начала новый князь занял литовские замки и привел к присяге их гарнизоны на свое имя, не упоминая Ягайло, тем обнаружив свое намерение отложиться от Польши. Надо ли говорить, что за этим последовала усобица между Ягайло и Свидригайло. Ляхам и литовцам стало не до Московской Руси. Смерть Витовта развязала руки Юрию Дмитриевичу Галицкому.

К тому же 2 июля 1431 г. умер главный кукловод Василия II митрополит Фотий. Шестнадцатилетний князь остался теперь под влиянием властной, злой, но не очень умной мамаши.

Потеряв литовского опекуна, Василий II был вынужден обратиться за помощью в Орду, куда он и выехал 15 августа 1431 г. Свитой, да и самим князем Василием в Орде руководил его боярин Иван Дмитриевич Всеволожский. Узнав об объезде Василия II в Орду, туда же 8 сентября выехал и Юрий Дмитриевич.

При дворе золотоордынского хана Улу-Мухаммеда шла ожесточенная грызня ордынских кланов. Юрий Дмитриевич вошел в доверие знатного и могущественного мурзы Тегини, который обещал ему ярлык на Великое княжество Владимирское. По какой-то причине Тегиня и Юрий Дмитриевич отправились в путешествие в Крым, чем не преминул воспользоваться боярин Всеволожский. Он подольстился к другим мурзам, надавив на их самолюбие и ревность к могуществу Тегини. «Ваши просьбы, – говорил он им, – ничего не значат у хана, который не может выступить без Тегинина слова: по его слову дается великое княжение князю Юрию. Но если хан так сделает, послушавшись Тегини, то что будет с вами? Юрий будет великим князем в Москве, в Литве великим князем побратим его Свидригайло, а в Орде будет сильнее всех Тегиня».

По словам летописца, этими словами Всеволожский «уязвил сердца мурз как стрелою; все они стали бить челом хану за князя Василия и так настроили хана, что тот начал грозить Тегине смертию, если он вымолвит хоть слово за Юрия».

Весной 1432 г. в Орде прошел суд между дядей и племянником: Юрий основывал свои права на древнем родовом обычае, доказывал летописями и ссылался на завещание Дмитрия Донского. За Василия же говорил боярин Всеволожский. Он сказал хану: «Князь Юрий ищет великого княжения по завещанию отца своего, а князь Василий по твоей милости. Ты дал улус свой отцу его Василию Дмитриевичу, тот, основываясь на твоей милости, передал его сыну своему, который уже столько лет княжит и не свергнут тобою, следовательно, княжит по твоей же милости». Русский летописец явно смягчил слова Всеволожского. По булгарской летописи, это звучит так: «От имени Василия Васильевича выступил боярин Иван Всеволожский. Обращаясь к хану, он сказал: “Царь верховный! Молю, да позволишь мне, смиренному холопу, говорить за моего юного князя. Юрий ищет великого княжения по древним правилам русским, а государь наш по твоей милости, ведая, что оно есть твой улус: отдашь его, кому хочешь. Один требует, другой молит. Что значат летописи и мертвые грамоты, где все зависит от воли царской?”».[140]

И эта лесть, выражавшая полное презрение к старинным русским обычаям, произвела на хана свое действие. Он дал ярлык Василию и даже хотел заставить Юрия вести коня под племянником, но Василий сам не захотел нанести такой позор дяде. Юрию также был уступлен Дмитров – выморочный удел его брата Петра, умершего в 1428 г. Так закончился суд в Орде.

Как видим, бедный мальчик Вася был готов на все: стать служилым князем при короле Витовте или «улусником» полухана[141] Улу-Мухаммеда.

Юрий Дмитриевич прибыл в новоприобретенный удел Дмитров, но советники отговорили его долго там находиться. Слишком близко от Москвы – налетят изгоном (то есть внезапно) московские воеводы. Галицкие бояре как в воду глядели. Как только Юрий уехал, на Дмитров внезапно напало московское войско и овладело городом.

В конце 1432 г. Софья Витовтовна решила женить семнадцатилетнего сына на княжне Марии Ярославне, дочери верейского князя Ярослава Владимировича (сына Владимира Андреевича Серпуховского) и Марии Голтяевой, внучке московского боярина Федора Кошки. Нетрудно догадаться, что Софью Витовтовну энергично поддерживал боярин Захарий Иванович Кошкин (внук Федора Кошки). Тем более что в борьбе за власть Кошкиным противостоял их враг боярин Иван Всеволожский, доставший Василию II ярлык у хана Улу-Мухаммеда. Всеволожский намеревался женить Василия II на своей дочери. Партия Кошкиных победила.

8 февраля 1433 г. состоялась пышная свадьба Василия II с Марией Ярославной. В Москву на торжества прибыли два сына Юрия Галицкого – Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Осторожный Юрий Дмитриевич остался в Галиче вместе с младшим сыном Дмитрием Красным. На свадьбе на Василии Косом был надет золотой пояс, украшенный драгоценными камнями («на чепех с каменьем»).

Понять последующие события можно, лишь зная функции пояса в средневековой Руси. Пояс воспринимается нами сейчас как одна из самых обыденных, но скорее дополнительных деталей одежды. А когда-то все было совсем иначе. Женщина без пояса считалась символом разврата, а мужчина – бессилия. Распоясать человека значило обесчестить его. На Руси говорили, что «появление без шапки и босиком не удивит сторонних так, как появление без опояски».

Московские бояре решили устроить провокацию, чтобы окончательно уничтожить Ивана Дмитриевича Всеволожского. На свадебном пиру Захарий Иванович Кошкин внезапно «узнает» пояс на Василии Косом. Этот пояс якобы был дан в 1366 г. суздальским князем Дмитрием Константиновичем Дмитрию Донскому в приданое за дочерью Евдокией. А тысяцкий Василий Вельяминов подменил этот пояс другим, менее ценным, а настоящий отдал своему сыну Николаю. Позже Николай Вельяминов злополучный пояс также дал в приданое за дочерью, которая вышла за Ивана Дмитриевича Всеволожского. А Всеволожский, в свою очередь, дал пояс в приданое своей внучке, вышедшей за Василия Косого.

Надо ли объяснять, что версия бояр Кошкиных о подмене пояса была смехотворна. Недаром историк С.Б. Веселовский назвал ее басней. В январе 1366 г. ни княжна Евдокия, ни ее свита не узрели подмены пояса. А спустя 67 лет Захарий Кошкин вдруг узнал пояс. Как мог Николай Вельяминов отдать пояс Ивану Всеволожскому в приданое, если Николай погиб в 1380 г., когда Ивану было менее десяти лет от роду. До сих пор сохранился документ, обличающий мошенника Кошкина. Это духовная грамота (завещание). Там Дмитрий Донской завещал своему сыну Юрию Галицкому «пояс золот с каменьем, что ми дал отець мои, да другии пояс мои на чепех с каменьем, а третеи пояс ему же на синем ремени». А князь Юрий Дмитриевич завещал Василию Косому «пояс золот с каменьем, на чепех, без ремени».

Таким образом, на Косом мог быть пояс Дмитрия Донского, но владел он им на законном основании, получив от отца.

Хитрый Захарий правильно рассчитал, что на пиру никто не вспомнит о грамотах, и властная и жадная Софья Витовтовна будет действовать решительно. Пьяная старуха подбежала к Косому и сорвала с него пояс. Братья Василий и Дмитрий не рискнули отбивать пояс силой, это значило быть немедленно убитыми. Они сразу же покинули пир и с охранявшими их дружинниками отправились к отцу в Галич.

Инцидент на свадьбе был страшным оскорблением по тем временам, и по дороге братья в бешенстве отыгрались на городе Ярославле, принадлежавшем Москве. Московские воеводы разбежались, а городская казна была захвачена Юрьевичами.

История с поясом была последней каплей, переполнившей чашу терпения Юрия Галицкого. Он вспомнил все: и унижения от хана Улу-Мухаммеда, и захват города Дмитрова, и многое другое. Когда Косой и Шемяка въезжали в Галич, дружина отца уже готовилась к походу на Москву.

Василий II собрал большое войско, там была не только дружина, но и московское ополчение из «Москвы, гостей и прочих». Среди «прочих» была и рязанская дружина, но, судя по всему, не великого князя Ивана Федоровича. Дело в том, что где-то осенью 1432 г. Василий II и рязанский князь заключили «докончанье», то есть союзный договор.

Московская рать вместе с союзниками сошлась 25 апреля 1433 г. на реке Клязьме, в 20 верстах от Москвы.

Князь Юрий Галицкий и его сыновья были искусными воеводами. Да еще накануне битвы Василий II устроил пир, как писал А.А. Зимин – «москвичи в дым перепились». Рать Василия II была вдребезги разбита, а сам он, не дожидаясь конца сражения, бежал в Москву. Однако готовить оборону столицы молодой князь не стал, а, собрав казну, жену и мать, бежал в Тверь. Но великий князь Тверской Борис Александрович держал строгий нейтралитет в усобицах потомков Дмитрия Донского и посоветовал беглецам ехать дальше.

Тогда Василий с родней собрался сесть на струги и отправиться вниз по Волге в Кострому, а оттуда далее, до самого Сарая. Однако конная дружина Василия Косого сумела захватить Василия, прежде чем он добрался до стругов.

Замечу, что в соседних русских землях действия Юрия Дмитриевича рассматривались не как узурпация власти, а как восстановление нарушенной справедливости. Согласно Псковской летописи, князь Юрий Дмитриевич «седе на великоем княжении во граде Москве во своеи отчине».[142]

Между тем Юрий Галицкий въехал в Москву и стал великим князем. Дядя поступил с захваченным племянником Василием II великодушно, дав ему в удел город Коломну.

Казалось, чем плохо восемнадцатилетнему выпивохе – красивый город на Оке, леса полны зверя (там и сейчас заповедники), да еще молодая жена. Но старомосковским боярам не понравилось быть на вторых ролях у великого князя Юрия Дмитриевича. Большинство из них, включая Кошкиных, отправились в Коломну подговорить Василия II выступить против дяди. Причем Юрий Дмитриевич не мешал отъезду бояр и служилых князей к племяннику. В итоге к Коломне были стянуты большие силы.

Есть версия, что бояре Василия Васильевича подкупили боярина Семена Федоровича Морозова, старого фаворита великого князя Юрия. В результате между Морозовым и сыновьями Юрия Даниловича возник конфликт. Они пеняли Морозову: «Ты учинил ту беду [мир с Василием II с передачей ему Коломны] отцю нашему и нам; издавна ели коломолник, а наш лиходеи, не дашь нам у отца нашего жити». В принципе братья были правы: своим «донкихотством» князь Юрий на долгие годы затянул гражданскую войну. Позже мы увидим, что Василий и его старший сын действовали совсем иными методами. Перепалка в сенях княжеского дворца в Кремле кончилась тем, что Василий Косой и Дмитрий Шемяка зарубили саблями боярина.

Юрий Дмитриевич разгневался на сыновей за убийство своего старого приятеля, и им ничего не оставалось, как покинуть Москву со своими боярами и дружинами. Таким образом, великий князь Юрий остался без союзников, а Василий II, наоборот, собрал большое войско.

В августе 1433 г., не дождавшись подхода войск племянника из Коломны, Юрий Дмитриевич покидает Москву и уезжает в Звенигород. Василий II вернулся в Москву и снова стал великим князем. Через месяц дядя с племянником заключили мир. Договор был составлен от имени великого князя и союзных с ним князей «гнезда Калиты» (Константина Дмитриевича, Ивана и Михаила Андреевичей и Василия Ярославича) с князем Юрием и Дмитрием Меньшим. Князь Юрий признавал старейшинство Василия II («имети ми тобя, великого князя, собе братом стареишим»). Князья обязались оказывать друг другу помощь в случае борьбы с каким-либо недругом. В конкретных условиях того времени это означало совместную борьбу с Василием Косым и Дмитрием Шемякой. Один из пунктов договора прямо запрещал галицкому князю помогать своим старшим сыновьям: «…детеи ми своих болших, князя Василья да князя Дмитрея, не приимати, и до своего жывота, ни моему сыну меншому, князю Дмитрию, не приимати их. А тобе их также не приимати».

Однако Василий II вероломно нарушил договор и напал сначала на своих двоюродных братьев Василия Косого и Дмитрия Шемяку. Затем Василий II собрал войска всех союзников – Василия Ярославича Боровского и сыновей умершего незадолго перед тем Андрея Дмитриевича Можайского, Ивана и Михаила. Кроме того, конный отряд прислал к союзной Москве рязанский князь Иван Федорович. Войско возглавил сам Василий II.

Однако Юрий Дмитриевич заранее узнал о затее племянника. Он в очередной раз показал себя опытным полководцем. Защищать Галич он оставил Шемяку и Косого, а сам с основной частью сил форсированным маршем пошел на Белоозеро. Там Юрий Дмитриевич разгромил дружину Михаила Андреевича Можайского.

Василий II осадил Галич, но взять его так и не смог. С горя москвичи вдоволь пограбили и пожгли в Галичской земле, как было сказано в летописи, «много зла сотворив земле той». Но тут Юрий Дмитриевич с войском вернулся с Белого озера и, спустившись вниз по реке Обноре, занял позицию, угрожавшую коммуникациям москвичей. В результате этого маневра воеводам Василия II ничего не оставалось, как снять осаду с Галича и двинуться восвояси.

Вернувшись в Галич и увидев, что натворил его племянник, Юрий Дмитриевич воспылал жаждой мщения. Он помирился с сыновьями, которые оказались прозорливее его.

В начале 1434 г. Юрий Дмитриевич с сыновьями и вятчанами двинулся в поход. Противники сошлись 20 марта 1434 г. у горы Святого Николая в Ростовской земле. Вместе с Василием II был можайский князь Иван Андреевич и отряд рязанцев. В ходе жестокой сечи Юрий Дмитриевич наголову разбил москвичей и их союзников. Как и в предшествующих сражениях, Василий II бежал, не дождавшись конца боя. Он прибежал 1 апреля в Новгород, а Иван Можайский укрылся в Твери.

24 марта 1434 г., «в среду на страстной неделе», войско Юрия Дмитриевича подошло к Москве. Там находились жена и мать Василия II, а защитой города ведал воевода Роман Иванович Хромой.

Но осады как таковой не было. Галицкое войско и его союзники праздновали Пасху, то же самое происходило и в Москве. Великий князь Юрий Дмитриевич этим показал горожанам, что он прибыл не штурмовать вражеский город, а «в свою отчину».

И вот 31 марта, «в среду на Святой неделе», в Москве торжественно ударили в колокола. Ворота раскрылись, и народ радостно встретил дружину галицких князей. Воевода Роман Хромой поступил на службу к Юрию Дмитриевичу, а великие княгини Софья Витовтовна и Мария Ярославна под конвоем отправились в ссылку в Звенигород.

Итак, Юрий Дмитриевич вторично стал великим князем Московским. Он начал энергично приводить в порядок разваленные Василием дела и укреплять единодержавие. Даже ближайшие союзники Василия II спешили заключить с князем Юрием докончания и признать его старшинство на Руси. В вассальные отношения с ним вступили великий князь Рязанский Иван Федорович и князья Иван и Михаил Андреевичи (Можайский и Белозерский князья).

Согласно договору, рязанский князь Иван Федорович должен был считаться: великому князю Юрию Дмитриевичу – племянником, старшему сыну Юрия Василию Косому – равным братом, младшим сыновьям великого князя Дмитрию Шемяке и Дмитрию Красному – старшим братом.

Рязанский князь обязывался сложить с себя целование к Василию Васильевичу и быть против него и против других недругов заодно с Юрием. Отношения князей и границы княжеств определялись почти такими же условиями, как в 1402 г. Против прежних грамот замечательно следующее прибавление: «А где ты князь Великiй всядешь на конь противъ своего недруга, и мне князю Великому Ивану самому пойти съ тобою безъ ослушанiя; а где пошлешь своихъ воеводъ, и мне своихъ воеводъ послати съ твоими воеводами». Тула и Берестий, уступленные Витовту, теперь опять причислялись к Рязани. Из той же грамоты видно, что рязанский и пронский князья незадолго перед тем временем окончательно помирились и вместе подчиняются московскому князю, а третейским судьей опять признают митрополита. Сам договор Иван Федорович заключил вместе от себя и от пронского князя с его братьями.

Итак, Юрий Дмитриевич решил перестроить всю систему взаимоотношений великого князя с союзниками и родичами. Отныне великий князь Рязанский для осковского князя становился «братаничем», то есть племянником, а не «братом молодшим», то есть дистанция между ними увеличивалась. Иван и Михаил Андреевичи должны были теперь «иметь» великого князя Московского «отцом», а тот обязывался их держать «в сыновьстве». Это уже не отношения по типу «брат старейший» и «брат молодший». Юрий Дмитриевич пытался сделать более решительный шаг к утверждению единодержавия по сравнению с Василием Васильевичем.

В том же направлении шла и монетная реформа, начатая князем Юрием. Теперь на монетах изображался всадник, поражающий змия, то есть Георгий Победоносец. Святой Георгий был патроном князя Юрия. Выпуск монет с изображением победоносного всадника говорил и о стремлении Юрия утвердить единодержавие, и о его решимости бороться с Ордой, поскольку змий символизировал Восток. Василий II, вернувшись к власти, сохранил на монетах изображение Георгия Победоносца.

Однако в ночь с 5-го на 6 июня 1434 г. Юрий Дмитриевич внезапно умер. Вполне возможно, имело место отравление – любимый метод племянника Василия, но доподлинных подтверждений этому, увы, нет.

После смерти великого князя Юрия Дмитриевича на московский стол сел его сын Василий Косой. Но против него выступили другие Дмитриевичи – Иван Красный и Дмитрий Шемяка. В результате великим князем Московским вновь стал Василий II.

Судя по всему, Иван Федорович Рязанский по традиции встал на сторону князя, контролировавшего Москву. О том же, что происходило в Рязанском княжестве в период тридцатилетней гражданской войны на Руси, нам почти ничего неизвестно. На фоне столь быстро меняющейся военно-политической обстановки летописцам было не до Рязани.

Известно, например, что в 1444 г. пришел на Рязань царевич Мустафа с многочисленной татарской ратью, пограбил волости и села и, остановившись в степи, послал сказать рязанцам, что они могут выкупать у него пленников. Те действительно их выкупили. Вскоре Мустафа опять пришел в Рязань с миром и с намерением там перезимовать, так как в степи оставаться было невозможно. Осенью вся степь выгорела, а зима выпала морозная, с обильными снегопадами и сильными вьюгами. Татарские лошади попадали от бескормицы, а люди замерзали. Неясно почему, но Мустафу рязанцы впустили в Переяславль Рязанский без сопротивления. Татары его расположились частью в городе, а частью в окрестностях.

Когда узнали об этом в Москве, Василий II послал на Мустафу воевод Василия Оболенского и Андрея Федоровича Голтяева со своей дружиной, к которой присоединился отряд мордвы на лыжах. Рязанцы выслали царевича из Переяславля Рязанского, и он, кое-как укрепившись на берегу Листани верстах в десяти от города, приготовился к отчаянной обороне. Нападение было произведено с двух сторон: с одной – московская пехота, вооруженная ослопами, топорами и рогатинами, с другой – мордва и рязанские казаки на лыжах с копьями, рогатинами и саблями.

Татары дрались отчаянно и в плен не сдавались. В сече погиб Мустафа и почти все его воины.

Через несколько месяцев еще какой-то татарский «полевой командир» ходил воевать рязанские укрепления, но подробных сведений об этом налете до нас не дошло.

Бой на берегах реки Листани интересен тем, что тут впервые упомянуты казаки рязанские. Это были добрые молодцы, судя по всему, русские и татары, промышлявшие в верховьях Дона грабежами, охотой и, возможно, земледелием.

В 1447 г., когда Василий II окончательно утвердился на московском престоле, последовал новый договор с рязанским князем. Иван Федорович признает Василия старшим братом, Ивана Андреевича Можайского – равным, а Михаила Андреевича и Василия Ярославича Боровского – младшими. Далее повторяются почти те же условия, что и в предыдущих грамотах. Есть только прибавление относительно литовских отношений: «А всхочетъ с тобою князь Великiй Литовскiй любви, и тобе съ нимъ взяти любовь со мною по думе; а писати ти съ нимъ въ докончательную грамату, что есь со мною съ Великимъ княземъ съ Васильемъ Васильевичемъ одинъ человекъ… А пойдетъ на тебя Князь великiй Литовскiй и мне князю Великому Василью пойти самому тебя боронити; а пошлетъ на тебя своихъ воеводъ, и мне послати своихъ воеводъ тебя боронити».

Дополнением к последней статье могут служить следующие слова из договора, который спустя два года Василий Васильевич заключил с Казимиром Литовским: «А братъ мой молодшiй, князь Великiй Ивань Федоровичъ Рязанскiй со мною съ Великимъ княземъ Васильемъ въ любви, и тобе Королю его не обидети; а въ чомъ тобе, брату моему, Королю и Великому князю Казимиру Князь великiй Иванъ Федоровичъ сгрубитъ, и тобе Королю и Великому князю мене обослати о томъ: и мне его всчунути (уговорить) и ему ся къ тобе исправити, а не исправить ся къ тобе, моему брату, Рязанскiй, и тобе Королю Рязанскаго показнити, а мне ся въ него не вступати. А всхочетъ ли братъ мой молодшiй, Князь великiй Иванъ Федоровичъ служити тобе, моему брату, Королю и Великому князю: и мне Великому князю Василью про то на него не гневаться, ни мстити ему».

Здесь московский князь вопреки условиям 1447 г. отказывается помогать рязанцам против Литвы, зато рязанскому князю предоставлено более свободы, чем прежде: он по собственному выбору может примкнуть к Литве или к Москве.

До нас дошел интересный документ, характеризующий отношения Великого княжества Литовского и Рязани: «Посольство до Великаго князя Рязанскаго зъ Вильны Васильемъ Хребтовичемъ». В 1456 г. в Переяславль Рязанский к Ивану Федоровичу прибыл посол из Литвы Василий Хребтович и подал ему грамоту от Казимира IV. В этой грамоте Казимир жалуется рязанскому князю на его подданных, которые в ту весну накануне Николина дня внезапно пришли под город Мценск, выжгли его, повоевали окрестности и увели много пленников. И прежде нередко были обиды литовским украинным людям от рязанских, а теперь последние, не довольствуясь воровством и грабежом, перешли к настоящей войне.

Король требовал, чтобы рязанцы возвратили пленников и награбленное имущество, чтобы они в Литовской земле зверей и бобров не били, пчел не драли и рыбы не ловили:

«Казимиръ, король Польскiй и великiй князь Литовскiй всказалъ: Издавна предкове наши зъ вашими предки были въ любьви и въ докончаньи, а и мы со отцемъ твоимъ были потому жъ какъ и предкове наши; а земли наши украинные межи собою въ упокои были, а обиднымъ деломъ судъ и право было на обе стороне.

Казимиръ, король и великiй князь (всказалъ): Тыми, пакъ, разы прiехалъ къ намъ наместникъ нашъ Мценскiй и Любуцкiй, князь Дмитрей Путятичъ, и поведалъ намъ, ижъ твое люди зъ твоее земли пришодши безвестьно, сее весны, канунъ Николина дня, войною, подъ городъ нашъ Мценскъ, место выжьгли, села повоевали и многiи шкоды починили, и люди головами въ полонъ повели.

Казимиръ, король и великiй князь всказалъ: А и передъ тымъ, намъ многiи жалобы прихаживали отъ украиньниковъ нашихъ, ижъ имъ кривды и шкоды великiя деются зъ твоее земли, отъ твоихъ людей, въ татьбахъ и въ забоехъ и въ грабежахъ; а ныне пакъ не только татьбою, але явно воюютъ, и головами въ полонъ ведуть, и места и села жьгуть.

Казимиръ, король и великiй князь (всказалъ): Прото напоминаемъ тебе: съ твоимъ ли ведомомъ то будутъ люди твои вчинили, аль не съ твоимъ, абы еси о томъ доведался; если будутъ, безъ твоего ведома, люди твои то вчинили, и ты бы еси велелъ то намъ оправити. А што люди наши головами въ полонъ побраны, тыхъ бы еси велелъ поотпускати, а животы и статкы велелъ бы еси поотдавать; а тыхъ людей, которыи будутъ то чынили, велелъ бы еси сказьнить, абы впередъ того не было. А если намъ того невелишъ оправити, и полону, что побрано животовъ и статковъ, невелишь поотдавать, будь тобе ведомо, ижъ мы иа свое далей не будем терпеть.

Казимиръ, король и великiй князь (всказалъ): А которые бы шкоды и кривды делалися твоимъ людемъ отъ нашихъ людей, зъ нашое земли, и ты бы насъ обсылалъ, обыхмо приказывали нашимъ наместникомъ тымъ деломъ обиднымъ управу давати, на обе стороне, абы правыи не гибли, а виноватыи кажьнены были; и тако было безвестьно и безъ отказу, войны непускати, и огнемъ вежечн, и головъ въ полонъ не вести.

Казимiръ, король и великiй князь (всказалъ): Такожъ поведалъ намъ князь Дмитрiй Путятичъ, штожъ люди твои, зъ твоее земьли, въ нашой земли зверъ бьютъ, а пьчолы деруть, а по ръкамъ бобры и рыбы ловять, где издавна имъ входовъ небывало, и иные многие шкоды дълають: и ты бы людемъ своимъ приказалъ а жьбы въ нашой земьли зверу небили, а пьчолъ недрали, а по рекамъ бобровъ не били и рыбъ неловили, где издавна имъ входовъ небывало; бо мы въ твою отчизну, и земьли и въ воды, не велимъ вступатися, где кому изъдавна вступа не было».

Результаты этого посольства историкам неизвестны. Из грамоты видно, что обиды между пограничными жителями были взаимные. Да и невозможно было их избежать при отсутствии точно определенной границы, а главное, при традиционно своевольных литовских панах (бывших русских князьях и боярах), а также рязанских феодалах, распоясавшихся при слабом и не особенно умном князе Иване Федоровиче.

В 1453 г. в Великом Новгороде агентами Василия II был отравлен Дмитрий Шемяка, и Василий II Темный стал полновластным хозяином северо-восточных русских земель. Уже давно московские князья игнорировали устоявшееся веками на Руси феодальное право, международные договоры и иные общепризнанные акты. Теперь же Василий II учинил полнейший беспредел. Он отбирал княжества и казнил не только врагов, но и самых верных своих союзников.

Летом или осенью 1456 г. скончалась супруга великого князя Рязанского. Иван Федорович пережил ее на несколько недель. Перед смертью князь принял постриг и стал чернецом Ионой. Московские бояре вынудили Ивана Федоровича завещать Василию Темному «на соблюдение» Рязанское княжество вместе с восьмилетним сыном Василием, вероятно, до его совершеннолетия. Василий II взял мальчика и его сестру Феодосию к себе в Москву, а в рязанские города и волости послал своих наместников.

Период самостоятельного существования Рязанского княжества закончился.

Глава 9

Гибель Рязанского княжества

Итак, с конца 1456 г. Рязанским княжеством правили московские наместники, а рязанский князь находился в Москве в качестве почетного пленника. Однако формально Рязанское княжество сохраняло независимость. Так, московские бояре составляли все основные документы внешней и внутренней политики княжества от имени великого князя рязанского Василия Ивановича. Понятно, что делалось это, чтобы не раздражать Орду, которой Василий Темный продолжал платить дань, а также великих князей литовских.

О нападениях татар на Рязань у Иловайского сказано: «Далее заметим нападение на Рязань Ахмата, царя Большой Орды, в 1460 г. Он осадил Переяславль в Успенский пост, и стоял под городом шесть дней; но граждане мужественно отбивали неприятелей. Один из ханских военачальников Казат Улан мурза доброжелательствовал рязанцам, вероятно, подкупленный ими, и царь, видя неудачу, со стыдом ушел в степь, а на мурзу Улана положил нелюбье».[143]

Тут Иловайский путает хана Ахмата (Ахмеда), сына Кичи Мухаммеда, правившего Большой Ордой в 1465–1481 гг., и одного из младших сыновей Тохтамыша Сайд-Ахмада. Орда последнего кочевала в 1455–1460 гг. в Подолии, он и напал на Рязань. Так что Сайд-Ахмада следует именовать не «царем», а «полевым командиром». Позже о Сайд-Ахмаде говорится, что он был разбит русскими в 1465 г. под Коломной. Далее он исчезает из летописей.

В 1462 г. умер Василий Темный, а московский престол занял его сын Иван III.

28 января 1464 г. в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы в Москве состоялось венчание великого князя Рязанского Василия Ивановича и младшей сестры Ивана III Анны. Судя по всему, брак 16-го Рязанского князя был вынужденным. Через два дня после венчания молодые отправились в Рязань.

Василий Иванович княжил 19 лет, и все это время ни разу не было нарушено его «доброе согласие с Москвою», то есть он ни разу не попытался выйти из-под опеки московского князя.

Далеко не последнюю роль в жизни рязанского княжества во второй половине XV в. играла княгиня Анна Васильевна. Пользуясь расположением к себе брата, она поддерживала его дружеское отношение к рязанцам. Анна часто гостила у родных в Москве, где она 14 апреля 1467 г. даже родила сына Ивана.

Возможно, благодаря посредничеству Анны Васильевны в княжение Василия Ивановича Пронский удел окончательно присоединился к Рязани. Неизвестно, когда умер Иван Владимирович Пронский. Около 1427 г. он был еще жив и отъехал к Витовту, но в 1434 г. в Пронске уже княжили его сыновья, как видно из договорной грамоты Ивана Федоровича с Юрием Галицким.

После Ивана Владимировича остались три сына: Федор, который наследовал титул великого князя, Иван Нелюб и Андрей Сухорукий. В договоре 1447 г. также упоминаются князь пронский «с братьею». Далее источники не упоминают о Пронске как об отдельном княжестве. Надо полагать, что пронские князья в 60—70-х гг. XV в. уже не играют прежней роли, а их потомство вступает в круг княжеской аристократии при московском дворе. Каким образом и при каких обстоятельствах совершилось присоединение Пронского удела к Рязани, историкам неизвестно. Во всяком случае, великий князь Рязанский Василий Иванович при кончине благословляет городом Пронском своего старшего сына. Конечно, это присоединение не могло иметь места без разрешения Ивана III.

7 января 1483 г. внезапно во время обедни скончался Василий Иванович. Ему было не более 35 лет. У князя осталось два сына – Иван и Федор. Позднейшие родословные приписывают Василию Ивановичу еще третьего сына, Петра, родившегося в 1468 г. и умершего еще при жизни отца, а также неизвестную по имени дочь, в январе 1498 г. выданную замуж за князя Федора Ивановича Бельского.

По завещанию отца старшему сыну Ивану с титулом великого князя достались города: Переяславль Рязанский, Ростиславль и Пронск, а младшего отец благословил Перевитском, Старой Рязанью и третьей частью из переяславских доходов. Оба князя были очень молоды, и шестнадцатилетний Иван еще долго находился под властью своей матери княгини Анны.

В том же 1483 г. отношения между Москвой и Рязанью были определены новыми договорными грамотами. Великий князь Рязанский Иван Васильевич обязывался считать Ивана III и его сына старшими братьями и приравнивался к удельному московскому князю Андрею Васильевичу. Далее он обязывался всегда быть заодно с Москвой, не сноситься с литовским князем и не вступать в литовское подданство, а также не сноситься с теми удельными князьями, которые ушли в Литву.

Границы между княжествами назначались уже другие. Из прежних пограничных линий сохранилась только та, которая шла от Коломны вверх по Оке, Цне и Владимирскому порубежью. Особенно сократились рязанские пределы на западе. С этой стороны они отодвинуты почти на те же места, по которым проходили в начале XIII в., то есть все позднейшие приобретения рязанцев в северских княжествах навсегда отошли к Москве. На востоке в Мещере рязанский князь отступился от всех мест, купленных его предшественниками, начиная с Олега Ивановича.

Федор Васильевич обязывался: «держать Великое княжение Ивана честно и грозно без обиды; хотеть ему везде и во всем добра, быть с ним заодно на всякого недруга и не ссылаться ни с кем без его ведома. Великий князь обещал жаловать его и печаловаться о его отчине. Никто из них не должен вступаться в чужой удел и искать его под братом или под его сыновьями».

Далее говорилось: «…а не будет у меня детей, и мне великому князю великим княженьем благословити тобя своего брата, а не будет у тобя детей, и тебе моему брату своей отчины не отдати никоторою хитростью мимо меня великого князя».

Мать их, княгиня Анна, кроме своих купленных дворов в городе, получала четверть всех доходов в обоих уделах.

«Орду знает только один великий князь, и платит ясак татарским царевичам как от себя, так и от своего брата», – говорилось в договоре.

Далее обозначались границы уделов, хотя не везде ясно и определенно. Удел Федора состоял из двух неравных частей: большая сосредоточилась около Старой Рязани, меньшая – около Перевитска. В самом Переяславле Рязанском Федору отделялись часть княжеских дворов в городе, посад, несколько мельниц, луг и поле возле города, треть городских пошлин и часть в судебных городских доходах. Разные княжие люди: ловчане, рыболовы, псари и пр. были также поделены между братьями. Младший обязывался поддерживать треть городских укреплений. Князья не должны были покупать друг у друга сел и держать закладней.

Отношения удельного Рязанского князя к старшему брату, если судить по договору, были почти те же самые, в каких последний находился к великому князю Московскому и в каких к Ивану III состояли его младшие братья. Но фактически имели силу только экономические статьи договора, а в делах политики оба князя были покорными слугами Ивана III.

О взаимоотношениях Москвы и Рязани в конце XV в. известно крайне мало, вот я и вынужден подробно цитировать скучные «докончанья». Но сейчас мы перейдем к куда более интересному вопросу, всячески избегаемому царскими, советскими и нынешними историками. Обратим внимание на упоминание о татарах в тексте договора. Князь Федор обязуется «не знать Орду» и «платить ясак татарским царевичам».[144] О чем тут речь? Ведь на дворе 1483 год, и Русь уже три года как избавилась от ордынского ига.

Чтобы разобраться в ситуации, нам придется вернуться во времена Великой усобицы.

В начале 40-х годов XV века трусливый Василий II одновременно платил дань сразу двум ханам – сарайскому Кичи-Мухаммеду и кочевавшему в причерноморских степях Сеим-Ахмету.[145] Надо ли говорить, что это не понравилось казанскому хану Улу-Мухаммеду. Надо же – двум его конкурентам улусник Васька платит, а ему, самому ближнему хану, – нет!

Весной 1445 г. Улу-Мухаммед отправил двух своих сыновей, Махмуда (в русских летописях Мамутякяк или Махмутек) и Якуба, в поход на Москву. В июле им навстречу отправился и Василий II с московской ратью. По пути к нему присоединились вассальные князья Иван и Михаил Андреевичи и князь Василий Ярославич.

