Артем Тихомиров

Буря и натиск

1

5 июня 1549 года. Злоговар.

Южная Дурландия.

Зона Фуин

Под прикрытием густого кустарника несколько гоблинов-разведчиков сумели подползти едва ли не к самой реке и залегли в небольшой ложбинке.

– Вот она – красота несравненная, провалиться ей на этом месте… Смерть Зеленым они ее называют, – проворчал Ржавый.

Лейтенант направил подзорную трубу на противоположный берег Килинвэ, рассматривая мощные бетонные укрепления. На старых гоблинских картах река обозначалась как Текучка, но эльфы, конечно, и ей дали другое название. Вряд ли хоть что-нибудь в Великом Злоговаре за три сотни лет осталось нетронутым изящными эльфьими ручонками.

Сказочник повел плечами, поправил каску. На листике травы перед его носом сидела жирная саранча. Гоблин сцапал ее и сунул в рот. Саранча захрустела, словно сухая галета.

– На нас, думаю, намекают, – сказал Ржавый, пихнув сержанта локтем. – Кишка, мол, у нас тонка эту баррикадку взять… Как думаешь?

Сказочник выпятил губы.

– Десять гвоздеметных гнезд… сектор реки пристрелян наверняка до сантиметра… и эти доты. Как подойдем?

– Как всегда, так и сейчас! – ответил лейтенант, поворачивая к Сказочнику зеленую ряху, инкрустированную узорами шрамов. Из-под козырька каски взирали усиленные броней надбровных дуг антрацитовые глаза; скулы выпирали по бокам морды, словно могучие ледяные торосы; здоровенный рот то ли улыбался, то ли скалился, не пойми, но на слабонервного явно произвел бы неизгладимое впечатление. – Поди, не в первый раз такое видим, старик.

– Верно. Однако переть на рожон неохота, – отозвался Сказочник.

Ржавый щелкнул зубами, сложил трубу и сказал:

– Так или иначе другого пути нет. В обход нам идти не позволят, потому что оставить эту милую штучку в тылу может только полный псих. А вообще – разве это позиция? В дельте Широкуна и покруче было.

– Слыхал.

– То-то. А там не чета этим укрепрайон был, скажу я тебе, – четыре линии обороны. Прежде чем мы с моря высадились, артподготовку с крейсеров вели часов шесть. Генерал Рыгун, болтают, по палубе флагмана бегал и голосил трехэтажным матом, пока ординарцы не увели его в каюту и не уложили спатеньки! Но взяли же плацдарм, никуда не делись. Потому – приказ и… дело чести…

Лейтенанта уважали и любили. С первого дня Реконкисты, с Первого Десанта на берег Отстоя лишь на таких и держалось наступление. Гоблины шли и шли вперед, невзирая на превосходящие силы противника и его более совершенное техническое оснащение. Ничем такого вот Ржавого не испугать, ничем не удивить. Всюду побывал лейтенант, дрался во всех уголках земли в сотнях кампаний – против людей, эльфов, троллей, гномов, – землю грыз, ледяной воздух глотал в горах, дышал ядовитыми испарениями в болотах. И теперь, когда речь шла о возвращении к Корням, он был тем паче неумолим. Истинный полевой командир, еще вчера вожак свободной бандеры на службе короля Харкплюя Брода Клыкастого, а сегодня вновь офицер регулярных частей. Подземная пехота, спецназ.

По-пластунски, приминая брюхом траву, подполз Слизняк. Сказочник отметил, что ползать по-научному эта деревенщина так и не научилась. Любому эльфу-снайперу ничего не стоило влепить в эту торчащую кверху задницу пулю.

– Берег чистый, – доложил гоблин, – на этой стороне ихних дозоров нету…

– Угу, – отозвался Ржавый, – а что Крокодил? Сможет на тот берег попасть?

– Опасно, – отозвался Слизняк с видом эксперта. Пехотная каска, покрытая камуфляжным рисунком, была ему мала и сидела чуть не на самой макушке. Нижняя челюсть словно паровой молот – таким инструментом впору чугунные болванки плющить. Одним словом, простой гоблинский парень, настоящий герой, готовый мчаться на край света восстанавливать справедливость. Подобных ему или Ржавому обычно изображали на пропагандистских плакатах. Стоит этакий шкафец с физией, словно секунду назад узнал, что враги сожгли родную хату (и выпили все пиво из ледника), и тычет в наблюдателя пальцем. Говорит, стало быть: «Если ты настоящий гоблин, вступай в ряды Армии Освобождения!!!» И бурлит у всякого неравнодушного внутри праведный гнев – речь-то идет ни много ни мало об отвоевании у эльфюг Исторической Родины! Как же можно в стороне оставаться? Когда-то с большого бодуна наемник Сказочник решил вступить в эту самую армию. Все-таки служил в подземной пехоте еще под началом легендарного Лукавого Зима. Чем он хуже других?

Однако за все надо платить, и за энтузиазм тоже – теперь он здесь, а за спиной месяц боев, переходов, стоянок, отступлений и мордобоя с себе подобными в часы отдыха.

«Вот это жизнь! Круто!» – подумал Сказочник, беря у лейтенанта подзорную трубу.

– Опасно ему! – фыркнул Ржавый, грозно посмотрев на Слизняка. – Пусть лезет, пробует! Так и передай!

Слизняк моргнул.

– Но там ихние эти – сигналки магические могут быть. Крокодил говорит, что, мол, не дело…

– Пускай не умничает! – проворчал лейтенант. – На крайняк – устроим бучу, прикроем. Позови мне сюда гобломанта нашего распрекрасного, только чтобы одна нога здесь, а другая в Крутизне!

Слизняк не стал долго размышлять над сей идиомой, в которой упоминалась древняя столица Злоговара, и уполз, все так же демонстрируя эльфам зад.

Сказочник навел трубу на обрывистый берег, на вершине которого укрепился противник. Бетонная инфраструктура была на уровне, тут без фортификационной магии не обошлось. Высота до основания стены не меньше семи-десяти метров песчаного сыпуна; просто так не вскарабкаешься. Многих придется положить, прежде чем штурмующие окажутся наверху, прикинул сержант. Ага, вот и башенки с амбразурами, и торчит из них не что-нибудь, а гвоздеметы «L-Rond-200», стреляющие стальными дюбелями со стандартной чаро-оболочкой калибра 15,5; и солдат увидеть можно. Приникли в прикладам, ждут, поглаживают пальцами спусковые крючки – значит, уже в курсе, что зеленые на другом берегу.

Сержант оскалил зубы, рассматривая напряженные лица эльфов – огромные глаза и крошечный ротик под острым носом. Чуют, куклы, всем своим утонченным ливером, что схлестнуться им судьба с Седьмым Ударным Батальоном Подземной Пехоты. С тем самым «Смердящим», о котором ходят легенды по обе стороны фронта.

Послышалось негромкое жужжание – звук, знакомый всем, кто воевал с эльфами в Злоговаре. Разведчики еще плотней приникли к земле, наблюдая за стрекозабром, порхающим над вражескими позициями. Две пары больших полупрозрачных крыльев отражали солнечный свет, и блики рассыпались, словно волшебная пыльца. Аппарат сделал круг и полетел через реку.

– Мигом срисует! – буркнул Ржавый.

– Да знают они уже, – ответил Сказочник, подтягивая к себе пистолет-камнемет и передергивая затвор. – Может, дать залп ему в рыло?

– Не надо. Раз знают про нас, так не поможет. Авось Крокодил под шумок сумеет пробраться. – Ржавый сплюнул, ухватил травинку и стал пожевывать как ни в чем не бывало.

По природе свой неустрашимый и наглый, Сказочник, не скрываясь, навел трубу на летательный аппарат. Пилот, сидевший в прозрачной кабине, скрючился в три погибели. На глазах – очки-консервы, в руках рычаги управления, ноги давят на педали на крошечной площадке под ногами. Стрекозабр наверняка защищен магическим экраном, и одиночные выстрелы ему нипочем, но если бабахнуть сразу из дюжины стволов, этажерка не выдержит. Не предназначены такие летайки для боя – лишь для разведки. Для воздушной драки у эльфов есть кое-что посерьезнее: бипланы-перехватчики, мини-дирижабли для бомбометания, большие цеппелины для налетов с высоты и прочая дрянь, позволяющая им удерживать господство в воздухе и немало досаждать гоблинам на театре военных действий. Армия Освобождения Злоговара, впрочем, в долгу не осталась. Научились зеленые воевать с эльфами и на высоте – нужда, как говорится, заставит, хотя природе гоблинской такая война не очень по душе.

Стрекозабр переместился к противоположному берегу реки и кружил над головами разведчиков.

Откуда ни возьмись появился давешний гобломант, один из батальонных магов сугубо племенной спецификации. Гобломантия была доступна лишь самим гоблинам и являлась своего рода секретным оружием, суть которого эльфы не могли понять потому, что, разумеется, гоблинами не были. С начала времен даже злейшие враги «цивилизованных» Детей Цветов использовали в войнах чары, хотя больше полагались на силу, выносливость и в не меньшей степени на твердолобость. Пролетели эоны, сменилось оружие и стратегия, но потребность в магии на войне только возросла. В Армию Освобождения специально набрали целый корпус гоблинов-чародеев, ведь отвоевывать Злоговар придется не у людей, даже не у гномов, а у самых что ни на есть… в общем, эльфюг – от которых, каждый маленький гоблин знает, все зло в мире.

Гробовщик был, как всегда, крайне недоволен своей судьбой. Его любимым занятием с начала Вторжения стало ворчание, скрежетание зубами, шипение и оплакивание своей участи. Жизнерадостное прозвище свое он оправдывал целиком, хотя, по мнению Сказочника, если быть точным, гобломанта следовало обозвать Нытиком. И не будь Гробовщик действительно хорошим чародеем, ему давно уже дали бы фирменного пинка из батальона и отдали под трибунал за пораженческие настроения и создание пессимистической атмосферы в рядах доблестных подпехов.

– Чего? – спросил Гробовщик, даже не думая обращаться по уставу.

– Надо пошуметь, приятель, – ответил Ржавый, указывая на противоположный берег. – Чтобы Крокодил смог пробраться на ту сторону, усек?

Гробовщик усек – дураком не был. Сказочник покосился в его сторону. Неопрятный, плохо подпоясанный, нечесаный, неумытый, в дырявых ботинках, гобломант больше напоминал дезертира, который уже неделю скитается по пересеченной местности в поисках пропитания. Глаза из-под насупленных бровей смотрели дико, словно у зверя. Говорили, что в боях при взятии Щелчка Гробовщик получил чем-то тяжелым по тыкве. Другая версия утверждала, что его шарахнуло вражьей магией. Третья вообще язвила насчет незавидной судьбины жертвы аборта… При самом Гробовщике подпехи старались не шутить. Учитывая скверный характер батальонного адепта, за зубоскальство можно было вполне получить файрболом в интересное место. Или проще – кулаком в глаз.

– Зачем? Что за ахинея? – спросил Гробовщик, рассматривая бетонные укрепления.

Ржавый пояснил свою мысль в деталях, повторяя приказ медленно, по слогам, словно разговаривал с придурком. С этим магическим типом надо было иметь гномское терпение.

Стрекозабр по-прежнему кружил над гоблинским берегом Текучки. Неясно было, заметил ли эльф на летайке Ржавого и его подчиненных, и если заметил, то чего ожидать после. При помощи магического кристалла шпион передаст информацию своим, на усмотрение командования, а там кто знает. Известно, что эльфы отличаются очень осторожной манерой ведения пехотного боя; на памяти Сказочника еще не было случая, чтобы Дети Цветов бросались в свалку очертя голову или без причины провоцировали противника. Сейчас у них хорошая позиция – и они об этом знают. На месте перворожденных Сказочник просто сидел бы и наблюдал.

Несколько минут он боролся с искушением влепить «покорителю неба» каменную пулю в брюхо, но командование приказало без надобности не рыпаться.

Перепалка между лейтенантом и гобломантом продолжалась недолго. Ржавый готов был пустить в ход кулаки, чтобы напомнить Гробовщику, кто в доме хозяин, и маг почувствовал, что дальше упираться не стоит. После отчаянной борьбы с собственным упрямством гобломант согласился пошуметь. Он уполз, шипя себе под нос проклятия в адрес всех эльфов вместе взятых.

– Теперь будет, – сказал лейтенант. Сказочник кивнул. Что бы там ни было, Гробовщик умел устраивать фейерверки.

Неожиданно вернулся Слизняк. Ржавый спросил у него, где его, скотину, носит так долго.

– Живот прихватило, – ответствовал рядовой.

– Нашел время!

Сержант Сказочник вернулся к наблюдениям. За исключением нечетких силуэтов гвоздеметчиков в амбразурах, ни одного вражеского солдата в обозримом пространстве. Неизвестно, сколько за укреплениями линий обороны, каково количество пехоты, есть ли тяжелые орудия, гостят ли где-нибудь в захудалом штабике эльфьи шишки-офицеры. Крокодил должен составить обо всем этом хотя бы примерное представление. Гоблин-оборотень был незаменим в таких вещах. Обернулся в эльфа – и вперед, иди себе, посвистывай, улыбайся и собирай ценные сведения. Если Крокодилу удастся пробраться внутрь, полдела сделано…

Вода в реке взбурлила, запенилась, пошла волнами. Казалось, со дна вот-вот всплывет нечто весьма немаленьких размеров. Как минимум, прикинул Сказочник, величиной с кашалота.

Гоблины затаили дыхание. Струхнув в первое мгновение, эльф-разведчик на стрекозабре бросился к своим позициям, но передумал и завис над землей на безопасном, как ему казалось, расстоянии.

Перворожденные, выглядывающие из амбразур, тоже наблюдали. Явление поражало своим идиотизмом. Сказочник открыл рот.

На берег, поднимая тучи брызг, вылезло чешуйчатое чудо-юдо непонятной породы и видовой принадлежности. То ли несси, то ли грифон, то ли феникс, то ли дракон-вилохвост. Гробовщик решил поразвлечься. Чудовище с тремя парами рогов и шестью глазами взмахнуло хвостом и шлепнуло им по поверхности реки. Капли воды взметнулись вверх, сверкая, точно осколки хрусталя. Рев чудовища напоминал трубный голос слона в брачный период, и эхо от сочной рулады пронеслось над пока еще мирными окрестностями.

На глазах у изумленной публики нечто выпростало из тела дополнительную пару конечностей, доведя общее количество до шести, и погрузилось когтями в береговой песок.

Гоблины видели, как созданное Гробовщиком чудище поднялось на задние лапы, подмигнуло эльфам и принялось исполнять дикий танец, состоящий из нервных телодвижений, кувырков и встряхивания черепушкой.

Бац – и на узких бедрышках твари появилась розовая юбка с оборками, а на голове – кружевной чепчик. Видок у тварюги стал невыносимо кокетливый.

Лейтенант проворчал что-то и сплюнул.

– Извращенец, – сказал Сказочник.

– Кто? – спросил Слизняк.

– Да Гробовщик.

– А-а.

Чудо-юдо разошлось не на шутку. Щелкая кастаньетами, оно танцевало и даже пыталось петь, хотя то, что вылетало из зубастой пасти, нельзя было назвать песней даже приблизительно. Интересно, а у Гробовщика тоже такие проблемы со слухом, подумал сержант, переводя взгляд на бетонные укрепления. Гвоздеметчики заерзали, стараясь не пропустить момент внезапной гоблинской атаки, которая вполне могла последовать за этим эффектным номером.

Опустившись на четвереньки, чудовище подняло хвосты и выпустило газы. Газы превратились в разноцветные шары; их было много, целая орда, и они стали медленно подниматься кверху. Почти красиво. Почти. Только шары эти больше пришлись бы к месту на каком-нибудь празднике, а не здесь, на передовой. Сказочник вспомнил свою работу в парке развлечений в Сойде, и ему стало муторно.

Шары все поднимались и поднимались, эльф на стрекозабре поспешил смотаться куда подальше, чтобы не столкнуться ненароком с одним из них.

– Ну и что это такое? – спросил Ржавый. – Детский утренник, что ли?

– Однажды мама подарила мне пару таких, зеленый и синий, – промычал Слизняк прочувствованно. – Мне было шесть лет.

Лейтенант изобразил по-драконьи многообещающую ухмылку.

– Какая еще мама? У таких, как ты, мам вообще не бывает! – сообщил он.

Слизняк вытаращился на него: известие было просто потрясающим.

– Как это? Не бывает?

– Вот так. Догадайся…

Рядовой задумался надолго, возможно, это займет его на несколько дней.

Гробовщик появился словно из-под земли, и на его роже было написано крайнее самодовольство. Крайнее и редкое, учитывая его увлечение пессимизмом и самобичеванием.

– Крокодил уже там, – сказал гобломант. – Я установил с ним связь…

– Что, в эльфа превратился наш красавчик? – спросил Ржавый ехидно.

– Типа того.

– А это? – Лейтенант указал на танцующее чудище на берегу. Сказочник подумал, не пора ли уже продавать билеты на представление.

– Это скоро кончится… – ответил чародей. – Может, пора смазывать лыжи? А то чую, что эльфюги не прочь дать в нашу сторону несколько залпов. Нервничают. Знаешь что, командир?

– Ну?

– Сдается мне, там у них все не по-детски. Я наладил зеркало, чтобы посмотреть, чего творится за укреплениями, но мало что увидел. Сигналки есть, простые самые…

– И?

– В общем, по моим прикидкам, пехтуры ихней там не меньше тысячи, много гвоздеметов, артиллерия, минометы, – сказал Гробовщик.

– И что? – вопросил грозный командир. За этим вполне могла последовать лекция на тему долга, мужества, доблести – добродетелей сугубо гоблинских, почитаемых наравне с умением бить морды по пьянке, вышибать лбами каменные двери подземелий и совершать подвиги на любовном фронте. Что настоящему гоблину минометы, вопрошала лейтенантская ряха. Что ему какие-то там эльфюги, количеством превосходящие зеленых вдвое? Вот в День Г так и было, а это чего? – подключились брови Ржавого, исполняющие танец праведного гнева. Раз уж укрепились, раз высадились, так вперед – до Полного и Окончательного Освобождения. Триста лет и три года томился Злоговар в ручонках эльфов, пора и честь знать, да и никакие гвоздеметы нас не остановят! До конца, так сказать, в атаку, смерть пожирателям вегетарианских котлеток, и вообще, напоминаю: хороший эльф – мертвый эльф!

Уловив всю эту богатую гоблинско-патриотическую гамму, выраженную так ясно на просторах того, что было лицом Ржавого, Гробовщик и не думал возражать.

– Если нам дадут приказ, мы пойдем и раздолбаем их всех! – сказал лейтенант. – Есть какие-нибудь возражения?

Сказал – отрезал!

У Сказочника возражений не было. Слизняк, в задумчивости шевеливший губами, ответил не сразу, а только после легкого удара по каске. Но и у него не было особого мнения на этот счет. Гробовщик растерял свое воодушевление и вновь погрузился в сладостный мир, где на каждом шагу честного гоблина поджидали сплошные неприятности.

Тем временем представление, устроенное гобломантом, вступило во вторую, самую впечатляющую фазу. Разноцветные воздушные шары достигли отметки метров пятидесяти, не обращая внимания на дующий с северо-востока ветер, и начали лопаться. Беззвучно. Каждый шар выбрасывал в воздух, подобно фейерверку, целые снопы разноцветного огня. Огонь рассыпался на тысячи искорок, которые медленно, будто снежинки, спускались к воде. Блики на рябистой поверхности делали реку похожей на зеркало.

Сказочник никогда подобного не видел, поэтому, залюбовавшись, не сразу сообразил, что лейтенант тянет его назад, вцепившись пальцами в рукав куртки.

– Валим отсюда! – прошипел Ржавый. – Пока эльфюги не прочухали, чем дело пахнет.

– А чем? – поинтересовался впереди Слизняк.

– Я тебе в лагере объясню, – пригрозил лейтенант.

Сказочнику жаль было покидать позицию – уж больно наверху было красиво. А что же тварь? Чудик, созданный Гробовщиком, носился по берегу, напевая дурным голосом какой-то романс, и размахивал кружевным чепчиком.

Исчезая в густом кустарнике, Сказочник обернулся и заметил, что над верхним краем бетонной стены торчат эльфьи головы. Головы эти, облаченные в каски с подбородниками, пялились в бинокли на противоположный край реки.

«До встречи», – подумал гоблин, проползая по едва заметной тропке следом за лейтенантом. Вопли твари-фантома еще какое-то время слышались позади, но вскоре стихли.

* * *

Мимо лагеря, расположившегося в развалинах деревушки, колонной шли войска. Мрачные морды-кирпичи, сжатые кулаки, тяжелая широкоплечая поступь. Фанатично сверкающие глаза освободителей Злоговара нельзя было скрыть ни многодневной усталостью, ни пылью, что покрывала идущих с ног до головы.

Сказочник и Гробовщик остановились, чтобы посмотреть.

Колонна по трое тянулась из-за угла слева и исчезала за пригорком справа. Ботинки трамбовали и без того спекшийся на солнце грунт, спины сгибались под тяжестью снаряжения – каждый тащил на себе здоровенный рюкзак и собственное оружие; позвякивали прицепленные к поясу котелки, коробки для магазинов, корды и кинжали, болтались у бедер сержантские планшетки.

Многие гоблины, успевшие за месяц боев стать ветеранами, нацепляли на себя трофейные эльфьи безделушки; встречались типы, сплошь покрытые фенечками. Браслеты, цепочки, амулеты ценились довольно высоко, их можно было продать или обменять на что-нибудь ценное. На лишнюю банку единороговой тушенки, например. У одного здоровенного, под стать троллю, пехотинца Сказочник заметил на шнурке, болтающемся на шее, отрезанные эльфьи уши. Подобные трофеи тоже не были редкостью. Встречались также пальцы и носы.

Гоблины подошли ближе.

– Вы откуда, парни? – спросил Сказочник.

– Пятая Пехотная… – ответил кто-то, махнув рукой.

Мимо Сказочника проплывали зубастые морды.

– Третья Горная Дивизия, брат…

– От Драконьей Отрыжки топаем…

Сказочник сплюнул в пыль. Все слышали, как гоблинам врезали под Отрыжкой неделю назад; неприятель смог зажать их в кольцо и бросил на некстати оказавшуюся в поле пехтуру конный корпус знаменитого бригадного генерала Вриаля Дафинга.

– После перегруппировки… – раздавались голоса.

– Теперь мы новый Семнадцатый Пехотный Полк…

– А где старый Семнадцатый? – спросил Гробовщик.

– Приказал долго жить! – проворчал один из зеленых.

– К Духам Предков отправился, – сказал другой, солдат явно в годах. Он даже не посмотрел на подпехов и протопал мимо со склоненной головой.

К колонне подскочили гоблины из «Смердящего», загомонили, обмениваясь новостями, передавая из рук в руки трофеи.

Полк двигался на северо-запад, огибая район, который в скором времени предстоит штурмовать подпехам. Поток солдат внезапно иссяк, и потянулась техника. Сначала грохочущие тентованные грузовики с боеприпасами и оружием, затем пуще прежнего загрохотали легкие танки – недавняя военная новинка, идею которой толкнули эльфы. Боевые машины, покрытые пластинами брони, несли в себе мортиру, заключенную внутрь обтекаемой башни, и гвоздемет в передней части. Сказочник видел гоблинские танки в бою и не мог сказать, что они составляли уж очень сильную конкуренцию эльфийским. Но лиха беда начало, как говорят люди.

Колонна из двадцати машин с торчащими из башен командирами экипажей прошла, а за ней потопали слонопотамы, волокущие тяжелые орудия. Звери сопели и пыхтели, сотрясая землю, а погонщики-тролли знай себе размахивали кожаными плетьми. Одна из зверюг, достигающая в холке высоты десяти метров, на глазах подпехов навалила здоровенную кучу. Погонщик наступил в дерьмо и зарычал от злости под хохот наблюдавших за сценой гоблинов. Взбешенный тролль обрушил свою злость на слонопотама, и тот выдал в ответ весьма продолжительный трубный звук внушительной кормой. Вонь была такая, что даже гоблины заорали от возмущения. Их словно ветром сдуло.

– Жрать охота, – заявил Гробовщик, почесывая затылок. Ему было все нипочем. Каску он прицепил на специальный крючок на груди, провел рукой по физиономии, поглядел на ладонь, будто хотел найти так что-то интересное. – Пошли, сержант, посмотрим, чего дают.

С походной кухни тянуло чем-то вкусным, запах расползался по окрестностям. Гоблины потащились на другой конец лагеря. Большая часть солдат спала в палатках, разбитых прямо на центральной улице деревеньки и поблизости от нее. Некоторые из них расположились под худыми крышами глинобитных лачуг. Офицеры, конечно, отвели для себя самый не пострадавший от времени дом, вероятно, когда-то принадлежавший местному старосте.

Место Сказочника было в хижине вместе с другими сержантами, однако ночевать он предпочитал под открытым небом. Вонь под крышей была омерзительной. Эльфы ведут мощную антигоблинскую пропаганду, рисуя их грязными животными, дикарями и варварами. Гоблины то, гоблины се, гоблины такие-растакие. Спят со свиньями в хлеву, не прочь добавить в свой рацион порцию-другую свежего навоза, что никакой помойкой их не смутишь, что рождаются и подыхают в грязи. Гоблины-де лишены всякого эстетического чутья. Неприхотливость и стойкость к трудностям эльфийские пропагандисты извратили на корню, не желая и не умея понять разницы между «животностью» и непосредственностью. Насчет варваризма Сказочник был согласен. Гоблин – существо естественное, не оторвавшееся от природы, чем давно славятся опухшие от собственного эстетизма эльфюги. Поэтому «варвар» в устах пропагандистов Шелианда (так эти стручки обозвали Великий Злоговар) звучало скорее комплиментом, чем оскорблением. Вне зависимости от желания эльфов Злоговар вновь станет гоблинским.

Реконкиста – и никаких гвоздей, как сказал генерал Гремящий, командующий силами вторжения.

«Смерть эльфам! Здесь был Сопля!» – нацарапал какой-то солдат на стене дома, рядом с которым стояла полевая кухня. Под навесом толкашились кашевары.

– Жрать давай, – мрачно потребовал Гробовщик у главного блюстителя провизии, за что в ответ получил от громилы с закатанными рукавами цветастый монолог насчет всяких там дармоедов. У Чмокалы все были дармоедами – ко всем он относится одинаково, что к офицерам, что к рядовым. Чмокала тоже время от времени проклинает судьбу. Раньше он работал поваром в ресторане и получал неплохие деньги, а теперь, видите ли, погнавшись за воинской доблестью, прозябает среди недоумков. Сам-то он был недоумком другим на зависть и силищей обладал завидной. Пальцами мог согнуть толстую чугунную кочергу, а двумя руками завязать ее в красивый бантик.

Ругаясь, повар тем не менее выдал им по порции гороховой каши с жареными улитками и сухарями, пожелал приятного аппетита и побыстрее загнуться.

– Мне бы быть таким оптимистом, Чмокала, – сказал Сказочник, отходя от котла.

Здоровяк погрозил ему большущим половником и разинул пасть. В ней кое-чего не хватало – зубов через одного.

– За компотом придем, – предупредил Сказочник. Компот, как он успел заметить, сегодня был из волчьей ягоды с добавлением рябины и вороньего глаза. Его любимый. Почему-то напоминал далекие деньки голоштанного детства в трущобах Дырявой Подметки. И с чего это сегодня тянет на… есть такое эльфье словечко – ностальгия… вот на нее и тянет… Тьфу, подумал гоблин, не к добру, ясно дело…

Гробовщик успел куда-то смыться. Сказочник поискал его глазами и обнаружил чародея в тенечке под деревом. Гобломант сидел на земле и жевал кашу с отрешенным видом. Таких выражений даже на самых что ни на есть мужественных мордах Сказочник успел навидаться. В основном у неопытных солдат, пребывающих в ступоре после первого тяжелого боя. А вот Лукавый Зим когда-то учил Сказочника: не забивай голову, словно какой человеческий философ, всякой пакостью – легче жить, а главное, воевать будет. Не тот гоблин пошел, не какой был в стародавние времена, все шевелить извилинами норовит… Раньше только отмашку дай – и понеслась бандера в бой до победного конца, а сегодня?.. Ну тот не тот, а даже гоблины при всей своей выносливости, какая и не снилась ни одной другой расе, склонны чувствовать предел. Другое дело – показывать усталость и опустошенность настоящий гоблин не имеет права. Особенно в солдатском ремесле.

– Чего грузишься? – спросил Сказочник чародея, плюхнувшись рядом.

– Тебе какое дело? – проворчал Гробовщик.

– Кислый ты какой-то, приятель.

– Ты больно сладкий! – Гобломант поглядел на него вяло и сумрачно, словно осел, которому до смерти надоело, что его заставляют идти.

– Ты кем был до войны?

– Не твое дело.

– Почему?

– По кочану, сержант.

– А все-таки?

– За такие расспросы у нас в свое время по лбу получали… – Гробовщик набрал полный рот каши, скривился, но выплевывать не стал. Чмокала готовил хорошо.

– А это где и у кого у вас?

Сказочник широко улыбнулся, обнажая клыки. Нижний слева был наполовину отломан.

Гробовщик покачал головой и вздохнул.

– Башня и грязные кастрюли, – сказал он.

– Чего?

– Я жил в башне и был слугой мага, человека… – сказал Гробовщик. – Попал к нему случайно – подобрал сердобольный дедушка на улице, а потом заставил отрабатывать баланду. Мыть, убирать, стирать, чистить кастрюли, посуду для лаборатории, кипятить в тазу его подштанники. Готовить даже, когда кухарка-курвища отгул брала. О, это был просто праздник какой-то. Интересно?

Сказочник не донес ложку до рта.

– Так это он тебя обучил чародейским штучкам?

– Ага, держи карман шире! Во мне он видел исключительно слугу. И с чего бы это ему думать, что какой-то гоблиненок может шарить в высоком искусстве? Пшик – и ни фига больше.

– Так это когда было?

– Давно.

– И…

Над деревушкой, жужжа, пролетел гоблинский самолет-биплан. Сказочник проводил его глазами. Кажись, разведчик.

– Он не знал, что я грамотный, поэтому даже не прятал от меня свои книги, – сказал Гробовщик. – Зачем? К тому же у дедули был склероз. Видел бы ты, чего он исполнял, когда находился не в форме, особенно после вчерашнего… хе! После его выкрутасов лаборатория всегда походила на большую помойку… Убираться в ней приходилось по полдня, а потом еще никакой благодарности. Придет, значит, хозяин, работу принимать, стоит под градусом, шатается, щурит глазки влажные… – Гоблин оскалился. – Затем перевернет стол с посудой и всяким прочим, который я только что привел в порядок, да как заскрипит, клоподав мохнозадый: почему беспорядок, в крысу превращу! Однажды меня достало, я стою и не двигаюсь с места, думаю: ну преврати, чего торчишь тут, преврати! Лучше крысой быть, чем у тебя в слугах!

– А чего не сбежал?

– Попробуй сбеги. Специальные чары он наложил на все окна и двери своей поиметой башни. Если я слишком отдалялся от нее, то начинало меня всего корежить, плющить и колбасить… не по-детски, Сказочник, колбасить. Представь самое могучее похмелье в своей жизни и умножь его раз в двадцать. Примерно вот так. С другой стороны, так и так бежать мне было некуда. Ни дома, ни своих-родных. Было как-то наводнение с Зримдалле, так все и потонули.

Сказочник скривился.

– Не повезло тебе, братан. Ну так не превратил он тебя в крысу?

– Не-а. Кишка у дедули была тонка. Его специальность-то при городе была связана с погодой. Трансформацию он так и не освоил за всю жизнь, хотя книг на эту тему в библиотеке его было умотаться… Бесталанщина, короче.

– Как? Бесталанщина? – захохотал Сказочник.

– Я знаю, чего говорю.

– Ну-ну…

– Не егози, сержант, все так и было! – пророкотал гобломант. – В Ямфельсе он погоду делал, штатный маг был, в масштабе графства. А если бы шарил в тех искусствах, которые в книгах его описываются досконально, то был бы, пожалуй, советником местного короля.

– Как же ты от него свалил?

– Не свалил, – мотнул головой Гробовщик. – Не мог я свалить, пока он жив.

– Значит, того… – Сказочник изобразил нечто: кому-то на кумпол опускается тяжелая палка десятисантиметровой толщины.

– Я думал об этом каждую ночь, когда лежал на куче соломы в тесной каморке. Строил планы мести дедуле, рассматривал разные варианты. Много раз у меня была возможность даже просто двинуть ему так, что он и костей бы вовек не собрал. Мог. И удрал бы потом из башни, ибо чары рассеялись бы после смерти хозяина. Одно удерживало – книги, знание. Я быстро смекнул, что умею кое-что, что природная сила есть… Знал о гобломантах от матери, потому как мой дед был одним из них. Надо было лишь терпеть, ждать, грызть свою неволю, подгрызать ее, чтобы скинуть в один прекрасный день…

Сказочник подумал, что Гробовщик гораздо образованней, чем принято думать. И гораздо загадочней. Многие вот так – на виду одно, внутри другое. Гоблины, отягощенные грузом знаний, как правило, скрывают сей «недостаток» от более традиционных своих собратьев, чтобы не стать предметом шуточек и разных утонченных издевательств.

– Хм… значит, так ты и научился чароплетению?

– Ну. Я таскал у старикана книги и читал по ночам. Читал, упражнялся, чувствовал, как пробуждается моя сила, день за днем. Новые заклинания стали получаться сами по себе, почти сразу, с первого захода. Однако магия это была человеческая, не своя… Я использовал ее лишь как таран, чтобы пробиться в глубину, чтобы манипулировать силами, подвластными лишь гоблинам.

Гробовщик посмотрел на сержанта, и взгляд его мигом потух, из голоса исчезло воодушевление; будто он решил, что слишком сильно приоткрыл потайную дверь.

Сказочник знал многих неплохих парней в этой войне, но большая часть из них погибла. В «Смердящем» он был всего полторы недели и не успел толком составить представление обо всех подчиненных. Рассказ Гробовщика вдруг сделался для сержанта чем-то вроде откровения (тоже, мать его, эльфийское словечко).

– Понятно…

Две следующие минуты были наполнены задумчивым чавканьем.

– Ладно, ты стал гобломантом, – не выдержал Сказочник. – Долго это заняло времени, учеба, в смысле?

– Не-а. Пятнадцать лет.

Сержант поперхнулся.

– А ты думал? Это тебе не кашу варить. И не в академии и не в школе магии я знания выцарапывал, и не в лесной общине, где гобломантов натаскивают, а, по сути, в плену у этого старого пенька. Ну и попутно строил планы мести!

– А дальше? Не томи, чародей!

– В тот день, когда я почувствовал в себе настоящую силу, когда выучил наизусть и тайком, чтоб им пусто, освоил три сотни заклинаний, я понял: надо действовать. Зажился дедуля в этом мире, угомониться и на покой вековечный отправляться не желает. План был таков – проникаю я в светелку к магу и затыкаю ему нос и рот. Сопротивляться бы старый дурень все равно не смог бы. После этого я взял бы в рюкзачок самые ценные книженции – и поминай как звали. Однако не по плану пошло, с вечера дедуля нарезался винца крепкого да спать пошел, я думаю, ну вовсе никаких проблем. Еле полуночи дождался, все уже собрал. Пробираюсь, значит, к магу в комнату. Вижу, он лежит, наполовину с кровати свесился, одна рука на полу, башка запрокинута, взгляд стеклянный. Сам весь побагровел, курвин сын. Дохлый, короче, оказался! То ли апоплексический удар по пьяни случился, то ли сердечный приступ – один хрен! – стал я вдруг свободным. Знаешь, от такой новости едва чердак не оторвало. Схватил свой скарб, книжки и дал деру. Выбрался из города, шел, почти бежал два дня, на север в Зримдалл. Там-то все свои, гоблин гоблина в случае чего не выдаст. Затаился, жду, но никто меня искать и преследовать и не думал. Такая вот бодяга, сержант. Теперь вот я чародей, служу в подземной пехоте… и думаю, какого хрена меня сюда занесло, на фига мне нужен этот Злоговар?! Что за судьбина такая! Эххх…

Сказочник покосился на гобломанта. Именно сейчас откровение вполне могло перерасти в традиционный разговор «за жисть». В бытность свою рядовым в батальоне Лукавого Зима Сказочник вволю наслушался соплистых историй о далеком и прекрасном детстве и отрочестве. Здоровенные бугаи, способные одним своим видом насмерть перепугать слонопотама, на передовой становились удивительно сентиментальны. Их стенания иной раз дали бы фору любому декадентствующему эльфийскому хлыщу из высшего общества, где модно падать в обморок и прикидываться бледным юношей со взором горящим… Сам капитан Зим терпеть не мог подобного слюнтяйства и выкорчевывал эльфью манеру мотать сопли на кулак самолично своим железным кулаком. Ржавый пользовался той же методой и не допускал морального разложения рядов.

Интересно, собирается ли разложиться Гробовщик? То есть окончательно впасть в противный гоблиньей природе пессимизм? Пока Сказочник размышлял над этим, чародей поднялся на ноги и разогнул спину с хрустом и оханьем.

– Пойду за компотом, – сказал он.

– Эй, погоди, Гробовщик…

– Ну чего? – прорычал тот, поворачиваясь на каблуках.

– Почему ты пошел на войну? По мобилизации тебя ведь не брали?

– Нет. В Зримдалле я в списках не значился.

– Так кто тебя тянул? Деньги?

– Не-а.

Начал наклевываться дождь, небо затягивалось сырыми, размашистыми, тяжелыми тучами. Вдалеке погромыхивало.

Гоблины потопали в сторону кухни, где рядом с котлом обосновалась кучка новобранцев.

– Так ты сказал, что на фиг тебе нужен… Злоговар! – прошептал Сказочник, останавливая Гробовщика в отдалении. – Зачем же тогда?

– Какой ты приставучий, Сказочник… Тебе надо было дать кличку Прилипала…

– У меня во взводе есть Прилипала… Это не ответ.

– Хочешь знать, почему я здесь? Наверное, тебе, умнику, это хотелось услышать? – скривился гобломант.

– Точно.

– Все просто. В отличие от других я точно знаю, когда и где сдохну. Произойдет это именно в Злоговаре!

Начался дождь, капли застучали по головам гоблинов.

* * *

Дело было так. Забрался Крот в окно к одной девице и намеревался хорошо провести времечко, как случалось уже не раз и не два за последние три недели. О да, ребята! Дочка у старейшины была ого-го, всем гоблиншам на зависть. Ладная, сильная, фигуристая дальше некуда, парни, вы бы увидели, так пальчики облизали!.. Ну вот, а темнота, всем известно, друг молодежи. Да схватила Крота девица горячая (в одной ночнушке, между прочим), да приобняла жарко, у бедняги чуть мозги не расплавились и штаны не превратились в вулкан. Сами понимаете. «Твоя я навеки, Кротик мой любимый!» – шепчет, обдавая жарким дыханием в ухо. «Деточка, – отвечает молодой и ядреный гоблин. – Я тебя поведу к самому краю Вселенной и… тому подобное… звезду подарю, рейтузы в полоску, килограмм соленых паучков, когда на ярмарку пойдем, выиграю в тире плюшевого человека… ты поняла, короче!» Гоблинша вздохнула и ответила, бросая возлюбленного на кровать: «Поняла, короче!» Словно в первый раз, тот самый первый раз… Крот почувствовал себя на самом седьмом из всех небес и наиболее счастливым гоблином на свете. В тот день, когда он нанялся на ферму к Горошнику, некие таинственные звезды соединились в сложную фигуру судьбы, которая позволила Кроту повстречать свою любовь. Фермерова дочка стрельнула в него глазами, когда он, молодой и красивый, возился с трактором, и их жаркие сердца, так сказать, склеились навек!

Уже в разгар любовной утехи, когда в целях соблюдения тишины гоблинша закусила подушку, послышался треск. «Чего это такое?» – спросил Крот, подняв голову от роскошных арбузных грудей красавицы. «Не знаю, – ответила та, – не останавливайся!!!» Они продолжили, ускоряя ритм своей любви, пока не случилась маленькая катастрофа с большими последствиями для обоих. Жила красотка на чердаке, надо сказать, довольно ветхом, главным образом страдающим хилостью половых досок… Даже обычная ходьбы вызывала порой натужный скрип под лодыжками фермеровой дочки, чего уж говорить об энергичных и страстных игрищах молодых организмов. И это случилось. Под монструозный скрежет, скрип и хруст кровать с любовниками провалилась на второй этаж, пролетела четыре метра и со всей дури хряпнулась в нежилой комнате. Вслед за кроватью в пролом слетел целый ворох пакли, пыли, песка, скопившихся между перекрытиями, а также сломанные доски и тумбочка, свернутая вихрем любви с места и утянутая за собой. Она-то и приземлилась на макушку Кроту, когда тот, спружинив всем телом о немалые формы гоблинши, взлетел кверху и вернулся обратно. Несчастная тумбочка, хоть и была сделана из прочного дерева, не выдержала столкновения и разлетелась на части. Возлюбленная Крота, выпав в осадок от такого экстремального катапультирования, возлежала в чем мать родила на засыпанном мусором матраце и не могла вздохнуть. Наконец громогласно чихнула и… Голова Крота высунулась из-за края кровати. «Со мной порядок!» – сказал он, чтобы возлюбленная не волновалась. Что настоящему мужику тумбочкой по голове? Не такое бывало. Вот однажды Кроту в башку прилетел… Ну с ним-то было все в порядке, но вот девица чего-то захрипела. «Чего?» – спросил Крот, поднося свое ухо к ее ротику. Попыток сказать было несколько, и наконец одна увенчалась успехом. «Братья!» – прохрипела гоблинша, и тут до Крота дошло…

Дом наполнился грохотом, голосами, рычанием. Горошник с сыновьями никак не могли сообразить, то ли их ограбили уже, то ли еще в процессе, то ли на дом, по велению Богов Подземного Мира, брякнулся метеорит. В процессе поисков предположений высказывалось множество, но ни одно, конечно, не соответствовало действительности. Братья и отец знали девицу исключительно как личность целомудренную.

Крот, не отягощенный одеждой, ринулся в сторону предполагаемого окна. Сноровка, может быть, и помогла бы ему ускользнуть, но судьба распорядилась иначе. Окна на месте не оказалось. Гоблин врезался в бревенчатую стену так, что задрожал дом, и отлетел в другой конец комнаты. Там встретился с сундуком, что закончилось для последнего плачевно. Сундук развалился в тот миг, когда дюжие братья девицы высадили дверь и заглянули внутрь.

Здесь даже у самого здравомыслящего и степенного человека поедет крыша, не говоря уже о горячих гоблинских парнях. Увидели они удивительную картину. На кровати, которая по идее должна находиться на чердаке, засыпанная мусором, пристроилась закутанная в простыню юная особа. В потолке зияла дыра. У боковой же стены восседал голый Крот, причем восседал на чем-то, что когда-то называлось сундуком, обитым железными полосами. На зеленом лбу добра молодца уже росла здоровенная шишка – результат столкновения с крепкими бревнами.

«Это что за хреновина!» – вступил в комнату первый брат, самый старший из троих. Если он стоял в сумерках без движения, неопытный глаз, пожалуй, принял бы его за средних размеров утес. В лапище брательник сжимал исполинских размеров вилы.

«Хотелось бы знать!» – сказали два других брата – утесы поменьше, вооруженные один цепом, другой гаечным ключом.

Загремели небеса и земля, дом закачался. Протиснувшись в дверь, появился сам Горошник, которого родители не обделили ни статью, ни массой, ни мускулатурой. Известный в округе чемпион по гоб-рестлингу, фермер имел славу силача и драчуна. Не всякий тролль-тяжеловес осмеливался соперничать с ним в спарринге, не говоря уже о более мелких представителях собственной зеленой расы.

«Ну и кто мне что объяснит???» – раздался титанический рык.

И увидев папашу своей возлюбленной в таком расположении духа и одержимого подобной любознательностью, Крот понял, насколько зло судьба подшутила над ним. В лучшем случае ему светят чары гименея, а в худшем…

– Стоит он передо мной, ну что твоя скала, – рассказывал Крот, размахивая руками. – Не поверите, кишки у меня со страху змеями переплелись и к горлу поползли. Думаю, хана мне, кабздец, кранты и застежечка сбоку!

Сидящие кружком гоблины поразвесили уши, а Крот, чувствуя себя в этот момент центральной фигурой сообщества, еще больше распушил перья. Заломил каску на затылок, положил ногу на ногу, сверкнул в ухмылке стальной фиксой.

Челюсти многих доблестных подпехов «Смердящего», куда Крот прибыл полчаса назад с группой новобранцев, успели отвиснуть до непозволительных пределов. От живописаний достоинств фермеровой дочки у многих с богатырских подбородков потекла слюна. Крот ощутил себя счастливым. Один умник сказал ему, что лучше всего завоевать своих корешей по подразделению – и быстро – какой-нибудь забубенной байкой. Особенно если это будет не байка, а правда. «Солдат, – добавил умник, – он любит, когда ему проедутся по ушам хорошей сказочкой».

– Наваляли тебе после этого? – спросил гоблин с замотанной головой, сидевший напротив.

– Нет, не наваляли, – подмигнул Крот. – А за что? За истинную любовь… нельзя бить!

– Не скажи, – отозвался другой, сворачивающий самокрутку грязными пальцами. – Жизнь – она такая стерва!

– Все закончилось хорошо. Насколько вообще возможно. Братцы-то хотели меня сначала вздернуть на воротах, потом посадить на кол, потом привязать к быкам, чтобы они порвали меня на две части, потом вырезать сердце – последний вариант особенно долго обсуждался… В общем, фантазии у них оказалось вагон и маленькая тележка, никогда бы не подумал.

Крот посмотрел на лица своих новоиспеченных однополчан. Не все поняли, в чем суть фразы. Видимо, многие были разочарованы, что дело не завершилось крушением черепов и выпусканием ливера.

– Ну вот, а моя любовь меня и спасла! В тяжелые минуты жизни истинные, понимаешь, чувства всегда… ну того, приходят на помощь! Заслонила она меня своим телом и сказала, что если вырезать ему сердце, то участвовать в этом будет и она…

– Ну! – восхитился один из гоблинов, чистивший свой карабин.

– В смысле, что и ей тогда вырезать надо! – пояснил Крот. – У нас любовь! Понимать надо, а не хухры-мухры!

– Эльфьи сопли! – сплюнул кто-то. – Брехня!

– Сам ты! – вякнули на него.

– Горазд ты заливать, парень! – махнул рукой гоблин со шрамами с левой стороны лица. – Все это ты насвистел!

– Я-то? – Крот полез во внутренний карман форменной куртки и вытащил на свет фотографию возлюбленной. – Смотрите, завидуйте!

Снимок пошел по рукам. Гоблины авторитетно кряхтели, присвистывали, качали головами. «М-да!» – говорил кто-то. «Недурственно, брат!» – гудел другой. «Бывает же!» – вздыхал еще один. «Круто!» – брякнул, облизываясь, самый лохматый. «Рыженькая… Зелененькая…» – пустил слюну с виду самый похабный.

Крот достал сигарету, закурил.

Изображенная на фото девица распушила длинные рыжие волосы и демонстрировала, кокетливо повернувшись вполоборота, очаровательно-зубастенькую улыбку. Платье гоблинши обтягивало непереносимо соблазнительные для солдата в походе формы.

– А как ее зовут? – спросил тот, кто чистил карабин.

– Гримма. А так – Маргаритка. Ну, хорошего понемногу, помнете! – Крот выхватил снимок возлюбленной из солдатских лап, спрятал в потайном кармане куртки.

– Красивое имя, – авторитетно заявил чистивший ногти ножом пехотинец.

– И главное – редкое, – поддакнул сосед.

Всеобщий смех.

– Невеста твоя, говоришь? – ощерился ближний сосед Крота. – Так, значит, это и было твое наказание от ее братцев? Войнушка.

– Наказание? Да я сам вызвался! Между прочим, я и сам собирался!

– Ага! Скажи еще, что в перерывах между походами к ней ты не лазил в окна к другим лапочкам! Всю округу, поди, окучивал и только в одном месте попался!

– Да как пить дать!

– На морду его гляньте – ходок, мать так-растак!..

Гоблины заржали, Крот нахмурился. Шуточки насчет Маргаритки ему и впрямь не нравились. Тем более что была здесь доля правды. После того случая воспылал вдруг он к Гримме настоящими чувствами – ну прямо как в книжках; не понять было, в чем причина – то ли кулачки ее братьев и папаши, или же в самый раз – эмблема чувств и баллада внутри сурового гоблиньего сердца… Обручение с Маргариткой прошло официально, при свидетелях; Крот даже подписку Горошнику дал – мол, обещаю жениться, кровь из носу и серу из ушей… о чем невеста даже не знала. Поэтому прекратились параллельные Кротовы походы налево, и весь мир молодца сосредоточился на Гримме. Крот не мог узнать сам себя. В одночасье из свободного, как ветер, гоблина он стал почти семейным, почти фермером. Ну это все лирика – четко понимал Крот только одно: откажись он от свадьбы, Горошник и его сыночки сделают из него начинку для компостной ямы. Патриархальные нравы в Тыквенной Пади не позволяли безнаказанно лишать девиц добродетели.

– Понятно! Сбежал на войну, чтоб не жениться! – под хохот брякнул один из гоблинов.

Крот собирался ответить, что ничего подобного не было, что это именно Горошник отправил его в Злоговар – заслуживать право жениться на его дочери деяниями настоящего мужчины, но из-под земли вырос сержант Мордоворот, перетянутый пулеметными лентами. Изо рта у него торчала спичка, лысая голова блестела от нападавших за несколько минут еще нерешительного дождя капель.

– Ну что, бойцы, отдыхаем? – прорычал Мордоворот. Куча улыбок в одно мгновение потухла, гоблины сделали вид, что каждый занят чем-нибудь жутко полезным – вроде ковыряния в носопырках.

Один Крот продолжал витать неизвестно где и лыбиться на белый свет, словно абсолютно всем в жизни доволен. Сержант Мордоворот стерпеть этого не мог. В его представлении, хорошим солдат становился лишь тогда, когда забывал напрочь такие понятия, как юмор, сатира, сарказм и обычное гоблинское счастье.

– Ты! – Палец Мордоворота уперся в Крота. – Встать!

Солдат вытянулся по всей форме.

– Новобранец? – Сержант приблизился к нему на расстояние ладони, глянул сверху вниз.

– Так точно!

– Сколько времени в доблестной и непобедимой Армии Освобождения?

– Три недели!

– Ну-ну… Прибыл с сегодняшним дерьмовым пополнением, значит?

– Так точно!

– Сам ты откуда? Имя?

– Крот. Из Долбабая в Ширебое.

– В боестолкновениях участвовал?

– Не участвовал! Только стрельбы!

Мордоворот выплюнул изжеванную с одного конца спичку Кроту в лицо, она отскочила. Гоблин моргнул.

– Ты не на вонючем курорте и не на обоссанном пикнике, чтобы байки травить, боец!

– Так точно!

– Чего?

– Это не курорт и не пикник! – выпалил Крот.

– Наша доблестная, чтоб ей, Армия развивает наступление на засратые эльфьи позиции, – рявкнул Мордоворот. – Невзирая на мощное и отчаянное сопротивление хорошо подготовленного, мать его так, противника, мы продвигаемся вперед. Что ты обо всем этом думаешь, рядовой?!

– Мы пришли сюда, чтобы освободить Злоговар! И мы освободим!

Мордоворот крякнул от удовольствия.

– Правильно мыслишь, засранец! Политически верно, чтоб тебя подкинуло да сплющило! А из этого что следует, боец?

– Не знаю!

– Как это не знаешь? Должен знать – не маленький! Из этого следует, хомячья морда, что каждый новобранец должен, не жалея живота своего и всего остального прочего, постигать военную науку, устав, приобретать и оттачивать долбаные навыки ведения пехотного наземного и подземного боя! – Мордоворот выкатил глаза, словно краб, разве что на столбиках они не покачивались. Кто-то из гоблинов тайком зубоскалил, другие пихались локтями и кивали на Крота. Сержант был известен своим искусством докапываться до всех и каждого. Не повезло зелененькому, решили ветераны.

– Не собираешься ли ты оспаривать эту истину, рядовой?

– Никак нет!

– Тогда живо, бегодралом, на всех парах до вон того сарая! Внутри найдешь сраную лопату, с которой бежишь за бугор, где твои братья по оружию роют противотанковую траншею! – заорал Мордоворот. – И живо! Настоящий гоблин должен выполнять команду в пять раз быстрее, чем любой паршивый эльф, человек или гном! Вперед!

Крот сорвался с места, потом вернулся, чтобы забрать недавно выданную амуницию и оружие, и, ложась на указанный курс, споткнулся. Рухнув на пузо, Крот вызвал взрыв смеха. Мордоворот, потемнев физией, сжал кулаки и приготовил ногу, чтобы наградить недотепу увесистым пендалем. Новобранец вскочил и бросился к сараю. Сержант промазал. Инерция понесла его вперед, в результате чего Мордоворот плюхнулся навзничь. Крот улепетывал, только пятки сверкали, подстегиваемый яростным ревом опростоволосившегося вояки.

Гоблины ржали, производя шум, подобный колонне танков на марше.

* * *

Крокодил вернулся вечером, примерно в девять часов, когда дождь, взбесившись, обрушил на деревеньку тонны воды. Те, кто не был занят делом, попрятались, а сержантов и лейтенантов позвал в свою штабную палатку командир батальона.

Тусклый прицепил карту местности к деревянному щиту при помощи скрепок и для важности вооружился указкой. Крокодил удалился для подкрепления сил в сторону полевой кухни – после подробного донесения, конечно. Сведения, которые он добыл, оказались весьма неожиданными. И неприятными для подпехов.

Ржавый и Сказочник вошли одними из последних. Места им не хватило, в палатку набилась уже целая куча командирствующих амбалов. С дождевиков капала вода, воняло мокрым обмундированием, новой кожей шнурованных ботинок, табаком.

Лейтенант и сержант второй роты «Смердящего» пристроились, стоя у опоры палатки.

– План в целом остается прежним, – сказал Тусклый, поигрывая указкой, которая могла послужить эльфу весьма нетоненькой палкой, годной для рукопашного боя. – Здесь, здесь и здесь мы видим бетонные укрепления. Командование считает, что они невысокие и нам под силу одолеть их. Воздушная разведка докладывает, что с востока простирается болото, гигантские непролазные топи, напичканные неясной природной силой, что создает аномально высокий уровень некровоздействия – это уже мнение магов… – Гоблин пожевал губу. Безусловно, чтобы быть командиром, надо обладать хоть каким-то мозгами, но было похоже, что Тусклому влом пользоваться всеми этими словечками. Капитан все время кривил морду, словно в рот ему попала какая-то несусветная гадость. – С запада находится сильная группировка противника – там сейчас проводится крупная операция с участием вновь сформированного Семнадцатого Пехотного Полка, который вы видели сегодня… Таким образом, с двух сторон мы имеем непреодолимые препятствия. Выход для нашего батальона один – штурмовать Зону Фуин. – Указка Тусклого прошлась по замызганной карте Южной Дурландии, очерчивая район береговых укреплений. – Поступили новые разведданные. Оборона противника в Зоне Фуин состоит из двух линий. Примерно в двухстах метрах за рекой есть дублер этих вот укреплений. Что мы имеем в итоге? Пять артиллерийских расчетов – две тяжелые мортиры 30,5 и три орудия чаро-калибра 20,5. На карте они отмечены красным. Здесь находятся гвоздеметные расчеты второй линии. Пять штук. Уже не десять, как в начале… – Шутка не удалась. До некоторых просто долго доходило. Гоблины пялились на Тусклого с непроницаемыми рожами, напоминая в неярком свете магической лампы древних щуров. – Плюс к тому есть не менее семи минометов. Также было отмечено, что группировка противника в Зоне насчитывает примерно тысячу рыл… И это, считаю, главная трудность для нас. Они хорошо укрепились, продовольствия и боеприпасов достаточно.

– Нас поддержат? – поднял руку один из лейтенантов.

– Поддержат с воздуха, но на многое не рассчитывайте. Авиация нужна в другом месте. Пара заходов, не больше, парни.

Гоблины заворчали.

– А Гробовщик был прав, – сказал Сказочник Ржавому. Тот скрежетнул зубами.

– Поэтому мордобой нам предстоит большой и смачный.

Такой прогноз гоблинам пришелся по душе: уж если драться, то по полной программе, чтобы заодно, не мудрствуя лукаво, разнести и полмира. Сражение есть стихия для истинного сына гоблинской расы, говорилось в трактате одного из могучих злоговарских полководцев древности. В большинстве случаев цвету «смердящего» офицерства было накласть на стратегические хитрости. У этих парней все было по-простому: плюнуть в кулак и с воплем в свалку. Времена, однако, диктовали иные правила ведения войны, и гоблинам приходилось учиться им прямо на ходу. Даже в самых навороченных и прогрессивных войсках – подземной пехоте, которая, конечно, не уступит новомодной выдумке – воздушному десанту, – тактическое мышление, основанное на расчете, приживалось со скрипом и насаждалось железными ручищами командования. О пехоте и говорить не приходилось. Неумение согласовывать действия и классическая манера гоблинской войны «стенка на стенку» стоили Армии Освобождения в первые дни войны значительных потерь. Все оказалось не так просто, даже после многомесячного планирования, подготовки и консультаций с гномскими и человеческими военными специалистами. Эльфы не без оснований полагали, что сумеют сбросить гоблинов в море в течение нескольких суток, и почти так оно и случилось, когда на Первый Десант в День Г Дети Цветов обрушились с неба, земли и моря. Но эльфюги не оценили упорства и крепости противника, его ослиного упрямства и непролазного оптимизма в самых отчаянных ситуациях. Если других нормальных противников превосходящее число врага озадачивало и пугало, то гоблины только загорались энтузиазмом. Так что слова Тусклого насчет трудностей имели вполне определенную цель: подстегнуть в офицерах жажду набить как можно больше эльфийских физиономий.

Сказочник чувствовал, как поднимается в нем волна героического воодушевления. Подпехи не терпели позиционных боев и сидения на одном месте. Да не только подпехи – гоблины-солдаты вообще. Как говорил еще Лукавый Зим: для нас важны две вещи, и они у нас в крови, откуда их не выцарапать никому и никогда, мужики! Буря и натиск!

– Значит, так, разъясняю всем и каждому. Третья рота идет здесь, закладывая крюк с запада, вторая рота прет по центру, первая – с востока. Четвертую, мать ее, делим, чтобы усилить три остальные. Вот здесь, здесь, здесь. Артиллерию подкатим на эту высотку, но будем менять местоположение… Минометы сюда. Убираем к такой-то матери гвоздеметчиков и лезем вверх. Уже на месте навязываем эльфюгам ближний бой, заставляем их драться врукопашную. В траншеях чтобы рыло в рыло! Добираемся до второй линии гвоздеметов. Таким макаром мы и оседлаем конька. Если куклы не смогут использовать артиллерию и минометы, считайте, мы выиграли.

Рукопашную гоблины любили. Никто и ничто не устоит против идущих в штыковую амбалов, тем более худосочные эльфы. У тех свои приемчики, но, как правило, исход драки оказывался не в их пользу. Весовые категории и габариты уж больно разнились.

– А нельзя нигде под землей пройти? – спросил командир третьей роты Жрун.

– По магическим данным, укрепления не имеют потайных ходов к берегу, другие же нам недоступны. Диггеры застряли в сутках пути отсюда. Мы не можем ждать проходческие машины, парни. Наступление должно начаться не позже чем послезавтра.

– А когда оно будет наконец? – блеснул глазенками один из мордоворотов с лейтенантскими нашивками, Десна.

– Если конкретно, то завтра на рассвете. Лодки приволочем к четырем часам утра. Проследите, чтобы каждая посудина была на ходу, ни одной хреновой щелочки и дырочки! Всем гобломантам сегодня в полночь собраться на совещание. Нашим колдовским друзьям придется поработать, – сказал Тусклый. – Сигналом к началу атаки будет синяя ракета… В общем, парни, я вам одно скажу! – Капитан харкнул на пол, утерся рукавом. – По-нашему, по-простому! Все, что от нас требуется, это сломать и сжечь! Порвать эльфюг на мелкие кусочки! Больше ничего командование не требует! Чтобы духу их не было на Текучке!!!

Гоблины вскочили со своих мест и от прилива адреналина едва не свалили совещательную палатку. От их богатырского рева проснулось лесное зверье на многие мили вокруг. Часовые перворожденных на береговых укреплениях Зоны Фуин навострили уши, настороженно всматриваясь в южном направлении.

Сказочника и Ржавого вынесло из палатки и чуть не опрокинуло; они стояли у самого выхода и потому оказались на гребне могучей волны. Лейтенант скакнул в сторону от топочущего буйволиного стада и потянул за собой сержанта. Стадо прогарцевало в ночь и распалось на отдельные особи. Лагерь наполнился лихорадочным движением, как всегда бывает перед большим тарарамом.

А дождь все лил, превращая землю в кашу; она хлюпала и чавкала под ботинками.

– И все это узнал наш Крокодил? – гаркнул Сказочник, чтобы перекрыть гул двигателей грузовиков, застрявших в грязи неподалеку. Возле камуфляжных тентов возились и орали матом солдаты. Оказывается, шла разгрузка боеприпасов.

– Я с Крокодилом с Первого Десанта. Он и не такое может. Оборотень он и есть оборотень…

– Откуда же он взялся?

– Таких специально выискивали. Надо же что-то эльфюгам противопоставить – у нас-то магия ого-го! СМЕРШ, говорят, занимается распределением оборотней по подразделениям. Но Крокодил тебе не скажет, откуда он; он как фигов шаман из глуши, а сдается, так оно и есть! Слова не вытянешь.

– Точно, – согласился Сказочник. – Что-то все наши колдовские кореша не от мира сего! Что за гоблины пошли! Знаешь, чего мне гобломант сегодня сказал?

– Ну?

– Он якобы знает, что точно крякнет в Злоговаре.

– А, это он про то, что увидел однажды, когда плел чары, раскрывающие будущее?

– Гробовщик тебе говорил?

– А как же!

– Так это правда? Ну что Гробовщик записался в Армию только из-за своих видений?

– А пес его знает! Но фаталист он тот еще!

– Это точно! Дальше некуда. Декадент распроклятый. Все от эльфов, вся зараза, что жизни радоваться не дает!

– Дык, ты филу… фисо… тьфу, философ, мать твою!

– Станешь тут!

– Короче, поддался наш колдун каким-то там дурацким миражам в миске с вонючим варевом! – осклабился Ржавый.

– Может, из-за этого он и бычится и стонет постоянно? – предположил Сказочник.

Лейтенант подумал.

– Ты прав, сержант. Если знаешь день и час своей смерти, то уже не до веселья!

– Завтра повеселимся! Заглянем к детишкам на огонек!

– Точно! Пошли! Дел по горло!

2

7 июня 1549 года

Зона Фуин

Над водой стелется густой туман, извивается, клубясь, выбрасывает из своего нутра широкие полосы маскировочной тьмы. Колдуны работают в ближней зоне. Копится напряжение. Умирающая ночь дрожит.

К воде скользят фигурки волокущих лодки подпехов. Все происходит в полном молчании.

Крот чувствует, как ботинки утопают в прибрежном песке. Бежит вместе со всеми наугад. С укреплений дозорные не могут их видеть, но и самим зеленым приходится рисковать. Тьма не препятствует им, но маскировочные чары скрывают противоположный берег.

Семенящие шаги, тяжелое дыхание. Крот волочит на спине базуку, стреляющую файрболами в твердой оболочке, на плече висит камнемет, на бедре широкий нож для рукопашной, гранаты, лопатка. Споткнулся, каска, сволочь, съехала на глаза; ремни оказались плохо затянуты.

Вниз по склону, борт лодки шуршит по песку. Крот успевает заметить справа и слева толпы ссутулившихся фигур. Позади и сбоку чье-то ворчание. Оказывается, сержант Сказочник. Крот попал к нему во взвод, во вторую роту, которой предстоит штурмовать укрепления лоб в лоб.

Остановка. Новобранец вертит головой. Туман вперемешку с тьмой подходит к линии, где завершают свой путь речные волны.

«Слишком тихо, – шепчет кто-то. Крот не уверен, но, кажется, этого здоровяка зовут Пила; у него за спиной огнемет, емкость заряжена убойным чародейским варевом. – Ждут, как пить дать ждут…»

В четыре часа утра вода кажется тяжелее свинца, от Текучки распространяется холод, к которому примешивается дым от костров на эльфийских позициях. Кричат фантомными голосами призраки созданных магами ночных птиц, шелест воды усилен, чтобы скрыть от неприятеля передвижения штурмовых колонн.

Сказочник приказывает остановиться, сигналы распространяются жестами. Крот поправляет каску, утирает покрытое влагой лицо и частично смазывает боевой грим.

– Дрейфишь?

Бывалый гоблин за его спиной.

Крот оборачивается через плечо:

– Чего-о?

Из-под каски смотрит самый настоящий череп, воплощение смерти.

– Отставить! – Сказочник грозит кулаком. Бывалый гоблин все щерит желтые зубы.

Крот отворачивается, вцепляясь ногтями в набедренный карман штанов. Каждый мускул дрожит, требуя прямо сейчас сорваться на бег, в атаку. Хренова, хренова вода, проносится в голове Крота, ненавижу воду, мать ее…

Чего ждем? Гоблин гусает губы. Минуты бегут, нет, вроде бы целые часы.

Несмотря на всю колдовскую маскировку, становится ясно – подбирается рассвет. Небо светлеет очень быстро.

Слева и справа чувствуется движение. Вот сейчас, сейчас. Крот глотает слюну. Сейчас будет все то, о чем обычно треплются на привалах у костра. За всю жизнь Крот не прикончил ни одного эльфа. Здесь ему предстоит прикончить целую кучу. Один придурок еще на учебной базе однажды всерьез утверждал, что у Детей Цветов зеленая кровища.

Крот не заметил, как побежал. Ботинки ступили в воду, подпехи положили лодку на волны и начали запрыгивать в нее. Гоблин припал на левое колено. Почему-то вспомнилась Маргаритка. Она не хотела, чтобы Крот шел воевать в Злоговар. Наше потомство должно, по-твоему, родиться без отца, спросила девица. Но ведь Гримма знала, что именно ее папаша отправил его на войну. «Зато я паду как герой!» – имел неосторожность брякнуть Крот, за что удостоился тяжелой фермерской пощечины. Ну да, если сейчас мне разнесут башку, это будет весьма и весьма…

Гоблины взялись за весла и оттолкнули лодку. Крот обернулся, чтобы увидеть, что берег буквально покрыт живым ковром из подпехов. План работает четко. Пока.

Крот хватает свой шест, расставляет ноги для равновесия.

Река шириной сорок-пятьдесят метров. Кажется, что не так много, пока не начинаешь переправу. С этого момента кажется, что это не полсотни метров, а все пятьсот. Отталкиваешься от дна длиннющим шестом, налегаешь, потом снова и снова. Суденышко скользит и покачивается.

Туман обволакивает, поглощает лодки, двигаться приходится почти в полной мгле. Ничего не видно и на метр. Тихий плеск, чье-то сопение, покашливание, позвякивание и скрип амуниции. По сигналу сержанта гоблины чуть приостанавливаются. Высадка должна происходить одновременно, ни один транспорт не может выходить вперед и нарушать фронт. Крот чувствует прилив крови к голове. Шум в ушах. Ожидание невыносимо. Ничего похожего на грохочущие уличные побоища родного Долбабая.

Рассвет ближе и ближе. По мнению Крота, туман выглядит слишком искусственным. Ничего не происходит. Почему заминка?

Сказочник приказывает двигаться вперед. Лодка увеличивает скорость. Что-то упало в воду, подняв крошечный фонтанчик брызг. Потом это повторилось, рядом с правым бортом. Крот посмотрел вниз, потом услышал звук, похожий на стук камня по деревяшке. Вода покрылась целой сетью смешных фонтанчиков.

– Гвоздеметы! – хрипит гоблин рядом с Кротом.

Вот же мать твою!

– Ждали, – отзывается Пила самодовольно. Еще бы – такая дальновидность.

Дюбеля прошивают воду, попадают в лодочные борта, но самих выстрелов не слышно; слишком далеко. Пробитая лодка начинает наполняться водой.

Вспыхивает небо. Синим. Летит вверх и начинает падать синяя ракета. Крот поднимает голову, не соображая, куда делся туман. В какой-то момент маскировочная завеса спала. Толку от нее не было – эльфы и так засекли переправу.

– Толкай! Толкай! – рычит Сказочник.

Гоблины налегают на шесты, до берега метров пятнадцать. Каких-то… Большая часть лодок держится на этой линии. Раздаются ответные выстрелы, пока что одиночные. Гвоздеметы внутри дотов поливают огнем подплывающих подпехов, вода кипит от разрывающих ее дюбелей. В прорезях бетонных вздутий сверкают вспышки, Крот слышит лязгающий ритмичный кашель турельного оружия. На соседней лодке гоблин переворачивается вверх ногами, падает в воду, идет ко дну, даже не барахтаясь…

Огонь усиливается. Пила шипит. Дюбель отрывает ему кусок куртки на правой руке, рядом с шевроном «Смердящего» – оскаленной головой-тыквой.

Крот смотрит на воду, только на воду, словно прикидывая, можно ли по ней бежать.

Гоблины падают, пораженные свистящей сталью, и таких все больше. Тела покачиваются на волнах Текучки, но большая часть скрывается из вида, утянутая вниз оружием и амуницией.

Плеск воды перекрывается волной воинственного рева. Зеленые приходят в ярость.

На берег!

«Какая тут глубина?» – думает Крот, почти вслепую вонзая шест в дно. Не меньше трех метров – хватит досыта водицы хлебнуть. Прыгать рано.

Гоблин на лодке Сказочника падает на колени, когда заряды попадают ему в живот. Пила пробует его поднять, изо рта у того здоровяка на ботинки выпадает шмат крови.

Вибрирующий переливающийся свист. Мина рвется на полосе пляжа, вздымая кверху фонтаны песка и земли, кружится белесый дым. Крот приседает. Звуковая волна отзывается где-то у него в кишках.

Это че, так и бывает, чтоб вас всех скособочило?

– Кто шмаляет? – спрашивает Пила.

Дюбели свистят теперь со всех сторон. Чем ближе к берегу, тем огонь плотней.

– Хрен знает! – отзывается Сказочник. – Поднажми!

Нахлебавшаяся воды лодка потяжелела раза в два. Сказочник наклонился, снял с убитого подпеха оружие и боеприпасы и скинул тело в воду. Двигаться теперь легче. Мертвый гоблин поплыл лицом вниз, распространяя от головы рваный багровый шлейф.

Звук повторился – словно закрутилась поблизости, шипя и воя, огромная шутиха. Взрыв больше первого. Песок поднялся десятиметровым монстром, осыпался, натягивая по воздуху грязную завесу. Потом гвазднуло в воде. Лодку Сказочника качнуло, обдало водой и грязью, сержант свалился на мелководье, матерясь.

Пила спрыгнул следом.

– На берег! Вперед!

Гвоздеметный расчет прямо по курсу сосредоточил огонь на самой лодке Сказочника. Не успевающие соскочить вовремя зеленые получают дюбелями в упор.

Крот падает на карачки, переваливаясь через правый борт. Его задевает несколько раз, но только ранец на спине, дважды дюбель бьет в лодочную доску, разбивая ее в щепы, возле левой руки.

Длинная очередь вырывает из гоблинов комки мяса, вскрывает гейзеры крови, дробит кости, валит подпехов друг на друга.

Кто-то хрипит, выдыхая последнее из пробитых легких, кто-то воет зверем, другой давит на каску, стараясь удержать вылезающие мозги.

По самый подбородок в воде Крот ползет к берегу. Сзади накатывают другие лодки, слышны выстрелы гоблинских камнеметов. Кто-то отдает приказание: бежать, цепью, гады, цепью, не тормозить, ближе к ним, ближе, сукинсыны!

Тут же кто-то визжит, словно свинья, ощутившая на горле только что отточенный нож.

Взрыв. Совсем недалеко от Крота. Волной кровавой воды ему захлестывает разинутый рот. Впереди плюхается четверть чьего-то тела. Висит на ниточке зеленой кожи нога.

Отплевываясь, Крот ползет, боясь подняться. Песок взрывает то одиночными плюхами, то целыми стежками.

– Наши бьют!

По высокой траектории снаряды и мины устремляются за бетонные укрепления и ложатся там. Можно видеть взлетающие кверху обломки бетона, пыли и чего-то не совсем ясного.

Эльфья мина пикирует. В десяти метрах от Крота, позади, лодка с подпехами взрывается, раскалывается на несколько частей; все летит вверх тормашками: внутренности, фрагменты тел, оружие, – детонирует ящик с гранатами.

Первая волна переправы почти вся выкошена. Мелководье усеивают трупы. Крот поднимает голову, видя, как подпехи, пригибаясь, бегут на берег; дюбели сшибают их с ног, толкают, поднимая микровзрывы песка. Кровь брызжет яркими каплями.

Мины рвутся среди бегущих. Подхватывает кого-то, переворачивает в воздухе. Остальные продолжают гонку под дождем песка и земли. Крот замечает солдата, который метров десять мчался с оторванной головой и стрелял на ходу.

Артиллерия «Смердящего» сосредоточивает огонь на дотах, снаряды один за другим врубаются в основание одной из башенок. Бетон шрапнелью сыпется на атакующих. Те падают, спеша укрыться. Сержанты машут руками, отдавая команды, но их не слышат. Вся песчаная коса плотно простреливается. То одного, то другого подпеха пробивает насквозь. Самые хладнокровные умудряются стрелять в ответ, невзирая на неудачный угол поражения. Наиболее сообразительные из хладнокровных используют зачарованные гранаты – те прилипают к стенам укреплений и лопаются яркими вспышками. Впрочем, толку немного. Фортификационные заклятья эльфов не так-то просто сломать.

Крот уговаривает себя подняться, ему кажется, что он провел в таком положении – на четвереньках – не один час. Шмяк! Шмяк! Дюбели толкаются в песок почти ласково. Песчинки попадают Кроту в глаза.

Встать! Он представил себе рев сержанта Мордоворота, благодаря которому пять часов подряд вкалывал на сооружении противотанковых траншей.

Мираж подстегнул, заставил встать, побежать, переставляя тяжелые непослушные ноги. Песок вяжет шаги.

Рядом с Кротом бегут зеленые с других лодок. Он умудряется орать в унисон, стаскивает на ходу камнемет с плеча. Ну теперь кто кого, ублюдочные пожиратели капусты!

– Ближе к укреплениям! – орет Сказочник откуда-то. – Гранаты зашвыриваем в амбразуры! Где, уроды сучьи, лестницы…

– Что ж они творят! Мы же идем! – ревет Пила, несущийся широкими шагами. Дюбель съездил его по каске, сдвинув ее на затылок.

Огнеметчик послал в адрес эльфа смачное слово, которое Крот никогда в жизни не слышал, и прибавил хода.

Снаряд, пущенный с дальних холмов, попадает в амбразуру справа, почти что в отверстие. Гвоздемет замолкает, изнутри валит черный дым, словно монструозная змея выползает из норы. Гоблины поддерживают выстрел. Карабкаются вверх по насыпи, увязая в грязном песке.

Некоторые подпехи успевают устроиться у самого основания насыпи, корчатся, машут тем, кто отстал.

Крот мчится скачками. Так он бегал только в детстве. Мина взрывается сзади, глуша предсмертный вопль. На плечо падает что-то липко-песочное, по каске стучат комки то ли земли, то ли чьего-то мяса.

Гоблины рассыпаются кто куда. В ушах стоят звон и гул, внутри черепа словно перекатываются здоровенные металлические шары.

– Туда! Туда! Слышишь?

Кто-то верещит и тянет в сторону. Крот автоматически сменяет направление бега. Два гоблина рядом получают очередью из гвоздемета, Кроту в глаза летит кровь. Убитые валятся со всего маху, нелепо переворачиваясь на влажном багровом, остро воняющем песке. Крот обнаруживает, что ступает на пленку из внутренностей, дерьма и мозгов. Частями тел играют речные волны.

Кто-то тащит его, кричит, но слов Крот не различает. Взрыв расцветает почти у него под ногами. Не выпустить оружие! Ох и долбануло по ушам, думает Крот, подлетая. Глаза забивает кровью и грязью, он ничего не видит, не соображет, где небо, где земля. Тяжести за спиной не чувствуется – до той поры, пока он не обрушивается обратно на песок…

* * *

– Пила! Пила! – Сказочник подползает и хватает лежащего подпеха за шиворот. Обоих осыпает песком. – Бери гранату, отойдешь, и швыряй туда! Только ты с этим справишься!

Сержант тычет рукой вверх. Прямо над ними возвышается бетонная башенка, из которой без устали строчит гвоздемет. Участок берега перед ней завален трупами гоблинов, перворожденные не дают приблизиться лодкам второй и третьей волны. Крови все больше. Хаоса добавляют минометы. Воронки от взрывом наполняются кровавой кашей.

Грохает совсем близко. Подпеха, уже почти достигшего насыпи, разрывает на три части. Его карабин с насаженным под дуло штыком приземляется в полуметре от Сказочника.

Все ближе. «Скоро мины будут рваться прямо здесь», – думает сержант, выискивая глазами радиста.

Где, интересно, обещанная авиация? Ночь ретировалась, и пора бы взяться за эльфов всерьез.

Солнце всходит, насыщаясь алым. Будто раненое.

Сказочник сжимает зубы до боли.

Если первая линия будет продолжать в таком духе, атака в лоб не будет иметь никакого смысла. Те, кто сможет пробраться за стену, не сумеют одолеть такую эльфийскую ораву.

Пила вытащил липучие гранаты, бросил рюкзак с огнеметом, чтобы не мешали, присел на корточки, примериваясь к амбразуре.

– Сержант, нам не прорваться! – вцепляется в Сказочника один из новобранцев. – Надо отойти, чтобы этих из пушек расхерачили! Бесполезно!

– Куда это ты лыжи навострил! – Сержант вытягивает руку, чтобы схватить собирающегося ползти обратно зеленого. – Я тебе покажу пушки! Командующий выискался, твою мать!

Рывком сержант возвращает рядового на место и дает ему очень даже неласковую оплеуху. Каска слетает и катится по песку. Гоблин делает круглые глаза, словно у испуганного детеныша, но они тут же наливаются яростью.

– Вот так, брат! Вот это другое дело! – рычит Сказочник. – Что, передумал ретираду стратегическую устраивать?

Взрыв почти срезает конец фразы, гоблины приникают к земле.

– Ну?

– Передумал! – ревет гоблин.

– Как зовут, засранец?

– Мормыш!

– Так, слушай мою команду, Мормыш! Ползи куда хочешь, кроме того места, куда намыливался, и найди мне радиста! Срочно! Пошел! Жопу ниже!

Пули все так же шарят по песку. Мины подбираются к основанию укреплений, где залегли «смердящие». Земля вздрагивает.

Ругаясь во весь голос, Мормыш ползет вдоль штабелей подпехов на поиски радиста.

* * *

Пила выжидает момент и с двумя гранатами, связанными лентой, выбегает на открытое место. У него несколько секунд до того, как его срежут прямой наводкой. Рыкнув, подпех замахивается и бросает гранаты-липучки вверх.

Стрельба прекращается.

…Эльф с чумазым, почти детским лицом под большими очками жмет на курок. Ничего. Передергивает затвор. Машина молчит. Передергивает дважды, обжигая пальцы о разогревшийся металл. На полу, свернувшись, точно змеи, лежат пустые ленты из-под дюбелей; повсюду металлические коробки для боеприпасов. Эльф оборачивается через плечо. Он не заметил, как подающий исчез. Позади – дверь, внутри укреплений шум, кто-то бегает, кто-то кричит, отдавая приказы. Пулеметы бьют по берегу, стараясь не подпустить атакующих гоблинов близко.

– Dael, voort! Voort! Yas’tea opi xobre![1]

Эльф открывает в нижней части гвоздемета небольшой отсек, где находятся генерирующие пусковые чары кристаллы. Один из них треснул из-за перегрева и слегка вышел из гнезда-замочка.

– Dael!

В какой-то момент стрелок ловит паническую мысль: что если зеленые уже взяли укрепление и он остался здесь один? Эльф срывает с лица очки, бьет ладонью по выскочившему кристаллу. Чары искрят, царапая кожу. Трещина еще не страшно. Вот если один из кристаллов полетит целиком!

Закрыть крышку, дернуть затвор.

Взгляд вперед. Прикушенная губа. Гоблины прут, несмотря на шквальный огонь. Санитары умудряются выволакивать раненых, хотя их самих подсекают на ходу. Трупов не меньше четырех-пяти десятков. Каски, рюкзаки, оружие усеивает берег.

Восходящее солнце освещает вспененную багрово-черную воду.

– Opi faerae swoor lasu! – взвизгивает подавальщик. Эльф влетает в дверь с двумя коробками гвоздеметных лент. – Knay brae otfeerk xonol![2]

Мина падает на скопление гоблинов, прыгающих из лодки на берег. В воздух фейерверком взлетает целый набор из частей тел и обломков дерева.

– Inkaer cirin tren! Tebenn iibo! Gaes knay?![3] – кричит гвоздеметчик.

– Lae, Glor, faby lattua! Knay xullea mer anooras – od’wumon! Gnuenn e Lafk hennk, bostis no ae morsnok![4]

Даэль укладывает ленту в горячий казенник дрожащими пальцами, косится в амбразуру. Отвратные зеленые рожи, расписанные полосками грима, заполняют все большее пространство.

И наступают, невзирая на огромные потери.

– Moarr![5] – Подавальщик бросается к двери и исчезает в коридоре, откуда тянется дым.

Глор направляет «эльронд» на зеленых, бегущих чуть наискосок в сторону его дота; ствол разражается очередью. Два гоблина падают, кровь вытягивается струей; одному сносит полголовы, другому отстреливает ногу в районе колена.

Глор издает радостный вопль, но оружие снова заклинило. Эльф стучит по нему рукой.

– Dael! Dael! Cirin![6]

По амбразуре лупят из ручных камнеметов. Бетонная пыль осыпает Глору лицо.

Две связанные между собой, снабженные липучими чарами гранаты появляются в узком отверстии снизу. Без труда пролетают сквозь щель шириной в тридцать сантиметров. Падают на пол. Катятся по свернувшимся лентам.

Эльф смотрит вниз, моргая, длинные ресницы дрожат; дергает ногой. Гранаты прилепляются к ней намертво. Гвоздеметчик кричит, пиная стену, стараясь избавиться от них.

Даэль вбегает в тесную комнатушку дота с запасным кристаллом в руке.

Глор с криком ломится мимо него к выходу. Подавальщик, сбитый с ног, падает навзничь. Гранаты взрываются.

…Пила прыгает на прежнее место, держа каску руками.

– Ну?

Мины продолжают рыхлить берег. Процент точных попаданий вырос. Две волны атаки уже захлебнулись в речной воде и крови. Несмотря на это, все больше подпехов появляется под насыпью, вне пределов досягаемости «эльрондов».

Пила отбросил от себя принесенную взрывом руку.

– Готово, попал! Внутрь! Замолкли, суки!

Из щели амбразуры с грохотом вытягивается сноп бетонной крошки, дыма и неузнаваемых фрагментов.

– Вторая, вторая! – орет кто-то сбоку.

– Двух «эльрондов» нет! – слышит Сказочник вопль капитана первой роты. – Лестницы тащите!

Гарь. Дымовое облако накрывает залегших у насыпи гоблинов. Дюбели бешено жужжат над головами. Вой. Ор. Ярость борется с болью.

Глухие удары стали о песок.

Пила сплевывает, скалясь в усмешке.

– Сержант! Надо подняться! Там я возьму свой огонек и вжарю этим малохольным! Теперь у нас есть дыра! Воспользуемся!

Приходится орать.

– Давай! Вон лестницы! – Сложив руки рупором, Сказочник зовет ползущих к насыпи рядовых. Завидев его, они встали, потрюхали, сгибаясь, одного тут же скосило очередью. Сорвало каску, часть мозга шлепнулась рядом с телом, похожая на кусок красной рыбы.

* * *

– Радист! Сержант ищет радиста!

Мормышу приходится ползти едва ли не по трупам, его отпихивают, рычат. Где-то по-пластунски, где-то на четвереньках – через мертвых и живых, попадая коленями и руками в грязно-кровавое месиво.

– Куда прешь, придурок! – Перед Мормышем выкаченные глаза и квадратный клыкастый оскал. – Правый фланг в полной жопе! Куда?!

Эльфы на амбразурах смогли поставить гвоздеметы так, что теперь достают тех, кто прорвался и залег у основания бетонной стены.

– Радист мне нужен! – Мормыш дергается, когда дюбель оцарапывает левую ногу. Словно здоровенная оса жалит плоть.

– Пошел ты! – Квадратный клыкастый оскал машет на него рукой. В это же мгновенье ряха гоблина разлетается осколками и лоскутками кожи.

Неподалеку, матерясь на чем свет стоит, подпех прижимает к себе культю.

Мормыш ползет дальше. Санитар с помощником перебинтовывают плечо солдату с окровавленным лицом. Тот похож на мертвеца. Бах! Мина лопается метрах в пяти от Мормыша. Кого-то отшвыривает, коверкая в полете. В уши рядовому словно вбили по острому металлическому костылю, боль пронизывает мозг. Перед глазами запечатлелась круговерть из песка, дыма, пыли.

Санитар лежит без головы. Его помощник бьется в агонии, выплевывая пузырящуюся красную пену. Перебинтованный, без сомнения, мертв.

Участок высадки первой роты похож на бойню под открытым небом. Перевернутые, разбитые лодки, изуродованные мертвецы. Кишки, растянутые лентами, похожи на гирлянды, которыми украшают елки в праздник Йоль. Мормыш прикидывает – там не меньше тридцати-сорока трупов, первая волна высадки почти вся уничтожена.

Мормыш останавливается, вздрагивая каждый раз, когда дюбель взвизгивает рядом.

Радист, скрючившись, залег в воронке поблизости. Живой пока еще. Мормыш ползет вперед, ему приходится перемахнуть через нижнюю часть чьего-то туловища. Подпех, лежащий рядом, к удивлению Мормыша, поет какую-то песню, причем не то что боевую, а похожую на знаменитую «Выпей со мной, малышка!».

– Эй, ты радист? – Гоблин тормошит солдата за плечо.

– Ага! Первая рота, четвертый взвод!

Радист моргает, считая, что перед ним офицер. Гоблин этот похож на недозрелый стручок.

– Идем! Ты нужен во второй, нашего грохнули!

Гоблин тычет рукой в сторону реки.

– Сержанта и лейтенанта разорвало, там они, в куче! Где тут офицеры, я не знаю!..

– Я тебе говорю! – Взрыв неподалеку, до гоблинов долетает мокрый красный песок. – Ползи, ты нужен второй! Пошли, а то врежу!!!

Гоблин схватился за рацию – прямоугольный, обитый железом ящичек с магическими камнями внутри – и последовал за Мормышем.

Еще одна попытка высадиться с востока, лодки идут через Текучку под прикрытием огня стрелкового оружия. Палят почти все, направляя огонь камнеметов на амбразуры; лишь двое-трое, самые сильные, толкают лодки шестами. Орудия с гоблинского берега бьют прямой наводкой, присоединяются минометы. Зеленых осыпает обломками и валами вывернутой земли. Подпехам приходится сдавать позиции, чтобы не быть раздолбанными окончательно, уже своими. Ругань и вой поднимаются до небес.

Мормыш оборачивается на краткий момент. Позади него сплошные трупы. Радист с целеустремленностью автомата ползет вперед. В поле зрения попадает солдат, присевший на одно колено, на его плече трубка базуки. Шварк – и файрбол в оболочке ракетой несется к амбразуре. У края щели раскрывается бетоном и огнем инфернальный цветок. Еще двумя «эльрондами» меньше. Пользуясь открывшимся коридором, солдаты первой роты бросаются к укреплениям, таща с собой лестницы и ящики с боеприпасами.

Над верхним краем стены появляются головы эльфов. Огонь возобновляется, только не такой интенсивный. Вражеские карабины мечут металлическую дробь, ручные мортиры выбрасывают навстречу атакующим гоблинам снопы раскаленных искр, выжигающих одежду и плоть. К прежней вони добавляется гарь от обожженного мяса.

Строй бегущих разваливается, подпехи, отстреливаясь, шмякаются на песок. Командиры делают знаки руками, видны распахнутые зубастые рты.

Короткими очередями лают камнеметы, сухо кашляют карабины. Зеленые с новой силой кидаются на штурм стены; их прикрывают, сшибая одну эльфью голову за другой. Прямое попадание вызывает неровный краткий фонтан крови. То один, то другой обороняющийся запрокидывается, исчезая за гребнем.

Гоблины ревут, вскидывая оружие. Самая крайняя гвоздеметная точка, замолкшая на несколько минут, вдруг оживает. С глухим «плумм» дюбели влетают в толпу, поражая всех и вся без разбора. Подпехи падают друг на друга, теряя каски и оружие. Словно конфетти, во все стороны кувыркаются вырванные сталью комочки мяса.

Мормыш встал и побежал, заставляя то же самое делать радиста. Тот споткнулся, но упасть ему не дали.

– Сержант! Сержант! – орет сквозь канонаду и беспрерывную стрельбу Мормыш. – Я радиста привел!

У Сказочника кровь на щеке, сочится из глубокого пореза, зверская физиономия покрыта слоем грязи. Глаза дикие, жаждущие убийства.

– Давай сюда, парень!!! Мормыш, найди мне лейтенанта Ржавого! Вперед!

Подпех уползает.

Гоблины налаживают лестницы. Шестеро солдат за их спинами непрерывно простреливают зону над гребнем стены, чтобы не дать перворожденным высунуться и помешать штурму. К берегу тем временем причаливают все новые и новые лодки. Эльфы отчаянно поливают их огнем, но воспрепятствовать продвижению уже не могут.

– Дай мне, включай! – рыкнул сержант, отбирая у радиста микрофон. Рация тускло мигнула несколькими лампочками. – Прокруст! Прокруст! Вызывает Каюк! Как слышно? Мы пробили дыру в их обороне, начинаем штурм! Срочно поддержите нас артиллерией и авиацией! Обработайте внутреннюю зону, чтобы мы могли войти в нее и закрепиться. Иначе нас на хрен просто сбросят вниз! А-а, слонопотам вонючий! – Сержант выпучивает глаза, замечая что-то рядом с собой.

Сверху падает граната.

– Ложись!

Словно лопается здоровенный кожаный пузырь.

Крик. Хриплый вой. Двоих посекло осколками, одного отбросило с оторванной по бедро ногой. Пила стоит на карачках и трясет головой, издавая натужные хрипы.

– Пила! Пила, твою мать! Наверх! Быстро наверх! Ты, ты и вы трое! – Сказочник перекатился на другой бок, указал на лежащих в ряд гоблинов.

Пятеро бегут к лестнице и карабкаются вверх один за другим. На очереди еще десяток – подползают, подбегают, давным-давно созревшие для настоящей драки…

Повсюду налитые кровью глаза.

– Заградительный огонь! – командует Сказочник. – Туда, чтоб ни одна мразь не высунулась. Добавьте пару гранат! Живей, шевелите помидорами, тормоза!

Вскочив, Пила уже натягивает ранец с емкостью для огнемета.

– Дайте три минуты! Только три минуты! – говорит он. – Авиация будет, командир?

– Гном их знает!

Сказочник тянет к себе скорчившегося рядом радиста. Гоблин откидывается на спину. Фонтанчик крови еще бьет из горла, рассеченного осколком. Второй осколок засел глубоко внутри рации.

– Дерьмо!!! Блядское сраное дерьмо!!!

Сержант вскакивает, не обращая внимания на взорвавшуюся в десяти шагах новую мину.

– Все за мной! Чтоб я сдох, если собираюсь здесь сидеть до вечера!!! – Из его рта летит слюна.

За гребнем стены исчезают первые два подпеха.

– Вперед, смердящие!!! Вперед!!! Смерть эльфийской сволочи!

Лестница дрожит под ударами ног. Два гоблина придерживают ее слева и справа.

За гребнем стены начинается рукопашная свалка. Эльфы-пехотинцы встают на пути обезумевших гоблинов. Их сбрасывают в окопы, долбя прикладами, насаживая на штыки. В полном беспорядке защитники укреплений разбегаются в разные стороны; пробуют организоваться, но даже те немногочисленные подпехи, что проникли за стену, мешают им действовать эффективно на собственном плацдарме. Для эльфов такое быстрое продвижение врага стало полнейшей неожиданностью.

* * *

Гулкая тишина. Руки шарят по мокрому песку. Почти ничего не видно. Только вибрация. Мины продолжают рваться, вода брызжет Кроту в лицо.

Открывая глаза, гоблин видит небо. Солнце ползет вверх, от предрассветной мглы не осталось и следа.

Боли нет. Тянущее тупое ощущение во всем теле. Звуки появляются не сразу и искаженные, точно пробиваются сквозь толщу воды. Но он ведь на земле. На берегу.

Чья-то рука хватает Крота за локоть, волочит по песку, оставляя глубокий след. Гоблин кое-как протирает глаза. Из горла вылетает пронзительный вопль, и движение прекращается.

Возникает чья-то озабоченная зеленая морда. Какие-то жесты и слова. Вновь волочение. Крот поворачивает голову влево. Лежащие среди трупов подпехи стреляют из камнеметов. Вдалеке речная вода поднимается рваным закрученным столбом. Что-то похожее на голову в каске взмывает по высокой дуге. Крот уже видел такое. То ли пять минут назад, то ли год, но этого точно не было на ферме…

Вспоминается Маргаритка. Значит, она знала про все это дерьмо.

– Везунчик! Везунчик!

– А ну, давай, туда его, вон где воронка!

– Мина долбанула прямо под ним…

– Видел.

– Эй, чего не улетел домой к мамочке, боец?! Второго шанса не будет!

Смех.

Смех?

Дюбели бьют в песок совсем рядом.

Гоблины матерятся.

– Давай, волоки, волоки, пока нас тут не раскроили на галоши!

Тянут двое. Крот по-прежнему не чувствует своих ног и вообще тела ниже пояса. Из уха течет горячая кровь. В то, где крови нет, лезут звуки, и они все громче.

– Кажется, наши уже на стенку лезут!

– Еще бы не полезть!

– Уф, ну и тяжел, молодой!

– Базука, мать ее, и боеприпасы. Навешали на тебя, парень!

Остановка, кто-то похлопывает Крота по щекам. Из тумана проступает морда Прилипалы. Крот с трудом узнает его.

– Во! Очухался! Слышь, у нас работы умотаться… Просыпайся, белоснежка!

Вторая морда. Кажется, Слизняк. Задумчивый взгляд, почти умиротворенный.

– Боец! У нас каждое рыло на счету! Вставать будешь?! Наши уже за стеной!

– Подъем, брат!

Оказывается, он уже на коленях, стискивает в руках базуку. С подбородка капает кровавая вода.

– Заряжайте…

Кто это говорит?

В поле зрения, покачиваясь в сизом дыму, возвышается бетонная башенка.

– Кажется, они нас не видят. – Слизняк смотрит на амбразуру через прицел камнемета. – Давай, жахнем!

Крот пристраивает базуку на плечо и чуть не опрокидывается вправо. Прилипала хватает его сзади за плечи, вставляет в ствол цилиндр оболочного файрбола.

– Ну, Крот, покажи класс!

Почти закрыв глаза, гоблин давит на курок.

Отдача кидает его на спину, заставляя свалиться на песок и Прилипалу. Тот матерится.

– Есть!!! – верещит Слизняк.

Глядя на дот, Крот опирается на локоть. По сути, он бил наугад, ни на что не надеясь, но умудрился влепить в десятку.

Ярко-красный шар размазался по амбразуре, и огонь полез внутрь, сжигая стрелков. В общем гвалте криков почти не слышно.

Зеленые на берегу уже гарцуют к укреплениям, волоча лестницы и стреляя на ходу. Дот горит, из прорези в бетоне валит черно-золотистый дым.

– Бежим! Крот!

– А?

Контузия не дает нормально соображать. Крот не осознает до конца, насколько ему повезло. Взорвавшаяся под ним мина не оставила на нем ни царапины, лишь порвала одежду в некоторых местах.

Прилипала со всей силы тянет Крота на себя. Чтобы не упасть, приходится энергично переставлять ногами. Один конец базуки тащится по песку, оставляя влажную бороздку.

Повсюду беспорядочные крики, выстрелы, но стреляют свои – прикрывают карабкающихся на парапет зеленых. Взрывы гремят в глубине зоны укреплений. Гоблинская артиллерия кладет снаряды по высоким воющим траекториям.

Крот, Прилипала и Слизняк добираются до сгрудившихся под насыпью солдат. Крот плюхается на песок. Хочется блевать. Удивляя сам себя, он делает это незамедлительно.

– Эй, потише!

Прилипала отскакивает, чтобы рвота не попала ему на ботинок.

Появляется сержант. Не Сказочник, другой. Садится на песок, изрыгая проклятия в микрофон, требует авиационную поддержку, чтоб их там в штабе всех разорвало!.. Где самолеты?

– Не будет самолетов, – спокойно говорит измазанный кровью гоблин. Подмигнул Кроту. – Давно бы уж прилетели… Потом, конечно, найдут стрелочника и миллион сраных причин!

Подпехи карабкаются наверх, уцелевшие амбразуры продолжают вести яростный огонь, но теперь у штурмующих есть возможность обойти зону обстрела. Толку от дотов теперь почти никакого. Наверху и позади них уже вовсю кипит бой.

У Крота трясутся поджилки. Несколько раз он вскакивает, не в силах дождаться своей очереди на лестницу. В голове проносятся жуткие сцены, в которых он размахивает почему-то здоровенным двуручным мечом (зов предков, что ли?) и поет кабацкую песню, раздевшись по пояс…

Окровавленный гоблин кладет тяжелую ручищу ему на плечо.

– На тебя еще хватит… Эльфюг там до фига и больше, парень. Никуда не денутся.

Крот криво усмехается, стараясь показать, что он крутой парень. Он и вправду считал себя таковым, пока не оказался в лодке первой волны атаки. Бывали ребята и круче, но им без труда выпустили кишки и выбили мозги; лежат теперь в разобранном виде, отдыхают в вечной халяве, и запчастями их усеян весь берег…

– Не давать гадам ни секунды передыху, поняли? – ревет во все свое бычье горло сержант из третьей роты. – Валите всех и каждого, гвоздь и камень всему, что движется! Сломать и сжечь! Чего ждешь, пошел!

Это Кроту.

– Так точно!

Вскочить, сжимая базуку, кинуться к лестнице, утопая в песке, чуть не подвернуть левую лодыжку, столкнуться по пути с другим зеленым.

– Бей эльфийскую гадину! Дави!

Раззявленная пасть.

Вот это клыки, успевает подумать Крот, подхватывая крик.

Карабкаться по шатающейся лестнице на бетонный массив, иссеченный осколками и прямыми попаданиями, покрытый слоем грязи и крови. Перекладина за перекладиной. В глаза сыпется песок.

Уже наверху. Перевалить через сорокасантиметровой толщины парапет, плюхнуться тяжелым рюкзаком на спину, увидеть, как через тебя перепрыгивают рычащие подпехи. Рядом уже кто-то лежит. Эльф. Рот оскален, в нем полно грязи; видны маленькие острые зубки, часть щеки оторвана, кровь подсыхает, одного глаза нет – это каша, половина которой лежит в пробитой каске. Рядом с каской четко отпечатался след тяжелого гоблинского ботинка. Уцелевший глаз эльфа закатился. «Кукольно-нежное лицо ни хрена, совершенно ни хрена не красиво в таком состоянии», – думает Крот.

Хаотичная стрельба, крики, взрывы; дым лезет в глаза и заставляет кашлять.

Рядом в траншеях гоблины дорезают остатки выдвинувшегося для обороны первой линии отряда эльфов. Кажется, что кричат разрываемые дикими зверями женщины.

Десна, командир третьей роты, стоит на небольшой насыпи. Голова у лейтенанта под каской перевязана, бинты пропитались кровью.

Крот обнаруживает себя рядом с кучкой подпехов.

Время движется для него скачками, неравномерно. Целые эпизоды выпадают из поля зрения.

– За мной!!! – рявкает Десна.

То и дело перед глазами все начинает кружиться и идти волнами. Тошнота сдавливает горло.

Вдоль окопов Крот бежит в составе группы зеленых. Здесь уже была резня. Мертвецы встречаются на каждом шагу, кровь пропитала песок. Камнеметы, гвоздеметы, карабины, ручные мортиры валяются в беспорядке. Мертвые эльфы смотрят в злоговарское небо засыпанными песком глазами. Десятки эльфов. Крот насчитал также не меньше дюжины убитых собратьев. Дети Цветов закололи, застрелили и изрубили своими мечами далеко не хилых бойцов. Крот не может понять, в чем причина такой удали: отчаяние или хорошие навыки… Впрочем, ему не до того.

По ним стреляют, один гоблин спотыкается и падает в окоп рядом с входом в блиндаж. Там уже целая гора трупов. На ходу подпехи открывают ответный огонь – в пятнадцати метрах от них, за линией свернутой в плотную пружину колючей проволоки, стоят эльфы. «Не скрываются», – думает Крот, кидая на землю базуку и хватая камнемет. Гвозди жужжат возле его головы, обдавая горячим воздухом щеку. Крот палит вместе со всеми, почти не целясь. Кто-то из перворожденных запрокидывается навзничь, падает, всплескивая руками, кто-то просто прилипает к земле, словно его примагничивает какая-то сила, третьи сгибаются пополам. Каменные пули вышибают из одежды облачка пыли.

Пробежав еще немного, гоблины укрываются за бетонным выступом. Лейтенант присаживается на корточки. В его руках трофейный эльфийский гвоздемет.

– Сколько? – спрашивает Десна.

– Шестеро добежали, – отвечают ему. С диким визгом гвозди рикошетят от бетона. – Мы из разных подразделений…

Некоторые назвались. Крот промолчал.

– Наши прорываются по центру. Фланги второй линии пристреляны. Обещали авиаподдержку…

Грохот не дал договорить. Скрючившихся гоблинов осыпало землей и всяким мусором, поднятым взрывом.

– Дерьмо собачье.

– Мортиры…

– Накласть нам на мортиры! На первой линии еще сидят куклы. Надо выцарапать их оттуда!

Передвигаясь дикими скачками, через траншеи перемахивают шестеро подпехов. Десна машет им.

– Три дота еще ведут огонь. Задача такая: входим и гасим всех, без разговора, пленных не брать! Гранаты приготовить!

Зеленые присоединяются к группе, им объясняют задачу, после чего Десна выпрыгивает из-за бетонного выступа. За ним дуют четверо бойцов. Крот и остальные обязаны прикрывать их.

Внизу – широкие траншеи, выложенные по бокам каменными плитами. Под углом в сорок пять градусов две линии соединяются у входа в подземелье. Крот только сейчас замечает, каков дот с другой стороны. Десна с компанией спрыгивают в окоп, и тут с другой стороны, точно из воздуха, возникают пятеро перворожденных. Врага они не замечают, думая, что сумеют ускользнуть под шумок.

Кто-то предостерегающе вскрикивает. Эльфы вздергивают головы в последний момент. Зеленые нажимают на курок. Каменные пули и гвозди разрывают мясо, с глухим лязгом пробивают каски.

Крот выпускает половину обоймы в самого ближнего эльфа. Тот присаживается у стены, свесив голову, точно решив отдохнуть от долгой прогулки. Стрельба смолкает. Двух раненых быстренько дорезают – штыком и штурмовым пехотным ножом, больше похожим на меч. Слышно довольное уханье.

Металлическая дверь, ведущая в бетонный массив дота, оказывается открытой; Десна толкает ее и прячется сбоку от проема. Теперь слышно, как работает гвоздемет. По знаку лейтенанта два солдата забрасывают внутрь гранаты, отпрыгивают в сторону. Земля содрогается. Глухой «бу-умм» завершается густым облаком пыли и гари, медленно выплывающим наружу. В подземелье кто-то кричит.

Крот вынимает из нагрудного кармана убитого круглый резной амулет из дерева; тонкая изящная работа.

– Проверь, может, на шее что есть, – подсказывает кто-то. Крот не оборачивается, запускает руку под окровавленный воротник. Эльф еще теплый, шея тонкая, кожа гладкая. Гоблин кривится. До чего же они отвратительны!

На шее перворожденного оказалось ожерелье из каких-то мелких темных камешков, плотно нанизанных на прочную шелковую нить.

– Повезло, – говорит тот же гоблин, смеясь. – Оберег снял. Гномы сейчас берут за такие вещички по полсотни золотых бирийских крон.

– Врешь? – спрашивает Крот, засовывая амулет и ожерелье в карман.

– Чтоб я сдох!

Десна дает команду зачистить подземелье. Подпехи протискиваются сквозь не слишком просторный дверной проем. Крот оказывается одним из последних. На всякий случай прикрывает продвижение. Дышать трудно, пот течет из-под каски.

Тянущиеся цепочкой по потолку магические светильники работают в четверть силы, но гоблинам все равно, они видят в темноте. Туннель идет в обе стороны, поэтому лейтенант разделяет группу. По шесть стволов. Крот попадает в первую, что берет в восточном направлении.

Продвигаются гуськом. Слышно, как где-то рядом работает гвоздемет, как шаркают ноги, как воздух вырывается через стиснутые зубы.

У туннеля куча ответвлений. Гоблины обшаривают комнаты, но здесь никого нет. Амуниция, боеприпасы, вещи раскиданы как попало.

Привалившись к косяку, Крот рассматривал плакат на стене. «Trasneel qaelorn af’muetael»[7] – надпись крупными рунами над головой стоящих шеренгой перворожденных. Каждый из воинов носит причудливые доспехи и шлемы. Брови грозно сдвинуты, в руках – длинные мечи, а эльф слева сжимает лук.

Пропаганда. Шелианд в опасности и тому подобное. Ни шагу назад типа, смерть гоблинским оккупантам…

Крот устало улыбается.

– Он за дверью! – говорит где-то в отдалении Ледяной. – Двое – вперед, остальные здесь! Ложись!

Кто-то, вцепившись Кроту в куртку на плече, дергает его в комнату. Под ногами валяются эльфьи пехотные шлемы и использованные гвоздеметные ленты.

– Щас рванет!

Гоблины укрываются кто где, и заряд, прилепленный на дверь бетонной норы, где сидит гвоздеметчик, отзывается в ушах резкой болью. Мелкие осколки бьются в стену туннеля. Замок стальной двери вырван с мясом. Крот щупает ухо, откуда текла кровь; все покрыто коркой, и этой стороной он слышит неважно.

В дверной проем дота заглядывают подпехи. Визжа, парочка эльфов палит из пистолетов. Гоблин, которому повезло схлопотать в шею, падает под ноги Десне. В дыму трудно что-то разобрать. Гвоздеметный расчет сопротивляется до последнего. Крот и остальные ждут снаружи в туннеле, слыша хлопки выстрелов, рев и ругань, сбивчивую, трескучую эльфову речь. Прежде чем до них добрались, куклы застрелили двоих и одного ранили в бедро. Десна выпустил очередь подавальщику в грудь, тот свалился, захлебываясь кровью. Второго эльфа зарезали штурмовыми ножами. Били до тех пор, пока голова его не отпала от шеи.

– Хорош! – кричит Десна. – Дальше, дальше!

Через десять метров из бокового прохода выскочили трое. Столкнувшись с противником нос к носу, эльфы попытались смыться тем же путем, но их догнали и застрелили.

То же самое повторилось в следующем помещении. Там были уже четверо. Подпехи в упор расстреляли их, а когда дым улегся, Крот увидел в углу на подставке статуэтку женщины в длинном одеянии. Вьющиеся волосы были словно настоящие.

– Баба ихняя, – говорит гоблин, вытирая со штыка кровь об одежду добитого. – Аэрниэна, кажися.

– Богиня, что ли? – спрашивает Крот.

– Не-а. Типа колдуньи распроклятой. Офигевают они за нее, – сплевывает подпех. – Дурни!

Крот никогда о такой не слышал.

– Доты нейтрализованы, – сообщает рядовой. Он только что приковылял с западной части укреплений. – Приказ Тусклого – зачистить подземные помещения полностью!

– Полностью так полностью! – рычит Десна, пока ему перевязывают кровящее предплечье. – Продолжаем идти. Не отставать, ухо востро. Тут могут быть ловушки.

Туннели, ведущие в глубину укреплений, шире и просторней. Можно продвигаться по трое-четверо в ряд, держа под прицелом все пространство. Где-то что-то горит. Гоблины кашляют.

– Сюда! – указывает Десна.

Граната на лестницу, ведущую вниз. Кувыркаясь, она скатывается по ступеням. Через какое-то время со дна шахты доносится вопль. Взрыв обрывает его на самой высокой ноте.

Группа петляет в лабиринте переходов, зигзагов, уровней. Постоянно встречаются другие охотящиеся за эльфами отделения подпехов. Дважды Десна и его бойцы натыкаются на дружественный огонь, и только смачная ругань и рычание дают собратьям возможность узнать друг друга в суматохе.

– Ничего себе прогулочка, а? – хихикает зеленый, рассказавший Кроту про Аэрниэну. – С самого Первого Десанта такого не помню.

– Ты там был? – удивляется Крот.

– А то! Второй Пехотный Полк «Костолом».

– Охренеть! Так его почти всего урюхали!..

– Вот именно. Из полторы тысячи рыл осталось двести. Нехило? Сегодня на берегу было почти как там…

В сорока метрах от первой линии укреплений в большом помещении с одним выходом эльфы соорудили внушительную баррикаду и поставили на нее гвоздемет. Прежде чем подпехи осознали, чем дело пахнет, противник расстрелял в упор четверых из них. Крот споткнулся и упал, что спасло его башку от внушительной дыры. Дюбель задел самый верх каски, украсив ее вмятиной. Ведя беспорядочный огонь, гоблины отступили в боковые проходы и засели там. Длинный коридор простреливался от начала до конца.

– Davvo niarlet faemiath, doze kustaymo![8]

Один из подпехов высунул из-за угла кулак со средним пальцем. В ответ гавкнул гвоздемет.

– Эй, кто-нибудь говорит по-ихнему? – спрашивает Десна.

Гоблины переглядываются. Никто не рубит.

Крот усаживается у стены. До сих пор ему везет; ни одного серьезного повреждения, только мелкие царапины и пара-тройка синяков. Духи предков, наверное, обратили на него особое внимание.

Бетонные укрепления дрожат.

– Бомбардировка, поди, – ворчит кто-то.

– Какая разница, все равно им кранты…

– Нам нужен колдун, срочно! – заключает Десна.

* * *

В бинокль Ржавый наблюдает, как снаряды рвутся возле дотов второй линии обороны. Две точки из пяти уничтожены. Минометы тем временем обрабатывают территорию, находящуюся позади рубежа. Эльфы бешено сопротивляются, не жалея сил и боеприпасов. Повсюду деревянные ежи, к которым густо крепится колючая проволока. Не сразу и перелезешь, особенно под огнем, так что прорыв по центру пока невозможен.

Ржавый видит завалы из трупов, затем опускает бинокль.

– Так, с этими все ясно, – говорит лейтенант. – Эльфюги потеряли орудия и минометы. Это плюс. Минус в том, что впереди колючка. Если мы уберем ее, то сумеем прорваться.

Сказочник смотрит через подзорную трубу. В кругляшке объектива мелькают фрагменты пейзажа: выглядывающие из окопов эльфы, мешки с песком, сложенные в форме подковы, колючка, мертвецы с оружием в руках, изрытая вдоль и поперек земля. Живого места на ней нет.

Взрыв снаряда заслоняет сержанту вид.

– Как проволоку убрать, Ржавый?

– Где Гробовщик?

– Не знаю. Был в поддержке на левом фланге. Неизвестно.

– Надо найти.

– Тут есть наш, из первой роты! – подает голос гоблин, лежащий неподалеку.

Лейтенант и сержант прячутся в окопе. Вдоль цепочки зеленых идет сумрачного вида тип, покрытый грязью с ног до головы. На плече болтается ручной гвоздемет.

– Рядовой Кожа! Гобломант. Первый взвод первой роты.

– Это ты что, так замаскировался? – спрашивает Ржавый, глядя на его форму.

– Побочный эффект заклинания, – не моргнув глазом отвечает Кожа.

Сказочник замечает насмешливый взгляд Ржавого.

– Похоже, перед нами крутой парень. Что умеешь?

– Многое. – На грязной физии горят сумасшедшие глаза.

– Колючку надо убрать. Справишься?

– Да.

Сказочник усмехнулся. Еще один тип, знающий себе цену. Чародей, одно слово.

– В общем, так. Видишь вот тот участок? – заговорил лейтенант, подтаскивая Кожу к краю окопа. Пули так и свистели над их головами. – Проволоку надо снять от сих до сих. Иначе мы тут надолго застрянем. Ползи туда, мы прикроем.

– Ясно. – Гобломант сбросил гвоздемет с плеча, вынул из кармана перчатку из толстой кожи без пальцев. К тыльной стороне ее крепился ромбовидный амулет из дерева и чеканных металлических вставок. Сказочник заметил целую кучу рун и иероглифов, расположенных в неведомом для неискушенного порядке.

– Что это за хреновина? – спросил Ржавый.

Кожа надел перчатку на правую руку.

– Эта хреновина позволяет управлять заклятьями и увеличивать их скорость. Можно носить на шее, а можно так. Так вот сподручней. Видели у эльфюг волшебные палочки? Этот амулет выполняет ту же функцию…

– Э, ты не очень-то словами кидайся… – засопел Ржавый. – Умников не люблю… без фукеций всяких… Ишь, моду взяли, чудознатцы фиговы!

Кожа смотрел на него безо всяких эмоций.

– В общем, дуй туда и убирай к едрене фене колючку. По моей команде!

Гобломант кивнул.

– Стой! Мормыш!

– Здесь!

– Пойдешь с ним!

Новобранец моргнул, покосился на колдуна.

– Не спать! – рявкнул лейтенант. Мормыш подскочил, перезарядил камнемет. Гобломант позволил себе небольшую эмоцию – улыбнуться краем рта.

* * *

Так и поползли. Мормыш проклял сегодняшний день и все прочие до него, а также на всякий пожарный будущие. Если бы пришлось выбирать, то, не сомневайтесь, он предпочел бы лежать под теплым бочком какой-нибудь разбитной разведенки и причмокивать во сне от удовольствия… Внезапно Мормыш размечтался о том, как после победы откроет свою собственную пивоварню и заживет припеваючи (и припиваючи тоже). В секреты пивного дела его посвятил дядя, у которого он и работал, так что в будущем предприятии Мормыш был уверен.

Холодное, да что там, ледяное пивко! Запотевшая кружка! Копченая рыба, жирненькая, лежит на газетке и благоухает, чтоб ей…

Рот подпеха наполняется слюной.

– Башку пригни! – говорит гобломант.

Мормыш вернулся на поле боя из мира видений и увидел, что гобломант опередил его и уполз на метр вперед. Теперь смотрит через плечо.

Дюбеля и каменные пули свистят над каской. Мормыш тычется в песок лицом. Позади стреляют, обеспечивая прикрытие. Пока что попытки эльфов сорвать вояж диверсантов успеха не имеют.

Мормыш работает локтями. Ему кажется, что уже заглядывает в дула эльфьих карабинов, хотя до первого окопа за линией колючки не меньше пятнадцати метров. Наконец-то подпехи устанавливают на завоеванных позициях свои гвоздеметы и начинают обрабатывать территорию. Эльфы боятся высунуть голову. Изредка из окопов вылетают брошенные наугад гранаты, но ни одна из них не достигает цели. Артиллерия бьет по дотам второй линии. Все охвачено огнем. Небо заволакивает жирным дымом.

Гоблины добираются до колючей проволоки. Мормыш занимает удобную позицию, приникает к прикладу камнемета. Ему видно, как эльфы перебегают в своих окопах с места на место – беспрестанно движутся верхушки касок. Вот группка в тридцати метрах впереди и влево – вылезли из траншеи и трусят под прикрытием дыма по открытому участку. Тащат миномет и ящик с зарядами. Там же бежит, согнувшись, эльф с базукой. Вся компания – отличная мишень. Пули и дюбеля взрыхляют песок. Эльф с базукой падает, от его куртки летит пыль. Его пытаются тащить, но срезают и их. Детонируют мины в ящике. Эффект потрясающий. Заодно разметывает и небольшой блиндаж поблизости. Подкинутая к небу эльфья фигурка кажется подбитой метким выстрелом птицей.

Кожа возится у деревянного ежа, к которому крепится большая пружина колючей проволоки. Чем занят чародей, остается для Мормыша загадкой. Бормочет, кажется, свои заклинания, шипит от злости, когда не выходит; тычет пальцем в значки на амулете, прикрепленном к перчатке.

– Дальше!

В один момент Кожа оказывается рядом с Мормышем, и они ползут, точно два майских жука. У следующего ежа все повторяется. Гобломант берет горсть песка, перемалывает ее между пальцами, шепчет словечки, разравнивает место под деревянной раскорягой. Эльфьи пули задевают колючую проволоку над головами подпехов, завитки содрогаются, словно в испуге.

– Пропадите вы пропадом, – говорит Мормыш.

Чародей уже закончил свою ворожбу. Из окопа, где засели зеленые, высовывается морда Ржавого. Слышен нарастающий гул. Мормыш и Кожа прибавили хода, потом свалились на дно окопа.

– Самолеты! – крикнул Пила.

Все задрали головы, пока еще не зная, в какую сторону смотреть. Если эльфы вызвали воздушную поддержку, то хана наступлению.

– Да наши это, наши! – заорал самый глазастый, указывая на юг.

– Завтра снег пойдет, – мотает головой Ржавый. – Дождались…

* * *

Огромные бомбардировщики-бипланы с камуфлированным рисунком на крыльях и фюзеляже выплывают из дымовой завесы. Первая линия состоит из шести машин, вторая из четырех, но она еле видна. Гул моторов нарастает. До Текучки и оборонительной линии остается не более четверти километра. Издали кажется, что крылатые монстры, окрещенные с легкой руки пехоты «назгулами», еле передвигаются, с трудом ползут по воздушным потокам и вот-вот сорвутся в смертельном пике.

Сказочник подносит трубу к глазам, замечая, что люки в днищах бомбардировщиков открываются.

«Сейчас начнется, – думает он, – правильно, надо прекращать нашу дружескую встречу… Задолбало!»

Огонь со стороны зеленых почти смолкает, на позициях эльфов наблюдается активное шевеление. Их выгоняют из подземелий, теснят на север, не давая организоваться постоянным обстрелом. Теперь же, пользуясь передышкой, гоблинская пехота покидает позиции. Когда полетят бомбы, лезущие врукопашную оккупанты покажутся безобидными котятами, не умеющими толком даже царапнуть.

– Смоются. Как пить дать смоются, – сказал Сказочник, наблюдая за эльфами. В районе одного из блиндажей из-под земли вырвался сноп огня и породы. Внизу, в бункерах шел бой.

– Это не наша забота. Мы возьмем Смерть Зеленым. Приказ – и никаких дюбелей. С нашими силами нам не окружить эльфюг в этом районе, – отозвался Ржавый.

– А что с этим? – Сказочник указал на колючую проволоку.

– Подождем. Эти бомбометы не такие уж и снайперы, если сейчас поколбасим, нам может перепасть на орехи.

Сказочник молча согласился. Дружественный огонь – страшная сила. В первые дни кампании третья часть потерь Армии Освобождения приходилась на ошибки в ориентировании и наведении, в результате чего гоблины получали по башкам от своих же.

– Расстояние – двести метров. К сбросу готов.

…Командир экипажа – гоблин в кожаном шлеме и очках – дает знак рукой. Солнце, выглядывающее из-за тучи, освещает кабину; лучи проникают через состоящий из отдельных фрагментов стекла колпак. Впереди и внизу плывет эльфийский укрепрайон, река Текучка, берег, заваленный трупами, разбитые доты, клубы дыма, заслоняющие обзор. Гоблинские подразделения подтягиваются к реке с юга.

Бомбометатель приникает к перископу.

– Выхожу на позицию, – сообщает командир экипажа. «Назгул» чуть снижается.

Гоблин позади него рассматривает местность через линзы с нанесенной градуировкой. Отсюда зона боевых действий напоминает грязное рваное одеяло, на котором разбросано много всякого мусора.

Штурман принимает какие-то сообщения по рации, сгорбился возле консоли. Второй пилот, отклонившись в сторону, осматривает ландшафт внизу.

– Сброс!

Бомбометатель передвигает рычаг, выпуская на волю тяжелые фугасные бомбы с магическим контуром, усиливающим поражающий эффект. Похожие на тыквы-горлянки, бомбы растягивающейся цепью устремляются вниз, на дальние эльфийские позиции. Остальные пять бомбардировщиков опорожняют свои брюха почти одновременно с ведущим.

– Легли точно, – докладывает бомбометчик. – Нужен второй заход!

– Набираем высоту.

«Назгулы» закладывают широкий вираж, оставляя после себя полосу разорванной и горящей земли.

– Ой! Ёпрст!.. – выдал Ржавый, выпучив глаза. Первая бомба рванула так, что казалось, бог грозы шваркнул своим молотом по наковальне прямо над головой.

Гоблины повалились на дно окопа. Земля впереди вздыбилась, расцвела гигантскими черно-дымными цветами. Взрывы слились в одну оглушающую какофонию, знаменующую окончательное поражение эльфьего гарнизона в Зоне Фуин. Остатки минометных расчетов, единственное уцелевшее орудие, последний функционирующий дот, сеть окопов, блиндажи, бункеры в северной части укрепрайона – все превратилось в кашу в несколько мгновений. Земля затряслась.

Выглянуть решились не сразу. Пыль еще не улеглась, а уже было ясно, что основная работа закончена. Метрах в семидесяти от окопов появились огромные воронки с вывороченной по краям землей. Сколько там осталось эльфов, никто не мог даже предположить. Повезло лишь тем, кто сумел смыться на север.

– Идут на второй заход, – сказал Сказочник.

Подпехи высунулись из-за края, во все глаза глядя на делающих разворот «назгулов».

– Остается только сделать уборочку, – осклабился лейтенант. – А если бы их авиационные задницы были расторопней, нам не пришлось бы потерять так много своих!

Бомбардировщики вернулись, легли на прежний курс и вновь сбросили бомбы. Бабах был не менее впечатляющим, чем в первый раз. Едва бомбовые отсеки «назгулов» опустели, подпехам пришел приказ немедленно атаковать. Через стену уже перемахнуло подкрепление. Свеженьким не терпелось вступить в бой.