Московское войско подошло к Суздалю и разбило лагерь на реке Каменке. 6 июля в стане началось движение – ратники одели доспехи, подняли знамена и выступили в поле. Но татар не было видно, и Василий Васильевич вернулся в лагерь и сел с князьями и боярами ужинать. Пили и гуляли долго, спать легли под утро. Великий князь проснулся поздно, отслушал заутреню и собрался было опять лечь спать, но тут разведка донесла, что татары переправляются через реку Нерль. Великий князь тут же послал поднимать войска, сам надел доспехи, поднял знамена и выступил в поле.

В битве у Спасо-Евфимьевского монастыря русские поначалу стали одолевать, татары отступили. Но многие русские, по словам летописца, «начаша избитых татар грабить». Этим воспользовался бек Кураиш, который завернул своих бежавших киргизов и контратаковал русских. Московская рать была вдребезги разбита. Василий II, его двоюродные братья Михаил Андреевич Верейский и Иван Андреевич Можайский попали в плен и были отправлены в Казань.

Затем татары разграбили Суздаль и, перейдя через Клязьму, стали напротив Владимира, но штурмовать его не решились и отправились назад через Муром в Нижний Новгород.

Когда в Москве узнали о пленении Василия II, то «поднялся плач великий и рыдание многое». Но за этой бедой пришла и другая: ночью 14 июля «загорелась Москва и выгорела вся, не осталось ни одного дерева, а каменные церкви рассыпались и каменные стены попадали во многих местах». Людей погибло много, по одним данным – 700 человек, по другим – гораздо больше, потому что из города мало кто бежал: боялись татар. Добра всякого сгорело множество, так как в Москве собрались жители других городов и окрестных сел и готовились к осаде.

Паника в Москве была пресечена приходом Дмитрия Шемяки, который взял власть в свои руки. Между тем Улу-Мухаммед отправил в Москву своего посла мурзу Бигича с поручением возвести на великокняжеский престол Шемяку. Дмитрий очень обрадовался, так как давно мечтал об этом. Вместе с Бигичем он отправил к хану своего посла Федора Дубинского, чтобы выразить Улу-Мухаммеду благодарность за оказанную честь. Бигич и Дубинский до Мурома ехали на лошадях, а там пересели на судно. Так пожелал Бигич: он хотел полюбоваться речными просторами Оки.

Но пока Бигич пьянствовал в Москве и путешествовал по Оке, хан Улу-Мухаммед был убит в Казани своим братом Кара Якубом. Дальнейшую историю З.З. Мифтахов описывает так: «После этого [убийства Улу-Мухаммеда. – А.Ш.] Кара Якуб освободил из тюрьмы Василия II, а также его двоюродного брата и бывших при них бояр. Первым делом великий князь отправил Андрея Плещеева в г. Переславль, чтобы сообщить матери и жене о своем освобождении, а также о том, чтобы привезли выкуп в г. Курмыш. В деревне Иваново-Кислеево Плещеев встретил Плишко Образцова, который с лошадьми ожидал прибытия на судне Бигича и Дубинского. На берегу Оки, недалеко от переправы, между ними состоялся обмен информацией. Плещеев сообщил о том, что Василий II освобожден из плена, а Образцов о том, что в Москве великим князем провозглашен Дмитрий Шемяка. Когда подплывшие на корабле мурза Бегич и посол Дубинский узнали о случившемся, то они вернулись в г. Муром, где Бигич был арестован сторонниками Василия II. Узнав об освобождении Василия II из тюрьмы, Дмитрий Шемяка покинул Москву и направился в Углич.

Тем временем Кара Якуб вместе с Василием и его приближенными прибыл в г. Курмыш, расположенный на берегу Оки. Здесь он стал ждать, когда привезут выкуп. В Казани Кара Якуб оставил своего племянника Якуба, перешедшего на его сторону, с 500 кыргызами, а также ногайского служилого князя Кильдибека с 2500 всадниками.

Якуб освободил из тюрьмы Гали-бия, который сразу стал претендовать на власть.

Когда Махмуд и Кураиш узнали о гибели Улу-Мухаммеда, то «были потрясены этим вероломством и изменой». В сопровождении тысячи кыргызов они прибыли в г. Курмыш. Здесь «между ними и злодеем произошел бой». Во время этого боя Кара Якуб «бросился на Махмудтека с ножом, но тот опередил дядю» и ударом кинжала убил его. Так закончил свой жизненный путь братоубийца Кара Якуб».[146]

Узнав об освобождении Василия II, Дмитрий Шемяка бежал из Москвы в Углич. А Василий тем временем добрался до Мурома, а оттуда направился во Владимир. «И бысть радость велика всем градом Русскым», – с умилением пишет московский летописец.

В Переяславле состоялась торжественная встреча великого князя. Туда загодя прибыли великие княгини Софья Витовтовна и Мария Ярославна с сыновьями Василия II Иваном и Юрием, а также весь великокняжеский двор. А на Дмитриев день, 26 октября, Василий прибыл в Москву.

Но к ужасу москвичей, великий князь приехал не один, его сопровождали 500 вооруженных татар, которые вели себя в Москве как в побежденном городе. В народе пошли толки, что-де князь Василий за свое освобождение пообещал татарам фантастическую по тем временам сумму – 200 тысяч рублей, а также несколько русских городов, из которых он намеревался выгнать местных князей. Наши историки XIX—ХХ вв. задним числом будут утверждать, что это, мол, только сплетни, распускаемые врагами великого князя. Но каковы же подлинные условия договора – об этом наши мудрые профессора молчат.

Видимо, договор был столь скандален, что всю информацию о нем уничтожили или засекретили. Другой вопрос, когда это было сделано? В XV в. или в XIХ в.? А может, подлинный договор и сейчас лежит в секретной части какого-нибудь архива? Ведь у нас и сейчас, в эпоху гласности и демократии, в секретных частях архивов лежат тысячи документов, возраст которых 100 и более лет.

В любом случае сумма выкупа за Василия II была огромная. Все простые воины, взятые в плен в Суздальской битве, и мирные жители, захваченные татарами, не возвратились, а были проданы в рабство. Мало того, Василий II начал передачу татарам русских городов, чего не было даже во времена Батыя. Впервые в истории Руси в наших городах татарским князьям было разрешено строить мечети.

И тут все отечественные историки всячески пытаются запутать читателей, отчаянно пытаясь скрыть факт передачи Василием II татарам русских городов.

Однако, собирая информацию по крупицам, можно составить хотя бы примерную картину. Так, Нижний Новгород был при неясных обстоятельствах передан татарам. Известно лишь, что в 1446 г. Дмитрий Шемяка выбил их оттуда.

В 1446–1447 гг. татарские царевичи Касим и Якуб владели Костромой и окрестными волостями.

В конце 1446 г. Василий II передал подмосковный Звенигород в управление татарским царевичам. Ранее Звенигород принадлежал Василию Косому, ослепленному Василием II и постриженному в монахи. Звенигород фактически стал татарским улусом. Об этом времени красноречиво напоминают названия окрестных сел – Татарки, Гиреево, Сараева, Шихово и др. В самом Звенигороде археологи нашли остатки ханского дворца XV в. в самом кремле, возле храма Успения.

Татарам был отдан город Верея. До 1917 г. там сохранялась специфическая топонимика – Татарская улица, Татарский пруд и т. д.

Позже официальные историки будут всячески изворачиваться: мол, приехали на службу татарские князья, мол, их сделали воеводами в разных городах. Но одно дело, когда в город назначают иноземного воеводу – татарина, немца или шведа, и совсем другое дело, когда он приходит со своим двором и большой дружиной и становится удельным князем и вассалом Москвы.

Следует заметить, что татары отблагодарили Василия II – именно татарские дружины обеспечили его победы в гражданской войне.

Василий Темный «добровольно-принудительно» согнал с Мещеры ее прежних князей Юрия Семеновича и его двоюродных братьев Константина и Ивана Борисовичей Мещерских, а взамен дал им вотчины в разных местах.

А Мещерский край перешел в потомственное владение Касиму, сыну Улу-Мухаммеда.

Василий за себя и своих потомков поклялся вечно платить дань царевичу Касиму и его потомкам. Как писал историк В.В. Похлебкин: «Дань Касимовским царевичам (ханам) зафиксирована в следующих документах:

а) Договор князей Ивана и Федора Васильевичей Рязанских от 19 августа 1496 г.;

б) Договор между сыновьями Ивана III Василием и Юрием от 16 июня 1504 г. и завещание Ивана III, составленное в 1594 г. (Собр. Гос. Грамот и договоров, ч. I, док. 144, с. 389–400, М., 1813 г.).

Более того – эта дань сохранялась даже при Иване IV Грозном чуть ли не после покорения Казани! (Последнее упоминание о ней относится к 12 марта 1553 г.!)».[147]

Вот, к примеру, завещание Ивана III (умер 27 октября 1505 г.!): «В ордынские выходы: в Крым, Казань, Астрахань, Царевичев городок (Касимов), для других царей и царевичей, которые будут в Московской земле, на послов татарских назначена тысяча рублей в год: из этой суммы 717 рублей плати великий князь, остальное доплачивают удельные».[148]

Выходит – это дань. Таким образом, через 25 лет после освобождения от ига Русь платила дань Крыму, Казани, Астрахани и Царевичему городку (Касимову)! Риторический вопрос: если это не дань, а жалованье касимовского правителя, то тогда и казанские, и крымские ханы должны были состоять на службе московского князя.

Таким образом, во второй половине XV в. Рязанское княжество имело соседями татарских князьков не только на юге, но и на западе и востоке.

И вот в договоре 1483 г. Ивана III и рязанского князя Ивана Васильевича мы читаем: «Рязанский князь должен давать Даньяру и его преемникам то же самое, что давали его отец и дед по положению Василия Темного; он не может сноситься с ними ко вреду московского князя; а беглых мещерских князей обязан не только не принимать к себе, но отыскивать их и выдавать москвитянам».[149]

Итак, Рязань должна вместе с Москвой платить дань татарским царевичам. Замечу, что Касим умер где-то осенью 1469 г., и на мещерском столе сидел его сын Даньяр. Мещерский городок татары при Касиме звали Хан Керман, а Даньяр переименовал его в Касимов.

Но вернемся к делам рязанским. О правлении Ивана Васильевича известно столь же мало, сколь и о делах его отца. Так, летописцы отмечают участие рязанской дружины во главе с братом Ивана Васильевича Федором и его воеводой Инькой Измайловым в походе 1493 г. великого князя Московского на Серпейск и Мезецк, принадлежавшие Великому княжеству Литовскому.

В 1485 г. по указанию Ивана III его тезка рязанский князь Иван Васильевич женился на Агриппине (Аграфене) Васильевне, княжне Бабич-Друцкой. Князья Друцкие вели свой род от Рюрика. Друцкий князь Иван Семенович Баба бежал из Литвы к Василию Темному. Его потомство к 1485 г. занимало третьестепенные должности при московском дворе. Видимо, этим браком Иван III желал унизить рязанского князя.

В сентябре 1494 г. в Рязани случился такой страшный пожар, что почти выгорел весь город и колокола растапливались на колокольнях.

В августе 1497 г. княгиня Анна ездила в Москву повидаться с братом и была там принята с большой честью. Сам Иван III с детьми и боярами встретил ее на Всполье за Болвановьем, также выехала навстречу к ней великая княгиня Софья с невесткой Еленой и со своими боярынями. Анна прогостила здесь до Крещения и в это время помолвила свою дочь с одним из знатных московских бояр, князем Федором Ивановичем Бельским, принадлежащим к потомкам Гедимина. После Крещения великий князь отпустил сестру домой с большими дарами, брат Юрий проводил ее до Угрешей. Анна спешила в Рязань для подготовке к свадьбе, которая была сыграна в январе 1498 г.

29 мая 1500 г. скончался великий князь Рязанский Иван Васильевич, носивший прозвание Большие области Третного. «Он был женат на Агриппине Федоровне, урожденной княжне Бабич, и оставил сына Ивана по пятому году. Малолетний князь наследовал отцу сначала под опекою матери и бабки; но последняя немногим пережила своего сына и скончалась в следующем 1501 г. на Светлой неделе в середу. С именем княгини Анны связано воспоминание о мире и тишине, господствовавших на Рязани в продолжение 37 лет, которые провела в этом краю любимая сестра Ивана III.

Удельный рязанский князь Федор Васильевич жил до 1503 г.; он умер бездетным и мимо племянника отказал свои волости великому князю Московскому. Такой поступок, по-видимому, не противоречил договору 1496 г., потому что в нем было условие не отдавать кому-либо своей отчины только мимо самого старшего брата, хотя при этом, очевидно, подразумевались и дети последнего. На эту добровольную уступку Рязанского удела московскому правительству указывает сам Иоанн III. “А что ми дал сестричичь мой князь Федор Васильевич Рязанской, – говорит он в духовном завещании, – свою отчину, на Рязани в городе и на посаде свой жеребей, и Старую Рязань и Перевитеск с волостьми и с путми и с селы, и с бортью и с тамгою и со всеми пошлинами, потому, как ся делил с своим братом со князем с Иваном: и яз ту его вотчину… даю сыну своему Василью”».[150]

Теперь Рязанское княжество совсем превратилось в московскую провинцию, о чем свидетельствует наказ Ивана III Якову Темешову, который провожал через рязанские земли кафинского посла в 1502 г. Иван посылает поклон великой княгине рязанской Агриппине и, между прочим, велит ей сказать: «Твоим людем служилым, боярам и детем боярским и сельским быти всем на моей службе: а торговым людем лучшим и середним и черным быти у тобя в городе на Рязани. А ослушается кто и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты Аграфена велела казнити, вдовьим, да женским делом не отпираясь; а по уму бабью не учнешь казнити ино их мне велети казнити и продавати; охочих на покуп много».[151]

С 1480 г. в последующие 30 лет татарские набеги на Рязанское княжество стали редкостью. Только раз под 1493 г. летопись говорит о том, что приходили «ордынские казаки» нечаянно на Рязанскую землю, взяли три села и скоро ушли назад.

В 1505 г. в Москве умер Иван III Грозный. Ему наследовал его сын Василий III, которому татары дали прозвище Мерзкий. (Ашаке-Васыле). Помимо прежних титулов он велел именовать себя князем Рязанским. Чисто формально он был прав, поскольку владел уделом Федора Васильевича. В договоре 1508 г. с Литвой Рязань считалась принадлежащей Москве.

Рязанским княжеством в первые годы княжения Ивана Ивановича управляла его мать Агриппина, беспрекословно выполнявшая все требования Василия III. Вокруг нее сгруппировалось несколько промосковски настроенных бояр. Однако большинство рязанской знати, да и простой люд не забывали о былой вольной Рязани. Они связывали свои надежды с взрослением Ивана Ивановича.

Среди приверженцев молодого князя были самые известные рязанские бояре: Кобяковы, Сунбуловы, Коробьины, Глебовы, Олтуфьевы и Калемины. Кобяковы, судя по названию, принадлежали к потомству половецких ханов и уже с незапамятных времен находились на службе рязанских князей. Из этой фамилии в описываемую эпоху выступают на сцену четыре имени: братья Михаил и Григорий, а также их родственник Клементий с сыном Гридею. Михаил в 1518 г. был пожалован Ростиславским наместничеством.

Наибольшую преданность Ивану Ивановичу в последние времена княжества наряду с Кобяковыми показала многочисленная семья Сунбуловых. Предок их был боярин Семен Федорович по прозвищу Кобыла Вислый, который выехал из Литвы сначала в Москву к Василию Дмитриевичу и от него перешел на службу к Олегу Ивановичу Рязанскому. Сын его Семен из Рязани отъехал к Василию Темному, а внук Яков возвратился в Рязань к Федору Ольговичу, и здесь этот род утвердился окончательно. Дети Якова, Иван Тутыга, Сидор, Юрий и Полуект были верными слугами Ивана Федоровича. Старший сын Ивана Тутыги Федор, по прозванию Сунбул, стал родоначальником фамилии Сунбуловых. Судя по всему, боярин Федор Иванович Сунбул играл главную роль при дворе Ивана Ивановича и был его доверенным советником.

Коробьины принадлежали к тем боярским фамилиям, которые вели свой род от татарских мурз и которых особенно много было на Рязани. К великому князю Рязанскому Федору Ольговичу выехал из Большой Орды татарин Кичибей, названный в крещении Василием, и стал рязанским боярином. У него были сыновья Иван по прозвищу Карабья и Селиван. От первого пошли Коробьины, от второго – Селивановы. В начале XVI в. семейство Коробьиных на некоторое время разъединилось: старший сын Ивана Карабьи Иван перешел на службу к Василию Московскому, а второй сын Семен оставался еще при дворе Ивана Рязанского и сумел заслужить доверие молодого князя, но только для того, чтобы изменить ему при первом удобном случае.

Иван III и крымские ханы были союзниками, и крымские татары не трогали московские владения и Рязанское княжество. Но в начале правления Василия III отношения с Гиреями резко ухудшились. В июне 1512 г. крымский царевич Ахмет Гирей двинулся к Рязани, но вернулся, узнав, что на реках Осетре и Упе стоят московские войска. В октябре того же года брат Ахмета Бурнаш Гирей пришел к Рязани, но города взять не смог, зато сильно разорил Рязанскую землю и ушел с богатой добычей. Любопытно, что в 1512 г. Коломной владел татарский царевич Мухаммед-Эмин, а в 1516 г. – бывший казанский хан Абдул-Летиф.

Гиреи всерьез считали себя правопреемниками Великой Золотой Орды. С.М. Соловьев писал: «Король Сигизмунд решился потворствовать этим притязаниям, решился взять следующий ярлык от Менгли Гирея: “Великия Орды великого царя Менгли Гирея слово правой и левой руки великого улуса темникам, тысячникам, сотникам, десятникам, уланам, князьям и всем русским людям, боярам, митрополитам, попам, чернецам и всем черным людям. Даем вам ведать, что великие цари, деды наши и великий царь Азии Гирей, отец наш, когда их кони были потны, к великому князю Витовту в Литовскую землю приезжали гостить, великую честь и ласку видали: за это пожаловали его Киевом и многие другие места дали. Великий князь Казимир с литовскими князьями и панами просили нас о том же, и мы им дали Киев, Владимир, Луцк, Смоленск, Подолию, Каменец, Браславль, Сокальск, Звенигород, Черкассы, Хаджибеев маяк (Одесса), начиная от Киева Днепром до устья… Путивль, Чернигов, Рыльск, Курск, Оскол, Стародуб, Брянск, Мценск, Любутск, Тулу… Козельск, Пронск; потом, повышая брата нашего Казимира, мы придали ему к литовскому столу Псков, Великий Новгород, Рязань; а теперь мы пожаловали Сигизмунда, брата нашего, столец в Литовской земле дали ему со всеми вышеписанными землями”».[152]

Как видим, Менгли Гирей считал Рязань своим владением. И если в грамотах к великому князю Московскому сохранялись еще приличные формы: «Брату моему поклон» или «Много, много поклон», совсем по-другому начинались ханские грамоты к великому князю Рязанскому: «Великия Орды великого царя Махмет Гиреево царево слово другу моему и становитину, рязанскую Ивану князю, ведомо было… Мы, великий царь и государь твой».[153]

В такой ситуации произвести полную аннексию Рязанского княжества для Василия III означало навлечь серьезный риск войны с Крымом и Литвой.

В 1516 г. двадцатый Рязанский князь Иван Иванович решается на дворцовый переворот. Его сторонники отстраняют от власти регентшу Агриппину и промосковских бояр. Иван отправляет мать в монастырь.

Ряд авторов считают, что переворот был произведен с помощью крымских татар, и связывают его с походом 1516 г. на Рязань царевича Богатыря, сына Мухаммеда Гирея. На мой взгляд, переворот был чисто рязанским делом.

Узнав о приходе к власти Ивана Ивановича, Василий III не решился послать рати на Рязань, а начал плести интриги среди рязанского дворянства. К интриге подключается и его замполит, пардон, митрополит Варлаам, который смещает с кафедры рязанского епископа Протасия.

Где-то в 1519-м или 1520 г. великому князю Василию III донесли, что Иван Иванович хочет взять себе в жены царевну из рода Гиреев. И тогда рязанского князя срочно вызывают в Москву. Иван Иванович ехать не хотел, но поддался на уговоры своего советника Семена Коробьина. За эту «услугу» Василий III позже щедро наградит Коробьина рязанскими землями. А Иван Иванович тут же по прибытии в Москву был схвачен и посажен в темницу. Рязанью же управлять послали наместника Ивана Васильевича Хабар-Симского, сына московского воеводы Василия Образца.

В марте 1521 г. в Казани произошел государственный переворот. Промосковский правитель Шах-Али был свергнут, а казанским ханом стал крымский царевич Сагиб Гирей.

Немедленно Сагиб Гирей и его родной брат крымский хан Мухаммед Гирей начали подготовку к большому походу на Русь. В этом походе приняло участие почти все мужское население Крыма и причерноморских степей. Вместе с ними шли казаки под началом черкасского и каневского старосты Евстафия Дашковича.

Стотысячное войско Мухаммеда Гирея подошло к Оке 28 июля 1521 г. Русские войска попытались помешать переправе татар, но были разбиты. В бою погибли воеводы Иван Шереметев, Владимир Курбский, Яков и Юрий Замятины, а Федор Лопата попал в плен.

С востока на Русь напал Сагиб Гирей с казанским войском. Он разорил Нижний Новгород и Владимир. Войска братьев соединились у Коломны и двинулись на Москву. Василий III срочно уехал по делам в Волоколамск, поручив оборону столицы своему зятю, татарскому царевичу Петру-Худай-Кулу. В Москве началась паника.

29 июля братцы подошли к самой Москве и расположились в селе Воробьеве (на Воробьевых горах). Василий III вынужден был подписать унизительный договор, по которому он формально признавал свою зависимость от крымского хана и должен был платить ему дань «по уставу древних времен», то есть так, как платили ханам Сарайским. Согласно договору, татары могли беспрепятственно везти все награбленное и всех пленных.

По дороге домой Мухаммед Гирей и Дашкович решили захватить Рязань. Татары предъявили рязанскому воеводе Хабар-Симскому мирный договор с Василием III и попросили разрешения остановиться у стен города. Татары спровоцировали побег нескольких десятков русских пленников в Рязань и погнались якобы за ними, а на самом деле – чтобы завладеть городом. Московские начальники замешкались – вроде бы с татарами мир. Но тут ведавший городским нарядом (артиллерией) немец Иоган Иордан приказал дать залп из многочисленных крепостных пушек. Татары «в ужасе бежали». Самое забавное, что в руках Хабар-Симского оказалась грамота Василия III, содержавшая обязательства платить дань Гиреям.

Во время паники в Москве оттуда сумели сбежать рязанские заточники – князь Иван Иванович и его бояре Дмитрий Сунбулов и Гридя Кобяков. Выехав из Москвы, Иван отправил грамоту своим сторонникам в Рязани, ее повез Дмитрий Сунбулов с боярским сыном Наской.

Судя по всему, значительная часть населения Рязани была настроена против Москвы. Когда хан прошел мимо Рязани по дороге к Коломне, наместник Хабар собрал бояр и детей боярских к владыке Сергию и заставил их целовать крест на том, чтобы верно служить великому князю и биться с татарами без измены. Когда Мухаммед Гирей повернул от Москвы назад, распространилась весть, что князь Иван убежал из плена. Хабар вновь собрал служилых людей к епископу и велел им поклясться в том, что если вместе с ханом придет под город рязанский князь, то биться против них из города, не называть себе государем князя Ивана и по возможности поймать беглеца.

«Сунбулов и Наска были схвачены московскими воеводами и отправлены в Москву, где по распоряжению Василия допрашивал их с пытки князь Юрий Хохолков с товарищами. Сунбулов указал на тех людей, к которым он был послан с грамотами, самые же грамоты, по словам Сунбулова, были отняты у него татарами, которые нагнали посланных верстах в 10 или 15 от Москвы на Боровской дороге. Последним удалось, однако, бежать от татар в Коломну, где они и были схвачены.

Начали пытать Кобяковых Михаила (Мишура) и Клементия, Федора Сунбулова, Глебовых Назария и Ивана Бебеха, Ивана и Андрея Олтуфьевых. Однако все они заперлись и стояли на том, что не имели никаких сношений ни с Димитрием Сунбуловым, ни с самим князем Иваном.

В то же время князь Борис Горбатый прислал из Коломны в Москву Григория и Тихона Калеминых, которые также были обвинены в сношениях с беглецом. На вопросы князя Юрия и товарищей Калемины отвечали таким образом: «Сидели мы в городе Рязани в осаде, а за реку (Оку) отпустили своих людей и скот, и мы, господин, поехали было пособраться, как тут князь Борис велел нас поймать и послал в Москву; а об рязанском князе ничего не знаем и нам от него не было никакого приказа». Дмитрий Сунбулов подтвердил, что к Калеминым он не имел никакого поручения.

31 августа Сунбулова снова подвергли пытке, и на этот раз узнали от него следующее: грамоты, захваченные татарами, писал Гридя, сын Клементия Кобякова, к своему отцу и к Михаилу Кобякову. По этим грамотам они должны были выслать навстречу князю конюхов с конями, кроме того, Сунбулов на словах должен был передать своему брату, Кобяковым, Глебовым и Олтуфьевым, чтобы они выехали потихоньку из города и дожидались бы князя в Пустыне, Шумаше или Дубровичах (подгородные села на левом берегу Оки). Оттуда князь Иван хотел ссылаться с ханом, а в случае неудачи бежать в Литву, для чего и наказывал приготовить свежих коней и собрать дружину из детей боярских. «А теперь, – прибавлял Сунбулов, – вероятно, князь Иван находится в Пустыне, Шумаше или Дубровичах, и если бы государь послал меня с кем-нибудь, то я думаю, что отыщу его, если только он не убит татарами». Дальнейший ход этого розыска неизвестен».[154]

В конце концов князю Ивану Ивановичу удалось бежать в Литву. Мухаммед Гирей желал вернуть его на рязанский стол и навести страх на Василия III. Поэтому хан в 1522 г. отправил посольство к королю Сигизмунду с требованием, чтобы король отпустил Ивана с крымскими послами, обещаясь вернуть ему Рязанское княжество.

Вот что ответил на это хану Сигизмунд: «Великий князь Рязанский приехал к нам по опасной грамоте, в которой мы обещали ему, что он может свободно к нам приехать, свободно и уехать, без всякого препятствия с нашей стороны. Мы ему говорили и советовали, чтобы он ехал к тебе, и от твоего имени обещали ему, что ты посадишь его на великом княжестве Рязанском; но он никак не хотел к тебе ехать. Потом призывали его к себе в другой раз и говорили, что ты добудешь ему отчизну по своему письменному обещанию, которое дал нам, а без тебя он никаким образом не будет в состоянии возвратить себе стола. Мы советовали ему это в той мысли, что если ты посадишь его на Рязани, то один приобретешь добрую славу; если он будет в твоих руках и узнают о том его подданные рязанцы, то они и без твоей сабли сами тебе поддадутся со всею землею; ты сделаешь его своим слугою, а через его землю можешь и того общего нашего неприятеля (московского) принудить к такой же дани, какую предки его платили твоим предкам. Наконец, мы уговорили рязанского князя: он пришел к нам и объявил, что готов ехать к тебе; но с условием, чтобы ты дал ему залога (заставу): если ты его на Рязани не посадишь, то должен отпустить, и когда отпустишь, тогда и залог твой получишь обратно. Подумай об этом хорошенько, и на что решишься, дай нам знать без замедления».

Чем закончилась эта переписка – неизвестно, но Иван Иванович в Крым так и не поехал.

А в Рязани было неспокойно. Значительная часть населения желала возвращения Ивана Ивановича. Тогда Василий III начал массовую депортацию рязанцев в не столь отдаленные места Московского княжества. Ученый-физик и одновременно историк А.И. Астайкин лаконично заметил: «…из пяти боярских родов Рязанского княжества три предали своего князя и перешли на сторону Василия III, а два рода погибли. Рязань, можно сказать, как Псков и Смоленск, была взята “изменой боярской”».[155]

По моему мнению, король Сигизмунд не желал восстановления Ивана Ивановича на рязанском престоле и препятствовал его отъезду в Крым. Замечу, что восстановление независимости Рязанского княжества в 20 гг. XVI в. с помощью Гиреев было весьма вероятно. Сигизмунд же хотел сделать беглого рязанского князя пешкой в своей дипломатической игре с Москвой. Поэтому он дал Ивану Ивановичу в пожизненное владение местечко Стоклишки Ковенского повета Тронского воеводства (умышленно далеко от границы Рязанского княжества).

Историки не располагают сведениями о том, что опальный князь делал попытки вернуть «отчину». Наоборот, он быстро усвоил привычки местной шляхты: «носит атлас, затканный на золоте, и дорогие перстни, не платит долгов; держит большое количество бояр и слуг, которых награждает казенными землями без королевского разрешения, и вдобавок позволяет им грабить соседей».[156]

Умер последний рязанский князь около 1434 г. Детей у него не осталось. В IX томе «Истории Литовы», изданной Нарбутом, под 1534 г. упоминается, что король Сигизмунд I пожаловал Стоклишки князю Семену Федоровичу Бельскому, бежавшему из Москвы.

«В 1537 г. Семен Бельский просит у Сигизмунда помощи, чтобы возвратить себе отчину – не только княжество Бельское, но и Рязанское, конечно, на том основании, что будучи по матери внуком великого князя Рязанского Василия Ивановича Третного и княгини Анны Васильевны, он почитал себя наследником рязанских князей по пресечении мужской линии.

Следовательно, князя Ивана Ивановича в то время уже не было в живых».[157]

На этом закончилась история великих рязанских князей и Великого княжества Рязанского.

Раздел III

Великое княжество Тверское

Глава 1

Сколько лет Твери?

Точная дата основания Твери неизвестна, точно так же, как и дата основания Смоленска, Рязани и Москвы. Наиболее ранняя версия основания города связана с «Рукописанием» князя Всеволода Мстиславича 1135/36 г. В этом документе речь идет о значительных денежных суммах (сборах) новгородской церкви Святого Иоанна, при которой существовало купеческое сообщество типа гильдии. Эти сборы должны были выплачиваться «с тверского гостя, и с новгородского, и з бежицкого и з деревьского и съ всего Помостья».

Из этого многие историки делают вывод, что Тверь, или Тверская земля существовала уже во времена начала новгородского летописания. Весьма авторитетный историк А.А. Зимин, напротив, рассматривал это упоминание «тверского гостя» как анахронизм, правомерно ссылаясь при этом на большое число поздних интерполяций в тексте «Рукописания». Тверь скорее всего была основана полувеком позже.

Тверской «город» или «кремник» находился не прямо возле устья Тверцы, а в полутора километрах к западу на другом, правом берегу Волги. Центр города располагался на мысу, образуемом Волгой и впадающей в нее с юга рекой Тьмакой.

На этом месте в 1934 г. советские археологи провели раскопки, чтобы более точно определить дату возникновения Твери, поскольку письменные источники не дают исчерпывающего ответа на этот вопрос. Эти работы и последовавшие за ними контрольные раскопки на левом берегу Волги дали заключение: «город» с крепостными укреплениями располагался сначала на уже упомянутом мысу, образуемом Волгой и Тьмакой на правом волжском берегу. Древнейшее насыпное сооружение (вал) возникло не позднее XII в. До этого, в XI в., на том же месте существовало неукрепленное поселение сельского типа, в котором, впрочем, изготавливали металл.

Большинство историков сходятся на том, что тверские валы были насыпаны в конце XII в.

Откуда пошло название города, тоже неизвестно. По мнению одних историков, от названия речки Тверцы, а других – от слова «твердь», что в домонгольские времена означало «укрепление, крепость».

Тверь расположена на пересечении речных путей. Речной путь от Великого Новгорода шел из Ильмень-озера через реку Мсту и далее, через волок у Вышнего Волочка, – в Тверцу. Этот приток Волги впадает в нее с севера. Вблизи от места впадения Тверцы в Волгу и возникло местечко Тверь.

В 40 км ниже Твери в Волгу впадает река Шоша. По Шоше, затем по реке Ламе суда поднимались до Волока Ламского, а далее волоком перетаскивались в реку Рузу, а оттуда – в Москву-реку и Оку.

Чуть далее, в ста верстах выше Тверцы, у деревни Зубцово суда поднимались по притоку Волги реке Вазузе, а там волоком – до городка Волочек Вяземский (основан не позднее XII в.), а оттуда – вниз по Днепру к Смоленску и далее к Черному морю.

О важнейшем значении малых рек хорошо сказал историк XIX в. В.С. Борзаковский: «Лучшими путями сообщения в те времена были реки; с тою же целью нельзя было не поставить укреплений при устьях рек, которые вели во внутренность владений или к стольному городу княжества. При устье реки являлось укрепление; нельзя было не явиться ему и на противоположном берегу. Враг той или другой рекой спустится в Волгу и, тут же переправившись через нее, может вторгнуться в чуждые владения; но тут стоит укрепление и переправа для него затрудняется. Так должно было быть, так, без сомнения, и было. И вот почему от Твери почти вплоть до Ярославля, по обеим сторонам Волги, столько городищ! Ни одна сколько-нибудь значительная река не осталась в своем устье без укрепления: воспоминания о сем доселе сохранились в названиях этих мест городищами. Так, например, при устье р. Дубны – городище, теперь село Дубенское городище; при устье Хотчи – городок, теперь село Бел-городок; при устье Медведицы – весьма значительные остатки городищ и укреплений; на противоположном берегу от села Пухлимского, на пространстве девяти верст, почти непрерывная цепь окопов и укреплений, явно сделанных руками человеческими, которые и доселе называются городищами (тут же и доселе существует деревня Городище). И понятно, почему суздальцы (автор приписывает суздальцам) наделали здесь столько укреплений: р. Медведицей особенно часто спускались новогородцы, и устье этой реки было для них сборным пунктом. При устье р. Нерли целый город Константин (ныне Скнятин), при устье Жабни – Калязин и пр. Что это не одни предположения, свидетельствуют летописцы».[158]

К концу XI в. район будущей Твери принадлежал новгородцам. Юрий Долгорукий, основавший несколько городов в Ростово-Суздальской земле, построил в 1134 г. в Тверском крае город Константин, или Констянтин на Волге, в устье реки Нерли. Этот город впоследствии назывался Ксятин, Скнятин и Снятин. Целью строительства Константина было недопущение выхода новгородцев к Волге.