– Твой ход, чародей, – сказал лейтенант, кивая Коже.

Деревянные ежи подскочили, воздух вокруг них исказился, вспыхнул искрами. Появилось пламя, грызущее дерево и даже металл колючки. Ржавый ругался. Затем последовал взрыв, за ним по цепочке еще несколько. Ограждение на протяжении нескольких десятков метров перестало существовать. Колючку подняло и отбросило так далеко, что Сказочник не увидел, где она упала.

– Вперед! Пошли, пошли, пошли!..

Ржавый первым выскочил из окопа и ринулся вперед. Сопровождая свое появление знаменитым звериным ревом, гоблины ломанулись по его следам. Сказочник тоже орал. Крик помогал скинуть напряжение после долгого сидения в окопной утробе. А под землей ребятам сейчас, наверное, несладко…

* * *

С потолка подземелья сыпется песок, и отваливаются фрагменты бетонного покрытия. Бункер дрожит, чуть ли не раскачивается, как судно на волнах.

– Наши бьют, – говорит сосед Крота. – Тяжелые фугасы с заклятиями. Я видел, что такие могут сделать.

– А если это куклы? – спрашивает Крот.

– Не-а.

– Почем знаешь?

В туннеле снова прогремел гвоздемет, кашлянули в ответ несколько карабинов. Эльфы по-прежнему держали оборону, не давая противнику высунуться.

– Я знаю, – сказал гоблин, – я чувствую.

– Как зовут?

– Ворох.

– Крот.

– Мой взвод погиб на правом фланге. Только я и уцелел. Здорово нам врезали, собаки!

Крот кивнул. Справа от туннеля, который заканчивался забаррикадированной комнатой, сидело пятеро зеленых. Напротив, в левом ответвлении, укрылись еще шестеро. Четыре гоблинских трупа и раскиданное оружие – добыча перворожденных. Под телами успела образоваться большая лужа крови.

– Не вернется, – прошептал Ворох.

Это он про солдата, которого послали разыскать колдуна. Выяснилось, что гранат больше нет, а идти на штурм баррикады лоб в лоб равносильно лечь под ногу идущего слонопотама. Подпех, отряженный Десной с поручением, сумел пробежать семь метров коридора и не получить ни одной царапины. Шустрым оказался на зависть остальным мордоворотам.

Прошло пять минут. Ничего не изменилось. Противники ждали продолжения событий, а напряжение мало-помалу нарастало.

– Интересно, а у них есть там колдун? – спросил Ворох.

– Хрена с два, – ответил ему гоблин с повязкой на глазу. – Не стал бы он сидеть сложа рученьки. Эти, видать, колдовать не умеют, не рубят ни шиша… Эх, дайте мне только добраться до чьей-нибудь куриной шейки.

Крот покосился на его загрубевшие шахтерские кулаки и вспомнил братцев Маргаритки.

Бункер снова вздрогнул, да так, словно на него со всей силы наступила великанья ножища. Потолок пошел трещинами, гоблины заерзали, один присвистнул.

– Ну если это наши, то эльфам каюк, – сказал Десна. – Эй, стручки малохольные, каюк вам, слышите!!! Трындец!!!

– Wutort nime, hycab![9]

– Ma erid samae vuath?[10]

Ворох улыбнулся во всю ширь.

– Огрызаются!

Крот сплюнул.

– Идем, мы идем, чародей со мной!!! – раздалось из-за поворота.

Со стороны эльфов хрястнул одиночный выстрел.

– Понял, – отозвался лейтенант. – Что скажешь, колдун? Назовись!

– Гробовщик, – раздался мрачный хрип.

– Нам бы минуту-полторы времени. Мы бы смели эти баррикаду к такой-то матери, но нам даже не высунуться! – рявкнул Десна.

– Сделаем, – послышался исполненный вселенской скорби голос. Чумазые разбойничьи морды подпехов искривила усмешка, одна на всех. О да, он сделает! После этого можно считать, что войнушка закончилась, собирайте вещички, парни!..

Наступила тишина. Ворох и Крот переглянулись. Крот пожал плечами и вдруг заметил, что в коридоре появился новый субъект. Неряшливо одетый, покрытый пылью, с диким взглядом из-под козырька надбровных дуг. Вышел себе преспокойно из-за угла, где до того скрывался месте с гонцом, и потопал к эльфам.

Подпехи уставились на чародея вытаращенными глазами, никто не произносил ни звука и не знал, как реагировать. Зато начали орать эльфы. Их кошачий концерт длился недолго – заговорило оружие. Дробно и до боли знакомо залязгал «эльронд», выстрелы из карабинов добавили в металлический шквал свою лепту.

В Гробовщика не могли не попасть. Прошило грудь, плечо, дробя кости. Пуля попала в шею, породив фонтан крови, после чего колдун развернулся вокруг оси, словно в танце, и оросил темно-алым стену. На его лице застыло безумное выражение, словно он превратился в упыря, насосавшегося свежей крови. Чуть ли не радость, подумал Крот, чувствуя мурашки на спине. Еще одно попадание разбило Гробовщику лоб, черепная крышка раскололась, явив мозги, которые тут же разлетелись розовым дождем.

Кто-то выразился сквозь грохот в том духе, что все эти колдуны – психи долбанутые. Крот, пожалуй, был согласен. Гробовщик поплясал еще немного, разбрызгивая вокруг себя кровь и теряя куски плоти, а потом упал. Стрельба прекратилась, какой-то эльф орал высоким голосом, ругаясь.

– Ну и какого хрена теперь? – спросил гоблин с повязкой на глазу.

Гробовщик пошевелился. Руки согнулись, уперлись в бетонный пол, покрытый пленкой крови, надавили, начали поднимать истерзанное тело. Все было натуральней некуда. Изо рта чародея вывалился откушенный язык, потом наружу полезло нечто красно-зеленое, густое, словно суп-пюре. Эльфы закричали. Мертвый гоблин встал, покачиваясь. Руки болтались, словно веревки, точнее, кишки, пришитые к плечам, из которых торчали белые кости.

Мертвец шагнул в сторону эльфов, картинно протягивая к ним кривые окровавленные пальцы. Разинул рот, завыл для пущей убедительности. Эльфы заверещали так, словно их режут, опять надавили на курки. Мертвец дергался на ходу и ржал визгливым голосом, приближаясь к баррикаде. Свалить его не могла даже прямая очередь из «эльронда». Дюбели пролетали сквозь туловище Гробовщика, точно в распахнутую форточку.

– Ну и дерьмо, – вздохнул Ворох. – У нас в деревне колдунов не любили, последнего двадцать лет назад палками прогнали. Традиция такая.

– Рад за вас. Но этого прогонять не стоит… – ответил Крот.

Мертвяк остановился и взмахнул руками. С кончиков пальцев сорвались серые извивающиеся нити. С тонким, режущим слух свистом нити начали сворачиваться в спирали, выписывать зигзагообразные фигуры, переплетаться между собой, точно змеи в клубке. Гвоздемет замолчал, эльфы стреляли только из ручного оружия, но теперь ни каменные пули, ни дюбеля не причиняли фантому вреда. Танец серых нитей прекратился – рассыпавшись мириадами черных точек, они поплыли к эльфам, обороняющим комнату. Со стороны это походило на рой каких-то насекомых.

Десна высунулся из-за угла, чтобы посмотреть. Рой фантомных тварей – для эльфов вполне настоящих – производил в комнате настоящее опустошение. Мертвец стоял и дирижировал изуродованными руками, напевая жуткую песню без мотива.

– Гробовщик! Гробовщик, твою маму! – прокричал лейтенант. – Кончай свой балаган!

Эльфы кричали и носились взад-вперед, натыкаясь друг на друга, махали руками, били себя по лицам и туловищам. Огромный рой черных точек заполнил комнату, деться от этого жалящего ужаса было некуда. За исключением одного-единственного направления… Обезумев от боли, перворожденный перелез через баррикаду и спрыгнул в коридор. Черные точки преследовали его. Эльф споткнулся и упал под ноги фантому, созданному Гробовщиком. Якобы мертвый чародей засмеялся и начал таять.

Эльф катался по полу. Вскоре к нему присоединился другой. В комнате вообще творилось гном знает что – настоящая свалка. Таких криков Крот не слышал даже от тех, кого насаживали на штыки. Этот гобломант, похоже, знал свое дело…

Гоблины оказались возле баррикады в считаные мгновенья. Два эльфа, попытавшиеся спастись снаружи, получили свое прямо на полу. Агонизирующих, их просто затоптали бегущие следом разъяренные подпехи. Снеся ящики, составляющие баррикаду, зеленые ворвались в комнату. Гвоздемет запрокинулся, упал, задрав кверху три ноги штатива-турели.

Крот оказался в числе первых. Он не сразу заметил, что черные точки исчезли, и стрелял, рубил и молотил прикладом вместе со всеми. В лицо брызгала кровь, мертвые эльфы падали под ноги, заставляя спотыкаться. В пылу рукопашной Крот получил в затылок локтем от Вороха и брякнулся на живот. Тут же какой-то хмырь наступил на него. Крот вывернулся и только тогда услышал голос Десны. Лейтенант приказывал прекратить… Как это прекратить? Боевому гоблинскому безумию было наплевать на все приказы…

Подпех с повязкой на глазу схватил Крота за локоть.

– Хорош, тебе сказали!

Прямоугольную комнату десять на семь метров словно обработали из минометов. Все перевернуто вверх тормашками, всюду мертвые тела, раскиданное оружие, опрокинутые ящики, столы, оборудование связи, шкафчики, сорванные со стен полки. Бумаги усеивают пол, пропитываются кровью.

Крот прикинул – эльфов здесь было не меньше двух десятков.

– Штаб тут был или вроде того, – сказал капрал Ледяной, присаживаясь на корточки и рассматривая документы, покрытые эльфьими рунами. Гоблины обшаривали карманы убитых.

– Несколько офицеров здесь. Этот, кажется, капитан. – Ледяной указал на эльфа, застреленного из пистолета в лицо. На его форме поблескивают серебряные семиконечные звездочки. – Он, кстати, за гвоздеметом стоял.

Десна подошел и слегка поддел плечо мертвеца носком ботинка.

– Отдельная разведывательная бригада «Следопыт». Я таких встречал. Только что он тут делает, когда другие принадлежат ко Второму Пехотному Полку?

– Хрен знает… – Ледяной встал, складывая в стопку бумаги, не замоченные кровью. Закурил, прищуривая левый глаз. – Переводчика надо. Может, здесь сведения важные.

Крот слонялся взад-вперед по комнате, словно в полусне, натыкаясь на ящики и поломанную мебель. Остановившись, он долгое время пялился в угол, на труп эльфа, втиснутый в пылу драки дальше остальных. Стручок лежал, свернувшись, будто кошка, и вроде бы не подавал признаков жизни… Вроде бы?

Крот подобрался к телу, присел на корточки, отодвигая металлический шкаф. Лица врага он не видел из-за поднятых к голове рук, волосы скрылись под черным беретом. Форма гоблину ни о чем не говорила: комбинезон без знаков отличия, высокие ботинки со шнуровкой. Зеленый протянул руку и взялся за край берета, дернул. Из-под головного убора вылезла ярко-рыжая прядь, похожая на начищенную медь, а из-под пряди выглянуло острое ухо со следами двух проколов от серег.

Труп вздрогнул и посмотрел на Крота огромными зелеными глазищами. Эльф выбросил в его сторону руку с ножом, которую гоблин без труда перехватил, но тут же заработал чувствительный пинок ботинком во внутреннюю часть бедра. Перед Кротом промелькнул маленький оскаленный рот на чумазом лице. Эльф попытался сбежать. Попытка, конечно, была бессмысленной – в комнате находились одиннадцать вооруженных головорезов.

Крот отшвырнул эльфа в угол. Нож выпал из тонкой руки. Перворожденный сжался в готовый к последней драке комочек. Гоблин направил на него ствол камнемета.

Рыжие волосы эльфа, подстриженные ниже ушей, разметались, наполовину скрыв лицо, но и так все было ясно.

Проклятая баба, успел подумать подпех, когда позади него нарисовались пятеро зеленых.

– Это еще что?

– Живой!

– В натуре, давайте его кончим!

– Эй, гляньте, так это ж…

Увидев направленное на нее оружие, эльфка задрожала.

«А как же – последнюю пулю себе?» – подумал Крот.

– Уберите! – сказал он неожиданно для себя, отодвигая стволы.

– Где это она пряталась?

– Вывести и расстрелять!

– Злая, что твоя бешеная крысиха!

– Не надо стрелять. Для других целей пригодится. Очередь установим, парни?!

Ледяной и Десна растолкали рядовых. Крот встал и отодвинулся в сторону.

– Нашел в углу.

– Так-так, – сказал лейтенант, – интересно девки пляшут… Это откуда ж нам такой подарочек замело?

Рыжая тряхнула головой, выпрямила спину, стараясь показать, что не боится, однако губы у нее дрожали. В зеленых провалах глаз на угловатом лице кружился страх.

– Щас наколдует чего-нибудь, – произнес кто-то за спиной лейтенанта. Десна посоветовал ему заткнуться. Смотрел он на эльфку так, словно прикидывал, каким образом ее лучше сожрать – в сыром виде или все-таки приготовить по рецепту.

– Кто такая? – спросил Десна.

Рыжая, конечно, не ответила. Только прищурилась, выливая на врага все свое презрение.

– Не понимает, – заключил Ледяной.

– Ясно дело. Связистка при штабе, поди, была. – Десна снял каску и почесал затылок.

Крот смотрел на ее рыжие волосы и вспоминал Маргаритку. У той был немного другой оттенок, но сходство поражало.

– Ты и ты.

Десна указал на Крота и Вороха. Гоблины подобрались.

– Отвечаете за нее головой. Отправляетесь в штаб и сдаете как положено.

– Что она знать может? – покривился Ледяной. – И не офицер вроде.

– Могла переодеться, чтобы скрыть, – отмахнулся лейтенант. – Кто знает, может, они ее защищали.

Подпехи, конечно, не приняли эту версию, каждый думал о том, к чему немедленно приспособить «эту пигалицу». Гоблины ворчали до тех пор, пока Десна не решил, что дисциплина в его маленьком стаде разболталась. Несколько хлестких замечаний и распоряжений восстановили порядок. Подпехи принялись за уборку, выуживая из кучи мусора и тел все мало-мальски ценное в военном смысле слова. Хотя не только в военном. Обычно командиры не препятствовали ограблению мертвецов, потому что сами занимались тем же самым. Боевой трофей – штука для гоблина священная.

– Ну? – спросил Ворох, глядя на Крота. – Идем?

Гоблин поднял с пола моток провода, отмерил от него кусок и оторвал.

– Свяжем ей руки.

Ворох наклонился, взял эльфку за локоть, поднял одним рывком. Рыжая вскрикнула, размахнулась и ударила гоблина в грудь кулачком, потом добавила к этому несколько пинков.

– Ух ты! – пропыхтел Ворох, обнаруживая, что удержать тощую (по гоблинским меркам) девку не так-то просто.

Рыжая дралась остервенело, пуская в ход все, что было доступно, шипела сквозь зубы, извивалась, пока Крот не залепил ей хорошую затрещину. Лишь тогда пленница прекратила сопротивление – и то благодаря полученному нокдауну. Тяжело дыша, она упала на грязный бетон. Ворох снова поднял ее, поставил, обмякшую, так, чтобы Крот мог связать ей за спиной руки.

Подпехи посмеивались.

– Чего это она? Чего дерется? – спросил Ворох.

– Представь себя на ее месте… – проворчал Крот. Ему не нравилось делать то, что он делает. – Твоих друганов порвали на твоих глаза, а всякие бандитские рожи вздумали решать твою судьбу. Ты бы, поди, тоже дрался!

– Я? Не вопрос – еще как!

Эльфка опустила голову, волосы занавесили лицо. Гоблин приподнял ее подбородок, ожидая увидеть, что она плачет, но обнаружил совсем другое. Пленница походила на взбешенную змею, у которой вырвали ядовитое жало. Злобы хоть отбавляй, но возможности укусить уже нет.

В следующую секунду Крот убедился в том, что рано сделал такой вывод. Не успел он убрать руку, как рыжая наклонилась и вонзила маленькие острые зубки в его запястье.

– Ах ты…

Крот схватил эльфку свободной рукой за волосы, сжал кулак. Пленница зашипела, но не закричала. На руке гоблина остался глубокий отпечаток двух челюстей, тут же начавший кровоточить.

– Ты смотри! – восхитился Ворох. – Ну кукла… Она могла бы быть гоблином.

– Почему? – спросил Крот.

– Все потому же – не сдается.

Рыжая, конечно, не походила на Маргаритку, но Крот не мог отделаться от дурацкого дежавю. Первый бой, первый захваченный пленный – и сразу женщина, невесть каким образом оказавшаяся в бункере. Можно это считать везением для новобранца или все в порядке вещей? Гоблин толкнул пленницу к двери, подпехи расступились, плотоядно рассматривая тоненькую фигурку рыжей. Та по-прежнему делала вид, что ничего не боится, – вероятно, предполагалось, что ее не пугает даже смерть, неизбежная после попадания в плен к захватчикам. Эльфья пропаганда не устает твердить, что гоблины никого не оставляют в живых, а в иных случаях даже съедают тех, кому не повезло угодить в их грязные лапы…

Крот и Ворох вывели эльфку в коридор, она шла, семеня ногами и не поспевая за широкими шагами здоровяков. Гоблины держали ее за локти с двух сторон.

– Кажется, бой кончился, – сказал Ворох. – Наверху как будто тихо. После наших бомбочек неудивительно…

– Miolas! Miolas dan! Fetteno! Opi kara!!![11] – завопила пленница дурным голосом. Был момент, когда она почти вырвалась из ручищ подпехов.

– Да что ж это такое? – Ворох ухватил деваху за шиворот.

– Ao daetvier tosse!!![12] – простонала та, скривившись от боли.

– Чего она говорит? – спросил Крот.

– Может, предлагает жениться на ней… Эй, принцесса, а ну веди себя смирно! – зарычал гоблин ей в ухо, отчего пленница съежилась. – Здесь тебе не священные рощицы и не светский раут, чтобы выкаблучиваться. Иначе живо в уголок отведем и – чик-чик… Пух! – Вытащив пистолет, Ворох приставил дуло к ее виску. Та смотрела на него искоса, запрокинув голову. Зеленые глаза словно обесцветились от страха.

– Ладно, – сказал Крот, отодвигая руку Вороха. – Не хватало еще, чтобы она дуба дала раньше времени. Может быть, это ценный язык, братец.

– Хм, баба в бункере – стопудово несчастье, – ухмыльнулся Ворох, – но наши узнают, где тут собака порылась. А ты, может, награду получишь.

– Иди ты со своей наградой, – огрызнул Крот.

Эльфка шарахалась от каждого встреченного на пути мертвого соплеменника и, словно протестуя, мотала головой. Из этого Крот заключил, что такие картины ей в новинку, непривычная, значит, к бойне дамочка попалась. Тем более странно видеть ее под землей в районе, который гоблины собирались штурмовать, не особенно скрываясь. Что, не хватило времени лыжи смазать? Или ума недостало свалить вместе с половиной гарнизона, что двинула на север после падения первой линии?

Ясно, что в пехотных частях бабы у них не служат. Следовательно – загадка.

Прошли по лестнице, круто уходящей к поверхности. Остановились. После бомбежки сверху налетело много всякого мусора. Ворох разбирал завал, в то время как Крот стоял на небольшой площадке внизу и держал эльфку под локоток. Привалившись к стене, она словно одеревенела.

Гоблин посмотрел на ее волосы и сглотнул, не понимая, с какой стати так сильно долбится сердце. Ну, должно быть, горячка боя, отходняк… И в тот же миг пленница повернулась к нему. Глянула снизу вверх, прямо в глаза, и от неожиданности Крот вздрогнул.

Знавал он эльфов с самого детства. Жили рядом, в соседних городках, встречались на ярмарках, гуляньях и просто так, по-соседски. Имен, конечно, Крот вспомнить не мог, да и не укладывались эльфьи имена особенно в его черепушке, но знал точно – не видел он ни разу таких глаз. Эльфийские девицы не воспринимались им как что-то из ряда вон выходящее, для гоблина иные стандарты и формы милы по физическому свойству. Не имел Крот привычки присматриваться к Детям Цветов, думать о них, засоряя голову всякими ненужностями, поэтому сейчас этот взгляд словно просветил его насквозь… Эльфка вздернула брови, словно о чем-то просила. Невыносимая зелень ее глаз казалась колдовской.

– Чего уставилась? – проворчал Крот. – Ты не очень-то дури и не вздумай заклятья кидать… Плохо будет. Поняла?

Рыжая молчала, все так же глядя на него.

– А-а, сообразил… Нет, сестра, не пущу… и не думай… Да и некуда тебе бежать – повсюду наши… Не пущу… В штабе разберутся, куда тебя, там уже не моя забота. Может, по закону военного времени, может, еще как…

– Готово, забирайтесь! – сказал Ворох сверху.

Эльфка вздохнула, отворачиваясь, а подпех почувствовал заливающий голову жар. Неужели стервоза наколдовала?

– Ну иди, иди! – Толчок получился слишком сильным, и эльфка, споткнувшись о ступеньку, упала. Стукнулась грудью и щекой, но не издала ни звука. – Чтоб тебя… – Крот поставил ее на ноги. Эльфка развернулась и плюнула ему в лицо. Странное выражение в глазах сменилось знакомой яростью. Ну это другое дело, все просто и ясно. – Эй, ты не очень! Не посмотрю, что баба, да худющая от недокорма, – сказал подпех, утираясь. – Врежу! – пообещал Крот, показывая кулак.

Рыжая фыркнула, сумев вложить в этот звук немало отравы. Да, подумал Крот, только они так и могут. Поди, с детства обучаются ненавидеть зеленых, с молоком матери усваивают, кто истинный враг. А потом в университетах и академиях на научную основу свою ненависть ставят… Подпех причмокнул. Во что превратился древний Злоговар, родина предков всех гоблинов, обитель героев и свободы? Родина природного разгильдяйства и угарного самоуправления, перед которым бледнеют все республики вместе взятые? В Шелианд он превратился, в противоестественное государство спесивых кукол. Правду говорят, что это самый настоящий рассадник антигоблинства и эльфизма…

Лестница заканчивалась квадратным люком, ведущим в кубических очертаний блиндаж. В углу что-то тлело, распространяя тягучую вонь, разбитая рация демонстрировала свою начинку; кто-то из эльфов потерял каску, кто-то обронил кинжал, кто-то даже штаны, пробитые осколками в двух местах. Внутреннее убранство укрытия превратилось в гору мусора. Раскиданная амуниция и оружие с боеприпасами – все как в других местах; у входа в блиндаж земля разворочена попаданием бомбы.

Доски и фрагменты расколотого в одном месте бетонного потолка Ворох отодвинул в сторону, но все равно места было мало.

Эльфка постаралась выбраться из люка сама, но со связанными руками успеха не добилась. Крот поддержал ее ладонью снизу, упершись сразу в обе ягодицы, а Ворох вытянул за плечи. Рыжая дернулась, посчитав такое мужское внимание излишним и оскорбительным. Ворох крякнул.

– Гляди, ни кожи, ни рожи и попа с кулачок, а еще туда же!

Эльфьи взгляды не убивают на месте вопреки расхожему мнению, иначе от гоблина в момент осталась бы горстка пепла. Рыжая, безусловно, поняла, о чем идет речь.

Крот промолчал, указывая ей на выход из блиндажа. Снаружи откашливались последние выстрелы и рвались бомбы, но зона боя передвинулась на север. Это означало только одно – батальон «Смердящий» взял укрепрайон. Остатки неприятельского гарнизона сопротивляются напрасно. Гоблины победили, даже с учетом изначального проигрыша в численности и потерь на берегу.

Окопы завалены телами и их фрагментами, колючая проволока разодрана и засыпана землей. Рыжая не прошла и десяти шагов, как принялась кричать и рваться. Зона бомбардировки превратилась в огромные земляные отвалы, нагромождения обломков бетона и вырванных с корнем блиндажных укреплений. Почва впитывала кровь, становясь грязно-багровой.

– Гляди, нервишки шалят, – заметил Ворох, наблюдая, как рыжая наклоняется в рвотном позыве и выплевывает горсть желчи. Больше в ее желудке ничего не было. – Кончай, симулянтка! Небось горазды вы бошки гоблинам отрезать да на колья насаживать… А тут раскуксилась, поглядите на нее!

Со сдавленным криком эльфка повалилась на землю.

Ворох взял ее за шиворот, поднял, хотел поставить, однако ноги пленницу не слушались. Крот как мог легонько похлопал рыжую по щекам. Голова ее мотнулась вправо, потом влево. Результатом была полная потеря сознания.

Ворох стянул каску, почесал затылок.

– Помяни мое слово, Крот, эта стерва принесет нам сплошные неприятности. Мы все из-за нее сдохнем.

Крот, разозленный, промолчал. Подобрал эльфку с земли и положил на плечо; она почти ничего не весила. Так-то оно, может, и лучше. Уж больно не хотелось Кроту смотреть в ее глаза…

«Как же жрать охота», – вдруг подумал Крот, рысцой лавируя между горами земли и мусора с трофеем на плечах. Ворох сопел позади, семеня своими кривыми ногами.

* * *

Наружный и подземный уровни первой линии укреплений полностью перешли под контроль подпехов. Центр пал недавно, когда гоблины сломили сопротивление засевших в глубоком блиндаже перворожденных. Вторая линия приказала долго жить после авианалета, и смердящим оставалось только убедиться, что врагу здесь больше нечего ловить. Позиции эльфийской артиллерии оказались уничтожены еще раньше. В качестве трофея штурмующим осталась лишь одна целая тяжелая мортира, зато в хорошо защищенном бункере нашлась целая гора боеприпасов – от пистолетных гвоздей до снарядов. Также взвод первой роты отыскал склад с оружием и продовольствием, никем не охраняемый. Гобломанты при поддержке оперативно подруливших с тыла особистов из СМЕРШа прочесали все уголки укрепрайона на предмет магических ловушек и артефактов, и улов оказался невелик. В основном чародейское оборудование для связи и слабые сигналки. Главную трудность на последнем этапе операции составляли отряды прикрытия, обеспечивающие отход оставшихся сил разгромленного гарнизона. Эльфы дрались как сумасшедшие. Зеленые сделали несколько попыток взять небольшое укрепление, защищавшее дорогу, лобовой атакой, но потеряли много солдат. Обходной маневр привел к еще более тяжелым потерям – подпехи напоролись на минное поле. Тогда подкатили два орудия и после магической обработки вражьего гнезда расстреляли эльфов прямой наводкой. Своей цели, впрочем, оккупанты не достигли – на север ушло значительное количество техники, сбежало не меньше трех сотен личного состава, увезены документы и потенциально ценные «языки». Тусклый не был доволен результатом. Командир «Смердящего» рвал и метал, ругая уцелевших офицеров за нерасторопность, что, впрочем, их не очень и задевало. Они-то знали, что поработали на славу; до полудня было еще полтора часа, а Смерть Зеленым полностью перешла под контроль Армии Освобождения. Так или иначе приказ выполнен, и Тусклый знал об этом. Орал он больше для вида – чтобы поддержать образ сурового командующего. Что ж, все понимали и не обижались на смачные эпитеты, которые капитан раздавал в большом количестве.

Крот и Ворох добрались до разбитой в северном секторе укрепрайона штабной палатки, над которой уже установили флаг. Стрельба давно стихла, подпехи занимались подсчетом потерь, сортировкой трофеев и сгоняли пленных в большие кучи. В общем, здесь было довольно-таки шумно, а в воздухе носилось вполне понятное опьянение от заслуженной победы.

Гоблины-караульные выпучили глаза, заметив, что несет рядовой на плече. Рыжая напоминала мертвую лису. Сержант Сальный, сидевший за столиком возле рации, мог бы посоревноваться с караульными в искусстве выкатывать из орбит органы зрения. Маленькое представление дополнила отпавшая челюсть.

Крот и Ворох отдали честь и объяснили сержанту, кто и с чем их сюда послал.

Эльфку положили на продолговатый деревянный ящик из-под снарядов. Сальный некоторое время моргал.

– Она не назвалась?

– Вроде нет… Языками-то мы не владеем… – сказал Ворох.

– Значит, в бункере, за баррикадой… Тэк-с, тэк-с, тэк-с… Угу. Прыщ!

Один из караульных вырос перед сержантом.

– Разыщи мне Травяного! Переводчика, срочняк! – рыкнул Сальный. Прыща сдуло ветром исполнительности и дисциплины.

Сержант подошел к Вороху и Кроту.

– Итак, бойцы, выражаю вам благодарность! – Он оглядел их с критичностью портного, желающего убедиться, что его изделие сидит на клиенте безупречно. – Ранены?

– Никак нет! – ответил Крот. – Чужая кровь, вражеская!

– А это? – Сальный указал на плечо Крота, покрытое грязной коркой.

– Контузия! Ерунда!

– Гоблинский ответ, хвалю! – сказал Сальный. – Что ж, свободны, пока не вызовут… можете возвращаться в свое расположение… хм… если оно еще существует…

Уходя, Крот еще раз поглядел на лежащую на ящике пленницу. Было в этом что-то весьма жалкое, незащищенное; хотелось что-то сделать, а что – непонятно.

Цветок на грязном льду.

Крот почему-то знал, что видит ее не в последний раз.

– Идем.

– Все мы из-за нее подохнем, – сказал Ворох, пиная попадающиеся под ноги комья земли.

– Заткнись! Пустолайка! – гавкнул Крот.

– Предчувствиям доверяю.

– Каким это образом «мы все» подохнем из-за нее, объясни!

– А пес ее знает!

– Ну вот и помалкивай.

Ветер разорвал покров туч, закрывших солнце час назад, и яркий свет залил поле битвы. Крот чувствовал себя победителем. Пора написать Маргаритке письмо и по-мужски ударить себя пяткой в грудь: вот ты сомневалась, любимая, а я… Герой я, так что пусть твои братцы забьют себе в глотку все эти словечки.

– Крот! Кухню подкатили! Бежим, а то жрачки не достанется. Слышь, кажется, похлебка из мантикоры!

Неожиданная легкость в теле позволила Кроту бежать.

3

Мы все еще здесь, мы все еще живы, хотя, надо признать, было нелегко… Многие не дошли сюда и пали, покрыв себя несмываемой славой… Так уж сплелись нити Судьбы. Правы мудрецы, утверждающие, что участь гоблина – быть героем, а за героем смерть, как известно, ходит по пятам, словно паршивая собака, никак от нее не отмахаться.

Взглянем на карту мира с большой высоты. Вот этот континент, напоминающий кляксу в форме дыни с лохматыми краями, эльфы называют Taes-Lomnir – Земли Найденные. Претенциозно, как все эльфийское, но и здесь скрыто какое-то мистическое значение – не без того. История названия уходит в глубину тысячелетий и для большинства неэльфийских хроникеров является загадкой. Народная молва, впрочем, дает простое объяснение: эльфы отыскали то, что, по их мнению, плохо лежит, и заграбастали. Как это случилось со Злоговаром – но об этом чуть позже.

Сейчас нашему взгляду предстают величавые реки, исполинские горы, долины, леса, урочища, болота – словом, могучие ландшафты древней земли, давшей жизнь трем расам: людям, гномам и гоблинам. Хотя эльфы этого и не признают, стремясь всячески фальсифицировать историю, но факты – вещь упрямая: Таэс-Ломнир не имеет к ним никакого отношения. Они всегда приходили сюда с востока как завоеватели, силой брали то, что могли, и уходили обратно за море Sert-Baalenn[13] на своих серебристых барках. Так продолжалось тысячи лет. Пиратские набеги Детей Цветов порождали бесконечные войны, смуты и суеверный страх, витавший над просторами земель. Немудрено, что по прошествии веков эти декадентствующие личности вконец достали даже долготерпимых гномов. Им начали давать серьезный отпор – попросту отлавливать и мордовать, как того разбойники заслуживали. В итоге войн, смут и всего такого прочего стало больше, но история не творится без крови, в особенности если мирным народам приходится денно и ношно отмахиваться от наскоков психованных эльфов. Долго ли коротко ли, но страх перед могуществом и магией Детей Цветов начал проходить; мистический ореол, которым себя окружали заморские бандиты, рассыпался, и никто уже не верил в их бессмертие и всемогущество. Если противника можно прихлопнуть хорошим ударом дубины, то какой же он, простите, бог или полубог? И кровь у эльфов оказалась столь же красная, и визжали они от боли, как всякий другой, получивший в брюхо рогатиной…

Словом, взялись за это дело серьезно, и пошли многочисленные военные союзы. Эльфы с гоблинами, гоблины с гномами, гномы с людьми и люди с гномами. Несколько проигранных сражений на суше и море убедили эльфов в том, что мир изменился и что добыча перестала быть доступной. Пришло время перестраиваться и учиться осторожности. Началась эпоха более-менее мирной колонизации. Самые изобретательно-коварные эльфийские умы сообразили, что не мешало бы создать на чужих территориях несколько крепких форпостов, которые можно было бы использовать в качестве точек опоры для будущей экспансии (ведь конечная цель – это Мировое Господство!). Сказано – сделано. Эльфы принялись торговать, и оказалось, что им есть что предложить остальным. Торгуя и налаживая дипломатические контакты, эльфюги завоевывали и покупали территории, становясь хозяевами новых богатств и ресурсов без войны, и это было, по их мнению, прекрасно. То, что раньше они вырывали у противника с мясом, проливая кровь, сейчас становилось добычей без единого выстрела. Так и возникли на месте торговых поселений новые эльфийские государства: Фаэдлин, Кельшиор, Цаэрнес и прочие. Какое-то время они еще сохраняли связь с исторической родиной Детей Цветов Зиаркеной, но спустя века обрели независимость. Многие не без оснований считают эльфьи государства приличными занозами в пятой точке, ибо эльфы в неизбывном своем зазнайстве беспрестанно пытаются диктовать собственную волю соседям. Касательно самой Зиаркены, то, говорят, что с помощью мощных генераторов силы эльфы сокрыли свой остров от чужих глаз. Никто не знает теперь, где он находится, и все попытки отыскать его на беспокойных просторах Моря Чудовищ вот уже два столетия не приносят результатов. Аналитики сходятся во мнении, что эльфы всерьез опасаются крупномасштабного возмездия за собственные злодеяния. Теперь, стало быть, счет предъявлять надо не самому рассаднику эльфизма, а дочерним отпочкованиям. Как говорил один мудрец: Голос Правосудия никогда не замолкнет. Именно он и гремит сегодня на просторах бывшей страны гоблинов и становится все более яростным и угрожающим. А что с планами насчет Мирового Господства? Отказались эльфюги от них? Самые серьезные исследователи этого вопроса говорят, что нет. Есть вероятность, что Сокрытие Зиаркены – часть общей стратегической схемы. Последствия Сокрытия мир еще не почувствовал на себе, и самые мрачные прогнозы настаивают, что самое худшее впереди…

Но посмотрим вновь на карту. Это Злоговар, по-эльфийски Шелиандом[14] зовущийся. Южная его граница проходит по береговой линии от мыса Чуток на северо-востоке до небольшого горного массива Дофига на северо-западе. Самым древним и основным населением на этих просторах всегда были гоблины, дикари, драчуны и свободолюбцы. Жили большими племенными союзами, постепенно трансформировавшимися в нечто вроде республик с военно-демократическим управлением. Гоблины всегда воевали и всегда задирались, но не больше, чем те же гномы, приватизировавшие себе все самые крупные известные горные массивы. Чаще всего силушку и воинственный задор зеленые употребляли для внутреннего пользования. Периоды мирного сосуществования в Злоговаре сменялись периодами довольно-таки жарких потасовок между республиками и гоблинскими королевствами. Хроникеры и исследователи гоблинского чуда едины во мнении: внутренние конфликты на территории Злоговара никогда не носили особо ожесточенного характера и служили подчас только одной-единственной цели – выпустить пар. Случалось, на битву единокровники выходили и вовсе без оружия, без дубин и ножей, а шли мутузить друг друга исключительно кулаками. И дубасили от души, соревнуясь, кто завалит больше, делая ставки и заключая пари. Известны случаи, когда, измочаленные многочасовым рукопашным побоищем, зеленые бросали это дело и, довольные, что славно повеселились, шли все вместе пить пиво. Так и выходило, что очень часто войны злоговарские заканчивались не линчеванием побежденных, не горами трупов и сжиганием городов, а большими и шумными праздниками. Именно это обстоятельство повергало бывалых путешественников и хроникеров в некое подобие шока и заставляло спорить до хрипоты на научных симпозиумах. Наезжали ли гоблины на соседей? А как же, ответит вам любой старожил, бывало и такое. Известны походы Грыжи Восковой на Бренн Тайн – столицу Графелии. Трижды известная гоблинова генеральша, дочь своего знаменитого папаши Чиха Зверского, доходила до золотых ворот белокаменного града и трижды собирала богатую дань. Каждый гоблиненок с детства знает сказки о ее подвигах. А Перелом Сизый? Имя его до сих пор приводит в ужас и ярость гномов Партахенны. Ведь именно отчаянные кондотьеры знаменитого головореза сумели проникнуть в королевскую сокровищницу Клескариха Второго и разграбить ее подчистую. Никому и никогда больше этого не удавалось. Перелом Сизый до сих пор считается самым лучшим стратегом в истории гоблинской расы. Ему удалось не только свистнуть гномье золотишко, но и вывезти его, воспользовавшись услугами ликантийских пиратов, большая часть которых сама принадлежала к подгорному племени…

Старые добрые времена, вздохнуть впору и оскалить клыки… Да, боялись гоблинов по всему свету за буйный нрав и вспыльчивость, не любили за тупоумие, ненавидели за желание жить по своим, гоблинским, законам, какими бы они ни казались иным чистоплюям ужасными. Гоблину всегда мила своя собственная мерка. Ему ни к чему гномские бороды и эльфийские обтягивающие панталоны, зеленый ни у кого не спрашивает разрешения, как жить и что делать. Его боги дают ему свободу, а большего гоблину и не требуется. Слишком многого из чужого ему не надо, и все завоеванные в битвах трофеи – лишь символы доблести, а не средство обогащения. Насчет же эльфийской пропаганды, что появилась в поздний период, любой зеленый лишь скептически фыркнет. Может, и не сформулирует он в точности мнение историков, но подтвердит как на духу. Воевали гоблины с другими расами ничуть не больше других, а уж завоевательных войн в том смысле, какой обычно в это вкладывается, вообще практически не знали. Им хватало Злоговара. Наибольший удельный вес притязаний на чужое добро, проще говоря умение разевать рот на чужой каравай, принадлежал как раз гномам и эльфам. Последним в самой большой степени. Именно эльфы в конце концов захватили Злоговар и переименовали его в Шелианд, дабы стереть с лица реальности «рассадник варварства и непролазной грязи». Надо сказать, каравай Детям Цветов достался приличный. Целый континент со всем его содержимым.

Случай со Злоговаром окончательно доказал агрессивную направленность эльфов в целом и реанимировал разговорчики об их претензиях на Мировое Господство. Первый удар нанесли Дети Цветов по гоблинам, тем, кого считали злейшими и опаснейшими врагами, и, вероятно, к своему собственному удивлению, достигли успеха. Основные конкуренты были отодвинуты в сторону, частично уничтожены и рассеяны по другим землям, и мир замер в хрупком равновесии. Никто не знал, кто будет следующим и что вообще намерены делать перворожденные теперь.

Триста лет прошло с той поры, но гоблины помнят все. Кровь – не водица. Всякий раз бурлить начинает при упоминании Великого Исхода. В первые сто лет многочисленные колонии зеленых не раз и не два пытались организовывать в Злоговар военные экспедиции, но возвращались ни с чем, если вообще возвращались. Эльфы пресекали все попытки гоблинов отвоевать даже пядь прежней земли, а селиться на мирных началах чужакам запрещали категорически. Исключение было сделано разве что для гномов. От подгорного золотишка Дети Цветов не отказывались, ибо оно лучше всего прочего могло поспособствовать окончательному установлению эльфовой власти на исконных гоблинских территориях. Спустя некоторое время новоиспеченные хозяева собрались на Большой Совет, чтобы раз и навсегда заявить миру: Злоговар отныне наш и с этого дня именует Шелиандом. И никаких гвоздей, что называется. Сказали, как в лужу… по выражению одного бывалого гобломанта. Все существующие эльфьи королевства обязались помогать друг другу словом и делом, защищаться от недружественных народов и насаждать мир во всем мире. Как сами это понимали. Никто, однако, на эту чушь сначала не повелся. В переводе с напыщенного на обыкновенный эльфийская доктрина звучала так: кто рыпнется – получит по башке. Под словом «рыпнется» Дети Цветов подразумевали только одно – учинение препятствий эльфийской экспансии, а уж она-то вскорости должна была развернуться во всю ширь. Что остроухие не могли взять силой, они воровали, где не могли договориться, там в ход шли магия, нож и яд. Где для защиты собственных интересов требовалось позолотить ручку, они золотили щедро, покупая бывших врагов пачками.

Так продолжалось до тех пор, пока соседние с эльфами народы не поняли – еще немного, и каждое их королевство, княжество или даже маленькая империя станет эльфийской провинцией. И если даже над ней не будут победоносно развеваться знамена со звездами и белыми кораблями, фактически это будет эльфья собственность. Спустили в уборную свою свободу, как сказал великий гоблинский адмирал Стояк. Ну ему, как гоблину, было видней. Зеленые были единственными, кто не примирился с положением дел и продолжал так или иначе взбрыкивать по поводу установления справедливости и порядка, проводимого эльфийскими политиками. Гоблины по-прежнему мечтали о реванше, но понятия не имели, как подступиться к этой проблеме. Так уж получилось, что объединяться во имя общего дела зеленые были непривычны. Во времена Злоговара необходимости не было, а потом и вовсе, будучи рассеянными, только хлопали глазами, ежели такая мысль возникала.

Наконец история дала им шанс. Если не бывает у нации долгое время сметливых и решительных лидеров, то в конце концов они появляются. Природа ведь не терпит пустоты. Ну народились герои в разных уголках света, где гоблинские колонии разбросаны были, возмужали, окрепли интеллектом и стали налаживать друг с другом контакты. Туго пришлось поначалу (и не без доброго старого мордобоя), но как только смазали гномы гоблинскую машину золотишком, так покатилась она резвее. Снова во весь голос заговорили о Злоговаре. Из одних гоблинских уст в другие стало переходить это волшебное слово. Злоговар. Злоговар. Злоговар. Словно древний горловой рык гоблина-варвара, вооруженного бронзовой секирой. Словно клокочущая в перерезанной вражьей глотке кровища. Заставляющий насыщаться духом боевитости гоблинский бренд с мощной магической подпиткой…

Но слова словами, лозунги лозунгами, а конкретные шаги требовались. Толчок к ним дал знаменитый ныне и легендарный король Вырвиллы Харкплюй Брод Клыкастый. Братие, сказал он на весь белый свет, неужто так и будем крысами сидеть по углам, видя, как превращают родину нашу в средоточие эльфийского непотребства? Важно было правильно поставить вопрос – это Харкплюй знал хорошо, ибо получил свое военное образование в академии и не где-нибудь, а в Беризонии, откуда вышли все знаменитые военачальники человеков. Недолго ждал Харкплюй ответа от собратьев. Ответ пришел такой: не будем сидеть крысами по углам, не хотим! Умело подогрев энтузиазм при помощи нескольких пиар-акций и немного пораздував воинственные настроения, Харкплюй сделал следующий шаг. Созвал всех вождей, старейшин, политиков, военачальников и просто уважаемых гоблинов со всех земель на остров Мум. Примчались мигом, да так много, что размещались, впрочем не в обиду, даже в палаточном городке. Никогда еще такого могучего съезда зеленых мир не знал. Хотя бы потому, что пьянка, имевшая место после него, вовсе перевернула представление общественности о гоблинской удали.

Но банкет-то был в конце, а до того, вооружившись страстным желанием изменить собственную историю, гоблины обсуждали главный и весьма наболевший вопрос: что делать? Спорили, гремели, матерились, но больших идеологических расхождений не было. Подогрев публику, Харкплюй сформулировал вопрос иначе, конкретней, и вынес его на голосование. В положительном решении король не сомневался – и так оно и вышло. Девяносто девять и девять десятых процента гоблинов проголосовали за немедленную Реконкисту – немедленную, подчеркивалось в итоговом документе. Пришедшие в боевой задор гоблины едва не потопили остров Мум, и король похвалил себя за предусмотрительность. Проходи съезд где-нибудь на континенте, не избежать бы массовых погромов и прочих прелестей мирного сосуществования народов.

Так было принято историческое решение о создании Армии Освобождения Злоговара, определены цели и задачи и набросан примерный план кампании. Эльфы немедленно окрестили съезд провокацией и Мумским Сговором, что, впрочем, зеленых не волновало. Теперь у них появилась Цель, и они стремились к ней с неувядающим энтузиазмом, на который способны лишь гоблины. В воздухе запахло жареным. Как только делегаты съезда пришли в себя после достопамятного банкета – остров Мум можно было после этого выбрасывать ввиду того, что восстановлению он не подлежал, – гоблины разъехались по своим городам и весям. С этого момента началась массированная подготовка к Реконкисте. Такое диковинное название на языке людей дал освободительному походу некий гобломант из окружения Харкплюя. Зеленым оно понравилось и тут же перекочевало в пропагандистскую литературу и плакаты. Следом за этим взволновалась вся мировая общественность, особенно, как легко догадаться, эльфы. Особенно эльфы Шелианда, пришедшие в справедливое негодование. Уже почти уверенные в том, что реванша не будет, они вдруг получают такое известие, и мало того, что приготовления к войне не скрываются, так гоблины получают в свое распоряжение открытых союзников. В первую очередь гномов, которых уже давно не устраивали претензии эльфов на всеобщую гегемонию. В последнее время, говорили бородатые, эльфийское отродье настолько обнаглело, что стало совать свой нос даже в наш традиционный бизнес – банковский. Гномы не врали. Финансовые войны, сотрясающие континенты, успели нанести им немало ущерба, а эмбарго – новомодное эльфийское средство шантажа – кое-где и вовсе грозило пустить гномские союзы по миру.

А эльфы? У этих ничего не менялось. Дети Цветов гнули свою линию, не считаясь с интересами иных рас и народов. Конечной целью их был весь мир, до самого последнего камешка. Первым делом в ход шла своеобразная эльфийская дипломатия, «с ножом к горлу», как ее окрестили на международной арене, потом, если это не помогало, вступала военная сила и разнообразное давление. Затем земли недовольных либо аннексировались, либо получали статус протектората с эльфийским наместником во главе. Особо упорных Дети Цветов вырезали, а оставшихся запирали глухим эмбарго. Рано или поздно сопротивление сходило на нет, и перворожденные с гордостью объявляли миру, что еще одно гнездо грязи и скверны разорено и стерто с лица земли. Но это эльфья пропаганда. Мало кто в нее верил, и многие, особенно гоблины, не переставали втайне точить ножи. Гномы, не рискующие сами вести крупномасштабную войну против Детей Цветов, ухватились за Реконкисту как за соломинку. Банкиры с нетерпением ждали итогов съезда на острове Мум и уже на следующий день готовы были отправить своих специалистов для переговоров с зелеными. Хотя и не особенно любили друг друга два старинных врага, но перед лицом общей опасности, как часто это бывает, зеленые и бородатые смогли неплохо задружиться. Гоблинам требовалось оружие, техника, припасы, обмундирование – и это гномы могли им предложить. Финансовая империя подгорного племени встала на военные рельсы, работая по двадцать часов в сутки и выдавая на-гора все, что могло потребоваться союзникам. «Словно только этого и ждали коротышки», – зубоскалили зеленые, но теперь с весомой долей уважения в голосе. Харкплюй и другие вожди Реконкисты тем временем начали формирование армии и моментально обнаружили, что места для лагерей в Вырвилле, королевстве не слишком большом, на всех добровольцев не хватит. Дуболомы со всех уголков мира, из всех колоний, из всех княжеств, делегации всех гоблинских диаспор и просто одиночки, которым нечего терять, шли и шли. Непролазные деревенские дурни, смотрящие по сторонам с открытым ртом, вполне образованные гоблины из городов, метящие на командирские звания, бывалые рубаки-наемники со своими отрядами и фермеры, никогда не державшие в руках ничего, кроме увесистой дубины, гобломанты, шаманы и оборотни – никто в стороне не остался. Никогда в истории гоблиновой расы подобного единодушия не было. Во всяком случае, ни народная молва, ни сохранившиеся хроники на это не указывают. Видя, что скоро Вырвилла лопнет от нашествия добровольцев, Харкплюй Брод попросил помощи у союзников, в число которых с некоторых пор входили и люди. Ему нужна была территория для размещения войска и тренировочных лагерей. Особенно остро проблема встала после того, как стала поступать тяжелая техника – танки, пушки и диггеры для подземной пехоты, эксклюзивное изобретение зеленых. Материальное обеспечение тоже росло, и гномам понадобилось арендовать большие территории в Мленфорте и Эшибале для складирования боеприпасов и оружия. Везли караванами, морскими и сухопутными, ничуть не стесняясь выпученных эльфийских глаз и игнорируя злобное шипение перворожденных, а тем временем Харкплюй и его полевые командиры, ныне военачальники Армии Освобождения, гоняли своих бойцов до седьмого пота в обширных лагерях; обучали стрелять, драться врукопашную, вести разведку, десантироваться из-под земли и с воздуха. Сложнее дело обстояло с высадкой с моря, ибо для гоблинов такой способ войны оказался диковинкой. Но и тут природная отвага, смекалка и презрение к трудностям сыграли свою роль. Гоблины схватывали на лету и осваивали искусство морского пехотинца с явственным энтузиазмом; горячая кровь бурлила без перерыва на обед и сон, чем пользовались самые продвинутые командиры, направляя энергию будущих освободителей в нужное русло. В противном случае не избежать бы в лагерях массовых мордобитий – в целях расслабухи, так сказать. С этой целью поощрялся только гоб-рестлинг, забава народная и почитаемая неизменно в веках, а также полезная с точки зрения отработки навыков рукопашной.

Для первого удара по Злоговару Армии Освобождения требовался флот. Боевые корабли можно было купить у людей, что и было сделано в рекордно короткие сроки – собственные денежки зеленых, а также тугрики, отстегнутые гномами, сделали первый в истории мира гоблинский ВМФ реальностью. Крампения, Логир и Стеризмалла также помогли специалистами в мореходном деле. Успехи зеленых тем временем доводили эльфов до истерики. Раструбив на весь мир о провокациях, направленных против Шелианда и его союзников, Дети Цветов публично жаловались на агрессивные намерениях «кучки бандитов», спонсируемых «сворой биржевых спекулянтов». Но эльфов не слушали. Уже не слушали. Почувствовав, что можно теперь не бояться и свободно делать свои дела, люди, гномы, гоблины и прочие только усмехались. Чья бы корова мычала, говорили в ответ и сплошь и рядом рвали с Шелиандом дипломатические отношения, поворачивая свои политику на сто восемьдесят градусов – в сторону гоблинов. Спустя два год после Мумского Сговора, в преддверии вторжения на гоблинов смотрели не иначе, как на освободителей. Если и была сила, которая могла остановить экспансию Детей Цветов, то лишь эти дикие существа, до сих пор остающиеся в основном варварами. Заинтересованных в этой войне оказалось больше, чем тех, кто откровенно противился или предпочитал держаться в стороне из-за боязни эльфийских репрессий. В конечном итоге перворожденные остались наедине со своими проблемами. Стихийно образовавшаяся коалиция могла теперь посоперничать с самим Большим Союзом, и этот факт отбросить просто так было нельзя. Более того – смертельно опасно. Не предполагая, что дело зайдет так далеко, эльфы в конце концов поняли, что удара по Злоговару не избежать. Антиэльфийская коалиция выбрала гоблинов своей дубиной, и она непременно обрушится туда, куда нацелилась. По истечении двух лет энергичной подготовки даже самому скептически настроенному эльфу стало очевидно: эре безраздельной власти приходит конец.

И первой ласточкой была ударная группа Первого Десанта, острие будущего вторжения в Шелианд. Костяк ее составили в основном ветераны, имеющие опыт боевых действий, и в их задачу входило пробить как можно более широкую дыру для высадки остальной части Армии Освобождения, что в итоге и произошло в знаменитый День Г. Именно их учили быть морскими пехотинцами, и со своей задачей они справились. Понеся немалые потери, гоблины смогли разорвать плотную и глубоко эшелонированную оборону эльфов в устье Широкуна, и День Г вошел в историю. Попытка сбросить зеленых в море не удалась, несмотря на численное превосходство Детей Цветов и более совершенное оружие. Война с грохотом и ревом покатилась дальше на север. Исконно гоблинские земли снова ощутили на себе тяжесть поступи освободителей и услышали их боевой рев. Отлично поняли его значение и эльфы. Получившие серьезный удар с юга, они вынуждены были пересмотреть основной план обороны побережья и сделали попытку перегруппировать войска. Гоблины оказались быстрее. Тремя стремительными ударами они расстроили передвижение вражеских подразделений, отрезали большую часть их от снабжения, некоторые отряды окружили и уничтожили, а остальных выпихнули на север. И все это за пять дней тяжелых боев. Эльфы не ожидали такого натиска, считая, что гоблины будут долго укрепляться на отвоеванных позициях, и потому значительное время не могли собраться для контрудара. Он последовал только спустя полторы недели. Эльфы бросили против костяка группировки оккупантов у озера Хлев и недавно взятого штурмом Молота двадцатитысячную армию. Город удалось вернуть, но дальнейшее наступление завязло. Авиация гоблинов разбомбила шедшую в авангарде колонну танков, а подземная пехота с помощью диггеров ударила в самое сердце регулярной армии. Гоблины вылезли из-под земли неподалеку от ставки, ворвались туда под покровом ночи и за пятнадцать минут уничтожили весь командный состав, заминировали и подорвали большую часть техники, после чего под беспорядочным ответным огнем ушли обратной дорогой. Через десять минут на дезорганизованную группировку Детей Цветов обрушился Семнадцатый Пехотный Полк при поддержке артиллерии и авиации. Таким образом, ответный удар позволил Армии Освобождения не только вернуть себе Молот (по-эльфьи Глоррфаэн), но и уничтожить не меньше трети вражеских подразделений. Эльфы в спешном порядке отступили на север, где принялись укреплять оборону.

С этого момента на всей линии фронта шли в основном позиционные бои. Зеленые снизили темп наступления и сменили тактику. Теперь ставка делалась на постепенное и планомерное выдавливание противника с их позиций, на методичный захват населенных пунктов и стремительные и неожиданные рейды ударных частей вроде батальона «Смердящий». Ожесточилось противостояние на магическом фронте. Дети Цветов изменили характер своих мистических наскоков, пустив в дело весь имеющийся у них арсенал, а надо сказать, был он немалым. Иной раз только магия и спасала эльфов от очередного жуткого разгрома. В той же степени, как ответные ходы Особого Гобломантского Корпуса, дерущегося на передовой, сохраняли, насколько это возможно, в целости шкуры зеленых.

Впрочем, надо отдать должное эльфьим военачальникам. Наиболее талантливые из них, менее всего склонные к теоретизированию и предпочитающие практику разговорам, смогли организовать гоблинам достойный отпор. Ряд неслабых поражений убедил зеленых, что война не будет молниеносной. Дети Цветов хорошо понимали, что отступать им некуда, что союзники их за пределами Злоговара только соплеменники в других королевствах, а потому дрались яростно, призывая на помощь то, чего, по мнению антигоблинской пропаганды, нет у захватчиков. Интеллект. Интеллект, помноженный на талант, помог выдвинуться на самый верх многим эльфийским командирам, начавшим войну еще лейтенантами. Они вытеснили полководцев старой школы и показали, на что способны. Теперь большая часть новых военачальников командовала армиями, нанося гоблинам чувствительные уколы в самые неожиданные места. Имена Вриаля Дафинга, Хуорена Ваэста, Марнана Антосаалы были на устах по обе стороны линии фронта. Их возносили и проклинали. Давали ордена и назначали награды за головы. Спонсировали это мероприятие гномы. За убийство каждого из этих трех давали по сто тысяч золотых, и немало зеленых мечтало добраться до ненавистных эльфюг. Дело было даже не в деньгах. Гоблины помнили свои поражения под Жутью, Копной и Вялым Пугалом, помнили и мечтали о реванше.

Реальность требовала от Детей Цветов стать более гибкими в выборе методов. Теперь эльфы не чурались перенимать тактику ведения войны у своего врага. Масштабных побоищ наподобие Галдайно-Феайнской Операции, проведенной перворожденными полторы недели назад, больше не намечалось, поэтому куда проще было манипулировать соединениями поменьше. Так появилась возможность сохранять больше личного состава и технических средств. Опыт показал, что массовое сосредоточение того и другого – отличная мишень для гоблинских вылазок, особенно подземной пехоты, чьи диггеры, с ревом вырывающиеся прямо из-под ног, неизменно наводили на эльфов ужас. Однако и здесь ничего нельзя было сказать наперед. Чем дальше, тем сильнее обе стороны увязали в этом кровавом болоте. Рано или поздно встанет вопрос о столице, а уж ее-то освободители не возьмут никаким мобильным отрядом. Потребуется нечто большее. Основная цель Реконкисты – захват Крутизны, древнего оплота злоговарского гоблинизма, и хотя таковой Крутизна давно не являлась, для исхода всей освободительной войны она имела первостепенное значение. Потеря Орнандейла для эльфов, как прозвали они Крутизну, была бы равносильна тотальному поражению. Исходя из всех предпосылок, битва за этот ключевой пункт Шелианда обещает быть самой массовой и тяжелой для обеих сторон.

Пока же театр военных действий представлял собой мешанину ударов, контрударов, отвлекающих маневров, диверсий и чародейских атак. Эпизод со штурмом укрепрайона в Зоне Фуин был лишь частью общей картины. На участке, куда судьба забросила батальон «Смердящий», зеленым приходилось нелегко. Эльфы использовали рельеф местности и вычерчивали плотный и труднопроходимый рисунок обороны. Удача подпехов у Текучки позволила подтягивающимся с юга силам занять немалую площадь и прикрыть наступающий на западе вновь сформированный Семнадцатый Пехотный Полк.

Именно в эти часы начиналась наступательная операция севернее линии Фуин – Дукост. Грохот артподготовки долетал даже сюда, на территорию временного штаба батальона, заставляя гоблинов держать нос по ветру и прислушиваться. Говорили, что две неприятельские роты, хотя и укрепленные артиллерией, пехтура сомнет разом – нечего делать. Другие, бойцы поопытнее, цыкали и напоминали, что не говори гоп, и перемалывали недавние слушки о действующих у самой линии фронта эльфийских магах, о чуть ли не отрядах специально обученных оборотней, натасканных на уничтожение высших офицеров. Гоблины знали, о чем речь, потому как сами использовали подобные приемчики. В иных местах войсковые чародеи поработали на славу, успешно совмещая ликвидацию ключевых фигур штабов группировок с ошеломляющими по эффекту волшебными оплеухами. Было только вопросом времени, когда перворожденные возьмут на вооружение аналогичную тактику…

* * *

Сразу после штурма, едва подпехи заняли укрепления, в расположении замелькали нашивки офицеров СМЕРШ. Хмурые клыкастые рожи, обвешанные амулетами и неизвестными простому солдату приборчиками, маги, оборотни, вожатые со специально обученными псами рыскали тут и там в поисках возможных шпионов. У командования на этой почве успела развиться паранойя, на которую гоблины отзывались в основном снисходительными улыбками. Если и есть среди нас оборотень, то вычислить его можно в два счета, говорили они. Каждый салажонок, без году неделя в армии, укажет, кто свой, а кто нет – без амулетов, заклинаний и ритуалов. Принять облик гоблина, может, и немудрено, только вот перенять его привычки, скопировать могучий несгибаемый дух и непревзойденный словарный запас, касающийся определенных сторон жизни, не сможет ни один перворожденный. А потому, считали подпехи, и вся эта возня ни к чему – потому и взирали на смершевцев со снисхождением. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится.

В штабной палатке, разбитой возле разрушенного взрывом блиндажа, сидел за столиком Тусклый. Рядом корпели над бумагами писцы, обеспечивая неизбежный и необходимый даже на передовой оборот приказов, директив, смет, распоряжений, нарядов. Оторвавшись от примерной сводки потерь в живой силе и технике и неокончательного списка захваченных трофеев, капитан услышал рядом с палаткой собачий лай.

«Вернулись, охотнички на шпионов», – подумал гоблин, сплюнул на пол и одернул на себе куртку. Писцы, гоблины ученые, а оттого довольно худосочные на вид, переглянулись, не сказав ни слова. Тусклый напялил каску и с самой мрачной физиономией вышел из палатки под сетчатый маскировочный тент, натянутый на деревянные столбы. Повсюду громоздились ящики, трофейные, с эльфьей маркировкой. Тут гвозди, там дюбеля, там файрболы, там чаро-фугасные мины. Кое-кто думал, что укрепрайон будет стоять долго, и рассчитывал на длительную осаду. У штаба свалили лишь малую часть всего. В предварительном списке значилось просто нереальное количество жратвы, которую припасли эльфы в подземных складах. Вспомнив о ней, Тусклый ощутил изжогу. Консервы по большей части были вегетарианские.

При виде капитана смершевцы козырнули. Тусклый посмотрел на их шевроны – искаженный мукой лунный лик – и нехотя ответил. Лейтенант и два сержанта, в чистенькой новенькой форме, две большие овчарки, обученные вынюхивать оборотней, – делегация выглядела до того внушительно и серьезно, что капитан едва удержался от оскала. Война есть война, и у каждого в ней свое место, но не любил Тусклый чистюль, терпеть не мог. Если чистюля на передовой – значит, считай, порох нюхает раз в год, а может, и того реже. С другой стороны, без СМЕРШа не обойтись. Так считает Генеральный Штаб. Ему, как известно, видней.

– Что, Пломба, богатый ли улов? – спросил Тусклый у лейтенанта.

Прыщ, стоящий караульным возле палатки, ощерился за спинами чистюль. Сегодня же рядовой разнесет повсюду новые байки о доблести особистов.

Пломба сдвинул каску на затылок. Хоть и почти с иголочки одет был, а на морде целая гравюра из шрамов. Пересчитав эту коллекцию, Тусклый подумал, что, может, этот хмырь не такой уж и белоручка. И в глазах, утопленных под мощные надбровья, – фанатичный блеск.

– Чисто. Похоже, им не до того было. Но вы, капитан, все-таки держите ушки на макушке, – сказал лейтенант.

– Без проблем, – ответил гоблин, присаживаясь на ящик с минами. – Что еще?

– Оставлю с вами своего человека, понаблюдает.

– Лады. Только чтобы под ногами не путался. Без обид, лейтенант. Не в бирюльки играем. Еще неизвестно, будет ли контрнаступление. Я пару взводиков вперед послал, поглядеть, как драпают наши дружки. Пока что не останавливались, но кто ж знает…

– Мы тоже не в бирюльки играем. – Пломба посмотрел на своих сержантов, каждый из которых держал на поводке собаку. Псины сидели по стойке смирно. Сразу видать – военнообязанные и к дисциплине приучены; даже языки как-то особенно вываливают из пастей. По команде. Собачий устав, видать. – Дело серьезное, капитан. Трофей вам достался особенный сегодня.

– Какой?

– Эльфка.

– Пигалица эта? Ну-ну, и что с ней? – ухмыльнулся Тусклый. При первом же взгляде на это большеглазое эльфийское дитя гоблина чуть не стошнило. В который раз подумалось бывалому вояке: с кем воюем и от кого такое яростное сопротивление получаем? Как вообще эти куклы смогли полмира под себя подмять?

Пломба подошел ближе. Командир «Смердящего» выдержал его тяжелый свинцовый взгляд.

– Поговорим без свидетелей, капитан?

– Почему нет? Добро пожаловать в мои хоромы. – Тусклый сделал широкий жест и вошел в палатку вслед за особистом. Сержанты с собаками остались снаружи. – Свободны, – сказал гоблин писарям, и оба без проволочек выскользнули наружу, где гомонили подпехи и рычала передвигающаяся внутри периметра техника. Танки приспособили для расчистки территории, солдат – для засыпания воронок от взрывов и сбора мертвых тел. Разбивали полевой госпиталь и грузили на машины боеприпасы. С юга через только что налаженную переправу через Текучку подтягивались подразделения Сто Первой Штурмовой Дивизии, куда входил «Смердящий». По наклонным скатам, гремя ботинками, взбирались пехотные колонны, следом вскарабкивались машины, тролли гнали слонопотамов, тянущих тяжелые орудия с пятнадцатиметровыми стволами. Войска брали небольшой плацдарм севернее укрепрайона под свой контроль, занимая стратегически выгодные точки для дальнейшего продвижения. Батальонные кудесники тоже не сидели без дела. В небе кружили птицы-разведчики, нашпигованные гобломантской магией.

Тусклый сел за стол, сдвинул бумаги, снял каску, проведя ручищей по лысой голове.

– Ну, что за важность, лейтенант?

Пломба без церемоний, по-гоблински, не тушуясь, спросил:

– Выпить есть?

Субординация – вещь, конечно, полезная, говорят зеленые, но уж больно иной раз утомительная. Кто особенно усердствует на этом поприще, как правило, вызывает подозрения. Пломба не стал ничего вызывать. Они были вдвоем, а для разговора по душам оно самое подходящее.

Тусклый подмигнул. Особист определенно не входил в число любящих задирать нос бойцов тылового фронта.

– На пару глотков будет, – сказал капитан, доставая из металлического ящика с облупившейся краской большую бутыль темного стекла. – Под Лужей из одного подвала достал. Ящик коньяка, настоящего, эльфьего, полвека выдержки. Слил вот в посудину.

Пломба посмотрел на «пару глотков» и мрачно усмехнулся. Капитан разлил питье по стаканам, гоблины выпили и крякнули одновременно. Эльфово пойло, а кровушку разгоняет. Градус не меньше, чем в знаменитой гоблиновке, которая иной раз под шестьдесят идет.

– В общем, дело такое. Не простая эльфка вам досталась.

– Волшебная?

– Как пить дать. Я тут тесты провел некоторые, хотя и не дока в них. Маги скажут больше, но чую, что силища в ней закрыта неимоверная.

– Где она сейчас?

– Мои допрашивают. С ними Крокодил и Гробовщик. Так, кажется, их зовут?

– Так. Тока вы поосторожней, – сказал Тусклый.

– Почему?

– Ну, СМЕРШ – дело известное, особенно когда допросы чародеи ведут. А это ж все-таки баба…

Пломба почесал подбородок, на котором разместился шрам в виде осьминожки.

– Странно рассуждаешь, капитан. Жалко стало? А откуда тебе знать, что самолично она ни одного гоблина не зарезала и башку его на кол не усадила?

– И знать не желаю. А баба и есть. А потом – презумпция невиновности.

Пломба махнул рукой.

– С нее и волос не упадет, капитан, даю слово. У нас с этим жестко. А что потом – не знаю. Когда окажется она в других руках, там не моя воля…

– Что значит «в других»?

– Послушай, капитан. Сейчас она помалкивает. В рот воды набрала и ведет себя так, словно сроду ее ни одна собака не кусала. Нос задирает. В этом деле куклы – мастера. Боится, очень боится нас, но умеет свой страх контролировать; кажется, внутри у нее кремень спрятан… Видел я всяких эльфюг – строили из себя такую крутизну, что прямо хоть ложись и помирай, но ломались быстро. И без пристрастия. Без единой оплеухи. Легко. А эта… – Лейтенант налил еще коньяку и пожал плечами. Тусклый открыл банку скумбрии в масле – на закуску, подцепил кончиком ножа одну. Прожевав, просил:

– Упирается, значит.

– Смекнула, что здесь мы ничего с ней делать не будем. Важная персона она, потому пользуется своим положением.

– Не темни, брат, говори как есть. Неужто сам главнокомандующий эльфов тут затесался?

– Если бы! Слышал когда-нибудь об Жрицах Ларны?

– Не-а. Что за хреновина и с чем это едят?

– Хороший вопрос. У нас не так много сведений, и все их нужно проверять и проверять. А это известная трудность, потому как детишки большеглазые не распространяются о своих тайнах на каждом углу. Ларна – эльфья богиня, или волшебница-богиня. Сестра Аэрниэны, насколько известно. Ну здесь, как водится, куча чародейства, ритуалы, сокровенные тайны и прочее дерьмо, без которого эльфы жить не могут. Вот с чем приходится работать, капитан. Сейчас удельный вес волшебства в войне с их стороны возрастает, и тут, пропади все пропадом, надо глазеть во все стороны и вынюхивать без конца. Сегодня проверяем твое подразделение, завтра чье-то другое. Мы по всему фронту. На прошлой неделе поймали двух оборотней.

– Да ты что?

– Еще немного – и эльфы устроили бы крупную диверсию, – сказал лейтенант, закуривая. Тусклый отказался от сигареты.

– Так что там с Лармой…

– Ларной. Этот культ существует хрен знает сколько веков, а может, и тысяч лет. Служат Ларне исключительно женщины. Как есть женский день в бане, тьфу! Не знаю, что творится в их головах дурных, но мне представляется это одним большим блядским домом. Может, там и храмовая проституция есть, может, нет. Ничему не удивлюсь. Каким боком эти шлюхи имеют отношение к войне, спросишь? Дошла до нас инфа такая: посылают эльфы на фронт послушниц культа. Все они молоденькие жрицы, прошедшие особый ритуал посвящения. Особый, капитан, не стандартный, после которого можно продвигаться по их карьерной лестнице.

– И что?

– Каждый хренов ритуал имеет свою цель. Я говорю, что на фронт посылают послушниц, и не особенно ошибаюсь. Вроде как жрицы они, вроде нет. Смерть им предназначена, для этого они и прошли несколько кругов испытаний в своих реликтовых дубравах, куда вход посторонним закрыт.

– Наших дубравах, надо полагать, – отозвался Тусклый. – Здесь все наше.

– Верно. Но у эльфюг своя магия. Могли и добыть ее здесь, перетащить источники из Зиаркены – кто ж знает? За триста лет здесь многое изменилось, капитан.

– Может быть, – сказал гоблин. – Значит, наша рыжая – жрица Ларны?

– Мы так думаем. Есть некоторые другие версии, и мы их сейчас отрабатываем.

– Какие?

– Ну, на связистку не тянет. К тому же баб на передовую пока эльфюги не пускают, те все по тылам. Да и зачем она тут в единственном числе? Мужиков, которые бы со связью управились, нет? Брехня. Со мной такая отмазка не работает. Не связистка она. Также не курьерша, не волшебница в прямом смысле слова – по тем же причинам. Боевые маги – мужики, только таких и встретишь в самых жарких местах.

– Целительница?

– Вариант посерьезней. В ней громадная чародейская сила, определить можно с ходу даже невооруженным глазом. Но она запечатана, плотно, так что сама девка пользоваться ею не может. Зачем такая целительница нужна? К тому же, по здравому разумению, ей место в госпитале. Опять нестыковочка.

– Да-а, – протянул Тусклый. – Прямо какая-то загадочная, мать ее, личность. Зачем же нужна сила, когда ею не воспользуешься?

– Слушай дальше. Значит, все невероятности мы исключили. Не думаю, что появится что-нибудь еще…

– А если за полюбовничком сюда побежала? Покинула свое расположение – и деру!

– Допустим. Но это объяснит лишь то, почему она здесь, но не то, кем она является.

– А кем?

– Живой бомбой, капитан.

– Не понял.

– Те жрицы, которых отправляют на фронт, – смертницы. Айлеа. По-ихнему – ласточки.

– Не слышал.

– Еще бы. Новинка в военном искусстве эльфов. Если по-простому, то все выглядит так. Жрицы Ларны обучают девиц, наталкивают в них волшебства побольше, как в мешок, пока тот не начинает по швам трещать. А потом закупоривают. И – изделие готово к отправке. Живая чаро-фугасная бомба, да только куда как страшнее ее. Приходит время, и в каком-нибудь месте, где особенно жарко и где эльфюги понимают, что иначе врага не сдержать, они приводят в действие спусковой механизм айлеа. Какое-то заклинание, видимо, или, может, проводят небольшой ритуал. И все – кранты. Высвобождается огромная энергия. Выброс… Видел Черный Дождь, какой используют их маги?

– Паршивая штука, – кивнул Тусклый.

– Так эффект от айлеа куда как сильней. Живая сила и техника поражается в радиусе километра – ничего живого не остается. Даже танковая броня потом крошится под пальцами, как бумага сгоревшая.

– И все это может проделать одна пигалица?

– Да. Такое уже случилось под Грелкой. Там начисто накрыло штурмовой батальон Тринадцатой Дивизии. Никого не осталось. Так, только пепел.

– Дерьмо, – сказал капитан, морщась. Помнил он знаменитый Черный Дождь, боевое композитное заклинание, жгущее и срывающее мясо с кости, первое, что смогли сделать Дети Цветов, чтобы поселить в отчаянных гоблинских сердцах суеверный страх. Тусклый видел, как сильно не везло тем, кого накрывало этой кошмарной черной завесой, направляемой чужим разумом с другой стороны передовой. Дождь оставлял после себя лишь трупы, выглядевшие так, словно их жевал да выплюнул, не закончив дела, громадный дракон с зубами, острыми, как бритвы. Месиво искореженной плоти, которая еще была способна некоторое время кричать и плеваться кровью и останками того, что было когда-то внутренними органами.

В конце концов гобломанты научились противостоять Черному Дождю, но ведь кто знает, какие еще сюрпризы способны изобрести Дети Цветов. Их секретные лаборатории, как говорят, пашут день и ночь, изобретая новые способы истребления зеленых. Но даже и без новых у эльфюг есть хорошо всем знакомые Мотылек, Вечерняя Звезда и Поцелуй Ведьмы. Когда Вриаль Дафинг со своей кавалерией обрушился в чистом поле на Семнадцатый Пехотный, от Поцелуя погибло гоблинов больше, чем от тяжелых, покрытых магией и слоями быстродействующего яда палашей конных рыцарей. Эльфы наступали с трех сторон, укрытые щитом силовых заклятий, непробиваемым для большинства пуль и гвоздей, а кошмарные фантомы Поцелуя Ведьмы летели впереди, собирая кровавую жатву. Об этом рассказал Тусклому позавчера один из немногих уцелевших в мясорубке при Драконьей Отрыжке лейтенант, которому отрезало руку и чуть не снесло полголовы.

Тусклый попытался представить, какой силы может быть выброс при открытии печати айлеа, но безуспешно. Не мастак он был по части воображения. Но если Пломба говорит, значит, знает. И выходит – дело дрянь.

А не рванет ли эта рыжая прямо здесь, в самом сердце «Смердящего»?

– Вот скажи, капитан, что это за народ такой паскудный, который своими бабами прикрывается? Который делает из них живые бомбы? – спросил смершевец.

Коньяк сильно облегчил путы на его языке, амбал готов был рассыпать перед старшим по званию все, что наболело.

Тусклый отвернулся.

– Не имею понятия, лейтенант. Я только воюю. Когда закончится Реконкиста и если я донесу до финиша свои мощи в целости и сохранности, я, может, и смогу ответить. Но не сейчас. Мне, по большому счету, плевать. Вот я слышал, как многие мои ухари спрашивают – а есть ли хорошие эльфы? Те, которые не мечтают сунуть гоблину нож под ребра при первой же возможности?

– Что ты им отвечаешь, капитан?

– Ничего. Мне лишь хочется всех, кто это спрашивает, отправить на губу. Потому что такие вопросы очень пахнут пораженческими настроениями. Эльф – это враг. Хороший враг – мертвый враг. Если здесь думать по-другому – хана тебе!

Пломба посмотрел на Тусклого и прищелкнул зубами.

– Правда. Но я всего лишь говорил, до чего ж могут опуститься эти декадентствующие ублюдки…

– Философия… оставь ее эльфюгам… они это любят…

Гоблины помолчали. Особист мрачно дымил третьей сигаретой, сбрасывая взлохмаченные комочки пепла на пол.

– Так чего ждать? – спросил Тусклый. – Взорвется эта рыжая здесь?

– Нет. Вряд ли. Чтобы это произошло, надо знать ключ, которым можно открыть оболочку. Сами айлеа не знают.

– Хитрые сукины дети.

– В том бункере эльфы пытались защитить ее. И хотя я не вижу в этом смысла, но факт остается фактом, чтоб его! Там погибли несколько офицеров из Отдельной Разведывательной Бригады «Следопыт». О них нам известно – серьезное подразделение, занимающееся диверсиями и взятием языков. Часто ходят к нам в тыл, забираются весьма глубоко и шуршат немало.

– Клонишь к тому, что «следопыты» хотели отвести рыжую куда-нибудь к нам и там сорвать с нее чеку? – спросил Тусклый.

– Очень может быть, капитан. Но если план был таким и если у эльфюг имелся ключ, почему они не привели эту дерьмовую магию в действие? Достаточно было бы одной рыжей шмакодявки, чтобы вся Зона Фуин превратилась в выжженную пустыню. Почему стормозили, ведь было время?

– Эльфы – одно слово, – отозвался Тусклый.

За пределами палатки Прыщ в компании с сержантами СМЕРШа объясняли кому-то, что командир занят и не может принять донесение. Гоблины рычали, недовольные задержкой.

– У тебя что-нибудь еще, лейтенант? Слышишь, кое-кто уже волнуется, что ему мешают отчитаться передо мной по всей форме.

– Долго не задержу. – Пломба оперся локтями о столешницу. – Мы должны отправить рыжую на передовую, туда, где сейчас находится Особый Гобломантский Корпус. Только там есть специалисты нужного класса, которые могут заняться этой проблемой. Понимаешь, капитан?

– Ну?

– Здесь ее держать не имеет смысла. Если эльфы будут применять айлеа в широком масштабе, нам понадобится контрмера, нечто, чем мы могли бы предотвращать выбросы и даже ловить ласточек заранее. Кто знает?.. Поэтому надо поспешить. Отправь кого-нибудь из своих. В группу я рекомендую только Гробовщика, он чародей и будет присматривать за рыжей. Остальных выбери сам, капитан, тех, кто не подведет, потому что идти придется через зону боев.

Тусклый поздравил самого себя с победой. Последние несколько минут он гадал, предложит или нет особист эту авантюру. Предложил-таки. Собственно, вывод напрашивался сам собой. Раз эльфка такая важная птица, то обычный статус военнопленного к ней неприменим, более того, это тщедушное, до тошноты стройное тельце, оказывается, едва ли не самый важный вражеский секрет на сегодняшний день. Тусклый поспорил сам с собой – и выиграл десять монет. Которых у него не было.

– А кто-нибудь из твоих пойдет?

– Нет. У меня дел по горло, не могу никого отрывать.

– Понятно. Что ж, понял тебя. Раз Реконкиста требует, сделаем.

– Требует, – не моргнув глазом, ответил Пломба. – А еще более Злоговар.

– Только ты уж пригляди, чтобы девчонка чего-нибудь не учудила. Ну там не взорвалась или еще чего-нибудь…

– Не заржавеет, капитан. По рукам?

Тусклый скривился и ударил по подставленной, слишком чистой ладони особиста. Спустя мгновенье тот выкатился из штабной палатки с видом победителя.

4

7 июня. Зона Фуин

После тяжелого боя таскать трупы и ровнять воронки от взрывов – это уж слишком. Ввалившись в палатку, еле волоча ноги, Крот стянул с себя разгрузку, швырнул куртку на пол и лег на грязный спальник. Вытянул нижние конечности, бранясь вполголоса. На общественно полезные работы по приказу непотопляемого сержанта Мордоворота, не получившего и царапины при штурме, гоблина занесло уже после обстоятельной беседы с представителем СМЕРШа. В подземном бункере, выбранном для разбирательства, находились помимо него лейтенант Пломба, Гробовщик, Крокодил, Ворох, сержант-особист, переводчик Травяной, сержант Сальный и два гоблина с камнеметами возле дверей. На время Крот стал центром всеобщего внимания. Дважды публика выслушала рассказ Крота о том, как ему удалось обнаружить посреди свалки в подземелье живую эльфку. Ворох, один из свидетелей, подтвердил его слова. Тут все было ясно, и спрашивать у других штурмовавших бункер смысла не было. Тем более после комментариев Гробовщика.

Пока тянулось представление, эльфка, привязанная к металлическому стулу, ничем себя не проявляла. Голова все так же опущена, волосы растрепаны. Молчит. При Кроте Пломба ей вопросов не задавал, но гоблин чувствовал, что у спецслужбы к этой пигалице их накопилось много. И ей придется несладко, когда Пломба займется своей работой всерьез. В арсенале СМЕРШа имелось много средств убеждения – от обычного щелбана до глубокого зондирования мозга.

В конце концов Кроту и Вороху велели убираться из бункера ко всем чертям. При дальнейшем допросе должны были присутствовать только посвященные, а всякой рядовой шушере тут не место. Но гоблин не хотел уходить. И в то же время не мог придумать предлог, чтобы остаться. Топчась у двери, в конце концов, он получил от Пломбы втык и несколько причудливых ругательств. Оставалось выполнить приказ и вытащить свои помидоры наружу, что он и сделал, наградив лейтенанта на прощание тяжелым взглядом. Тот ничего не заметил. Крот видел его стоящим, расставив ноги, перед крошечной фигуркой эльфки, примотанной к стулу. Крокодил воскурил какие-то вонючие травы, Гробовщик вертел в руке какой-то амулет из обожженного дерева, напоминающий фигурку человечка. Глаза у гобломанта были пустыми.

– Ты чего грузишься? – спросил Ворох, когда Крот выбрался по замусоренной лестнице на свежий воздух. Гоблин ждал его, сидя на бетонном обломке, и посасывал сигарету. Ветер закручивал дым вокруг его головы.

Крот уселся рядом. Под ногу попала помятая эльфья каска, прокладка внутри которой пропиталась кровью. Неподалеку лежал неубранный труп солдата из минометного расчета. Сам миномет вырастал из земли метрах в трех от гоблинов; замер, как скованный заклятьем болотный дух.

– А ты чего мне, нянька? – огрызнулся Крот, видя, что Ворох не сводит с него глаз. – Пошел ты, знаешь! Пошел ты!

– Первый бой – он самый дерьмовый.

– Не учи ученого. – Крот сморкнулся в обе ноздри и пнул эльфью каску. Кувыркаясь, она подхватила краем горсть земли и швырнула вверх.

– Да, работка нам досталась, – сказал Ворох, прищуриваясь и глядя на панораму разгромленного укрепрайона. Движение, пока еще хаотичное, наблюдалось повсюду. Командиры надрывали глотки, пытаясь привести в чувство потрясенных недавним боем солдат – в основном новичков. Те, кто поопытнее, бродили туда-сюда, обирая эльфьи трупы и ссорясь из-за трофеев. Кто-то гоготал во все горло, кто-то колошматил пленников, собранных в большие кучи, – пока никто не видит. Под наспех установленными тентами вопили и рычали раненые. Один орал, чтобы его прикончили, старательно изображая велосипедный звонок. И повсюду воняло гарью, кровью и вывороченными внутренностями.

Недавно съеденный обед несколько раз взбрыкнул у Крота в желудке. Не от этой перевернутой вверх дном мясной лавки, а от мысли, что могут сделать особисты с его пленницей. В былые времена он слышал, все, что доставалось гоблину на поле боя, по праву принадлежало ему. Даже вождь не мог отобрать у воина понравившийся трофей. Неписаные законы древнего племени все-таки, а не хухры-мыхры; их свято чтили все и карали нарушителя всеплеменным остракизмом, что было похлеще порки или даже предания смерти. Так что в прежние дни Крот никому бы не позволил отнять у себя рыжую. Вопрос лишь в том, зачем она ему нужна? Маленькая, худая, смотреть не на что. Настоящая кукла с большими, к тому же злыми глазами. Что с ней может сделать простой деревенский парень? Ну разве что посадить на каминную полку в своем доме и хвастаться перед соседями удачным украшением.

Крот закурил. Трепались, что рыжая – магичка, притом опасная. Что она и нужна СМЕРШу по этой причине. Много, дескать, из нее полезного можно вытянуть, если знать правильный подход. Взглянув в глаза лейтенанту Пломбе, Крот не сомневался, что он подход знает.

– Эй, Ворох. Ты бывалый у нас, – сказал гоблин. – Как думаешь, что с ней будет?

– Выведут за позицию и хлопнут, – отозвался Ворох.

– Не свисти. Что бывает в таких случаях?

– Сам не слышал? Если важная персона, то отвезут в штаб или еще куда. На усмотрение начальства…

Крот наблюдал за буксующим в густой грязи грузовиком, одним из тех, что только что перебрались по установленным пандусам через границу периметра. Две дюжины амбалов с гомоном облепили машины и толкали что есть сил. Справа толкали вперед, слева назад. Так продолжалось бы долго, если бы не один сообразительный сержант, у которого хватило ума понять, почему грузовик не трогается с места.

– Ну а что насчет твоего прогноза, Ворох? Что мы все подохнем? – ухмыльнулся Крот, поворачиваясь к зеленому.

– Я и сейчас могу сказать, – ответил Ворох, счищая осколком мины грязь с подошвы ботинка. – Когда у меня зудит под ложечкой, это значит, что на горизонте большая неприятность. А сейчас зудит ой как сильно. Прямо скоро дыру у меня в кишках проделает. И зудит с того самого момента, как ты нашел рыжую, а я ее увидел.

Крот не поленился поднять руку к бровям, чтобы заслониться от солнца. Ворох сидел выше него. Гоблин прищурился.

Чтоб этого недоумка клыкастого разорвало, чтоб его парша заела, подумал Крот. Ведь он не шутит. Говорит так, будто рассказывает о планах пойти завтра на деревенскую ярмарку и поглазеть на стриптиз в исполнении человеческой самки.

Крот успел понять многое с тех пор, как попал в Злоговар, в том числе и то, что разговоры о смерти и «точные» прогнозы здесь явление обычное. Некоторые зеленые постоянно трепались о том, как сдохнут они, как сдохнет их сержант, как тот, как этот и так далее. Придумывали различные подробности и даже предрекали, какова будет могила. Тут выбирать не приходилось: либо общая, либо, в особых случаях, отдельная, с надгробным камешком и рунами. Первые дни веселые беседы о смерти приводили Крота в трепет, но потом он сообразил, что это всего-навсего не слишком умная бравада, один из нехитрых способов отогнать от себя костлявую. Мало находилось настоящих фаталистов – исключение составлял ротный гобломант Гробовщик, о котором вообще выбалтывали неведомо как добытые подробности.

Но Ворох Крота удивил. Почти так же, как если бы ни с того ни с сего звезданул по каске поленом. Его убежденность могло разрушить разве прямое попадание из орудия крупного калибра.

– Не спрашивай, чего там и как, – сказал Ворох. – Буду знать ответ, обязательно тебя посвящу. А только я железно доверяю своему нутру, братан. Никогда оно меня не обманывало. Вот однажды давай, значит, снова сверлить – до того, как я сюда попал. День пилит, два. Под конец я тестя своего увидел во сне – что везут его на похоронных дрогах. И правда. На следующий день его засыпало в шахте, где он уголь добывал, вместе с еще двадцатью перемазанными рылами.

– Ты женат?

– А то? Пять лет. Правда, вот потомства не заимел, но… поди, и не заимею с этой твоей рыжей…

– Она не моя… – Крот пнул ком земли. – Да ладно, не хандри. Заимеешь. А зудит потому, что ты нажрался Чмокаловой каши. Ему не зеленых кормить, а троллей недоделанных, у них желудки покрепче будут.

– Как знать.

– Да, и не трепись среди парней насчет того и сего… – сказал Крот. – Не понял? Не хочу, чтобы все трещали, что, мол, я пожалел ее или как-то так… Сечешь?

Ворох кивнул.

– Я-то не буду, но в том подземелье были не только мы. Другим я рот не заткну.

Крот вспомнил эльфку и ее лицо, наполовину закрытое огненно-рыжими прядями. Как ее повели на допрос.

По пути она оглянулась на Крота.

Оставалось только скрипнуть зубами.

Что хотела увидеть? А может, сказать?

Пес этих эльфов разберет, подумал подпех. Если все это дерьмо мне лезет в голову, то, выходит, не зря болтали: магичка она и пользуется своим гипнозом или еще чем.

– Крот!

Ворох второй раз пихнул его в плечо.

– Заснул?

– Ну?

– Если у тебя что на уме, то брось, – сказал Ворох. Говоря, он понизил голос, да к тому ж воровато оглянулся по сторонам.

– Чего-о? Чего ты там лопочешь?

Гоблин улыбнулся широко и указал двумя пальцами на свои глаза.

– Я все вижу, брат. Я был очень близко и… заметил.

Крот оттолкнул Вороха, а потом сцапал его правой рукой за воротник грязной камуфляжной куртки.

– Слушай, я ведь могу и врезать! Прямо здесь!

Зеленые едва не соприкасались носами. Сержант Мордоворот, выруливший в этот момент из-за нагромождения бетонных обломком и земли, врылся пятками в грунт. Его пасть, готовая выдать новую порцию ободряющих слов, открылась и тут же закрылась. Мордоворот изобразил зловещую улыбку и упер руки в бока, дожидаясь, пока рядовые закончат то, что начали.

– Брат, надо успокоиться… не затевай свару, – сказал Ворох, спокойно глядя на Крота. – Но если тебе так хочется – врежь. Это ни хрена не изменит!

– Я бы вышиб из твоей поганой тыквы все дерьмо, которое там оказалось. По ошибке ли? Не знаю! Между мной и рыжей ничего нет. Повторяй себе это почаще, и, может, сохранишь здоровье! – сказал Крот.

Вороха это не пугало.

– Деревенские дурни все такие? Прямо лезут на рожон?

– Все! Точно так же, как все сыновья шахтеров тупее самого тупого вонючего слонопотама!

Ворот показал крупные зубы и стал поднимать руки с намерением угостить деревенщину, но в тот же миг рядовых растащил в разные стороны рев Мордоворота. Тень сержанта закрыла собой солнце – гоблин возвышался над подпехами, словно базальтовый пилон.

– Так, значит! Развлекаемся! Рядовой Крот из недавнего дерьмового пополнения! Не слышу?

– Так точно, сержант! – рявкнул Крот, подтягивая живот.

– А ты?

Взгляд на второго.

– Рядовой Ворох, двенадцатый взвод третьей роты! Бывший взвод. Нет его уже.

– Ясно… – Мордоворот оглядел обоих, сунул в рот спичку. – Итак, вместо того чтобы вкалывать вместе со всеми, выполняя приказ командования, мы тут разборки устраиваем? Что у вас обоих за проблема, рядовые?

Крот кусал губу. Слышал ли сержант то, о чем они говорили? Мордоворот ухмылялся, и было не понять, что у него на уме.

– Растудыть твою дивизию! Я не слышу бодрого и четкого ответа! – рявкнул зеленый монстр, закладывая руки за спину.

– Мы… мы поспорили, когда закончится Реконкиста! Когда мы сможем поехать домой! – отчеканил Ворох.

Мордоворот вернул нижнюю челюсть на место и с удивленной донельзя рожей подступил к рядовому.

– Я не ослышался, Ворох? Ты знаешь, когда закончится эта злошипучая война? Ты хочешь сказать, что знаешь это лучше Гремящего, нашего великого главнокомандующего? Лучше Харкплюя Брода Клыкастого? Лучше даже твоего отца родного капитана Тусклого?

– Никак нет, господин сержант! – ответил Ворох.

Крот скосил глаза в его сторону. Корешок ничуть не боялся Мордоворота.

– Тогда что, ядрена вошь, ты имеешь в виду, рядовой? Может, у тебя есть какие-нибудь ценные сведения, которыми не располагает наше, мать его так, командование? Поделись, пока не получил по мордасам!

– Мы разошлись в сроках, господин сержант! – рявкнул Ворох. – Рядовой Крот утверждает, что война закончится через неделю, когда мы порвем все драное эльфийское отродье, а я настаиваю, что это случится через шесть дней!

Мордоворот сдвинул свою каску на затылок.

– Опростаться и не жить! Откуда ж такая уверенность, рядовые?

Сержант поглядел на Крота.

– Потому что мы – великая, непобедимая и легендарная, самая сильная, смелая и несгибаемая армия! Мы – Армия Освобождения! Мы – гоблины! Мы идем вперед и не оглядываемся. Мы не отступаем. Мы покидаем поле боя только мертвецами или победителями! – Крот вспоминал на ходу цитаты из пропагандистских материалов, которыми затарился сразу же, как только принял решение идти добровольцем. Еще больше их было в тренировочном лагере под Бангбангом, где он проходил двухнедельный курс обучения. – Цель нашего похода – восстановить историческую справедливость! Наши гоблинские идеалы должны вновь утвердиться в Злоговаре, нашей исконной родине! Мы можем рассчитывать только на себя! Мы идем в бой, вооруженные мечтой о лучшем будущем для нашей расы! Здесь не может быть компромиссов. Победа или смерть!

Мордоворот протянул руку и закрыл ею Кроту рот.

– Рядовой, ты че? Белены объелся? – спросил сержант. – Тебе бы с трибуны речюги толкать, твою маму! Я тебя спросил, откуда, мать-перемать, такая уверенность?

– Простите, господин сержант! Мы просто переполнены решимости покончить с врагом как можно быстрее, – перебил Ворох. – Довольно эльфюгам топтать и портить нашу землю! Это исключительно наша преро… рогатива! Наша храбрость не оставляет противнику ни малейшего шанса! Мы управимся в шесть дней!

Мордоворот сплюнул.

– Ну вы и придурки! Если бы все решала только храбрость, так Крутизна давно была бы наша! Ваши дерьмовые мозги работают в стратегически верном направлении, вы оба хорошо подкованы с точки зрения, мать ее, идеологии, но это не отменяет сраного факта, что вы полные говнюки! Ни хрена вы не знаете, потому как без году неделя на передовой! Но за энтузиазм хвалю! От своего лица объявляю вам благодарность! На таких простых чуваках из провинции, своих в доску, и держится Реконкиста!

Мордоворот похлопал Крота по плечу.

– И все-таки – не советую слишком умничать! Особенно это касается тебя, Крот! Складно трезвонишь, но болтун – это находка сам знаешь для кого! Междусобойчики, даже на столь благородную тему, прекратить! Я не ваш командир, но прямо сейчас преподам вам урок. Притом даже не буду ничего особенно придумывать! Крот, ты знаешь, что я могу тебе предложить? Лопату! Вот там бравые ребята засыпают воронки и траншеи. Теперь вы оба чешете туда и присоединяетесь к героическому трудовому фронту! Живо! Скоро приду и проверю, как вы после долгого и тяжелого боя машете лопатой! Подпех – он существо, связанное с землей всеми потрохами, а потому лопата для него должна быть столь же родной, как его винтовка!

Гоблины побежали. Мордоворот попытался поддать Вороху ускорения пинком, но промазал и чуть не грохнулся навзничь. Опять. Рядовые прибавили хода, слыша, как сержант извергает потоки лавы.

– Ну засранцы, – сказал Мордоворот, наблюдая, как Ворох и Крот, выписывая зигзаги, словно под огнем противника, драпают к месту назначения. – Неделя… неделя, мать вашу за ногу… Если бы!

Когда земляные работы подошли к концу, подпехи повалились кто куда, и сержанты не стали им мешать. Полевая кухня выдала героям обильный ужин, после чего понадобилось расставить палатки. Этим занимались еще час, матерясь и проклиная гоблинскую судьбу. Все это время Крот не мог избавиться от мыслей о рыжей. Здоровенной занозой засела она в его мозгах – ничем не вытащить. Хоть черепом о стенку бейся.

Через некоторое время чуток оклемались, зеленые расселись возле палаток, впитывая тепло вечера, расслабились, расстегнулись, вынули карты, кости, домино. Задымили кто сигаретами, кто самокрутками, кто даже трубкой. Играли и травили байки, наблюдая краем глаза, как через укрепрайон на север тянутся войска, те, которым подпехи сегодня открыли коридор через Зону Фуин. Перекидывались с топающей пехтурой новостишками и на тысячу раз замусоленными шутками. О погибших почти не вспоминали. Какую-никакую тризну справить надо, но не сейчас; больше переживали из-за того, что сами выжили, восстанавливая в памяти наиболее яркие эпизоды штурма и боев в подземельях.

Отойдя от выгребной ямы, занавешенной грязным куском брезента, застегивая штаны, Крот направился к палаткам. Вокруг них большими и малыми кучками располагались подпехи. Кто-то дрых, сняв ботинки и озонируя атмосферу, кто-то писал письмо, высунув от усердия кончик языка и поминутно спрашивая у кореша, как пишется то или иное слово, кто-то перебирал трофеи и хвастался новыми приобретениями коллекции. Десяток горячих голов устроили борьбу на руках, сожалея, что нельзя прямо сейчас замутить гоб-рестлинг и хорошенько поразмять косточки. Для этого требовалось разрешение командиров.

Несколько зеленых затеяли неподалеку нечто вроде аукциона, покупая друг у друга разную снятую с эльфов дребедень. Крот заметил также в стороне двух сержантов и лейтенанта Ржавого, которые сидели вокруг приставленных друг к другу ящиков от снарядов и пересчитывали жестяные насмертники. Грязные и перемазанные кровью жетоны требовалось рассортировать и занести выдавленные на них имена мертвых в особый список. Занимаясь этим, Ржавый ругался и жевал толстую сигару.

Приклад трофейного гвоздемета бил Крота по заду, а настроение было самым хреновым. Ему казалось, что даже в гоготе рассказывающих кретинские анекдоты зеленых он слышит призрачный голос эльфки. В таком растрепанном состоянии он и ввалился в палатку и лег, закрыв глаза. Хотя здесь было душно и воняло, но ему было начихать. Ворох сумел куда-то исчезнуть – и пес с ним.

Кроту нужно было отхватить хотя бы двадцать минут одиночества.

* * *

Ему не дали. Пока он лежал с закрытыми глазами, снаружи пошел дождь. Несильный, скорее, морось, но его было достаточно, чтобы загнать отъявленных неженок под своды вонючей палатки. Четверо ввалились внутрь, галдя и перебивая друг друга, перевернули два табурета и принялись рассаживаться прямо на земле.

Крот посмотрел, кого нелегкая принесла, и скрипнул зубами. Втайне он надеялся, что Козелку оторвало во время сегодняшнего штурма башку, но надежда не оправдалась. Любитель рассказывать о своих подвигах на любовном фронте не получил ни царапины, ни синяка. Этот паршивый брехун сумел добыть козырный нож у эльфьего лейтенанта и теперь носил его на видном месте на поясе.

За Козелком вошли пахнущие дождем и костром Веник, Огрызок и Хилый. Последний во взводе Крота считался умником, потому что не только окончил школу, но также финансовый колледж имени Брахло Мурникса, знаменитого гномского финансиста и благотворителя. На Хилом тоже не было даже синяка, и, видимо, в силу этого обстоятельства его тощая костлявая рожа с большими лошадиными зубами светилась неприкрытой радостью. На носу-пуговке гоблин носил круглые очки в черной оправе. Кроту представлялось удивительным то, что Хилого обозвали Хилым, а не, скажем, Профессором или Преподом. Так или иначе, а по неписаным законам жизни, в каждом отряде должен быть свой ботаник, и в окружении Крота он был. Причем везучий во всех смыслах слова. Его не отправили в штаб писарем, несмотря на образование, не просился Хилый в школу связистов, не претендовал на получение офицерского патента, хотя в нынешние времена все больше делали ставку не на мускулы, а на серые клеточки. Нет, ботанику ничего этого было не надо. По его словам, он пошел добровольцем на войнушку в здравом уме и твердой памяти и хочет принести собратьям пользу со штыком в руке, а не за письменным столом. Мордовороту такая мотивация пришлась бы по вкусу, подумал Крот, бросив взгляд на Хилого. Гоблин приволок стопку каких-то газет и уселся рядом с импровизированным столом, где Веник, Огрызок и Козелок продолжили резаться в кости.

– Крот, ты че там устроился в углу? Пошли, сообразим помалу, – ревел Козелок, – обещаю, все по-честному!

– Не канает, – ответил Крот, вынимая из кармана свернутые листы бумаги, по краям потемневшие от пота и грязи, и огрызок карандаша. По крайней мере надо сделать вид, что он пишет письмо.

Хилый, опершись спиной о деревянный столб, поддерживающий свод, придвинул очки на место указательным пальцем. Его длинную физию покрывала копоть.

– Крот сегодня не в настроении, – сказал Веник. Этот напоминал пузырь, покрытый пупырышками. Интендант поседел, пока нашел для него форму подходящего размера. Веник удался в ширину. Если его кто-нибудь ронял набок, то иной раз трудно было понять, где у зеленого верх, низ и борта. Со всех сторон Веник демонстрировал равные грани. Вдобавок к этому на носу гоблина восседала крупная бородавка, которую он называл Господин 640. На вопрос, почему именно Господин 640, Веник отвечал лишь хитрым подмигиванием. Во всяком случае так он понимал ту тошнотворную гримасу, что пытался изобразить. – Крот отличился в драчке, да?

– Ага, слышал я, – задребезжал Козелок, рыгнув. – Файрболом уничтожил пулеметный расчет, потом еще эльфку в плен захватил! Эй, чувак, ты уже сделал ей предложение?

Веник и Козелок заржали. Хилый с отстраненной улыбкой рассматривал первую газету из стопки, лежащей на его коленях.

– Это как его, по-эльфьему… джентльмен, что ли? Теперь жениться надо, ничего не поделаешь… Иначе никак нельзя!

– Заткнулся бы ты, Веник! – сказал Крота, темнея от бешенства. В письме он застрял на словах «Привет, Гримма!» и не знал, как быть дальше. В лагере и перед прибытием в Злоговар строчить бойкие послания выходило неплохо, а сейчас точно отрезало. Наверное, всему виной выматывающая усталость. – Найди невесту своей бородавке лучше!

– У Господина 640 повсюду невесты, – ответил зеленый, встряхивая кости в деревянном стакане. – Пошел в увольнительную – и только успевай выбирать. А там уж как сунул голову промеж ног, так вот и невеста!

Козелок сползал набок, держась за живот.

– Кстати, – провыл он, размазывая по роже грязь. – Тут и правда с бабами напряженка, а! Это ж невозможно терпеть стало.

– А ты не терпи, – сказал Веник, гнусаво напевая. – Правая рука-то, поди, не отсохла!

– Почти отсохла. Так и перетрудить можно!

– Когда ты успеваешь, блядская личность? – захохотал зеленый пузырь.

Огрызок издал губами неприличный звук.

– А когда ты уснешь, тогда и успеваю. Не заметил, что в кроватке у тебя липко? – сказал Козелок, делая правой дланью однозначно трактуемый жест.

– Ну вы дерьмоеды, – сказал Крот, – че, в ваших башках больше и нету ничего?

– А нам чего надо? – удивился Козелок. – Не, оно конечно – еще бы выпивки, но где ж ее взять? В полях валандаемся, а вот если пошлют город брать или хутора, то другое дело. Там можно поживиться. Тут, говорят, нашли парни из первой два ящика шнапса ихнего, эльфьего, но его офицерье тут же экспроприировало, никто припрятать не успел. Вот че думаю, мужики! Настоящему подпеху надыть три вещи – эльфья глотка, чтоб ее резать, баба, чтобы прочищать, и бухло, чтобы оба эти занятия хорошенько спрыскивать.

– У пехтуры, треплются, маркитантки есть. Продают из-под полы то, что официально нельзя, – сказал Веник, причмокивая. – А если подмажешь бабу монеткой, то она и даст. Свои потому, гоблинши, с ними всегда с пользой перемигнуться можно. Входят в наше тяжкое положение. Раньше как было – идешь, значит, воевать. Не просто в чисто поле, а в города, деревни там. Ну и всех подряд, кто есть, того и в сарай, на круг. Но там-то свои, если что, или гномки, из человеков опять же – встречаются ого-го, вот классные телки, а здесь? Да мне хоть хрен знает какую из эльфов покажи раскрасавицу, меня блевать тянет. Чаровство там одно – глянешь первый раз на этакую куклу, и шары на лоб вылезают. А надолго запала не хватает – чего б ни делал, не встает прибор. Беда…

– Не то слово, – поддакнул обычно молчаливый Огрызок.

– Точно, брат, сто пудов… ха, я выиграл, гони монету, пузырь, твою мать… гони-гони! Так я чего говорю. Взяли мы как-то Пятно, неделю тому, вместе с чуваками из десантуры. Вас еще тогда тут не было, зеленые, в «Смердящем»-то. Ну. Потом, значит, в плен нахватали эльфюг – усадьбу они защищали какую-то. Выбрали парочку куколок, служанок, понесли в подвал. Братаны набухались, так им море по колено, я тоже для храбрости хлебнул, но когда очередь доходит, не стоит, и хоть ты вой. Проблем не только у меня случился, мне парни траву одну посоветовали, нашу, гоблинскую народную, как раз для этого дела…

Крот сумел-таки написать еще немного: «У меня тут просто полный кайф! Сегодня первый бой был – это, скажу я тебе, полный…»

– Так у тебя на нее встает или как? – спросил Козелок.

– Иди лесом, – отозвался Крот. – Я виноват, что она бабой оказалась? Не я взял бы в плен, так кто-то другой! А если она тебя сильно интересует, старичок, то иди к особистам, которые ее допрашивают. Может, договоришься, они ее на полчасика тебе отдадут. Поскребешь свой дрын, только травку народную нашу прими, а то отвращение сработает!

– Ты говори, да не заговаривайся! – рыкнул Козелок. – Об наших исконных ценностях не сметь так отзываться!

– А ты что ли запрещаешь?

– Эй, хорош! – проревел Веник.

– Не шумим, мужики, – поддержал его Огрызок. – На завтра гоб-рестлинг организуют, поэтому чтоб парок выпустить – выходите в круг.

– Много чести, – проворчал Козелок, исподлобья посмотрев на Крота. – Эй, кобылка зеленая, твое счастье, что тебя тут никто не учит уму-разуму!

– Твое счастье, – ответил Крот.

– Сядь! – Огрызок сомкнул свою лапищу на локте Козелка. Брехун опустил зад обратно, где был.

– Эй, послушайте… не, чего пишут, сбрендить можно, точно так… – Хилый вынырнул оттуда, где был все последнее время, и потряс газетой. Глазешки сверкали за стеклами очков. Хотя оправа была грязной, сами линзы ботаник держал чистехонькими. – Праздник какой-то! Я думал, что сочиняют, но так и есть!

– Откуда ты это дерьмо взял? – спросил Козелок, кивая на стопку газет. – Совсем вы, очкарики, без этого не можете, да? Тьфу!

– Мы, очкарики, любим информацию, – ответил Хилый.

– Вот же, етить твою мать! – отозвался Веник. – Вечно скажет, как в лужу пернет! Чего ты там любишь? Извращенец, что ли?

– Сам ты! Информация, сведения, данные, знания!

– Так бы и сказал! – буркнул Козелок.

– Именно так я и сказал.

– Ты по-эльфьи, что ли, читаешь? – удивился Огрызок.

– Алё! Я, по-моему, уже говорил! До войнушки я был отнюдь не чета вам, парни. Так что мне их писульки читать, как два пальца… Эти газеты были в шкафчике, в одной из пулеметных башенок. Самая свежая пятидневной давности, нечто вроде боевого листка. Называется «Вечный Свет».

– Вечное Дерьмо, – тут же переделал Козелок.

Крот перевернулся на своем спальнике на правый бок, подпер голову рукой.

Хилый пробежал глазами статью на первой полосе.

– Тут пишут о том, как войнушка идет, как эльфы побеждают, несмотря на ярость захватчиков и проклятых оккупантов…

– Ни хрена себе, – сказала Веник.

– Чистой воды пропаганда, – отозвался Хилый. – Вот тут… «…и тогда самый высокий из них, громадный головорез махнул рукой. Его подручные-мясники штыками погнали сбившихся в кучу детей и стариков к большому деревянному сараю. В жаркий день он выглядел еще более сухим и хрупким. Достаточно было одной-единственной спички, чтобы он вспыхнул. И гоблины это хорошо знали. Они гнали полсотни уже избитых и изнасилованных пленников ударами прикладов и уколами штык-ножей, хохотали над упавшими, пинали их ботинками и плевали на головы. Одну женщину схватили за прекрасные светлые волосы и подняли над землей, предложив выбор: либо она идет вместе со всеми, либо ею будут пользоваться все грязные звери в этой роте, называющие себя разумными существами. Она выбрала первое, чтобы сохранить честь. В ответ на мольбы не убивать хотя бы детей гоблины только хохотали и плевались. Один даже помочился на ползающего перед ним эльфа и велел ему уматывать к другим. Командир отдал приказ, и экзекуция началась. Какой невероятной жестокостью надо обладать, чтобы сделать такое? Разум не в состоянии вместить в себя этот ужас. Нам остается только плакать и проклинать изуверов, пришедших на нашу землю. Они явились сюда, чтобы грабить, убивать и насиловать, эти грязные звери, у которых нет в жизни ничего, кроме стремления уничтожать красоту, гармонию и добро. Кто вернет нам загубленные души наших соплеменников? Кто ответит за кровь невинных? В тот день никто не мог остановить злодейство. В тот день. Но однажды все изменится, и гоблинские палачи получат по заслугам…

Они закрыли сарай, подперли створки двери бревнами и позвали огнеметчиков. Оба не могли поверить, что командир мог отдать такой жестокий приказ, но им пришлось подчиниться под угрозой расправы. Главный садист из этой банды приказал поджечь сарай, что и было сделано… Взметнулось, ревя, высокое ослепительное пламя. Лизнули языки огнеметов сухое старое дерево, и затрещало оно, задрожало, отстреливая искры и пропитываясь смертоносным жаром. И тогда закричали согнанные в сарай пленники. Но гоблины только усмехались и поздравляли друг друга, делали ставки, как долго продержатся приговоренные. Нам неизвестно, кто из оккупантов победил, но зато мы знаем другое. Эльфы задыхались в дыму, мечась внутри полыхающего строения, бились в стены, пытались прорваться через окна. Кому это удавалось, горящим факелом бежал по высохшей траве. Гоблины закалывали беглецов ножами, потом отделяли головы, чтобы насадить их на заостренные колья…»

Хилого не прерывали. Он остановился сам, посчитав, что дальше читать смысла нет. В тишине с жужжанием вертелась возле висящей на столбе лампы муха.

Козелок, Веник и Огрызок забыли даже про свои кости – так и сидели с открытыми пастями. Никто из них не слышал ничего подобного, хотя в целом неплохо представлял себе, что такое эльфийская пропагандистская машина.

Ботаник прочитал статью в том самом тоне, каким она была написана, – напыщенно-слезливом, и проявил не только знание языков, но и артистические способности. Даже у Крота, которому один хмырь в тренировочном лагере уже зачитывал отрывки из эльфьих писулек, побежали мурашки по спине.

Хилый оглядел сквозь очки собратьев по оружию.

– Да это ж полное дерьмо, – сказал Веник. – Они там что, с нарезки на хер слетели?

– Пропаганда, – ответил Хилый.

Зеленые заворчали.

– Ну так всякое бывало – войнушка ведь…

– Не помню, чтобы кого-то там жгли, ни от кого не слышал…

– Ясень пень, бздят, куклячьи потроха.

– Хилый, они че, на полном серьезе?

Ботаник показал корешам газету, которую читал. На снимке рядом со статьей было изображение сгоревшего сарая и несколько мертвецов на переднем плане. Гоблины по очереди оценили «доказательство» и пришли к выводу, что это ничего не доказывает.

– Еще пишут, что мы делаем перчатки из эльфьей кожи и абажуры, – сказал Хилый.

– Что такое обажжур? – спросил Огрызок, выкатив глаза.

– Лампа такая… ну такая… – Веник пытался показать. – Тьфу!

– Не, точно больные они все. Может, с себя пример берут, а потом на нас переносят? Эй, Крот, чего помалкиваешь? – спросил Козелок. По глазам было видно – взыграл в подпехе праведный гнев. Ноздри раздуваются, словно кузнечные меха, а ручищи сами собой разыскивают тощую эльфью шейку.

– А чего говорить-то? – проворчал Крот. Бесило его, что не может он в точности описать свое состояние, что не находит красок живописать события, участником которых стал. А тут еще это. Эльфюги откровенно врали, причем чем дальше, тем маховик официальной лжи раскручивался сильнее. Мир наводнили «обстоятельные» рассказы о «зверствах» гоблинских оккупантов в Шелианде. Липовые отчеты какие-то непонятных комиссий, свидетельские показания ненормальных, подверженных падучей и прочим прелестям вырождения. Дети Цветов вопили об этом на каждом шагу и не жалели сил и средств, чтобы навязать всем и каждому свою версию событий. Международная эльфья пресса беспрестанно брызгала слюной и билась в истерике, но на это мало кто обращал внимание.

– Если кто-то здесь ожидал от эльфов чего-то другого, то он дурак, – добавил Крот. – Ясно ведь, что Злоговар они просто так не отдадут. Хлебнем мы еще кровушки, как пить дать… Ну а современная война не только оружием ведется. Да, Хилый? А и враньем. Это называется… информационная война, братья!

Зеленые загрохотали. Хилый поглядел на Крота, усмехнулся и пустил газеты по рукам, сказав, что там еще есть фото. Гоблины передавали друг другу «Вечный Свет». До Крота доходили желтеющие листки с изображением ям, наполненных трупами эльфов, виселиц, где у каждого покойничка белела на груди табличка с трудночитаемой надписью, снимки сгоревших зданий и разбомбленных строений. Под изображениями стояли комментарии, которые гоблины, конечно, прочесть не могли. Тогда спрашивали у Хилого. «Гоблинские оккупанты расстреляли полторы тысячи детей», «Гоблины положили под гусеницы танков храбрых защитников Талиемерна», «Пиршество каннибалов – здесь оккупанты съели трех эльфов, отрезая от них живьем куски плоти».

– Хватит, – взмолился наконец Козелок. – Или я сдохну от этой брехни!

– А фотки-то есть, – сказал Веник, рассматривая газету. – Откуда, если это брехня?

– Ты че, хочешь сказать, что гоблины жрут ихнее мясо? – рыкнул Козелок. – Да ты охренел!

– Может, у кого из парней заклинило. Меня самого клинит иногда.

– То и видно. Нет и быть не может нашего брата, который бы эльфоедством занимался. Информационная война, понял!

– Хилый, зачем им это нужно? – спросил Веник.

– Зачем? Тут ведь все средства хороши. У них самих рыло в пуху, поэтому они хотят создать в глазах общественности, которая их не слишком жалует, образ мучеников, жертв, поборников добра и красоты, которые сражаются против гоблинских орд, несущих разрушение и смерть. Гоблины-де выступают против самой жизни, а они, видите ли, за мир во всем мире. Будто жили они себе и никого не трогали, затем пришли зеленые и устроили им кровавую баню. Типично для эльфов – переносить на других свои косяки. Обвинить кого-то в чем-то прежде, чем обвинят тебя. Может, так они понимают цивилизованность. Только и слышишь – «вся прогрессивная общественность возмущена»… а имеют в виду исключительно себя…

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Веник. – На гражданке я умников обычно колошматил почем зря. Гоблин не создан для учения…

– Ты-то почем знаешь, для чего он создан? – спросил Хилый. – До Дня Г тоже многие думали, что ордой навалимся – и дело в шляпе. Учиться-то учились до высадки, но расчет-то был не на мозги, а на силу и быстроту. Но опыт и история войн говорят, что без мозгов обойтись нельзя, особенно сейчас…

– Раньше обходились.

– Какие времена, такие и войны, – изрек Хилый.

Козелок с отвращением отшвырнул от себя газету.

– Сам верить начнешь, едрена копоть…

– Брешут! – сказал Огрызок, разглядывая картинку с повешенным эльфом, голова которого извернулась почти лицом назад и шея стала длинней в два раза. – Ну вешать вешали, но чтоб жрать да сжигать в сараях!

– А здесь, братья гоблины, вообще сказка, – сказал Хилый, расправляя газету. – Тут список якобы уничтоженных нами детей. Тысяча рыл. И текстарь такой: «Солдат! Убей гоблинскую гадину! Она не заслуживает жизни после того, что сделала! Задача каждого из нас – убить как можно больше этих грязных животных! «Смерть гоблинам!» – таков должен быть девиз каждого бойца, сражающегося против оккупантов, пришедших на нашу землю! Защитим Шелианд! Кровь за кровь! Хороший гоблин – мертвый гоблин!» Знакомо, а?

– Слышали, – проворчал Веник. – Только там вместо гоблинов были эльфы!

– Вот те на. То же самое пишут. А я думал, что… – Козелок поскреб низкий лоб. То, о чем он пытался размышлять, было там редким гостем.

Крот лег на спину и вернулся к письму. По крайней мере сделал вид, что вернулся, а сам вспоминал слова Хилого. Выходит, эльфы всерьез верят в свое вранье. Так долго, видать, трепали мозги себе и другим, что эта дребедень стала им правдой казаться.

Вот и рыжая смотрела на него, Крота, словно хуже его нет существа в целом свете. Грязное животное. Doze Kustaymo.

Хороший гоблин – мертвый гоблин. Хороший эльф – мертвый эльф.

Крот закусил карандаш, глядя в брезентовый потолок палатки. Теперь о том, что написать Маргаритке, он знал еще меньше. От усталости все в голове перепуталось.

Кровь за кровь! – это верно. Это в точку.

И не надо забывать, подумал Крот. Это у нас отобрали нашу родину, а не мы у них. Пусть эльфюги уматывают в свою Зиаркену и сидят там. Мы им давно сказали. Не понимают – тем хуже для них.

Зеленые вернулись к своим делам, к костям и разговорам ни о чем, хвастовству и травле баек из собственного героического жития-бытия. Кто-то очень кстати вспомнил о последних слухах, которые принесли в «Смердящий» пехотинцы, проходившие сегодня через укрепрайон. На восточном побережье Злоговара якобы высаживаются силы экспедиционного корпуса из Фаэдлина под командованием бригадного генерала Нохевелайна Гроэмма в составе пятнадцати тысяч штыков. Морская пехота эльфов: дивизия особого назначения и одна спецбригада при поддержке танков и мобильной артиллерии. Пехтура знала даже предполагаемое направление ее удара – район Окрошки (по-эльфьи Селемгард), города, имеющего важнейшее значение в борьбе за Южную Дурландию. Зеленые всерьез прижали Детей Цветов под Окрошкой, но в город пока не вошли и ждут, когда подтянутся резервы с юга. Гроэмм якобы должен ударить с юго-востока и разорвать уже сформировавшуюся гоблинскую подкову. Крот всегда удивлялся, откуда простым воякам всегда так много известно? Откуда у них сведения, которые должны быть достоянием ушей исключительно высшего командования? Крот не знал, но пехтура, с которой подпехи встречались после боя, божилась, что эльфы из Фаэдлина вот-вот высунут головы из-за ближайшего пригорка. Более того, скалили морды топотуны, скоро со всех сторон на помощь эльфюгам Шелианда побегут родственнички. В иных землях их много. И, как водится, заканчивался прогноз словами: «Станет весьма жарко, парни!»

Крот слушал и усмехался, впрочем, без особенного энтузиазма. Пока гоблины обсуждали, каковы шансы, что слухи окажутся правдой, в палатку ворвался Ворох. Глаза горят, рот перекошен.

– Ёпэрэсэтэ! – Козелок схватил карабин. Крот цапнул свой трофейный гвоздемет еще раньше. – Мужики, палундра!

Гоблины подорвались, спотыкаясь и разыскивая стволы, но Ворох вдруг расхохотался:

– Да вы чего?! Спокойно! Там просто пиво привезли – два грузовика! Приказ начальства веселиться, пока не свалитесь!

Ответом был радостный рев и волна могучих тел, вылившаяся из палатки в два раза быстрее, чем если бы объявили боевую тревогу. Вороха смело мощным напором. Истосковавшиеся по горячительному подпехи проявили недюжинный энтузиазм. Окрестности задрожали от богатырского рычания. Хотя пиво совсем не то, что гоблиновка, но этот традиционный напиток тоже был кстати. К тому ж оказалось нефильтрованным и достаточно крепким, чтобы уже через три с половиной часа многие из амбалов достигли стадии «ни петь, ни танцевать». Могучие тела громоздились в беспорядке тут и там, словно их недавно сбрасывали с бомбардировщика.

Перед тем как выйти из палатки, Крот посмотрел на недописанное письмо и вздохнул. Вот Хилый, наверное, был писун. В смысле, писатель. Умел, поди, ладно складывать слова и излагать мысли так, что все становилось ясно – это письмо, а не бред сумасшедшего.

Крот убрал бумагу за пазуху и вышел на воздух, где разворачивалась шумная гоблинская гульба.

5

8 июня. Зона Фуин

Возле стоящих в ряд штурмовых проходческих машин для десантирования из-под земли собралась галдящая толпа. Накрытые камуфлированными брезентовыми кожухами диггеры походили на спящих слонопотамов – те самые жутенькие на вид механизмы, о которых эльфы слагали страшные легенды и против которых пока не изобрели противоядия.

Гоблины курили, лечились после вчерашнего пивом из баклажек и переругивались, доказывая, что их фаворит самый крутой из крутых. Круче только вареные яйца. Обычная возня перед гоб-рестлингом. В прежние времена, еще полвека назад, бои обставлялись как ритуал с принесением в жертву свиньи, мясо которой полагалось съедать в сыром виде, с колдовскими манипуляциями, призванными воздать богам и духам определенное количество почестей, но сейчас все происходило куда проще. Веяния времени докатились до самых консервативных сторон гоблинской жизни, и с этим не могли поспорить даже самые твердолобые. Неизменным оставалось одно – популярность кулачных поединков.

Собрался почти весь батальон, за исключением тех, кто отправился в наряд или патрулировал периметр временной базы. Раненым тоже не перепало удовольствия, и они громогласно матерились из недр полевого госпиталя, но их никто не слушал. Большая часть ставок была сделана, подбивались последние бабки. Бойцы – шкафы поперек себя шире – разминались перед мордобитием. В их полку убыло – капрал Кисель погиб вчера при штурме. Взрывом мины на берегу Текучки ему оторвало кисть руки, и он слонялся взад-вперед с проклятиями на устах, разыскивая ее, пока не получил свое от эльфюг-гвоздеметчиков.

По краям толпы то и дело возникала нервная толкучка. Горячие головы вспыхивали по малейшему поводу, готовые пустить в ход кулаки. Сыграла свою роль вчерашняя гулянка, и у многих трещали черепушки и катастрофически пересох организм, пребывающий по этой причине в довольно-таки раздраженном состоянии. Чтобы не допустить массовой свалки, сержанты вклинивались в дергающуюся массу подпехов и колошматили буянов по головам. Некоторые особо рьяные бузотеры без рассусоливаний были удалены по направлению к полевой кухне, где в наказание их заставили свежевать оленьи туши и проворачивать в мясорубках единорожье мясо.