В 1181 г. Святослав Всеволодович Черниговский, сидевший тогда в Киеве, идя на Всеволода Юрьевича, соединился с новгородцами (его сын тогда княжил в Новгороде) на устье реки Тверцы и «положил всю Волгу пусту, все города, волости и села пожег» и встретил Всеволода на реке Влене в 40 верстах от Переяславля. Из этого следует, что край от устья Тверцы вниз по Волге принадлежал Ростово-Суздальской земле.

В 1181 г. Ярополк Ростиславич, посаженный новгородцами в Торжке, воевал Суздальскую землю и селения по Волге, за что Всеволод Юрьевич разорил Торжок.

Отрочь монастырь впервые упоминается в летописи под 1206 г., но без указания месторасположения этого монастыря. В этом году смоленский епископ вместе с каким-то игуменом (по некоторым данным, Михаилом) Отроча монастыря приезжали во Владимир и упрашивали Всеволода, чтобы простил своего свата князя Мстислава Романовича (Смоленского) за союз с Ольговичами.

Тверь же впервые в летописях упоминается под 1209 г., когда новгородцы терпели притеснения от великого князя Всеволода, захватывавшего в своих землях их купцов с товарами. Тогда в Новгород для его защиты прибыл торопецкий князь Мстислав Удалой, сын Мстислава Храброго. Новгородцы посадили под стражу сына Всеволода Святослава и отправились в поход на Всеволода. Тот послал навстречу новгородцам войско под началом своего сына Константина и других сыновей. Это войско дошло до Твери, где и был заключен мир.

По данным В.Н. Татищева, князь Всеволод Юрьевич в 1181 г. велел на устье реки Тверцы построить укрепление, или твердь, для защиты от новгородских нападений. Для суздальских князей было очень важно иметь укрепленный пункт в таком месте, как слияние рек Тверцы и Волги. Вполне возможно, что это укрепление в 1181 г. было не вновь построено, а исправлено уже ранее существовавшее.

У Татищева сказано, что Всеволод велел построить укрепление на реке Тверцы уже после похода своих противников от Тверцы к Влене. Кроме того, в Воскресенской летописи говорится, что войска снялись на Волге у Твери. Отсюда суздальские князья могли в любое время угрожать Новгороду и Торжку и перехватывать в этом месте новгородских купцов с товарами. А из описаний событий 1181–1209 гг. видно, что Тверь являлась пограничным городом между новгородскими и суздальскими владениями.

Ряд историков, в том числе И.Д. Беляев, полагают, что Тверь была построена новгородцами. По сему поводу Беляев пишет: «Действительно, странно, как новгородцы могли оставить без внимания такой важный пункт, как слияние реки Тверцы (на которой у них был построен Торжок) и реки Волги, тогда как они обыкновенно строили города на путях сообщения при больших реках и озерах».[159]

Утверждение это довольно спорное, новгородцы в XII–XIII вв. строили крепости лишь в исключительных случаях, под жестким нажимом противника. Характерный пример – бассейн реки Невы, где новгородцы принципиально не строили крепостей, зато постоянно разрушали любые шведские укрепления на этом водном пути.

В 1215 г. новгородцы призвали себе Ярослава Всеволодовича, князя Переяславля-Залесского, и он в том же году схватил одного новгородского боярина (Петра Зуболомича) и новоторжского посадника (Фому Добрынича), заковал их и заточил в Тверь – в свой город, близкий к новгородским владениям. Из этого следует вывод, что Тверь принадлежала князьям Переяславля-Залесского.

В 1216 г. князь Ярослав Всеволодович, поссорившись с Новгородом, засел в Торжке. В этот год из-за неурожая в Новгороде начался голод, а Ярослав стал перехватывать весь хлеб, шедший к новгородцам – по словам летописца, «не пустил ни воза». Голод в Новгороде привел к тому, что кадь ржи стоила десять гривен, кадь овса – три гривны, воз репы – две гривны. Люди стали есть сосновую кору, липовый лист и мох. Отцы стали продавать своих детей. А за голодом последовал страшный мор, трупы валялись по улицам и полям, а собаки грызли и таскали их, не успевая поедать.

Новгородцы просили Ярослава вернуться в Новгород и пустить туда обозы с хлебом, но напрасно. Ярослав продолжал захватывать новгородских гостей (более двух тысяч купцов) и размещал их по своим городам (видимо, и в Твери), а их товары и лошадей раздавал своей дружине.

Тогда на защиту Новгорода снова прибыл князь Мстислав Удалой. Сам Ярослав оставался в Торжке, но его люди, собрав тверичей, «пути от Новгорода засекоша и реку Тверцу». Брат Ярослава Святослав Всеволодович осадил городок Мстислава Ржевку. Мстислав же с новгородцами не пошел к Торжку и на Тверцу, видимо, чтобы избежать тамошних укреплений, а пошел «Селигерным путем», прошел верховьями Волги и своей Торопецкой волостью. Он отогнал Святослава от Ржевки, затем взял Зубцов[160] (значит, Зубцов принадлежал Ярославу и являлся крайним пунктом владений Ярослава Переяславского). Находясь на реке Холохольне (Холхне, Холохне, Холохолне), Мстислав послал Ярославу в Торжок гонца с мирными предложениями, но тот их не принял и от реки Вазузы пошел по Волге к Твери, все разоряя на своем пути (в 1216 г.).

Ярослав, узнав, что грабят Тверской край («оже грабять Тверьсское»), ушел из Торжка в Тверь, а затем в Переяславль. Новгородцы миновали Тверь, повоевали реки Шошу и Дубну, взяли Ксятин, пожгли все Поволжье. Таким образом, весь Тверской край был разорен. Мстислав же двинулся дальше, соединился с Константином Ростовским и пошел на Ярослава и его союзника и брата Юрия Владимирского. Затем произошла знаменитая Липецкая битва.

О том, что произошло в Твери в феврале 1238 г. в ходе Батыева нашествия, уже два века спорят историки. В летописи о татарах сказано: «…город мнози поплениша: Юрьевъ Дмитровъ, Волокъ, Тверь, ту же и сына Ярославля оубиша».

Замечу, что, повествуя о других подвигах Бату-хана, русские летописи используют совсем другие термины – «пожгоша, убиша, избиша, огневи предаша» и т. п. А вот «поплениша» вполне могло означать почетную капитуляцию города с выплатой отступного и даже присоединение части городской дружины к татарам. Подобное, кстати, было в Нижнем Новгороде.

Какого сына Ярослава убили в Твери – не ясно. Никто из известных к концу 1237 г. сыновей Ярослава Всеволодовича убит татарами не был. Я уж не говорю о том, что убийство князя не обязательно влекло за собой уничтожение города.

Археологи тоже не находят следов пожаров и разрушений в культурных слоях 30–40 гг. XIII в. Так что скорее всего тверичи в феврале 1238 г. мирно договорились с татарами, и те двинулись далее, получив соответствующий выкуп.

Кроме того, в разделе, посвященном Рязанскому княжеству, уже говорилось о том, что Ярослав Всеволодович заключил с татарами какую-то сделку. Так что сдача Твери могла быть равно как элементом этой сделки, так и инициативой местных властей.

А вот взятие татарами находившегося рядом с Тверью города Торжка летописцы расписали во всей красе. Как гласит Тверская летопись, татары окружили весь Торжок тыном, «так же как и другие города брали, и осаждали, окаянные, город две недели. Изнемогли люди в городе, а из Новгорода им не было помощи, потому что все были в недоумении и в страхе. И так поганые взяли город, убив всех – и мужчин и женщин, всех священников и монахов. Все разграблено и поругано, и в горькой и несчастной смерти предали свои души в руки Господа месяца марта в пятый день, на память святого Конона, в среду четвертой недели поста. И были здесь убиты: Иванко, посадник новоторжский, Аким Влункович, Глеб Борисович, Михаил Моисеевич. А за прочими людьми гнались безбожные татары Селигерским путем до Игнатьева креста и секли всех людей, как траву, и не дошли до Новгорода всего сто верст. Новгород же сохранил Бог, и святая и великая соборная и апостольская церковь Софии, и святой преподобный Кирилл, и молитвы святых правоверных архиепископов, и благоверных князей, и преподобных монахов иерейского чина».[161]

Около 1240 г. Тверь переносится на правый берег Волги в устье реки Тьмаки. Причиной тому, по мнению ряда историков, стали частые наводнения, разваливавшие валы старой Твери.[162]

Глава 2

Тверь становится независимой

Первым тверским князем стал Ярослав (христианское имя Афанасий), сын великого князя Владимирского Ярослава II Всеволодовича (1191–1246). Разные источники датируют вокняжение Ярослава Ярославича с 1241-го по 1245 г.

Думаю, что Ярослав Всеволодович был вынужден раздать уделы своим сыновьям перед поездкой в Орду, откуда он вполне мог и не вернуться. Другой вопрос, сделал ли он это перед первой поездкой в Орду в 1243 г. или перед второй – в 1245 г.

В 1245 г. литовские князья напали на Торжок. Город им взять не удалось, зато они сильно опустошили его окрестности. Затем литовцы перешли реку Тверцу и дошли до Бежецка, чем создали угрозу непосредственно Твери.

Тверская дружина под началом воеводы Яведа соединилась с дмитровской и новоторжской, предводительствуемыми соответственно, воеводой Кербетом и князем Ярославом Владимировичем.[163] Под Торопцом они наголову разгромили литовцев. Утром следующего дня появился с новгородской дружиной князь Александр Невский, который принял участие в преследовании литовцев. В битве и при преследовании погибли все восемь литовских князьков, участвовавших в набеге.

30 сентября 1246 г. на обратном пути из Каракорума внезапно умер великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович.

Когда на Руси узнали о смерти Ярослава, владимирский престол «по старине» занял следующий по старшинству брат Святослав Всеволодович. «По старине» – означает по русскому обычаю, существовавшему со времен Рюрика, когда после смерти князя ему наследовал не старший сын, а следующий брат, и лишь когда вымирало старшее поколение, сын старшего брата мог занять престол.

Святослав начал правление «без затей». Для начала закрепил за своими племянниками уделы, которые они получили при Ярославе Всеволодовиче. Кроме этого рутинного распоряжения, в летописи нет больше информации о деятельности Святослава в качестве великого князя Владимирского.

Далее происходит не совсем понятная ситуация. В 1247 г. Святослав Всеволодович отправляется в Орду и берет с собой единственного сына Дмитрия. После этого ряд историков утверждают, что владимирский престол занял пятый сын Ярослава Всеволодовича Михаил Хоробрит (Храбрый). Наиболее вероятно, что московский князь Михаил Хоробрит попросту турнул бездарного дядюшку Святослава с владимирского стола. Понятное дело, тот побежал жаловаться Батыю и сына взял с собой.

Княжение Михаила Хоробрита продолжалось недолго. В 1248 г. он отправился в поход против Литвы. На берегах реки Протвы в Смоленском княжестве произошла битва. Литовцы были разбиты, но и Михаил погиб.

Но мы забежали вперед и придется вернуться в 1247 г. Тогда в Орду поехали не только Святослав с сыном Дмитрием, но и Александр Невский с братом Андреем. Зачем? В Житии говорится, что его потребовал к себе Батый.

Риторический вопрос, почему позже все поездки татарских послов будут отмечаться в русских летописях. Мало того, будут указываться имена послов, подробные протоколы их встреч и т. д. А тут что, за всеми четырьмя князьями – Святославом, Дмитрием, Александром и Андреем – в разные города приехали послы? И тихо, без конвоя, без эскортов? Может, они вообще приехали «инкогнито» из Сарая? И почему о вызовах этих князей молчат татарские, булгарские и другие восточные источники?

Ларчик, видимо, открывался проще. Вся великолепная четверка поехала жаловаться на Михаила Хоробрита, и каждый, разумеется, мечтал получить владимирский стол. Причем Александр с Андреем ездили даже в Каракорум. В результате Александр получил Киев и южнорусские земли, а, кроме того, свою вотчину Переяславль-Залесский, Андрей же получил Владимир. Причина, почему младший брат Андрей получил намного больше старшего Александра, историкам не ясна. Так, историк В.Т. Пашуто полагал, что регентша Огуль-Гамиш, вдова хана Гуюка, была настроена враждебно по отношению к Батыю и, поскольку считала, что Александр имел слишком тесные связи с Золотой Ордой, поддержала Андрея.[164] Выдвигались и другие гипотезы. Дошло до утверждения, что старая ханша влюбилась в красавца Андрея.

Замечу, что Святослав Всеволодович с сыном Дмитрием вернулись из Орды с пустыми руками. Далее летопись молчит об их судьбе. Известно лишь, что осенью 1250 г. Святослав вновь решил попытать счастья в Сарае, и после этого о нем сообщается только, что умер он в феврале 1253 г.

В начале 1249 г. Андрей и Александр Ярославичи вернулись на Русь. Андрей сел на великокняжеский престол во Владимире, но Александр принципиально не захотел ехать в Киев. После Батыева погрома не было восстановлено и десятой части города. Мало того, как писал итальянский путешественник Плано Карпини, проезжавший через эти места в 1246 г., Канов[165] стал уже татарским городом. Так что кормиться князю и его дружине в Киеве было нечем, да и в любой момент могли нагрянуть татары.

В итоге Александр Невский несколько месяцев погостил у брата Андрея во Владимире, а потом отъехал в Новгород. О пятилетнем же княжении Андрея во Владимире историки не имеют никаких достоверных сведений. Известно лишь, что зимой 1250/51 гг. митрополит Кирилл обвенчал Андрея с дочерью князя Даниила Галицкого.

Надо ли говорить, что Александру неуютно жилось в Новгороде, где его ненавидела значительная часть горожан. И вот царский официальный историк С.М. Соловьев вынужден признать, что «в 1252 г. Александр отправился на Дон к сыну Батыеву Сартаку с жалобою на брата, который отнял у него старшинство и не исполняет своих обязанностей относительно татар. Александр получил старшинство, и толпы татар под начальством Неврюя вторгнулись в землю Суздальскую. Андрей при этой вести сказал: «Что это, Господи! покуда нам между собою ссориться и наводить друг на друга татар; лучше мне бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им». Собравши войско, он вышел против Неврюя, но был разбит и бежал в Новгород, не был там принят и удалился в Швецию, где был принят с честию. Татары взяли Переяславль, захватили здесь семейство Ярослава, брата Андреева, убили его воеводу, попленили жителей и пошли назад в Орду. Александр приехал княжить во Владимир».[166]

Таким образом, наш герой донес татарам на брата. Сартак послал царевича Неврюя на Русь. Войско его было невелико по сравнению с армией Батыя, от 10 до 20 тысяч человек, но опустошение от Неврюевой рати было соизмеримо с Батыевым нашествием. Татары разорили десятки больших и малых русских городов. Так Александр Невский стал великим князем Владимирским.

Вызывает много споров поведение Ярослава Тверского в 1252 г. во время нападения Неврюевой рати. По мнению одних историков, он был союзником своего брата великого князя Владимирского Андрея Ярославича в борьбе против татар. Другие историки считают, что Ярослав держал нейтралитет, но подвергся нападению бусурман. Как сказано в Лаврентьевской летописи: «…татарове же рассунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту оубиша, и княгыню оубиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и людии бе-щисла поведоша до конь, и скота, и много зла створше отдоша».

Жена князя Ярослава погибла в татарском плену, а сыновей Святослава и Михаила-старшего позже удалось выкупить.

Любопытно, что до 1254 г. князь Ярослав Ярославич находился в пределах Тверского княжества. А вот в 1254 г. он со своими боярами бежал в Ладогу. Единственной причиной бегства Ярослава можно считать желание Александра Невского согнать младшего брата с тверского стола. Между тем Ладога формально была владением Господина Великого Новгорода, а там князем был Василий, сын Александра Невского. Однако сей княжич сильно допек новгородцев, а ладожане, как видим, вообще на него плевать хотели. Вполне возможно, конечным пунктом вояжа Ярослава была не Ладога, а Швеция (водным путем Волхов – Ладога – Нева – Балтика). Тем более он знал о доброжелательном приеме, оказанном шведами его брату Андрею, бежавшему ранее от Александра Невского.

В следующем 1255 г. новгородская партия «меньших людей» «показала путь» Василию Александровичу и призвала Ярослава Ярославича. Как и следовало ожидать, Александр Невский с большим войском двинулся к Новгороду, и тверскому князю пришлось куда-то убежать. Новгородцы же сменили посадника Ананию – вождя «меньших» – на вождя «больших» – Михаила Степановича.

В том же 1255 г. Александр Невский идет на примирение с братьями. В 1255 г. Андрею он разрешает вернуться из Швеции и дает в удел Суздаль, Ярослав же возвращается в Тверь. Теперь Александр Невский был полновластным хозяином северо-восточной Руси. В 1262 г. он посылает Ярослава с тверской дружиной в Новгород на помощь княжившему там сыну Невского Дмитрию. Дядя и племянник вторглись в Ливонию, взяли Юрьев (Дерпт), сильно ограбили окрестности и благополучно вернулись домой.

Где-то в 1262–1264 гг. Ярослав Ярославич вновь женится. Второй его женой стала Ксения Юрьевна. Согласно распространенной тверской легенде, красавица Ксения родилась в семье бедного причетника села Евдокимова (в 40 верстах от Твери). Она была обручена с отроком великокняжеским Григорием. Князь после соколиной охоты заехал в Евдокимово посмотреть на невесту своего конного дружинника и с первого взгляда влюбился в Ксению, и она ответила тем же. В тот же день они были обвенчаны в селе Евдокимове в церкви Святого Великомученика Димитрия Солунского. А отрок Григорий нашел себе пристанище в лесу, невдалеке от великокняжеского дворца, по другую сторону Волги, при впадении в нее реки Тверцы. Там он стал иноком и основал обитель, названную по нему Отрочьей.

Допускаю, что это всего лишь романтическая легенда. По другому преданию, Отрочий монастырь получил свое название от бывшего на этом месте замка (детинца), в котором жили княжеские отроки или дети, в обязанности которых входила защита укрепления.

Некоторые современные историки[167] считают, что Ксения была дочерью новгородского посадника Юрия Михайловича. Мол, Ярослав Ярославич заигрывал с городом и решил угодить новгородцам, женившись на дочери посадника.

Однако лучший отечественный знаток истории Новгорода В.Л. Янин в своей солидной монографии «Новгородские посадники» (Москва, «Языки славянской культуры», 2003 г.) в списке посадников не дает Юрия Михайловича. Мало того, среди новгородских посадников есть шесть Юриев, из которых пять стали посадниками после смерти Ярослава Ярославича, а шестой, Юрий Иванович, был новгородским посадником в 1215–1216 гг., то есть хронологически ни один из посадников Юриев не мог быть отцом Ксении. Так что Ксения вполне могла быть дочерью бедного причетника.

14 ноября 1263 г. великий князь Владимирский Александр Ярославич на обратном пути из Орды умер в Городце на Волге. Умирая, Александр не назначил наследника. По старой «горизонтальной» системе наследования его приемником автоматически становился Андрей, занимавший суздальский стол. Кроме того, в живых остались два брата Ярославича: тверской князь Ярослав и костромской князь Василий Квашня.

Ряд историков предполагают, что Андрей попытался или даже стал великим князем Владимирским, но в Орду он ехать не пожелал. А вот Ярослав Ярославич Тверской отправился в Орду просить ярлык на великое княжение владимирское. О событиях 1263–1264 гг. достоверной информации нет. Поэтому можно лишь гадать, дал ли хан Берке ярлык Ярославу в нарушение наследственного права Андрея, помня его антитатарские выступления в 1252 г., или Андрей тихо скончался в 1264 г., и хан уже законно передал ярлык следующему брату Ярославу.

Ярослав Ярославич все время своего правления на владимирском престоле (1264–1271 гг.) посвятил новгородским делам, пытаясь подчинить Новгород себе. Естественно, что вольные новгородцы не хотели становиться холопами тверского князя. В 1270 г. новгородцы собрали вече, на котором постановили прогнать князя Ярослава. Возмущенные горожане «убили приятеля княжеского Иванка, а другие приятели Ярославовы, и между ними тысяцкий Ратибор, скрылись к князю на Городище; новгородцы разграбили их домы, хоромы разнесли, а к князю послали грамоту с жалобою».[168]

Замечу, что все требования новгородцев носили исключительно экономический характер: князь незаконно отдал позволение ловить рыбу в Волхове «гогольным ловцам», а те, видимо, делились с князем; перечисляли незаконные поборы князя с новгородских бояр и купцов, а также притеснения заморский гостей.

В итоге Ярослав был вынужден с позором покинуть Новгород, а горожане послали в Переяславль-Залесский за правившим там князем Дмитрием Александровичем, вторым сыном Александра Невского. Дмитрий же не захотел усобицы или не имел достаточно сил. Во всяком случае, он отказался ехать в Новгород, заявив: «Не хочу взять стола перед дядею».

Тем временем Ярослав послал беглого новгородского тысяцкого Ратибора к хану Менгу Тимуру (Темир, племянник Берке) за помощью, и тот передал хану: «Новгородцы тебя не слушают. Мы просили у них дани для тебя, а они нас выгнали, других убили, домы наши разграбили и Ярослава обесчестили». Хан, выслушал, поверил и отправил войско в помощь Ярославу.

Страшная опасность нависла над Новгородом, да и над другими русскими землями, ведь татары грабили всех подряд, не разбирая правых и виноватых. Выручил Новгород самый младший (на 1270 г.) сын Ярослава Всеволодовича костромской князь Василий Квашня. Он не только мечтал о владимирском престоле, но и побаивался за свой удел от происков слишком властолюбивого братца Ярослава.

Василий послал новгородцам сказать: «Кланяюсь святой Софии и мужам новгородцам: слышал я, что Ярослав идет на Новгород со всею своею силою, Димитрий с переяславцами и Глеб с смолянами. Жаль мне своей отчины». Но Василий не ограничился одними сожалениями, он сам поехал в Орду и сказал хану, что новгородцы правы, а Ярослав виноват, и хан велел посланному в помощь Ярославу татарскому войску вернуться с дороги.

А новгородцы между тем построили острог возле города, все свое имущество вывезли из крепости, а когда у Новгорода появились передовые отряды Ярослава, то все горожане от мала до велика вышли с оружием в руках. Узнав об этом, Ярослав остановился в Русе и послал в Новгород свои мирные предложения: «Обещаюсь впредь не делать ничего того, за что на меня сердитесь, все князья в том за меня поручатся». Новгородский боярин Лазарь Моисеевич ответил: «Князь! Ты вздумал зло на святую Софию, так ступай: а мы изомрем честно за святую Софию. У нас князя нет, но с нами Бог и Правда и святая София, а тебя не хотим».

Новгородцы могли себе позволить так разговаривать с Ярославом – татары к нему на подмогу не приходили, а к Новгороду собралась вся волость. Псковичи, ладожане, корела, ижора, вожане – все пришли к устью Шелони и стояли неделю на броде, а войско Ярослава – на другом берегу реки. Но до драки дело не дошло, поскольку явился новый посредник – митрополит Кирилл прислал грамоту, в которой писал: «Мне поручил Бог архиепископию в Русской земле, вам надобно слушаться Бога и меня: крови не проливайте, а Ярослав не сделает вам ничего дурного, я за то ручаюсь. Если же вы крест целовали не держать его, то я за это принимаю епитимью на себя и отвечаю перед Богом».

Грамота эта подействовала: Ярослав снова послал к новгородцам с поклоном, новгородцы помирились с ним и опять посадили у себя княжить. Зимой Ярослав уехал во Владимир, а оттуда – в Орду. В Новгороде своим наместником он оставил боярина Андрея Вратиславовича, а в Пскове – литовского князька Айгуста. Видимо, князь псковский Довмонт (Тимофей) на какое-то время допустил до власти этого Айгуста.

Возвращаясь из Орды зимой 1271/1272 гг., Ярослав умер в дороге. Его тело доставили в Тверь. «Епископ Семен, игумени, и попы, певше, над ним обычные песни, и положиша его на Тфери в церкви святого Козмы и Демьяна» (Троицкая летопись). А в другом летописном сообщении епископ прямо обозначен как «Симеон Тферский». Эта летописная запись доказывает, что к тому времени в Твери был свой епископ.

Говоря о правлении великого князя Владимирского Ярослава, стоит отметить небольшую, но любопытную деталь. В 1408 г. правящий в Твери князь Иван Михайлович в ходе конфликта с Москвой обращается к великому князю Московскому, утверждая, что его предок Ярослав Ярославич во время своего семилетнего великого княжения вырастил малолетнего сына Александра Невского Даниила и управлял его Московским уделом через своих служилых людей.

Современные историки спорят, когда Даниил Александрович, младший сын Александра Невского, получил в удел Московское княжество – то ли в 1263 г. в возрасте двух лет, то ли в 1277 г. в возрасте 16 лет. В любом случае 7 лет тверской князь Ярослав с помощью своих наместников непосредственно управлял Москвой.

После смерти Ярослава Ярославича владимирский престол занимал в полном соответствии с русским правом последний из оставшихся в живых Ярославичей 31-летний костромской князь Василий Квашня. А в Твери стал князем старший сын Ярослава Ярославича Святослав.

Вскоре в Новгород одновременно прибыли послы Василия Ярославича и его племянника, переяславского князя Дмитрия Александровича. Оба князя метили в князья новгородские. Вече выбрало Дмитрия. Дело в том, что все Ярославичи, включая Невского, ездили в Новгород не столько «оборонять землю Русскую» от злых шведов и немцев и не для объединения русских земель, а в основном «за бабками». Благодетель Василий запросил слишком много, и его послали.

Великий князь Василий обиделся на вольный Новгород, а главное, деньги ему были нужны позарез. И Василий позвал в союзники нового тверского князя Святослава Ярославича. Оба князя призвали к себе татарское войско. Во главе отряда, шедшего с Василием, стоял великий баскак Амраган. Кроме того, в костромском войске был зять Василия Ярославича татарин князь Айдар.

В Твери и Костроме были ограблены и брошены за решетку новгородские купцы. Войска Василия и Святослава, двигавшиеся порознь, вторглись в новгородские пределы. Василий взял Торжок. «Князь велики тферский Святослав Ярославич… иде с татары царевыми, и воеваша Новогородцкия власти: Волок, Бежичи, Вологду, и со многим полоном возвратишася во Тферь».[169]

Обратим внимание, Никоновская летопись подчеркивает: «татары царевы», то есть не отряды наемников, а регулярные войска золотоордынского хана.

«Смутишася новгородцы, – говорится далее в Никоновской летописи, – и бысть страх и трепет на них, глаголюще: «Отьвсюду намъ горе! Се князь велики володимерский, а се князь велики тферский, а се великий баскак царев [ханский. – А.Ш.] с татары и вся Низовская [Суздальская. – А.Ш.] земля на нас».

В августе 1273 г. князю Дмитрию Александровичу пришлось покинуть Новгород и отправиться в родной Переяславль, а Новгород согласился на все условия Василия Ярославича.

В том же 1275 г. Менгу Тимур вызвал Василия Ярославича в Орду. Хан заявил, что Русь платит слишком малую дань, на что Василий возразил, что она соответствует последней переписи. Тогда Менгу Тимур приказал провести третью перепись на Руси. Прошла она быстро и, видимо, без сопротивления русского населения. Василий возвратился из Орды в 1276 г., а в январе 1277 г., тридцати пяти лет от роду, он умер, не оставив наследников. Похоронили князя Василия в своем городе Костроме.

Теперь правом на Великое княжество Владимирское обладали сыновья Александра Невского. Старший сын Василий уже умер, и в 1277 г. Великое княжество Владимирское в законном порядке перешло к следующему сыну Невского – переяславскому князю Дмитрию.

Новый великий князь Владимирский первым делом занялся Псковом и Новгородом, то есть тем же, чем начинали его предшественники. Новгородцы немедленно после смерти Василия признали Дмитрия Александровича своим князем. В 1279 г. он, по словам летописца, выпросил у новгородцев позволения поставить для себя крепость Копорье, и в том же году деревянная крепость была готова. На следующий год Дмитрий опять поехал в Копорье вместе с посадником Михаилом и знатными новгородцами и заложил уже каменную крепость.

Но в 1281 г. новгородское вече выступило против Дмитрия. Поводом к ссоре послужила именно крепость Копорье. Нашему читателю, воспитанному на советских учебниках истории и фильме «Александр Невский», покажется непонятным, почему новгородцы воспротивились постройке крепости в ключевом пункте своей западной границы вблизи Финского залива. Действительно, крепость Копорье играла крайне важную роль в обороне Новгорода от немцев и шведов. Но «низовые» князья не только не хотели даром «защищать землю Русскую», но их не устраивали и нормальные выплаты, скажем, средние по Европе, где многие города платили за свою защиту местным феодалам. Владимирские князья поначалу соглашались на умеренные суммы, а потом начинали попросту грабить новгородцев и псковичей хуже всяких шведов и немцев.

Дмитрий немедленно собрал войско и двинулся на Новгород для расправы над недовольными. Переяславцы грабили и жгли новгородские волости. В итоге Господин Великий Новгород запросил мира и принял все условия Дмитрия.

Но тут в распрю между Новгородом и великим князем Владимирским встрял его младший брат Андрей Городецкий. Прозвище это Андрей получил давно, ведь удельным князем Городецким он стал сразу после смерти отца (Александра Невского), будучи еще ребенком 6–8 лет, а после смерти в 1276 г. бездетного князя Василия Ярославича Андрею удалось присоединить к своему уделу Кострому.

Историки, начиная с Соловьева, а особенно неуемные романисты, уверяют, что Андрея с братом поссорил костромской боярин Семен Тонилиевич. Семен ранее был воеводой у великого князя Василия Ярославича и воевал против Дмитрия. На мой взгляд, дело совсем не в боярине Семене. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять – подмяв под себя Новгород и Псков, точнее, ограбив их, великий князь Владимирский получит огромные средства, на которые сможет подкупить татар и нанять большое войско. Понятно, что первой жертвой станет самый сильный вассал великого князя, то есть Андрей Городецкий.

И вот, узнав о нападении Дмитрия на Новгород, Андрей Городецкий с боярином Семеном срочно едет в Орду. Он привез богатые дары Менгу Тимуру и сумел настроить хана против брата. В итоге хан выдает Андрею ярлык на Великое княжество Владимирское и дает большое татарское войско. На мой взгляд, в передаче ярлыка Андрею (при том, что Дмитрий ничем не прогневал хана) решающую роль играл один фактор, не замеченный нашими историками. Дело в том, что в 1277–1278 гг. Андрей Александрович принял участие в походе Менгу Тимура на Кавказ в Осетию, а затем участвовал в карательных операциях в Булгарии. В ходе этих походов он сумел войти в доверие к хану и завязать приятельские отношения с князем Федором Ростиславичем Чермным, уже упомянутым ранее.

Чермный, живший тогда в Орде и бывший служилым князем у Менгу Тимура, не только поддержал перед ханом своего приятеля Андрея, но и возглавил один из татарских отрядов, отправившихся на Русь. К Андрею присоединились двадцатишестилетний князь Константин Борисович Ростовский[170] и стародубский князь Михаил, сын Ивана Всеволодовича Каши.

Андрей Городецкий со своей русско-татарской компанией в 1281 г. действовал в стиле Батыя и Неврюя. Джон Феннел писал: «Соединенные силы начали разорять и грабить Русскую землю. Районы Мурома, Переславля, Владимира, Юрьева Польского и Суздаля пострадали первыми. Затем войско двинулось на север, к району Ростова, а на западе дошло до Твери и Торжка, опустошив эти земли. Троицкий летописец, оставивший самое подробное описание этой, как он выражается, «первой рати Андрея» и сильно настроенный против Андрея, дает себе полную волю и нагнетает атмосферу ужаса, мучений и гибели, обрушивая поток довольно стертых клише: мужчин, женщин и детей убивают или угоняют в неволю; монахинь и попадей насилуют; города, деревни, монастыри и церкви разоряют; иконы, книги, драгоценные камни и церковные чаши (потиры) разграбляют; “и бяше велик страх и трепет на христианском роде”».[171]

Дмитрию пришлось бежать в Швецию. Но вскоре Дмитрий вернулся со шведскими наемниками. Он занял родной Переяславль, где начал собирать большое войско.

Андрей срочно покинул Новгород, прибыл во Владимир, а оттуда в Городец и вместе с любимым боярином Семеном Тонилиевичем отправился жаловаться в Орду к хану Туда Менгу (Тудаю), брату и приемнику Менгу Тимура. Андрей уверил хана, что Дмитрий не хочет повиноваться Золотой Орде и платить дань. Хан поверил и дал Дмитрию большое татарское войско.

В отсутствие Андрея тверской князь Святослав Ярославич и его племянник московский князь Даниил Александрович, младший брат Невского, соединившись с новгородской ратью, двинулись на Переяславль. Союзники сошлись с войском Дмитрия Александровича, но никто не решился на битву. Противники простояли друг против друга 5 дней, а затем заключили мир, условия которого до нас не дошли.

Через несколько недель появился и Андрей Городецкий с большой татарской ратью. И опять Дмитрий не рискнул биться с татарами, а предпочел бегство, на сей раз не к берегам Балтики, а к Черному морю. Шведские наемники хороши против своего брата – русского князя, а вот против татар лучше всего двинуть… татар.

В причерноморских степях кочевала огромная орда хана Ногая, уже давно вышедшая из повиновения Золотой Орды. Замечу, что к тому времени южнорусские удельные княжества Курское, Рыльское и Липецкое платили дань то сарайским ханам, то Ногаю и не подчинялись великим князьям владимирским.

Ногай «с честью» принял Дмитрия и дал ему большое войско. По приходе в 1284 г. на Русь ногайской рати Андрей струхнул и отказался от Великого княжества Владимирского. И великим князем вновь становится Дмитрий.

Внутренние распри помешали золотоордынскому хану Туда Менгу помочь Андрею в борьбе с Дмитрием и Ногаем.

Глава 3

Михаил Тверской

Где-то между 1282-м и 1286 гг. умер великий князь Святослав Ярославич. В 1282 г. Святослав вел войну, а в 1286 г. при закладке соборного храма во имя Спаса Преображения в Твери присутствовали великий князь пятнадцатилетний Михаил Ярославич и его мать великая княгиня Ксения. Святослав же при этом не упоминается.

Михаил Ярославич родился в 1271 г. Понятно, что вместо него княжеством управляли мать и ближние бояре.

В 1286 г. на княжество напали литовцы и разграбили Олешну – волость тверского епископа. Тверская дружина вместе с дружинами окрестных городов напали на литовцев, разбили их и даже взяли в плен их князя Доманта. Чтобы обезопасить западные пределы Тверского княжества, была заново отстроена крепость в Зубцове.

В 1288 г. новый великий князь Владимирский Дмитрий Александрович нападает на Тверское княжество. Если верить летописи, «не восхотел Михаил Тверской покориться великому князю Дмитрию». Что это могло означать? Во всяком случае, претендовать на владимирский стол Михаил не имел оснований. Возможно, просто дядя пожелал согнать племянника с престола, надеясь, что легко справится с семнадцатилетним князем.