Сказочник приковылял в толпу почти перед самым началом. Бывалые букмекеры размахивали бумажками и драли глотку, объясняя непонятливым сегодняшние правила и кто из бойцов в каком соотношении котируется. Гоб-рестлинг был для барыг прибыльным занятием, поэтому среди букмекеров не водилось рядовых и капралов, исключительно сержанты. Часть выручки по традиции они делили со старшими по званию. Деньги – они и на войне деньги.

Сказочник никогда не делал ставок, только смотрел. Крупные выигрыши ему были ни к чему. Тратить их в Злоговаре было негде, а жалованья вполне хватало, чтобы удовлетворить нехитрые солдатские запросы в выпивке и хорошей жрачке, если таковую подвозили из тылов и продавали в передвижных пунктах.

Протолкавшись к краю арены, Сказочник увидел здесь почти весь командный состав «Смердящего». Рядовые толпились позади и время от времени напирали, стараясь выбрать такую точку, с которой был бы лучше обзор.

– Что хромаешь? – спросил Щепка. Сержант из третьей роты жевал бутерброд с какой-то дрянью между двумя кусками темного хлеба. – Хочешь? Еще один есть.

– Нет. – Сказочник старался держаться молодцом, но боль в ноге не отпускала. Если Щепка заметил это в толкучке, значит, плохо дело. – Вчера ботинок порвал, наступил на острый осколок, и тот, гаденыш, прямо в ступню воткнулся. А там еще мозоль была. – Сказочник отправил плевок на недавно разровненный песок. – Ерунда, в общем. – Он поискал глазами Гробовщика, но не нашел. Все гобломанты со вчерашнего утра вкалывали по-черному, даже в гулянке не участвовали. Гробовщик же, Сказочник точно знал, возился с эльфкой, о которой в батальоне болтали невесть что. Интересно бы послушать новости из первых уст, подумал сержант. Только вот где эти уста. – Кто сегодня фаворит?

– После смерти Киселя – Ноготь. Идет десять к одному. Будет драться с Торбой, тот сейчас три к одному, – сказал Щепка.

– Ты поставил?

– Но – пять монет на Торбу. Это верняк.

– А если Ноготь? Парнишка вроде бы покрепче будет? – спросил Сказочник, глядя на голого по пояс громадного гоблина с маленькой головой без шеи. Тот стоял у края площадки в окружении секундантов. Один из них разминал его плечи, а еще один втолковывал какие-то прописные истины. Было похоже, что свалить с ног такого быка может только прямое попадание из корабельного орудия.

– Может, и крепче, но Торба был чемпионом у себя в деревне… – сказал Щепка. – Если не свистит, конечно!

В толпе образовалось нечто вроде широкой двери – пропускали соперника Ногтя. Торба, ниже его, но такой же широкий и мускулистый, разминал суставы пальцев с такой невозмутимостью, словно всего лишь собирался позавтракать.

Подпехи подбадривали бойцов со всех сторон и не стеснялись в выражениях.

Сказочник старался найти лучшее положение для своей ноги. Порез пульсировал, и ступня мало-помалу опухала. Сержант пока не обращался к батальонным эскулапам, ибо не слишком любил лечиться, но теперь думал, что зря. Инфекция могла попасть в рану, и, скорее всего, так оно и случилось. Скверно.

– Смиррррна! – рявкнул кто-то. Толпа заглохла, словно двигатель грузовика, ухнувшего в болото. Толпа расступилась, пропуская капитана Тусклого в сопровождении двух лейтенантов и ординарца. Как самым почетным зрителям, им полагалось быть в первом ряду и в самом лучшем с точки зрения обзора месте.

– Вольно, мужики! – сказал капитан, махнув рукой. Толпа вернулась к вокальным упражнениям, но не так энергично.

Приволокли ящик, на который командир батальона опустил свою задницу.

Торба и Ноготь расправили плечи до предела возможного. Большая честь – когда за тобой наблюдает сам капитан. Тусклого любили, а потому считали почетным показать ему все, что имеется в бойцовском арсенале. Сказочник подумал, что эти два мордоворота будут рубиться до посинения, из кожи вон вылезут, чтобы не ударить в грязь лицом. Бои проводились по традиционным правилам, до полной потери одной из сторон способности стоять на ногах. Разрешались все удары, все захваты, кроме тех, что могли отправить бойца на тот свет или серьезно покалечить. Табу – глаза, пах, затылок, коленные суставы. Все остальное вполне годилось для того, чтобы сделать из него отбивную.

На середину площадки вышел бессменный рефери – Краб, существо такой страшной наружности, что многие шутили – не пора ли использовать капрала в качестве средства для устрашения противника. Стоит пустить Краба впереди всех во время атаки, так идущие следом за ним уж наверняка найдут вражеские окопы пустыми. Капрал не обижался. Своей флегматичностью он напоминал гигантского тунца. Ему все было до свечки.

Во рту рефери держал свисток, какой использовали сержанты, чтобы подавать сигнал к атаке. Краб развел руки в стороны, призывая бойцов на площадку. Торба и Ноготь погребли навстречу друг другу, и рефери снова объяснил им правила. Шкафы раздували ноздри.

Кто-то протиснулся сквозь толпы и встал рядом со Сказочником.

– Здорово.

Лейтенант Ржавый. Налитые кровью после вчерашнего, но веселые глаза. Щепка засунул в рот остатки бутерброда и подобрался. Сказочник кивнул.

Первым удар нанес Торба, да такой, что содрогнулись стоящие рядом диггеры. Толпа взвыла в один голос. Ноготь стоял спокойно, словно бы ему не врезали в солнечное сплетение, а просто сдули с него пылинку. Он ответил, наотмашь рассекая воздух лапиной. Торба увернулся и заскакал перед ним, держа кулаки возле головы.

Сказочник ощутил боль в правой ноге и сморщился. Ржавый слегка пихнул его локтем.

– Задание есть, сержант.

– Что?

Гвалт стоял такой, что приходилось орать.

– Задание для тебя! И меня, чтоб мне!..

Ноготь обрушил на Торбу свой удар, и тот решил принять его на блок. И аж присел от такого давления. Бухнуло, словно от взрыва. Бойцы разошлись. Разведка боем и разминка закончились, пришло время приступать к активной мордобойне.

– Какое задание, лейтенант?

– После. Когда закончится! – Ржавый подмигнул антрацитово-черным оком и сосредоточился на поединке.

Сказочник повел плечами, переключая внимание с дерущихся на свою ногу. Задание, лейтенант сказал. А у него это дерьмо в ботинке – это что, специально?

Ржавый хлопал в ладоши и орал, чтобы Ноготь врезал этому шкодливому котяре от всей души. Ноготь это и делал. Его удары сыпались на Торбу дождем, гоблин работал ручищами с методичностью и размеренностью парового молота. Торба не оставался в долгу, отвешивая Ногтю увесистые оплеухи. Руки и ноги летали беспрестанно, кровь брызгала из расквашенных носов и попадала на зрителей. Дважды свалился Торба, один раз, сбитый подсечкой, Ноготь. Рев дерущихся мог бы кое-чему научить и слонопотама в брачный период.

Рефери стоял с края и наблюдал за поединком. В лучших традициях гоб-рестлинга Ноготь и Торба били обеими ногами в прыжке, хватали друг друга за головы, пытаясь швырнуть на землю. Меняли тактику, то убыстрялись, то врывались в песок ногами-столбами и провоцировали противника на штурм своей обороны. Оба участвовали в боях не первый год, занимались этим еще до того, как пошли добровольцами, поэтому чувствовали себя как рыба в воде. «Смотреть на них – одно удовольствие, – подумал Сказочник. – Другое – чувствовать, что стоять я здесь больше не могу». Если бы не Ржавый, сержант давно бы ускользнул в лазарет и заставил какой-нибудь эскулапа сотворить с ногой чудо. К тому же говорят, что в новом пополнении медицинской части появилась медсестра. На нее ходили глазеть рядовые, некоторые даже придумывали несуществующие болячки. Вердикт подпехи новенькой вынесли однозначный: забубенная деваха!

Гоблины мутузили друг друга и теперь старались перевести борьбу в партер, чтобы там хотя бы немного отдохнуть. Оба тяжело дышали, скаля зубы, и покачивались, словно набитые под завязку личным составом и техникой десантные корабли. С морд текли потоки крови, ею были покрыты здоровенные торсы, ноги, ботинки. Песок превратился в кашу.

Зеленые орали со всех сторон. Тусклый сидел на своем ящике и курил сигару с задумчиво-хмурым видом. В какой-то момент капитан будто очнулся ото сна и поглядел на Сказочника. Тот отвел взгляд, нутром чуя, что пахнет жареным. Возможно, задание Ржавого шло непосредственно из штаба батальона.

Перевести борьбу в партер бойцы не успели. Бой закончился. После громогласного обмена ударами стало ясно, кто победит. Ноготь сохранил больше сил, чем Торба, и на морде у него не было двух глубоких сечек, кровь из которых заливала бы глаза. Ноготь воспользовался этим и звезданул противника в лоб. Сказочнику показалось, он видит искры, вылетевшие из глаз Торбы. Сами глаза едва-едва остались на своем месте, зато башка гоблина мотнулась назад, а тело взлетело в воздухе, чтобы обрушиться на песок в непосредственной близости от первого ряда, где стояли сержанты-букмекеры.

Подпехи потрясали руками и вопили. Ноготь тоже упал, только его повело в сторону по инерции. Врывшись в песок, он почти тут же поднялся и оглядел зрителей со счастливой улыбкой. К крови, что измазала его ряху, прилип килограмм песчинок, однако Ногтю было нипочем. Он считал себя победителем. И не ошибся. Краб присел перед Торбой и после недолгого исследования останков объявил, что доблестный боец Армии Освобождения Злоговара отправился в сладостную страну глубокого нокаута.

– На кого ты ставил, лейтенант? – спросил Сказочник, отступая чуть назад, чтобы его не растоптали желающие сердечно поздравить Ногтя с победой. Ржавый последовал за ним, работая локтями. Сержант все ждал, когда ему наступят на ногу. Но не наступили, и это было удивительно.

– На победителя, – ответил Ржавый. – И намерен сделать это еще раз.

– Да? Почему же мы уходим?

Гоблины выбрались из орущей толпы, стало свободней. Пошли по ровному месту. Сказочник призвал на помощь все свои резервы. В какой-то момент ему показалось, что гнойник лопнул и его содержимое благополучно излилось в ботинок. Вроде как легче стало. Сказочник подтянул пояс и глянул по сторонам воинственным взглядом. Знал, что лейтенант это заметит.

– Хрен с ними со ставками. У нас задание. – Подпехи двигались в сторону полевой кухни, откуда доносилась трехэтажная ругань. Отправленные кашеварить смутьяны были, судя по всему, крайне недовольны своей участью. Чмокала ревел в ответ и обзывал их дармоедами.

Ржавый тянул. Сказочник терялся в догадках, и у него, словно у совсем зеленого новобранца, посасывало под ложечкой от страха. Очень нехороший признак.

Лейтенант атаковал главного кашевара, требуя кофе и бутерброды с ветчиной, и добился успеха только после нескольких попыток и угрозы гауптвахты. Чмокалу было нелегко напугать, но он предпочел отделаться от Ржавого с наименьшими потерями. Гоблины получили горячий кофейник, чашки, тарелку с бутербродами и две «таблетки» сливочного масла.

– Вчера вечером говорил с Тусклым. Сегодня возьмешь нескольких парней, Сказочник, и завтра на рассвете выдвигаемся на северо-восток.

– Зачем?

Зеленые добрались до относительно укромного уголка – сложенных штабелями ящиков с гвоздями и пулями для камнеметов – и уселись на них.

– Подкрепимся в тишине, сержант, – осклабился Ржавый. – А то, может статься, дальше будем слишком заняты!

Сказочник, игнорируя боль, занял свое место, поставил кофейник и разлил кофе. В воздухе поплыл терпкий аромат. Ветчина оказалась отменной. Сержант сглотнул слюну.

– Эльфку помнишь? – спросил Ржавый.

Гоблин кивнул.

– Вот в ней все и дело. Не просто военнопленный женского пола, не просто эльфья самка, а самый настоящий драгоценный груз, мать ее так! Мужики уже невесть что болтают. Мол, магичка она. Тусклый мне то же самое сказал, правда, с такой мордой, словно его запор сейчас свалит. Короче, музыка такая, сержант. Мы должны доставить эльфку гобломантам из Особого Корпуса, а они сейчас на передовой в районе Окрошки. Там большая драчка намечается. Идти придется через зону боев. – Ржавый вынул из-за пазухи карту, развернул. Сказочник придвинулся ближе, оглядывая узор из карандашных линий, стрелок и пунктиров, подписанных гоблинскими рунами. – Пойдем так. Маршрут будем уточнять на месте, но это основное направление. Обстановка меняется. По разведданным, восточней этого драного озера эльфы пытались прорвать оборону, потрепали артиллерийскую батарею, а два взвода их пехоты подбили три наших танка, после чего драпанули назад. Легкой прогулочки не обещаю. Тусклый считает, что эльфюги в этом месте только прощупывают оборону. Прорывы будут. Здесь два городка находятся, видишь? Корка и Сучок, стоят по разные стороны реки Брюшины. Соединены мостом. Эта артерия, пропади она пропадом, открывает эльфам с севера доступ к нашим тылам. Пока не произойдет перегруппировки, местечко уязвимое, как подбрюшье слонопотама. Нас эти городки интересуют постольку поскольку – мы пройдем южнее Сучка. Через эту группу холмов. Так ближе и быстрее, но опасней. Есть обходной путь, но нам придется переть на юго-восток, делать крюк, а я не хочу. Хоть там и наша территория, однако ж тоска смертная.

– А здесь что?

– Тут стоит Седьмая Пехотная, тут эльфюгам ловить нечего. Это в двадцати километрах от Сучка. Вот тут минные поля, в том числе противотанковые. Здесь наш аэродром, бывший эльфий, базу их наши грохонули неделю назад… Так вот. Самый лучший для нас вариант – идти этим вот путем, но придется держать ухо востро. Эльфам надо прорваться по мосту через Сучок, чтобы сделать хоть что-то путное. Захвати они этот городок, они свяжут Моркарской Оперативной Бригаде руки и ноги, после чего, усилив нажим, скорее всего, раздерут оборону на линии Козлодой – Держижопка.

– Так что разведданные говорят? – спросил Сказочник.

Судя по крикам, долетающим со стороны диггеров, началась новая схватка.

– Сам не знаешь, какая разведка у пехтуры! – скривился Ржавый. – Дурни деревенские, что они могут соображать? Гобломантов же оторвать от Окрошки нельзя, даже оборотни все заняты. Так что хрен поймешь. Тусклый по-простому сказал. Если хочешь, лейтенант, прибыть быстрее, дуй по этой приграничной полосе. Если нет, иди в обход. Решай сам. – Гоблин ехидно прищурился, глядя на толпу. – Ишь, должно быть Врун Бубна завалил!.. Эльфы шастают на этой полосе сплошняком. Диверсионные группы – это уж как пить дать. Плюс постоянные наскоки со стороны. Эльфюги атакуют и смываются обратно. Обычно это «онагр» и три-четыре взвода пехтуры с гвоздеметами, минометами и снайперами.

– Дерьмово, – буркнул Сказочник, оглядываясь на подпехов. Гоб-рестлинг катился на всех парах. Скоро начнутся драки двое на двое.

– А вот здесь идут постоянные бои. Неудачная местность, ровная, тут несколько городков, старых, гоблинских, и новых, которые эльфюги понастроили уже потом. Здесь они часто переходят из рук в руки. – Ржавый ткнул в карту пальцем-бревном. – И нам придется идти через эту дыру. Надеюсь, мы чиркнем ее по краю. Пока ничего сказать определенно нельзя. Увидим на месте.

Пока лейтенант наливал еще кофе, Сказочник изучал карту.

– Так кто она, эта эльфка? Зачем она гобломантам?

– Тусклый говорит – жрица какой-то там Ларны или пес ее знает кого еще. Чрезвычайно важно доставить рыжую для исследований. Наши кудесники с этой задачей не справятся, нужны кто посильней. Вроде бы она – новое оружие эльфюг.

– Как так?

– Не имею понятия. Тусклый не рассказывал и посоветовал держать язык за зубами. Здесь никто не должен знать, для чего идем. Вот тебе список парней, которых я бы взял. Среди них рядовой Крот, который эльфку пленил. Пускай топает с нами. Пока он здесь, нездоровый интерес к этой рыжей курве будет только подогреваться… Эх, не было печали… Все зло от них, остроухих!

Сказочник взял у лейтенанта клочок бумаги, исписанный корявым почерком. Пять имен.

– Остальных бери на свое усмотрение. Не больше десяти рыл. Парням ничего не говори, кроме того что сопровождаем важного «языка» в штаб группы армий.

– Понял.

– Вопросы есть, сержант?

Сказочник поднял голову, чтобы поглядеть в черные, весело-злые глаза Ржавого. Помолчал, прежде чем спросить:

– Почему я? И почему эти парни, из нашей роты, а не другие?

– Наитие, Сказочник. Этим вот местом чую, что на других положиться не могу, – сказал лейтенант, ткнув себя под ложечку. – Не верю я во всякий рок, фатум и прочую эльфийскую брехню, но наш гоблинский инстинкт слушаю. И причину имею доверять ему – ибо неоднократно он спасал мою зеленую шкуру. А касательно тебя, то я люблю ставить на победителя…

Сказочник молчал.

– Я воевал с Лукавым Зимом, сержант. Я слышал от него, как ты однажды вытащил из-под огня с ничейной полосы троих солдат. А потом его самого, когда гвозди чуть не оторвали ему достоинство, а перед этим проверили на прочность печень и легкое. Зим выкарабкался благодаря тебе. Полежи он еще немного, то истек бы кровью. Но ведь сшили засранца, был почти как новенький…

Операция в Тротейне, штурм Холщовых Высот. Влажные джунгли, полные гнуса, от которого выли даже бывалые гоблины-бойцы. Кровь и пот. Отчаянное, звериное сопротивление оборонявших рубежи Абшурра кеноцефалов. Днем тяжелые позиционные бои, а ночью мрачное пиршество. Гоблины жарили псоголовых и ели. Отрезанные противником от эшелона снабжения, зеленые нашли мясо своих оппонентов довольно неплохим.

– Лукавый Зим…

– Он мой брательник был, – сказал Ржавый и, хлопнув сержанта по плечу, расхохотался. – Чудная штука жизнь, да? А уж война! Это вообще кабздец! Готовься, Сказочник. Сегодня я тебя еще найду!

Лейтенант рыгнул, отставил чашку, спрыгнул с ящика и направился в сторону штаба. Сказочник поглядел ему вслед. Кабздец.

Точно. Не то слово. Самый настоящий кабздец.

* * *

– Еще бы немного – и кранты, сержант. Кто ж тебя надоумил сюда прийти? Подождал бы, пока гангрена не пошла. Одной ногой меньше – другой больше. Да?

Склонившись над «тихим ужасом», как обозвала рану Сказочника новая медсестра, Ресница промывал воспалившуюся плоть. Гнойник и правда лопнул, и под ним было обнаженное мясо. Гоблину повезло, что это случилось, иначе гной уже пошел бы внутрь.

– Возьми себе новую обувь. Повязку будешь менять раз в сутки, мазать ногу мазью, которую дам. – Эскулап поглядел на Сказочника, сидящего на топчане. На соседних койках ваялись легкобольные подпехи – расстройство желудка, сотрясение мозга, вывихи. Те из них, кто не спал, пучили глаза на крутобокую медсестру всякий раз, когда она проходила мимо. Гоблинша их игнорировала, лишь бросила один долгий взгляд на сержанта, когда он вошел и объяснил проблему, и парочку коротких, пока Ресница занимался раной.

Бойцы были правы на все сто. Медсестричка высший класс.

– Сержант! – Лейтенант Ресница, глава медкорпуса «Смердящего», хлопнул гоблина по коленке.

Сказочник вернулся из неожиданно нахлынувшего моря горячего желания.

– Понял, сержант?

– Так точно, чего ж не понять, – отозвался Сказочник.

– Ладно. – Ресница оглядел рану, раздумывая, понадобятся ли швы, но решил, что и так сойдет. Отойдя к столику с препаратами и инструментами, гоблин налил в стакан резко и приятно пахнущей смеси из трав. Протянул Сказочнику. – Здесь немного магии и куча разной полезной дребедени. Пей. Если что-нибудь уже проникло тебе в кровь, то вычистит.

Сержант выпил, передернувшись. Медсестра появилась снова. Мешковатый комбинезон ничего не скрывал, хотя и призван был делать именно это. Чувствуя на своей филейной части взгляд Сказочника, коротко стриженная красотка обернулась и посмурнела. Эта точно не дала бы себя закадрить просто так.

Впрочем, с такими мыслишками, явно лишними сейчас, гоблин разделался быстро. Надо подумать о предстоящей миссии. И поговорить с Гробовщиком. Сейчас он рядом с той эльфкой – то ли следит, чтобы она не дала деру, то ли чтобы не принялась колдовать. Гобломант наверняка знает больше, чем Тусклый и все остальные, ведь именно он давал основное заключение.

Загрузившись бинтами, баночкой с мазью и пузырьком с обеззараживающим эликсиром, сержант вышел из лазарета. Ресница мастерски наложил повязку, и Сказочник очень сомневался, что сможет потом сделать так же, несмотря на опыт и специальные курсы по оказанию первой помощи. Сложив свои трофеи в брезентовую сумку на поясе, гоблин отправился к интенданту за новой обувью.

* * *

Под вечер, когда гоблины вовсю обсуждали сегодняшний гоб-рестлинг, в палатку вошел Сказочник. Стало ясно, что грядет какое-то дело. У каждого рядового на этот счет имелся особый инстинкт. Батальон все еще маялся дурью, ожидая новой разбивки по подразделениям, и особенно заняться было нечем. Лейтенанты и сержанты отдали подпехам их свободное время – писать письма домой, чистить оружие, обновлять пришедшую в негодность форму. Тут и там резались в карты и кости, рассказывали бородатые анекдоты. Вспоминали погибших братьев, строили планы на будущее. Основная их часть касалась скорой победы и освобождения Злоговара. Гоблины, каждый в меру сил, даже отъявленные тугодумы, лишенные фантазии, мечтали, как заживут на своей новой старой родине.

Крот как раз смазывал трофейный гвоздемет, разложив перед собой его части, когда возник Сказочник.

– Смирно! – Огрызок, сидевший ближе всех ко входу в палатку, вскочил первым и вытянулся во фрунт. Остальные побросали дела и последовали его примеру.

– Вольно, мужики, – сказал сержант. В палатке находилось девять рыл. Сказочник осмотрел личный состав – бойцы из разных рот и взводов – и заложил большие пальцы рук за ремень.

Крот почуял ветер перемен. Ну пока что только ветерок, но не сомневался, что скоро он наберет силу и коснется непосредственно его.

– Так…

В палатке были все, кого Сказочник искал, чтобы дополнить свою группу. Остановил взгляд на Кроте. Гоблин бросил короткий взгляд на ноги сержанта и увидел новенькие сапоги.

– Хилый, Ворох, Крот, за мной… остальным отдыхать! Оружие успеете почистить. Одеться и вон из палатки. Минуту на сборы! Чего лыбишься, Козелок? Найдется эльф, который в конце концов сотрет это с твоей гнусной рожи!

– Посмотрю я, как это у него получится, – ответил гоблин.

– Ну-ну. Когда встретишь его, позови – я тоже полюбуюсь.

Сказочник вышел, а подпехи принялись приводить себя в порядок. Козелок отпускал шуточки, не преминул вспомнить Кротово приключение с пленницей, за что едва не получил от него тычок в зубы. Крот сдержался, сказав себе, что говнюк не заслуживает, чтобы тратить на него время.

Он выскочил из палатки следом за Хилым и Ворохом, с которым со вчерашнего дня не разговаривал. Собственно, и не знал почему.

Сказочник взглянул на гоблинов и сказал идти за ним. Лагерь глухо гудел, в небе кружил самолет-разведчик, солнце светило ярко.

– Задание? – Хилый поравнялся с Кротом, сверкнул очками.

– Почем я знаю?

– Надоело без дела сидеть, – сказал ботаник.

Ворох смерил его мрачным взглядом, топая с правой стороны.

– Что тебе, канцелярская душа, не терпится получить в дыню?

– Мы все когда-нибудь получим, – заметил Хилый, демонстрируя лошадиные зубы.

Сказочник обернулся, но ничего не сказал. Гоблины заткнулись.

* * *

Три подпеха уже сидели неподалеку от ревущего двигателями моторного парка и покуривали в ожидании сержанта. Сказочник жестом остановил любителей субординации и велел Кроту, Хилому и Вороху располагаться как дома. Гоблины уселись рядышком с железными бочками, маркированными знаками «Смердящего». В отдалении голые по пояс водилы перебранивались и драили грузовики.

Крот оглядел всю компанию. Грешную землю почтил своим присутствием сам Гробовщик – мрачнее мрачного, уже не зеленого, а какого-то серо-грязного цвета, с дикими горящими глазами. Крот слышал, что иногда результатом работы с заклинаниями силы у гобломантов является яркий зеленый свет, бьющий из зрачков. Со временем этот эффект проходит. Глаза чародея не горели – просто он слишком устал. Сами про себя боевые маги шутили, что они в армии и за кучера, и за чучело, и, в общем, были не так уж не правы.

Рядом с гобломантом сидел незнакомый подпех с нашивкой медицинской части, санитар. Его Крот ни разу не встречал, иначе бы запомнил эти странные разноцветные глаза – серый и черный. Больше ничего примечательного в нем не было.

Затесался в компашку еще один тип, большой, не меньше, чем давешний герой гоб-рестлинга Ноготь. Сразу видно, деревенская косточка, но взгляд хитрый, внимательный, цепкий. Впрочем, как заметил Крот, не злой. С такими легко находить общий язык. Кроту он даже понравился.

– Итак, господа освободители, – сказал Сказочник, стоя перед новоиспеченным взводом. – Мы поступаем под командование лейтенанта Ржавого и завтра утром уходим на задание…

Хилый шмыгнул носом в доказательство того, что был прав. Крот глянул на него. Никто ведь и не спорил.

– Выбрали вас. Такова ваша судьба, засранцы. И великая честь служить Общему Делу. Вы – избранные, и советую зарубить себе это на носу. Миссия ответственная, она так напихана этой ответственностью, что готова лопнуть к драконьей матери! Все ясно?

Похоже, Сказочник научился этому у Мордоворота, подумал Крот и достал сигарету. Гоблины молчали, ожидая продолжения. Сержант дал им время прочувствовать собственную избранность.

– У нас есть гобломант Гробовщик, он всем известен. Есть санитар Шершень, он будет латать ваши гоблинские зады, если вы вдруг сядете на эльфий гвоздь. Есть Хилый, рядовой большого ума, владеющий эльфийским настолько, чтобы свободно говорить и читать. Так, Хилый?

– Так точно.

Очкарик блестел, словно новехонькая серебряная монета.

– Есть рядовой Отвертка, спец по взрывным устройствам и дока в связи, хотя рацию мы не берем.

Здоровяк улыбнулся и приподнял руку.

– И еще доблестные рядовые Крот и Ворох, отличившиеся во время недавнего штурма тем, что захватили в плен важного пленника.

– Это Крот отличился, не я, – заметил Ворох.

– Теперь это не важно. Обратите внимание на то, что я сейчас скажу. – Сказочник провел рукой по лицу, огляделся на гоблинов, роящихся у грузовиков. – Это должно остаться в пределах нашего взвода, парни. До выхода держать рот на замке. Никому ни слова о том, куда мы идем, зачем и что вообще собираемся это сделать!

Гоблины кивали. Кивал и Крот, осознающий важность момента. Хватило полминуты, чтобы смекнуть, чем дело пахнет, понять, что свершилось то, о чем он думал и на что бессознательно надеялся.

– Мы должны сопроводить эльфку к линии фронта, в Зону Твельнех, туда, где сражаются гобломанты Особого Корпуса. Мы должны передать ее специалистам и вернуться назад. Все просто как дважды два. Наше направление – северо-восток. Пойдем аккурат к линии фронта. Эта территория пока лишь формально считается нашей, участки то и дело переходят из рук в руки. Но это самый быстрый путь, хотя и опасный, как разъяренная теща.

Гоблины щерились.

– Потому миссия наша на прогулку будет не похожа. Почти со стопроцентной уверенностью могу сказать, что, несмотря на меры предосторожности, которые мы предпримем, нашим шеям достанется. От вас требуется постоянная бдительность. Держите хвост пистолетом и нос по ветру, парни. Придется повоевать. Не исключено, что с помощью своей магии эльфы попытаются определить местонахождение пленницы. Гробовщик постарается этого не допустить, однако мы не должны расслабляться. Готовьтесь к худшему, бойцы.

Шершень поднял руку.

– Что?

– А если они ее все-таки найдут? Что тогда?

– Вполне может быть, что мы повстречаемся с дружелюбно настроенной группой спасения. Этакими головорезами, которые живота своего не пожалеют, чтобы отбить наш ценный груз. В этом случае, если таковая встреча будет, вы обязаны защищать рыжую до последней капли крови. Еще есть вопросы?

Крот ощутил, как горячая кровь, о которой только что говорил сержант, приливает к черепушке.

– А кто она такая-то? – спросил Отвертка. – Слышал я, чародейка, дескать! Что может всех нас тут извести каким-никаким заклятьем страшным.

– А наши кудесники, мать твою, на что? Не зазря хлеб казенный едят, поди! И если бы могла, положа руку на сердце, то от нашего славного подразделения давно бы ничего не осталось!

Железная логика сержанта развеяла дремучее деревенское недоверие Отвертки. Громила довольно кивнул. Словно ему четко и ясно разъяснили сложнейшие законы мироздания.

– А вообще, не вашего ума дело, кто она такая, откуда и за каким псом оказалась в этом укрепрайоне. Сказано – ценный груз. Доставить по назначению в целости и сохранности. Что там будут с ней делать дальше – медаль дадут или бросят в кипящее масло, не наша забота.

Сержант почему-то посмотрел на Крота, но тот глаз не отвел, хотя и боялся, что Сказочник что-нибудь в них прочитает.

– Еще вопросы?

– Я нужен в качестве переводчика? Ежели вдруг пленница заговорит? – спросил Хилый, снимая очки и протирая их мягкой тряпицей. Крот заметил, что это трофей. Эльфий носовой платок.

– Верно кумекаешь, боец. Не особенно идет курва на контакт, и мы до сих не знаем даже, как ее зовут. Молчит, проклятая…

Гробовщик не комментировал. Батальонный чародей уныло ковырялся палочкой в песке между ботинками.

– Даже под воздействием чар не говорит, – добавил Сказочник, видя, что гобломант не склонен к беседе. – Потому, Хилый, ты должен быть тут как тут на случай, если эльфка захочет прочитать нам поэму на родном языке.

Отвертка засмеялся. Точно кто-то постучал деревянной киянкой по дну пустой дубовой бочки.

– Может, проще было сделать, – проворчал Ворох. – Раскаленное железо. От него эльфы здорово говорят. Не до гордости становится вмиг… Сам видел.

– Может, и видел, но чем ты слушал, олух? Ценный груз. Жизнями за нее отвечаем! Если только волос с головы ее упадет, нам всем хана! До завтрашнего утра советую хорошенько подумать об этом и вбить осознание этого факта в свои тупые головы! Все. Если что-то будет еще интересно, спросите в пути! – Сказочник посмотрел на небо. – С этой минуты начинаете подготовку. Чтоб у каждого были пайки, аптечка, боеприпасы. Проверить обувь и форму, чтобы все чин-чинарем! Каждый возьмет с собой гвоздемет и карабин. Гранаты. Отвертка, ты берешь свое саперное хозяйство. Ты, Шершень, все, что там надо для восстановления нашей боеспособности. Гробовщик… ну ты знаешь. Все, парни, выполнять!

Сказочник скорчил суровую мину и отправился восвояси, широко ставя ноги. Кроту почудилось, что он слегка припадает на правую.

Гоблины молчали.

– Ну, какие будут мнения? – спросил Хилый.

– Я не прочь прогуляться, парни, – сказал Отвертка. – Однажды в разведку ходил за линию фронта, так мне понравилось. И дома часто гулял по горам и лесам, по нескольку дней, я просто тащился…

– Где же ты жил, деревенщина? – спросил ботаник.

– Возле Огарка… не знаю, в какую это сторону отсюда… – Громила повертел головой. – У нас места просто зашибись. Да и здесь неплохие.

– Огарок – северней полуострова Цверг, – сказал Хилый. – У нашей компании там были филиалы. Лес покупали и отправляли на сухогрузах в Велейну и Агатовые Ямы… Ага, похоже, наш большой друг не просто из глуши, а просто из очень глубокой задницы.

Отвертка не обиделся и снова продемонстрировал искусство издавать глухой деревянный смех.

– Я был лесорубом, – сказал он. – А моя мать – колдуньей. Она заговорила меня, еще когда я грудь ее сосал. Ни одна пуля меня не возьмет, и войну я окончу в Крутизне… Наверное, и здесь потом лес рубить придется.

Гробовщик хмыкнул.

– Только не начинайте. – Шершень поднял с земли камень и зашвырнул его подальше. – Ненавижу эти воспоминания о доме… все эти сопли…

– Поддерживаю, – прогудел гобломант, не поднимая головы.

– А сержант, он как – нормальный мужик? – спросил Отвертка.

– Лучший на моей памяти, – ответил Хилый, протирая лысую башку платком, уже другим.

– А лейтенант? – спросил Отвертка.

– Легендарная личность, – ответил Крот, думая о рыжей. Ее волосы в свою очередь наводили на мысли о Гримме, и вот тут-то начинался в гоблиновой голове самый настоящий кавардак.

«Сегодня напишу письмо Маргаритке. Наконец-то закончу, – подумал Крот. – Может, потом и не получится».

Зеленые плавно перекатились к обсуждению только что услышанного. Крот пропускал словеса мимо ушей и смотрел на небо. Двигаться не хотелось. Наконец Ворох высказал свое мнение, то самое, которое Крот уже слышал и которое не блистало оригинальностью.

– Мы все из-за нее сдохнем, – сказал он, поднимаясь и вешая на плечо гвоздемет. – Все до единого.

Гоблины смотрели ему в спину. Уходя, Ворох не обернулся. Зеленых коробило от такого мелодраматизма.

6

9 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Направление северо-восток

Трава, покрывающая холмы, казалась темно-зеленой, особенно когда по ней ползла тень от облака. Прорывающееся иногда сквозь серо-белый покров солнце напитывало бриллиантовым сиянием росу. Ветер налетал редкими порывами и раскачивал ярко-красные цветы, выглядывавшие из густого травяного ковра. Смотри вперед, смотри назад и по сторонам – везде одно и то же. Пологие холмы, перемежающиеся оврагами, заполненными водой. Кое-где овраги превратились в небольшие пруды, в которых, как и положено, квакали лягушки. Над водой, затянутой ряской, метались стрекозы.

Крот шел и смотрел на свои мокрые ботинки. Роса еще блестела кое-где, но солнце, хотя и нечастый гость на небе, уже собрало большую часть этих ярких прозрачных бусинок.

Взвод растянулся неровной цепочкой. Оружие наготове, редкие разговоры и вялые шуточки. Гоблины держат ушки на макушке и ждут неприятностей. На этой земле, вроде и своей, но успевшей стать чужой и непонятной, враг мог появиться откуда угодно. Тишина лишь убеждала подпехов, что в любой момент на их головы может свалиться очередной сюрприз.

Долгое время после того, как лагерь остался позади, Крот только и делал, что пялился на эльфку. Сначала шел рядом с ней, но потом, после долгой внутренней борьбы, отстал, чтобы пристроиться позади всех. Пленница, ставшая центром всеобщего внимания, повернулась лишь однажды – чтобы посмотреть на него через плечо. Гоблины это, конечно, заметили. Чтобы не давать им повода для зубоскальства, Крот ретировался.

Теперь пленница шла в голове колонны, сразу позади Ржавого и Сказочника. Руки скованы тонкими металлическими наручниками, к которым приделана тонкая полутораметровая цепь.

Хозяином цепи был Отвертка. Следующим, согласно установленному лейтенантом порядку, «ценный груз» будет сопровождать Ворох. А после него Крот. Думая об этом, гоблин все сильнее нервничал. Нервничал и злился. Всю ночь перед выходом он не мог заснуть и ворочался с боку на бок. В редкие минуты дремы ему вспоминались громадные зеленые глаза пленницы. Раз за разом он прокручивал в памяти тот момент, когда впервые увидел их. Там, в бункере. Рыжая насколько притягивала его, настолько и отталкивала. Ощущение противоречивое до тошноты.

Гоблины смотрели на нее. Еще очень долго они будут задавать себе вопросы и презрительно ухмыляться. Подпехи не понимали происходящего. Крот, по большому счету, тоже. Разве должны рисковать своими жизнями солдаты элитного подразделения ради этой пигалицы? Что такого в этой фигуре, завернутой в гоблинскую форму, большую, не по размеру, и в то же время самую маленькую, какую только нашли на складе? Ворох, Отвертка, Хилый и Шершень уже высказали свое мнение. Командование, считали они, окончательно рехнулось. Ни отнять, ни прибавить. Съехало с катушек.

Сама собой у эльфки появилась кличка – Морковка. Из-за волос. Хилый спросил, как ей нравится новое имя, но пленница сделала вид, что не поняла его. Новонареченная Морковка шла с опущенной головой. Издали она походила на гоблиненка, напялившего форму старшего брата-подпеха. Штаны, заправленные в эльфьи ботинки, собирались на икрах, пузырились, терлись друг об друга, рукава куртки подогнали, но сама она была длинной и доходила Морковке до колен. На голове – эльфий черный берет без знаков отличия. Ни одна каска, ни одна полевая фуражка ей не подошли. Самая настоящая карикатура. Увидев эльфку в таком виде, Ржавый обозвал это чистой воды срамом, какого он отродясь не видывал, служа в доблестных гоблинских рядах.

Во время краткого инструктажа Ржавый постарался задавить Морковку своим авторитетом. Его рычание должно было продемонстрировать пленнице, чего она стоит. А стоила она в тысячу раз меньше выеденного яйца феникса. Вот и весь сказ. Никаких фокусов, предупредил ее лейтенант. Попытки воспрепятствовать действиям взвода будут наказываться жестко. Ржавый, правда, не уточник, что имеет в виду, но гоблины мигом напустили на свои морды кровожадные ухмылки.

– Поняла? – спросил Ржавый.

Хилый перевел – как и всю остальную речь. Морковка кивнула.

– Так, не глазеем, не глазеем! – рявкнул Ржавый, когда аудиенция закончилась. – Становись! Отвертка, бери этот конец цепи, пристегни к ремню. Вот так. Шевелись, деревенщина!

Крот шел и смотрел на свои мокрые ботинки. Рядом оказался Хилый. Читая какую-то книжку, он отстал. Гвоздемет висел у ботаника поперек груди.

– Крот?

– М?..

– Спишь?

Хилый веселенько поблескивал очками из-под каски.

– Есть немного. Чего читаешь? И как время находишь на это?

– «История войн», Брагох Даолаг. – Хилый показал Кроту потрепанную обложку.

– Человек, что ли? Что он может знать о войне? – скривился подпех.

– Знает. Есть такая наука – история…

– Да знаю, не умничай.

– Это надо читать – так не объясню. Много интересных параллелей.

– Сдается мне, ты берешь пример с эльфов. Стараешься казаться умнее, чем есть.

– Ну дураком меня никто не называл. В компании, где я работал, были в основном люди. Мне бы не выбиться наверх без мозгов. А чего стоит сломать предубеждение, ты бы знал!

– А почему пошел на войну? Этой книжки начитался? – спросил Крот.

Морковка споткнулась и едва не полетела носом вперед. Отвертка дернул цепь на себя. Эльфка выпрямилась и что-то прошипела в его адрес. Деревенщина засмеялся. Гробовщик, топающий сзади него, никак не отреагировал.

– Я достиг предела возможного. По крайней мере так мне казалось. И решил попробовать. Внести вклад в общее дело очень важно, особенно если речь идет о таких высоких ставках, – сказал Хилый. – Много патриотической болтовни, но куда без нее? Я лично пошел на войну с полным осознанием дела.

– Да? А ты знаешь, что тебя могут угробить?

– Конечно. Все знают, только по-разному об этом думают.

– Или не думают, – прибавил Крот. – Знавал я парней, которым такое и голову не приходило.

– Случается. Вот наш большой друг Отвертка считает себя заговоренным. Держу пари, он ни разу не представлял себе, как возвращается домой в брезентовом мешке.

Хилый спрятал книгу во внутренний карман куртки. Голова его поворачивалась туда-сюда, словно перископ.

– Слушай, – сказал Крот через несколько минут. – Ты ведь знаешь эльфийский.

– Ага.

– Научишь меня?

– Научить? Тебя?

Крот откашлялся, надеясь, что его вопрос не слышали другие.

– Хотя бы основное.

– Ладно, не проблема, – сказал Хилый. Ботаник некоторое время смотрел вперед, потом повернул голову к Кроту. – Можно вопрос?

– Лучше не надо, – рыкнул подпех. – Эх, язва… давай, спрашивай.

– Из-за нее?

– Да. Что, сильно видно?

– Как минимум то, что ты пожираешь ее глазами, – сказал Хилый. – Ничего удивительного нет. На войне часто влюбляются во врага.

– Я? Да ты совсем очумел?.. Ты…

– Тихо, брат, иначе сам все испортишь. Видишь, там взлетела стайка малиновок? Это ты вспугнул ее своим воплем! Если не будешь давать повода, никто и не узнает…

– Не о чем узнавать, – процедил Крот.

– Я не собираюсь трепаться об этом, – сказал Хилый серьезно, – насчет меня не напрягайся. Мне лично все равно. Между прочим, в «Истории войн» говорится и об этом.

– А о том, как от этого избавиться?

– Тут тебе никто не советчик, Крот. Ты разве не влюблялся в эльфийских девчонок в детстве?

– Да ты тронулся, ботаник!

– Они жили у тебя по соседству?

– Жили, ну и что?

– Да так. Пустая болтовня. Обратная и не всегда приятная сторона образования – привычка анализировать и задавать вопросы. Не слишком удобная черта для освободителя Великого Злоговара, да?

– Что-то не пойму тебя.

– Не ты один. Ладно, чем смогу, помогу тебе с языком. Но поостерегись. Ты не знаешь, кто она и на что способна. Это во-первых. Во-вторых… не думаю, что парни тебя поймут. Они могут пустить ее по кругу, и для них это не будет чем-то из ряда вон выходящим, однако…

– Достаточно, Хилый. Не дурак, пойму.

Хилый снял каску, протер лысину, вернул каску на место.

– Жарко становится. К полудню упреем. Говорят, в Южном Злоговаре в июле доходит до пятидесяти в тени. Ну что, Крот? Начнем с алфавита?..

– Не сейчас.

– Как знаешь.

* * *

Спустя два часа легкой непринужденной прогулки по непримечательной, но по-своему красивой местности на холмах появились зеленые бороды и чубы из густого кустарника. Словно кто-то специально насадил их здесь, следуя определенному плану. Крот слышал, что эльфы любят заниматься этой хитрой штуковиной – ландшафтным дизайном – и обустраивают каждый метр земли, на которой живут. Злоговар поэтому представлялся гоблину одним большим садом с дорожками, живыми изгородями, кустами, подстриженными в форме животных, фонтанами и прочей неуважаемой зелеными дребеденью. Оказалось, нет. Вне городов и деревень Злоговар был самым обыкновенным. Крот успел насмотреться на заповедную природу и пришел к выводу, что эльфы либо слишком глупы, чтобы заняться ее переделкой, либо наоборот – намеренно стараются не трогать естественную среду. В общем-то, Кроту было все равно. Просто казалось удивительным – ландшафт, простиравшийся перед его глазами, нисколько не напоминал о войне. Мирные сельские виды, почти без намека на какое-либо жилье.

Через несколько минут, правда, метрах в пятидесяти слева гоблины увидели небольшое стадо единорогов, пасущихся за оградой из длинных горизонтальных жердей. Крот насчитал одиннадцать голов. Единороги были самого разного окраса, от белого до черного с рыжими подпалинами. На гоблинов они не обращали внимания, ни одно животное даже не повернуло головы. Приставив руку к бровям, Крот различил по ту сторону небольшого пастбища ферму. Архитектура типично эльфийская. Описать ее гоблин не мог, но точно знал, что ни один зеленый не будет строить так.

«Странно, – подумал Крот, шагая позади всех, – ферму не тронули, хотя это наша территория. Во всяком случае, должна быть нашей. Семнадцатый Пехотный воюет северней, там все вверх дном, но эти эльфюги, кажется, и в ус не дуют».

Хилый шел сразу за ним, почитывая «Историю войн». Ворох и Шершень вяло перекидывались фразами, обсуждая стратегические планы командования. Любимое занятие рядовых.

* * *

Два часа ходу, десять километров позади. Взвод углубляется в пустынный район, о котором толком ничего неизвестно. На картах это всего лишь слепое пятно. Воздушная разведка не удостоила его своим вниманием, и потому гоблины двигались наугад. Если бы спросили Сказочника, то он бы сказал, что эта тишина его вконец доконала. Привыкший к грохоту и реву, к армейской суете и постоянному движению, сержант зло кусал губы.

Идущий впереди Ржавый поднял руку. Подпехи сбросили с себя дрему, подтянулись, образовав нечто вроде круга, внутри которого оказалась пленница.

Затем Сказочник сделал другой жест – остановка. Подпехи присели на одно колено и повернулись лицом наружу, готовя стволы.

– В чем дело? – спросил Крот.

Хилый пожал плечами.

Справа от них был холм, слева – склон, переходящий в ровный неправильный квадрат земли, с трех сторон ограниченный мелкими рощицами. Крот прикинул, что сторона квадрата метров сто. Вдалеке можно было различить дорогу, бегущую с востока на запад.

– Сядь ты, – проворчал Отвертка, нажимая пленнице на плечо.

Она не села – свалилась мешком. И свернулась в позе эмбриона, словно чтобы защититься от удара. Ворох выругался сквозь зубы.

«А я ведь так и не закончил письмо Маргаритке», – ни с того ни с сего подумал Крот.

Сказочник повернулся к подпехам и указал налево. Там рос густой кустарник.

– Перебежками и там залечь. Живо!

Пленницу пришлось поднять силой. Она превратилась в куклу и сделала вид, что не может стоять на ногах. Ржавый что-то угрожающе прорычал и велел Отвертке взять ее под мышку. Тот взял без труда и потрусил, пригибаясь, вслед за другими.

Крот добежал до кустов, плюхнулся на живот рядом с Хилым, выставил гвоздемет перед собой, вглядываясь в прорехи между ветвями.

– Шум двигателя, – сказал Сказочник. – Оттуда.

Подпехи пытались рассмотреть место, на которое указывал сержант. В ста шагах на север за группой деревьев с широкими уплощенными кронами находились какие-то строения.

– Джип или мотоциклы, – сказал лейтенант, доставая бинокль. Приставив его к глазам, он пару минут беззвучно шевелил губами. По его здоровенному подбородку ползала красненькая мушка.

Крот напрягал глаза, но ничего не видел и не слышал. На его вопросительный взгляд Хилый ответил гримасой. Он тоже ничего не знал.

– Деревья мешают, но там развалины эльфьей усадьбы, – сказал Сказочник, получив от лейтенанта бинокль. – Наверное, в последнее время была еще и ферма, хотя кто знает… Лучше с той стороны посмотреть.

– Ворох, Хилый, проверьте, что там! Тише воды, ниже травы!

Гоблины стащили со спин ранцы и поползли в обход кустов. Через двадцать шагов остановились, встали на ноги и потрусили, согнувшись, к следующему островку зарослей. Убедились, что до сих пор никем не замечены.

В тот момент до уха Крота донесся какой-то звук.

Шершень тоже это услышал. Эскулап поглядел на Крота. Тот кивнул.

– Голос.

– На наши не похож, – сказал Отвертка. Рядом с ним лежала, уткнув лицо в прохладную траву, Морковка. – Слишком писклявый.

– Ты слышишь? – спросил Ржавый.

– А то! Я, почитайте, в лесу родился. С младых ногтей на охоте. Да меня и брал-то сюда сержант потому, что я не только сапер, а и следопыт.

– Тьфу! – сказал лейтенант. – Чего ж ты молчал, дурень?

– Так не спрашивали.

– Что за наказанье! Ну и чего слышишь?

Отвертка повернул левое ухо в сторону строений, приставил ладонь.

– Моторы заглохли. Три голоса. Разговаривают. Один смеется. Наверное, смешное говорят…

– Наверное, – фыркнул Сказочник. – Речь-то узнаешь?

– Не-а. Не наша речь. Слышь, Морковка, твои там, кажется.

– Отставить, рядовой, – шикнул Ржавый и снова приклеился к биноклю. – Неужто на разведрейд наткнулись? Приятный сюрприз, скажу я. Так, значит… придется поработать. Оставлять в тылу таких гостей опасно.

Минуту назад Ворох и Хилый, перебежками добравшись до деревьев, скользнули в тень и исчезли.

– Пикеты не выставили, – сказал Ржавый. – Значит, никого не ждут.

Потянулись минуты. Пот стекал у Крота по физиономии, шея чесалась, сердце бешено бухало.

Он посмотрел на эльфку, которая по-прежнему лежала неподвижно.

Ворох и Хилый возвращались. Дули что есть сил, словно за ними гнался кавалерийский эскадрон Вриаля Дафинга. Гоблины взяли стволы на изготовку, готовясь прикрыть, но ничего не происходило. Подпехи доскакали до места и шмякнулись на траву.

– Куклы, – сказал Ворох. – Не меньше взвода. Это полуразрушенная ферма, там, похоже, давно никто не живет. Во дворе джип и два мотоцикла с коляской. Трое во дворе. Двое у ворот с восточной стороны. Остальные в доме. Две стены разрушены, сараи тоже, один полностью. С западной стороны все заросло. Никого не ждут, кажется.

– Кто такие, не разглядел?

– Нет. Камуфляж, без шевронов. Но морды изрисованные.

– Разведка, – сказал Сказочник. – Прикроем лавочку?

– Прикроем, – ответил Ржавый. – Молодец, Ворох. Бойцы, готовим гранаты. Слушаем сюда…

* * *

В кустах во весь голос надрывается какая-то пичуга. Ей вторят засевшие в теплой траве кузнечики; кажется, их миллионы. Крот прислушивается. Несильный порыв ветра принимается шелестеть листвой. И вот смолкает.

Зато со стороны фермы доносится смех. Даже эльфы, думает подпех, травят анекдоты. И наверняка о бабах…

Крот скользит, согнувшись, через прохладную тень. Пичужка замолкает, а потом взмывает из кустов, полоща крылышками.

Гоблин мысленно ругается. Спугнул-таки.

Теперь остается лишь стрекот кузнечиков.

Крот останавливается, прячась за стволом дерева. Гвоздемет прижат к груди, снят с предохранителя.

В пяти шагах от подпеха Ворох – присел у кустов, приставил оружие к плечу, направляя ствол в сторону фермы.

Строения под самым носом. Крот видит сквозь кусты гору мусора. Балки, полусгоревшие доски, битый кирпич. Куча заросла сорняками. В горячем воздухе беспрестанно вьются бабочки-капустницы.

Мимо Крота проскальзывает Сказочник, за ним Хилый и сам лейтенант. Замирают за уцелевшим фрагментом каменной ограды. Шершень появляется последним и укрывается возле давно сгнивших останков одноосной тележки, дышла которой вонзаются в синее небо.

Отвертка остался сторожить пленницу. Деревенщина был недоволен, что приходится отсиживаться в тылу. Для подпеха нет ничего хуже, как гласит молва. И не врет. Отвертка, когда Ржавый навесил на него это ответственное задание, выглядел несчастней некуда.

Гробовщик получил отдельный приказ – заблокировать эльфюгам пути отхода. И растворился без следа, Крот не мог даже предположить, где он сейчас.

Гоблины ждут. Наконец Ржавый вместе со Сказочником уходят. Огибают ферму с западной стороны, чтобы очутиться на заднем дворе дома.

Крот выступает из-за дерева, делает несколько шагов в том же направлении, что и лейтенант, но возле удобной прорехи в мусорном отвале сворачивает и на цыпочках проходит под наклонно стоящими балками, что служили когда-то потолочными перекрытиями сарая.

Хилый страхует Крота и через некоторое время крадется следом.

Под ботинками похрустывает кирпичная крошка. В лужице размером с блюдо блестит скопившаяся после недавнего дождя вода, покрытая пленкой ярко-зеленых водорослей.

В тени, под защитой обломка крыши, тучами вьются комары. Влажно. Запах гнили на мгновение сменяется ароматом еды. Эльфы обедают.

Держа оружие на изготовку, Крот прокрадывается к дверному проему, из которого видна часть двора. Там тоже полно мусора. Одна створка ворот лежит снаружи, другая внутри сарая. Через широкую щель между досками торчит плотный и высокий пучок полыни.

Присев с правой стороны проема, Крот поворачивается и делает знак Хилому. Тот следует тем же путем и оказывается с левой стороны.

Крот облизывает губы. Сигналом к атаке должен стать взрыв. Этим займется сам лейтенант.

Хилый сжимает и разжимает пальцы на рукояти гвоздемета. С его места почти ничего не видно. В тени под каской поблескивают очки.

– Ты что, без них не можешь? – спрашивает Крот шепотом, указывая на стекляшки.

Хилый, улыбаясь, мотает головой. Вокруг гоблинов толпятся и пищат комары. Крот трет щеки. Ботаник вообще никак на гнус не реагирует.

Проходит несколько минут. Эльфы продолжают заниматься своими делами. В какой-то момент двое из них начинают приближаться к сараю. Ясно слышна такая знакомая и чуждая речь. Крот и Хилый углубляются в тень – как раз вовремя. Появляется эльф с фляжкой в правой руке. Идет не слишком твердой походкой. Второй куда-то исчез. Подпехи видят и слышат сейчас только одного.

Этого в плане не было.

Эльф ворчит что-то себе под нос. Крот осторожно выглядывает из своего укрытия и видит, как худая длинноногая фигура в камуфляжной форме, без головного убора, останавливается возле стены соседней постройки.

Большеглазое лицо эльфа раскрашено, острые уши выделяются на фоне камуфляжного рисунка розово-белым.

Хилый кивает. Крот отвечает отрицательно. Ждать.

Эльф подносит ко рту фляжку, делает глоток, запрокидывая голову. Из глотки его вырывается отрыжка и хихикающий смех. Капли выпивки стекают с острого, точно наконечник стрелы, подбородка.

Нажрался, думает Крот. Тем лучше. Наверняка поддал не только этот.

Напевая, эльф закрывает фляжку, сует ее под мышку и переключается на ширинку на брюках. Струя орошает кусок кирпичной кладки. Эльф покачивается, шевеля губами. Крот исходит потом, комары набрасываются на него все яростней.

* * *

Сказочник прижимается спиной к стене под окном с выбитой рамой. Ржавый тем временем снимает с пояса гранату. То же самое делает сержант.

Лейтенант показывает пятерню. Сказочник кивает – пять голосов, пять рыл. Еще пять эльфов во дворе.

– Tehorsee vaan, ha…

– Gwoer dhu… mulonn…

– Feagelle shun adah… quoy…

Взрыв смеха. Сказочник морщится. Ни с того ни с сего нога, которой вроде бы уже не положено доставлять ему хлопот, взбрыкивает. Невидимая игла вкручивается в ступню.

Ржавый шевелит губами, отсчитывая.

– Один… два… три…

Гоблины выдергивают чеки из гранат и одновременно забрасывают их в окно. Слышен глухой стук об деревяшку. Эльф, сидящий ближе всего к проему, опускает глаза и видит, как гранаты катятся по полу, выбивая крошечные облачка пыли из щелей между старыми досками.

– Ware?

– Adayn! Adayn![15]

С грохотом опрокидывается стул. Эльф бросается ловить гранату, наклоняется, врезаясь в край стола правым боком, но его пальцы хватают воздух. Через мгновенье детонирует одна граната, за ней другая.

Дом вздрагивает всей массой. Из окон вылетает облако пыли и обломков, среди которых вперемешку части разорванных тел. Одного эльфа взрывной волной вышвыривает через дверной проем, ударяет об косяк, крутит, словно манекен.

Крот видит, как фигура в камуфляжной форме падает во двор. Эхо от взрыва раскатывается по тихой округе. Пыль заволакивает двор, и только сейчас детонирует вторая граната. Крыша у дома проваливается в центральной части – с треском и натужным скрипом. Словно кусочки стекла, раскалывается черепица.

Эльф, отливавший у стены, падает на колени, не успев застегнуть ширинку. Сквозь шум еле слышны вопли остальных. Из-за дыма и пыли ничего не видно.

Хилый опережает Крота. В сторону сарая ползет серо-черная завеса, окончательно скрывая поле боя. По другую ее сторону слышны отдельные выстрелы и сухая очередь гвоздемета. Справа, где должны были сидеть Шершень и Ворох, тоже стреляют.

Крот трусит следом за Хилым. Очкарик уже добрался до стоящего на карачках эльфа. Тот пытается ползти, но, похоже, не знает куда. Гоблин всаживает в него очередь из гвоздемета. Сталь разрывает перворожденному спину, раскидывает ошметки мяса и одежды. Завершает дело фонтан крови из затылка. Эльф падает лицом вниз, подобрав под себя обе руки.

– К стене! – кричит Крот, тяня за собой ботаника.

Очереди, одиночная стрельба. Эльф кричит на высокой ноте. Ему отвечают ревом. Неподалеку проносятся в пыли две фигуры, Крот стреляет по ним, но гвозди не достигают цели. Тогда Крот и Хилый пересекают двор по диагонали. Эльфы засели за бочками с правой стороны.

Краем глаза заметны вспышки. Бежать! Гвозди рассекают воздух возле ног Крота, бьют в пыльную землю. Ему удается спрятаться за гору мусора. Перед его глазами расщепляется от прямого попадания доска.

– Ну и веселуха, – скалится Хилый, скрючившийся в три погибели позади него.

Пыль оседает. Справа и спереди строчит кто-то из своих. Гвозди вышибают из стены дома, из бочек, из фундамента первоначального строения мелкие осколки. Гвозди взвизгивают или ударяются с глухим звуком, точно их кто-то забивает молотком.

Со стороны дома дают несколько очередей Сказочник и Ржавый.

Крот выглядывает из укрытия. Мотоциклы стоят дальше к воротам, а совсем неподалеку раскрашенный сине-зелено-коричневыми разводами джип. Пользуясь передышкой, подпех дует к машине и прячется за ней.

Успел. Никто из эльфов не попал.

– Шершень, заходи с востока! – ревет со стороны дома лейтенант.

Высунувшись, Крот стреляет по бочкам, за которыми прячутся два стрелка. Посреди двора рвется граната. Столб пыли и земли, неровный, заслоняет от Крота мишень. Снова за машину.

– Уходят! Крот, Хилый! Смотреть в оба!

Крот видит, как двое эльфюг трусят к мотоциклам. Огонь ведется с трех сторон, и непонятно, почему их до сих пор не завалили. Через пару мгновений один уже в седле, второй запрыгивает в коляску, низко пригибая голову.

Вдоль здания чешет кто-то из зеленых. Оказывается, Сказочник. Пытаясь перехватить мотоциклистов, он попадает под обстрел тех троих, что укрепились на противоположной стороне. Только сейчас Крот понимает, как близко враг.

Споткнувшись, Сказочник падает. Гвозди врубаются поверх его тела в серый фундамент. Сыпется пыль.

– Хилый! – рычит Крот. – Обойдем. Они там! – Подпех указывает направление.

– Ага! Что ж наш гобломант – уснул, что ли?

От машины – на мусорные отвалы. Ползти. Встать, перепрыгнуть через что-то, что похоже на ржавый бак для воды. Хилый шипит сквозь зубы.

Мотоцикл заводится с пол-оборота, эльф дает по газам и выворачивает руль. Машина виляет в сторону, чуть не переворачиваясь, но тут же выправляется и мчится к выезду с фермы. Солдат, сидевший в коляске, тонко вскрикивает, заваливается назад; кровь из его горла заливает лицо, шею, плюхается тяжелыми каплями позади коляски.

Крот не видит, что происходит дальше, обзор справа загораживают руины бывшей конюшни.

Водителю удается выскочить из зоны перекрестного огня, хотя гвозди бьют по машине рядом с ним.

Ржавый выпускает очередь – и в бег, вдогонку. Сказочник где-то позади, возле крыльца, где свалился несколько секунд назад.

– Гробовщик! – орет лейтенант. – Перехвати его!..

Выпрыгнув на открытое место, гоблин останавливается и стреляет вслед мотоциклу. Но не он остановил эльфа. Справа и сверху с пронзительным свистом воздух рассекает что-то ярко-синее, светящееся, полупрозрачное.