С Дмитрием Александровичем отправились в поход новгородцы, его братья Андрей Городецкий и Даниил Московский, а также Дмитрий Борисович Ростовский (его дочь была замужем за сыном Дмитрия Александровича Иваном). Великий князь Дмитрий со своими союзниками вошел в Тверское княжество и прошел до Кашина. Союзники простояли под Кашиным 9 дней, город так и не взяли, но зато «все пусто сотвориша». Затем они взяли Ксятин, разорили его и пошли к Твери.

Михаил Тверской вышел навстречу, но битва не состоялась. Князья разошлись, заключив мир, но неизвестно, на каких условиях. Видимо, тверской князь приравнял себя к другим князьям относительно великого князя Дмитрия Александровича.

Между тем в Орде началась «замятня». В 1287 г. хан Тудай Менгу (внук Батыя) был свергнут четырьмя своими племянниками, внуками Тутукана. Новым ханом стал Талабуга, или Телебуга, как его звали на Руси. Но Ногай поддержал другого конкурента – Тохту (Токтая, Токтагу), сына Менгу Тимура. В 1291 г. они свергли Талабугу, и ханом Золотой Орды стал Тохта.

В 1292 г. Михаил Ярославич отправился в Орду. В том же году с жалобами на великого князя Дмитрия в Одру направилась целая группа князей: Андрей Городецкий, Дмитрий Ростовский с сыном и братом Константином Углицким, их двоюродный брат Михаил Глебович Белозерский, тесть последнего, Федор Ростиславич Ярославский с ростовским епископом Тарасием.

Хан Тохта, выслушав жалобы князей, хотел сначала вызвать в Орду Дмитрия, но потом раздумал и отправил на Русь большое войско под началом Дюденя (Тудана), которого новгородские летописцы называли братом хана Тохты.

Для начала татары, ведомые Андреем Городецким и Федором Чермным, взяли Владимир и разграбили Богородицкую церковь, а затем были разграблены и сожжены города Суздаль, Владимир, Муром, Юрьев Польский, Переяславль, Москва, Коломна, Можайск, Дмитров, Углич и Волок Ламский.

Из Москвы татары решили идти на Тверь. Город готовился к обороне, а тверской князь Михаил Ярославич, узнав о походе татар на Русь, немедленно отправился в Орду к хану (тут историки спорят – к Тохте или Ногаю, но достоверными данными ни одна сторона не располагает). Перед самым началом движения татар из Москвы в Тверь Михаил вернулся назад.

Далее произошло непонятное историкам событие – татары отказались от похода на Тверь. То ли Михаил предъявил им приказ хана оставить Тверь в покое, то ли татары испугались довольно сильной тверской рати – можно только гадать.

Союзники же – Андрей Городецкий и Федор Чермный – поделили между собой волости. Андрей взял себе Владимир и Новгород, а Федор – Переяславль, отправив сына Дмитрия Ивана в Кострому.

После ухода татар Дмитрий попытался пробраться из Пскова в Тверь, поскольку Михаил не нарушал с ним мира. Сам Дмитрий успел проехать в Тверь, но обоз его перехватил Андрей с новгородцами и их новым посадником Андреем Климовичем.

Дмитрий Александрович был вынужден просить мира у младшего брата. Андрей вернул Дмитрию его отчину Переяславль, ранее обещанную Андреем своему союзнику Федору Чермному. Наш святой Федор, вынужденный покинуть Переяславль, со злости велел сжечь город.

Но Дмитрию не суждено было увидеть родной Переяславль, в 1294 г. по дороге из Пскова, близ Волока Ламского, он умер. В Переяславль привезли лишь тело князя, которое было торжественно погребено. Переяславским же князем стал сын Дмитрия Александровича Иван.

В 1293–1294 гг. умер вернувшийся из Орды ростовский князь Дмитрий Борисович. На ростовский престол вступил его брат Константин Борисович. Первым его делом стала выдача замуж Анны и Василисы – дочерей Дмитрия Борисовича. На Василисе женился великий князь Владимирский Андрей Городецкий, а на Анне – Михаил Тверской.

Анна приехала в Тверь 8 ноября 1294 г. в день архангела Михаила – день ангела жениха. Ее сопровождали ростовские бояре, а у тверской заставы свадебный поезд встретили тверские бояре и повезли невесту к венцу. Здесь, в соборе, Михаил впервые увидел свою невесту.[172] Венчал Михаила и Анну епископ Андрей – второй епископ еще совсем новой, лишь в 70-х гг. XIII в. основанной Тверской епархии. Любопытно, что Андрей был этническим литовцем, сыном князя Горденя. В 1266 г. он был захвачен в плен князем Довмонтом Псковским, крестился и принял монашество. В 1290 г. Андрей был назначен на Тверскую кафедру киевским митрополитом Максимом из игуменов тверского монастыря на реке Шоше.

Но дела брачные не мешали Михаилу вести и дела бранные, ведь усобица между сыновьями Александра Невского продолжалась.

Победа в войне и смерть Дмитрия Александровича не упрочили власть великого князя Владимирского Андрея. Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Переяславский заключили против него союз. Андрей в 1295 г. побежал жаловаться в Орду. На сей раз Тохта не дал ему войска – в конце концов, нельзя же каждый год резать русских! Вырежут всех, кто тогда дань платить будет? И Тохта отправил с Андреем своего полномочного посла Олексу Неврюя, а заодно и сарайского епископа Измаила. (Еще одни ханские уши?)

И вот в 1296 г. во Владимире был созван «съезд всем князьям русским» в присутствии ханского посла. Летописи описывают его так, как будто это было сражение: «и сташа супротиву себе, со единои строны князь великии Андреи, князь Феодор Чермный Яросласкыи Ростославич, князь Костянтин Ростовьскый со единого, а с другою сторону противу сташа князь Данило Александрович Московскыи брат его [двоюродный. – А.Ш.] князь Михайло Ярославич Тферскыи, да с ними переяславци с единого».

Князья не доверяли друг другу и прибыли с дружинами. В результате были обнажены мечи. С большим трудом два епископа – владимирский Семеон и сарайский Измаил – разняли князей. Замечу, что из пятерых драчунов трое позже оказались святыми. Святой Федор Чермный выступил против не менее святых Даниила Московского и Михаила Тверского. В конце концов во Владимире было решено, что Переяславль останется вотчиной Ивана Дмитриевича.

Андрей Городецкий не был удовлетворен решением Владимирского съезда. Он надумал напасть на Переяславль, воспользовавшись отъездом Ивана Дмитриевича в Орду. Но рати Даниила Московского и Михаила Тверского остановили Андрея у Юрьева Польского, и обе стороны, проявив традиционное нежелание сражаться без поддержки татар, заключили мир и подтвердили решения Владимирского съезда.

В это же время положение Андрея в Новгороде было существенно ослаблено договором, заключенным между Тверью и Новгородом. Согласно условиям договора, Новгород должен был помогать Твери, «аже будеть тягота… от Андрея, или от татарина, или от иного кого», то есть если Андрей или татары нападут на Тверь. Михаил же обязался помочь, «кде будеть обида Новугороду». Тут стоит отметить, что Михаил Тверской назвал в качестве своих союзников («один есмь с…») своего старшего двоюродного брата Даниила Московского и Ивана Дмитриевича Переяславского.

В 1300 г. (1301 г.) в городе Дмитрове состоялся новый княжеский съезд. Андрей Городецкий и Даниил Московский уладили свои отношения, зато рассорились Иван Переяславский и Михаил Тверской. С этого времени Михаил Ярославич стал союзником Андрея Городецкого.

15 мая 1302 г. произошло событие, важное по своим последствиям и подавшее непосредственно повод к новым склокам между князьями. Переяславский князь Иван Дмитриевич умер бездетным. Кому же должна была достаться его отчина – старший удел наследников Ярослава Всеволодовича? По старинке великий князь должен был распорядиться этой родовой собственностью по общему совету со всеми родичами, то есть по древнерусскому выражению «сделать с ними ряд». Но теперь князья северо-восточной Руси смотрели на свой удел как на частную собственность и считали себя вправе завещать свою собственность кому захотят. Вот и Иван Дмитриевич завещал Ярославль мимо старшего дяди Андрея младшему – Даниилу Московскому.

Итак, готовится новая усобица с участием татар. Но 4 марта 1303 г. на 42-м году жизни умирает Даниил Московский, а в следующем 1304 г. умирает великий князь Владимирский Андрей Александрович Городецкий – последний из сыновей Александра Невского.

Новым Московским князем стал старший сын Даниила Юрий. Андрей Городецкий имел двух сыновей, но старший Борис Костромской умер в 1303 г. бездетным, а младший Михаил в 1304 г. стал городецким князем, но к владимирскому престолу не рвался и умер бездетным в 1310 г. или 1311 г. Таким образом, единственным законным претендентом на великое княжество владимирское остался Михаил Тверской.

Священное право Михаила не оспаривалось ни одним нашим историком, но, как писал А.В. Соколов: «К несчастью, в бедственное время для Отечества и самое неоспоримое право можно было предвосхитить силою, если не собственною, то татарскою, и опыт показал, что не всегда можно надеяться на правосудие ханов, которые часто пренебрегали правами законных наследников, отдавая первенство тому, кому захотят, по своему произволу».[173]

Примечателен факт, что великокняжеские бояре, как было сказано в летописи, сразу после смерти Андрея Городецкого отправились в Тверь. Вряд ли это были бояре из Городца, это были представители наиболее знатных фамилий, которые служили великому князю Владимирскому независимо от того, каким княжество он владел до занятия владимирского престола. Итак, на Руси все знали, кому быть великим князем.

Иначе думал лишь Юрий Московский. Его отец Даниил всю жизнь был союзником тверских князей. Но к концу жизни Даниил стал крайне агрессивен. Характерный пример – нападение на Рязанское княжество и аннексия Коломны.

Юрий Данилович начал свое княжение с захвата Можайска и навсегда поссорил Москву со Смоленским княжеством, которое прикрывало северо-восток Руси от литовской экспансии.

Услышав, что Михаил Тверской, по обычаю, поехал в Орду за ярлыком на великое княжение владимирское, Юрий засобирался туда же. Зачем он едет, ни у кого сомнений не было. В любом случае попытка московского князя незаконно взять ярлык на великое княжение владимирское привела бы к неисчислимым бедам русского народа. Даже в самом лучшем случае хан Золотой Орды устроил бы аукцион между соискателями ярлыка и дал ярлык тому, кто заплатит большую дань. Сарайские аукционы были скорее нормой, чем исключением для татарских ханов. В худшем же случае Русь ждала длительная усобица и нашествие татар.

Когда Юрий проезжал через Владимир, митрополит Максим и мать Михаила долго убеждали Юрия не ехать в Орду и не затевать новую усобицу на Руси. Максим ставил себя и тверскую княгиню Ксению, мать Михаила, «поруками», что Михаил даст ему волости, какие он захочет. Юрий же ответил: «Я иду в Орду так, по своим делам, а вовсе не искать великого княжения».

Юрий нагло врал, он твердо решил начать войну с двоюродным дядей. Для защиты Москвы он оставил четвертого брата Ивана (будущего Калиту), а третьего брата Бориса отправил для захвата Костромы. Но там сам Борис был схвачен тверскими боярами. Другой тверской отряд безуспешно пытался перехватить Юрия по пути в Орду.

Когда Юрий прибыл в Орду, татарские мурзы сказали ему: «Если ты дашь выходу (дани) больше князя Михаила Тверского, то мы дадим тебе великое княжение». И Юрий пообещал дать больше Михаила, но тот надбавил еще больше. После очередной надбавки Юрий сдался, и ярлык достался Михаилу. Ряд историков, как, например, Н.С. Борисов,[174] считают, что Юрий блефовал с самого начала, желая, чтобы Михаил согласился на непомерную дань Орде и тем вызвал гнев удельных князей и населения Руси. На мой взгляд, это слишком хитрая и опасная интрига. А вдруг Михаил, став великим князем Владимирским, взял бы татарское войско и пошел бы громить Московское княжество, выправив на московитах ту непомерную дань, на которую их же князь и напросился?

Но в любом случае князь Юрий представляется отменным негодяем, стремящимся обложить как можно большей данью свой народ.

Сразу же после получения Михаилом Тверским ярлыка на великое княжение владимирское возник спор о статусе Переяславского княжества.

15 мая 1302 г. умер племянник Даниила Московского бездетный переяславский князь Иван Дмитриевич. После этого великий князь Андрей послал в Переяславль своих наместников, а сам осенью того же года отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Но в конце 1302 г. Переяславль незаконно был занят Даниилом. Это было нарушением прав великого князя, под чью власть должны были по традиции отходить выморочные княжества.

Естественно, что Михаил решил восстановить справедливость. К Переяславлю было послано тверское войско под начальством боярина Акинфа, который раньше был боярином великого князя Андрея Александровича Городецкого, но после смерти последнего перешел в Москву. Но вскоре Акинф поссорился с боярином Родионом Несторовичем и, не найдя поддержки у князя Юрия, уехал в Тверь.

Несколько слов стоит сказать о Родионе Несторовиче. Историк С.М. Соловьев называет его киевским боярином, который летом 1294–1297 гг. пришел на службу к Даниилу Московскому с 1700 дружинниками. Другие историки считают его черниговским или брянским боярином. При этом цифра 1700 дружинников под его начальством мне кажется непомерно большой. Так или иначе, но Родион бежал из юго-западной Руси. Замечу, что оттуда бежали не только бояре, но и князья, митрополиты, настоятели монастырей и др. Причем бежали не потому, что их жизни грозила опасность или их кто заставлял отречься от веры православной. Бежали они из разоренных мест на более хлебные, или, как сейчас говорится, – «за длинным рублем». Москва с охотой принимала беглецов и создавала им гораздо лучшие условия по сравнению с другими княжествами северо-западной Руси.

В московской дружине таких Родионов было много. Другой вопрос, что доподлинных сведений о них почти нет. Так, например, легенда о прибытии в конце XIII в. на службу в Москву из Прусс некого рыцаря Гланда Комбилы Дивонтовича на 99 % вранье, но тем не менее она отражает общую тенденцию приезда в Москву значительного числа бояр из других областей и, видимо, не только с юго-западной Руси, но и из Новгорода, и даже из Тевтонского ордена.

Но вернемся к походу боярина Акинфа на Переяславль. Город был осажден тверичами. Руководил защитой младший брат московского князя Иван, которому тогда было 21–23 года. После трех дней осады Иван пошел на вылазку и был разбит. Но в решающий момент с тыла на тверичей ударило свежее войско, которое привел из Москвы боярин Родион Несторович. Родион собственноручно убил Акинфа, насадил его голову на копье и поднес князю Ивану со словами: «Вот, господин, твоего изменника, а моего местника голова!»

Естественно, что великий князь Владимирский Михаил не мог оставить без внимания агрессивные действия московского князя, и зимой 1305/06 гг. его войско осадило Москву. Через несколько дней был заключен мир, условия которого до нас не дошли. Но судя по всему, Юрию пришлось несколько умерить свой аппетит, и Переяславль был возвращен Великому княжеству Владимирскому.

В 1306 г., а по другим данным, зимой 1306/07 гг. князь Юрий устроил в Москве публичную казнь рязанского князя Константина Романовича. Как уже говорилось, еще в 1301 г. Даниил Московский внезапно напал на Рязань и взял в плен князя Константина.

Но вот Юрий решил по неведомым причинам убить пленника, причем, по некоторым данным, роль палача исполнил сам московский князь. Как гласит летопись: «Братия же Юрия Московского – князья Александр и Борис Даниловичи, находя казнь единокровного им князя Рязанского сурову, пришед к брату, говорили ему, что он неприличное и ужас наводящее дело затеял, и бысть речи многи и ссора велия между братий; князь Юрий же разгневался сильно на братий своих, и они, опасаясь гнева его, отъехали от него с Москвы к князю великому Михаилу Ярославичу Владимирскому и Тверскому. Услыша князь Василий Константинович Рязанские убиение отца своего на Москве, печалился зело и после ко князю великому Михаилу Ярославичу Владимирскому и Тверскому с жалобою и просить управы на князя Юрия Московского. Князь великий Михаил обещал князю Рязанскому управу и помощь противу князя Московского, но отлагал оныя, дондеже возвратится из Новаграда».

Тогда Василий Рязанский отправился с жалобой в последнюю инстанцию – в Орду. Но тут Юрий отправил в Орду очередную сумму денег, и хан Тохта, испытывавший острый финансовый кризис, приказал в 1308 г. казнить Василия Константиновича, нечего, мол, по таким пустякам хана беспокоить.

В 1307 г. Михаил Тверской едет в Новгород. Новгородцы признали его своим князем сразу после получения Михаилом ярлыка на великое княжение владимирское, но до 1307 г. Новгород управлялся тверскими наместниками. Михаилу пришлось решать много спорных вопросов с новгородскими боярами. В первую очередь это касалось размежевания новгородских и тверских земель и собственности князя в самом Господине Великом Новгороде.

А теперь нам придется от большой политики перейти к делам церковным, поскольку в последующие годы церковь активно вмешивается в борьбу за Великое княжество Владимирское.

6 декабря 1305 г. митрополит Максим умер во Владимире. Великий князь Владимирский Михаил Тверской и слышать не захотел о каком-то Киеве и приказал похоронить Максима во Владимире. Так Максим стал первым митрополитом, погребенным в северо-западной Руси, а не в Киеве.

Сразу же после смерти Максима игумен Геронтий приступил к исполнению обязанностей митрополита. Разумеется, сделать это Геронтий мог только с санкции Михаила Тверского. Видимо, в связи с нестабильной ситуацией на Руси Геронтий не сразу отправился в Царьград для рукоположения в митрополиты, а почти два года пробыл во Владимире.

Зато галицкий король Юрий Львович, который был крайне недоволен постоянным пребыванием митрополита всея Руси в далеком Владимире, оперативно отправил к константинопольскому патриарху своего кандидата. Им стал игумен Спасского монастыря (на реке Рате близ Львова) Петр Ратский.

Юрий отправил патриарху хорошую «милостыню», и Афанасий рукоположил Петра митрополитом. И лишь спустя некоторое время в Царьграде объявился Геронтий. Позже церковные авторы будут утверждать, что Петр спокойно доплыл до Босфора, а судно Геронтия попало в сильную бурю и его долго носило по всему Черному морю.

Так или иначе, но Афанасию было уже неудобно переназначать митрополита всея Руси, и патриарх, не мудрствуя лукаво, заявил: «Не достоит миряном избрания святительския творити». Затем патриарх взял у Геронтия святительские одежды, пастырский жезл и икону.

Поначалу Петр Ратский решил, как ему и было предписано патриархом, осесть в Киеве, но по заведенному митрополитом Киприаном обычаю ему пришлось еще поехать на утверждение в Орду. Золотоордынский хан Тохта 12 апреля 1308 г., а по другим источникам 21 апреля 1309 г., выдал Петру ярлык. В ярлыке, в частности, говорилось: «А как ты во Владимире сядешь, то будешь Богу молиться за нас и за потомков наших». Позже новый хан Узбек даст митрополиту Петру новый ярлык, где будет добавлено, что митрополит Петр управляет своими людьми и судит их во всяких делах, не исключая и уголовных, что все церковные люди должны повиноваться ему под страхом гнева Великого хана.

Из Орды митрополит Петр едет во Владимир (на Клязьме) и остается в северо-восточной Руси на постоянное жительство. В 1310 г. он едет в Брянск мирить местных князей. Миссия митрополита закончилась неудачей, и в том же 1310 г. он отправился в Переяславль-Залесский на собор, где должны были судить его самого. Естественно, ни великому князю Владимирскому Михаилу, ни владимирскому и тверскому клиру не понравился какой-то святоша из-под Львова. Против Петра выдвинули обвинение в симонии,[175] освящении браков между близкими родственниками и т. д. Собору благоприятствовало, что благосклонный к Петру константинопольский патриарх Афанасий умер и на его месте был уже Нифонт. По сему поводу великий князь Владимирский Михаил и патриарх Нифонт вступили в переписку, и патриарх прислал своего клирика для участия в суде.

На соборе в Переяславле великий князь Владимирский Михаил благоразумно отсутствовал, а главным обвинителем был тверской епископ Андрей, сын литовского князя Герденя. Тем не менее Петру удалось оправдаться. Почти все историки считают, что это было делом рук Юрия Московского. И действительно, московский клир безоговорочно подчинялся князю, а главное, у Юрия были деньги. Возможно, что и многие нейтральные иерархи не хотели выносить сора из избы, имея и свои рыльца в пушку.

Оправдание Петра стало большой неудачей для Михаила – был серьезно подорван престиж великого князя, а главное, Михаил нажил себе смертельного врага, а московские князя получили первого «замполита».

«Замполит» Петр признал вполне законным захват Москвой Коломны и убийство в Москве рязанского князя. Ну что ж, почему же тогда великому князю Владимирскому и Тверскому не занять другой стратегический пункт на окском и волжском путях – Нижний Новгород?

После смерти великого князя Андрея Александровича Нижним Новгородом продолжали править его бояре. Однако в 1305 г. эти бояре «были избиты черными людьми» Нижнего Новгорода. В конце концов Михаил Тверской решает навести порядок в городе и в 1311 г. отправляет туда рать под началом своего двенадцатилетнего сына Дмитрия. Сам же Михаил остался дома. Тверское войско дошло до Владимира, и тут навстречу ему двинулся с крестным ходом «московский замполит». Он остановил князя Дмитрия и «не благослови его Петр митрополит столом». Дмитрий простоял три недели во Владимире, «биа челом Петру митрополиту, да его разрешитъ». Святитель «разрешил»[176] его, и князь, распустив свое войско, вернулся домой.

В 1312 г. новгородцы чем-то прогневали великого князя Михаила Ярославича, и он пошел на них ратью. Возможно, Михаил был недоволен сменой своего сторонника посадника Михаила Павшинича.

Михаил вывел своих наместников из Новгорода и не пустил «обилья в Новъгород», занял Торжок, Бежичи и всю тамошнюю волость. Остановка обозов с хлебом всегда была ударом для Новгорода, тем более теперь, поскольку в 1311 г. Новгород был опустошен пожаром. В такой ситуации новгородцы, несмотря на весеннюю распутицу, послали владыку Давыда в Тверь.

Давыд и Михаил Ярославич в Городке на Волге заключили мир, по которому Новгород обязывался заплатить Михаилу 1500 гривен серебром, а Михаил за это «ворота отвори», то есть пропустил обозы, шедшие в Новгород, а затем вернул туда своих наместников.

От дел новгородских вновь перейдем к делам церковным. Сразу же после собора Петр начал укреплять свою власть и вести интриги против великого князя Владимирского. Естественно, что Петр провел основательную чистку среди иерархов церкви. В 1312 г. им был снят сарайский епископ Измаил и заменен подручником Варсонием. В результате Петр получил независимый канал связи и агента влияния при дворе хана. Ростовский епископ Симеон был отправлен в монастырь, а его место занял архимандрит ярославского Спасского монастыря Прохор. В 1316 г. был лишен сана тверской епископ Андрей и сослан в монастырь, а на его место был поставлен Варсунофий. Подобная участь постигла и других клириков, не желавших быть пешками в игре Петра Ратского и Юрия Московского.

Любопытный нюанс, в связи с обвинением митрополита Петра византийский патриарх Нифонт отправил специальное послание, адресованное «великому князю Михаилу всея Руси». Надо полагать, что патриарх Нифонт титуловал великого князя в своем обращении не произвольно, а с учетом титула, принятого самим Михаилом.

В одном греческом источнике, исторических выдержках из трудов современника императора Андроника II Палеолога (1282–1327) Максима Плануды сказано, что Михаил Ярославич в качестве «Basileus ton Rhos» («Царя росов») направил посольство к византийскому императору. Хотя неясно, какое русское обозначение было переведено здесь византийским императорским титулом. В выдержках из Плануды употребляется и титул более низкого ранга «Archon ton Rhos» («господин, князь росов»).

«В третьем источнике, «Написании» монаха Акиндина, схожая претензия на более высокий ранг хотя и не выдвигается самим великим князем, но все же увязывается с ним: Акиндин обращается «(к) Богомъ съхраненому и благочестивому и благочестия держателю, великому князю Михаилу и честному самодержьцю рускаго настолования».

Акиндин пишет Михаилу Ярославичу: «(Ты) царь еси, господине княже, въ своей земли…»

Монах сближает тем самым положение Михаила с положением византийского императора. Это неудивительно, поскольку цель Акиндина – добиться низложения Петра: право надзора светского властелина над церковью принадлежало к традиционным элементам византийской государственной идеологии. После переяславского съезда уже нельзя было ожидать принятия мер против Петра со стороны патриарха, поэтому оставался лишь один путь, на который и указывал Акиндин. Последняя из цитированных формулировок поразительным образом схожа с притязаниями «rex est imperator in regno suo» («король – император в своем королевстве»), выдвигаемыми западноевропейскими королями против претензий на верховную власть со стороны императоров Священной Римской империи еще со времен Генриха II Английского (1154–1189 гг.). Михаил Ярославич Тверской не был, однако, русским Генрихом II, а митрополит Петр – русским Фомой Бекетом.

Великий князь вся Руси, басилевс, самодержец и царь – эта тенденция к повышению ранга власти великого князя Михаила Ярославича обозначается в приведенных источниках со всей очевидностью».[177]

В 1313 г. на золотоордынский престол взошел хан Узбек. По сему поводу в Орду за ярлыками отправились Михаил Тверской и митрополит Петр. Причем Петр, получив ярлык на митрополию, вернулся во Владимир в том же 1313 г., а Михаил задержался почти на два года.

В 1314 г. местное население Корелы (чухонцы) вырезали русских и впустили в город шведов.

В Новгороде тверской наместник Федор быстро собрал войско и пошел на Корелу. Теперь те же чухонцы без боя открыли ворота новгородцам и выдали им как шведский гарнизон, так и заводчиков резни 1314 г. Федор, не мудрствуя лукаво, пустил в расход и шведов, и «переветников».

Но пока Федор бил шведов, к Новгороду подошло войско князя Федора Ржевского, нанятого Москвой. Федор Ржевский арестовал остававшихся в Новгороде тверских чиновников и, пополнив свое войско новгородской вольницей, двинулся на Волгу грабить Тверское княжество. Наперехват Ржевскому вышел Дмитрий (шестнадцатилетний сын великого князя Владимирского Михаила) с тверской ратью. Но до битвы дело не дошло. Простояв 6 недель, до морозов, на разных берегах Волги, новгородцы заключили мир с Дмитрием. В договоре было зафиксировано старинное право Новгорода принимать к себе и высылать князей только по решению веча, безо всяких разрешений со стороны великого князя Владимирского.

Новгородцы взяли к себе князем Юрия Московского «по всей воле новгородской». Последнее означало, что брать надо по чину, скажем, по среднеевропейским расценкам, а Михаил Тверской только весной 1312 г. собрал с Новгорода полторы тысячи гривен серебра.

Зимой 1314/15 гг. Юрий Московский приехал в Новгород со своим младшим братом Афанасием, которого он и оставил в Новгороде. Однако вылазка Юрия в Новгород вызвала жалобу хану Михаила, который в то время находился в Орде. Юрий был вызван в Орду, куда и прибыл летом 1315 г.

Наконец хан Узбек выдал ярлык на великое княжение владимирское Михаилу. Судя по всему, Михаил нажаловался ему на новгородцев и на Юрия Московского. «Хан отпустил в 1315 г. с Михаилом на Русь не только своих послов, но и Татарское войско на Новгород. Юрия же Узбек позвал в Орду. Хан мог звать Юрия не только по жалобе Михаила, но также и по своему неудовольствию на него».[178]

Михаил с тверским войском и татарскими отрядами отправляется к Новгороду.

В Новгороде собралось вече, кончившееся дракой – богатые стояли за Москву, а бедные – за Тверь. В итоге московский князь Афанасий Данилович и его помощник Федор Ржевский выступили из Новгорода на помощь Торжку «с новгородскими бояры без черных людей».

Шесть недель стоял князь Афанасий с новгородцами в Торжке, ожидая подхода противника, а 10 февраля 1316 г. у стен Торжка началось сражение. В Новгородской летописи о нем сказано: «Тогда же поиде князь Михаило со всею Низовьскою землею и с татары к Торжуц; новгородци же с князем Афанасьем и с новоторжци изидоша противу на поле. Бысть же то попущением Божием: съступившема бо ся полком обеима, бысть сеча зла, и створися немало зла, избиша много добрых муж и бояр новгородскых… и купец добрых много, а иных новгородцев и новоторжцев Бог весть; а инии остаток вбегоша в город и затворишася в городе с князем Афанасьем».

Посланник Михаила заявил осажденным: «Выдайте мне Афанасия и Федора Ржевского, так я с вами мир заключу». На это новгородцы ответили: «Не выдаем Афанасия, но помрем все честно за святую Софию». Тогда Михаил потребовал выдать хотя бы одного Федора Ржевского. Новгородцы и на это не согласились поначалу, но потом были вынуждены выдать Федора, да еще заплатили Михаилу 50 тысяч гривен серебра и заключили мир.

Позже Михаилу удалось схватить Афанасия Даниловича и часть новгородских бояр и отправить их в Тверь заложниками. В Новгороде был выбран новый посадник из предложенных великим князем Владимирским кандидатур.

А пока Михаил Тверской разбирался с новгородцами, Юрий Московский жил в Орде. Большие подношения хану и раболепство князя Юрия вызвали благосклонность Узбека. Хан предложил князю руку своей сестры Кончаке, Юрий немедленно согласился. Куда делась его первая жена, родившая ему дочь Софью, неизвестно. Скорее всего ее быстренько сплавили в монастырь. В субботу, 5 февраля 1317 г., Кончаке крестили и дали имя Агафья, а на следующий день, в «неделю мясопустную», обвенчали с князем Юрием.

Замечу, что царские и советские историки в событиях 1317 г. тщательно обходили деятельность сарайского епископа Варсония, ставленника митрополита Петра. И для Петра, и для Варсония торжество Михаила означало бы конец церковной карьеры и монастырь, куда они упекли многих своих противников.

Летом 1317 г. князь Юрий с новой женой и татарским отрядом некоего Кавгадыя вернулся на Русь. Кроме того, ханский посол отправился в Новгород поднимать его жителей против великого князя Владимирского. Однако новгородцам надоела война, и они решили держать строгий нейтралитет.

А тем временем Юрий со своей дружиной и татарами Кавгадыя двинулся вверх по Волге. Михаил собрал тверскую дружину и дружины союзных князей и вышел навстречу Юрию. Рати сошлись у Костромы. Михаил стал на правом берегу Волги, а Юрий – на левом. Однако обе стороны не спешили начинать битву. Видимо, Юрий опасался превосходящих сил Михаила, а тот не хотел драться с татарами. Стороны вступили в переговоры и заключили договор, текст которого до нас не дошел. С.М. Соловьев писал: «По одним известиям, Юрий уступил великое княжение Михаилу, по другим, наоборот, – Михаил уступил его Юрию. Как бы то ни было, дело этим не кончилось; Михаил, возвратясь в Тверь, стал укреплять этот город, ожидая, как видно, к себе врага, и действительно, Юрий остался в Костроме, собирая отовсюду войска».[179]

Юрий решил заручиться поддержкой Новгорода и получить оттуда если не войско, то по крайней мере деньги. Поэтому он отправил в Новгород своего брата Ивана Калиту и татарского вельможу Телебугу (Талабугу). Новгородской верхушке пришлись по нраву речи Калиты и Телебуги. Они дали денег, а новгородское войско сосредоточилось у Торжка на границе Тверского княжества.

17 сентября 1317 г., в субботу, над Тверью появилось странное, пугающее знамение. Вот как это описывает летописец: «Тои же осени бысть знамение на небеси, месяца сентября, в день субботний до обеда: круг над градом на Тверью, мало не съступился на полнощь, имея три лучи: два на восток, а третий на запад». Перепуганные жители ждали беды. Но князь Михаил не испугался, а продолжал собирать войска.

С наступлением первых морозов Юрий со своей дружиной и татарами двинулся из Костромы на Тверь через Ростов, Переяславль, Дмитров и Клин. А новгородское войско вторглось в Тверское княжество с севера и начало грабить пограничные села. Михаил напал на новгородцев и разбил их. Потеряв около двухсот человек, те бежали.

Через несколько дней войска Юрия подошли к Твери. Михаил внезапно вывел дружину из города и стремительно атаковал московско-татарское войско. 22 декабря 1317 г. у села Бортенева в 40 верстах от Твери произошла «битва Великая». Михаил по политическим соображениям велел своим воеводам по возможности щадить татар, а основной удар нанести по москвичам. Москвичи не выдержали удара и кинулись бежать. Князь Юрий бросил жену и с «малой дружиной» ускакал в Торжок. Видимо, уносил ноги, не глядя.

Командир татарского отряда Кавгадый, увидев, что москвичи терпят поражение, также обратился в бегство. «А Кавгадый повеле дружине своей стяги поврещи, и неволею сам побежал в станы». А на следующий день Кавгадый прислал к Михаилу послов с предложением мира. Михаил послов принял ласково, а самого Кавгадыя пригласил в Тверь.

В Твери был устроен большой пир, где Кавгадый получил «на лапу», а сколько – летописи замалчивают. Но во всяком случае, Кавгадый дал Михаилу расписку о том, что он, Кавгадый, со товарищи «воевали бо есмя и власть твою без цесарева слова и повеления». В общем, бес, пардон, шайтан попутал бедных кавгадыевых татар. Затем Михаил еще раз одарил татар и «отпустил с честию».

Между тем Юрий собрал в Новгороде и Пскове войско и вновь пошел на Тверь. Причем новгородцев вел их «владыка» (то есть епископ) Давыд.

В январе 1318 г. тверское войско встретило противника у Синеевского брода через Волгу. Но по неясным причинам Михаил опять не атаковал врага, а предложил переговоры. В конце концов тверской князь отказался от власти над Новгородом и денонсировал прежний невыгодный новгородцам договор. Михаил и Юрий согласились перенести их спор о Великом княжестве Владимирском на суд хана Узбека. Оба князя целовали крест, что прекратят военные действия и поедут в Орду. С этим Михаил пропустил Юрия в Москву через свои земли и выпустил из тверской темницы «братью Юрьеву» – Бориса и Афанасия Даниловичей. В условия договора также входило освобождение бояр, взятых в плен вместе с Афанасием. Естественно, что Михаил пообещал освободить и жену московского князя Агафью, но, на беду Михаила и Твери, она умерла в плену. Промосковские летописцы утверждают, что Агафью отравили, но это явное вранье – зачем Михаилу повод для конфликта с ханом Узбеком.