Засмотревшись на чудо, лейтенант получает шальным гвоздем по каске, и та съезжает ему на левое ухо. С громогласной руганью Ржавый бросается в сторону, а синий пузырь опускается на ревущий мотоцикл. Эльф не доезжает до ворот фермы метров трех, когда его переворачивает какая-то сила. Солдат взвизгивает, отпуская руль и хватаясь за голову. Вместе с мотоциклом он летит вперед, охваченный ярко-синим свечением. Машина накрывает его с отчетливым хряском ломающихся костей, перекувыркивается через руль. Ржавый замечает, как худое тело эльфа скручивает, словно какие-то незримые руки приняли его за мокрое полотенце. Последний захлебывающийся вопль. А потом эффектные брызги из-под упавшего мотоцикла. Эльф лопается, а чары, наведенные Гробовщиком, еще некоторое время терзают железо.

– Туда, видишь, в проломе…

Крот и так это знает. Два эльфа скрючились под деревом с толстым стволом и обстреливают двор. Третий где-то рядом, пока вне пределов видимости, но явственно слышно, как гавкают три ствола.

Хилый и тут опережает Крота. «Шустрый малый», – думает гоблин, выскакивая из пролома в стене следом за ним. Между зелеными и Детьми Цветов – четыре шага, не более.

«А что теперь?» – думает подпех, хотя руки делают все сами. Гвоздемет дергается у плеча. Из эльфа летит пыль, словно из коврика, который выбивают. Кровь ложится на ствол широкими неровными мазками. Перворожденному сносит полголовы, а тем временем Хилый приканчивает еще одного. Эльф делает попытку убежать, однако его ноги закручиваются жгутом, и сам он медленно, почти по-танцевальному красиво падает в траву.

– Третьего держи! – кричит Хилый, но последний уходит. Его гонят в сторону двора. Перворожденный перескакивает через валяющиеся доски и видит перевернутый мотоцикл. Следом мчится Крот.

Эльф кричит что-то и кидается к воротам фермы в последней отчаянной попытке спастись. Ворох и Шершень встают из своего укрытия в полный рост.

– Твою мать, – цедит Крот, останавливаясь.

Два гвоздемета превращают перворожденного в месиво костей и мяса. Последний выплеск крови из разорванной аорты – и эльфюга падает, теряя часть внутренностей из разорванного живота.

Крот сплевывает, облизывает губы.

Кузнечики все так же поют в нагретой траве. От их голосов тишина кажется еще более острой, тяжелой.

Ворох поднимает руку, подходя к мертвому эльфу.

– Готово!

Гоблины выходят из укрытий, оглядываются, не опуская оружия. Ржавый ворчит себе под нос. Подпехи подтягиваются к нему, замершему посреди двора. Гвоздемет лейтенант кладет на плечо.

– Все целы? Кто ранен?

– Никто…

– Целехоньки, командир…

– Эти уроды только мазать и умеют. Разведка, так ее растак…

– Отставить! Где Гробовщик?

Крот остановился у развороченного – в буквальном смысле – мотоцикла. То, что лежало под ним, трудно было назвать трупом. Во все стороны разлетелись кости, внутренности, лоскуты кожи, обрывки одежды. Тот, что погиб раньше, раненный в шею, свисал из коляски, словно язык из собачьей пасти, лицо и форма залиты кровью, и она продолжает течь. На нее с гулом слетаются мухи.

Горячка боя проходит, но в ушах какое-то время стоит несильный гул. Крот отпивает из фляжки, брызгает на морду.

Чары Гробовщика смяли, искорежили, изгрызли металл. Мотоцикл точно напоролся на противотанковую мину, причем одновременно сверху на него сбросили чаро-фугасную бомбу.

Появился сам чародей. Шаркающей походкой он выплыл из развалин и направился к Ржавому. Натуральный зомби, подумалось Кроту.

– Живой, колдун? – осклабился лейтенант.

– Да вроде…

Гробовщик остановился, осматривая поле боя.

– В следующий раз будь порасторопней, магик, – сказал Ржавый. – Не на прогулке.

– Да уж конечно, – ответил гобломант, не глядя на командира.

– Гробовщик, ты просто супер, – сказал Шершень, указав на мотоцикл. – Такое сотворить, ой-ей…

Крот присел на корточки, заметив, как то же самое делает Сказочник. Но подпех увидел на земле что-то блестящее, а сержант пытался ослабить давление на вдруг разболевшуюся ступню.

Крот протянул руку и выковырял из земли штуковину – овальный медальончик на обрывке цепочки. Металл потемнел от времени, витиеватая вязь по краям отломилась при первом же нажатии.

Гоблин подкинул находку на ладони, но открывать пока не стал, а сунул в набедренный карман штанов.

– Ворох, Хилый, Шершень – прочешите территорию. Крот – приведи сюда Отвертку и наш драгоценный, курвина холера, груз. Выполнять!

Сказочник посмотрел на разбегающихся рядовых, бросил короткий взгляд на лейтенанта и достал сигарету. Спичка зажглась только с третьего раза. Руки почему-то дрожали – словно у салаги после первого боя.

– Идем, сержант, глянем, что в доме. Гробовщик, прошманайся у жмуриков по карманам – вдруг чего интересное найдется.

Гобломант повел головой.

– Может, им еще гробы сколотить?

На ходу Ржавый обернулся, стаскивая каску. Шальной гвоздь, чуть не пробивший ее несколько минут назад, оставил в металле отчетливую зарубку.

– А что, попробуй! Зря, что ли, тебя так прозвали? – бросил лейтенант.

Сказочник посмотрел на чародея. Взгляд гобломанта не то что бы блуждал, но явно не мог хорошенько сфокусироваться. Сержант подумал, что, пожалуй, кудесник перетрудился. В последнее время в батальоне на него свалилось слишком много работы, а каждый дурак знает, что чароплетение требует хренову уйму сил, которую не сразу-то и восстановишь. Вот и этот – еле ноги волочит.

У самого Сказочника дело обстояло не лучшим образом. Наступать на правую ногу становилось раз за разом больней. Гоблин ощущал, как ступня в месте недавнего воспаления снова сделалась больше, и ругал Ресницу, чьи усилия пропали даром. Не то, видимо, сделал лекарь, не то лекарство дал, не всю заразу вычистил.

Гоблин отправился вслед за лейтенантом, стараясь не демонстрировать хромоту. От боли – хотя гоблины могут терпеть всякую – аж темнело в глазах. В ноздри лез острый запах крови и гари. И это дерьмо, боги свидетели, уже пыталось вывернуть сержанта наизнанку. Тошнота подбиралась к самому горлу, отчего Сказочник только бранился про себя и стискивал челюсти. Отпил воды. Не сильно помогло.

«В кровь пошло. Зуб даю – в кровь пошло», – подумал сержант, входя в недавно подорванное здание.

* * *

Отвертка приветствовал появление Крота радостным уханьем и засыпал его вопросами.

– Бой как бой, – ответил тот. – Ничего особенного…

– Ага, – обиженно протянул Отвертка. – Вам там хорошо было. А я с этой… – Гоблин дернул цепь. Эльфка, сидевшая спиной к кустарнику, подняла глаза и оскалила маленькие зубки. – Смотри, Крот, еще и огрызается. Что твоя кошка! Эх, тварь, проучил бы я тебя. Хворостиной по голому заду – чтобы годик сидеть на нем не смогла. Вставай!

Подпех дернул сильней. Морковка упала, и ее проволокло почти полметра. Несмотря на это, пленница не издала ни звука.

– Полегче, дубина, – сказал Крот, отбирая у Отвертки цепь. – Если мы донесем ее до места назначения с выдернутыми руками и отбитым задом, нас по головке не погладят.

– Kwoggeah! Demmy mak![16] – сказала пленница, глядя на Отвертку горящими глазами.

– Во, закрякала! Первое слово от нее слышу за сегодня. Думал, что немая, – улыбнулся Отвертка и навел на нее карабин. – Ну, может, отстрелить тебе что ненужное?

– Слушай, отвали! Чего пылишь? – огрызнулся Крот, отворяя ствол. Отвертка тут же выпятил нижнюю губу. – Если какие-то претензии, иди и поговори с лейтенантом. Может, он рассмотрит твои предложения!

Здоровяк повесил оружие на плечо.

– У меня только одно предложение. Пристрелить ее. И сказать, что сама отбрыкнулась. Ну от болезни какой своей, эльфьей. А мы геройски сражались за ее жизнь, но даже Шершень ничего сделать не смог. Вот так.

– Верно. Иди и расскажи Ржавому. Он будет рад.

Крот направился к ферме. Эльфка топала за ним молча, но у самых деревьев, растущих позади руин конюшни, потянула цепь на себя. Подпех повернулся.

– Чего тебе?

Морковка проводила напряженным взглядом Отвертку, прошествовавшего мимо нее, словно громадная баржа.

– Fa!

– Чего?

– Fa!

Пленница смотрела на него, сквозь него, внутрь него. Крот ощутил холод и дрожь.

– Эй, не вздумай дурить! Соображаешь?! Не вздумай! Никакого колдовства!

Эльфка нахмурилась, пытаясь понять.

– Никаких чар… тьфу… никаких волшебских фокусов! Смекаешь?..

Морковка смекнула – на удивление. И замотала головой.

– Mes fa![17]

– Не въезжаю… погоди, позову Хилого…

Только он распахнул рот, чтобы гаркнуть ботаника, как Морковка быстро залепетала, всеми силами стараясь показать, что можно обойтись и без переводчика. Крот клацнул зубами, наблюдая за пантомимой, которую в следующий момент продемонстрировала покрасневшая от неловкости пленница.

– Чтоб я сдох… В сортир, что ли?

Морковка смотрела на него вопросительно и добавила, показав, как в этом случае приплясывают. Детский сад, подумал подпех.

– Ну вот еще проблема… Ну давай, вот сюда, за дерево. Я отвернусь, не дергайся. Тут никого нет. Только быстро…

Гоблин подошел к дереву, прислонился к нему спиной. Пленница обошла дерево, цепь натянулась до предела. Крот услышал возню и поднял глаза к небу, где парили белые облачка. Птицы снова облюбовали заросли и старались перекричать друг друга.

Морковка возилась долго. Справиться с брюками, к тому же такими большими, было нелегко. Крот дважды слышал ее тяжелый вздох и неразборчивые слова.

Это и есть могучая волшебница?

Наконец рыжая вернулась. Ее щеки горели. Помрачневшим взглядом она дала понять, что готова к дальнейшему, а потом поглядела на его фляжку. На этот раз Крот понял без слов и дал пленнице попить.

– Estaa.[18]

– Эста так эста… Спасибо, что ли? – проворчал Крот. – Ну так пожалуйста! Идем!

Во дворе отдыхали подпехи. Отвертка влез за руль джипа. Ворох и Шершень осматривали мотоцикл и о чем-то спорили. Гробовщик расположился прямо на земле, привалившись спиной к лежащей на боку бочке, и закрыл глаза.

– Чего так долго? – спросил Хилый.

Крот объяснил.

– Точно! – сказал ботаник. – Мы, кажется, об этом забыли. Ей ведь надо пить, есть и… тому подобное…

Крот пристегнул конец цепи к бамперу джипа, после чего Морковка села на землю, вытянув ноги. Она научилась не замечать зеленых и намеревалась придерживаться своей тактики и дальше.

Крот опустился рядом, положил на колени гвоздемет.

Хилый вынул из своей сумки коробку с пайком, вытащил плитку шоколада.

– Все женщины любят сладкое, – сказал он и, подойдя к Морковке, присел на корточки. Та взглянула на него исподлобья. Крот заметил ее сжатые кулаки. Дрожащие губы. – Cou? Cou?[19]

Эльфка не реагировала, обратив взгляд в пустоту.

– Смотри, укусит, – сказал Отвертка. – Меня однажды укусила.

– Когда это? – спросил Ворох.

– Да это до войны было. У нас, в Огарке. Официантка в баре. Хотел, понимаешь, погладить, а она кусаться.

– Твои манеры, что у медведя, – сказал Шершень. – От гоблинши ты получил бы замечательную затрещину, а стройная дева, она что? Только зубами и может. Правда, частенько у них стилет припрятан в рукаве. Так что тебе повезло, дубина.

Хилый сделал еще одну попытку угостить Морковку шоколадом, но она отвернулась, поджав губы.

– Ну не хочешь, как хочешь! Xas oter quil – reatt.[20] – Хилый отломил половину плитки и запихал себе в рот.

Эльфка игнорировала его. Игнорировала всех. Ее взгляд переходил с одного трупа на другой. Мертвых перворожденных не стали оттаскивать в кучу. Гробовщик вытащил из их карманов все, что могло пригодиться, и собрал оружие.

Морковка все видела. Ей удавалось сдерживать дрожь, но с большим трудом.

– Хилый, сюда! Бегом! – Рев лейтенанта донесся из полуразрушенного дома. – Волочи сюда свои стекляшки!

– Начинается…

Гоблин поволочил – очень быстро.

* * *

Пустующий дом, выбранный разведчиками для временной стоянки, пришел в полную негодность. Часть крыши рухнула внутрь, взрывом опрокинуло старый деревянный шкаф, тяжелый прямоугольный стол расщепило, точно ударом гигантского топора, сдернуло полки, до того чудом державшиеся на кронштейнах. Две дыры в полу и раскиданные, чуть дымящиеся обломки досок указывали на места, где сдетонировали заряды. Сквозь дыры виднелся темный сырой подвал, откуда теперь вылетали привлеченные запахом крови комары.

Сказочник вошел. Эльф, которого вышвырнуло наружу взрывной волной, видимо, был командиром группы. Документов при нем не оказалось, так же как у других. Добычей Гробовщика стали немногочисленные личные вещи и немного шелиандских флоринов. Остальные четверо перворожденных остались в доме. Их разорвало на куски. Кровь залила комнату, частично запачкала потолок. Склизкая лента кишок висела в углу, прилепившись к остову позвоночника, завернутого в то, что раньше было камуфляжной курткой.

Воняло пылью, дерьмом, кровью и тлеющими тряпками. Повсюду раскидано оружие, бумаги, сигареты из пачки. Рядом с оторванной эльфьей головой лежала разбитая радиостанция. Переднюю панель отломило, и изнутри вывалились магические кристаллы.

Сказочник пнул ногой искореженную походную горелку для подогрева пищи. Она прокатилась по полу, заляпавшись в размазанной по доскам еде из разбитой тарелки, и провалилась в дыру. Снизу раздался плеск – в подвале была вода. Волна гнилостного запаха поднялась вверх вместе с новой тучей кровососов.

Ржавый присел возле кучки бумаг, отпихнул обломки стола. Сказочник поднял уцелевший стул и ругнулся, угодив в лужу крови, в которой плавало что-то желтое вперемешку со светлыми прядями волос. Пригляделся. Мозги.

Гоблин поставил больную ногу на стул, наблюдая за тем, как лейтенант рыщет из угла в угол в поисках трофеев.

В конце концов ему удалось насобирать немалую кипу бумаг, значительную часть которых составляли карты. Стряхнув кровь с самой большой, Ржавый подошел к сержанту.

– Смотри, Сказочник. Смотри сюда… узнаешь? Точь-в-точь… на наших то же самое.

Лейтенант вынул собственную карту. Развернули, сравнили.

– Чего же они искали? – спросил Сказочник. – Здесь ничего нет…

– Плацдарм, надо полагать. Потому и рыскали не скрываясь, что знали: гоблины северней и южней, а эта полоса в наше поле зрения еще не попала. Наши считают, что стратегически от здешних мест толку нет, но это, если хочешь знать, чушь собачья. Эти куклы ездят на мотоциклах и джипах. В нашем тылу! Неужели такие уж храбрецы?

Сказочник пожал плечами.

– Хотелось бы ошибиться, – сказал Ржавый, раскладывая карты на стуле. – Но моя печенка чует неладное. Вероятно, эти крутые парни не так уж далеко оторвались от своих.

– Прорыв?

– Кто знает? Моторизованной роты вполне хватит, чтобы хорошо прогуляться по здешним местам, отметить места вероятной дислокации и прощупать нашу оборону.

– Но как им удалось обойти зону боев вот здесь? Семнадцатый Пехотный занимает позиции от сих до сих…

– Легко. Вот тут броды через реку мелкие, сейчас, в жару, они и вовсе обмелели, так что перелезть на эту сторону не так сложно. Тем более когда противник этого не ждет, а сидит и обороняет мост между двумя городками. Может статься, не зря обороняет, да только те наскоки могут быть лишь прикрытием. А покамест эльфюги просачиваются и копятся здесь. Один такой отряд мы урюхали, а остальные?

– Думаешь, надо ждать сюрпризов? – спросил сержант.

– Уже не сюрпризов, а самого настоящего наезда. Впрочем, это не наше дело – у нас свое задание. Однако вот эти штуковины передать кое-куда следует. Прорыв-то он может быть и незаметный. Будут накапливаться в одном месте, а потом дадут нам пинка.

– У них рация была, значит, регулярно выходили на связь со своими, – сказал Сказочник. – Искать их будут.

– Верно. Скоро мы отсюда сматываемся. Погостили, и довольно. – Лейтенант собрал в стопочку бумаги, исписанные эльфийскими рунами. На полях кто-то из перворожденных изобразил забавные рожицы. Иногда они попадались даже по краям замусоленных карт, испещренных различными обозначениями. – Хилый, сюда! Бегом! – взревел Ржавый. – Волочи сюда свои стекляшки!..

Вышли через пятнадцать минут. Сказочник так и не смог найти время, чтобы осмотреть ногу, а сделать это открыто почему-то стеснялся. Могло влететь от Ржавого. Он боялся выговора при рядовых – точно так же, как во времена, когда был новобранцем. Потому шел, стискивая зубы, и всеми силами прятал свою боль.

* * *

Через час небо покрылось тучами, стало душно, но дождь не начинался. В напряженной тишине шелестел ветер, клевер, покрывающий зеленые пологие холмы, казался чьими-то внимательно смотрящими глазами. Все чаще попадались рощицы и искусственно созданные лесные полосы, довольно густые. Их можно было использовать в качестве огневых рубежей и даже для того, чтобы остановить продвижение танков.

Крот, идущий перед замыкающим цепь Отверткой, всюду выискивал следы войны. Пока их не было, но в воздухе уже пахло чем-то таким. На севере несколько раз сильно грохнуло, и эхо докатилось до этих мест в виде дробного раскатистого гула.

Шершень сказал, что бьет тяжелая дальнобойная артиллерия. Гоблинская. Хилый ответил, что не гоблинская, а эльфская, потому что звук совсем другой. Эльфьи снаряды взрываются на тон выше. Сказочник на это обозвал Хилого проклятым профессором. Очкарик светился от удовольствия. Крот видел, как демонстративно тот вынул книжку и принялся читать.

Зеленые двигались цепью, в самой середине – Ворох, к поясу которого пристегнули цепь. Морковка вела себя смирно, словно усталая собачка, которую волокут на поводке. Все ждали от нее какого-нибудь фокуса, но эльфка не оправдала гоблинских надежд. Пока. Сейчас она скована блокирующими заклинаниями Гробовщика. Кто знает, впрочем, насколько они крепки и как долго могут функционировать.

Гобломант, казалось, совершенно не интересовался своей подопечной. Да и окружающим тоже. По большому счету, все, что происходило вокруг него, было ему до лампочки. Гробовщик так и шел, словно зомби: взгляд вперед, ноги механически ступают, иногда подволакиваясь. Крот все ждал, когда кудесник свалится, однако тот ни разу даже не сбился с темпа, взятого после выхода с фермы.

Странным все это казалось Кроту. В магии он понимал не больше любого простого подпеха, а потому Гробовщик и Морковка были для него терра инкогнита. Темные лошадки. Но если гобломант хоть чем-то походил на волшебника, пусть необычного, но своего, родного, то эльфка ни в коем разе. Самая обычная пигалица, ничего примечательного, не считая громадных пронизывающих глаз. Какая в ней может быть сила? Ломая над этим голову, Крот подумал, что, пожалуй, гобломант и смершевцы ошиблись.

Однажды, правда, Крот заметил странность. Гробовщик словно очнулся от глубокого сна и тряхнул головой. Проморгавшись, он обернулся к Морковке и посмотрел на нее. Пленница ответила продолжительным взглядом. Тот прикусил губу и состроил зверскую морду, после чего отвернулся. Кроме Крота, никто этой пантомимы больше не заметил. Словно почувствовав внимание с его стороны, Морковка хотела обернуться, но не стала доводить дело до конца, ограничившись полуоборотом. В тот же миг ни с того ни с сего сердце Крота ухнуло в пятки. Впервые ему влезла в голову неприятная мысль, что пленница читает его мысли.

Шли и шли. Миновали полдень, стали двигаться медленней. В воздухе копилось напряжение. Массивные тучи ползли на юго-восток, опускаясь все ниже к земле. Свободного пространства стало меньше. Островки лесов чередовались с открытыми, неправильной формы кусками ровной поверхности, заросшей высокой травой. Второй раз после выхода из лагеря гоблины увидели дорогу. Потом еще несколько. Основная шла с севера на юг, вспомогательные отходили к невидимым пока населенным пунктам.

Встретить вражеский отряд можно было здесь в любой момент, поэтому Ржавый привел взвод в состояние полной готовности. Темп замедлился, словно при прочесывании. Гоблины сняли гвоздеметы с предохранителя, ничего не говорили. Лейтенант жестикулировал, указывая, какие места обойти и проверить. Подпехи выполняли, выискивая в высокой траве возможных диверсантов. Гробовщик нацедил немного своей магии, хотя не упустил возможности поворчать. Ему удалось поймать птицу и сделать ее своими глазами. Крот понаблюдал, как пернатый лазутчик взмыл в небо, закружил на высоте метров тридцати.

Каждый лесок проверяли тщательно, забывая в азарте, что приказ у группы совсем другой. Но Ржавый рассудил, что перестраховка в этом деле никому никогда не мешала. Лучше было потратить лишние полчаса, чем оставлять в тылу незваных гостей.

Дождя не было, а черные тучи все ползли. Гоблины ворчали про недобрые знаки и тому подобное и задирали головы вверх.

– Стрельни, – пошутил Хилый, толкая Крота локтем. – Может, через дырку в туче вода польется?

Тучи и правда напоминали до отказа наполненные водой бурдюки.

Стало темно, словно глубоким вечером.

– Дерьмовая прогулочка, – сказал Отвертка, – я думал, будет веселее!

Гоблины остановились, заметив жест Сказочника. Присели в траве, оглядываясь по сторонам. Крот приставил приклад к плечу. Заметил, как впереди Ворох толкнул Морковку, чтобы она поэнергичней выполняла приказ, и пленница свалилась в траву, скрывшись из вида.

Лейтенант и сержант остановились на пригорке возле края леска и разглядывали карту. Показывали в разные стороны. Поднялся ветер, пригнул и принялся трясти кроны. С севера пришел запах гари, такой узнаваемый, что Крот мигом представил себе поле боя. Гарь плюс характерный «аромат» смерти. Такое амбре могло нанести оттуда, где лежат неубранные трупы.

С направления, откуда пришел запах, снова загремело. Далекая канонада продолжалась минуты три. Ржавый и Сказочник чего-то ждали. Лейтенант показывал бойцам карту. На севере и северо-востоке от того места, где они были сейчас, находилась неустойчивая зона боев. Множество небольших городков и хуторов; дороги образуют на первый взгляд хаотичный рисунок. Местность в целом ровная, но обилие рощиц и дубрав делает ее хорошей добычей для эльфов. Населенные пункты переходят из рук в руки, перворожденные не дают гоблинам расслабиться, а тем временем, по мнению Ржавого, их отряды проникают на юг через западные рубежи. Скорее всего, один такой взвод и уничтожен на ферме. «Чем дальше идем, тем больше шансов на теплую встречу», – сказал лейтенант. И оказался прав.

Продолжили путь и через десять минут, когда топали вдоль края леска, услышали рокот моторов. Ржавый махнул – всем лечь. Слева была дорога, рядом – словно нарочно выложенная земляная полоса высотой полметра. Трава – еще столько же. Хилый, Шершень и Крот очутились ближе всего к земляным колеям. Брякнулись на животы, готовя оружие.

Крот обернулся. Гробовщик вытянул руку, на которую уселся притянутый заклинаниями пернатый шпион, и исчез в траве. Метрах в десяти справа торчала голова Ржавого. Он жестикулировал – смотреть в оба и доложить обстановку.

Моторы стрекотали все ближе. Крот уже мог определить, что это не гоблинская техника. В своих двигателях эльфы использовали других духов земли, не стандартных, какие в ходу обычно у гномов, людей и прочих. Эти ритмично пощелкивали и рычали на более высокой ноте.

Крот подползает к земляному гребню и выглядывает сквозь мешанину травяных стеблей. Дорога практически на расстоянии вытянутой руки, плевок далеко перемахнет. Глинистая, красно-желтая почва, с двумя продавленными колеями, в которых рыжеет грязная вода.

Два мотоцикла, четыре солдата, покрытых пылью. Под касками – очки, ремешки с подбородниками застегнуты. Увешаны оружием. На колясках стоят гвоздеметы – модифицированные «эльронды» на облегченных турелях.

Хилый повернулся и показал пальцами назад – четыре и два. Ржавый кивнул и скрылся из вида. Крот наблюдает за ездоками, пытаясь услышать, усмотреть, нет ли поблизости других. Кажется, этот патруль в одиночестве. И, судя по всему, куда-то спешит.

Первый мотоцикл, подскакивая, въезжает в низкое место на дороге, колеса взбивают лужи, расшвыривают комья грязи.

Крот разглядывает шевроны на эльфах. Эти не скрываются. Значит, идут от основной группы с какой-то целью. Разъезд, не диверсионная группа.

Гвоздеметная очередь разрывает воздух. С головы первого ездока сдергивает каску, ремень лопается, и она летит, кувыркаясь. Седок с оскаленным ртом заваливает вправо, и его буквально выталкивает с места, бросая на того эльфа, что сидит в коляске. Мотоцикл подпрыгивает, руль выворачивается. Машина рычит на высокой ноте, и звук этот через мгновенье тонет в шквальном огне.

Кровь летит крупными рубиновыми каплями. Стрелок воздевает руки и хватается за лицо, которого уже нет – гвоздь вошел ему в затылок через каску и сорвал мышцы и кости с места. Мотоцикл делает кувырок, раздается треск и скрежет. Колеса вращаются. Мотор заглох.

Выскакивая из травы, Крот видит бегущего к дороге Сказочника. Тот стреляет на ходу. Крот тоже. Второй мотоциклист, пригибаясь к рулю, умудряется развернуть свой рыдван, но бежать некуда. Гвозди рвут траву и землю вокруг него. Стрелок в коляске успевает получить свое, но водитель давит на газ. Уже мертвый, разорванный почти пополам прицельной очередью, он проезжает еще метров десять.

Там мотоцикл останавливается и заваливает набок.

– Готово! – хрипит Ржавый.

Гоблины выходят к дороге, перезаряжаясь. Ворох тащит на цепи упирающуюся Морковку. Эльфка скалит рот. Зеленый хватает ее за шиворот, встряхивает и грозит пристрелить к собачьим собакам. Сказочник осаживает подпеха.

– Кто-то рядом, – говорит Гробовщик, подняв голову вверх, где кружит его птица-разведчик.

Зеленые вскидывают оружие. Держа траву слева от дороги на мушке, Крот водит стволом по сторонам.

– Злоговар! – доносится откуда-то спереди.

– Реконкиста! – отвечает Ржавый.

Подпехи с ухмылкой опускают стволы. Еще одна нежданная встреча. Свои.

– Вечеринка продолжается, – говорит Хилый.

Крот смотрит на Морковку. Та стоит, отвернувшись от кровавого месива. У рыжей появилась еще одна причина не любить оккупантов.

Из травы, словно подземные демоны или духи лесов, высунулись фигуры пехотинцев. Покрытые грязью и пылью, с ветками ольхи и ракитника на касках, держащие в руках кто камнемет-карабин, кто гвоздемет. Крот насчитал семерых. Подойдя ближе, услышал, как говорят:

– Сержант Мыльный, десятая рота Четвертой Горной Дивизии…

Этот гоблин с перевязанной под каской черепушкой и крест-накрест залепленной раной на щеке, оказался главным в группе.

Представлялись, кивали.

Мыльный указал на перевернутые мотоциклы и мертвых эльфов.

– Это разъезд Отдельной Бригады «Дримхорн». Мы сегодня уже три таких уничтожили. Через Бляху они пробуют прорваться, а эти в обход идут, шныряют туда-сюда. Крысы! Спасибо, что подсобили… Но вообще положение аховое. Судя по всему, готовят сильный наскок, а у меня мало наличного состава. Вы не подкрепление?

– Нет, – сказал Ржавый. – У нас специальная миссия.

– М-да-а… – Мыльный оглядел всю честную компанию. Подпехи горнякам, как принято считать, братья. Только бегают и прыгают по горам, а не под ними. – Видно, что специальная. – Взгляд гоблина остановился на рыжей. – «Языка», что ли, ведете?

На севере грохают разрывы. Горняки нервно оглядываются и ворчат.

– Давайте не будем рассусоливать, – сказал Ржавый. – Лучше объясните обстановку. Давно здесь сидите?

– Семь дней. Наши уперлись на помощь Семнадцатому Пехотному, почти все, еще рота двинулась в сторону Окрошки. Совсем нас без разведки оставили – некого в рейд послать. А эльфы прут. Прочухали, что нам всех дыр тут не заткнуть. Того и гляди в окружении окажемся. Подмоги нет, хотя мы запросили и нам обещали. Тьфу! Эльфюгам нужна Бляха. На пересечении трех дорог стоит, точка удобная… И вообще на хер весь фронт здесь разваливается… Растянули…

– Сержант, не наше с вами дело – рассуждать о стратегических планах командования.

Двинулись в сторону городка.

– У нас девяносто рыл в строю, две легкие пушки, десять минометов, семь гвоздеметов, с гранатами ручными напряженка, хотя файрболов для базук много. С запада эльфы не идут – там мы минное поле соорудили, с востока наши орудия на холмах и два взвода с минометами. Так что давят в основном по центру. А их разъезды огибают далеко на западе наши позиции.

– Знаю, – сказал Ржавый. – Мы уничтожили целый взвод на ферме.

– Вот я и говорю. Как накопятся гады, так нас в кольцо зажмут, – сказал Мыльный.

Лейтенант снова вытащил карты. Со стороны Бляхи грохотало. Гоблины машинально ускорили шаг. Горняки. Подпехи топали в своем темпе, не зная, какой приказ отдаст командир. Невысказанные вопросы росли.

– Куда он, лейтенант-то? – первым прорвало Шершня. – Собирались ведь не вмешиваться! А?

Эскулап оглядел зеленых, их насупленные морды.

– Не наше дело – обсуждать стратегические планы командования, – проворчал Ворох. Морковка семенила за ним, ускоряя шаг, когда подпех дергал цепь. Лицо эльфки блестело от пота. Крот чувствовал, что у него самого льет из-под каски, размывая слой пыли и грязи. Духота становилась просто невыносимой.

Адреналин поджаривает. Грохот впереди означает только одно – бой. Уже слышен усиливающийся треск ручного оружия. Он разрастается, расползается вправо и влево, порождая беспорядочное эхо в тягучем влажном воздухе.

Подул ветер, но лучше не стало. Со стороны Бляхи поднимается кривой столб черного дыма, ниже – пелена пыли.

– Парни, идем в Бляху, – сказал наконец Сказочник, чуть отстав. – Возможно, придется подсобить корешам. Бригада «Дримхорн» – отборные части. Элита. О Стальном Легионе слышали?

– Что это за дрянь еще на нашу голову? – спросил Отвертка.

– Это такая организация, военная там, магическая, хрен ее знает. Средоточие эльфизма, короче, во всех его долбаных аспектах. Белая кость, голубая кровь. Эльфов туда специально отбирают – как лучшие образцы своего народа. Смекаете?

– Ни хрена, – отозвался Ворох.

– Ну и ладно. Главное, помните, что, если угодим в заварушку, с этими эльфюгами расслабляться нельзя. Стальной Легион имеет в своем составе целую армию, она воюет наравне с остальными частями и отличается хорошей выучкой.

– Те, которых мы только что сделали, отличались крайним эльфийским тупизмом. Это все, что я знаю, – хмыкнул Отвертка.

Ворох, Хилый прыснули вполголоса. Гобломант повел головой, нюхая воздух, потом вытянул губы, словно хотел посвистеть, и призвал к руке пернатого шпиона.

– Хорошо, если они все такими будут, – щелкнул зубами Сказочник. – Но рассчитывать особенно не советую. Пора воевать, мужики.

– Миссия, миссия… – проворчал Ворох, дождавшись, пока Сказочник не отойдет подальше к голове их небольшой колонны. – Секретная, тайная… Пропади она пропадом…

– Не зуди, – сказал Хилый. – Начнешь, когда тебе в заднице проделают еще одну дыру. А до того и причин нет для печалей…

– Иди лесом, умник!

Ботаник по своей привычке показывал большие зубы.

Крот отмалчивался, предпочитая наблюдать за Морковкой. Ему пришло в голову, что если она может читать мысли, то, может, он сумеет передать ей послание. Он пробовал, но пока безрезультатно. Не сказать, что послание было тщательно составлено и отредактировано, нет, просто подпех надеялся хотя бы на какой отклик.

По приказу Ржавого гоблины перешли с пешего хода на трусцу. Бежали пригнувшись.

Начинается, подумал Крот, когда взрыв от снаряда поднял землю на пригорке в ста пятидесяти шагах от них.

7

9 июня 1549 года.

Южная Дурландия. Бляха

Дорога к Бляхе изрыта воронками от взрывов. Везде вывороченная земля, разбитые и сгоревшие подводы, тряпье, трупы эльфов. Потерянные каски и разбитое оружие. Осколки от снарядов. Накренившись, наполовину съехав в овраг, стоит эльфийский танк с дырой в борту. С брони свешивается труп перворожденного, без правой руки. Жужжат мухи, ветер треплет темные волосы.

Взяв курс на ближайшие здания, гоблины передвигаются перебежками. С двух сторон дорога перегорожена колючей проволокой. Разрушенные строения наполовину разобраны, и из их обломков возведены баррикады. Здесь никого нет. Это на случай, если придется отступить, – последний рубеж обороны.

С северной стороны городка летят звуки яростной перестрелки.

– Прорыв! – кричит сержант Мыльный. – Идут через центр! – Дальше неразборчиво и в несколько этажей.

И так ясно. Подпехи пробегают через горло, образованное двумя массивами баррикады, – и вот уже сама Бляха.

Город-скелет. Город-призрак. Закопченный. Мертвый. Серость и чернота. С таким Кроту встречаться не приходилось. Он не видит ни одного целого строения. Тут и там пустые зевы окон, нет крыш, они провалились внутрь; улицы завалены обломками камня, разбитыми балками, стеклом, прочим мусором. Много вещей, выброшенных взрывной волной изнутри когда-то жилых помещений. Занавеси, гобелены, ковры втоптаны в грязь. Домашняя утварь, размолотая гоблинскими ботинками.

Разрушенная и покореженная эльфийская архитектура выглядит зловеще. Когда-то здесь стояло селение с гоблинским названием Бляха, но как звали это место эльфы, никто не знает. Крот не встретил ни одного дорожного щита. Здания кажутся какими-то странными. Позже подпех понимает: их возводили на оставшемся гоблинском фундаменте.

Мыльный и Ржавый остановились посовещаться. Горняки, сосредоточившись рядом с ними полукругом, держат оружие наготове, ожидая приказа атаковать.

Сюда долетают шальные гвозди. Взвизгивают и свистят, ударяясь с глухим стуком то в камень, то в дерево.

Эхо от взрывов прокатывается по улицам. Что-то горит. Пыль клубится. Гвоздеметы работают не переставая. Десятая рота в неполном составе старается отбросить эльфов из «Дримхорна». Возможно, подумал Крот, прогноз Мыльного слишком оптимистичный.

Хилый и Крот укрылись за уничтоженной эльфьей пушкой. Ворох заволок рыжую за импровизированную башню, составленную из мебели, покрытую эльфийской резьбой с лиственным орнаментом. Пленница споткнулась на ходу, упала на колени, вскрикнула.

На краю небольшой площади взрывается мина. Каменные осколки мелкой шрапнелью пролетают над гоблинскими головами.

Мыльный берет своих, и они бегут по направлению к центру. Горняки дуют во все лопатки.

Сказочник машет – собраться. Подпехи подтягиваются. Ржавый плюхается рядом с ними.

– Мы занимаем позицию вон в тех зданиях. Ворох, Отвертка, ты направо, крайний дом. Шершень и сержант – налево. Гробовщик со мной. Крот, берешь рыжую, и прячетесь в подвале…

Крот посмотрел, куда указывает лейтенантская длань.

– В бой не вступать. Головой отвечаешь за нее!

– Наконец-то! – Ворох кидает Кроту конец цепи. Морковка сидит на коленях, держась за голову.

– Но лейтенант… я хочу…

– Чего ты хочешь? – рявкнул Ржавый. – Саботировать приказ? Знаешь, что за это бывает? Хочешь?

– Никак нет! – отчеканил Крот. Спорить было бесполезно.

– То-то. Тебе, засранец, поручается самое важное дело, от которого зависит успех этой долбанутой миссии… Все! – Ржавый хлопнул в ладоши. – По местам! Если горняков оттеснят сюда, а это возможно, нам придется пострелять! Гранаты беречь!

– Удачи, брат, – сказал Хилый, толкнув Крота в плечо. – Надеюсь, мы с тобой все-таки начнем изучать эльфийский… Shaen, timae![21]

Морковка подняла голову и удивленно открыла рот.

– Эй, что ты сказал? – крикнул вслед Хилому Крот, но его голос заглушил взрыв мины. На этот раз грохнуло в самой середине. Подпехи, пробегавшие совсем рядом, словно и не обратили внимания.

Бой, судя по грохоту и треску, катился сюда. Оставаться на месте нельзя.

– Идем! Идем же! – прорычал Крот, натягивая цепь. – Зачем ты только свалилась на мою башку?!

Эльфка оттолкнулась грязными, до крови расцарапанными руками от земли и встала на ноги. Ее шатало, но она старалась не отставать от трусившего впереди Крота. Подпех взял слишком большой темп, забыв, что каждый его шаг – это минимум полтора шага пленницы. Охнув, эльфка упала, запнувшись о торчащий из обломка стены кронштейн. Крот обернулся и выругался, брызгая слюной.

С его позиции открывалась панорама ведущей от площади на север улицы. Метрах в двухстах отсюда носились в пыли и дыму чьи-то фигурки. Прорывались вспышки, тускло мелькали трассирующие. Дым коромыслом и пыль столбом. Видимо, эльфы бьют из танков. Остальные подходы к площади пока что пустынны. Один закрыт мотками колючей проволоки и строительным ломом.

Из пылевой завесы вылетают шальные очереди из гвоздемета. Бьются совсем близко от Крота и его «ценного груза». Матерясь, подпех подскакивает к рыжей и одной рукой забрасывает ее себе на плечо. Морковка еле слышно вскрикивает.

– Сейчас тут начнется фестиваль дружбы народов, дорогая, – сказал гоблин, перескакивая через маленькие обломки и перелезая через большие. – И лучше бы нам с тобой в нем не участвовать. Может статься, что твои родственнички и вовсе дадут нам по мордасам, а не хотелось бы!..

Гоблин спрыгнул в большую овальную лужу, подняв фонтаны брызг, и потрусил дальше в убежище. Эльфка на его плече не издавала ни звука.

Дом, который выбрал лейтенант, кажется вполне сохранившимся, но это лишь видимость. Четыре стены, рухнувшая на второй этаж крыша, провал на первый. Огромная куча строительного лома, обгоревшие доски. Фасад издырявлен попаданиями осколков, гвоздей и каменных пуль, оконные рамы словно кто-то изгрыз, кто-то с весьма острыми зубами.

Крот остановился. Легко сказать – дуй в подвал и сиди там. Еще бы этот подвал проклятый найти! Подпех заметался, не представляя, с какой стороны Дети Цветов обычно устраивают входы в подземелье. По всей логике он должен быть на заднем дворе. На внешнюю сторону, на площадь, выходят окна, значит, дверь должна быть на противоположной. Так и оказалось. Крот пробрался через здоровенный навал из камней и понял, что ему весьма повезло. Дверь в подвал вышибло взрывной волной, но не завалило.

– Молись своим эльфийским богам, Морковка. Мы нашли, – сказал гоблин, присаживаясь перед дырой, ведущей в подземелье.

Крот просунул эльфку первой, а потом на четвереньках полез сам. Темнота и сырость, гнилье и плесень. Вроде бы ничего. По крайней мере сухо.

Звуки боя приглушили массы камня. Гоблин сел, отдышался. Потолок подвала, где ему выпрямиться в полный рост не удалось бы при всем желании, остался целым. Здесь стояла старая мебель, стащенная вниз хозяевами, какие-то ящики и гора неописуемого хлама. Оказывается, эльфы не такие уж чистюли и педанты, как принято считать. Бардака у них хватает. Не хуже, чем в любом гоблинском логовище.

Крот посмотрел на рыжую. Она в свою очередь что-то разглядывала в стороне. Одну из стен покрывал шевелящийся ковер из клопов, точно этих насекомых кто-то нарочно согнал сюда со всего города. Мелкие кровососы постоянно передвигались, и в перерывах между разрывами можно было услышать, как вся эта масса издает громкий шелест.

Гоблин выругался. Морковка всхлипнула, приложив ладонь ко рту. Поглядев на нее, Крот ощутил, что в его желудке тоже неладно. Как всякий зеленый, он не прочь иногда закусить насекомым, но клопы… всему же есть предел. Никогда в жизни Крот не видел так много.

Оставалось сплюнуть.

– Лучше займем места в первом ряду, деточка. Ползем.

Он пополз, а Морковка пошла, правда, на нетвердых ногах, – к тому подвальному окну, где обзор был самым свободным. Эльфка села рядом с гоблином. Привалилась к стене плечом, закрыла глаза.

Крот высунул дуло гвоздемета наружу. Вид даже лучше, чем он думал вначале. Будь он снайпером, то здесь была бы отличная позиция для того, чтобы утюжить всю площадь целиком.

Бой подходит ближе. Еще две мины рвутся неподалеку. Эльфы увеличивают дистанцию, зная, что гоблины отходят по главной улице на юг. Заряды ерошат мусорные терриконы, раскидывая повсюду обломки. Крот ругается вполголоса – ни демона не видно. Жаль, нет бинокля.

Угол здания по левой стороне главной улицы отрывается. Пыльной волной он падает на мостовую, где и без того полный бардак. Потом свистит еще один снаряд. Крот уверен, что из танка. На этот раз он грохает где-то слева от дома, где засел подпех с «ценным грузом».

Эльфка, кажется, приходит в себя.

– Ты чего? – спрашивает Крот. Обе руки пленницы, скованные наручниками, тянутся к его ранцу. – Прикончить меня решила?

Морковка смотрит.

– Слушай, как тебя зовут? Зовут как? Не врубаешься?

Пленница качает головой.

– По-моему, ты мне мозги полощешь. И всем нам, включая Гробовщика. А? Нет? Если ты магичка, то, может, понимаешь по-нашему?

Эльфка хмурит брови и кусает покрытые коркой губы. Снова тянет руки к его ранцу, а потом показывает, словно что-то кладет себе в рот.

– Что?

Бой идет у самой площади. Кто-то бешено отстреливается. Орут. В пыли мелькают чьи-то силуэты, даже не поймешь, гоблинские или эльфийские.

Бах – граната! И пронзительный вопль. Затем еще один. Словно кого-то там добивают штыком.

Морковка продолжает свой спектакль.

– Да пропади ты пропадом.

Теперь возле площади стоит дикий гвалт. Гранаты хлопают одна за другой, и слышно, как рычат демоны, работающие внутри танкового двигателя. Траки издают натужный зловещий скрежет, подминая под себя каменные обломки.

Из дыма и пыли выбегают гоблины. Панического бегства нет – зеленые отходят на другие позиции. Прячутся за горами мусора, фрагментами стен, в воронках от взрывов.

Тут музыка боя изменяется. Выстрелы почти смолкают.

Крот смотрит сквозь свою амбразуру. Он ни разу не принимал участие в уличных боях. Взятие эльфьих укреплений на Текучке было совсем другим, непохожим. Понятно, что враг – там, свои – здесь. А на улице, среди развалин? Парни в батальоне говорили: по первости у любого салаги просто крышу относит. Хочется быть сразу в четырех сторонах света, успеть повсюду и всадить пулю в каждого врага. Отсюда и начинается беспорядочная беготня. В итоге какой-нибудь шустрый эльф вальяжно выпускает тебе мозги.

Подпех пробует посчитать горняков. Тринадцать рыл. Остальные где? Их было девяносто с лишним, рота.

Эльфка настойчиво добивалась его внимания. Гоблин посмотрел на нее.

– Да ты жрать хочешь?

Эльфка смотрит.

– Жрать, спрашиваю?

Наверное, поняла по тону и закивала, показывая на свой рот.

– Как бы то ни было, а в няньки я не записывался, – проворчал Крот, снимая ранец и вытаскивая из него сверток с сухпайком. – Держи! Выбирай, что сможешь съесть! Вы-би-рай…

Пленница кивнула и принялась разворачивать обертку грязными дрожащими пальцами. Крот хмуро смотрел искоса.

Первым делом Морковка нашла хлеб. Взяла, разломила квадратный кусок и засунула половинку в рот. Гоблин почти с жалостью поглядел, как жует эта странная пыльная кукла, а потом вернулся к наблюдениям. И все-таки думал о рыжей. Ничего не мог с собой поделать. Может, Хилый и Ворох правы, может, он перешел границу…

Стороны ждут, пока уляжется пыль. По-другому этого не объяснишь. Затихший было танк продолжает путь. В тягучем душном воздухе разносится рокот и скрип, точно трутся друг об друга громадные жернова. Вскоре Крот видит его – тяжелую громаду с длинной мортирой, торчащей из башни-таблетки. Бронированная хрень с эмблемой какой-то танковой дивизии идет на площадь в сопровождении пехоты. Эльфы из «Дримхорна» передвигаются по обеим сторонам от бортов.

– Да они что, думают, наши драпанули, что ли? – бормочет Крот.

К тем тринадцати зеленым присоединилось еще столько же. Где они прятались, подпех не понял. Горняки возникли точно из пыли, из куч обломков, из развороченной брусчатки. Шквал огня из гвоздеметов и карабинов накрывает выдвинувшихся слишком далеко вперед эльфов. Их фигурки падают, корчатся. Каски слетают с голов и катятся, словно бильярдные шары.

Танк разворачивает башню в сторону наибольшего скопления атакующих. Строчит на передней броневой панели гвоздемет с полукруглым шарниром. Зеленые спешно меняют позицию. Отходят, используя любое прикрытие.

Орудие дает залп, корпус танка вздрагивает, будто приседает, сбрасывая с брони и гусениц пыль и комья сухой грязи. Снаряд со свистом рассекает воздух и ввинчивается в брусчатку в основание кучи обломков, выросшей возле здания. Двух гоблинов швыряет взрывной волной, они летят, словно подхваченные ветром тряпки. Один из них врезается в стену, разбрасывая кровь во все стороны. Крот уже видел такое на берегу Текучки.

Столп пыли клубится, застилая обзор. Эльфы отступают в обратном направлении, беспорядочно паля. Их забрасывают гранатами. Взрывы хлопают, словно громадные петарды. Сквозь грохот слышится крик. Крот еле успевает следить за происходящим.

Танк вновь поворачивает башню, а механик-водитель дает задний ход. Махина рычит. Крот чувствует, как вибрирует земля, – даже на своем месте, за тридцать метров от него. И тут с верхнего этажа здания справа кто-то из зеленых пускает противотанковый файрбол. Заряд попадает в махину позади башни. Металл стонет и расползается в яркой вспышке.

Танк останавливается. Второй выстрел бьет по самой верхушке башни, по люку, из которого пытается вылезти командир экипажа. Броня прогибается внутрь, ломается, плавится, разлетается кусками. Откуда-то появляется гоблин, несущий трубку базуки на плече. Не обращая внимания на гвозди, роющие землю под его ногами, подбегает к танку спереди и всаживает третий файрбол в район смотровой щели механика-водителя. Пластины покрытой камуфляжем брони отгибает в разные стороны, танк вздрагивает; внутри вспыхивает пожар, из пробоины валит дым и выглядывают языки пламени. Непонятно, каким образом, но из нее вдруг вылезает эльф. Но даже для него это отверстие, раскаленное по краям, мало. Горя, утопая руками в мягком рдеющем металле, он тем не менее продолжает выбираться наружу. Над полем боя летит его непрекращающийся тонкий дребезжащий вопль. Гоблин, подбивший танк, вынимает пистолет, но так и не делает ни единого выстрела. Просто смотрит, как, теряя фрагменты уже обугленной плоти, танкист выпадает из дыры и некоторое время еще дергается.

Морковка отворачивается от окна. К этому времени она успела съесть три куска хлеба и кусок колбасы. Крот ждет. Ничего не происходит. Рыжей удается удержать съеденное в себе.

Бой продолжается, но теперь, кажется, перворожденные отступают. Шум отдаляется от площади на север.

* * *

Сказочник выглядывает из круглого отверстия в стене, образованного давним попадание снаряда. С высоты второго этажа ему видны мечущиеся внизу фигурки эльфов и горящий танк. Двигатель ударом сверху разбит вдребезги, верхушка башни превратилась в полурасплавленное металлическое месиво.

– Подбит! – орет сержант во всю глотку. Внизу, в самой гуще, рвутся гранаты. Горняки и подпехи швыряют ими из окон и проломов в стенах, тут же меняют позиции, стреляя на ходу.

Маневр ложного отхода сработал. Эльфы из «Дримхорна» поддались на уловку и продвинулись к площади непозволительно далеко. Легионеры попали в западню. Вышел из строя уже второй танк. Первый дымился в сорока метрах позади, возле рубежа, который горняки занимали в начале прорыва. Там была жесткая атака, с двумя рукопашными. Обе захлебнулись. Эльфюги не рассчитали сил, но на том плацдарме им повезло больше. Противник установил в районе разрушенного храма Лутиэн два крупнокалиберных гвоздемета и принялся утюжить гоблинские позиции.

Потеряв семерых, зеленые оставили перекресток и отошли к домам. Бойцы десятой роты вели основной бой, подпехи Ржавого ждали их в районе площади и свежими силами навалились на перворожденных, как только те выскочили на условную линию. Все, кажется, прошло как по маслу.

Эльфы драпали на юг под шквальным огнем. Потом сообразили, что дуть по прямой совершенно необязательно, если кругом бесконечные лабиринты, образуемые развалинами.

«Чего и следовало ожидать, – подумал Сказочник. – Тут не меньше трех взводов. Как бы не обошли!»

Бой с этой минуты стал напоминать пожар в публичном доме. Такое Сказочник уже видел. Когда противники сходятся нос к носу в узких извилистых пространствах, довольно трудно следовать какому-либо плану.

* * *

Шершень отскакивает от оконного проема. Внизу лопаются гранаты. Ор стоит до небес. Воздух секут гвозди и осколки.

Подпех перезаряжает гвоздемет и смотрит на сержанта.

– Попробуем пробиться к своим, – говорит Сказочник, дергая затвор.

– Ага.

Вниз по разбитой лестнице. Оказаться в комнате, которая была в прошлом гостиной, прыгнуть в пролом в стене. Трое эльфов, пригнувшись, трусят метрах в пяти от Шершня и Сказочника. Открыть огонь. Перворожденные падают без единого крика. Прихрамывая, сержант бежит вдоль стены. Враг может появиться из любой проклятой вонючей дыры. Шершень дергается на каждую тень, но как-то держит себя в руках. Справа, за руинами зданий, идет бой. Наперерез гоблинам бегут другие перворожденные – отступают по флангу, спасаясь от выдавливающих их с главной улицы горняков.

Противники бросаются в разные стороны, скользя по обломкам и паля наугад. Сказочник падает на задницу, стреляя перед собой. Глаз улавливает кувыркающуюся в воздухе гранату. Деревянная рукоять с шарообразным навершием падает рядом с его бедром. Гоблин машинально хватает ее и возвращает отправителю. Эльф делает сальто-мортале; словно джинн в облаке волшебного дыма, взлетает в воздух.

Вокруг Сказочника все кипит. Свистящая сталь заполняет воздух.

Гоблин скатывается по мусору, глотая клубы густой пыли. Вокруг стрельба, а он даже не видит, кто и где давит на спусковой крючок.

Цел. Пока что.

– Шершень!

Тот не отзывается. Бах! Еще одна граната рявкает в непосредственной близости от Сказочника. Осколки дерут брезент ранца, но не его, пока не его.

Кто знает, думает сержант, может, Шершня уже порвало. Не видать нам медикуса, как своих ушей…

Впереди и справа ломким голосом орет эльф. Самое скверное – не от боли. Гад отдает приказания. Это значит, что Сказочнику тут вовсе не место. Сейчас его прикончат к едрене фене.

Бежать! Встать под защитой пыли и едкого дыма и драпать в первом попавшемся направлении. Сказочник несется, не разбирая дороги. Длинными скачками. Ему кажется, что сам город пролетает у него под ногами. Эльфы кричат позади. Стреляют. Прыгнуть через арку, потом вдоль стены, чувствуя, как мелкая каменная крошка кусает правую щеку и скользит по каске.

Резкая смена дня и ночи. Нет, так не бывает. Просто исчезла пылевая завеса. Не обращая внимания на боль в ноге, сержант не сбавляет темпа. Оказывается, ему удалось сделать крюк и снова выйти к главной улице, но южнее.

Трое горняков сидят у остатков стены и постреливают по улице.

– Сержант! Сержант, стойте!

Сказочника хватают за плечи. Он рычит, но на него наваливаются все втроем.

– Эльфюги отступают. А если выскочите туда, то попадете под раздачу!.. – заорали в ухо. – Ваш кудесник что-то там творит.

Гвозди делают свое дело, проносясь над головами зеленых. Сказочник садится, бьет себя по каске, пытаясь поставить соображалку на место, потом отползает к стене. Видно северную часть улицы, а если выглянуть, выворачивая шею налево, то – южное направление.

Полтора десятка эльфов, стреляя во все стороны, отходят к позициям, ранее отвоеванным у гоблинов. Сверху их окучивает установленный на верхнем этаже гвоздемет.

Сказочник осклабился, сплевывая пыль, забившую рот. Точка обстрела была не слишком удачной, поэтому зеленые смогли зацепить только двоих, да и то один отделался лишь ранением в плечо.

Гвоздемет замолчал, и перворожденные, пользуясь передышкой, рванули на юг по главной улице. Гоблины высовывались то тут, то там и угощали их очередями и одиночными выстрелами. Завалили еще двоих. Сказочник прислушался. Через дорогу, за домами кипела схватка. Видимо, там пытался уйти другой отряд, но напоролся на разъяренных подпехов.

Добежав до перекрестка, эльфы остановились. Им пришлось. Сказочник не сразу заметил, как в воздухе повисла еле заметная серебристая дымка, пронизанная тонкими зеленоватыми линиями, которые двигались плавно и словно танцевали. Как волосы в воде, подумал Сказочник. А через мгновенье эльфы, угодившие, словно мухи в паутину, в это серебристо-зеленое нечто, начали дико кричать. За домами еще шла схватка, но на главной улице выстрелы прекратились. Гоблинские головы высовывались отовсюду, чтобы посмотреть на спектакль.

Рядовой из Четвертой Горной – со снайперской винтовкой – сдвинул каску на затылок.

– Не хило. Очень даже. Сержант, у вас все гобломанты такие?

– Примерно, – прохрипел тот.

– А у нас только и могут, что зелья варить да бормотать всякую абракадабру…

– Гляньте, просто сказка. Эти нити их пронзают, как шпаги. Со всех сторон… а потом обвивают, как… а хрен знает…

Эльфы кричали и извивались, словно их дергали за невидимые веревки. Никто не ушел. Надрывая голосовые связки, перворожденные в конце концов начинали харкать кровью, визжать, рвать себе горла, в то время как зеленые нити забирались им под одежду и хозяйничали, как хотели.

Сказочник видел, как кожа эльфов съеживается, морщится, собирается пучками, слезает с мяса, как брызжет кровь.

– Гробовщик перестарался, – сказал он. – У этого чокнутого совсем чердак поехал!..

– Гробовщик? – спросил горняк со снайперской винтовкой. – Имечко в самый раз.

К этому времени все закончилось. Эльфы – то, что от них осталось, – лежали в скрюченных позах. Серебристое сияние с зелеными живыми нитями погасло, в воздухе остался только запах, напоминающий цветочный, но его быстро заглушили гарь, запах крови и мертвечины.

Сказочник прислушался. На соседних улицах Бляхи эльфы все еще оказывали сопротивление. Одна за другой бахали мины. Горняк со снайперкой заверил, что это свои.

Главная улица оказалась свободной, зеленые шли по ней, не пригибаясь. Сказочник искал подпехов, но пока не видел ни Ржавого, ни других. И Шершень как в воду канул.

Сказочник потер лицо. «Надо бы вернуться туда, где я его видел в последний раз. Холерская доля, а ведь парнишка и повоевать не успел…»

Повсюду эльфьи трупы. Бригада «Дримхорн». Крутые из крутых. Сверхобученные. Элита.

Сейчас эта элита засранная лежит в пыли с вывернутыми кишками. Сказочник пнул эльфью каску, покрытую камуфляжной тканью. Были бы крутыми, так не полезли бы в ловушку с такой охотцей…

Справа и впереди, близко, закашляли выстрелы. Сказочник махнул рядовым и побежал, укрываясь в тени домов, в направлении звука. Не успел – услышал громкое рычание, глухие удары, звон и дикие крики. Не гоблинские.

Горняки во главе со Сказочником доскакали до угла. В широком переулке только что закончилась рукопашная. Зеленые с гоготом добивали легионеров прикладами, ножами, штыками.

Оставшаяся группа перворожденных смогла добраться до перекрестка и занималась тем, что лезла через проволочные заграждения. Из окна третьего этажа снова заговорил гвоздемет. Эльфы бежали на север, в сторону руин храма Лутиэн на краю Бляхи. Многих доставали гвозди, и они валились на всем скаку, поднимая облачка пыли.

Прорыв не удался. Гоблины в очередной раз удержали городок. Во всяком случае то, что от него осталось.

– Там все чисто! – сказал горняк, махнув рукой на восток. – Мы перегородили куклам дорогу, так они двинули сюда и попались.

– Ага… Славная драчка сегодня была. До чего ж хорошо!..

Из проулка на главную вышел, широко ступая, покрытый грязью и кровью Отвертка. Рот до ушей, клыки сверкают. В таком виде подпех кажется еще больше, прямо великаном. Эпической фигурой вроде тех, что населяли традиционный гоблинский фольклор и древние мифы.

В левой руке Отвертка держал за волосы отрезанную голову эльфа, в правой – карабин.

– За каким лешим тебе это надо, брат? – спрашивает горняк, закуривая и кивая на трофей с разверстым в крике ртом. Изо рта еще капает кровь.

Сказочник заметил, что оба глаза у легионера выдавлены. Сам он такие вещи не слишком любил. Прикончил врага – и баста, с него хватит. Сами эльфюги, как говорят, больше любят такие штуки-дрюки.

– Засушу, – улыбается Отвертка. – И посылочкой домой. Пусть посмотрят корешки на вырубке, чем я на каникулах занимаюсь…

– Это каникулы для тебя, что ли? А, подпех? – смеется гоблин, сидящий спиной к кирпичной стене.

– А то! Самые что ни на есть!

Кладка покрывается цепочкой взрывов от попаданий зарядов крупного калибра. Дюбели с яростным визгом выколупывают из стены каменную крошку. Голова гоблина, который только что спрашивал у Отвертки про каникулы, лопается, и ее остатки падают в сторону, само же тело остается сидеть.

Сказочник бросается ничком на землю, успевая заметить, как зеленые раскатываются в разные стороны. Кто-то успевает убраться с места обстрела на карачках. Сам Отвертка оседает на левую ногу, в которую только что вонзилась горячая сталь. Гигант выпускает голову-трофей из пальцев и тяжело плюхается на локоть. Рот подпеха разинут, но из него не доносится ни звука. Дюбеля вспахивают куртку у него на груди, а следом – Сказочник видит это с земли – из горла Отвертки вырывается густой фонтан крови…

* * *

Жар от открытого очага наполняет комнату с низким потолком и земляным полом. Возле огня присела гоблинша с длинными волосами, закрывающими лицо. Помешивает что-то в пузатом котелке, произносит непонятные слова. Угольки потрескивают в унисон ее медленной тягучей речи.

Ведьма откладывает длинную деревянную ложку, добавляет в котел каких-то снадобий из холщовых мешочков. Густой запах зелья носится в горячем воздухе.

– Неуязвим будешь. Ни сталь, ни хворь не коснутся тебя. Силой отличишься среди прочих братьев. Однажды пойдешь на войну. Смерть будет ходить за тобой, но не найдет и не схватит. Быстрым волком, стремительным соколом уйдешь от нее. Так будет, мой сын…

Маленький гоблин лежит на квадратном куске тряпицы, бессмысленно хлопает глазенками. Склонившееся над ним потное лицо матери заполняет собой всю вселенную. Гоблин улыбается. И смеется, открывая еще беззубый рот, когда громадные руки гладят его кожу. Руки пахнут снадобьем из котелка. Гоблинша вымачивает их в еще горячем растворе и обмазывает младенца с ног до головы.

– Пусть заговор мой станет прочнее стали и камня. Свирепей, чем голодный тигр. Справедливей, чем любой судья. Пусть благословят его боги и духи… Да будет так. Да обманет он смерть. Да будет так.

Зачерпнув из котла в деревянную чашку порцию зелья, ведьма поит им своего отпрыска. С непривычки тот кашляет, протестующе попискивая, но мать только улыбается. Затем берет младенца и прижимает к себе. Ее колыбельная больше походит на сложное заклинание-песню.

И тот, которого позже назовут Отверткой, сладко засыпает под этот неспешный ритм, опускающиеся и поднимающиеся волны звука, под стук материнского сердца.

Неуязвимый. Заговоренный.

* * *

– Врача! – грохочет Сказочник. – Есть у вас тут врач?!

Тяжелые дюбеля утюжат стену еще несколько секунд. Выстрелами от развалин храма Лутиэн накрывает всю ширину улицы.

На крик Сказочника никто не отзывается. Он лежит в самой зоне обстрела рядом с истекающим кровью Отверткой. Где-то в отдалении смачно матерятся. Далекий голос вопит, чтобы, мать вашу, позвали сержанта Медовуху. Сказочник понятия не имеет, кто здесь командует десятой ротой.

Тяжелый гвоздемет затих. Несколько минут ему отвечали яростным потоком стали гоблины, укрепившиеся на разных точках. Эльфы в храме огрызались в ответ.

Оглядевшись, Сказочник понял, что горняки, которых выстрелы застигли врасплох, в большинстве случаев мертвы. Повезло только ему и рядовому с кривым вмятым носом. Его туша валялась неподалеку. Гоблин держался за ногу и бешено вращал глазами.

Значит, жить будет, подумал Сказочник, вцепляясь в куртку Отвертки. Пока то да се, надо оттащить его к зданиям.

Сержант делает отчаянное усилие. Дюбеля взрывают строительный лом справа и слева от него.

– Эй, парнишка, ты ж у нас неуязвимый! – бормочет Сказочник. – Нечего дурака валять! Очухивайся! Или ты все наврал, дубина стоеросовая?

У Отвертки много крови, слишком много. Подпех сипло дышит. Легкие определенно пробиты. Откуда-то из груди вырывается звук, какой бывает, когда воздух выходит из воздушного шара.

Кто-то чешет сюда. Сказочник поднимает голову. Ворох и Шершень, все сплошь покрытые пылью, вцепились в раненого и поволокли.

«Живой костоправ… а я уж думал, каюк доблестному освободителю», – думает Сказочник, поднимаясь сначала на четвереньки, потом на ноги. Прихрамывая, трусит в укрытие и через несколько мгновений валится за проломом в стене. В обратном направлении проносятся два солдата из десятой. Они вытаскивает из зоны обстрела солдата, которому прострелили ногу, и исчезают с ним на противоположной стороне улицы.

Сидящий на втором этаже рядовой высовывает голову в дыру. Прямо под ним суетятся, ругаются, пытаются действовать по инструкции Шершень и подпехи. Эскулап руководит операцией, но кровь из громадного подпеха все течет, впитываясь в пыль и грязь. Раненый почти перестал шевелиться. Пасть раскрыта, глаза уставились вверх. Подбородок, шея, грудь, живот – все в темно-багровом. Плоть на груди напоминает фарш, который перемололи вместе с костями.

Ворох поднимается и с гвоздеметом в руке отступает в сторону. Хилый забился в угол, сел на корточки. Он участвовал в той же рукопашной, что и Отвертка, поэтому весь покрыт вражьей кровью. Вспомнив, что сквозь очки теперь мало что видно, Хилый принялся протирать их. Губы у ботаника дрожали. Он наделся, что этого не видно в тени.

– Надо было Гробовщика позвать! – рычит Сказочник, вскакивая и хватая от души каской по стене.

С севера доносятся взрывы, в густом предгрозовом воздухе свистят снаряды. Вдалеке грохот. Похоже, что-то рушится.

– Что там? – Ворох поднимает голову к солдату, наблюдающему со второго этажа.

– Наши орудия восточной стороны. Бьют по храму. Мы думали, что сумели загасить «эльронды» ихние, но один, видать, остался. И куклы до него добрались.

Сказочник сплюнул, садясь на обломок стены. В разрушенном доме появляется Ржавый в сопровождении Гробовщика. Оба похожи на восставших мертвецов. Гобломант, который, как показалось Сказочнику, светился темно-оранжевым, посмотрел на Отвертку.

– Легкие разорваны, – сказал Шершень, глядя то на него, то на Ржавого. Словно извинялся эскулап. – Всмятку! Сердце наверняка тоже… Как вообще он не умер на месте… это ж… хрен его знает! Там ничего нет целого, в груди-то у него…

– Ладно, – ответил лейтенант.

– Готово, храм разрушен. – Гоблин из десятой роты спустился со второго этажа по полуразваленной лестнице. – Теперь эти твари заткнулись насовсем.

На него никто не обратил внимания. Горняк привалился к стене, чтобы не лезть не в свое дело. Подпехи только что потеряли своего. Причем в бою, в котором участвовать были не обязаны.

Гробовщик присел возле мертвеца, провел рукой над его грудью, потом головой.

– Не ушел от смерти? – спросил гобломант.

– Нет. Достала меня, сука… – Губы Отвертки шевелятся, глаза смотрят на чародея.

Правда, никто, кроме Гробовщика, этого не видит. Для них здоровяк мертв. Просто-напросто.

– Обидно… не увижу я Крутизны, по улицам ее не погуляю… – сказал Отвертка. – Дерьмово.

– Нет такого заговора, чтобы смерть обмануть. Ты можешь бегать от нее, но она все одно достанет, брат. Твоя мать лишь отсрочила день и час… Не думай об этом. Просто уходи. Видишь тропу?

Отвертка улыбнулся.

– Да. Она самая. Да это не тропа, а целая дорога… ровная. Идти легко опять же…

– Я знаю, – ответил Гробовщик.

– Ты видел?

– Видел. Прощай, брат.

Гобломант провел рукой над лицом Отвертки. Подпех ушел. Для чародея он тоже был всего лишь трупом.

– Это все из-за этой грязной эльфьей суки, – сказала Ворох. Подпехи повернулись к нему. – Не так, что ли? Не пойди мы сюда…

– Я принимал решение, боец, – напомнил Ржавый.

– Все равно! Мы вышли из лагеря из-за нее, и здесь нас бы не было… Кто будет следующим? Знаете? Может, Гробовщик знает?

Гобломант встал с колен. Выглядел он хуже некуда. Физиономия из зеленой превратилась в серо-черную. На вопрос Вороха, явно риторический, чародей отвечать не собирался. Он просто отошел к стене, сел и прислонился к ней, закрывая глаза.

– Зачем все? – спросил Ворох.

– Парень, закрой рот, – посоветовал Сказочник.

– Мы все из-за нее сдохнем, – сел на своего конька подпех.

– Сколько можно гундеть, придурок? – спросил Шершень. – Думаешь, тебе хуже всего здесь? Гоблин ты или дерьмо собачье, прилипшее к ботинку?

– А ты, недопырок, заткнись!.. Не тебе судить…

Ржавый вытащил из набедренной кобуры пистолет, взвел курок и направил его на Вороха. Спокойно, словно намеревался высморкаться.

Гоблин из Четвертой Горной выругался.

– Рядовой, вас не устраивает отданный вам приказ? – спросил лейтенант, глядя на подпеха через мушку прицела. Пожалуй, никто здесь не сомневался, что Ржавый способен нажать на спусковой крючок. – Вы имеете что-то возразить по существу или намерены долго и нудно размазывать сопли, оплакивая свою драгоценную шкуру?

– Что? – скривился Ворох.

– Ты слышал! – проревел Ржавый. – Я не собираюсь слушать твое говенное стенание! Оно не согласуется с нашими целями и задачами, более того – оно мешает. И начинает пованивать пораженчеством и саботажем, кое в военное время, согласно Артикулу Армии Освобождения, карается расстрелом. Как старший офицер я имею право выбить твои мозги прямой сейчас, рядовой. Что ты об этом думаешь, Ворох?

Ворох молчал. Его взгляд скользнул в сторону в поисках поддержки, но встретил лишь пустоту. Подпехи даже не смотрели на него, словно все уже состоялось и он отправился следом за Отверткой – но уже как предатель, а не герой.

– Я не люблю принимать неправильные решения, боец, – оскалил клыки Ржавый. – И начинаю подозревать, что, взяв тебя в отряд, сделал именно это. Ошибся. Даю тебе минуту на размышление, Ворох. Либо ты перестаешь мямлить и разрушать боевой дух подразделения, либо я вершу праведный суд здесь и сейчас! Думаю, твои товарищи по оружию согласятся со мной, если я нажму на курок. Никто не возражает?

Гоблины молчали.

– Верно. Молчание – знак согласия. Ну так что, Ворох? Будешь ли ты и дальше сыпать мрачными пророчествами и подвергать сомнению важность нашей работы или нет?

У подпеха дернулась щека. Он не сомневался, что Ржавый исполнит угрозу. Эта маска из грязи и крови, маска, на которой горят адовым светом черные глаза, не может врать.

– Не буду, – сказал Ворох.

– Что не будешь? – рявкнул лейтенант.

– Никаких мрачных пророчеств. Никаких сомнений.

Ржавый широко улыбнулся и выпустил воздух сквозь частокол зубов. В течение целой минуты он не опускал пистолета, но наконец его ярость потухла, оставив тлеющие угли. Лейтенант убрал оружие обратно в кобуру.

– В таком случае слушаем мою команду. Похороните Отвертку. Даю вам час, потом уходим. И кто-нибудь – приволоките сюда Крота и его подружку.

Лейтенант вышел на улицу, оставив гоблинов в напряженной тишине. Рядовой из Четвертой Горной, ставший свидетелем этой сцены, отбросил окурок.

– Хоть бы дождь пошел, что ли?

Сказочник поднял на него глаза. Только сейчас он заметил, как стало тихо в разгромленном городе. Ветер, правда, завывал в развалинах, и перекрикивались в отдалении горняки, но все равно – сержанту почудилось, что он оказался на кладбище.

– Не спим, парни, – сказал Сказочник. – У нас всех фиговое настроение. Мы победили, но потеряли собрата. Но подумайте, скольких ребят лишились наши корешки из Горной. Это война… Найдите для Отвертки хорошее место – за пределами города. Ворох, не стой столбом! Если так будешь и дальше, я сам тебя пристрелю где-нибудь в тихом уголке! Ворох, Хилый, Гробовщик! Работа ждет! Шершень, иди за мной – разговор есть!

Хилый первым вылез из своего угла и взялся за Отвертку; к нему присоединился Ворох, а только потом еле ворочающий ноги Гробовщик.

Никто ничего не говорил.

* * *

– Неважно выглядит, сержант, – сказал Шершень, разглядывая ногу Сказочника.

– Давай, костоправ, выкладывай как есть. Что там? Долго я еще протяну?

Санитар повел плечами.

– Если немедленно не сделать операцию, заражение пойдет дальше. А там лишитесь ноги.

– Так что это? Неужели Ресница провалил экзамен? Хреново сделал?

– Нет. Просто, скорее всего, в рану проникла не только грязь…

– Не тяни душу! – проворчал Сказочник.

Хотя они и отошли на приличное расстояние, спрятавшись в развалинах, но гоблин боялся, что кого-нибудь нелегкая сюда все-таки принесет.

– Некрофора, – сказал Шершень.

– Эта дрянь откуда?

– Поле боя… не знаю… я только санитар… костоправ. Вам надо спросить у Гробовщика.

– Проклятье…

– Некрофора, она не только в точках выброса Силы. В почве ее тоже может быть много. А в районе боевых действий это все равно, что столбняк. Это открыли недавно. И потом – почти все чары массового поражения конструируются с ее помощью, – сказал Шершень. – Поглядите на края раны. Кожа темнеет.

– И чем это грозит? Гангреной?

– Мумификацией. Видели когда-нибудь пораженного некрофорой?

– На картинках.

– Гоблин, человек, эльф, все равно, превращаются в мумию. Сопровождается это болями, нарастающей слабостью, высушкой тканей, дезориентацией. В конце концов наступает безумие. Но к тому времени пациент уже перестает быть самим собой и даже просто живым существом в нормальном понимании. Это скелет и плоть – давно омертвевшие…

– Живой мертвец? Зомби?

– Так называют их в простонародье. Но вы правы. Вы умираете, но как бы продолжаете жить. Что-то там связано с переходом в иное состояние бытия, с мраком, ужасом, с холодом, идущим из глубин льдистого Йотуна… Я не маг. А поражение некрофорой – это магия… Тех, кто превратился в ходячего мертвеца, могут успокоить лишь чары. Или огонь. Огонь предпочтительней, потому что только пламя способно уничтожить эту заразу.

Сказочник открыл флягу, отпил.

– Так сколько мне осталось?

– Не знаю, сержант. Операция могла бы спасти ногу. Иссечение пораженной плоти… здесь и здесь… Большое количество эликсиров для очистки крови. Магическая блокировка сознания… Могу, впрочем, и ошибаться…

– Вот повезло, – проворчал Сказочник. – Вот так повезло…

У него не было желания даже ругаться. Только усталость. Громадный ком усталости, который стремился придавить его к земле.

– Надо звать Гробовщика…

Сказочник улыбнулся. У гобломанта такое двусмысленное имя, что в такой ситуации оно звучит двусмысленней вдвойне.

– С ним я поговорю. А ты бы смог сделать операцию сам, Шершень?

Санитар почесал лоб.

– Не знаю. Никогда не делал. Я ведь и до фельдшера недотягиваю. К тому же… нет, один вряд ли.

– А если Гробовщик согласиться взять на себя чародейскую часть работы?

– Может быть, тогда. Хотя было бы лучше отправить вас немедленно в тыл, в госпиталь.

Сержант качнул большой тяжелой головой.

– Я ни разу там не был. Госпиталь – это для слабаков и симулянтов. Говорят, что среди наших зеленых таких раз два и обчелся. И если тебя не разорвало на кусочки, тебе нечего делать под сводами медицинской палатки…

– Это неверно, сержант. Поверьте. Там все по-другому, – сказал Шершень.

– Да шучу я. Но в госпиталь не отправлюсь. Может, я стал таким же фаталистом, как Гробовщик и Ворох. Пес его знает. Когда приходишь в Злоговар воевать, то знаешь, что должен посвящать этому каждую минуту.

– Да, нам говорили в учебном корпусе.

Шершень смотрел на Сказочника разноцветными глазами. Иногда сержанта так сильно тянуло на сантименты, что самому становилось тошно. Он слишком долго воюет – наверное, в этом все дело. Со временем тело покрывается каменными латами, но твое нутро размягчается. Стоит появиться небольшой щели в сплошном панцире, как мягкое и нежное мясо отзывается болью. Сказочник считал, что это недостойно бывалого вояки. Но что поделать со страхом смерти? Сейчас она смотрела на него разноцветными глазами Шершня – черным и серым. Она уже отмеряет длинной шерстяной нитью – точно богиня судьбы – его дни, часы и минуты. Скорее всего, госпиталь не поможет. Некрофора сожрет его с потрохами, превратит в мумию, в зловонное двигающееся месиво костей и гнилого мяса.

Позорный и бесславный конец для воина.

– Не думай, что я боюсь, брат, – сказал сержант. – Приказ и долг важнее. Я достаточно повоевал, чтобы понимать, где расставлять эти штуки… приоритеты, что ли. Меня интересует только одно: как долго я смогу быть полезным делу Реконкисты…

– Я не могу вам дать никаких сроков, – сказал Шершень. – Продолжайте делать то, что вам прописал Ресница. Сейчас я вам сделаю новую повязку. Вероятно, мазь и снадобья замедляют рост болезни. Но если Гробовщик согласится, я сделаю операцию.

– Ладно, костоправ… поживем – увидим… Делай повязку, только быстро. И кстати, никому ни слова.

Шершень вытащил из своей медицинской сумки целый ворох принадлежностей и начал лихо обрабатывать и забинтовывать рану. Еще он выдал Сказочнику болеутоляющую таблетку, после которой нога едва ли не чудесным образом стала как новенькая. Так что о своей проблеме сержант смог забыть по крайней мере на несколько часов.

* * *

Лейтенант Ржавый и сержант Медовуха, принявший командование десятой ротой после смерти старшего офицера, миновали перекресток, на котором недавно шел бой. Первый подбитый эльфийский танк стоял прямо посередине, дымящийся, покрытый копотью. Трупы перворожденных были повсюду. Тут же валялось оружие, каски, обмундирование. Зеленые успели оттащить своих погибших в сторону. Дымились прилегающие к перекрестку здания, деревянные ежи, к которым крепилась колючая проволока, торчали, словно кривые пальцы.

Под ногами хрустела каменная крошка. Порыв ветра бросил в лица гоблинам волну удушливого дыма. Из нутра горящего танка доносилась вонь паленой плоти.

– Документы и карты я вам оставляю, – сказал Ржавый, поправляя на плече гвоздемет. – У вас есть связь со штабом. Передайте данные им. Может статься, до Окрошки наш взвод не доберется. Тогда сведения пропадут…

Медовуха взял свернутые в рулон бумаги.

– Если у вас есть боец, который читает по-эльфьи, вы без проблем переведете их писульки.

– Да. Где-то был, – отозвался сержант. – Если не прикончили сегодня.

– Куда идем-то?..

– Хочу кое-что вам показать. Не знаю, видели ли вы такое… Там. – Горняк указал на здание, второе от перекрестка с северной стороны. Некогда большой двухэтажный дом с каменной оградой, приличным садиком, скульптурами, резьбой. Сейчас все это превратилось в серо-черные руины; гоблины спокойно вошли через здоровенный пролом в стене. Прямо за ним была наполненная дождевой водой воронка от попадания авиабомбы.

Гоблины обошли ее, направляясь к большому полуразрушенному сараю в дальнем конце сада. От деревьев и кустарников тут мало что осталось. Их словно испепелил мощный поток огня. Статуи превратились в мраморное крошево, иссеченные осколками и ударами гвоздей постаменты напомнили Ржавому разрушенные зубы.

Такое лейтенант видел уже много раз, и в Злоговаре в том числе. Здесь жила эльфийская знать. Вычурная отделка, сам способ строительства, кладка, черепица – чистой воды новозлоговарский стиль, о котором Ржавому случайно довелось читать. Когда-то здесь стояли совсем другие дома. Те самые, которые составляли поселение с незатейливым названием Бляха. И не было здесь ажурных балок, галерей, куполов, а только крепкое бревно и мощный камень. Лейтенант пытался увидеть в этой мешанине обломков хоть какие-то намеки на прежние времена, кроме фундамента, но безуспешно. И подумал, что долго еще придется после победы выгребать из Злоговара эльфийский мусор.

Сержант привел его под дырявую крышу сарая. В полумраке смердело мертвечиной, да так, что даже бывалый лейтенант ощутил, как вонь щекочет ему ноздри и раздражает желудок.

– Мы нашли их после того, как закончили зачистку города. Эльфюги сопротивлялись, но из этого дома мы их вышибли быстро, – сказал Медовуха, останавливаясь возле источника вони. – Однако думаю, это сотворили не солдаты. Хозяева дома, когда бежали…

Сержант присел на корточки и отбросил угол грязного брезента. Мухи взвились тучами и загудели. Медовуха выругался, отскакивая.

Ржавый смотрел. Он насчитал десять трупов, причем некоторые из них были детскими. Из-под брезента выглядывали грязные ноги, в основном босые.

– Кто это? Эльфы? Гражданские?

– Ах… сгнили, не видно… Люди это, – ответил Медовуха.

Ржавый открыл рот.

– Люди? Какого лешего они тут делали?

– Их рабы. У всех клейма на запястьях. Не могли взять их с собой во время бегства и перерезали глотки. Правда, те двое с краю застрелены в затылок.

Лейтенант выругался, подошел к брезенту с другой стороны и, жмурясь, оттащил его в сторону. Трупы были почерневшими, покрытыми плесенью, с зелеными пятнами.

– Никогда не слышал, чтобы эльфюги рабов держали, – сказал Ржавый.

Два мертвеца явно недотягивали до совершеннолетия, как это принято у людей. Причем одна девочка очень даже сильно. Она лежала, откинув голову, возле мужчины с босыми ногами. Сильно откинув голову – кто-то разрезал ей горло от уха до уха и словно нарочно дожидался, когда вытечет вся кровь. Мухи легионами ползали по ране, внутри и по краям.

– Твою мать, – сказал Ржавый. – Вот же ублюдки! Почему ж было не отпустить их на все четыре стороны? И эта мразь называет себя воплощением этого дерьма… как бишь его – красоты, добра и гармонии, что ли?..

Медовуха пожал плечами.

– Их не здесь убили. Трупы лежали по всему дому. Кто-то в подвале. Эта девочка в восточном крыле, где прислуга жила. Это вот, кажется, ее мать. Обеих оставили на полу. Причем там были чемоданы с вещами…

– Чемоданы?

– Ну чемоданы, тюки. Сначала рабов собирались взять с собой, потом, видимо, передумали.

Гоблин смотрел. Вряд ли кого-то можно было опознать. Разложение сделало свое дело и не намерено было останавливаться. Трупы скалились, застыв в разных позах. Одежда и волосы спеклись от крови и стояли колтуном. Видимо, многие сопротивлялись убийцам – были и другие раны, помимо перерезанных глоток. На оголившемся животе одного парня виднелись разрезы и гематомы. Там, где кожа еще не почернела от гниения.

– Почему не похоронили? – спросил Ржавый, возвращая брезент на место. – Можно было сжечь.

– Мы передали в штаб, но нам сообщили, чтобы мы ничего не делали. Дескать, должны следователи из СМЕРШа приехать. Компромат на эльфюг вроде бы сейчас собирают… а это вот жертвы преступления. Но пока сюда никто не едет – ни подкрепления, ни спецов. Придется, видимо, их закопать, иначе зараза пойти может… Ну и вонь! А нам говорили, что в Злоговаре люди не живут.

– Они и не живут… свободно, – сказал Ржавый. – Видимо, они здесь только в качестве рабов.

Гоблины вышли из сарая. Душный тяжелый воздух показался им чем-то божественным.

В тот же момент сверкнула молния на все небо и началась гроза.

– Наконец-то. Хоть что-то очистит этот свинарник, – проворчал Медовуха, снимая каску и подставляя голову под удары тяжелых водяных струй.

– Вряд ли, – ответил Ржавый, глядя, как все нарастающий ливень заполняет собой руины Бляхи. Ближайшие дома уже скрылись за серой водяной пеленой. По грязной земле побежали мутные потоки. Зашумело, словно снялась с места громадная стая саранчи. Грохнуло еще раз – словно над головами зеленых сдетонировала авиабомба.

Лейтенант расстался с новоиспеченным командиром горняков и потопал к своим. Приказал выходить немедленно. Гоблины что-то проворчали про дождь. Ржавый на это наплевал. Так и двинулись, пригибая головы и сжимая зубы, а ливень хлестал без перерыва. Под ногами хлюпала грязь, идти было тяжело даже гоблинам. Несмотря на это, пленница, похожая на кошку в последней стадии утопления, держалась твердо. Крот не слышал от нее ни звука с того момента, как Хилый пришел за ними и передал распоряжение Ржавого присоединиться к взводу.

8

10 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Направление северо-восток. Ночь

Только к вечеру девятого погода наладилась. Массивы туч нехотя отползли на юг, подул теплый ветерок. Пахло листвой, травой, землей. От этих запахов у Крота кружилась голова. Вспоминался Ширебой, ферма Гриммы, теплое, чуть кусачее сено в сарае, мычащие за перегородкой коровы. Решительные прикосновения Маргаритки. Ее рыжие волосы. Они струились, словно резвый ручей, в его руках…

Крот очнулся то ли от дремы, то ли от транса, когда зацепился ногой за древесный корень. Видения исчезли. Последние пару часов он шел, не отдавая себе отчета куда и зачем. Усталость брала крепко, сковывала мышцы, давила на плечи. Крот вспомнил марш-броски на учебной базе – тогда все казалось легче; во всяком случае, было весьма мало шансов, что из-за ближайшего угла выскочит эльф с мечом наперевес и бросится на тебя.

Куда шли, Крот не знал. Ему было все равно. Ржавый и Сказочник, бодро шагающие в голове маленькой колонны, разрабатывали собственные планы. А их ставить под сомнение рядовой права не имел.

Когда Крот открыл глаза, небо над головой почти полностью очистилось. Солнце зашло примерно час назад. На местности начал преобладать лес. Холмы исчезли, земля выровнялась. Рощицы разрастались, образуя большие неправильные лесные острова. Следы боев встречались на каждом шагу. Где-то больше, где-то меньше. Вдоль разбухших от дождя изъезженных дорог попадалась разбитая техника, дыры от снарядов, громадные воронки от попадания бомб. Вздыбленные пласты земли, точно их рвала когтями исполинская лапа.

Крот заметил в сумерках два гоблинских танка, один без башни, которая валялась метрах в двадцати; севернее – три эльфийские с изображением черной барки на пыльной броне.

– Танковая дивизия «Бараэль Кенфоэр». Стальной Легион, – тихо ответил Хилый на вопрос Шершня. Дальше – молчание.

Лес, где шли бои, был повален, сожжен, разворочен. Тут била артиллерия. Настильным огнем, подавляющим пехоту, искавшую укрытия. Сотни мертвых эльфов – ветер приносил сильный запах разложения. Вороны сидели черным покровом на поваленных, расщепленных осколками мин и пальбой из крупнокалиберных гвоздеметов стволах. Птицы смотрели на бредущих в сумерках подпехов, обожравшиеся, ленивые, наглые.

Прошли сто метров, огибая лес, и наткнулись на брошенные укрепления. Окопы, блиндажи, пустой наблюдательный пункт, полевая кухня, штаб. Земля разъезжена колесами грузовиков, вдавлена ногами слонопотамов, волокущих с позиций орудия стоявшего здесь не так давно артиллерийского дивизиона. Воронки. Особенно много возле утопленных в грунт, сооруженных по всем правилам фортификации площадках для дальнобойных мортир. Торчащие столбы, на которых крепилась маскировочная сетка. Сейчас ее нет, и позиции кажутся голыми.

Ржавый дал приказ остановиться. Наконец-то привал. Ворох прошипел сквозь зубы, что давно надо было уже кинуть куда-нибудь свои кости.

Брошенные Армией Освобождения полевые укрепления оказались как нельзя кстати. И еще в кассу пришлось очевидное открытие – гоблины не бежали, сокрушенные натиском «защитников родины», а ушли вперед. Наступали. Только это имело значение. Если наступают, значит, хорошо. Все идет по плану.

Хотя не для всех. Об Отвертке вслух не вспоминали. Друзей громила тут не завел, не успел, но все-таки свой парень был. Кто как мог, так и отдал ему дань.

Стояли, озираясь. Крот посмотрел на Морковку. Последние часы она шла на автомате, так же как он. Но впервые подпех подумал, как тяжело ей поспевать за их широкими шагами да еще по пересеченной местности. Не сто метров пройти, а топать постоянно. Сейчас рыжая стояла с низко опущенной головой и покачивалась; кажется, ее мог свалить даже ветер, дунет посильней – и готово. Крот протянул руку и взял эльфку за подбородок, поднял голову, чтобы поглядеть в глаза.

Они были как две стекляшки. Рот приоткрыт, губы в ободе грязи и засохшей слюны.

– Эй, Шершень! – сказал Крот. – Шершень, иди-ка сюда!..

Голова Морковки откинулась назад, и сама она повалилась набок. Подпех еле успел поймать. Гоблины повернулась. Крот почувствовал себя полным дураком. И еще больше – всю эту миссию дурацкой.

– Погляди, чего с ней! – сказал подпех подходящему – не слишком резво – санитару.

– Положи на землю, – ответил Шершень.

Крот так и сделал. Остальные, выжидая, подошли и остановились посмотреть. Хилый присел на корточки.

– Выдохлась, – сказал он.

Шершень склонился над рыжей, проверил пульс, заглянул в глаза, потом обернулся к Гробовщику, стоящему рядом.

– У тебя есть эликсир для восстановления сил?

Гобломант кивнул и полез в свой ранец.

– Ты ведь давал ей еду, Крот? – спросил санитар.

– Да.

– Ее не стошнило?

– Нет.

– Все равно – слишком ослабла. И долго шла. Ей такой ритм не выдержать.

Гобломант протянул Шершню пузырек со снадобьем. Перед тем как влить немного в рот пленнице, санитар дал ей понюхать нашатыря. Рыжая зашевелилась, тихо застонала, кривясь, а потом заплакала. Костоправ попотчевал ее отваром, зажал рот, чтобы проглотила. Морковка подчинилась, не имея сил сопротивляться. Потом откинулась, тяжело дыша, потная, и закрыла глаза.

– Если мы не хотим, чтобы наш «груз» пришел в полную негодность, то ее надо в тепло. Накрыть чем-нибудь. Накормить и напоить горячим, – сказал Шершень.

– Так я и думал, – проворчал Ржавый. – Теперь нам с этой бабой возиться… Проклятье!

Ворох отвернулся, строя зверскую рожу.

– Ладно. Все равно мы собирались тут на ночь остановиться, – сказал лейтенант. – Думаю, найдется сухой блиндаж. Да и нам пожрать не мешает. Гробовщик, Шершень – чтобы все было сделано в лучшем виде. Медицина и магия должны здесь и сейчас служить делу восстановления здоровья нашей важной матроны. Чего смотрите? Я не заставляю вас похлебку варить. Станете для нее родной матерью, а также отцом, братьями и сестрами… ну и прочими родственниками. Не вижу энтузиазма, бойцы!

Энтузиазм появился. Когда надо, даже самый уставший рядовой находит в себе силы показать, что он огурчик. Лишь бы начальство отвязалось.

– Тогда вперед – обживать гостиницу! – Ржавый махнул рукой и отправился к пустым траншеям.

Все сильнее темнело. Почти половина двенадцатого. Длинный день завершался, и Крот был этому рад. Ему хотелось забиться в какую-нибудь темную дыру. Не видеть ее, лежащую на земле. Или сделать что-нибудь, чтобы все изменить.

Шершень потряс его за плечо. Крот моргнул.

– Бери ее и пошли. На открытом месте плохо стоять, а засядем в блиндаж, так и сам балрог нам не брат.

Подпех наклонился и поднял рыжую. Слезы расчертили ее грязное лицо мокрыми дорожками. Она сделала рукой вялый жест, машинально пытаясь отмахнуться, но не стала усердствовать. Крот почувствовал, как ее тело, такое маленькое, обмякло в его ручищах. Не как раньше, когда пленница прикидывалась и делала назло. Теперь все было по-настоящему.

Крот пошел, ступая наугад. Рыжая уткнулась головой ему в грудь, спряталась, вцепилась пальцами правой руки в грязную куртку. Затихла.

Шершень обогнал его и резво поскакал через воронки.

Подпех радовался.

Темноте.

Из-за облаков выглянул месяц.

Крот испытал дикое желание завыть.

* * *

Крота Ржавый поставил в караул первого, за ним должен был нести вахту Хилый. После того как подпехи соорудили ужин и поели, на позициях, где они жили теперь на правах призраков, стало совсем тихо. Почти все уснули.

Сидя в пустой гвоздеметной точке, Крот вытащил сигарету и закурил. Машинально прикрыл огонек ладонью, опасаясь снайперов. Как учили. Глухо и очень тихо гремело впереди. Далеко. В тылу можно было ничего не опасаться, теоретически, но все равно – подпех прислушивался к ночным звукам. Лес казался темной громадой, разлегшейся к северо-востоку. Оттуда, чудилось гоблину, постоянно смотрели за позициями чьи-то глаза. У линии фронта часто шатались отбившиеся от своих частей полудикие, свихнувшиеся солдаты. В основном эльфы, у которых с нервами было не так хорошо, как у зеленых. Иногда шатуны сбивались в группы и, вооруженные трофейными стволами, могли доставлять войскам немало хлопот. В их вылазках не было системы, они даже не назывались партизанами, потому как больше не помышляли о своих благородных целях. Их влекла еда. Крот еще не встречал таких, но слышал от бывалых подпехов. Голодный и одичалый эльфюга может преспокойно напасть на взвод гоблинов; его не пугает численное преимущество и почти нулевые шансы завалить кого-нибудь из громил. Ради куска хлеба и горькой солонины бродяга пойдет на все. Об этом и говорил лейтенант, когда распорядился выставить охрану.

Гоблины успели облазить и изучить позиции. Ничего особенного не нашли, кроме нескольких банок тушенки и двух-трех кристаллов для гвоздеметов и карабинов, стреляющих каменными пулями. Съезжая, зеленые прихватили с собой все ценное.

По траншее кто-то шел. Крот уловил знакомый ритм поступи и даже не обернулся. Шершень.

Гоблин приблизился, постоял, зевнул и уселся на пол окопа.

– Она спит. Гробовщик усыпил ее чарами, я дал несколько таблеток. Поела, попила бульона. Ноги стерла сильно, хотя обувь у эльфов удобная. Пришлось перебинтовать, обработать…

– Ну так доложи это Ржавому. Мне-то что? – отозвался Крот из темноты.

Шершень появился не вовремя. Крот как раз пытался думать о Маргаритке. Он все сильнее чувствовал, как мир, который он оставил, из которого ушел на войну и в который хотел вернуться, начинает рушиться. Точнее, тот образ, что Крот создал в своей голове. Краски меркли. Ощущения стирались. Все это уходило далеко. За высокие хребты забвения.

Кроту казалось, что чем чаще он будет вспоминать, тем лучше.

А еще казалось, что это все несусветная чушь.

– Да так, – сказал Шершень. – Думал, тебе важно знать.

– Почему?

– Без понятия, – устало ответил костоправ. – Похоже, ты единственный, кому ее судьба небезразлична.

– Бред. Вороху небезразлична. Он мечтает ее прикончить, прежде чем все мы отправимся землю грызть.

– Но тебе-то по-другому…

– Не мели. Я точно так же не понимаю, ради чего этот сыр-бор, как все другие. Я так же недоволен, как Ржавый и Сказочник… Она и правда чародейка?

– Может быть. Не стали бы с ней так возиться. Тот же Гробовщик. Когда укладывал ее спать, все бормотал заклинания. Ничего не понять. А когда я спросил, он ответил, что они нужны, чтобы бомба не взорвалась. Я спросил, какая на хрен бомба, а он улыбается. Морда страшная. Ну а я любопытный. Насел на него. Гробовщик и отвечает: наша рыжая вроде как смертница. Не какая-то там магичка, которая чарами бросается, а самая настоящая. Айлеа. Ласточка по-эльфьему. Как так, спрашиваю. А он оглядывается и шепчет, чтобы я не трезвонил об этом, но если мне уж очень надо узнать, он скажет.

– И?

– Бомба и есть бомба. Эльфы используют таких девчонок на передовой. Недавно додумались. Каждая из них несет в себе мощный чародейский заряд, а приводится он в действие каким-то особым заклинанием. Сами айлеа их не знают. Ну и вот. Чтобы разгадать секрет, нужны сильные колдуны. Те, что в Особом Корпусе. Туда и премся.

– Такого не бывает, – сказал Крот.

– Раз Гробовщик говорит, значит, бывает.

– Да он наплел тебе, чтобы отвязаться.

– Зачем ему свистеть?

– Он же гобломант. У них у всех с головой нелады. Магия, понимаешь.

Помолчали. Над позицией дул ветер. Иногда приносил запах горелого. В тридцати метрах от наблюдательного пункта, у леса, лежала большая груда сгоревших тел. Всех убитых эльфов гоблины перед уходом сволокли в большую кучу и предали огню. А потом воткнули в груду пепла и костей колья с двумя отрезанными головами. Так головы и торчали, обгладываемые птицами, дождем и солнцем.

– Так ты хочешь сказать… она взрывается, что ли? – спросил Крот.

– Гробовщик так объяснил: огромный выброс силы происходит. Радиусом в километр. И вроде бы на фронте такое уже случалось. Всех накрывало – и наших, и ваших. Ласточки, мать их…

– Где ж там это все скрывается? – спросил Крот. – Она ж величиной с кролика!

– Сам же сказал – магия, – осклабился в темноту Шершень. – Тут размер, поди, роли-то и не играет. Сила, она может и в зернышке малом храниться, запрятанная, сложенная до поры, запечатанная. Как дерево растет, Крот? Семечко падает в землю, а земля сама ему ключик-заклинание подбирает. Проклевывается росток, тянется вверх к солнцу, пьет его жадно. Вот Сила, брат. Ее эльфы хорошо понимают. Эльф, он что? Он – тень древесная, как говорили в моих местах.

– Слышал бы тебя Ржавый, – сказал Крот. – Или сержант Мордоворот.

– А я что, сочиняю? Эльфы когда-то держали в своих руках первозданную магию земли, знали ее, учились у нее, впитывали, умели направлять…

– Ну если и были они деревом или тенью, – прервал подпех, – то, видать, гнильцо дали. И дальше пошло. Сейчас аж смердит, как пенек болотный, как трясина, из которой газ выходит.

– Ты прав.

– И нечего было в Злоговар лезть. Сейчас бы мы с тобой, брат, сидели где-нибудь в пабе и тянули холодный портер. У нас в Ширебое умеют портер делать… туда бы я тебя пригласил, погудели бы… Эх! А теперь торчи здесь и вшей лови, да отбивайся от этих бешеных кукол. Им бы по уму взять да капитулировать, пока мы тут все их трупами не завалили. Зачем сопротивляются? Не их земля. Гоблинская. Остальное, как говорят люди, компромисс.

– Ты прав, – повторил Шершень, чиркая спичкой. – Иногда деревья вдруг начинают расти вкривь-вкось. А почему? Потому что попадает изначально зернышко в аномалию, где токи силы неправильно идут или где естественная магия в минусе. Опять же некрофора или еще какая дрянь. Что в итоге? А то, что растет дерево потом скрученное, больное. И когда семена даст само, то будут они уже порчеными. Так и эти куклы – порченые они. Презирают всех и вся, ненавидят. Выросло в их среде гнилое семя и дало всходы, чтобы дальше свою наследственность распространять. Что их из Зиаркены выгнало? Кому-нибудь за эти века они правду сказали? Посчитали нужным поговорить по душам и объяснить? По-моему, история не знает такого…

– А ты ученый, – заметил Крот. – Откуда столько знаешь?

– Не один Хилый у нас с мозгами, – ответил Шершень, затягиваясь. – Гоблин другой сейчас. Времена меняются. Потому и воюем. Осознали силу корней.

– А эльфы? Знают ее?

– Кто ж разберет? Попробуй спросить – плюнут в рожу, будто ты самим вопросом их оскорбляешь.

– Так и есть. И ладно бы только гоблинов ненавидели. Всех. И зачем им власть над миром? Что они делать с ним будут? Ты такой же башковитый, Шершень. Скажи.

– Не знаю. Мир велик. Говорят, что очистить от скверны они его хотят. Значит, только себя в нем и видят, они, значит, и не скверна, а остальные что дерьмо слонопотамье. Но… будь я на месте Харкплюя Брода, я бы пытался договориться. Сначала слово, а уж потом пушки. Так оно вернее, потому что жизни зеленых сохранить помогает.

– Бесполезно с ними договариваться. Пока все не подохнут эти куклы, война не закончится. В общем, за это их можно уважать: дерутся за свое до конца. Не думают на попятную идти.

– История говорит, что бывало и по-другому. Даже самый фанатичный эльф может сдаться.

– Значит, принудим. Нам только до Крутизны доползти да штурмом взять, – сказал Крот. Старался говорить уверенно, но смутно представлял себе, как это будет. И даже будет ли вообще.

Нехорошие мысли. Недостойные бойца Армии Освобождения.

Такие точно не приходят в голову, когда приезжаешь в учебный лагерь. На них нет и намека, когда тебя сажают на десантный корабль и отправляют за море, где уже бьются твои соплеменники, добывая штыками свою прежнюю родину.

Крот помнил собственное воодушевление. Теперь от него мало что осталось. В этом была вся беда.

– Так что за зернышко наша рыжая? – спросил подпех. – Что за дерево из него вырастет?

– Я стараюсь не думать. Это магические дела. Если даже Гробовщик не может подобрать ключик к ней, то нам-то что рыпаться?

– Ты смог бы ее убить? – спросил Крот.

Шершень помолчал.

– Убить? Будет приказ… пожалуй, да. Мы все встречали эльфов до войны, жили рядом с ними… Я думал, перед тем как попасть на передовую: что будет, когда я отправлю своего первого в сыру землю?

– Ну и что было?

– Ничего. Я – врач. Во всяком случае, здесь считаюсь им. Я должен вроде как спасать, но у меня нет особенной жалости к шелиандским бандитам. Я их не понимаю. Других понимаю, или же они не вызывают у меня особенного напряга, так, безразлично, а эти…

– Даже гражданские? Эльфюги пишут в своих газетенках, что наши истребляют мирное население.

– Не знаю про это. Не видел. А зачем их убивать? Мы воюем с регулярной армией и недвусмысленно указываем остальным, что им тут больше не место. Пускай уходят те, кто не поднимает на нас оружия. Гражданских я терплю. Если кто-то из них возьмет камнемет, я его прикончу. Я солдат, а не палач.

– Но кто-то из наших, может быть, и сжигает их в сараях.

– Пропаганда есть пропаганда. Ей нельзя верить. Даже собственную дели на два, потому что уж больно много там мишуры, которая суть дела затмевает. Про вражескую и не говорю. Ее пишут совсем больные на голову, хотя, надо признать, цели у нее вполне четкие: поднять боевой дух, особенно в отступающей армии. И поддерживать горение ненависти… Кстати, в порте Щепка копятся беженцы-эльфы. Слышал? Командование выделило транспортные корабли, которые вывозят их в любые другие королевства по желанию. Не в Зиаркену, конечно, но проблем с этим нет. Зачем, спрашивается, если гоблины поставили себе целью уничтожить каждого шелиандского эльфа? К чему тратить такие деньги, рисковать солдатами, кораблями?

– Ничего себе!

– Гоблин кровожаден и должен быть таким, однако для всего существуют свои рамки. Кто уходит добровольно, кто не сбивается в отряды и не партизанит по лесам, нам не враг…

Крот вздохнул. Были и раньше такие разговоры. В основном на учебной базе. Ухари, подкованные идеологически сверх меры, принимались умничать и сыпать идеями, которые, как им казалось, родились в их собственной головушке. Слушая Шершня, Крот подумал, что оба они до сих пор не до конца избавились от всего довоенного. До сих пор притягивали новую реальность к старой, считая, что из этого может выйти что-то путное.

– Это ты так думаешь, – ответил Крот, помолчав, – приснопамятный Отвертка и Ворох другого мнения. Такие пройдут по любым головам. Я бы тоже не стал… ни в сарай, ни как-то там еще. К чему? Когда завалишь врага, тут все ясно, а этих убогих? Даже противно, как подумаю.

– Так мы с тобой завязнем, – засмеялся Шершень. – До утра протрезвоним, словно те же самые эльфюги-декаденты. Гоблину не следует забивать себе голову всяким этаким, да?

– Мы кровожадные, – оскалился Крот, глухо хихикая. – И бойся, эльф, подходить к нашим рамкам… Не то на корабль не попадешь!

Зеленые ржали, прикрывая рты.

– Да ладно тебе, Крот, хватит. Серьезный вроде разговор был…

– Каждому надо выболтаться. Даже Отвертке, будь он жив, тоже в один прекрасный день понадобилось бы излить душу, – сказал подпех. – Ни в жизни не поверю, что есть такие, кто топает по Злоговару с Первого Десанта и не ломал бы себе черепушку вопросами. Ты прав, Шершень, гоблин нынче другой пошел. Горазд языком чесать. А ответов-то баран начихал.

– Ага. Будем утешаться тем, что мы самые обычные герои. Мы делаем свою работу. И знаем, чего хотим добиться.

– Да, за это надо выпить.

– О! Не напоминай, Крот, иначе я слюнями захлебнусь.

Мысли о выпивке – то, что действительно объединило подпехов и не на шутку взволновало. Каждый вспоминал свое, где что и когда пробовал и боялся делиться с другом. Слишком тяжелые воспоминания…

Крот некоторое время глотал слюну. Смотрел на звезды. Иногда это помогало отрешиться.

Не сегодня. От выпивки – таких соблазнительных мыслей – он скатился к прежнему: думал о том, что сказал Шершень. В особенности о кораблях, отправляющих беженцев в разные уголки мира. Раньше бы никогда в такое не поверил, но Шершень не стал бы врать.

Костоправ еще какое-то время распространялся на отвлеченные темы. Совсем не по-гоблински. Ну человек и есть человек. Словно заколдованный.

Крот слушал вполуха и удивлялся. Наверное, их всех, и его тоже, такими сделала война. Мягкими. Протопанные километры, килограммы съеденной пыли, окопные вши. Дожди, зной, голод. Взятые укрепления. Бой за Смерть Зеленым и Бляху. Пролитая кровь. Убитые враги.

Много чего.

– Кстати, теперь моя очередь дежурить. Иди спать, Крот.

– Что?

– Да ты уже дрыхнешь! Давай-давай!

Шершень хлопнул подпеха по плечу, и тот двинулся в сторону наблюдательного пункта.

* * *

Ржавый, Сказочник и другие расположились в главном блиндаже. Под камеру для пленницы отвели другой, поменьше, вырытый в пяти метрах от входа в основной. Настоящая землянка, укрепленная изнутри плотно пригнанными обрезками бревен. Тут было сухо, чисто, пол застлан соломой. В углу гоблины оставили целую печку с трубой, выведенной наружу. Теперь там теплился огонь. В его тусклом свете Крот увидел Гробовщика, спящего на рогожке возле входа, и рыжую. Она лежала возле печи, без наручников. Кто-то накрыл ее одеялом, из которого выглядывало изможденное, но спокойное лицо.

Подпех вошел и остановился. Приказ Ржавого предписывал ему стеречь пленницу как зеницу ока, значит, его место здесь. Но как же Гробовщик? Гобломант избавил Крота от колебаний. Сев, он зевнул, потянулся.

– Явился…

– Шершень меня сменил.

– Шершень – толковый мужик, хотя и салага.

Чародей посмотрел на Крота блестящими глазами и сказал:

– Принимай пост.

– Ага.

Гобломант засобирался. Крот сел в углу, приставил гвоздемет к стене.

– Гробовщик, – шепотом позвал подпех, когда тот уже подполз к выходу в обнимку со своим барахлом.

– А?..

– Правда, что ты говорил костоправу?.. Ну… про…

– Правда.

– Расскажи…

– Некогда. Я спать иду.

Гобломант выскользнул в ночь и исчез. Крот остался. Посидел несколько минут в тишине, а затем попытался прилечь на то место, где спал Гробовщик.

– Крот?..

– А?..

Подпех напрягся, прислушиваясь. То, что пришло ему в голову в первый момент, не могло быть правдой. Однако же было. Повернувшись, он увидел, что эльфка сидит, завернувшись в одеяло, и смотрит на него своими громадными глазами.

– Что… ты сказала?

– Позвала по имени…

Гоблин помотал головой.

– Это не сон, не кошмар, – сказала рыжая тихо. – Только не поднимай шум, я ничего тебе не сделаю.

– Чтоб я сдох… Ты не спишь, несмотря на чары и таблетки… – пробормотал Крот, отбрасывая каску. – Значит, по-нашему говорим? Так, выходит? Комедию ломали?

– Никто не спросил меня, знаю ли я гоблинский, – ответила эльфка. – За меня решили. А я знаю. Переводчиком была.

Крот замычал, не зная, что сказать.

– Ну? – спросил он, видя, как пленница изучает его. От этого взгляда было неуютно, от него кровь бросалась в голову.

– Меня зовут Этайн Риорфейн. Ты ведь хотел знать.

– Хотел. Все хотят.

– Ты был добр ко мне. Хотя ты враг, которого я обязана ненавидеть… и, надо сказать, не изменила своего чувства… – Рыжая поежилась. – Я думала, что такие истории не происходят в действительности, но ошибалась. Происходят. Ты и твоя братья пришли на мою землю убивать. При всем при этом я вижу, что вы отличаетесь от тех, кого нам описывает пропаганда.

– Погоди. Ты что, решила открыть мне свой секрет только для того, чтобы поспорить? Прямо сейчас? Ночью?

– Вы отличаетесь, – сказала Этайн. – Вы еще хуже…

– Чего? Слушай, по-моему, ты наглеешь…

– Мне терять нечего, – ответила эльфка.

– Ну и чем это мы хуже?

– Вы считаете себя правыми.

– Здрасьте, приехали. А что, надо считать виноватыми?

– Вы – оккупанты. Вы пришли в Шелианд с огнем и мечом, вы давите гусеницами танков мирных жителей и поднимаете на штыки наших детей…

– Погоди-погоди, Морковка, осади…

– Я не Морковка. Я Этайн Риорфейн, дочь Фиама…

– Меня это не интересует. Зато хочется узнать, почему это ты начала с наезда? Долго терпела, невмоготу сделалось?

– Да.

– Хорошо. Говори. Отыграем эту сцену – два непримиримых ворога на поле боя. Выскажи все, что думаешь. И посмотрим, сможешь ли меня удивить.

Этайн долго молчала, глядя на Крота исподлобья. Научилась такому взгляду в гоблинской среде.

– Моих родственников убило, когда ваши самолеты бомбили Виатрейн, у побережья, западнее вашей зоны высадки. У меня никого нет, я осталась одна. Впрочем, это уже не важно. Все больше моих соплеменников гибнет. Вы шагаете на север по колено в крови, зеленые.

– Надо полагать, когда-то и вы шагали по Злоговару так же. Когда пришли отобрать его у моего народа.

– Лжешь.

– Не так, значит?

– Не так. Мы отвоевали свою землю. Вся земля – наша, данная нам по праву перворождения!

– О-хо-хо! Эльфюга завела свою старую волынку!

– Не скаль зубы, животное! – прошипела Этайн. – Меня тошнит от одного твоего запаха!

– Ничего не могу поделать. Родился гоблином, гоблином и помру. Такой есть.

– Вот именно!

– Однако же ты преспокойно берешь жрачку из рук животного, да? Желудок, он не разбирает, чья еда. Он не различает рас и народов.

– Ты и твои братья – убийцы. Я видела, что вы делаете с эльфами.

– А я видел, что вы делаете с гоблинами, – сказал Крот. – Все наши действия только в ответ.

– Вы вторглись в мою страну!

– Это ничего не значит, тем более она не ваша. У вас есть Зиаркена и прочие милые эльфьему сердцу места. Я не путаю? Почему бы вам не жить там и не отстать от всех остальных? Кто вам сказал, что все прочие хотят жить по вашей мерке?

– Мы знаем, как надо! – ответила Этайн. – Если бы не перворожденные, весь мир давно бы превратился в гигантскую помойку, на которой бы кишели крысы. Мы несем вам порядок. Мы противостоим хаосу. Только мы способны поставить заслон на пути тех, кто его распространяет. В первую очередь гоблинов! В конце концов каждый гоблин, ступивший на землю Шелианда, будет убит. Как захватчик. Ему воздастся за его преступления. Никто, слышишь, никто из вас не вернется домой! А потом мы ответим своим ударом и сотрем в порошок вашу расовую гордость! И над Вырвиллой будут реять стяги эльфов, а имя вашего племени мы навсегда сотрем из истории и… предадим анафеме…

– Да ты еще дурнее, чем я думал минуту назад, – сказал Крот. – Ты, похоже, рехнулась на своем эльфизме… Правда так думаешь?

– Да!

– Ну и дура, – пожал плечами подпех.

Он сам не понимал, почему так спокойно реагирует на эту идеологическую труху. Может быть, потому, что наслышался ее в исполнении гоблинской пропаганды еще до отправки на фронт. А может, по какой-то причине был уверен, что Этайн лишь храбрится и показывает, какая она крутая. Вон, глаза горят, словно у кошки. Того и гляди – бросится с когтями на врага.

Не бросилась. Спокойный тон подпеха охладил ее пыл. Она ждала бурной реакции, но ее не последовало.

– Чего смотришь? – спросила Этайн мрачно. – Хочешь прирезать меня?

– Нет, не хочу.

– Почему?

– У меня приказ.

– Приказ и желание – разные вещи.

– Здесь они совпадают. Ты отправишься туда, куда тебе предназначено отправиться судьбой. И все дела.

– Не все, – сказала Этайн.

– В смысле?

– Дай мне нож, я разрежу себе вены. Потом ты скажешь, что я стянула его у тебя. Я хочу умереть.

– Нет, точно рехнулась. Слушай, пигалица, я еще в своем уме… И вообще, с какой стати?

– С такой! Чтобы сохранить честь!

Крот причмокнул.

– В общем, весомый аргумент. Но не могу.

– Ты знаешь, что останется от меня после того, как ваши колдуны со мной поработают?

– Понятия не имею. Да и что мне?

– Не прикидывайся, – сказала пленница, пряча голову в одеяло. – Я не могла не заметить, с первой минуты, как ты нашел меня в бункере… ты мне симпатизируешь. Я не могу этого понять. Не знаю, почему ты это делаешь и с какой целью. Чего хочешь добиться?

Крот промолчал. Уж если от парней он не смог скрыть своего отношения к ней, то от самой рыжей и подавно. Нечего было и думать.

– Я твой враг, Крот. Этого ничем не изменить. Я убью тебя при первой же возможности. Вряд ли, конечно, она мне представится, но все-таки – помни…

– Да уж понял… Ничего хорошего от тебя ждать не приходится.

– Хочу, чтобы некий солдат-оккупант в этом блиндаже знал: между нами пропасть. А перед пропастью еще и стена до самого неба. Ни то, ни другое преодолеть нельзя. Однако… если в тебе есть хотя бы капля чести и совести, хотя бы капля, ты позволишь мне умереть. Нельзя ждать от chulaine, что он станет эльфом, но…

– Что?

Этайн боролась с чем-то таким, чего гоблин не понимал.

– Дай мне нож. Или сделай это сам… пожалуйста…

– Нет.

– Понимаешь ли ты хоть что-нибудь?! – простонала Этайн. – СМЕРШ пытает эльфов раскаленным железом, вырезает живьем куски плоти, ваши палачи выдавливают пленникам глаза. А потом заклинания, они не позволяют умереть, держат жертву в этом мире достаточно долго, чтобы она получила как можно больше страданий… После же глубокого зондирования мозга от эльфа остается лишь аморфный кусок мяса!

– Ты это сама видела? – спросил Крот.

– Это все знают.

– Вот если бы видела сама, то я бы поверил. Но я тут понял кое-что: на войнушке верь только тому, что видишь своими глазами. Остальное дели на сорок восемь. Пропаганда. Мы все в ней барахтаемся, как свиньи в грязи. Не так, скажешь? В конце концов от нее тянет блевать. Делай свое дело и не грузись, иначе съедешь с катушек.

– Ты так ничего и не понял…

– Понял, Морковка. Ты боишься смерти, боли, боишься стать этим… аморфным куском мяса… Боишься на заклинаниях продержаться дольше, чем положено. Да? И я должен пожалеть тебя и дать зарезаться, чтобы ты сохранила честь, в том числе и девичью, потому как все знают, что зеленые с утра до вечера насилуют эльфийских женщин. Ничем ты меня не удивила, рыжая. Не удивила и не переубедила. Ты думаешь так, как положено думать перворожденному из Злоговара. Я, в свою очередь, думаю как гоблин-оккупант, убийца и садист, о которых пишут в ваших боевых листках. В «Вечном Свете», к примеру. Все в порядке вещей. Между нами пропасть и стена. Я убью тебя, если мне отдадут приказ, ты убьешь меня, если представится такая возможность. Хорошо, так и запишем. Я считал, что ты можешь сообщить мне что-то другое, когда заговорила, и ты меня разочаровала…

– Ну и подавись!

– Я думал, что, вероятно, нечто другое заставило тебя говорить, – добавил подпех. Вынув нож, он принялся чистить ногти. Эльфка уставилась на лезвие. – Но мы оба ошиблись. Ты – брызгающий слюной защитник родины. Ты ненавидишь тех, кто вторгся в твою страну, невзирая на предлог вторжения. Это понятно. На твоем месте я бы тоже отбрасывал доводы разума, ибо в таком вопросе он, кажется, не работает. Оба ошиблись. Я – убийца, мне неведома жалость, и я не собираюсь давать тебе шанс избежать твоей судьбы.

– А я думала иначе… – прошептала Этайн.

– Напрасно… Морковка…

Лицо ее дернулось.

– Наши пути разойдутся. Я отправлюсь дальше убивать эльфов, а ты – в застенки СМЕРШа или еще куда. Мне безразлично. И тебе, должно быть, тоже, ведь ты сказала, что терять тебе нечего. Но, быть может, если бы этот разговор начался по-другому… Кто знает теперь?

– Ты хотел, чтобы я стлалась перед тобой и лизала твои ботинки? Вы ведь этого добиваетесь?

– По-моему, этого во всем мире добиваетесь вы. В знак благодарности от захлебывающихся слюнями восторга народов, которых вы избавили от нашествия хаоса.

Этайн стиснула зубы.

– Дай мне нож. Я убью тебя, тварь.

– Держи!

Сталь просвистела в воздухе и вонзилась в деревянную стенку блиндажа. Вошла больше, чем наполовину. Этайн вздрогнула.

– Сумеешь вытащить – убей меня, – сказал Крот.

Эльфка выскользнула из-под одеяла и вцепилась в рукоять. Дернула, повисла на ней, потянула, попыталась раскачать в сыром бревне. Не получилось. Гоблин спокойно наблюдал за ее потугами, пока Этайн, всхлипывая, не сползла на пол. Уткнулась в стену под ножом, пряча лицо и голову. Замолчала.

Гоблин поднялся, подошел, выдернул нож одним движением и спрятал в чехол. Потом присел на корточки, перевернул Этайн и прижал к стене. Взял левой рукой за горло. Ее щеки блестели от слез, зато глаза метали ярость, бросали щедрыми порциями. Ярость обжигала.

«Можно согнуть, – подумал Крот, – но не сломать. Во всяком случае, далеко не сразу».

– Послушай, – сказал он тихо и с угрозой. – Почему бы тебе не привести в действие свой чародейский механизм или что там у тебя внутри спрятано? Ну давай! Выплесни свою магию, ведь тебя для этого готовили, учили! Ты ненавидишь меня и моих братьев. Для тебя гоблины – грязные твари. Chulaine. Кстати, что это такое?..

– Недоэльф, несущество… тут нет прямого перевода… – прошептала Этайн. Крот не сжимал ей горло, хотя за шею держал. Еще удивился, какая она тоненькая и гладкая. Хрупкая. Сожми он пальцы посильней – все, каюк «ценному грузу».

– Ага. Стало быть, ты вполне можешь заставить всех нас, несуществ, отправиться в сыру землю. Так почему этого не делаешь?

– Не могу! Не могу! – зашипела Этайн. – Отпусти!

Ярость возобладала. Эльфка пнула Крота в колено. Было не больно, просто неожиданно. Подпех отпустил рыжую, встал, отошел на шаг.

– Что дальше? – спросил он.

– Я не могу… сам будто не знаешь… Я не стала бы просить у тебя нож. – Этайн цедила слова сквозь слезы. – Я не знаю заклинания-ключа.

– Значит, все правда? Ты – смертница!

– Что значит «все правда»?

– Ну, я все ж надеялся, что брехня. Что сама цену себе набила!

– Идиот! Ваши вонючие колдуны все пронюхали – как бы я их обманула? Меня бы давно расстреляли за блиндажом еще в Скарвехе!

– Что такое Скарвех?

– Сам штурмовал и не знаешь? Смерть Зеленым, как вы его называли!

– Это вы называли!

– А вы первые придумали!

– Ладно, наплевать. Ты не ответила. Ты – смертница?

– Да. Ласточка.

– И как дошла до такой жизни? Сама взяла и направилась… на курсы, что ли?

– Много ты понимаешь? Тебе какое дело? – Этайн завернулась обратно в одеяло, придвинулась к печке.

– Хочу повысить свой интеллектуальный уровень.

– Ты завтра же разнесешь это среди своих, – сказала эльфка.

– Нет. Буду молчать.

– Издеваешься?

– Ни в коем случае. Ночью принято рассказывать сказки, если не спится. Ладно… давай забудем трения и все прочее. – Крот сел, уже гораздо ближе к Этайн, и вытянул ноги. – Закуришь?

– Нет.

– А я да.

Гоблин чиркнул спичкой, выпуская под потолок струю дыма. Затем потянулся и подбросил в печку пару дров.

Эльфка молчала, вытирая лицо рукавами большой гоблинской куртки. Подпех не торопил, чувствовал, что броня ее начинает разъезжаться.

– Ладно. Как вы там говорите – пес с тобой. Но рассказывать много не придется, – проговорила Этайн. – Ничего занятного в этой истории нет, а если растреплешь, то хуже мне уже не будет…

– Странно. Я чего подумал… Смертница, а смерти боится.

– В бою – одно умереть. А в руках мясников – другое. – Она повернулась к нему. Крот делал вид, что не замечает и смотрел на темный дверной проем. Сверчок, обосновавшийся за печкой, завел свою песню.

– Все верно, Морковка…

– Не Морковка.

– Этайн Риорфейн, дочь кого-то там…

– Не смейся. Что ты понимаешь? Ваши бомбы лишили меня семьи. Последний близкий мне эльф погиб при взятии Скарвеха.

– Да? Так, стало быть, ты за любовником туда побежала, на передовую? Правду, выходит, мололи.

– Не побежала. Приехала. Хотела в последний раз его увидеть, нарушила приказ. Мы с другими… другими девушками остановились… в общем, в храме Ларны. Нас было пятеро. Всех уже распределили кого куда – по участкам фронта. Там мы должны были… Ну ты понял, зеленый, о чем речь.

– Вроде.