Михаил отправил в Москву своего боярина Александра Марковича. Ехал тот с «посольством любви» к Юрию, но тот вдруг разыграл приступ ярости и приказал убить боярина. Теперь стало ясно, что Юрий ни перед чем не остановится, не только чтобы стать великим князем Владимирским, но и разорить Тверь. Теперь спор должен был решить ханский суд.

Еще зимой 1317/18 гг. Михаил Тверской отправил в Орду своего двенадцатилетнего сына Константина с боярами. Большинство историков объясняют медлительность князя необходимостью сбора средств на выплату дани и подарки хану и его приближенным.

Лишь 1 августа 1318 г. Михаил выехал из Твери. До Владимира его провожали сыновья Дмитрий и Александр, а там его ждал ханский посол Ахмыл, который велел князю срочно ехать в Орду: «Зовет тебя хан, поезжай скорее, поспевай в месяц. Если же не приедешь к сроку, то уже назначена рать на тебя и на города твои: Кавгадый обнес тебя перед ханом, сказал, что не бывать тебе в Орде».

Бояре Михаила стали просить его: «Один сын твой в Орде, пошли еще другого». Сыновья Михаила, Дмитрий и Александр, также говорили: «Батюшка! Не езди в Орду сам, но пошли кого-нибудь из нас, хану тебя оклеветали, подожди, пока гнев его пройдет». Но Михаил ответил: «Хан зовет не вас и никого другого, а моей головы хочет. Не поеду, так вотчина моя вся будет опустошена, и множество христиан избито. После когда-нибудь надобно же умирать, так лучше теперь положу душу мою за многие души».

Михаил предчувствовал свою гибель и во Владимире «дал ряд» своим сыновьям, то есть духовную грамоту. Далее я процитирую С.М. Соловьева, удачно составившего выжимки из летописи. «Михаил отправился в Орду, настиг хана на устье Дона, по обычаю, отнес подарки всем князьям ордынским, женам ханским, самому хану и полтора месяца жил спокойно. Хан дал ему пристава, чтоб никто не смел обижать его. Наконец Узбек вспомнил о деле и сказал князьям своим: «Вы мне говорили на князя Михаила: так рассудите его с московским князем и скажите мне, кто прав и кто виноват». Начался суд; два раза приводили Михаила в собрание вельмож ордынских, где читали ему грамоты обвинительные: «Ты был горд и непокорлив хану нашему, ты позорил посла ханского Кавгадыя, бился с ним и татар его побил, дани ханские брал себе, хотел бежать к немцам с казною, и казну в Рим к папе отпустил, княгиню Юрьеву отравил». Михаил защищался; но судьи стояли явно за Юрия и Кавгадыя; причем последний был вместе и обвинителем и судьею. В другой раз привели Михаила на суд уже связанного; потом отобрали у него платье, отогнали бояр, слуг и духовника, наложили на шею тяжелую колоду и повели за ханом, который ехал на охоту; по ночам руки у Михаила забивали в колодки, и так как он постоянно читал Псалтырь, то отрок сидел перед ним и перевертывал листы. Орда остановилась за рекою Тереком, на реке Севенце, под городом Дедяковым, недалеко от Дербента. На дороге отроки говорили Михаилу: «Князь! Проводники и лошади готовы, беги в горы, спаси жизнь свою». Михаил отказался: «Если я один спасусь, – говорил он, – а людей своих оставлю в беде, то какая мне будет слава?» Уже двадцать четыре дня Михаил терпел всякую нужду, как однажды Кавгадый велел привести его на торг, созвал всех заимодавцев, велел поставить князя перед собою на колени, величался и говорил много досадных слов Михаилу, потом сказал ему: «Знай, Михайло! Таков ханский обычай: если хан рассердится на кого и из родственников своих, то также велит держать его в колодке, а потом, когда гнев минет, то возвращает ему прежнюю честь; так и тебя завтра или послезавтра освободят от всей этой тяжести, и в большей чести будешь»; после чего, обратясь к сторожам, прибавил: «Зачем не снимаете с него колоды?» Те отвечали: «Завтра или послезавтра снимем, как ты говоришь». «Ну по крайней мере поддержите колоду, чтоб не отдавила ему плеч», – сказал на это Кавгадый, и один из сторожей стал поддерживать колоду. Наругавшись таким образом над Михаилом, Кавгадый велел отвести его прочь; но тот захотел отдохнуть и велел отрокам своим подать себе стул; около него собралась большая толпа греков, немцев, литвы и руси; тогда один из приближенных сказал ему: «Господин князь! Видишь, сколько народа стоит и смотрит на позор твой, а прежде они слыхали, что ты был князем в земле своей; пошел бы ты в свою вежу». Михаил встал и пошел домой. С тех пор на глазах его были всегда слезы, потому что он предугадывал свою участь. Прошел еще день, и Михаил велел отпеть заутреню, часы, прочел со слезами правило к причащению, исповедался, призвал сына своего Константина, чтоб объявить ему последнюю свою волю, потом сказал: «Дайте мне Псалтырь, очень тяжело у меня на душе». Открыл псалом: «Сердце мое смутися во мне, и страх смертный прииде на мя». – «Что значит это псалом!» – спросил князь у священников; те, чтоб не смутить его еще больше, указали ему на другой псалом: «Возверзи на господа печаль свою, и той тя пропитает и не даст во веки смятения праведному». Когда Михаил перестал читать и согнул книгу, вдруг вскочил отрок в вежу, бледный, и едва мог выговорить: «Господин князь! Идут от хана Кавгадый и князь Юрий Данилович со множеством народа прямо к твоей веже!» Михаил тотчас встал и со вздохом сказал: «Знаю, зачем идут, убить меня»; и послал сына своего Константина к ханше. Юрий и Кавгадый отрядили к Михаилу в вежу убийц, а сами сошли с лошадей на торгу, потому что торг был близко от вежи на перелет камня. Убийцы вскочили в вежу, разогнали всех людей, схватили Михаила за колоду и ударили его об стену, так что вежа проломилась; несмотря на то, Михаил вскочил на ноги, но тогда бросилось на него множество убийц, повалили на землю и били пятами нещадно; наконец один из них, именем Романец, выхватил большой нож, ударил им Михаила в ребро и вырезал сердце. Вежу разграбили русь и татары, тело мученика бросили нагое. Когда Юрию и Кавгадыю дали знать, что Михаил уже убит, то они приехали к телу, и Кавгадый с сердцем сказал Юрию: «Старший брат тебе вместо отца; чего же ты смотришь, что тело его брошено нагое?» Юрий велел своим прикрыть тело, потом положили его на доску, доску привязали к телеге и перевезли в город Маджары; здесь гости, знавшие покойника, хотели прикрыть его тело дорогими тканями и поставить в церкви, с честию, со свечами, но бояре московские не дали им и поглядеть на покойника и с бранью поставили его в хлеве за сторожами; из Маджар повезли тело в Русь, привезли в Москву и похоронили в Спасском монастыре. Из бояр и слуг Михайловых спаслись только те, которым удалось убежать к ханше; других же ограбили донага, били как злодеев и заковали в железа (1319 г.)».[180]

Я умышленно привел длинную цитату, дабы не быть обвиненным в предвзятости к московским «собирателям Руси». Я же обращу внимание на одну немаловажную деталь. В летописи подробно рассказывается о действиях всех лиц драмы – Михаила, Юрия, Узбека и Кавгадыя. А где же был сарайский «владыка» Варсоний? Он что, не мог «попечаловаться» перед ханом за Михаила или хотя бы устыдить Юрия за надругательство над обнаженным телом родственника. Увы, пришлось Кавгадыю пристыдить зарвавшегося князя.

Глава 4

Гибель Александра Тверского

В 1319 г. Юрий возвратился в Москву с ярлыком на великое княжение и привел с собой молодого князя тверского Константина с его боярами как своих пленников. Мать и братья Константина, узнав о смерти Михаила и погребении его в Москве, прислали просить Юрия, чтобы он позволил отвезти им тело в Тверь.

Но для Юрия даже труп – предмет торга. Он отправляет в Тверь ростовского епископа Прохора и князя Ярослава Стародубского, позвавших Александра Михайловича в Москву и в виде гарантии его безопасности целовавших крест.

Александр едет в Москву.[181]29 июня 1319 г. между Юрием Московским и Тверью был заключен мир. Братья Михайловичи признали Юрия великим князем Владимирским, и произошел обмен телами. Москва выдала останки князя Михаила, а Тверь – татарки Агафьи. Тринадцатилетний Константин Михайлович, привезенный Юрием из Орды, был задержан в Москве. Как только он достиг 14 лет, Юрий Данилович обвенчал его в Костроме (видимо, принудительно) со своей дочерью Софьей. Это тоже был способ давления на Тверь.

Затем Москва и Тверь на некоторое время занялись внутренними делами. Юрий Данилович отправил в Новгород своим наместником брата Афанасия. А в Твери, согласно воле покойного Михаила Ярославича, браться расселились по уделам. Старший сын Михаила Дмитрий получил тверской стол и земли вокруг Твери; второй сын, Александр, – южные земли Тверского княжества с городами Зубцов, Старица, Холм и Микулин; третий сын Константин получил обширные, но малонаселенные области на северо-западе с центром в городе Кашин.

Князь Тверской Дмитрий Михайлович в январе-феврале 1324 г. женился на Марии, дочери великого князя Литовского Гедимина.

В царских и советских учебниках истории утверждалось, что убийство Михаила Тверского в Орде было исторически оправдано и укрепило Русь перед татарской угрозой. Увы, все было с точностью до наоборот. Действия Юрия Московского привели к началу татарского беспредела, которого не было в конце XIII в. Татарские послы, может, и не послы, а так, «полевые командиры», зачастили на Русь для разных поборов. Замечу, что Юрий платил дань хану очень аккуратно. Так, под 6828 г. (1320 г.) Тверская летопись сообщает: «Тое же зимы приходил из Орды Бадера ко князю Юрью, и много пакости учини святым церквам и людям татбою в Володимире». То есть прибыли татары во главе с неким Бадерой в формальную столицу Руси Владимир и разгромили его ни с того ни с сего. В том же году в Ростове народ расправился с какими-то «злыми татарами», которые грабили население. В 1321 г. рогожский летописец повествует: «В лето 6829 на весне приездил в Кашин Гаянчар татарин с жидовином длъжником, много тягости учинил Кашину».[182]

Как видим, татары для выколачивания дани часто использовали лиц иудейского вероисповедания, раздражавших русских со времен Владимира Ясное Солнышко.

Осенью 1321 г. Юрий Данилович собрал в Переяславле войско и собрался «со всею силою Низовскою и Суздальскою» выступить на Тверь. Дмитрий Тверской вместе с братьями двинулся навстречу Юрию. Рати сошлись в районе города Кашина. Однако вместо сражения начались переговоры. В конце концов тверичи уступили и уплатили Юрию две тысячи рублей серебром. Что это были за деньги? Дань хану? Вероятность этого крайне мала. Не платить хану означало открыто порвать с Ордой, о чем Михайловичи тогда и не думали. Скорее всего татарин Гаянчар с «жидовином» не сумели до конца ограбить Кашин и позвали туда Юрия.

В середине марта 1322 г. Дмитрий Михайлович едет из Твери в Орду жаловаться на беззакония Юрия. Между тем Иван Калита с 1318 г. безотлучно находился в Орде при хане Узбеке. И вот, как назло, весной 1322 г. хан посылает Ивана вместе с воеводой Ахмылом пограбить ярославские и ростовские земли. «Ахмылова рать» принесла много горя Руси, а московским князьям стоила ярлыка на великое княжение Владимирское. Дмитрий Михайлович в красках рассказал Узбеку о действиях Юрия и получил от него ярлык на Владимир.

Осенью 1322 г. Дмитрий садится во Владимире на престол своего отца Михаила Ярославича. В том же году Юрий собирает большую сумму денег и едет «качать права» в Орду. Путь его пролегал через Ростов, но близ устья реки Шексны на маленькой речке Урдоме московский князь попадает в тверскую засаду. Дружина Юрия разбита, а вся казна достается тверичам. Московский князь бежит, не разбирая дороги, и оказывается… в Пскове. Видимо, он готов был бежать и дальше – в Литву или в Орденские земли. Но Дмитрий Тверской почему-то не требует у Пскова выдачи беглого московского князя. Зато с запада Пскову начинают угрожать литовские рыцари. Принять начальство над псковской ратью Юрий отказался и уехал в Новгород. Тогда призвали из Литвы князя Давыда Гродненского, который сумел отразить нападение рыцарей.

Новгородские бояре отправили Юрия на весьма прибыльное дело – наказать жителей Устюга, отказавшихся платить дань Господину Великому Новгороду. А дань была очень велика и состояла в основном из ценнейших мехов, собранных на Северном Урале и в Зауралье. Зимой 1323/24 гг. Юрий с новгородским войском разорил Устюг. Теперь у него было, что везти в Орду. Причем на сей раз он поехал не через Владимиро-Суздальскую Русь, а новгородцы провели его северными окраинами своих земель к реке Каме, а оттуда по Каме и Волге Юрий добрался до Орды.

Узнав о появлении Юрия в Орде, Дмитрий Тверской немедленно отправился туда же. Он сказал братьям, что боится, что «самого яко отца моего оклеветают». Тверь была оставлена на среднего брата Александра.

И вот 21 ноября 1324 г. в Сарае Дмитрий встречает своего врага Юрия Московского. Инцидент произошел недалеко от сарайского кафедрального храма, куда оба князя направились для торжественного богослужения по случаю праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы.

Обратим внимание, это была шестая годовщина убийства отца Дмитрия в Орде, когда Юрий надругался над мертвым тверским князем. Тут Дмитрий допустил роковую ошибку, не сумев сдержать своих чувств. Он лично убил московского князя. Конечно, убил не так, как убили его отца. На шее князя Юрия не было колоды, зато на боку висела сабля. Это был честный поединок.

Случись такой поединок в Западной Европе, вряд ли король стал бы наказывать вассала – победителя, причем отомстившего за своего отца. Законы против дуэлянтов появятся в Европе спустя примерно 300 лет. Но увы, дело происходило в Орде, и хан Узбек не мог допустить такого своеволия. А вдруг и другие русские князья начнут вместо ханского суда решать дело на поединках? Тогда поездки в Орду сократятся и соответственно уменьшится ханский доход.

Узбек приказал взять Дмитрия под стражу. Но, видимо, хан понимал, что правда не на его стороне. Хан думал почти год, и Дмитрий был казнен лишь 15 сентября 1326 г., в день его рождения, когда князю исполнилось 27 лет.

А 23 февраля 1327 г. гроб с телом Юрия прибыл из Орды в Москву. Митрополит Петр немедленно объявил его… «мучеником за веру». Итак, татарский прихвостень, оказывается, пострадал за веру православную. Ну что же, Петр честно отрабатывал свой хлеб. Он формально числился митрополитом всея Руси, но давным-давно забросил дела Южной и Западной Руси. Мало того, когда Михаил Тверской ненадолго стал великим князем Владимирским, митрополит отказался ехать во Владимир и окончательно осел в Москве, то есть стал фактически тем, кем был с самого начала – придворным попом при московских князьях.

Но вернемся к хану Узбеку. После казни Дмитрия Узбек решил выдать ярлык на великое княжение Владимирское не брату «новомученика» Юрия Ивану Калите, а Александру – брату «злодея» Дмитрия.

Однако править Великим княжеством Владимирским Александру Тверскому пришлось недолго. Воспользовавшись борьбой за власть московских и тверских князей, татары совсем распоясались.

В 1327 г. в Тверь заявляется ханский посол по имени Шевкал (Чол-хан или Щелкан, как его называли русские летописи), двоюродный брат Узбека. С ним прибыло около тысячи татар. Расположились они в самом городе. Шевкал прогнал великого князя Александра из его дворца и стал сам там жить.

Вскоре по городу пошли слухи, что Шевкал сам хочет княжить в Твери, а своих татарских князей посадить княжить по другим русским городам, христиан же обратить в татарскую веру. Ходили слухи, что избиение тверичей намечено на Успеньев день. Слухи эти были скорее всего ложью, но татары своим поведением подтверждали их.

И вот рано утром 15 августа, в Успеньев день, дьякон Дудко повел «кобылу молодую и тучную» на водопой к Волге. Проходившим мимо татарам кобыла приглянулась, и они, по обычаю, отняли ее у дьякона и пошли дальше. Обиженный Дудко завопил: «О мужи тверские, не выдавайте!» «Мужи тверские» схватили кто топор, кто слегу и принялись бить грабителей. Тут подтянулись татарские всадники и начали рубить русских. Колокола ударили в набат, стар и млад взялись за оружие. Через пару часов уцелевшие татары вместе с Шевкалом удерживали лишь деревянный княжеский дворец, обнесенный тыном. Но тверичи подожгли терем. Сам Шевкал и большинство татар нашли свою смерть в огне. Разъяренный народ не щадил и вырвавшихся из пламени татар. Часть их сожгли на костре, а часть утопили в Волге.

Любопытно, что в битве с татарами отличился предок дворян Нащекиных. К тверскому князю Михаилу приехал на службу немецкий рыцарь. Его сын Дмитрий дрался в сенях княжеского дворца, не выпуская татар из огня. Татарская сабля изуродовала ему щеку, и стали звать Дмитрия Нащека. В тех сенях сгорел сам Шевкал.

Узнав о случившемся в Твери, жители ряда других русских городов перебили татарских и булгарских купцов, а имущество их разграбили.

Судя по летописным известиям, великий князь Александр Михайлович всеми силами старался удержать народ от нападения на шевкаловых татар, но после начала боя князь не бросил своих подданных и принял участие в уничтожении грабителей.

Истребление шевкаловых татар сильно обрадовало Ивана Калиту. Он немедленно поехал, а точнее, полетел в Орду, велев воеводам собирать московские полки. Обратно на Русь «собиратель земли Русской» возвращается с пятидесятитысячной татарской ордой. За отсутствием достоверных данных не буду фантазировать, то ли Узбек поставил Калиту главным воеводой, то ли он был проводником и советником при трех татарских воеводах: Федорчуке, Туралыке и Сюге. Кто такой Федорчук – историкам неизвестно, а я, повторяю, фантазировать не хочу, но имя-то явно славянское. Во всяком случае, это нашествие татар в русских летописях зафиксировано как «Федорчукова рать».

Великий князь Александр Михайлович прекрасно понимал, что с одним тверским войском бороться с пятьюдесятью тысячами татар и московским войском безнадежно, и отправился в Новгород, князем которого он был как великий князь Владимирский.

Но хитрый Калита заранее отправил своих послов в Новгород, чтобы настроить горожан против Александра. В итоге новгородцы отказали Александру Михайловичу, и ему пришлось уехать в Псков, а его младшие браться укрылись в крепости Ладога. Тут дело, конечно, не в каменных стенах Пскова и Ладоги, а в том, что оттуда было легко бежать дальше, к немцам, шведам или литовцам. Как видим, все тверские князья уцелели, зато русские земли подверглись изрядному опустошению.

Историк В.Н. Татищев, цитируя недошедшую до нас летопись, писал: «зане [потому что] не токмо имения выбираху, скоты и кони забирали, но жены и дсчери емлюсче по своей воле и держаху, елико хотяху, а кто поперекова [сопротивлялся], мучаху и убиваху».[183] От разгрома уцелели лишь Москва да Новгород. Московский князь вел татарские рати, а Новгород заплатил Федорчуку (или Калите?) две тысячи рублей серебром, а также множество «мягкой рухляди», то есть дорогих мехов.

В 1328 г. Иван Калита и тверской князь Константин Михайлович поехали в Орду. Хан Узбек дал ярлык на великое княжение Владимирское Калите,[184] а Константину Михайловичу – ярлык на Тверское княжество. Причем обоим князьям Узбек поставил условие немедленно найти и привезти в Орду князя Александра Михайловича.

Московский «замполит», он же митрополит Феогност[185] отлучил князя Александра от церкви.

И вот в Псков прибыли послы от князей Московского, Тверского и Суздальского и от новгородцев уговаривать Александра поехать в Орду к хану Узбеку. Послы от имени князей говорили: «Царь Узбек всем нам велел искать тебя и прислать к нему в Орду. Ступай к нему, чтоб нам всем не пострадать от него из-за тебя одного. Лучше тебе за всех пострадать, чем нам всем из-за тебя одного пустошить всю землю». Александр ответил: «Точно мне следует с терпением и любовию за всех страдать и не мстить за себя лукавым крамольникам. Но и вам недурно было бы друг за друга и брат за брата стоять, а татарам не выдавать и всем вместе противиться им, защищать Русскую землю и православное христианство».

Александр решил ехать в Орду, но псковичи не пустили его, говоря: «Не езди, господин, в Орду. Чтоб с тобою ни случилось, умрем, господин, с тобою на одном месте».

Тут я излагаю летописную версию. Но нельзя не обратить внимание на забавность ситуации. Самые сильные князья – Московский (он же великий князь Владимирский), Тверской, Суздальский, да еще Господин Великий Новгород просят беглого князя приехать в Орду. Да что у них, сил не было, чтобы надавить на Псков? Любой из перечисленных князей мог легко один расправиться с Псковом. Так что, желания не было? Ну допустим, Константин Михайлович не хотел ловить брата и посылать на казнь в Орду, но остальные-то с огромной радостью пограбили бы богатый Псков. Ларчик открывался просто. Александр Михайлович сел в Пскове «из руки великого литовского князя Гедимина».[186]

Воевать же с Великим княжеством Литовским из-за беглого тверского князя ни у Калиты, ни даже у Узбека желания не было, поэтому пришлось просить.

И вот тогда хитрый Иван Московский обратился за содействием к митрополиту Феогносту. Насколько похудела калита у Калиты, история умалчивает, но грек согласился и в марте 1329 г. приехал в Новгород. Нашелся и повод – участие в торжествах Соборного воскресенья. Оттуда Феогност прислал грамоту в Псков к Александру Михайловичу: езжай, мол, в Орду. Заметим, хороший церковный пастырь заставляет ехать православного князя в Орду на смерть, туда, где были зверски убиты его отец и брат. Причем вся вина князя заключалась лишь в том, что он защитил своих подданных от грабежа.

Александр Михайлович, естественно, отказался. Ситуацию опять спас «собиратель Руси». Даю слово С.М. Соловьеву: «Придумали другое средство, и придумал его Калита. По свидетельству псковского летописца: уговорили митрополита Феогноста проклясть и отлучить от церкви князя Александра и весь Псков, если они не исполнят требование князей. Средство подействовало, Александр сказал псковичам: «Братья мои и друзья мои! Не будь на вас проклятия ради меня; еду вон из вашего города и снимаю с вас крестное целование, только целуйте крест, что не выдадите княгини моей». Псковичи поцеловали крест и отпустили Александра в Литву, хотя очень горьки были им его проводы: тогда, говорит летописец, была во Пскове туга и печаль и молва многая по князе Александре, который добротою и любовию своею пришелся по сердцу псковичам».[187]

Александр прожил в Литве полтора года, а затем, когда опасность миновала, вернулся к жене в Псков, где его встретили радостно и посадили на княжение. Десять лет Александр спокойно княжил в Пскове, но сильно тосковал по родной Твери. Кроме того, князь был озабочен судьбой своих детей. В Пскове не было наследственного княжения, князей вече приглашало лишь на время, для обороны города, и вмешательство князя в административные и финансовые вопросы города-республики было минимальным. По словам летописца, Александр рассуждал так: «Если умру здесь, то что будет с детьми моими? Все знают, что я выбежал из княжества моего и умер на чужбине: так дети мои будут лишены своего княжества».

В 1336 г. Александр послал в Орду сына Федора, чтобы тот дознался, есть ли надежда умилостивить хана. Получив от сына положительные вести, на следующий год Александр сам поехал в Орду. Прибыв к Узбеку, Александр сказал ему: «Я сделал много зла тебе, но теперь пришел принять от тебя смерть или жизнь, будучи готов на все, что бог возвестит тебе». Хан, обращаясь к окружающим, произнес: «Князь Александр смиренною мудростию избавил себя от смерти», и позволил ему занять тверской престол. И князь Константин Михайлович был вынужден уступить княжение старшему брату.

Примирение Александра Михайловича с ханом крайне разозлило Ивана Калиту, и в 1339 г. он отправляется с двумя сыновьями в Орду с очередной кляузой на князя Александра. В чем состоял донос Калиты, историкам неизвестно, но вскоре Александр Михайлович получает ханский указ ехать в Орду.

Александр уже знал, что кто-то оклеветал его перед ханом, который опять очень сердит на него, и потому отправил вперед себя сына Федора, а за ним уже поехал и сам по первому зову из Орды. Федор встретил отца и объявил ему, что дела плохи. Прожив месяц в Орде, Александр узнал от своих татарских приятелей, что участь его решена. Хан уже приговорил его к смерти и назначил день казни. В этот день, 29 октября, Александр встал рано, помолился и, видя, что время проходит, послал к ханше за вестями. Затем сам сел на коня и поехал разузнать о своей участи. Все ему отвечали, что в этот день он должен сидеть и ждать смерти. Прибыв к себе, Александр узнал, что и от ханши пришла та же весть. Александр стал прощаться с сыновьями и боярами, сделал распоряжения насчет своего княжества, исповедовался, причастился. То же самое сделали сын его Федор и бояре, так как и они должны были умереть.

Ждали после этого недолго: вошли отроки с плачем и объявили о приближении убийц. Александр вышел сам к ним навстречу и был «рознят по составам» вместе с сыном.

Тверские бояре и слуги забрали тела своих князей и повезли на Русь. Во Владимире их встретил митрополит Феогност, а в Переяславле – епископ Ростовский и Феодор Тверской. Наконец тела князей привезли в Тверь и «положиша ихъ въ церкви Преображениа Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа».

Калита же еще раньше уехал из Орды «с великим пожалованием и с честию». Сыновья же его выехали из Орды уже после убийства Александра и прибыли в Москву, по словам летописца, «с великой радостию и веселием». Тверской стол перешел к брату Александра Константину.

После убийства Александра Иван Калита не преминул в очередной раз унизить Тверь, и по его приказу с колокольни главного собора города – Святого Спаса – был снят самый большой колокол и отправлен в Москву. В те времена подобная акция считалась страшным оскорблением.

Теперь Иван Калита мог безраздельно править Владимиро-Суздальской Русью и исправно собирать дань для Орды. И на 40 лет «наступила тишина великая, перестали татары воевать землю Русскую». Эта фраза промосковски настроенного летописца кочует из одного учебника истории в другой. Действительно, с 1328 г. по 1367 г. не отмечено больших походов татар на Русь, типа Дюденевой или Федорчуковой рати. Но представлять эти 40 лет безмятежным и мирным существованием Владимиро-Суздальской Руси более чем нелепо. Мелкие татарские набеги продолжались.

Да и вроде бы мирные люди – татарские послы – разоряли Русь не меньше, чем набеги. Малые татарские послы имели конвой от ста до пятисот всадников, а большие – от тысячи и более. Естественно, что кормилась вся эта орава за счет местного населения. Проезжает татарский посол через деревню, не снимет кто шапки и не поклонится – убьют, а то и всю деревню спалят. Да просто какому-нибудь нукеру приглянется лошадь – отберут, приглянется девка – за косу и поперек седла…

Ряд историков, в том числе Н.С. Борисов, пытаются объяснить, откуда у Калиты оказалось столько денег. Борисов утверждает, что-де Иван создал рациональную систему сбора налогов с населения, прекратил взяточничество и лихоимство чиновников, решительно боролся с разбойниками и т. д. Но, увы, никаких документальных подтверждений сия версия не имеет. Калита Ивана была толста лишь за счет невиданного ранее ограбления своих подданных, а также за счет новгородского рэкета.

Несколько слов стоит сказать и о посмертной истории великого князя Михаила Тверского. Почитание его как святого было начато в Твери почти сразу после захоронения его останков в соборе Архангела Михаила (кафедральный собор Твери). И уже в XIV в. была написана первая редакция «Жития святого Михаила Тверского».

Общерусская канонизация святого Михаила состоялась в 1547 г. по воле случая, когда царю Ивану Грозному в его походе на Казань необходим был новоявленный мученик, погибший в Орде.

В 1635 г. в Твери обветшалый кафедральный собор, построенный Михаилом Тверским, был капитально перестроен (по другим сведениям, построен заново). Рака с мощами святого Михаила была вскрыта, и архиепископ тверской Евфимий зафиксировал в связи с этим множество чудес.

18 мая 1919 г. большевики публично вскрыли раку святого Михаила. Под большим количеством покровов была обнаружена схима белого цвета, в которой находились беспорядочно лежащие кости и отдельно лежащий череп. Открытые мощи некоторое время показывались верующим, но были оставлены в соборе.

В 1935 г. мощи святого Михаила были вынесены деятелями из НКВД в неизвестном направлении, а сам собор разрушен.

Любопытно, что сейчас (в 2009 г.) десница (кисть руки) святого Михаила Тверского находится в храме апостолов Петра и Павла в Лефортово в Москве. Однако как она туда попала, никому из попов храма неведомо. Многие верующие из Твери считают, что мощи святого Михаила Тверского будут вновь обретены после постройки нового храма, посвященного святому Михаилу.

Супруга князя Михаила Ярославича Анна почти 20 лет участвовала в управлении Тверским княжеством, а затем постриглась в тверском женском Софийском монастыре под именем Софии. В 1364 г. Василий Михайлович, удельный князь Кашинский,[188] пригласил мать к себе в Кашин, где для нее был специально построен женский Успенский монастырь. Возможно, ее отъезд в Кашин был связан с эпидемией чумы в Твери в 1364 г.

Уже в Кашине монахиня Софья приняла схиму, и ей вернули прежнее имя Анна. В 1368 г. Анна умерла и вскоре стала местнопочитаемой святой Анной Кашинской.

Новый всплеск почитания князя Михаила Тверского как святого, так и исторического деятеля пришелся на конец 80-х гг. ХХ в.

Группа людей, объединившаяся в самостоятельное общество, поначалу создала при Отделе культуры города Твери группу «Бортенево», целью которой стали поиски места Бортеневской битвы Михаила Тверского. После нескольких лет работы, нескольких экспедиций, в том числе и археологических, группа пришла к мнению, что наиболее убедительной является гипотеза Петербургского ученого XIX в. B.C. Борзаковского, дополнившего летописную координату «40 верст от Твери» второй координатой – 32 версты от Старицы на реке Шоша и, таким образом, локализовавшего место битвы на нынешней границе Старицкого района Тверской области и Лотошинского района Московской области на ручье Астраганец в одном километре от деревни Балашутино Сидоровского сельсовета.

В 1991 г. на краю бывшей деревни Бортенево был поставлен деревянный крест. В 1997 г. деревянный крест заменили на крест из черного гранита, и началось воссоздание существовавшей до 1917 г. на краю бывшей деревни Бортенево часовни Михаила Тверского. Раз в год из всех ближайших приходов крестным ходом собирались туда благодарные потомки, воздавая дань памяти и любви великому предку.

В 1991 г. в Твери в городском саду рядом с территорией древнего Тверского кремля был установлен Памятный камень в честь того, что благодарные тверичи приняли решение воздвигнуть светский памятник Михаилу Ярославичу Тверскому.

А через три года, в 1994 г., группа «Бортенево» приняла решение преобразоваться в самостоятельное общество Михаила Ярославича Тверского. Через два года по инициативе общества Тверское законодательное собрание объявило 1996 г. годом Михаила Тверского. По инициативе общества и с его участием областная и городская администрации совместно с Тверской епархией провели впервые в истории международную конференцию, посвященную 725 годовщине со дня рождения князя: «Михаил Ярославич Тверской – личность, эпоха, наследие». По инициативе общества администрация города Твери провела два тура конкурса на создание проекта памятника Михаилу Тверскому.

Общество Михаила Ярославича Тверского активно содействует изданию печатных работ о Михаиле Тверском. Так были изданы самые разные произведения. Среди них цветной альбом «Святой благоверный великий князь Михаил Ярославич Тверской в русской иконописи конца XVII – начала XX вв.», автор Курочкина Н.А. (1996 г.); научно-публицистическая работа «В чем величие Михаила Тверского», автор Пономарев Г.Н. (1997 г.); повесть-эссе «Отечестволюбец Михаил Тверской», автор Пономарев Г.Н., художник Юга Л.Г. (1998 г.); буклет «Бортеневская битва», автор Пономарев Г.Н., художник Константинов Л.Н. (1998 г.); пьеса о Михаиле Тверском «За летописной строкой», автор Валдайский А.Н., художник Константинов Л.Н. (1999 г.). При участии общества вышел и роман «Михаил Тверской» московского писателя Плотникова Н.С. Пробудившийся интерес к личности Михаила Ярославича Тверского вызвал к жизни книги таких тверских авторов, как Чернышев А.В. «Очерки по истории Тверского княжества XIII–XV вв.», художник Юга Л.Г.; очерки «О русских святых» Годовицина В.В.; переводы «Жития Михаила Тверского» и «Тверского Летописного свода» Исакова В.З.

2001 г. ознаменовался тем, что законодательное собрание Тверской области приняло решение об установлении на тверской земле постоянного дня памяти Михаила Ярославича Тверского в день поминовения его русской Православной Церковью 5 декабря.

Тверская администрация учредила высший орден Тверской области – Крест Михаила Тверского. Им были награждены несколько сотен человек, включая Главкома ВВС В. Михайлова.

Возрождается культ святого Михаила и на… Кавказе. И это не случайно, ведь убит он был именно в предгорьях Кавказа. Согласно легенде, когда тело князя везли через селение Маджары, то жившие там аланы, исповедовавшие православие, хотели его отнять. Московские же бояре воспрепятствовали этому и заперли тело в хлеву. Ночью над хлевом появился светящийся крест. В честь этого знамения селение стали называть Святой Крест, на месте хлева построили церковь, а затем и монастырь. В 1799 г. указом Павла I селение Святой Крест получило статус города. В 1920 г. большевики переименовали город в Прикумск, а в 1935 г. – в Буденновск. В 1957 г. незабвенный Никита Сергеевич велел переименовать город опять в Прикумск, а дорогой Леонид Ильич в 1973 г. – снова в Буденновск.

Благодаря Михаилу Тверскому города Буденновск и Тверь стали побратимами. Тверичи помогали жителям Буденновска в ликвидации последствий налета банды чеченцев во главе с Шамилем Басаевым в июне 1995 г.

Любопытно, что сейчас в центре Тбилиси есть действующий храм Михаила Тверского.

По моему мнению, в действиях тверичей есть и явные перегибы, но в целом восстановление истории России такой, какая она есть – дело благое, и чем больше людей будет участвовать в разрушении «магистральной линии истории», тем лучше.

Глава 5

Тверь в фарватере Москвы

После смерти Александра его брат Константин опять стал великим князем Тверским и правил до самой своей смерти в 1345 г. В княжение Калиты от Москвы было много притеснений другим княжествам, так что летописец по этому поводу замечает: «Наста насилование много, сиречь княжение великое московское досталося князю великому Ивану Даниловичу».

Константин Михайлович не рисковал открыто конфликтовать с Москвой, но принципиально не желал быть ее вассалом. Так, тверской князь отказался участвовать в походе московской рати на Смоленск.

31 марта 1340 г. умер Иван Калита. Сразу же трое русских князей – Константин Михайлович Тверской, Василий Давыдович Ярославский и Константин Васильевич Суздальский – вместе отправились в Орду. По сведениям Воскресенской летописи XVI в. они оспорили притязания московского наследника Симеона Ивановича на великое княжение. Московский свод конца XV в. сообщает, что после смерти отца Симеон поехал к Узбеку и вернулся на Русь с триумфом: «…и все князи Русские под руце его даны».

В 40-х гг. XIV в. наблюдается сближение тверских и нижегородских князей. Так, в 1343/44 гг. Андрей, старший сын Константина Суздальского, женился на двенадцатилетней Василисе, дочери богатого тверского боярина.

Константин Тверской явно не принял участия во встрече русских князей в Москве и в последовавшем за ней походе на Торжок в 1340/41 гг.

В 1345 г. Константину Михайловичу «бысть нелюбие съ княгинею съ Настасьею и чо княземъ со Всеволодомъ Александровичемъ». Из-за чего началось это «нелюбие», неизвестно, но только Константин Михайлович «начя имати бояре ихъ и слуги въ серебре за волости, черезъ людцкую силу, и бысть надъ ними скорбь велика». Видимо, Константин Тверской, подобно всем князьям, хотел усилить себя за счет родственников и потому начал теснить вдовствующую княгиню и племянника. Племянник «того не могий тръпети» и ушел в Москву к великому князю Симеону Ивановичу, а дядя поехал в Орду к хану Чанибеку. Естественно, Константин поехал в Орду не с пустыми руками. Тогда и Всеволод Александрович тоже отправился в Орду. Но хан не успел рассудить дядю с племянником, так как Константин Михайлович скончался в Орде в том же 1345 г.

После смерти великого князя Константина в живых из четырех Михайловичей остался только младший – Василий, удельный князь Кашинский. Узнав о смерти Константина в Орде, он теперь как старший из Михайловичей, как дядя Всеволода Холмского и других Александровичей и Константиновичей посчитал за собой право на великое княжение Тверское. Но на это надо было получить ханский ярлык, в Орду же ехать нужно было с большими деньгами.

И тогда Василий начинает самовольно распоряжаться в Холме – в уделе своего племянника Всеволода, находившегося в это время в Орде. Василий прислал своих «даньщиков» в Холм и взял «дань», а затем поехал к хану Чанибеку.

А тем временем Всеволод Холмский каким-то образом выхлопотал себе у хана ярлык на великое княжение Тверское. Он узнал, что дядя взял дань на его «вотчине, на Холму», «оскорбился» этим, выехал из Орды вместе с ханским послом и, встретив в Бездеже Василия Кашинского, ограбил его.

«Князь же Василий Михайловичъ Кашинский опечалился зело отъ братанича своего Всеволода Александровича Холъмскаго и Тверскаго, даде бо ему царь Чянибек все княжение Тверское».

Дядя и племянник еще долго пробыли в Орде, оспаривая друг у друг великое княжение Тверское, и в 1347 г. вернулись домой: Всеволод Холмский с татарским послом, с великой честью и с ханским пожалованьем, то есть с великим княжением Тверским, а Василий Кашинский ни с чем вернулся в свой Кашин.

Дядя с племянником не могли примириться, жители стали опасаться внутренней усобицы, которая могла стать продолжительнее, чем внешнее нашествие, и стали расходиться. «И сътворися межи ими [то есть Всеволодом и Василием] нелюбие, а людемъ Тверскимъ тягость, и мнози люди Тверсиа того ради настроения разыдошася».

И действительно, опасения жителей подтвердились. У дяди с племянником произошел сильный спор, хотя до войны дело пока не дошло. В том же 1347 г. «бысть брань велия во Твери великому князю Всеволоду Александровичу Холмскому, иже седяше жалованиемъ царевымъ на великомъ княжении Тверскомъ, з дядею его съ княземъ Василиемъ Михайловичемъ Кашинскимъ, внуком Ярославлимъ, и мало кровопролитиа не бысть межи ихъ».

Но в следующем году тверскому владыке Феодору удалось примирить дядю с племянником. Всеволод уступил Василию Тверь, а сам довольствовался своим прежним уделом Холмом. Василий, хоть и не получил в Орде ярлык на великое Тверское княжение, но все-таки дядя и племянник «укрепишась межи собою крестным целованием во единомыслии, в совете и во единстве житии». Это сразу же выгодно отразилось на тверской земле: жители успокоились и стали возвращаться по домам. «И поидоша к ним людие отовсюду во грады ихъ, во власти и во всю землю Тверскую, и умножишася людие и възрадовавшеся радостию великою».

Когда Василий Михайлович стал великим князем Тверским, он отдал Кашин своему сыну Василию, то есть признал за Кашином почетное право иметь своего князя. А когда умер Василий Васильевич, кашинским князем стал другой сын Василия Михайловича – Михаил Васильевич.

До сих пор дядя и племянник как будто колебались, не зная, где они могут найти верную поддержку. Они оба ездили на суд в Орду. Даже как-то Всеволод при споре с дядей Константином обращался в Москву к Симеону Ивановичу. Но теперь стало вырисовываться, где каждый из них мог найти для себя помощь. Всеволод Холмский вскоре начинает опираться на Литву, а Василий Кашинский – на Москву.

В 1348 г. литовский князь Ольгерд с разрешения великого князя Симеона Ивановича женился на его свояченице – тверской княжне Ульяне, сестре Всеволода Холмского и дочери Александра Михайловича. А в 1349 г. женил своего сына Михаила на дочери великого князя Симеона Ивановича Гордого. Возможно, этот брак помог Василию Михайловичу получить в 1351 г. ханский ярлык на великое княжение Тверское, который ему привез посол Ахмат.

Положение Василия существенно укрепилось, и он решил сократить удел своего племянника Всеволода Александровича Холмского. Для нас эта усобица тверских князей интересна тем, что они впервые обращаются в 1356 г. к суду московского князя и митрополита Алексия. Формально великому князю и митрополиту удалось помирить родственников, но вражда между ними осталась.

В 1357 г. тверская рать присоединилась к московской и совместными усилиями отбила Ржеву с волостью у литовцев. Однако союзники и не подумали вернуть Ржеву законному владельцу – смоленскому князю – и поделили волость между собой.

В 1357 г. в Орде стал ханом Бердибек, сын Джанибека. За ярлыками вместе с другими русскими князьями к новому хану отправились и Василий Михайлович, и Всеволод Александрович. Но поехали они не вместе, а разными дорогами. Всеволод хотел ехать через Переяславль, но так как великий князь Московский держал сторону Василия, то его наместники не пропустили Всеволода. Василий Тверской и Иван Московский хотели прибыть в Орду первыми, чтобы в отсутствие Всеволода обвинить его перед ханом. И бедолаге Всеволоду пришлось ехать в обход, через Литву.

К этому времени Василий Михайлович Тверской и Иван Иванович Московский успели настроить хана против Холмского. В итоге Бердибек даже не стал слушать Всеволода, а велел схватить его и выдать дяде. Дружина Василия заняла удел Всеволода, и власть там перешла к наместникам тверского князя.

В 1358 г. Всеволод убежал в Литву. Возможно, в связи с этим великий князь Литовский Ольгерд посылает своего сына Андрея с войском на Ржеву. Андрей взял Ржеву и посадил там наместников отца. Видимо, Ольгерду удалось напугать Василия Михайловича, и в следующем 1359 г. Всеволод Александрович возвращается в Тверь и заключает почетный мир с дядей.

Тут большая политика вновь смешивается с делами церковными. Весной 1353 г. от чумы в Москве умер митрополит Феогност. Незадолго до смерти грек по настоянию великого князя Симеона Гордого посвятил инока Алексея в сан епископа владимирского. Его-то московские бояре и решили сделать митрополитом всея Руси после почти одновременной смерти Феогноста и Симеона. Алексей уже по происхождению должен был стать ручным московским владыкой.

Алексей (мирское имя Алферий) был сыном боярина Федора Бяконта, пришедшего на службу к Даниилу Московскому. Крестным отцом Алферия был сам Иван Калита.

Сразу же после смерти Феогноста Алексей едет в Орду, и 11 февраля 1354 г. ханша Тайдула выдает ему подорожную грамоту на проезд в Константинополь. Там Алексею пришлось пробыть около года. Дело в том, что константинопольский патриарх Каллист вступил в конфликт с императором Кантакузином и вскоре был заменен Филофеем. А главное, иерархи Византии ждали, будет ли усобица на Руси после смерти Симеона Гордого и кто получит ярлык на великое княжение Владимирское. В Константинополе прекрасно понимали, что Алексей – исключительно московская кандидатура и если великое княжение получит не Иван Красный, а кто-либо другой, то Алексея взашей прогонят из Владимира, и престиж патриарха заметно пострадает.

Наконец Алексей был рукоположен в митрополиты, причем патриарх впервые официально признал местом митрополичьей кафедры не Киев, а Владимир (с опозданием на полвека). Радостный Алексей отплыл на Русь. Но тотчас после его отъезда патриарх Филофей рукополагает еще одного русского митрополита – Романа.

Роман родился в Твери в боярской семье и даже состоял в родстве с князем Михаилом Александровичем. Но главное, Романа поддержал великий князь Литовский Ольгерд. Дело в том, что владимирские митрополиты были заняты на 99 % делами Владимиро-Суздальской Руси, Орды и Новгорода, и лишь эпизодически, раз в 10–20 лет, посещали юго-западную Русь. Надо ли говорить, что иметь таких духовных пастырей (карманных московских владык) ни паства, ни духовенство, ни русско-литовские князья юго-западных земель не желали.

Роман устроил митрополичью кафедру в Новгороде Волынском. Между обеими митрополиями началась война не на жизнь, а на смерть. Как писал Р.Г. Скрынников: «В 1356 г. по настоянию Романа патриарх вызвал Алексея в Константинополь для окончательного раздела русской епархии. Вступив в спор из-за обладания титулом митрополита Киевского, владыки не жалели денег. Чтобы получить необходимые средства, они посылали данщиков в одни и те же епископства, что было разорительно для паствы. Москва не хотела лишаться древнейшей церковной столицы Руси – Киева. Литва не желала считаться с претензиями Москвы. В конце концов константинопольский патриарх принял решение, не удовлетворившее ни одну из сторон. Алексей сохранил титул митрополита Киевского и всея Руси, а Роман стал митрополитом Малой Руси без Киева. Однако Роман отказался подчиниться постановлению и, опираясь на поддержку Ольгерда, провозгласил себя митрополитом Киевским».[189]

Опираясь на решение патриарха, Алексей решил «показать флаг» в Киеве, куда он и прибыл в 1358 г. Однако местный князь, видимо, с санкции Ольгерда заключил под стражу Алексея и его свиту. Бежать из плена в Москву Алексею удалось лишь спустя два года.

Роман сделал ответный ход и в 1360 г. приехал в родную Тверь. Однако тверской епископ Феодор не пожелал с ним даже встретиться, «ни чести ему коея даде». Всеволод Александрович и ряд других князей и бояр тверских «многу сотвори честь и дары даде Роману митрополиту». Однако великий князь Тверской Василий прохладно отнесся к «параллельному» митрополиту. В итоге Роману пришлось покинуть Тверь. Где-то в конце 1361 г. или в начале 1362 г. Роман умер, и Алексей остался единственным митрополитом на Руси.

Из-за узко меркантильных интересов – тяжбы с племянником из-за недвижимости – Василий Михайлович упустил последний шанс сохранить независимость Тверского княжества, а быть может, и сделать Тверь столицей объединенной Руси. А ведь момент для свержения промосковского митрополита Алексея был идеальный. 13 ноября 1359 г. умер великий князь Московский Иван Иванович Красный, и на московском столе оказался его десятилетний (!) сын Дмитрий, будущий Донской. Одновременно в том же 1359 г. в Орде началась «большая замятня». В Сарае с конца 1359 г. по 1361 г. сменилось восемь (!) ханов: Кулпа, Неврузбек, Хидербек, Тимур-Хаджа, Орду-Мелк, Кильдибек, Мир-Пулат, Мурат.

Помимо того, в разных частях Большой (Золотой) Орды объявились «незалежные» ханы – в Синей Орде, Булгарах, Мордовии, Астрахани, Заяицком юрте и т. д.

В 1360 г. митрополит Роман мог на законных основаниях сместить московского приспешника Федора и рукоположить епископом тверским верного городу человека. Для этого нужна была лишь поддержка великого князя Василия. Тверское княжество перешло бы под юрисдикцию Романа. Есть основания полагать, что Господин Великий Новгород, Смоленск, а может, и Рязань последовали бы примеру Твери.

Применять же силу ни Орда, ни Москва в тот момент были не готовы. Увы, узколобый Василий не понимал, что митрополиты, проживающие в московском Кремле, автоматически становятся приспешниками московских князей и волей-неволей станут могильщиками независимости Твери, а также Смоленска, Рязани, Господина Великого Новгорода и других русских земель.

В 1364 г. в Твери свирепствовала моровая язва, от которой умерли Всеволод Александрович Холмский со своей супругой Софьей, а еще Семен Константинович и ряд других князей и бояр. «Бысть страхъ велий на всехъ».

В Твери начался новый этап борьбы за раздел уделов. Князь Василий Михайлович с сыном Михаилом и племянником князем Еремеем Константиновичем обращаются в Москву за помощью против князя Михаила Микулинского. Они нажаловались в Москве на своего владыку Василия, будто бы он «не по правде» разобрал дело об уделе князя Семена Константиновича. Московские власти, естественно, не упустили случая вмешаться в тверские дела и утвердить в ней, насколько возможно, свое влияние. Тогда Михаил вынужден был просить защиты у Литвы. В Тверском княжестве началась гражданская война, в которой активно участвовали московские и литовские войска.

В 1368 г. умер Василий Михайлович, и великим князем Тверским стал его троюродный брат Михаил Александрович.

Глава 6

Как князь Михаил пытался взять реванш

В конце концов великому князю Литовскому Ольгерду надоело вмешательство московских бояр в тверские дела, и он в 1368 г. двинулся на Москву. По дороге к нему присоединились смоленская рать и дружина тверского князя Михаила Александровича. Восемнадцатилетний московский князь Дмитрий Иванович не принял боя, а сжег московский посад и заперся в новопостроенном каменном Кремле. Затем Дмитрий сам приехал к Ольгерду и «дарами неисчислимыми, золотом, серебром, дорогим жемчугом, соболями и другими дорогими невиданными мехами князя Ольгерда одарил и ущерб, ранее причиненный, оплатил».

Согласившись на мирный исход дела, Ольгерд сказал московскому князю: «Хоть мы с тобой согласились, но мне иначе не выпадает, как только прислонить копье свое к стене твоего города Москвы, чтобы славу учинить, что великий князь Литовский, Русский и Жемайтский Ольгерд копье свое к Москве прислонил». После этого он подъехал к городской стене и приставил к ней копье. Отъезжая, Ольгерд крикнул: «Князь великий Московский, помни: копье литовское стояло под Москвой!»

Однако Дмитрий Иванович не унялся и в августе 1370 г. опять объявил войну Михаилу Тверскому, а последний и на этот раз ушел в Литву. В его отсутствие московские рати два раза опустошили Тверское княжество. Сперва московские войска вошли в Тверское княжество, землю пожгли и пограбили и многих жителей в плен увели. В следующий раз москвичи явились в сентябре уже под началом самого великого князя Дмитрия Ивановича, взяли Зубцов и Микулин, а затем «вся волости и села Тверскиа повоева и пожже и пусто сътвори; а людей многое множество въ полонъ поведе и все богатство ихъ взя, и вся скоты их взяша въ свою землю». Летописец нашел нужным заметить, что таким образом великий князь Дмитрий Иванович «смириша Тверичь до зела».

Однако Ольгерд был занят войной с немецкими рыцарями, и Михаилу Тверскому пришлось ехать за помощью в Орду. Там Михаил испросил себе у хана ярлык на великое княжение Владимирское и посла Сарыхожу и пошел на Русь. Но из-за «замятни» Москва уже не особенно боялась татар, и Дмитрий Московский разослал по всем дорогам отряды, чтобы перехватить Михаила. Однако московские сторонники тверского князя тайно дали ему знать об этом, и Михаил избежал погони. Он опять ушел в Литву и опять через свою сестру Ульяну стал просить Ольгерда о помощи, и на этот раз успешно.

В московские пределы вторглись Ольгерд и князь Станислав Иванович Смоленский. Союзники ограбили окрестности Волока и опять осадили Москву, в которой затворился великий князь Дмитрий Иванович. Союзники Кремля взять не смогли, но сожгли посад и, простояв под Москвой восемь дней, опустошили все окрестности и набрали большой полон. А в это время двоюродный брат Дмитрия Владимир Андреевич Серпуховской в Перемышле собирал рать. Туда к нему пришли князья Владимир Пронский и Олег Рязанский со своими дружинами. Одновременно Литве пришлось вести войну с немцами на северо-западе и с поляками на Волыни.

В итоге Ольгерд согласился на «вечный мир» с Москвой, подписанный во второй половине июня 1371 г. В этом Дмитрию Московскому активную помощь оказал митрополит Алексей, который на переговорах являлся фактически главой московской делегации. Замечу, что по своему статусу Алексей должен был хранить нейтралитет, он ведь формально был митрополитом «всея Руси», то есть Руси Татарской и Руси Литовской, Смоленска и т. д.

По этому миру граница между Литовским и Московским княжествами устанавливалась по линии Ржев – Юхнов (по Вазузе, Угре и Жиздре). Тверское же княжество ничего не теряло, но и ничего не приобретало.

Весной 1371 г. Михаил Александрович опять пошел в Орду, где его ласково принял ее фактический правитель Мамай. Тверской князь вернулся в Тверь 10 апреля с прежним послом Сарыхожей и с ярлыком на великое княжение Владимирское, но без татарского войска. Из Твери он пошел вдоль Волги во Владимир. Но московский князь Дмитрий уже по всем городам успел привести к крестному целованию бояр и черных людей не принимать тверского князя и не пускать его на великое княжение Владимирское, а сам с войском стал у Переяславля. Михаил хотел было войны во Владимире, но тамошние бояре его не приняли, сказав: «Ты взял обманом великое княжение».

В июле 1371 г. московские бояре собрали огромную сумму денег и отправили ее в Орду вместе с князем Дмитрием. Мамай деньги взял и пожаловал Дмитрия великим княжением Владимирским, а Михаилу Тверскому велел сказать: «Мы дали тебе великое княжение и давали тебе рать, а ты не захотел и сказал, что своею силою сделаешь, и ты сиди с кем тебе любо».

В конце осени Дмитрий Иванович вернулся из Орды. Но московскому князю его поездка во Орду дорого обошлась. Он сам там много задолжал и вернулся в Москву не только с ханскими послами, но и со многими «должникам». Речь, видимо, идет об ордынских купцах, у которых взял кредиты Дмитрий Московский.

По возвращении из Орды Дмитрий тут же послал войско на Бежецкий верх. Москвичи убили тверского наместника Никифора Лыча и пограбили тверские волости. Московский князь мог бы и продолжить войну с Тверью, но он должен был заняться другой войной – отправиться в поход на Олега Рязанского. Так что эта новая война отвлекла Москву от Тверского княжества.

В свою очередь, Михаил Тверской не смог помочь Олегу Рязанскому, поскольку на него пошел войной его вассал – двоюродный брат Михаил Васильевич Кашинский.

Михаил Александрович осадил Кашин и заставил Михаила Васильевича целовать крест себе и заплатить большую контрибуцию.

Михаил Александрович по неясным причинам захватил Торжок, вследствие чего рассорился с Новгородской республикой.

В конце 1373 г. Михаил заключил мир с Дмитрием: московский князь «съ любовию отпустилъ» из Москвы в Тверь князя Ивана, сына Михаила Александровича (Иван заболел в Орде, а Дмитрий Московский выкупил его у татар), а тверской князь отозвал своих наместников из занятых им волостей великого княжения.

Тем не менее отношения между Тверью и Москвой были весьма непрочными. В 1375 г. из Твери в Москву бежал князь Василий Михайлович Кашинский. В свою очередь, из Москвы в Тверь бежали Иван Васильевич, сын последнего московского тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова, и Некомат Сурожанин, то есть купец, торговавший южными товарами.

Дмитрий Иванович потребовал у Михаила Тверского выдать Вельяминова и Некомата. Тверской же князь оперативно отправил их в Орду, поскольку те, видимо, имели компромат на московского князя. В конце лета 1375 г. Некомат вернулся из Орды в Тверь с послом Ачихожей и с ярлыком на великое княжение Владимирское. В тот же день князь Михаил послал посла в Москву сложить крестное целование к Дмитрию Ивановичу, а также отправил наместников в Торжок и рать на Углич.

Итак, тверской князь сам начал борьбу в надежде на помощь Литвы и Орды. Если бы Литва и Орда вовремя пришли на помощь Твери, то Дмитрию Ивановичу явно было бы несдобровать. Но расчеты тверского князя не оправдались. В то же лето Дмитрий Московский пошел к Волоку, оттуда к Твери. Вместе с его войском шли дружины других русских князей, которых летописец насчитал до двадцати, в том числе Владимир Андреевич, Дмитрий Суздальский с братьями и сыном, князья ростовские, ярославские, белозерский, моложский, стародубский, Роман Новосильский, Оболенский, Тарусский и другие. Были среди них и князь Василий Михайлович Кашинский, князь Роман Михайлович Брянский и князь Иван Васильевич Смоленский – двоюродный брат того Святослава Ивановича, который раньше был союзником Ольгерда против Москвы. Тут следует заметить, что митрополит Алексей предавал церковному отлучению тех князей, которые помогали Ольгерду против Москвы.

Тверскому князю, конечно же, было не под силу бороться с таким войском, и он заперся в Твери, а союзники в августе начали воевать тверские волости, 1 августа взяли Микулин, а окрестности пожгли и многих жителей пленили. 5 августа союзники подступили к самой Твери, сожгли посад и церкви.

8 августа союзники, видимо, хотели приступом взять город: «Они подошли со всею силою, и туры прикатили, и примет метали, и стрельницу зажгли на Тмацком мосту, так что тверичи едва загасили. «И въ скорби бысть весь градъ, – говорит летописец. – И притекоша людие въ Спас, съ слезами къ Богу возваша: и помиловал Богъ, посла свою помощь». Михаил сделал вылазку через Волжские ворота, отбил московитян, пожёг и порубил туры, и москвичи вечером отступили от города. Тогда Дмитрий Иванович решился прервать всякое сообщение города с окрестностями и принудить его к сдаче голодом. Он окружил город острогом, поставил войска по ту и другую сторону Волги, а через Волгу сделал мост».[190]

В конце концов Михаилу Александровичу пришлось пойти на переговоры с Дмитрием и согласиться на унизительный мир. По его условиям великий князь Михаил признал себя младшим братом Дмитрию Ивановичу и равным удельному серпуховскому князю Владимиру Андреевичу. Михаил обязался давать военную помощь московскому князю на следующих условиях: если в поход пойдет не только Дмитрий Иванович, но даже и Владимир Андреевич, то и Михаил должен садиться на коня, а если пойдут воеводы, то и Михаил должен послать воевод. Михаил обязался не только за себя, но и за своих детей и племянников не искать Москвы и всего великого княжения, а также Новгорода. Он обязался не искать великого княжения Владимирского – отчины московского князя, если бы даже татары и давали его. Дмитрий же Московский со своей стороны обязался не искать Твери.

Кашинское княжество признавалось независимым от Тверского: Михаил обязался не вступать в Кашин, который оставался за князем Василием, «и ордынским выходом Кашин не тянет к Твери». Михаил не должен был обижать кашинского князя, в противном же случае за него заступался Дмитрий.

Далее договор гласил, что если татары пойдут на Москву или Тверь, надо биться с ними общими силами. Если Дмитрий пойдет на татар, то и Михаил обязан идти на них. Михаил не только отказывался от союза с Ольгердом, его братьями, сыновьями и племянниками, но даже обязывался воевать с Литвой, если она пойдет на смоленского или московского князя или на союзных с ними князей. В свою очередь, московский князь обязывался помогать тверскому князю в подобном же случае.

Разумеется, особой любви к Москве ни Михаил Александрович, ни большинство тверичей не испытывали. В конце того же 1375 г. Михаил женил своего старшего сына Ивана на Марии (Микловее), дочери литовского князя Кейстута.

Тверичи не принимали участия в Куликовской битве. Ряд исследователей пытаются оспаривать сей факт, но никаких достоверных данных привести не в состоянии. В 1382 г. войска хана Тохтамыша взяли Москву и начали выдвигаться к границам Тверского княжества. Тогда Михаил Александрович послал к Тохтамышу своего киличея Гурлена со многими дарами. Тохтамыш дары принял и тверских владений не тронул, а с Гурленом послал в Тверь ярлык, «жалованье свое къ великому князю Михаилу Александровичу Тверскому».

В следующем году Михаил Александрович вместе с сыном Александром едет в Орду, «ища себе великого княжениа Володимерскаго и Новгородцкаго». Такие притязания встревожили Дмитрия Ивановича. Но сам он в Орду не поехал, а в 1383 г. послал туда своего старшего сына Василия с лучшими боярами тягаться о великом княжении с тверским князем.

Михаил Александрович пробыл в Орде целый год, но не мог «петерягать» московского князя. Тохтамыш отпустил его из Орды в 1384 г., но великого княжения Владимирского так и не дал, а пожаловал только «отчиною и дединою великим княжением Тверским», сказав ему при этом: «Азъ улусы своя самъ знаю, и кийждо князь Русский на моемъ улусе, а на своем отечестве живетъ по старине, а мне служитъ правдою, и язъ его жалую: а что неправда предо мною улусника моего князя Дмитреа Московскаго, и азъ его поустрашилъ, и он мне служитъ правдою, и язъ его жалую по старине во отчине его; а ты поиди въ свою отчину во Тферь и служи мне правдою, и язъ тебя жалую».[191]

Пока княжич Александр Михайлович находился в Орде, Михаил Александрович в 1385 г. женил двух других своих сыновей: Бориса на дочери Святослава Ивановича Смоленского и Василия на дочери Владимира Ольгердовича Киевского.

Вернувшись из Орды, Михаил Александрович приступил к укреплению тверских городов. Тверь была обложена двойным кольцом укреплений (ров, вал и деревянная стена). Были построены новые укрепления у Васильевских ворот. Капитально перестроена крепость в Новом Городке на Волге. Наконец в 1389 г. в Тверь впервые прибывает партия пушек «из немец».

Одновременно Михаил Александрович пытался поддерживать хорошие отношения с Москвой. Так, в 1391 г. он женил своего младшего сына Федора на дочери знаменитого московского боярина Федора Андреевича Кошки, одного из советников Дмитрия Ивановича и Василия Дмитриевича.

К тому времени московский князь Василий Дмитриевич ведет осторожную политику по отношению к Твери. Сохранилась договорная грамота, заключенная Михаилом Александровичем с Василием Дмитриевичем. В этой грамоте Михаил признается равным Василию Дмитриевичу: он называется ему братом, тогда как в договоре 1375 г. с Дмитрием Донским Михаил был назван младшим братом московскому князю. Михаил обязывался за себя, за своих детей, внуков и племянников не искать ни Москвы, ни великого княжения Владимирского, ни Новгорода. Он обязывался быть заодно с московским князем на татар, на Литву, на немцев, на ляхов.

Мирные отношения с Москвой поддерживались до самой смерти великого князя Тверского Михаила Александровича, последовавшей в августе 1399 г.

Глава 7

Гибель Тверского княжества

Новым Тверским князем стал Иван Михайлович. Он не думает уже ни о Владимире, ни о Новгороде, а посылает к хану Темир-Кутлую своих киличеев Федора Гурленя и Константина с просьбой пожаловать его «отчиною его и дединою, а своимъ улусомъ великимъ княжениемъ Тверскимъ».

В феврале 1406 г. литовские войска напали на Великий Новгород и Псков. Василий I призвал на подмогу татар и двинулся на Витовта. Одновременно Василий обратился за помощью к тверскому князю. Иван Михайлович прислал ему на помощь своих братьев Василия Кашинского и Федора Микулинского, а также своего сына Ивана Ивановича и князя Ивана Еремеевича Дорогобужского со своими дружинами. Тверские полки присоединились к Василию Дмитриевичу и осенью 1406 г. встретили Витовта на реке Плаве, на Пашкове гати. Здесь войска простояли друг против друга несколько дней: Василий I начал переговоры с Витовтом и заключил с ним перемирие.

Тут Василий I решил надуть Ивана Михайловича. Тверской князь даже не был уведомлен о начале переговоров с Витовтом, а в «перемирной грамоте» не были упомянуты ни Иван Михайлович, ни Тверское княжество. Тверские князья обиделись на Василия и увели свои дружины.

Когда в следующем 1407 г. московский князь вновь обратился к тверскому князю с просьбой о помощи, то последний отказал ему: «Се отселе не помагаю вы». Иван Михайлович сослался на то, что при заключении Плевского перемирия Василий обидел его. Кроме того, тверской князь указал Василию Дмитриевичу на то, что прежние тверские князья были великими князьями владимирскими.

В октябре 1408 г. темник Едигей внезапно двинулся на Москву, введя Василия I в заблуждение утверждением, что идет на Витовта. Разведка у москвичей работала неплохо, и Василий I за месяц узнал о походе Едигея. Верный семейной традиции, Василий «поехал собирать полки» в Кострому. Понятно, что в другом месте, поближе к противнику, их собрать никак нельзя было! Но в отличие от 1382 г. в Москве все-таки было оставлено начальство – Владимир Андреевич Серпуховской. Москвичи выжгли посад вокруг Москвы.

1 декабря 1408 г. Едигей подошел к столице и разбил лагерь в селе Коломенском. В Тверь был отправлен посол с требованием прислать войска, а главное, пушки. Троицкая летопись утверждает, что тверской князь Иван Михайлович пошел на хитрость, чтобы не поссориться как с Едигеем, так и с Василием I. Он поехал к Москве с одной дружиной и без пушек, но двигался медленно и доехал лишь до Клина, где и узнал об уходе Едигея от Москвы.

Едигей простоял под Москвой 20 дней, распустив по татарскому обычаю конные отряды для грабежа русских городов. Они разграбили Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород. Можайск был сожжен дотла, а довольно большой город на Волге Городец (периметр вала его кремля составлял 3500 м) был разрушен до основания и более не восстанавливался.

Из Тверских земель пострадала, да и то незначительно, Клинская волость.

Великий князь Иван Михайлович Тверской скончался 22 мая 1425 г., постригшись перед смертью и «нареченъ в инокахъ Иовъ».

После смерти Ивана Михайловича великим князем Тверским стал его сын Александр, который вскоре, через пять месяцев, умер от начавшейся тогда в Твери с Ильина дня сильной моровой язвы, оставив наследником своего сына Юрия Александровича. Но и тот скончался через четыре недели после вступления на престол. Еще оставался сын Александра Иван, но он не стал великим князем Тверским. Престол занял его дядя, брат Юрия Борис Александрович. Дядя дал племяннику город Зубцов. Из летописей непонятно, почему великим князем стал дядя, а не племянник, и как племянник уступил престол своему дяде – добровольно или после борьбы.

Судя по всему, на первых порах Великой московской усобицы Тверь соблюдала нейтралитет.

Зимой 1426/27 гг. к великому князю Литовскому побежали за помощью вначале митрополит Фотий, а затем Василий II с матерью Софьей (дочерью Витовта).

Твери ничего не оставалось делать, как последовать примеру Москвы. В августе 1427 г. Борис заключил с Витовтом договор, по которому обязывался быть с литовским князем заодно, на его стороне, за что Витовт обязывался оборонять Бориса Александровича от всякого словом и делом («думою и помочью»), а также не вступаться в великое княжение Тверское, в тверские земли и воды.

В силу этого договора тверская рать под началом воеводы Захария Ивановича ходила в 1428 г. с Витовтом на Новгород. Тогда Витовт взял с новгородцев большой откуп, сказав, что берет его за то, что новгородцы назвали его изменником и бражником.

В 1429 г. Борис Тверской и Василий Московский ездили к Витовту, который собирался короноваться и устроил знаменитый съезд владетельных особ, пригласив множество польских, литовских и русских вельмож.

27 октября 1430 г. Витовт скончался, но Борис Тверской не прервал тесных связей с Литвой: он вступил в родственный союз с братом Ягайло, великим князем Свидригайло Ольгердовичем, и помогал ему в борьбе с братом Витовта Сигизмундом Кейстутовичем. В 1430 г. Свидригайло женился на тверской княжне Анне Ивановне, двоюродной сестре Бориса Александровича.

В начавшейся потом войне Юрия Галицкого с Василием Московским Борис Тверской участия не принимал, зато лез в дела Литовского княжества. В 1432 г. Борис послал в Литву свои войска под началом своего брата Ярослава на помощь Свидригайло против Сигизмунда. Но там тверская рать была разбита, при этом погиб боярин Ярослава Семен Зонин. В Тверской летописи говорится, что в этом походе, кроме, собственно, тверской рати, участвовала и рать Городецкого удела.

В следующем 1433 г. Борис Александрович опять послал войска на помощь Свидригайло. И после 1433 г. тверской князь посылал свою рать на помощь Свидригайло, но в битве под Вилькомиром в 1435 г. Свидригайло был разбит, а князь Ярослав убит. Тогда Борис заключил договор с Сигизмундом.

25 апреля 1433 г. на реке Клязьме в 20 верстах от Москвы произошло сражение между Василием II Васильевичем и его дядей Юрием Дмитриевичем Галицким. Московское войско было вдребезги разбито, и Василий II с женой и матерью бежал в Тверь. Но князь Борис не захотел, видимо, вступать в конфликт с новым великим князем, и беглецам пришлось отправиться в Кострому.

В следующем 1434 г. после победы Юрия Дмитриевича над Василием Васильевичем в Тверь прибежал князь Иван Можайский вместе со своей матерью. Он первоначально держал сторону Василия, а потом переметнулся к Юрию. После смерти Юрия Галицкого его сын Василий Косой, разбитый Василием II, спасся бегством в Кашин, где, собрав остатки своего войска, ушел к Вологде.

Таким образом, Тверское княжество пока не принимало участия в московских смутах. Оно оставалось нейтральной территорией и для врагов Василия II, и для него самого – и те, и другие находили там временное пристанище.

6 июня 1434 г. в Москве умер великий князь Юрий Дмитриевич. Как мы уже знаем, на московский стол сел его сын Василий Косой. Однако он не нашел поддержки даже у родных братьев и через месяц бежал из Москвы через Тверь в Господин Великий Новгород. Там он пробыл до октября 1434 г. Собрав войско, Косой двинулся в Бежецкий Верх, затем в вологодские земли, а оттуда – на Кострому. Пробыв несколько недель в Костроме, Косой двинулся на Москву.

6 января 1435 г., в самый праздник Богоявления, московское войско во главе с самим великим князем Василием II разгромило полки Василия Косого в кровопролитной битве на реке Которосль, между Ярославлем и Ростовом. (Современный поселок Козьмодемьянск в 15 км южнее Ярославля.)

Юрий Косой с уцелевшими ратниками бежал в Кашин, то есть на территорию Тверского княжества. Согласно Тверской летописи: «Ко князю же Василию Юрьевичу в Кашинъ присла князь великий Борисъ Александровичъ Тферской кони и порты и доспехъ, и собрася к нему дружины его 300 человек».[192]

Таким образом, тверской князь впервые с 1425 г. нарушил свой нейтралитет по отношению к сваре между потомками Дмитрия Донского.

Василий II и его бояре не решились вторгнуться в пределы Тверского княжества. Вместо этого московская рать сосредоточилась в Вологде. Расчет был прост: рано или поздно Василий Юрьевич вынужден будет покинуть тверские земли и направиться в свой галицкий удел.

Так и оказалось. Войско Косого выступило из Кашина и скрылось в заснеженных лесах. Московские разведчики потеряли его. Косой по зимней дороге проделал путь более чем в 300 верст и внезапно напал на Вологду. Московское войско не успело оказать серьезное сопротивление нападавшим. Нападавшие повязали московских бояр Ф.М. Челядина, В.М. Шею (из рода Морозов), А.Ф. Голтяева и других.

14 мая 1436 г. на реке Черехе недалеко от Волги Василий Темный одержал полную победу над своим двоюродным братом Василием Косым. Василий Васильевич, еще не зная, что он сам станет Темным, не мудрствуя лукаво, велел ослепить Косого.

5 декабря 1437 г. у города Белева хан Улу-Мухаммед разгромил московское войско и его союзников. После белевского погрома князь Борис Александрович Тверской заключил договор с Василием Темным, Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным. Договор предусматривал взаимную помощь на случай, если «поидет царь ратию или рать татарьсая». Борис Александрович настоял на включении в договор особого пункта, гарантирующего его права на Тверь и Кашин: «Имут нас сваживати татарове, а имут вам давати… великое княжение, Тверь и Кашин», то Василий Московский и братья Юрьевичи не должны на это соглашаться. В свою очередь Василий Васильевич добился от Бориса Александровича разрыва его докончания с Сигизмундом[193] на том основании, что князь Борис с Василием II «один человек» и договариваться с Литвой они должны совместно. В этом договоре тверской князь называется братом московскому князю.

В конце договора Борис Александрович выступает защитником Новгорода от Москвы: «А с Новымъ ти городом житии по старине», – гласит Тверская летопись. Тем не менее, когда в 1440 г. Василий II ходил на Новгород, Борис дал ему свое войско под началом воевод Александра Романовича и Карпа Федоровича и таким образом помог Василию II разорить Новгород и взять с него большой откуп.

Тверские же войска в этом году воевали новгородские пограничные земли – Бежецкий Верх, Заборовье, все Новоторжские волости.

В следующем году тверской князь еще два раза нападал на Новгородские земли. Зимой он разорил и разграбил 50 новгородских и бежецких волостей, взял Торжок и разорил его окрестности. Затем в августе того же года, обнадеженный прежним успехом и пленением Василия II татарами, Борис вторично напал на Новгородские земли, опять взял Торжок, взяв с остававшихся там жителей большой откуп, а награбленного товару привез в Тверь 40 возов. Таким образом, тверичи за два года повоевали 80 волостей в Бежецком Верху и по Заборовью.

В конце концов Тверь втянулась в московские усобицы. «Когда Василий Васильевич освободился из Татарского плена, то Дмитрий Шемяка, отыскивая себе сторонников против него, хотел склонить и Тверского князя на свою сторону. Он попытался его запугать. Шемяка послал сказать Борису Александровичу, будто Василий Васильевич обязался отдать хану все Московское княжество, а себе взять Тверь. В некоторых источниках говорится, будто Тверской князь, услышав такую новость, испугался и принял сторону врагов Московского князя. Ходил ли тогда такой слух в народе, или сам Шемяка придумал такое обвинение, но только едва ли такому нелепому слуху мог поверить Тверской князь».[194]

Увы, здесь Борзаковский просто не в курсе о числе городов, отданных Василием татарским царевичам. Так что угроза Твери была вполне реальна.

Как известно, Шемяка приказал ослепить Василия II, за что того и прозвали Темным. Ослепленного великого князя сослали в Углич, затем Шемяка дал ему Вологду. Из Вологды Василий Темный, побывав в Кирилловом Белозерском монастыре, отправился в Тверь, предварительно уведомив об этом тверского князя. Еще до прибытия Василия в Тверь между князьями было решено, что сын Василия Иван женится на дочери Бориса Марии.

Борис Александрович с большим почетом принял у себя в Твери Василия Темного, поднес ему дары. Затем последовало обручение семилетнего Ивана Васильевича с Марией Борисовной. Прибыли в Тверь и многие сторонники Василия Васильевича.

С тверскими полками Василий Темный пошел на Шемяку. «Хотя в пользу Василия начинают действовать и другие союзники (князь Василий Ярославич Серпуховской, князь Семен Оболенский, Басенок, татары и др.), тем не менее нельзя не признать, что союз Твери должен был ускорить счастливый оборот дел в пользу Василия Темного. Люди толпами бежали от Шемяки. Углич задержал перед собою Василия Темного целую неделю, но и этот город сдался после того, как тверской князь прислал пушки осаждающим. Василий вслед за тем вступил в Москву, а Борису Александровичу уступил Ржеву.

Но Ржеву нужно было еще завоевать. Ржевичи затворились у себя в городе. Борис Александрович сам пошел ко Ржеве, три недели бил город пушками; наконец ржевичи сдались, добили ему челом, и Борис Александрович “…пожаловал, и город Ржеву взялъ, да посадилъ своихъ наместниковъ Васлиа Константиновича и Лва Измайлова”».[195]

В августе 1449 г. Василий Темный заключил договор с великим князем Литовским Казимиром, по которому они обязались «быть на всех за един». В договоре также говорилось, что тверской князь находится на стороне Казимира, а с Василием II – в любви и докончании. «А князь великий Борысъ Алексанъдровичь тферскии, – говорится в договоре, – и со своею бартьею, и з братаничы своими, в твоеи [Казимира] стороне, а со мною, з великим княземъ з Василиемъ, въ любви и въ докончаньи…»

Митрополит Иона принял активное участие в сношениях с тверским князем. До нас дошло его послание к тверскому епископу о том, чтобы тот убедил своего князя подать помощь великому князю Василию против татар. «Благословляю тебя, – пишет митрополит епископу, – чтобы ты сыну моему, великому князю Борису Александровичу, говорил, и бил челом, и докучал твердо. По своему святительскому долгу, чтобы он послал своих воевод к великому князю Василию Васильевичу на безбожных, ибо сам ты знаешь, что если великий князь Василий Васильевич получит над ними верх, то это будет общее добро обоих великих государей и всего нашего православного христианства». Так духовенство старалось поддержать сознание общих русских выгод.

Великий князь Тверской Борис Александрович скончался 10 февраля 1461 г. На престол вступил его восьмилетний сын Михаил Борисович.

17 марта 1462 г. скончался великий князь Василий II Темный, и на московский стол сел его 22-летний сын Иван, который первым получил прозвище Грозный, и лишь «свирепый внук» отберет у него это прозвище.

В том же 1462 г. были заключены две договорные взаимные грамоты между Москвой и Тверью, в которых Михаил Борисович назывался братом Ивану III. По этим договорам охранялось право тверского князя над его землей.

22 июня 1467 г. умерла в Кремле «добрая и смиренная» великая княгиня Мария Борисовна, родная сестра Михаила Борисовича Тверского. В этот день Иван III находился в Коломне. Домчаться до Москвы великий князь мог и за день, но он и не подумал приехать проститься с женой и матерью его сына (Ивана Молодого).

Н.С. Борисов писал: «Ходили упорные слухи (проникшие и в некоторые летописи), что Мария Борисовна умерла «от смертного зелия». Называли даже предполагаемую отравительницу – Наталью Полуектову, жену дьяка Алексея Полуектова, которая якобы тайком посыла к бабе-ворожейке пояс великой княгини для злой ворожбы. Однако зачем ей понадобилось идти на такое злодеяние – остается неясным».[196]

В летописи говорится, что в течение суток после смерти Марии ее тело распухло до невероятных размеров, то есть классический случай отравления. Современный же «анализ костных останков Марии Борисовны на микроэлементный состав показал огромное количество цинка в организме этой великой княгини – 3385 (!) мкг (при фоновом содержании в 14), как и избыток других металлов – никеля, свинца, ртути, циркония и галлия, словно она много лет трудилась на серьезном металлургическом производстве».[197]

Итак, Марию отравили, а ее смерть была выгодна только одному человеку – Ивану III. Судя по всему, заезжие итальянцы братья Джан Баттисто делла Вольпе и Карло делла Вольпе предложили московскому князю кандидатуру Софьи Палеолог еще при жизни Марии. Ну а остальное – дело техники.

И вот в конце 1468 г. папа Павел II и кардинал Виссарион отправляют к Ивану III посла Юрия Грека (Траханиота) с предложением великому князю руки Софьи Палеолог.

По наивности или из корыстных интересов тверские бояре посылали свою рать на помощь Ивану III в его обоих походах на Новгород. В первом походе в 1471 г. тверская рать шла под началом воевод князя Юрия Андреевича Дорогобужского и Ивана Никитича Жито, а во втором походе в 1477 г. – под началом воеводы князя Михаила Федоровича Микулинского. В этом походе участвовал и сам великий князь Михаил Борисович.

Во втором походе, когда Иван III дошел до Волока, тверской князь послал к нему сына боярского Хидырщика «…отдавати кормы по отчине своей». На первый же стан до Волока в Лотошино Михаил Борисович послал князя Андрея Борисовича Микулинского встретить Ивана III и звать его к себе «хлеба ести».

Были тверские полки и на реке Угре под началом воевод князей Михаила Дмитриевича Холмского и Иосифа Андреевича Дорогобужского.

Лишь в начале 80-х гг. XV в. возмужавший Михаил Борисович начинает понимать, что Иван III готовит аннексию Тверского княжества и только ждет удачного момента. Поэтому Михаил в 1483 г. заключает договор с королем польским и великим князем Литовским Казимиром. Тверской князь пообещал ему свою помощь против всех врагов, Казимир же также обещал Михаилу помощь от всех врагов без исключения.

Договор этот с Казимиром был заключен на таких же условиях, как и все прежние договоры с Москвой. Тверской князь хотел сохранить самостоятельность Твери в союзе с Литвой, оставаясь относительно ее в таком же положении, как и раньше в отношении Москвы. Кроме того, Михаил Борисович, чтобы упрочить свои связи с Казимиром, стал хлопотать о браке с его внучкой.

Московский князь, узнав об этом, послал войска, которые разорили Тверское княжество. Как Казимир не помог новгородцам и Ахмату, точно также он не пришел на помощь и Михаилу.

Тверской князь не имел сил бороться с Москвой, а помощь из Литвы не приходила, и тогда Михаил послал к Ивану III владыку «и доби ему челом на всей воли его». Иван же из осторожности не стал сразу присоединять Тверь к Москве, но дал ей мир на выгодных для себя условиях. В результате были заключены две договорные грамоты, сильно отличавшиеся от прежних. Теперь тверской князь отказывался от равенства с московским князем и назывался младшим братом не только Ивану III, но и его сыну Ивану и приравнивался к удельному князю Андрею Васильевичу.[198] Михаил Тверской обязывался иметь с московским князем общих друзей и врагов, отказывался от союза с Казимиром, не имел права посылать к нему послов, не уведомив об этом московского князя. Если же Казимир пришлет своих послов в Тверь, то об этом необходимо доложить московскому князю. Также Михаил Борисович не имел права посылать послов в Орду без дозволения московского князя.

Постепенно вассальные князья покидают Михаила Борисовича и перебегают к Ивану III. Так, в 1485 г. два князя – Андрей Микулинский и Иосиф Дорогобужский – оставили Тверь и перешли на службу к московскому князю. Первому Иван дал Дмитров, а второму – Ярославль. Вслед за ними отъехали в Москву и многие тверские бояре. Хотя в последнем договоре, как и в прежних, говорилось, что «если которые земли и воды отошли от Москвы и Новгорода, или от Твери и Кашина, тем землям и водам суд и исправа на обе стороны», но, как видим, это условие не выполнялось.

Михаил Борисович попытался возобновить сношения с Литвой, но в Москве зорко за ним следили, и тверской гонец с грамотами к королю был перехвачен. Повод для сближения был вполне невинен. 7 февраля 1485 г. умерла первая жена Михаила Софья, дочь пинкого князя Семена Ольгердовича, и тот, не имея мужского потомства, решил посвататься к внучке короля Казимира IV. Но Москве нужен был повод, и Иван III стал укорять тверского князя. Тогда Михаил послал в Москву владыку Вассиана быть челом, но великий князь не принял его челобиться. Тогда были посланы князь Михаил Дмитриевич Холмский, Василий Данилович и Дмитрий Никитич Черед, но Иван III и видеть их не пожелал и стал собирать войско. Великий князь московский сам выступил в поход на Тверь 21 августа 1485 г. Иван III приказал и новгородцам во главе с боярином Яковом Захарьевичем идти на Тверь.

Любопытно, что артиллерией московского войска командовал небезызвестный Аристотель Фиораванти.[199]

8 сентября московское войско подошло к Твери, 10 сентября был подожжен посад, а на следующий день в стан к великому князю приехали тверские князья и бояре («кромольники», как их назвал летописец) и попросились к нему на службу.

В ту же ночь Михаил Борисович, «видя свое изнеможение», взял казну и убежал из Твери «с малою дружиною» в Литву.

12 сентября к Ивану III приехали тверской владыка Вассиан, происходивший из московских бояр, князь Михаил Холмский с братьями и сыном, а также другие тверские князья, бояре и земские люди и отворили ему город.

Иван III приказал всех тверичей привести к присяге и вместе с тем «отъ своеа силы беречи, чтобы ихъ не грабили». 15 сентября великий князь сам приехал в Тверь, где слушал обедню у Спаса.

Иван Васильевич увез с собой в Москву многих тверских князей и бояр, «а владыку Васиана съ Твери не свелъ». Тверь же он отдал своему сыну великому князю Ивану Ивановичу. Наместником в Твери был назначен боярин Василий Федорович Образец Добрынский.

Ряд летописцев откровенно указывают, что Иван III взял Тверь именно «изменою боярскою».

О князе Михаиле Холмском и о матери Михаила Борисовича есть следующие известия: «“Не добре верити тому, что Богу лжет”. Повеле же и княгиню тферскую, матерь княже Михайлову, поимати про то, что пытал у нее отсажения и камення драгого, и она рекла: “Сын мой все увез с собою в Литву”».

Ну а в самой Твери дела пошли по сценарию, отработанному Иваном III еще в Великом Новгороде, – массовые депортации лучших людей: тверских князей, бояр, богатых купцов и т. д. Их рассылали кого в Москву, кого – в места не столь отдаленные. По всему княжеству была полностью сменена прежняя администрация, места заняли неродовитые московские наместники. В Твери сел князь Федор Алабыш, в Старице – Борис Кутузов, в Зубцове и Опоке – Дмитрий Пешков, в Клину – Петр Лобан Заболотцкий, в Холме и Новом Городке – Андрей Карамышев, в Кашине – Василий Карамышев и т. д..[200]

Великий князь Тверской Михаил Борисович, приехав в Краков, просил у короля Казимира помощи в борьбе против Москвы. Но у Казимира и так хватало забот. Так, в 1484 г. крымские татары захватили Киев. Король и великий князь Литовский не только отказал тверскому князю, но и отписал об этом в Москву Ивану III.

Однако оставить зятя без куска хлеба Казимир IV тоже не мог. По некоторым данным, брак Михаила и внучки короля состоялся еще в Твери в 1484 г. Но не исключено, что в 1484 г. имело место обручение в Литве в отсутствии жениха, а брак был заключен уже в Литве после бегства тверского князя.

В итоге король дал Михаилу Борисовичу местечки Лососиная, Белавичи и Гощов в Слонимском повете и Печихвасты в Луцком повете.

В чем-то символично, что Михаил Борисович умер в 1505 г., в один год вместе с великим князем Иваном III, московским правителем, первым получившим прозвище Грозный.

Ни от первого, ни от второго брака Михаил Борисович потомства не оставил. Остальные тверские князья «нужной смертью» умерли в московских темницах. Так трагически пресеклась династия тверских князей.

В XIX в. в Несвижском замке показывали портрет молодой женщины в русском платье – дочери изгнанного тверского князя, вышедшей замуж за одного из Радзивиллов.

Вместо заключения

Финал «оптимистической трагедии»

За много веков к московским князьям намертво приклеился ярлык собирателей земли русской. Официальные историки утверждают, что только они могли собрать удельные княжества и сбросить в 1480 г. «иго» Золотой Орды.

Увы, нет ни одного документального подтверждения, что Иван Калита и его потомки до Василия II включительно мечтали о «великой России». Все они думали лишь о сиюминутных выгодах. Риторический вопрос: почему наши горе-историки и писатели хулят русских князей за то, что они не хотели оставлять земли своих дедов и идти добровольно в Московское княжество, а население их княжеств не желало помимо татарского ярма получить еще и московское.

Вот, к примеру, некий Юрий Лощиц пишет: «Олег [Рязанский. – А.Ш.] способен был сузить зрение на какой-то одной точке, надолго забыть напрочь про все остальное, про русское целое, которое больше Рязани, больше Москвы. Для него Москва, как и для многих его современников, все еще была одним из русских княжеств, ничем качественно от них не отличающимся. Ей просто везло и везет, но все это может сто раз измениться, вперед выступят другие, но и они возобладают лишь на время, условно, по указке ли Орды, по внутреннему ли согласию княжества-соседа».[201]

А вот пассаж о Господине Великом Новгороде: «Дань с них берут немалую? Та и со всех берут, даже с самых захудалых, безлапотных тверских да ростовских мужичишек. Разве то дань, что с новгородцев взимается? Они с каждой гривны огрызок за щеку прячут, сундуками все хоромы заставлены, так что и гостю ступить негде. И все недовольны Москвой. Да куда они денутся без Москвы-то в своем скудоумии? Сколько раз им Москва по первой же просьбе помощь посылала – от немца, от шведа, от той же Литвы, с которой нынче шушукаются… Нет, что ни говори, а легкомыслый народ новгородцы, заелись волей-то, упились ею как балованным медом, совесть свою с волховского моста на дно спустили… Ну так что ж! Не хотят по-доброму, можно и по-сильному».[202]

Ах, какие бескорыстные люди московские князья – защищают Новгород и Псков от врагов! Но почему же тогда, не получив достойной платы за защиту, не откланяться, а надо донага обирать вольные города, а их население делать своими холопами? Такая защита сейчас называется рэкетом. То, что Александр Невский один раз спас Псков от немцев, сейчас знает каждый школьник, а литовского князя Довмонта, десятки раз спасавшего Псков от врагов, знает лишь узкий круг историков. И это при том, что Александр Невский стал «казенным» святым – по указу московских князей, а потом Петра I, а вот Довмонт стал буквально народным святым, и чтят его простые люди без указаний сверху более пяти столетий. Вот, к примеру, в конце XVII в. казаков на Амуре окружило богдыханово войско. Помолились казаки святому Довмонту и побили косоглазых.

Хорошую отповедь нашим лжеученым дал известный историк А.А. Зимин в книге «Витязь на распутье». Замечу, что написал он ее в разгар «застоя» в начале 1970-х гг. Писал, естественно, «в стол», и опубликована книга была лишь в 1991 г.

«Панегиристы разных родов внушали читателям, что все было ясно и предопределено. «Москве самим Богом было предназначено стать «третьим Римом»», – говорили одни. «Москва стала основой собирания Руси в силу целого ряда объективных, благоприятных для нас причин», – поучающе разъясняли другие.

О первых – что говорить! Хочешь верь, хочешь нет. А вот о вторых – стоит. При ближайшем рассмотрении все их доводы оказываются презумпциями, частично заимствованными из общих исторических теорий, выработанных на совсем ином (как правило, западноевропейском) материале. Главная из них заключается в том, что создание прочного политического объединения земель должно было произойти вследствие определенных экономических предпосылок – например, в результате роста торговых связей. Указывалось еще на благоприятное географическое положение Москвы, и наконец отмечалась роль московских князей в общенациональной борьбе с татарами. Эти два объяснения не соответствуют действительности. Никаких «удобных» путей в районе Москвы не существовало. Маленькая речушка Москва была всего-навсего внучкой-золушкой мощной Волги. Поэтому города на Волге (Галич, Ярославль, Кострома, Нижний) имели гораздо более удобное географическое (и торговое) положение.

М.К. Любавский писал, что древнейшее Московское княжество сложилось на территории, обладавшей «сравнительно скудными природными ресурсами. Здесь относительно мало было хлебородной земли – преимущественно на правой стороне р. Москвы; не было таких больших промысловых статей, какие были в других княжествах, – соляных источников, рыбных рек и озер, бортовых угодий и т. д.». Транзитная торговля (о роли которой писал В.О. Ключев– ский) едва ли могла захватить широкие массы местного населения, тем более что начала и концы путей, по которым она велась, не находились в руках московских князей. Москва, писал П.П. Смирнов, «как торговый пункт не обладал преимуществами в сравнении с такими городами, как Нижний Новгород или Тверь».

Не был Московский край и средоточием каких-либо промыслов…

Ну а Москва? В районах, прилегающих непосредственно к ней, не было никаких богатств – ни ископаемых, ни соляных колодезей, ни дремучих лесов. «В результате хищнического истребления лесов, – писал С.Б. Веселовский, – строевой лес в Подмосковье, главным образом сосна и ель, уже в первой половине XVI в. стал редкостью». Уже в 70-х гг. XV в. появляются заповедные грамоты, запрещающие самовольную порубку леса.

Дорогостоящий пушной зверь был выбит. Только на юго-востоке Подмосковья сохранилась менее ценная белка. В первой четверти XV в. в последний раз в Подмосковье упоминаются бобры (на реке Воре). Поэтому зоркий наблюдатель начала XVI в. Сигизмунд Герберштейн писал, что «в Московской области нет… зверей (за исключением, однако, зайцев)».

Наиболее значительные места ловли рыбы располагались по крупным рекам, особенно по Волге, Шексне, Мологе, Двине, а также на озерах – Белоозере, Переяславском, Ростовском, Галицком и др.

Москва не была и тем единственным райским уголком для тех, кто желал скрыться от ордынских набегов, приводивших к запустению целых районов страны (таких как Рязань). Место было небезопасное: татары не раз подходили к Москве, Владимиру, Коломне и запросто «перелезали» через Оку. Гораздо спокойнее чувствовали себя жители более западных (Тверь) или северных (Новгород) земель».[203]

Мы теперь знаем, что Смоленск, Рязань и Тверь по сравнению с Москвой имели куда более выгодное географическое расположение с точки зрения речных и сухопутных путей, и через эти города проходил куда больший товарообмен.

Наконец Тверь и Смоленск находились на куда большем расстоянии от Орды, и вероятность неожиданных набегов на них татар была куда меньше, чем у Москвы. В XIII–XIV вв. набеги татар на Тверь или Смоленск неизбежно проходили по московским землям, которые столь же неизбежно разорялись. Тот же Смоленск не был ни разу взят татарами и лишь эпизодически платил им дань. Говорить, что Смоленское княжество было под татарским игом – просто нонсенс.

Смоленск, Рязань и Тверь имели вполне реальный шанс стать столицей единого русского государства. Эти княжества упустили десятки случаев сломать шею московским владыкам. Так, например, Олег Рязанский в 1380 г. мог нанести сильный удар в тыл московской рати и уничтожить Дмитрия Донского, у которого тогда не было дееспособных наследников. А сколько раз тверские и рязанские князья имели возможность уничтожить Василия Темного с его семейством? Причем даже без походов и битв, а просто зарезать в ходе «спецоперации», как, например, во время пребывания Василия II в Твери.

Даже в 1378 г. тверской князь Михаил Иванович, вместо того чтобы послать рать на Новгород вместе с Иваном III, мог вступить в союз с Новгородом. Господин Великий Новгород не имел сильной армии, но обладал фантастическими богатствами. На эти средства новгородцы могли нанять 10 или даже 50 тысяч западных наемников, которые бы по бревнышкам раскатали Москву. Ах, это было бы непатриотично – иноземцев привести на «святую Русь». А Василию III и Ивану III использовать татарские орды было патриотично?!

В этом-то и трагедия Смоленска, Рязани и Твери. Их князья не были ангелами, но они играли по правилам – неписаным правилам князей Рюриковичей, по которым они управляли Русью с IX по XV в. Да, многие князья желали прихватить волость соседа. Но, захватив волость, заключали с соседом мир. Ну а если в крайнем случае удавалось совсем согнать князя с его стола, то и тут побежденному давался «утешительный приз» в виде какого-либо захудалого удела.

Московские же князья захватывали все, что могли проглотить, и уничтожали не только князя-соперника, но и всю его семью, если, конечно, их не защищал могущественный сосед – Орда или Литва.

Своим возвышением Москва обязана прежде всего «татарскому батогу». Именно московские князья были самыми верными холопами татарских «царей». Они не только не пытались свергнуть ордынское иго, но и не на страх, а на совесть поддерживали его.

Как только создавалась серьезная угроза «татарскому игу», так сразу же туда устремлялась московская «пожарная команда». Восстала Тверь – ее надо сразу подавить. Допекли Орду новгородские ушкуйники – Москва начинает шантаж вольного Новгорода и т. д.

Важную роль в установлении господства Москвы сыграло приручение Иваном Калитой митрополитов, которые из духовных пастырей всея Руси, то есть всех русских княжеств, стали раболепными приказчиками московских князей. Не будем забывать, что митрополиты лишь формально были ставленниками константинопольского патриарха. После 1204 г. достаточно было привезти побольше «милостыни» в Царьград, и там ставили кого угодно. Фактически же митрополитов ставили в Сарае золотоордынские ханы и выдавали им ярлыки. Соответственно митрополиты вели проордынскую и промосковскую политику.

Бороться против потомков Калиты и ордынского ига русским князьям можно было, только обретя независимого Москвы и Сарая пастыря. Однако и тут сделать это князьям Рюриковичам не позволил их наследственный менталитет. Повторяю, они привыкли играть по правилам, что их и погубило.

История не имеет сослагательного наклонения, но есть достаточные основания полагать, что стань столицей Руси Смоленск или Тверь, наша страна пошла бы по иному, скорее всего по западному пути развития. Упрощенно это можно показать на следующем примере.

Массовые казни Ивана Грозного царские историки пытались объяснить психической болезнью царя. Делались попытки вообще исключить его из русской истории. Характерный пример – отсутствие Ивана IV на памятнике Тысячелетия России в Новгороде. Но попробуем сопоставить масштабы московских казней с числом жертв религиозных войн во Франции и Нидерландах, с Варфоломеевской ночью, с террором инквизиции в Западной Европе и т. д. И в сравнении с деяниями современников в Западной Европе Иван IV выглядит не таким уж и Грозным. Да и вообще Наполеон учил своего брата Луи, назначив его голландским королем: «Если про монарха говорят, что он добр, то его царствование не удалось».

Я же здесь отмечу принципиальную разницу. Во Франции и Нидерландах людей убивали десятками тысяч за то, что они оставили католическую веру и перешли в протестантизм. Но и католики, и гугеноты не давали себя резать как баранов, а дрались насмерть. Шла война за веру, замки, привилегии, титулы и т. д. Нравы были суровые, и горе побежденным.

На Руси же ничего подобного не было. Народ и даже аристократы усилиями Василия II, Ивана III и Василия III были превращены в сборище холопов, готовых даже самим повеситься по приказу хана, пардон, царя.

Несколько упрощая картину, можно сказать, что в Западной Европе всегда, а на Руси до XIV в. имело место внутрисословное равенство, то есть смерд равен другому смерду, бюргер равен другому бюргеру, князь равен другому князю, а великий князь (король) – лишь первый среди равных.

Советские историки обожали загонять историю в прокрустово ложе марксистских схем. Так, установление власти московских князей на Руси именовалось переходом от феодальной раздробленности к централизованному государству.

Но это лишь формальная сторона. На самом деле абсолютизм, скажем, во Франции имел мало общего с русским деспотизмом. Во Франции даже в самый разгул абсолютизма при Людовиках XIII и XIV имелась «система сдержек и противовесов» власти короля. Это была и католическая церковь, это была власть герцогов и принцев – родственников короля, это был общегосударственный (парижский) парламент, а также парламенты провинций французского королевства.

Наконец не стоит забывать и о простых горожанах. Марксисты превозносят роль народа, но в Москве «народ безмолвствовал» веками, за исключением трех случаев – Смутного времени, «разинщины» и «пугачевщины». И то в двух последних случаях заводчиками бунтов были казаки, которых считать русским народом можно было лишь условно.

Во Франции же горожане исправно платили определенные законом королевские налоги. Но как только какой-нибудь Людовик незаконно повышал их на пару сантимов, то лавочник закрывал свое заведение и лез в погреб за мушкетом. А наутро их величество изволили видеть дворец, окруженный баррикадами.

Возможно, выводы автора покажутся кому-то слишком резкими. Увы, я не изобрел велосипеда, а эти выводы новы только для отечественного читателя, который десятилетиями потреблял лишь информацию, которую ему дозволял потреблять всемогущий Главлит.

А вот одна из распространенных западных точек зрения на отечественное самодержавие: «В наиболее простом виде самодержавие – это система власти, при которой царю подчиняются его «рабы», в число которых входит служилая аристократия – закрытая социальная группа, обладающая монополией на принуждение остальной части населения. Отличие самодержавия от европейского политического строя заключается в том, что в государствах типа Англии, Франции и Пруссии власть была разделена между несколькими социальными группами: духовенством, горожанами, дворянством. Часто это оформлялось в системе представительских учреждений парламентского типа.

В Московии же вся политическая власть концентрировалась в руках правящего класса, причем он не имел серьезных конкурентов: церковь являлась своего рода «госдепартаментом», а экономические силы горожан и купечества были слишком слабы, чтобы играть какую-то политическую роль. Права сословий не были узаконены. Земский собор так и не стал учреждением, через которое элита могла советоваться с обществом».[204]

Примерно то же писал и русский князь Рюрикович Петр Владимирович Долгоруков, прямой потомок князя Михаила Черниговского: «Под влиянием татарского ига форма правления приняла характер самого абсолютного и варварского деспотизма… Татарское иго приучило представителей власти, особенно русских государей, смотреть на народ, как на стадо, которым они имели полное право свободно и безотчетно распоряжаться».[205]

Князь Долгоруков неоднократно называл Романовых монголо-германской Голштейн-Готторпской династией.

В странах Европы в X–XVIII вв. под самодержавием, то есть абсолютной властью монарха подразумевалось то, что монарх волен издавать законы по своему усмотрению, а затем править согласно им, а в России цари плевать хотели на свои же собственные законы. Это равно касается и Ивана Грозного, и Николая II.

И дело не столько в жестоких репрессиях против инакомыслящих, которые были свойственны всем русским царям, сколько в отсутствии каких-то, хотя бы неписаных правил в поведении царей.

Традиционный пример: царь Николай I, подавив восстание декабристов, повесил пятерых зачинщиков и сослал до 200 участников восстания в Сибирь. Вполне допускаю, что в случае военного мятежа в 1825 г. в Англии или во Франции было бы расстреляно или гильотинировано не 5, а 50 или 500 офицеров. Но ни одной жене мятежника не пришлось бы просить разрешения у властей переселиться, скажем, из Парижа в Марсель – поближе к месту заключения мужа. А у нас разрешение на переезд жен декабристов из одной точки империи в другую давал лично Николай I. Он же составил перечень имущества, которое декабристки могли взять с собой в дорогу, включая нижнее белье. Представьте себе на секунду французского короля или британского премьера, занятого столь важным государственным делом.

А Николай I был еще не самым глупым нашим царем. Возьмем Николая II, он лично перлюстрировал переписку всех своих родственников и министров. Без его разрешения не мог состояться ни один брак не только родственников, но и министров, и даже гвардейских офицеров.

Вместо того чтобы заниматься государственными делами, Николай II влезал в самые ерундовые вопросы. Вот, к примеру, вдова генерала в Нижнем Новгороде решила на свои средства открыть богодельню на 6 (шесть!) коек. Как вы думаете, чье разрешение на это потребовалось? Районного врача и исправника? Не угадали. Губернатора? Нет. Потребовалось Высочайшее соизволение самого Николая II. Недаром же Лев Толстой еще в начале царствования Николая II сравнивал его методы правления с методами кокандского хана.

И в Орде, и на Руси с XV в. царил ничем не ограниченный произвол. Единственным ограничением его было дурное исполнение приказов царя или… удавка.

А серьезно, при отсутствии «системы сдержек и противовесов» иной альтернативы быть и не может. Вспомним, сколько золотоордынских ханов умерли насильственной смертью. В России же умели хранить тайны, и историки долгие десятилетия спорят о причинах смерти Ивана Грозного и Петра Великого. Были ли это естественные причины, или сыграли свою роль яд и подушка?

В заключении я хотел бы сказать, что никогда, ни здесь, ни в других своих книгах я не ставил цель изобразить в черных тонах ход отечественной истории. Я лишь пытаюсь сказать правду и отправить царские, советские и «демократические» мифы на свалку истории.

Пусть была Русь объединена не самым этичным способом. «Не передавивши пчел, меду не есть», как любил говаривать король Даниил Галицкий. Но так или иначе, было создано великое государство, которым мы можем по праву гордиться. Благостные же мифы как ни приятны уху квасного патриота, могут только навредить России. Утаенные моменты истории – это страшное оружие в руках врага. Вспомним Прибалтику, Украину, Грузию.

Список использованной литературы

Алексеев Ю.Г. Походы русских войск при Иване III. СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 2007

Астайкин А.И. Василий III (историческая хроника). Т. I. Саров: ЗАО «ИНФО», 2004

Бариев Р.Х. Волжские булгары. История и культура. СПб.: Агат, 2005

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. М.: Рубежи XXI века, 2006

Борисов Н.С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2003

Борисов Н.С. Политика московских князей. Конец XIII – первая половина XIV века. М.: Издательство Московского университета, 1999

Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV веков. М.: Издательство Московского университета, 1986

Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Ю. Загадки Древней Руси. М.: Вече, 2000

Воинские повести Древней Руси / Составитель Н.В. Понырко. Ленинград: Лениздат, 1985

Гафаров И.А. От истоков к истине. Казань: Дом печати, 2002

Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV ст. Киев, 1895

Гордеева Л. Иоанн III Великий. Первый российский государь. Летопись жизни. М.: ИПО «У Никитских ворот», 2008

Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука, 2003

Гудавичюс Э. История Литвы с древнейших времен до 1569 года. М.: Фонд имени И.Д. Сытина; Baltrus, 2005

Гумилев Л.Н. От Руси к России. М.: Экопрос, 1992

Даркевич В.П. Путешествие в древнюю Рязань. Записки археолога. Рязань: Новое время, 1993

Даркевич В.П. Путешествие в древнюю Рязань. Рязань: Новое время, 1993

Дмитрий Донской. Сборник / автор и составитель Ю.М. Лощиц. М.: Новатор, 1996

Древнерусские княжества Х—XIII вв. / Под ред. А.Г. Бес– кровного. М.: Наука, 1975

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XV вв. Ч. 1. М. – Л.

Ермолин Е.А. Святой великий князь Федор Ростиславич Черный, Ярославский и Смоленский. Взгляд с порога III тысячелетия. Ярославль: Александр Рутман, 1999

Зимин А.А. Витязь на распутье. М.: Мысль, 1991

Иванов Н.М. История Литовско-Русского государства в именах и датах (Держава Гедиминовичей). СПб, 2003

Иванов Ю.Г. Старинные крепости России. Смоленск: Русич, 2004

Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) / Сост. Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1969

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М.: 1858

Иловайский Д.И. Собиратели Руси. М.: Чарли, 1996

Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. I. М.: Наука, 1991

Кирпичников А.Н. Россия XVII века в рисунках и описаниях голландского путешественника Николааса Витсена. СПб.: АО «Славия», 1995

Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994

Коган В.М., Домбровский-Шалагин В.И. Князь Рюрик и его потомки. Историко-генеалогический свод. СПб.: Паритет, 2004

Краеведческие записки. Выпуск VII. Ярославль: Верхне-волжское книжное издательство, 1991

Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 2003

Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М.: Издательство Московского университета, 1983

Куликовская битва. Сборник статей / Под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Наука, 1980

Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени у русских князей в Х—XVI вв. М.: ИНДРИК, 2006

Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации. М.: Издательство Московского университета, 1996

Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Кн. III. История Русской Церкви в период постепенного перехода ее к самостоятельности (1240–1589). М.: Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1995

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). Казань, 2002

Михаил Ярославич, Великий князь Тверской и Владимирский / Сост. Б.А. Николаев, Тверь, ЛЕАН, 1995

Модестов Ф.Э. Смоленская крепость. Смоленск, 2003

Панова Т.Д. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна. М.: ИНДРИК, 2003

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950

Повести о Куликовской битве. М. – Л-д, 1959

Повесть временных лет. Ч. 1–2. М., 1950

Полное собрание русские летописей. СПб, 1908

Похлебкин В.В. Татары и Русь. 360 лет отношений Руси с татарскими государствами в XIII–XVI вв. 1238–1598. М.: Международные отношения, 2000

Рапов О.М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства. М.: Высшая школа, 1988

Русские святые воины. Жития /Составитель В. Анищенков. М.: Спасский собор – «Держава», 2000

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества. М.: Наука, 1993

Сёмин В.А. Герои Смутного времени. Рязанское княжество. Рязань: РООД «Русские славяне», 2008

Скрынников Р.Г. Куликовская битва. Проблемы изучения. (Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М.: Издательство Московского университета, 1983

Скрынников Р.Г. Святители и власти. Ленинград: Лениздат, 1990

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I, II, III. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959—1960

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских, СПб, 1884

Уингейт Ф., Миллард Э. Викинги. М.: Росмэн, 1995

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М.: Московский рабочий, 1990

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304 гг. М.: Прогресс, 1989

Хрусталёв Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30–40 гг. XIII века). СПб.: Евразия, 2004

Чигринов П.Г. История Беларуси с древности до наших дней. Минск: Книжный дом, 2004

Широкорад А.Б. Дипломатия и войны русских князей. От Рюрика до Ивана Грозного. М.: Вече, 2006

Широкорад А.Б. Русь и Литва. Рюриковичи против Гедеминовичей. М.: Вече, 2004

Широкорад А.Б. Русь и Орда. М.: Вече, 2004

Широкорад А.Б. Тайны поля Куликова, М.: Вече, 2005

Шишкин Н.И. История города Касимова с древнейших времен. Рязань: Узоречье, 2002

Схемы

Смоленские князья (Схема № 1)

Смоленские князья

(потомство Давыда Ростиславича)

(Схема № 2)

Смоленские князья

(потомство Святослава Глебовича)

(Схема № 3)

Смоленские князья

(потомство Александра Глебовича)

(Схема № 4)

Примечания:

* Александр и Иван Дмитриевичи в начале XV в. перебежали к Ивану III.

** Дмитрий Дмитриевич с сыновьями остались в Литве, и род их там пресекся.

*** От Андрея Ивановича 10-е поколение – Петр Андреевич Вяземский (1792–1878).

Рязанские князья

(Схема № 5)

Рязанские князья (потомство Игоря Глебовича)

(Схема № 6)

Рязанские князья (потомство Олега Великого)

(Схема № 7)

Тверские князья

(Схема № 8)

Тверские князья

(потомки Михаила Александровича)

(Схема № 9)

Дополнительно

Смоленская земля в XII в. (По Л. В. Алексееву)

Печать смоленского епископа Мануила

Международные торговые пути Древней Руси

Укрепления Смоленска в XII в. Реконструкция Ю.Е. Каштанова

Рост территории Смоленской крепости в XII—XVI вв. (По Н.В. Сапожникову)

1 – Детинец и Успенский собор; 2 – Княжеский дворец в XII—XIV вв.; 3 – Пятницкие ворота; 4 – Днепровские ворота; 5 – Деревянная стена; 6 – Костыревские ворота; 7 – Крылошевские ворота; 8 – Заднепровские ворота; 9 – земляной вал XII—XV вв.; 10 – земляной вал XVI в.; 11 – тын Заднепровского острога

Герб смоленского князя  Юрия Федоровича. Из «Хроники Констанцкого собора 1413 г.»

Церковь Михаила Архангела (1191—1194 гг.) в Смоленске. а – западный фасад; б – план; в – поперечный разрез

Печать смоленского князя Мстислава Давыдовича

На ограде Иоанно-Предтеченского монастыря в Вязьме недавно появилась скульптурная группа: святая Юлиания с князем, но непонятно с каким. То ли это ее убиенный муж Семен Мстиславич Вяземский, то ли убийца Юрий Смоленский. Скорее всего последний, поскольку у него в руках меч. Но почему тогда над головой нимф? (Фото автора)

Церковь Михаила Архангела в Смоленске. Возведена князем Давидом Ростиславичем в 1191—1194 гг. (Фото автора)

Реконструкция городских укреплений Смоленска в XII—XVI вв.

I – большой старый город; II – большой новый город (земляной); III – Пятницкий конец; IV – Крылошевский конец; V – Заднепровский посад; 1 – Успенский собор; 2 – Пятницкй девичий монастырь; 3 – Печерский Еленский монастырь; 4 – Авраамиевский монастырь; 5 – Покровский Шировский монастырь; 6 – Петропавловский монастырь; 7 – Раскатная башня

Печать смоленского князя Федора Ростиславича

Святой благоверный князь Федор Смоленский и чада его Давид и Константин Ярославские

Пуло смоленское конца XIV в. из таблиц Геттингенской библиотеки

Перенос лодки черед волок. С гравюры XVI в.

Печать Смоленского князя Вячеслава Ярославича

Рязанское княжество в XII веке. (По А.Г. Кузьмину)

Рязанская земля в домонгольское время. (По. А.Л. Монгайту)

Собор, раскопанный в 1949 г. А.Л. Монгайтом в Старой Рязани. (Реконструкция Г.К. Вагнера)

Рост территории Рязани и ее историческое развитие:

А – Северный мыс («Кром») – с середины XI в.; Б – «Кром» и Северное городище (Средний город) – с середины XI в. по 1237 г. С этой ранней частью города связан обширный курганный могильник; В – Южное городище (Столичный город) – с середины XII в. по 1237 г. Вдоль главных улиц и на подоле обозначены участки наиболее интенсивной застройки. (По данным В.П. Даркевича)

План Рязани конца XII – первой четверти XIII вв. (По В. Даркевичу)

1 – «Кром»; 2 – Межградье; 3 – Оковские ворота; 4 – Борисоглебские ворота; 5 – Подольские ворота; 6 – Спасские ворота; 7 – Водяные ворота

Рязань. Каменные храмы, возвышавшиеся над рядовой застройкой. На переднем плане Спасский собор, за ним – Борисоглебский собор рязанской епархии

План Рязани конца XII – первой трети XIII вв. (По В. Даркевичу)

1. «Кром»; 2. Межградье; 3. Оковские ворота; 4. Борисоглебские ворота; 5. Подольские ворота; 6. Спасские ворота; 7. Водяные ворота

Панорама Рязани второй половины XII – первой трети XIII вв. (По Г.В. Борисовичу)

Рязань до разрушения ее татаро-монголами. (Вид с севера.) Вверх по Оке до устья Прони, где возвели цитадель на подступах к столице (Ново-Ольгов городок), тянется сплошная цепь сельских поселений

Рязань. Ряжские (Пронские) ворота с подъемным мостом через ров и прилегавшие части стен. На заднем плане Спасский собор

Рязань. Головной убор знатной горожанки

Монгольское нашествие на Северо-Восточную Русь весной 1238 г.

Валы древней Рязани. Современный вид

Раскопанные братские могилы защитников Рязани

Кольчуга святого князя Олега Рязанского

Меч святого князя Олега Рязанского

Рязанские города в XIV в.

Рязанское княжество в середине XIV в.

Крепость Переяславля Рязанского в XV—XVIII вв. (По Т.Н. Кудрявцевой)

Кремль: 1. Каменные Глебовские ворота; 2. Спасская башня; 3. Тайницкая башня с тайником и воротами; 4. Духовская башня; 5. Ипатьевская подъездная башня; 6, 7, 8. Безымянные башни; 9. Верхнесвятская восьмиугольная башня; 10. Рязанская восьмиугольная башня; 11. Введенская четырехугольная башня; 12. Безымянная башня. Верхний посад; 13. Большие Лыбедные ворота; 14, 15, 16. Безымянные башни; 17. Малые Лыбедные ворота; 18. Отводная башня; 19, 20. Безымянные башни; 21. Глухая наугольная башня; 22. Безымянная башня; 23. Московские ворота; 24. Отводная башня; 25. Глухая наугольная башня; 26. Оленинская башня; 27. Введенская башня; 28. Спасская башня; 29. Безымянная башня; 30. Водяные ворота

Рождественский собор в Рязани, построенный великим Рязанским князем Федором Ольговичем в 1410-х гг., перестроен и реконструирован в XVIII—XIX вв. (Фото автора)

В 2007 г. на Соборной площади Рязани установлен памятник Олегу Рязанскому, созданный под руководством Зураба Церетели

Князь Михаил Тверской. Старинная миниатюра

Крепости Тверского княжества в XII—XIII вв. (По А. В. Кучкину)

Тверское княжество в XIII в.

Великое княжество Тверское к 1322 г. (по В.А. Кучкину).

1 – границы княжеств; 2 – границы уделов; 3 – столицы княжеств; 4 – центры уделов; 5 – города; 6 – села; 7 – волости; 8 – населенные пункты, местоположение которых дано предположительно; 9 – удел великого князя Дмитрия Михайловича; 10 – удел князя Александра Михайловича; 11 – удел князя Константина Михайловича; 12 – удел князя Василия Михайловича

План города Твери.

1 – княжеский дворец; 2 – собор Спаса; 3 – епископское подворье; 4 – Отроч монастырь (XIII в.); 5 – Афанасьевский монастырь (перв. упомин. в 1375 г.); 6 – Федоровский монастырь (перв. упомин. В 1317 г.); 7 – Афанасьевский монастырь (перв. упомин. В 1297 г.); 8 – мост у Тьмацких ворот; 9 – мост у Васильевских ворот; 10 – Васильевские ворота; 11 – мост у Владимирских врот; 12 – мост к Волжским воротам; 13 – Никольский монастырь (перв. упомин. В 1386 г.). А – кремль, «город»; В – расширение («большой град кремль») в 1317 г.; С – укрепление посада, 1452 г.; М – торги

Современное изображение князя Михаила Ярославича Тверского. (Рис. Н.И. Белова)

Укрепления Твери в XVII в. (По А.С. Щенкову)

Архитектурные объекты Твери XVII в., отображенные на рисунке Николааса Витсена. Схематическая реконструкция А.Н. Кирпичникова.

1 – Владимирская проезжая башня; 2 – Степановская башня; 3 – Богоявленская башня; 4 – Благовещенский раскат; 5 – Благовещенские ворота; 6 – Степановская глухая башня, что против озерка; 7 – бык; 8 – башня, что против приказной избы; 9 – Тмацкие ворота; 10 – Никольская башня; 11 – Мельницкая башня; 12 – Наугольная башня; 13 – Спечевская башня; 14 – Волжская проезжая башня; 15 – бык, что на Владычне трубе; 16 – Владимирский раскат; 17 – Пречистенская башня; 18 – башня, что против богодельни; 19 – церковь Николы в Капустниках; 20 – Церковь Происхождения честных древ креста Господня; 21 – Спасский собор; 22 – церковь Благовещения; 23 – церковь Рождества Богородицы; 24 – церковь Федора Стратилата Федоровского монастыря; 25 – церковь Знамения Богородицы; 26 – церковь Ильи Пророка; 27 – церковь Воскресения Христова; 28 – церковь Успения пречистой Богородицы Отрочь монастыря; 29 – церковь Петра Митрополита Отрочь монастыря

Примечания

1

862 г. от Рождества Христова.

2

Повесть временных лет // Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) /Сост. Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1969. С. 35.

3

Повесть временных лет. С. 35.

4

Уингейт Ф., Миллард Э. Викинги. М.: Росмэн, 1995. С. 40.

5

Так, в 1876 г. германский историк Вильгельм Томсен прочитал в Оксфордском университете лекцию «Начало русского государства», где утверждал, что «русь IX в. – это шведы».

6

Повесть временных лет. М., 1950. Ч. 1. С. 13.

7

Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV ст. Киев, 1895. С. 3–4.

8

Рапов О.М. Русская церковь в IX – первой трети XII вв. Принятие христианства. М.: Высшая школа, 1988. С. 341–342.

9

Плинфа – широкий и плоский обожженный кирпич, являвшийся основным строительным материалом в архитектуре Византии и в русском храмовом зодчестве Х—XIII вв.

10

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959. Кн. I. С. 561.

11

Там же. С. 561–562.

12

Чигринов П.Г. История Беларуси с древности до наших дней. Минск: Книжный дом, 2004. С. 43–44.

13

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I. С. 615–616.

14

Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV ст. С. 296.

15

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М.: Московский рабочий, 1990.

16

Воинские повести древней Руси / Составитель Н.В. Понырко. Ленинград: Лениздат, 1985. С. 91.

17

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 142–143.

18

Речь идет о так называемой летописи Гази-Бараджи, впервые опубликованной на русском языке в 1993 г. в Казани в редакции И.М. Нигматуллина.

19

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). Казань, 2002.

20

Бушнов А. Россия, которой не было. М.: Олма-Пресс, 1997. С. 161–162.

21

Предположительно, ее отец Брячислав Василькович, сын полоцкого князя Василька Брячиславича, о жизни и деятельности которого историкам ничего не известно.

22

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 126.

23

Похлебкин В.В. Татары и Русь. 360 лет отношений Руси с татарскими государствами в XIII–XVI вв. 1238–1598. М.: Международные отношения, 2000. С. 31–34.

24

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 161.

25

Там же. С. 204.

26

В брак русские княжны обычно вступали в возрасте 12–17 лет.

27

Михаил Белозерский – сын Глеба Васильковича и татарской княжны Феодоры Сартаковны.

28

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 226.

29

По одной (и довольно спорной) версии Андрей – основатель рода князей Вяземских.

30

Ряд историков утверждают, что это был Дмитрий Александрович, но Дмитрий позже известен как брянский князь, так что был убит другой, неизвестный по имени сын Александра Глебовича.

31

Свое прозвище Иван Даниилович получил за привычку постоянно носить с собой большой кошель с деньгами – «калиту».

32

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII – первая половина XIV века). М.: Издательство Московского университета, 1999. С. 324.

33

Полное собрание русских летописей. СПб, 1908. Т. 10. С. 206.

34

Многие литовские князья XIV в. имели по два имени – языческое и православное, а некоторые – еще и третье, католическое имя. Смена веры у князей Гедиминовичей была нормой. Находясь в Литовской Руси, Гедиминовичи исправно исполняли православные обряды, а приезжая в этническую Литву, столь же исправно следовали языческим обрядам, возвращаясь на Русь, они опять становились православными и т. д.

35

Коригайло – литовское языческое имя. Но его носитель успел для начала креститься по православному обряду и получил имя Константин, а затем перешел в католичество и стал Казимиром. Подобно другим Ольгердовичам, он менял веру по ситуации: на Руси он исповедовал православие; приезжая в Польшу, становился католиком; вернувшись в Чернигов, опять становился православным, и т. д.

36

Видимо, отдаленный родственник князей Святославичей.

37

Первой женой Витовта была Анна, дочь Святослава Ивановича Смоленского.

38

Иловайский Д.И. Собиратели Руси. М.: Чарли, 1996. С. 163.

39

Города Руса, Ладога, Орехов, Копорье, Городец и другие.

40

В ряде источником его называют Лев Иванович.

41

В разных источниках она фигурирует как Улита и Юлиания.

42

Гудавичюс Э. История Литвы с древнейших времен до 1569 года. М.: Фонд имени И.Д. Сытина; Baltrus, 2005. С. 399.

43

Маршалок – некто типа бургомистра города.

44

Подробнее об этом рассказано в книге Зеньковича Н.А. Чья Белоруссия? (Границы. Споры. Обиды.) М.: К-Периодика, 2002.

45

Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси). С. 35.

46

Кулешов В.С. О происхождении этнонима Мурома и о топонимах Муромской округи. // Уваровские чтения-V. Муром, 2003. С. 63.

47

Подробнее об этом рассказано в моей книге «Наша великая мифология: Четыре гражданские войны с XI по ХХ век» (М.: АСТ, 2008).

48

Пока понятно, речь идет о Старой Рязани.

49

Даркевич В.П. Происхождение и развитие городов Древней Руси (X–XIII вв.) // Вопросы истории № 10, 1994 г.

50

Сёмин В.А. Герои Смутного времени. Рязанское княжество. Рязань: РООД «Русские славяне», 2008. с. 103.

51

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М., 1858. С. 22–23.

52

Коган В.М., Домбровский-Шалагин В.И. Князь Рюрик и его потомки. Историко-генеалогический свод. СПб.: Паритет, 2004.

53

Кир Михаил Всеволодович – удельный князь Пронский, единственный сын Всеволода Глебовича, удельного князя Пронского. С именем этого князя связана большая путаница как в летописях, так и в трудах историков XIX—ХХ вв. Кто-то называет его Кюр, кто-то – кюр. Дело в том, что по-персидский «кюр» – господин. Во всяком случае, в святцах имя Кюр (Кир) отсутствует, не встречается оно и среди славянских имен. Так что это скорее всего или прозвище, или летописец неправильно понял фразу «господин Михаил», написанную в татарском первоисточнике, в результате чего появился пронский князь Кир.

54

Впервые Белгород Рязанский упомянут в Никоновской летописи под 1155 г.

55

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 55.

56

Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации. М.: Издательство Московского университета, 1996. С. 136–137.

57

Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьевская летопись. Стб. 459.

58

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 84–85.

59

Воинские повести Древней Руси. С. 106–107.

60

Там же. С. 108.

61

Там же. С. 109.

62

Дж. Феннел, З.З. Мифтахов и др.

63

Даркевич В.П. Путешествие в древнюю Рязань. Рязань: Новое время, 1993. С. 245–246.

64

Воинские повести древней Руси. С. 111.

65

Даркевич В.П. Путешествие в древнюю Рязань. С. 247.

66

Воинские повести Древней Руси. С. 110.

67

Там же. С. 110–111.

68

Впервые Воронеж упомянут в Ипатьевской летописи под 1177 г.

69

Согласно З.З. Мифтахову, воевода Нянька на самом деле был Нанкай, правнуком булгарского князя Шамгуна и внуком Арбата Ос-Лоджа. С 1164 г. последний был воеводой Москвы. У него было двое сыновей – Азан и Батыр. Азан был отцом Гази Бараджа, а Батыр – отцом Нанкая.

70

Воинские повести Древней Руси. С. 89.

71

Там же. С. 89–90.

72

Гумилев Л.Н. От Руси к России. М.: Экопрос, 1992. С. 121.

73

Воинские повести Древней Руси. С. 90–91.

74

Власть князя в Новгороде и Пскове была существенно ограничена по сравнению с другими русскими землями. Там князь ведал обороной и частично внешней политикой. Во внутренние дела города он не имел права вмешиваться. Князь со своей дружиной жил вне города (цитадели) в специальном укрепленном замке (крепости). В мирное время ему подчинялась лишь дружина, а в военное – и рати Пскова или Новгорода. Вече могло в любой момент прогнать («показать путь») князя и позвать другого или вообще на какое-то время оставить землю без князя.

75

Воинские повести Древней Руси. С. 91.

76

Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 2003. С. 162–163.

77

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 169.

78

Сёмин В.А. Герои Смутного времени. Рязанское княжество. С. 128.

79

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 101–102.

80

Там же. С. 96.

81

Там же. С. 97.

82

Там же. С. 94–96.

83

Там же. С. 97.

84

Краткая история Рязанской епархии. Материалы сайта http://www.ryazeparh.ru/history/shorthist.htm.

85

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII – первая половина XIV века). С. 75.

86

Там же.

87

По другим сведениям, в 1338 или даже в 1342 г.

88

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских, СПб, 1884. С. 460.

89

Беклярибек в Золотой Орде в XIV в. являлся главнокомандующим, ведал дипломатическими сношениями с другими государствами, был высшим судьей и носил титул шейха, являясь одним из высших представителей духовенства.

90

Точная дата рождения княжича Ивана Ивановича неизвестна, но в летописи сказано, что 23 октября 1364 г. «на Москве князь Ивашко дитя преставился».

91

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 246.

92

Кажется, это первое упоминание Казани в русских летописях.

93

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 282.

94

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 246–248.

95

Синяя Орда кочевала между р. Яик и Аральским морем.

96

Шавырин В. Неделимое поле. //Родина, 1997, № 3–4. С. 94.

97

Там же.

98

Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М.: Издательство Московского университета, 1983. С. 52–53.

99

Сказание о Мамаевом побоище // Воинские повести Древней Руси. С. 238–239.

100

Его имя упомянуто в «Пространной летописной повести о Куликовской битве».

101

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 284.

102

Быков А., Кузьмина О. Олег Рязанский //«История» № 4, 2002 г.

103

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 286–287.

104

Куликовская битва. Сборник статей / Под ред. Л.Г. Бескровного. М.: Наука, 1980.

105

Цит. по: Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Ю. Загадки Древней Руси. М.: Вече, 2000. С. 358–359.

106

Там же. С. 359–360.

107

Ему принадлежало село Куликовка и около 1400 гектаров в районе так называемого Куликова поля.

108

Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Ю. Загадки Древней Руси. С. 370–372.

109

Повести о Куликовской битве. М. – Л-д, 1959. С. 66, 72.

110

Гафаров И.А. От истоков к истине. Казань: Дом печати, 2002. С. 11.

111

Скрынников Р.Г. Куликовская битва. Проблемы изучения. (Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). М.: Издательство Московского университета, 1983. С. 68.

112

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 272.

113

Куликовская битва. Сборник статей. С. 211–212.

114

Дмитрий Донской. Сборник / автор и составитель Ю.М. Лощиц. М.: Новатор, 1996. С. 238.

115

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 261.

116

Там же. С. 269.

117

Там же. С. 270–271.

118

Там же. С. 274.

119

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XV вв. Ч. 1. М. – Л-д, 1950. № 10. С.

120

Воинские повести Древней Руси. С. 282.

121

Там же.

122

Там же.

123

Там же. С. 282–285.

124

Там же. С. 288.

125

Там же.

126

Речь идет о ратниках Остея, которые в подавляющем большинстве своем были русскими, а этнических литовцев среди могло вообще не быть.

127

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 282–283.

128

Карач Мурза Оглан – личность довольно любопытная. Он был сыном караченского князя Василия Пантелеймоновича (Пантелевича). В 1339 г. Василий Пантелеймонович убил своего деда князя Андрея Мстиславича, а затем бежал в Орду. Там он женился на Фейзуле, родной тетке хана Тохтамыша. Его сын Карач Мурза принял ислам и стал приближенным Тохтамыша. Жизнь этой ветви караченских князей изложена в довольно интересном, но далеком от исторической правды романе русского эмигранта Михаила Каратеева «Русь и Орда» (М.: Современник, 1991).

129

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 125.

130

Там же. С. 134.

131

Там же. С. 126.

132

Там же. С. 128–130.

Воспоминание о гостеприимстве и пирах Олега, по-видимому, долго сохранялось в народной памяти. Вот как рассказывает предание об угощении, которое он задал татарским послам:

«И покрыли тот великий дубовый стол

Скатертьми браными,

И ставит на ту на скатереть браную

Мису великую из чистаго серебра, озолочену;

А в той де мисе озолоченой в наливе по украй

Кашица сарочинская

Со свежею рыбою стерляжиной от Оки реки;

А та де рыба стерляжина великая,

Самим боярством ловлена».

133

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 130–131.

134

Там же. С. 134.

135

Там же. С. 135.

136

Филатов С. Культ святого благоверного князя Олега Рязанского. Рязанцы отстаивают свое достоинство. Материалы сайта http://www.starover.religare.ru/print7075.html.

137

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. III. С. 325.

138

Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука, 2003. С. 138–139.

139

Там же. С. 141.

140

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 315.

141

Улу-Мухаммед действительно владел лишь западной частью Золотой Орды.

142

Цит. по: Зимин А.А. Витязь на распутье. М.: Мысль, 1991. С. 57.

143

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 152.

144

В тексте татарские царевичи именуются «служилыми», но это – позднейшая интерполяция.

145

Шемяка же предпочитал не платить ни одному хану. Любопытно, что по сему поводу Н.С. Борисов дюже возмущается: «Утаивание части ордынского «выхода»… все эти грешки Шемяки как-то не вяжутся с образом благородного рыцаря, борца за свободу, каким рисуют буйного Юрьевича некоторые историки» (Борисов Н.В. Иван III. С. 71). «Некоторые историки» – это явно про А.А. Зимина. А мнение же Борисова таково: раз платят «прогрессивные» московские правители, надо и всей Руси платить и пресмыкаться перед татарами.

146

Мифтахов З.З. Курс лекций по истории татарского народа (1225–1552 гг.). С. 312.

147

Похлебкин В.В. Татары и Русь. 360 лет отношений Руси с татарскими государствами в XIII–XVI вв. 1238–1598. С. 83.

148

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. III. С. 144.

149

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 146.

150

Там же. С. 149.

151

Там же.

152

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. III. С. 229.

153

Там же. С. 248.

154

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 157–158.

155

Астайкин А.И. Василий III (историческая хроника). Т. I. Саров: ЗАО «ИНФО», 2004. С. 213.

156

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. С. 160.

157

Там же. С. 163.

158

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. М.: Рубежи XXI века, 2006. С. 24.

159

Беляев И.Д. Русская земля перед прибытием Рюрика в Новгород. // Временник Общества истории и древностей российских, 1852. № 8. С. 87, 88.

160

Первое упоминание летописцев о Зубцове относится к 1216 г. Археологические находки показывают, что поселение у устья Вазузы существовало уже в XII в.

161

Воинские повести Древней Руси. С. 91.

162

Иванов Ю.Г. Старинные крепости России. Смоленск. Русич, 2004. С. 369 и др.

163

Ярослав Владимирович – сын псковского князя Владимира Мстиславича. В 1240–1245 гг. княжил в Торжке, будучи высланным Господином Великим Новгородом.

164

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950.

165

Современный Канев, город на Днепре в 100 км от Киева.

166

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 157.

167

Как, например, Коган В.М. на странице 671-й своего довольно достоверного справочника «История дома Рюриковичей» (СПб, Издательский дом «Бельведер», 1993).

168

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 163.

169

Никоновская летопись.

170

Историки называют его Ростовский. На самом деле Ростовским князем он станет лишь в 1286 г., а тогда 26-летний Константин Борисович не имел удела, но зато тоже побывал в походе на Кавказ в 1277 г.

171

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304 гг. М.: Прогресс, 1989. С. 191.

172

По Троицкой, Воскресенской и Тверской летописям брак Анны и Михаила заключен 8 ноября 1294 г., а по Лаврентьевской летописи – в 1295 г.

173

Михаил Ярославич Великий князь Тверской и Владимирский / Сост. Б.А. Николаев, Тверь, ЛЕАН, 1995. С. 41.

174

Борисов Н.С. Политика московских князей (конец XIII – первая половина XIV века).

175

Симония – взяточничество, в т. ч. торговля церковными должностями.

176

Слово «разрешил» следует понимать в значении «освободил» (от чего-либо), в данном случае от необходимости продолжать поход.

177

Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994. С. 103–104.

178

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. С. 111.

179

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 221.

180

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 222–224.

181

Старшим сыном убитого Михаила был Дмитрий (1298–1326 гг.), далее следовали Александр (1300–1339 гг.), Константин (1306/07—1346/47 гг.) и Василий (1318/19—1349/50 гг. или 1368 г.). То, что в Москву поехал не старший сын Дмитрий, а Александр, дало повод историку Н.С. Борисову предположить, что хан Узбек дал ярлык на Тверское княжество Александру, а не Дмитрию. Однако другие историки, а главное, летописи, считают тверским князем с 1318 г. Дмитрия.

182

Полное собрание русских летописей. СПб, 1908. Т. 15. Вып. 1. Столбец 41.

183

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1966. С. 83.

184

Историк А.А. Горский считал, что «по вопросу великого княжения Узбек принял неординарное решение: оно было поделено между двумя князьями. Ивану Калите достался Новгород и Кострома, а суздальскому князю Александру Васильевичу – Владимир и Поволжье. Очевидно, имевшие место акты неповиновения великих князей Владимирских (Юрия Даниловича и Александра Михайловича) привели хана к мысли о нежелательности того резкого усиления одного князя, которое неизбежно происходило при получении всего великого княжения… После смерти в 1331 г. Александра Васильевича Иван Калита вновь отправился в Орду. Здесь путем щедрых даров и обещания больших выплат ему удалось получить все великое княжение и вдобавок половину Ростова». (Москва и Орда, М., Наука, 2000. С. 61–62.) Видимо, Горский прав, но попытка раздела Великого княжества Владимирского ханом Узбеком оказалась неудачной и не сыграла особой роли в дальнейших событиях.

185

После смерти в декабре 1326 г. Петра Ратского патриарх Исайя поставил митрополитом киевским и всея Руси своего придворного клирика Феогноста.

186

Новгородская первая летопись. С. 343. Псковские летописи. Вып. 1. С. 17.

187

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. С. 232.

188

Кашинское княжество было уделом Великого княжества Тверского.

189

Скрынников Р.Г. Святители и власти. Ленинград: Лениздат, 1990. С. 8–9.

190

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. С. 172.

191

Полное собрание русских летописей. Т. 11. С. 84 (6892).

192

Цит. по: Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). С. 290.

193

В 1435 г. в битве при Вилькомире Свидригайло был наголову разбит Сигизмундом. И Борис Александрович Тверской был вынужден заключить докончание с победителем.

194

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. С. 209.

195

Там же. С. 210.

196

Борисов Н.С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 194.

197

Панова Т.Д. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна. М.: ИНДРИК, 2003. С. 120.

198

Младший брат Ивана III, удельный князь Углицкий, Звенигородский, а с 1480 г. – Можайский. Убит по приказу Ивана III в 1491 г.

199

Аристотель Фиораванти (около 1415 – около 1486), итальянский архитектор, инженер. С 1475 г. в России. Построил Успенский собор в Московском Кремле (1475–1479), участвовал в походах на Новгород (1477–1478), Казань (1482) и Тверь (1485) как начальник артиллерии и военный инженер.

200

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. С. 216.

201

Дмитрий Донской. Сборник / автор и составитель Ю.М. Лощиц. М.: Новатор, 1996. С. 121–122.

202

Там же. С. 23–24.

203

Зимин А.А. Витязь на распутье. М.: Мысль, 1991. С. 191–195.

204

Маршалл По, профессор Гарвардского универститета (США), «Выбор пути. Почему Москва не стала Европой». «Родина» № 11/2003. С. 27.

205

Долгоруков П.В. Перербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., Новости, 1992. С. 87.

Content

Александр Широкорад
Альтернатива Москве. Великие княжества Смоленское, Рязанское, Тверское

Раздел I Великое княжество Смоленское

Глава 1 Тайна основания Смоленска

Глава 2 Смоленск под властью киевских князей

Глава 3 Золотой век Ростислава Мстиславича

Глава 4 Дети и внуки Ростиславичи

Глава 5 Как смоляне избежали татарского ига

Глава 6 Приключения красавца Федора

Глава 7 Смоленск между молотом и наковальней

Глава 8 Гибель Смоленского княжества

Раздел II Великое княжество Рязанское

Глава 1 Предыстория Рязанского княжества

Глава 2 Рязань в великих усобицах Рюриковичей

Глава 3 Батыева рать

Глава 4 Рязань «под игом» 1240–1350 гг

Глава 5 Начало правления Олега Великого

Глава 6 Куликовская битва – мифы и реалии

Глава 7 Окончание княжения Олега Великого

Глава 8 Рязань и великая усобица наследников Дмитрия Донского

Глава 9 Гибель Рязанского княжества

Раздел III Великое княжество Тверское

Глава 1 Сколько лет Твери?

Глава 2 Тверь становится независимой

Глава 3 Михаил Тверской

Глава 4 Гибель Александра Тверского

Глава 5 Тверь в фарватере Москвы

Глава 6 Как князь Михаил пытался взять реванш

Глава 7 Гибель Тверского княжества

Вместо заключения Финал «оптимистической трагедии»

Список использованной литературы

Схемы

Дополнительно

Примечания