– Я узнала, что он там, в Скарвехе, недалеко. Ночью убежала, подделала пропуск, приехала в укрепрайон, но меня арестовали солдаты из «Следопыта». Им уже сообщили, что я могу быть здесь. Хотели посадить под замок, но не успели. Ваши начали штурм. Я видела… его… всего лишь минут десять. Лейтенанта привели ко мне, задали несколько вопросов. Контрразведка убедилась, что никакой диверсии не намечается и дело сугубо личное…

– А что такое бывает?

– Что?

– Диверсии? Кто-то из ваших может…

Этайн повела головой.

– В общем, это не военная тайна. Есть среди нас предатели.

– Сейчас небо на землю упадет… Чтобы эльф эльфа предал, гоблинским захватчикам продался?!

Этайн нахмурилась.

– Есть. В тылу их все больше, так, по крайней мере, нам говорили. Они хотят заключить перемирие, остановить войну, договориться. Считают, что вы… имеете право на свои претензии. И даже что мы должны уйти из Шелианда… Таких ловят и судят по законам военного времени. Было уже несколько показательных процессов. Ты разве не слышал о тех, кто переходит на сторону оккупантов?

– Нет. – Крот не врал. Эта новость его слегка огорошила. До сего момента такое ему в голову не приходило.

– Предатели, – сказала Этайн. – Им всем место на суку.

– Твоя правда. Только, значит, они и не эльфы вовсе, по-вашему-то.

– Не знаю. С виду, может, и эльфы, только внутри – выродки, твари ползучие. Говорят, их поддерживают из-за рубежа, с ними сносятся шпионы из эльфийских организаций, что стоят вне королевств. Эти бродяги не живут вместе со всеми, но они богаты и имеют влияние. Люди и гномы считают их за своих, потому что эти doifarre[22] потеряли свою идентичность. Стали как все. Через них действуют наши враги, те, что помогали гоблинам снаряжать армию для уничтожения Шелианда. Одновременно с этой идет и другая война, Крот. На другом фронте. Наши doifarre – те, кто сражаются на стороне врага.

– Значит, когда контрразведка сообразила, что ты и твой жених самые что ни на есть пламенные защитники Шелианда… они что сделали?

– Не язви. Я и так устала. Надоело отбиваться от твоих нападок, зеленый…

Зеленый ухмыльнулся: «Нападки!»

– Нам дали небольшое свидание, с моим пехотным лейтенантом. Оно не закончилось, когда… начался штурм. Он сказал мне быть возле него, мы оборонялись, пока гоблины не захватили бункеры. Он не пережил бойню в подземелье. В последний момент успел оттолкнуть меня в угол, и там ты меня и нашел. – Этайн посмотрела на подпеха, на этот раз он не отвел взгляда. – Кто знает, а вдруг ты прикончил моего жениха…

Гоблин пожал плечами.

– Война. Обернись все по-другому, твой пришил бы меня.

Этайн помолчала. Крот думал об эльфах, воюющих в составе Армии Освобождения против своих же. Не укладывалось в голове. Подпех поворачивал эту мысль и так, и этак, и все равно, она не желала вставать на место.

Никто в батальоне о перебежчиках не упоминал. Возможно, просто до «Смердящего» не дошли последние новости. Кто знает? Но ведь пехтура проходила через позиции батальона, принесла пару тонн слухов, однако о такой сенсации – ни слова.

– Меня должны были сбросить на парашюте в Rette Snox. Кажется, вы называете этот порт Дубовая Бочка. Там базируется часть вашего флота, там склады с боеприпасами, продовольствием, штаб Сороковой Пехотной Дивизии, штаб Второй Бомбардировочной Авиабригады. Это была моя цель. Сброс должен был быть ночью – с планера, с высоты восемьсот метров.

– Зачем ты мне это говоришь? Ты знаешь, что мне могут башку оторвать за то, что я знаю такие ценные сведения и не сообщаю. А я обещал тебе никому не рассказывать!

– Сам напросился, – буркнула Этайн.

– Разведка у вас работает хорошо, – заметил подпех.

– Это магия. Внедрять резидентуру туда, где сплошные зеленые, трудно. Положение обычно спасают оборотни, но их быстренько вычисляют. Деталей не требуй, я не так много знаю. Этими делами занимается Военная Разведка. В общем, где-то пятнадцатого числа я должна была десантироваться в Дубовой Бочке. А там…

– Звучит по-идиотски, но… ты должна была взорваться?

– Да. Идиотски выражаясь, так. Я же бомба.

– Не понимаю. Как же ты стала такой?

– Жрицы Ларны разыскивают девушек по всему Шелианду. Где-то забирают силой, где-то выкрадывают, где-то просто вербуют, предлагая семье немалые деньги. От обстоятельств зависит. А потом кандидаток отвозят в храмы, в те, где их уже ждут специалисты. Начинаются тесты, испытания. Многие не проходят. Только две девушки из пяти способны стать айлеа… Выживших допускают на следующую ступень – там все гораздо серьезней.

Гоблин не комментировал.

– Мы почти все время лежим в трансе. Мы видим сны, иногда они бывают пророческими. Нас спрашивают о них и записывают, это важно, потому что может случится, что кто-нибудь из ласточек получит ценную информацию.

Подпех молчал.

– Во время сна жрицы приводят многоступенчатые процедуры. Какие, не знаю. Нам не положено. Секретно. Методики эти существуют тысячи, если не десятки тысяч, лет. Нам дают сильнодействующие эликсиры, которые усиливают, оттачивают и направляют токи Силы в нужное русло. Потом, когда управление над ними установлено, Силу начинают накапливать. Испытуемая при этом становится как бы линзой, которая концентрирует энергию в пучок. Задача наставниц – поймать ее и не дать рассеяться.

Этайн наблюдала за реакцией гоблина, но тот сидел неподвижно, глядя перед собой.

– Многие не выживают. Слишком большие изменения происходят в организме после этого. Перестройка способна убить слабого, и убивает. Из той партии, что прибыла в храм, из двадцати кандидаток, только шестеро стали ласточками. Ты либо умрешь, либо дойдешь до финишной черты, другого не дано. После многих дней транса, эликсиров, чар, снов и видений – я слышала слухи о том, какие бывают побочные эффекты, – ты просыпаешься. Три дня отдыха, а затем последнее. Ты выпиваешь Белой Воды…

– Что за дрянь?

– Особое снадобье. Точнее – вода из Священного Источника Ларны. Она напитана Силой, ее концентрация такова, что способна сдвинуть с места и горный хребет, если не целый континент. Туда добавляют еще какие-то порошки, и, говорят, любую другую они красят в разные цвета, но Белая Вода всегда остается прозрачной, словно чистейший алмаз…

– Мне вас не понять. И вся эта возня для того, чтобы какую-то сопливую девчонку отправить на передовую, где смердит мертвечиной, и взорвать? Не проще ли использовать обычное бомбометание и тяжелую артиллерию?

Этайн молчала.

– Понятно. Это надо спрашивать у ваших стратегов. Ты маленький винтик в большой машине.

– Не трогай того, чего не понимаешь, – фыркнула рыжая. – Есть вещи, которые… невозможно объяснить…

– Ага. Потому что они слеплены из первостатейного дерьма. Хоть убейся – ни капли смысла.

– Умник нашелся…

– В профессора не гожусь, но знаю твердо: вот мы, зеленые, никогда бы над своими женщинами так издеваться не стали.

– Да что ты понимаешь? Кто ты такой, чтобы судить?

– Понятно. Никто. Всего лишь оккупант. Убивец я.

– Эх, могла бы, давно уже стерла вас в порошок. Тебя особенно.

– Почему особенно?

Этайн громко скрипнула зубами, стукнула себя ладошками по коленкам. Выругалась по-эльфийски, цветасто. Крот подумал, что звучит красиво.

– А как ты попала в число кандидаток?

– Сама пошла. Как стала видеть сны, решила попробовать. А незадолго до того узнала о смерти родителей и родственников. Они не успели покинуть город, когда их накрыло бомбами… Ты понятия не имеешь, в каком я была состоянии. Потом жрицы сказали мне, что во время сильного стресса дремавшие до того способности могут проявиться. Иногда это опасно для окружающих. Я вовремя обратилась к наставницам. Жрицы оформили все бумаги, какие нужно: я ведь работала в штабе секретаршей-переводчицей, занималась текстами. Ну а потом… мы поехали… Об одном жалела – что обманываю надежды своего лейтенанта…

– Все-таки не вижу, чтобы ты была какая-то особенная, – сказал гоблин. – Ты самая обыкновенная эльфка. Я таких видел.

– Сила во мне. Жрицы поставили блокаду, и если ее снять, то произойдет выброс. Я почти ничего не ощущаю, только сны иногда снятся. И еще могу чувствовать, что думают другие. Ваш гобломант все время пытался пробиться в мои мысли, я отвечала своими уколами. Никогда раньше не пробовала, но вдруг стало получаться.

– Так вот почему он ходил как в трансе. А я-то думал, что он просто валится от усталости. Получается, мысли читаешь?

– Нет. Чувствую. Могу заблокировать проникновение в свой мозг, но против сильного зонда вряд ли устою. Ваши псы из СМЕРШа и гобломанты пытались что-то сделать, но опасались, что их вмешательство сорвет блокаду. А уж тогда…

– Как, по-твоему, поступят колдуны из Особого Корпуса?

Этайн пожала плечами.

– Откуда мне знать? Но ничего хорошего меня там не ждет. Вот если бы ты мне помог…

– Сказал же, не могу. Извини, Морковка. Никак.

Подпех игнорировал ее взгляд, опасаясь, что может и не устоять.

– С другой стороны… может быть, дело и не дойдет… – пробормотала пленница.

– Что?

– Сны… понимаешь? Странные. Никогда раньше не верила в пророчества, однако потом сама начала видеть. Так говорили жрицы. Видеть. Они расспрашивали меня об их содержании, я ничего не могла скрыть. Невозможно… Когда попадаешь в руки наставницам, ты не просто открыт со всех сторон, ты стеклянный. Это жутко.

– Видать, мало отличаются твои извергини от нас, зеленых. Значит, ничего нового для тебя не будет, если попадешь к гобломантам. Но мы не воюем с женщинами, Морковка. Чем дракон не шутит. Может, с тобой ничего не случится.

Этайн покачала головой.

– Так что говорят твои сны?

– Ничего, – ответила она через некоторое время. Эльфка легла на бок, накрывшись одеялом. – Ничего такого, о чем стоит говорить.

– Темнишь, – сказал подпех, зевая. – На самом деле я не знаю, что ты задумала. Втерлась ко мне в доверие, это понятно. Решила, что я тебе симпатизирую. Наплела с три короба, выставила меня и моих корешей как только могла. Часом, не писала пропагандистские тексты в своем штабе?

Этайн не ответила.

– Вот не было печали, – проворчал Крот, поднимаясь. – Не знаю, почему я с тобой вожусь и трачу на тебя время…

– Она ведь тоже рыжая? – спросила пленница.

– Что?

– Та, которая ждет тебя за морем?

– Откуда ты…

– Я ее видела. Во сне. А потом поймала образ, когда ты о ней думал. Ее имя – цветок.

– Маргаритка.

Крот чуть не врезал себе по лбу. Зачем он это говорит?

– Да. Я так и думала.

– Рыжая она, – сказал Крот и вышел из блиндажа. Этайн смотрела, как его фигура падает в ночь.

* * *

Гоблин топал по траншее, заглатывая воздух здоровенными ломтями. И все равно было плохо, душно, голова кружилась. Крот поднялся на утоптанный защитный вал и выпрямился в полный рост. Помочился, ничего не имея против того, чтобы сейчас его снял какой-нибудь снайпер. Даже закурил, чтобы указать ему местонахождение мишени. Ничего. Здешние леса молчали.

Крот не спешил возвращаться. Выкурил три сигареты, посидел на бруствере. Он совсем забыл про Шершня. Эскулап окликнул его, когда подпех, бесцельно валандаясь из стороны в сторону, прошел мимо бывшей пулеметной точки. Крот отбрехался, сказав, что надоело торчать в духоте. Погулять вышел. Больше костоправ не приставал.

Когда почти через час гоблин вернулся в блиндаж, Этайн все еще была там.

– Почему ты не убежала? – тихо прорычал он.

Эльфка шевельнулась, но не ответила.

– Почему ты не убежала?

Он посмотрел на свой гвоздемет, на гранаты и запасные магазины, разложенные на обломке ящика. Этайн не тронула ничего.

– Почему…

– Не хочу, – был ответ. Крот стиснул кулаки, но через какое-то время расслабился. – Это ничего не изменит, – добавила рыжая.

Подпех сел на пол, устланный шуршащей соломой. Обсуждать это дальше не имело смысла, а потому спустя пять минут он лег поперек дверного проема и закрыл глаза.

* * *

Ему казалось, он не спал, но утром его разбудили пинком. Сказочник. Сержант обругал его и назвал сонной тетерей. Ржавый тоже поднялся не в духе и требовал, чтобы собирались быстрее. После завтрака вышли. На Этайн снова надели наручники. Кроту досталась ее цепь, и теперь лейтенант не настаивал, чтобы ведомые менялись. Все как-то само собой сошлось на Кроте. Он не возражал.

Взвод собрался в путь под моросящим дождем и тем же, что и вчера, тяжелым серым небом.

Двигались теперь медленней. Ржавый был вне себя от злости и бросал горящие взгляды в сторону эльфки. Ее это не волновало. Этайн снова погрузилась в себя, смотрела только под ноги, слегка прихрамывая.

В то утро впервые за все время Крот по-настоящему захотел оказаться дома. Бросить все. Внутри что-то ныло, иной раз резко, остро. Словно незаживший перелом.

9

11 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Направление северо-восток

Сутки выдались спокойными. Взвод шел прежним маршрутом, не встречая ни своих, ни чужих.

На севере и востоке поднимались в небо столбы дыма. Несколько часов подряд десятого июня подпехи слышали далекую канонаду. С обеих сторон применялась тяжелая артиллерия. Где-то гоблины и эльфы пытались вырвать друг у друга стратегически важный плацдарм. Грохот не прекращался долго. Однажды, осматривая горизонт из укрытия, Ржавый приметил далекие силуэты бомбардировщиков, возвращавшихся с боевого задания. «Наши», – заключил лейтенант, доводя свой вывод до личного состава. Такое положение дел его удовлетворяло. Других тоже.

Гоблины почти не разговаривали, каждый сосредоточился на том, чтобы просто переставлять ноги. Даже Хилый потерял часть своего обычного оптимизма и забыл про книжку.

Новое утро – одиннадцатое число – было солнечным и теплым. Подпехи наскоро подкрепились сухпайком. Крот по долгу службы проследил за тем, чтобы Этайн поела. Сначала рыжая отказывалась, но через Хилого ей передали, что, если она не будет самостоятельно питаться, Ржавый лично станет запихивать в нее харч.

Крот шепнул ей, что лучше с Ржавым не связываться, и эльфка поняла. Теперь у них двоих появился секрет, нечто такое, что ставило его, Крота, чуть в стороне от братьев по оружию. Ему это не нравилось.

Однажды Ржавый приказал идти прямо через чащу. Местность к северу показалась ему подозрительной, и вступать в новые боестолкновения с Детьми Цветов лейтенант не хотел. Разбитые дороги, заваленные по обеим сторонам железным хламом, остались за ширмой из деревьев, и подпехи потопали через лес.

Заросшие травой балки, пахнущие прелым деревом и дикими цветами, всхолмья, густой кустарник, через который приходилось пробиваться. Редкие ручейки в обширных низинах, устланных толстым пружинящим ковром листьев. Густая тень и ярко освещенные полянки, словно кем-то специально устроенные в чащобе. Серые скальные выходы, поросшие у основания ярко-зелеными мхами. В некоторых местах, в глубокой тени, непонятно каким образом держался густой сизый туман. Понадобилось мнение Гробовщика – нет ли здесь каких-ниубдь опасных урочищ, не вылезет ли из этой девственной глухомани какая-нибудь реликтовая сволочуга. Ржавый так и выразился: сволочуга, мать ее за ногу. Сплюнул в сердцах, утерся рукавом. Посмотрел на пленницу, пытаясь придавить ее взглядом к земле. Лейтенант все пыхал злостью, все думал, что для нежных ножек Этайн больно много чести, чтобы из-за нее замедлялось продвижение миссии. Глядя на то, как Крот помогает ей перебираться через поваленные березки и гнилой бурелом, командир набрел на одну мысль. Процесс ведь вполне можно оптимизировать. Если рыжая не может быстро идти сама, почему бы ей не помочь.

Взвод остановился. Гоблины расселись кто где, на выступающих из земли камнях. Было жарко. Из-под касок ручьями стекал пот. Комары налетели отовсюду, и вскоре к ним присоединилась мошка. Дружным хором гнус запел в косых лучах солнечного света, пробивающихся сквозь прорехи в кронах. Крот поднял воротник куртки. Этайн, сидящая рядом, надвинула берет на самые глаза, сгорбилась, закрыла лицо. Впрочем, все равно ее покусали изрядно, эльфка чесалась.

Гобломант тем временем нюхал воздух. Все молча ждали, зная, что чародей не любит, когда вмешиваются, задают вопросы, а то и лезут советовать. Ржавый стоял в сторонке, у края затянутой необычным туманом неглубокой низины. Держал гвоздемет наготове, осматривался.

Наконец чародей вытащил из сумки овальную дощечку с вырезанными на ней символами и геометрическими фигурами. Затем штуковиной, напоминающей стило, начал поочередно прикасаться к обозначениям. Убрав дощечку, Гробовщик поднял руку, поискал на ветвях над головой что-то, и через миг на его предплечье спрыгнула тощая глазастая белка. Зверек замер под взглядом гоблина, и тот прикоснулся к его голове, а потом отпустил. Белка заскочила на ветку и принялась резво взбираться к верхушке, откуда перепрыгнула на соседнее дерево.

– Как дела? – спросил лейтенант.

– Мы тут не одни, – ответил гобломант.

– Чуяла моя печенка. Ну так чего ждать? Куклы здесь?

– Нет. А этот туман – необычный.

– Ха.

– В этих местах очень давно никого не было. Видели, что звери нас не боятся? – сказал Гробовщик. – Естественный фон Силы тут выше, чем принято. В частности, она порождает туман. Он не опасен. Опасно то, что пользуется им для охоты.

– И что же пользуется? – спросил Сказочник.

– Это я и хочу выяснить. Но вообще надо было сделать крюк влево, обойти этот участок. В таких уголках полным-полно реликтов, им тут никто не мешает размножаться и охотиться, особенно когда естественная магия леса и земли помогает. Есть существа, которые нигде больше обитать не могут. Их плоть и кровь как бы поддерживается аурой закрытых силовых локаций, за пределами их они практически беспомощны.

– Кого подозреваешь, чародей? – спросил Ржавый.

– Хотелось бы ошибиться. Мантикор.

– Мантикор?

– В самый раз среда их обитания. Туман помогает маскироваться, он же, источая определенной частоты флюиды, затеняет сознание жертвам. Олень или лось, подойдя случайно к этому месту, не почует опасности, потопает дальше как ни в чем не бывало. И тогда мантикор или, скажем, звур, гигантский паук или грифон нападают на него из засады…

Ржавый снял каску, чтобы охладить потную макушку.

– Хорошие новости, гобломант. Прямо сразу вера в себя повышается. Значит, тут кругом грифоны и прочие звуры шастают? Так?

– Не знаю, – ответил Гробовщик.

Крот подумал, что он хочет добавить: не я дал приказ ломиться через лес.

– И кто из них самый опасный?

– Звуры. Охотятся стаями. Большая самка и орда маленьких самцов.

Вернулась белка, прыгнула сверху, приземлилась на плечо гобломанта. Он взял ее в руки, накрыл ладонью, подождал.

– Что-то есть впереди и справа. Живое. Несколько штук. Туда идти нельзя. Силовой фон колеблется – плохой это признак.

– Плохой, значит, плохой. Обойдем. Вперед. Волыны наготове!

Гобломант отпустил белку и на ходу принялся плести заклинания. Сказал никому не вырываться вперед и смотреть по сторонам в оба глаза.

– Крот! Возьми ее на закорки! – сказал лейтенант, указывая на Этайн. Оба посмотрели на него удивленно; эльфка, вспомнив, что не должна показывать, что понимает гоблинскую речь, тут же опустила голову. Крот успел заметить зловещий смешок Вороха.

– Что хлопаешь глазами, рядовой? Она не способна идти быстро, а мы и так потеряли много времени. Так сподручней.

Ржавый отошел к гобломанту, стоявшему впереди. Крот оглядел подпехов.

– Парни, если кому-нибудь скажете, что видели, головы поотрываю, – сказал он.

– Ну-ну, – отозвался Ворох. Остальные не стали зубоскалить, кивнули.

Вздохнув, Крот поднял рыжую и посадил к себе на шею. Та не сопротивлялась. Положила обе руки ему на каску.

– Не сюда… не знаю… лучше за ворот держись… – прорычал Крот.

Пленница взялась за воротник, пальчики у нее оказались прямо-таки ледяными. Гоблин практически не ощущал веса Этайн. Гораздо больше проблем доставляли тихие смешки собратьев. Хилый и Шершень ухмылялись безо всякого умысла, но Ворох вполне определенно вынашивал какое-то злодейство.

Лейтенант дал знак: двигаем. Гробовщик шел впереди, сжимая в руке какой-то амулет с впаянным в него тускло поблескивающим синеватым минералом.

Пели птицы, какой-то зверек шебаршился в кустах. Гоблины поворачивали стволы гвоздеметов на каждый источник подозрительного звука. Комары преследовали взвод неотступно, но в сравнении с угрозой мантикор и прочих реликтов казались безобидными, и на них плюнули.

Гобломант вел подпехов в обход участка, затянутого сизым туманом. Несколько раз останавливался, хмуро кусая губы. Гоблины напряженно всматривались в тенистые провалы между деревьями, вслушивались в шелест листвы, бренчанье насекомых в траве, щебет невидимых пичуг.

Впереди было возвышение, с правой стороны которого образовался крутой склон, нависающий над ровной поверхностью тумана. Подпехи добрались до него и начали взбираться. Гобломант поскользнулся у самой вершины, шмякнулся на одно колено, выронил амулет с камнем, а потом, чтобы не скатиться, вцепился в дерн всеми десятью пальцами. Ржавый крякнул позади него.

Первым на возвышение вскарабкался Ворох. Одной рукой держа оружие, другой помогая гобломанту встать, гоблин наклонился.

– Падай! – вдруг завопил Гробовщик. – Ложись! Бегите!

Солдатский инстинкт сработал. Ворох отпустил гобломанта, вскинул гвоздемет, но не последовал совету чародея. Повернулся, ища глазами цель.

В этот миг Крот бухнулся на колени, а потом на четвереньки. Этайн тихо вскрикнула от неожиданности и свалилась в траву.

Ворох закричал, что-то захрустело. Вопль гоблина разбил вдребезги вдруг образовавшуюся вокруг них тишину. Крот накрыл эльфку правой рукой, левой пытаясь вытянуть из-под себя оружие.

Он не мог понять, что видит. Справа сипел Ржавый. Сказочник откатился в сторону, а Шершень с Хилым, которых событие застало у подножия небольшой гряды, водили гвоздеметами по сторонам. Цели не было. По крайней мере она находилась не там.

Из груди Вороха вылезли две острые, напоминающие наконечники копий, штуковины. Брызнула кровь. Гоблин сначала раскинул руки, потом нажал на спусковой крючок. Гвоздемет плюнул короткой очередью, которая прошла над головой Хилого и выбила из ближайшего к нему дерева пыль. Ботаник упал на землю.

Ворох выпустил оружие из руки, продолжая биться, выть и рычать. А потом он поднялся в воздух. Кровь полезла у подпеха изо рта, потекла по груди и животу, а сам он продолжал неизвестно каким образом взмывать к верхушкам деревьев. Его ботинки оторвались от земли уже на целый метр.

И только тогда стал слышен яростный рев Ржавого. Он матерился на чем свет стоит. Не помогало. Ворох кричал громче и теперь пронзительно, высоко, словно женщина. У Крота мурашки побежали по спине. Такое, но в несколько раз слабее, он слышал во время штурма укрепрайона. Разорванные на куски, еще живые подпехи издавали такие звуки, о существовании которых молодой боец Армии Освобождения и не подозревал.

Третье копье высунулось из туловища Вороха. На этот раз ниже, из живота. Кто-то или что-то давило на орудие смерти сзади. Крот улавливал там, в тени, по другую сторону возвышения абрис чьей-то фигуры. Громадной фигуры.

– Что это? Какого хрена, колдун?.. – взвыл Ржавый.

Гробовщик кубарем скатился с возвышения, плюхнулся внизу.

– Я предупреждал… это звуры…

– Что?

Перекричать вопли умирающего Вороха было не так-то просто. Он болтался в воздухе, держась обеими руками за то, что торчало из его туловища, и дергался. Ноги полосовали по воздуху. Кроту показалось, что нечто специально продлевает его страдания.

* * *

Открываясь, тяжелая дверь камеры взвизгнула. Сидевший у окна зеленый медленно поднял тяжелую голову и поглядел на полицейского налитыми кровью глазами. Они казались багровыми, словно свежая короста.

Гоблин в мятой форме, заляпанной на груди, вошел и встал, широко расставив ноги. Как все надзиратели, он любил поигрывать связкой ключей и сейчас с удовольствием этим занимался, задумчиво глядя на Вороха.

– Сидишь?

– Нет. Жонглирую булавами, пускаю мыльные пузыри, – ответил арестованный. – Что, на расстрел пора?

Надзиратель щерил крупные зубы, частично выбитые в каких-то давних драках. Его рожа вполне соответствовала обстановке и даже более – Ворох считал, что место этого шкафа не по ту сторону двери, а здесь, на грязном полу, засыпанном вонючей соломой.

– Все шутим, значит. Ну-ну… – Надзиратель покрутил связкой ключей. – Выходи. Комиссар хочет поговорить. Считай, ты вынул счастливый билетик, рвань.

Ворох посмотрел – не шутит ли. Вроде нет. Сто процентов дать не мог, потому что после вчерашнего плохо соображал и неважно видел в сумерках. Глаза словно песком забили. Вдобавок накануне, во время задержания, полицейский двинул ему в правый висок, и неслабо.

Ворох встал с таким трудом, словно к каждой ноге и руке его привязали по пудовой гире. Так вывалился в узкий коридор с исписанными стенами, постоял, подчиняясь рыку надзирателя, а потом пошаркал вперед, заложив руки за спину.

Ему было все равно, куда идти и зачем. И дело было даже не в тяжелом похмелье.

Комиссар, человек, сидел в своем кабинете, нежась под тихо гудящим вентилятором. Рубашка, мокрая от пота, расстегнута на волосатой груди. Куря сигару, полицейский щурит глаза, и левый то и дело подергивается. Ворох опустился на металлический стул. Тот не был привинчен к полу, и им вполне можно было проломить ублюдку башку и еще немалое время отбиваться даже от сородичей, служивших в участке полицейскими сошками пониже рангом.

Но Ворох об этом не думал. В груди было тяжело, вдобавок ее словно пытались проткнуть чем-то острым. Гоблину казалось, в спину ему вонзились три стальные спицы.

– Попить дайте, – прохрипел Ворох. – Тут даже этого не дают? Видал я дыры, но они в сравнении с вашей лавочкой просто отель.

Комиссар посмотрел на гоблина через облако дыма, затем, не поленившись, налил полный стакан.

Вода оказалась холодной. Ворох заглотил ее одним махом, ухнул.

– Буду краток, – сказал человек. – Мне с тобой возиться неохота. Такие, как ты, у меня уже поперек горла. Я бы выпустил тебя сегодня утром, если бы не то, что на этот раз в своем неизбывном желании всюду размахивать кулаками ты не перегнул палку… Тяжкие телесные повреждения. А ведь шишку ты завалил важную. И с какой стати?

Этот вопрос Вороху задавали вчера. Он не знал. Помнил только, что, выкатившись из бара, через квартал нашел вполне подходящий объект, чтобы сорвать на нем свою ярость. Человек не был перед ним ни в чем виноват, просто оказался в ненужное время в ненужном месте.

– Ладно, – сказал полицейский. – Все едино. Слушай. Положение таково, что ты можешь сесть. Крепко. А если человек умрет, то еще крепче. Смекаешь? Таких, как ты, отправляют обычно в каменоломни.

– Плевать… – отозвался Ворох. Удерживать в нужном положении тяжелую голову было сложно, но он старался.

Комиссар кивнул.

– Я тоже так думаю. Твоя силушка, а также боевой опыт – ты ведь наемником был? – могут принести большую пользу.

Ворох молча моргал, пытаясь вникнуть в смысл тягучей липкой речи комиссара.

– За этой дверью в соседней комнате сидит вербовщик, – сказал человек, делая жест рукой. – Мы с ним заключили сделку. Я отдаю тебя ему, и ты идешь на все четыре стороны. Дело я закрываю. Ну а там уж ваши с ним дела… Ты ведь знаешь о Злоговаре?

Ворох знал. Была даже мыслишка пойти добровольцем, тем более что опыт есть, и не такой уж немалый.

Через секунду гоблин смекнул, к чему все идет, и скривился.

– Два выхода у тебя, добрый молодец. Либо в каменоломни, когда я дам делу ход, либо в войско. Решайся. Либо сгниешь, как поганая псина, либо… как свободный гоблин будешь воевать за освобождение родной земли… После сделки мои претензии к тебе кончаются. Однако не думай, что сможешь удрать от вербовщика. Все схвачено. Все едино, отправишься на войну. Выбирай.

– Дайте еще воды.

Комиссар улыбнулся, сверкая потной шеей. Гоблин вытер губы, поставил стакан на стол. Руки, хотя и дрожали, но гораздо меньше.

– Ты же, можно сказать, ветеран, Ворох. Твой опыт пригодится собратьям, разве нет? Вчера ты распинался здесь, что тебе все едино, что твоя жизнь кончена… так наполни ее смыслом, парень. Глядишь, что-нибудь изменится…

– Не лечи меня, комиссар, – прохрипел зеленый. – Я не младенец…

– Ладно. Так что? Думай, времени не так много.

Ворох закрыл глаза. Невидимые спицы все глубже погружались в его спину. Что это? Гоблин не помнил, чтобы так когда-нибудь было.

– Ворох? – спросил комиссар, думая, что гоблин уснул.

Зеленый открыл глаза. Так и так выходит, что он – смертник. Но если выбирать из двух смертей, то, пожалуй…

– Согласен. Где подписать?

Комиссар крякнул от удовольствия и придвинул к нему бумагу, на которой Ворох черкнул свою роспись. Потом встал, подошел к двери, за которой находился вербовщик.

– Не вздумай дурить.

Ворох вздохнул. Боль в груди была резкой, непонятной.

– Понял, не дурак…

Злоговар. Дерьмовая война. Снова. Реконкиста.

Ворох толкнул дверь кабинета…

Пики, пронзившие гоблина, вдруг помягчели и превратились в извивающиеся щупальца с острыми концами. По всей длине, которая вышла из плоти подпеха, щупальца покрывала кровь. На глазах у остального взвода одно из них изогнулось, целя назад и вверх, а потом с силой ударило острым концом Вороха в рот. Подпех дернулся, захлебнулся криком. Крот почувствовал, как ему на каску падают капли крови.

– Отходим! Бежим! – закричал Гробовщик. – Это самка! Сейчас подойдет остальное семейство!

Крот помнил, как подскочил, подхватывая под мышку Этайн. Мелькнули ее полные ужаса глаза.

Кто-то выстрелил.

– Почему ее не видно?

Вроде бы орет Сказочник.

Пах, пах, пах!

Хилый садит из гвоздемета за спину Крота. Тот бежит за Шершнем. Куда?

– Звуры пользуются камуфляжем, магическим, который сами и вырабатывают! – прокричал Гробовщик. – Но сейчас она его скинет!

– Надо вернуться! – рычит Ржавый. – За Ворохом!

– Если вернемся, нам всем кранты! Он не жилец, к тому же у этих щупалец сильный нервно-паралитический яд! Сейчас появятся остальные!..

– Рвем когти! – гремит лейтенант, а сам прикрывает отход.

Что-то выпрыгивает из-за деревьев, издавая низкочастотный полурык-полусвист. Ржавый разворачивается на девяносто градусов. Звур величиной с собаку совсем рядом с ним, поднял две пары длинных гибких щупалец-игл, разинул сложносоставные челюсти, находящиеся под ними, выкатил глаза на столбиках.

Гоблин делает невероятный прыжок спиной назад, звур – за ним. Тварь размахивает конечностями, похожими на концах на двузубую вилку. Паучьи лапы перебирают траву, неся веретенообразное туловище.

Ржавый палит в чудовище в упор. Зелено-коричневое тело рвет, пропахиваемое сталью. Летит кровь, отстреленные конечности. Звур свистит и зарывается в траву. Подпех бросает взгляд назад, где из-за возвышения, отшвырнув уже мертвого Вороха, выбирается громадная туша самки звура. Камуфляж спадает с твари, открывая кошмарное зрелище. То, что ползло, переставляя суставчатые лапы, со стороны затянутой туманом низины было величиной со среднего слонопотама. Выше тролля, во всяком случае тех, кого Ржавому приходилось встречать.

На мгновение лейтенант остолбенел, прирос к месту с поднятым оружием и пялился на страхолюдину. Ему кричали, но он не слышал. Ржавого давно не клинило так, как случалось иной раз в горячке боя, но сейчас это произошло. Понимая, что стоять на месте – смерть, он тем не менее уже пустил корни.

Звур полз в его сторону, протискиваясь в прорехи между деревьями. Только это и задерживало чудовище. Передвигайся оно по открытой местности, с Ржавым давно было бы покончено.

С треском и свистом, с глухим стуком долбя ногами пружинящую лесную землю, звур шел к цели. Гибкие острые щупальца щелкали хлыстами, громадная пасть, окруженная красноватой пеной, открывалась и закрывалась с таким звуком, словно терлись друг об друга два здоровых камня.

Десять шагов – не больше десяти шагов. Эта мысль застревает у Ржавого в голове.

Тут кто-то хватает его за плечо, с силой разворачивает. Вцепляется в ремень, дергает.

Гробовщик. Со свирепой рожей, не менее страшной, чем фасад гигантского звура, чародей что-то орет лейтенанту. Над их головами рассекают воздух беспорядочно метущиеся щупальца.

Зеленые бегут в лес, перемахивая через кочки и поваленные стволы.

– Туда, где гуще! – рычит Гробовщик, оборачиваясь. Им удается оторваться от самки, но ее подкрепление уже тут как тут. Почти невидимые твари размером с крупную собаку шныряют по всем сторонам.

– Нет, теперь на открытое – в чаще нам от мелких не отбиться!

Гробовщик машет рядовым. Сказочник с матом хватает Хилого, бегущего не в ту сторону, и разворачивает. Так и дунули, преследуемые зелено-коричневыми тварями, к проплешине. Площадка была весьма удобной для остановки на ночлег и чего-нибудь еще, не менее приятного, но Крот, несущий на плече Этайн, подумал, что чародей свихнулся. Здесь их сожрут со всеми потрохами…

Твари постоянно меняли направление бега. Одна из них умудрилась проскочить под ногами у Крота и запетляла среди мчащихся вприпрыжку гоблинов. Шершень выстрелил на ходу – промазал.

Крот поглядел по сторонам. Гостей прибавилось. Либо это была только оптическая иллюзия, порожденная магией нехорошего места. Кажется, что лес прямо кишит зелено-коричневым.

«Не отбиться, – думает Крот, почти спокойно, – Гробовщик съехал с катушек!»

Чародей подстегивает бегущих криками, словно строевой сержант на марш-броске. Легко перескакивает через звура, который, по всей видимости, намеревался сбить его с ног.

– Зачем нам на открытое место? – орет Сказочник.

– За ним аура заканчивается… Локация здесь небольшая, и мы были у края… Звуры ослабнут, когда пересекут линию… Тем более самка…

Звур прыгнул на плечо Хилого, но тот успел уклониться, и тварь, проскользив по ткани, шлепнулась в траву и перекувырнулась несколько раз.

Позади, метрах в пятнадцати, топала предводительница этой кошмарной армии.

Наконец прибыли.

– В круг, в круг, лицом наружу!.. – ревел Гробовщик, бросая сумку на землю и выхватывая из кармана какую-то штуку.

Крот остановился, и его тут же запихнули в середину. Он снял эльфку с плеча и бросил на землю. Не до церемоний было. Занял свое место в обороне.

– Огонь! – скомандовал Ржавый.

Гвозди полетели во все стороны, вонзаясь в деревья, землю, траву, в тела мельтешащих звуров. Гробовщик присел на одно колено, словно что-то хотел сказать лежащей у его ног Этайн. Никто не видел, какое лицо было у гобломанта. Только эльфка. Она отползала, насколько могла, видя, как его ладони и пальцы источают свет. Он шел через кожу, точно та была стеклянной. Свечение стало желтым, потом оранжевым, наконец бордово-красным, насыщенным, с синеватым ореолом по краям. Точно так же горели глаза Гробовщика. Этайн вскрикнула.

Подпехи тем временем вели огонь по всем, что двигалось за пределами проплешины. Звуры атаковали, наскакивали, шипя и свистя, но были гораздо медленней, чем раньше. Магия зоны, в которой они обычно охотились, ослабла, и чудовища стали хорошими мишенями. Гоблины отстреливали их, словно в тире. Кровь тварей забрызгала траву. Здесь и там лежали, дергаясь, разорванные трупы.

Оставалась, впрочем, основная проблема: громадная самка. Шершень прицелился в нее, и чудовище отозвалось свистом, разбрасывая кровь. Уколы гвоздей ее только разозлили. Тварь поперла вперед, ломая тонкие деревца.

И тут в дело вступил Гробовщик. По краю проплешины, почти идеально круглой, вспыхнуло пламя. Сначала невысокое, через пару мгновений оно выросло на полметра, потом выше – и загудело, словно в кузнечном горне. Гоблины отступили внутрь.

– Через огонь не пройдут, – прогудел Гробовщик. Кроту показалось, что кто-то за его спиной ударил в колокол с очень низким тоном.

Звуры бросились в новую атаку. То ли не видели пламени со своей стороны, то ли самка-предводительница нарочно гнала их на добычу. Чудовища кидались на стену огня, вспыхивали и визжали от боли. Омерзительно воняло горелой плотью. Видя, какой эффект производит колдовство, Ржавый дал приказ беречь боеприпасы, и пальба стала не такой яростной.

Но тут лейтенанта достал звур. Тварь сумела невероятно высоким прыжком преодолеть гудящий барьер жаркого огня и приземлиться у ног Ржавого. Тот рыкнул, поднимая гвоздемет. Но не стрелял. Опустил приклад туда, где, по его мнению, должна была быть голова существа. Глухой удар. Хруст. Тварь пискнула, распластываясь на всех шести ногах, задергалась.

Крот хотел помочь добить чудовище, повернулся, чтобы выстрелить, но здесь оно выпростало свои гибкие щупальца-стрекалы и вонзило их в ногу лейтенанту. Ржавый выгнулся, заваливаясь на левый бок, толкнул Крота в плечо. Но подпех не упал. Правой хватая лейтенанта, левой держал гвоздемет и стрелял. Тварь, доставшая Ржавого, сжалась в комок, раскидывая брызги крови, и откатилась в сторону.

Эльфка предостерегающе крикнула. Гробовщик взмахнул руками, чтобы отбросить следующего звура, перепрыгнувшего через огонь, но покачнулся, зацепившись за торчащий корень пяткой.

Звур шмякнулся между Хилым и Шершнем. Ботаник с воплем вонзил в него длинный штурмовой нож, сорванный с пояса Ржавого, а Сказочник прикончил тварь.

Атаки не прекращались. Самка гнала своих самцов на смерть, и они находили ее. Гоблины сбились в кучу, Гробовщик швырял в разные стороны маленькие файрболы. Этайн вцепилась обеими руками в ворот куртки Ржавого и оттаскивала его от извивающегося в агонии звура.

Ржавый пытался пошевелиться, но его все сильнее охватывало оцепенение. Стиснув зубы, он завыл…

* * *

Грохот взрывов. Столбы земли, поднимающиеся до небес и опадающие, словно штормовые волны. Разорванные джунгли. Огонь. Дым, стелющийся по земле. Крик. Стрекот выстрелов. Свист. Пехота, бегущая к невысоким холмам, где окопался противник. В дыму видны пригнувшиеся, стреляющие на ходу фигурки гоблинов. Прямо среди бегущих рвутся мины и снаряды. Из глубины острова работает вражеская артиллерия, а в вышине кружат пикирующие бомбардировщики.

Земля под ногами качается. Когда взрывается в воде, волны словно стонут от боли. Прилив бурлит, принося рваные линии крови, распространяемой трупами десантников. Валяется дохлая рыба, выброшенная на перепаханный песок.

Дикий бег прямо через хорошо пристрелянный гвоздеметами и минометами участок.

Тяжелое, почти надрывное дыхание. Отяжелевшие ноги. Втягивай и выдыхай воздух, в котором только дым и песок. Не останавливайся. Тебе, уже, казалось бы, привычному, с трудом удается подавить вопль – отнюдь не боевой. Страх. Смерть. Кровь. Впереди трусят с базуками на плечах два зеленых. Взрывается мина, совсем близко. Вражеские позиции на холме на мгновение закрывает ширма из поднятой земли и песка. Можно коснуться ее пальцами. Затем она падает прямо перед тобой, а ты трусишь дальше, с удивлением обнаружив, что тебя не задело, даже не контузило. Новый взрыв – столь же близко. Осколки секут горячий зловонный воздух, но ты все бежишь с карабином в руке, жмурясь, но пытаясь что-то рассмотреть. Детонация пробирает тебя до печенок. Каждый раз внутренности перетряхивает. Бежать, только бежать. Гоблины впереди тебя движутся, несмотря ни на что. Наверное, если доберутся они, доберешься и ты.

Однако тебе везет больше. Их обоих находит гвоздеметная очередь. Гоблины оседают, и тебя, бегущего сразу после, обдает брызгами крови. Зеленые остаются там, где их свалила сталь. Дюбеля роют землю под твоими ботинками. Чувствуешь, как близко они пролетают от головы и лица.

Падаешь у основания невысокого вала. Враг сумел положить половину твоего взвода, но ты вырвался из этого месива, чтобы попасть в следующее. Штурм только начался, а командование приказывает взять остров до наступления темноты. Так что работы по самое горлышко, солдат…

Через час изматывающего боя в лабиринтах вражеских укреплений острова Ганарбанар Ржавый встретился с братом на крыше командного пункта, только что зачищенного двумя взводами морской пехоты из Квогдэгга.

Лукавый Зим стоял на нагретом гофрированном железе и рассматривал панораму битвы. Большая квадратная площадка внизу – центр базы местного гарнизона – была завалена трупами. У въезда, возле снесенных взрывом ворот, лежал на боку грузовик. Он горел. Горели джунгли, обступающие группу строений и периметр из колючей проволоки, во многих местах прорванный. Гоблинские бандеры, объединенные в регулярные части, потеряли сегодня немало, но за каждого убитого зеленого враг заплатил пятикратно. Наемники имели право гордиться собой.

– Жив, сукин кот! Ты смотри! Торчит, как прыщ на заднице, в полном одиночестве, и ни одной царапины!

Лукавый Зим обернулся, чтобы встретить Ржавого. Братья с хохотом заключили друг друга в объятия. Долго выбивали друг из друга пыль, сыпали крепким словцом, а над их головами развевался под теплым ветром южного моря флаг Гедорнии.

– С тебя двадцать монет, братан, – сказал Зим. – Ну! Раскошеливайся!

Внизу гудели гоблины. Требовалось побыстрее обыскать вражеские трупы – пока не явилось начальство.

– Уговор дороже денег, брат, – сказал Лукавый. – Но денежки мне нужны. Зазноба новая у меня. Спорили, что я первым доберусь до штаба и поставлю флаг. Я добрался. Между прочим, чуть не состарился и не помер, тебя ожидаючи.

– Ладно, не вспоминай, – проворчал добродушно Ржавый. – Проиграл так проиграл. Держи. Купи своей зазнобушке платок.

Лукавый Зим подкинул монеты на ладони.

– На свадьбу коплю, брат, – сказал он, чем немало изумил Ржавого.

– Да ты никак свихнулся!

– Но-но! – важно-шутливо зыркнул черными глазами Лукавый Зим. – Как с сержантом разговариваешь, капрал?! Офицер намерен жениться на хорошей девушке, а ты недоволен…

– Да не узнаю тебя!

– Все меняется. Гоблин тоже. Давай-ка хлебнем, у меня во фляжке кой-чего есть.

Братья уселись на край крыши и свесили ноги. Зеленые внизу мародерствовали бойко. Один пер на спине большой рюкзак, набитый каким-то добром. Другой выдирал у мертвых людей золотые коронки изо рта.

Ржавый сплюнул вниз, не слишком одобряя подобные методы. Да, гоблин меняется, подумал он, и для кого-то экономика важнее героизма и воинской славы.

Экономист с клещами сунул добычу в карман, почесал задницу и возобновил поиски.

Лукавый Зим дал младшему брату глотнуть из фляжки. Оказалось – брага. Прошла, хлопнулась в желудок, обдавая дрожжевым духом.

– Откуда знал, что встретимся здесь? – спросил Ржавый. – На берегу ж целое месиво было. Не знаю, как прошел…

– Брат, мы с тобой бессмертные, – ответил Зим, хлебая из фляги. – Отец не верит. Сидит себе и тачает башмаки. Ему не понять. Все плакался, что отдадим богам душеньки, ан нет. Сколько ты уже воюешь? А сколько я? То-то. По всему миру нас бросало с тобой, а вот встретились только здесь. Надеюсь, дальше послужим вместе. Символично – и иллюстрирует мою правоту. Подозреваю, придется нам встретить достойную старость в теплой постельке…

– Чур меня! – ответил Ржавый. Брага разбежалась по крови, закружила голову.

Хорошо было сидеть и говорить. Брата он не видел шесть лет, переписывался редко. Гоблинские наемные бандеры без конца колесили по всему миру – не до посиделок и длинных отпусков. В их жизни были только рейды, штурмы, рукопашные, высадки десанта – с воздуха, с моря, из-под земли. А в перерывах – пьянки-гулянки, драки меж собой и с военными патрулями своих временных баз. Истек контракт – ищешь нового хозяина или остаешься со старым. Тут зеленый сам себе командир. Кто-то оставался на постоянную службу, привлеченный получением гражданства в избранном королевстве и пенсией за выслугу лет, но таких гоблинов было мало. Варварскую суть – прежде всего самим зеленым – обуздать было нелегко.

– Ладно, поживем, увидим. Хочу до генерала дослужиться, – сказал Лукавый. – Почему бы нет? Если доживу до мягкой постельки, почему бы не окочуриться на ней в генеральском мундире? Было бы круто. Для сына башмачника.

– Сапожника, – поправил Ржавый. – Отец не любит этого словца.

– Суть одна-единственная. Тачать обувку всю свою жизнь – не для меня. И не для тебя. Хотя жаль, что вернуться домой не сможем: отцово проклятие, поди, сразу и подействует. Не то чтобы я верю, но… в сердцах ежели что бросишь, может и сбыться… Разошлись наши с ним дороги. Жаль.

Ржавый кивнул.

– А тебе, братец, тоже генеральский мундир не помешал бы. – Лукавый толкнул его локтем. – Но сначала полковничий, дотоле майорский и прочие…

Ржавый снова кивнул.

В принципе, какая разница? Другой гоблин пошел – теперь его все сильнее влечет спокойствие и твердое социальное положение.

Вот и Лукавый: жениться надумал. Может, действительно считает, что они с братом бессмертные?

Хорошо было сидеть на теплой крыше, греть зад и о чем-то говорить. Не важно о чем. И думать.

Что нет ничего круче, встретиться с брательником после боя, в котором одержал победу.

Попивая брагу, болтали о том о сем, а через три дня расстались навсегда. Батальон расформировали, Ржавого и Зима раскидало, как обычно, в разные концы земли. Снова только редкие письма. Через год, скопив деньжат, Лукавый все-таки женился. Другим стал, как говорят слухи. Пошел на повышение. Заделался в кадровые офицеры Вырвиллы и мог бы действительно дослужиться до генеральских лампасов.

Ржавому казалось, все это было миллион лет назад.

Однажды судьба занесла его в родные края. В перерывах между контрактами Ржавый валандался без дела и решил однажды заглянуть домой. До сих пор не знал, виновата ли была выпивка или еще что. А только двинулся он к своему дому почти без колебаний, чего никогда не сделал бы при свете дня и трезвый. Взошел на крыльцо и постучал. Требовательно. Намереваясь высказать отцу все, что накопилось. Укорить в несправедливости, сказать мудреные слова, слышанные от людей и эльфов про свободу выбора. О жизненном пути и прочей брехне собачьей.

Хотел доказать, что в его бегстве из дома тоже имелся немалый смысл. Потому что даже дикому гоблину и даже совсем дикому и тупому троллю нельзя без смысла.

Отец открыл, постоял, посмотрел, а потом захлопнул дверь. Ржавый не успел ничего сказать. Да и не смог бы, даже если бы получил в свое распоряжение сутки. Так и ушел, чтобы вдрызг надраться в ближайшем трактире и заблевать барную стойку.

Он не говорил Зиму о том, что сделал.

Он нарушил незримую черту, которую прочертил отец, и тем самым привел в действие отцово проклятие. Может быть, привел, а может, нет. Ржавый до сих пор не был ни в чем уверен. Давно это было. Теперь уже нечасто вспоминал Ржавый те минуты, когда стоял на крыльце и смотрел налитыми кровью глазами на захлопнувшуюся дверь.

Лукавый Зим умер за неделю до начала Вторжения в Злоговар. Подхватил майор какую-то болезнь на острове, где располагалась учебная база, и слег. Никогда в жизни ничем не болел гоблин, дважды был легко ранен, один раз тяжело, но спокойно, с хладнокровием бывалого рубаки выкарабкался с того света. Умел выбираться невредимым из самого горячего и жуткого месива, а тут сгорел за три дня. Свидетели писали Ржавому, что в конце Лукавый походил на высушенную мумию – смотреть жутко. Батальон морской пехоты, который он лично тренировал, готовя к десанту, плакал, когда его тело помещали на вершину погребального костра. Гоблины выли в голос и царапали землю. Они считали, что это несправедливо. Легенды не должны так уходить – на пике славы, на пороге новых великих побед. За Лукавым морпехи готовы были идти в огонь и воду, но судьба лишила их этой возможности.

Пепел Лукавого развеяли над океанскими волнами. Ржавый остался один.

* * *

Сейчас он выл волком, чувствуя, как жизнь уходит из него, как холодеют конечности, как их начинает скручивать и жечь изнутри. Боли, настоящей боли еще не было, но яд полз выше, в направлении головы, захватывая все новые территории. Ржавый задергался, не чувствуя рук, которые его держали. Мир стирался, уходил, сыпался трухой, исчезал за темной завесой.

– Надо что-то сделать! – прокричал Шершень, удерживая лейтенанта. Ему казалось, в его руках стальной швеллер. – Гробовщик!

– Поздно! Противоядия нет! И чары не помогут! – крикнул гобломант, меча файрболы. С гудением и свистом они разбивались о громадное туловище. Самка звура подобралась вплотную к стене огня, и гобломанту пришлось усилить защиту многократно. Подпехи стреляли, Хилый бросил гранату, которая упала чудовищу под брюхо и там сдетонировала. Звур рявкнул, осел на лапах, отполз назад, но тут же вернулся. Самцы почти все погибли. Те, что обожглись, едва шевелились в траве.

Всего этого лейтенант не видел и не слышал. Паралич наконец лишил его возможности даже орать. Боль возрастала. Мышцы по всем телу пульсировали, сжимались в спазмах, нервы конвульсировали, кровь кипела.

Ржавый не хотел уходить так, однако выбора не было. Запрокидывая голову, гоблин жевал свои губы, и кровь со слюной капала в траву. Глаза выкатились, из слезничков полились багровые струйки, кожа начала покрываться пятнами, которые быстро превращались в гниющие струпья.

Копаясь в своей сумке, Шершень выл от отчаяния и ярости. Крот защищал с гвоздеметом в руках одновременно и его, и Этайн. Эльфку рвало.

Шершень смахнул пот с глаз и посмотрел в искаженное мукой лицо Ржавого. Оставалось только облегчить лейтенанту страдания. Пораженная ядом плоть начинала разлагаться, источая отвратительную вонь.

– Простите, лейтенант. Идите спокойно! – Костоправ вонзил Ржавому в ногу большую ампулу обезболивающего эликсира. Напряженное, выгнутое дугой тело начало расслабляться. Шершень добавил еще дозу.

Ржавый больше не шевелился.

Гвоздеметы кашляли короткими очередями, этого было достаточно, чтобы держать звура на расстоянии, но не чтобы прогнать или убить. Требовалось что-то помощнее. Помогла бы базука и мощный файрбол, но его, конечно, не было. Гобломанту пришлось пойти на рискованный шаг, который грозил лишить его Силы на долгое время. Однако по всему было ясно, другим способом от звура не избавиться.

Гробовщик поднял обе руки и завопил. Страшно, гулко. Его фигура начала светиться и источать жар. Подпехи решили убраться подальше от гобломанта и ждали развязки. Так или иначе этот кошмар должен закончиться.

Чародей не заставил себя долго ждать. Стена огня опала, собравшись в ослепительно-яркий ком, который Гробовщик с воплем поднял над землей и швырнул в морду твари. Шар взорвался, пламя размазалось по коричнево-зеленой плоти, с треском пожирая ее. Самка звура заплясала, ломая деревья, но сбросить с себя колдовство, конечно, не могла. Хилый не удержался и послал ей подарочек – снятую с пояса мертвого лейтенанта гранату. Бахнуло. Осколки еще сильнее посекли чудовищу брюхо. Кровь, какая-то маслянисто-пакостная на вид и вонючая, натекла большими лужами. Сказочник отпнул от себя принесенный к ногам кусок отвратного звуровского мяса.

Гоблины держали тварь на прицеле, но та уже уходила. Точнее, улепетывала, источая дым. Проломилась со свистом и шипением через заросли. Оставила широкую грязную полосу и исчезла в конце концов за деревьями.

Гробовщик плюхнулся на траву. Сел со всего маха на задницу, повел головой по сторонам. Свет в глазах потух, а потом гобломант отвернулся, скрючиваясь в сухом рвотном спазме.

– Кончено, – сказал Сказочник, опуская гвоздемет.

* * *

Лес затих. Вокруг проплешины, где зеленые приняли бой, валялись трупы чудовищ. Трава кое-где тлела. Над головами подпехов висел дым.

Боль в ноге вернулась. Сержант стиснул зубы, посмотрел на мертвого Ржавого. Скоро ему самому лежать вот так же. От гобломанта, похоже, в ближайшее время толку не будет, а Шершень ничего путного с поврежденной ногой сделать не сможет.

Костоправ склонился над лейтенантом, изучая открытые струпья. Крот присел рядом с эльфкой, жестами пытаясь выяснить, все ли у нее в порядке. Пленница, кажется, начала понимать и кивала. Бледная, заметил Сказочник, бледная, что твоя мука.

Он вспомнил, как слабыми маленькими ручками рыжая пыталась оттащить лейтенантскую тушу в безопасное место. С чего бы это? На ее месте любой эльф бы радовался. Хороший гоблин – мертвый гоблин. Разве не так?

Сказочник утер пот со лба. Надо было принимать командование, соображать, что делать и куда идти дальше.

Его била дрожь. Кажется, зараза всерьез обосновалась в его крови. Сержант не мог сообразить, с чего начать.

– Теперь группу веду я, – сказал он, выплевывая горькую слюну. – Мой заместитель… парни, кто хочет быть им?

Хилый отрицательно мотнул головой. Крот не смотрел на сержанта, делая вид, что чистит пучком травы ботинок, запачканный кровью звура. Шершень просто молчал. Гробовщик вовсе отключился от реальности.

– Парни, выбор у меня невелик. Я могу назначить, приказать. Если я погибну, должен быть кто-то, кто дойдет до самого конца. – Сказочник оглядел подпехов. – Ладно, если никто не идет добровольцем, то… Хилый. Ты теперь – мой заместитель. Повышаю тебя в звании. Капрал Хилый, поздравляю с повышением. Когда прибудем к нашим, оформлю бумаги.

Ботаник мигнул, снял очки, чтобы протереть их. Вид у него был, словно беднягу огрели пыльным мешком.

– Не рад? – осклабился Сказочник.

– Рад, – ответил подпех. – Буду… служить… делу… Реконкисты…

– То-то! Гробовщик, ты как? Живой?

Чародей тяжело дышал. Эльфка смотрел на него большими глазами. Сказочнику почудилось, что рыжая хочет что-то сказать, но пленница отвернулась.

– Шершень, помоги ему, – сказал сержант. – Мне нужно, чтобы все были в форме. Нам идти дальше. Крот, передай цепь костоправу. Идем, посмотрим, как там Ворох. Надо похоронить его и лейтенанта…

Крот выполнил приказание, хотя расставаться с Этайн ему не хотелось, и потащился следом за сержантом.

Вороха они нашли там, где его бросила громадная тварюга. Выглядел он примерно так же, как Ржавый. Вонь разлагающегося мяса висела над низиной, все так же затянутой колдовским туманом.

– Взяли, – сказал Сказочник. Он ухватил Вороха за один рукав, Крот – за другой, потащили к проплешине, озираясь и готовые стрелять.

Ворох оказался тяжелым, гораздо тяжелее, чем можно было ожидать. Подпехи отволокли труп на площадку, где Шершень уже копал могилу. Гоблины принялись за работу, ничего не говоря. Гробовщик тоже молчал. На вопрос сержанта он ответил только, что больше опасаться нечего – нечисть лесная напугана недавним переполохом, так что носа не высунет из чащи.

Каждый переживал случившееся по-своему. Ржавый отдал приказ, взвод сунулся в неразведанный сектор и потерял двоих, включая самого командира. Невозможно было не думать о неверном решении и в целом бессмысленности всего мероприятия…

Крот работал саперной лопаткой и ждал, когда подпехи начнут сваливать на рыжую все свои беды. Так или иначе это случилось из-за нее. Ржавый был хорошим командиром, но и он всего предусмотреть не мог. Гибель лейтенанта в бою никого бы не удивила и не возбудила бы вопросов, а здесь выходило уж слишком нелепо. Крот приготовился защищать Этайн, правда, не совсем представляя себе, что значит быть адвокатом врага в такой ситуации. Однако подпехи молчали. Шершень и Хилый, кажется, вовсе перестали ее замечать. Сказочник посматривал, прищурившись. Гобломант, вымотанный боем с чудовищем, предпочитал абстрагироваться от всего. Ушел в себя.

«Оно и к лучшему, – подумал Крот. – И мне им сказать нечего».

Сама Этайн напоминала потрепанную куклу. Ее глаза смотрели вокруг и ничего не выражали, превратившись в зеленые стекляшки. Когда пришло время двигаться дальше, рыжая пошла безропотно. Через некоторое время Крот снова посадил ее на шею, ловя себя на мысли, что катает на себе ребенка. Только здесь была не ярмарка и не воскресный день, пахнущий цирком и жареным мясом с лотков.

Вороха и Ржавого похоронили в одной могиле. Место казалось удачным. Во всяком случае, копать там было легко. На могильный холмик положили две каски. И ушли, не оглядываясь, без слов. Так во взводе осталось шесть душ, включая Этайн Риорфейн.

* * *

Сверяясь с картами, подпехи шли еще несколько часов. Гобломант оказался прав – никто их больше не беспокоил. Нечисть попряталась, не рискуя попробовать пришельцев на зуб.

Гоблины обходили самые глухие участки леса стороной. Деревья там лежали высокими штабелями, полусгнившие, покрытые мхом. Пахло гнилью. Торф пружинил, указывая на близость болот. Солдатские ботинки выдавливали из него мутную воду.

Тишь да гладь, больше ничего. Подпехи уже не обращали внимания на комаров и спертый воздух, мечтали только выбраться из проклятой чащобы.

В конце концов Сказочнику начало казаться, что они заблудились. Посовещавшись с Гробовщиком, сержант дал приказ повернуть на север. Подпехи достигли небольшой скальной гряды и, перевалив через нее, увидели, что метрах в ста впереди лес заканчивается. Редкие деревья у опушки давали возможность хорошо видеть озеро. То самое, о котором говорил Ржавый, обозначенное на картах как Слеза. Старое гоблинское название, а по-эльфьему – Меассет. Хилый сказал, что в переводе это значит «зеркало».

Озеро оправдывало свое название. Водная гладь, отражающая небо с группками комковатых облаков, еле-еле ползущих, была спокойной. Казалось, постучишь по ней и услышишь стеклянный звон.

Когда зеленые выбрались из леса, то почувствовали, как запахло водой, водорослями, тиной. Берега, окаймленные валунами, были порядком заболочены. Камыш шумел на ветру, чайки вились над водой, время от времени падая, чтобы схватить блестящую рыбешку.

Сказочник объявил небольшой привал. Гоблины обследовали участок и уселись на низенькой плотной траве возле серых камней, стоящих полукругом. Костер разводить не стали. Перекусили. А потом на севере, на противоположном берегу озера загрохотали пушки. Сказочник вооружился биноклем и сказал, что видит брошенные усадьбы, но бой шел не там – дальше. Появились столбы дыма, разрушающие идиллический пейзаж.

Канонада, то затихая, то возобновляясь, шла часа три. Подпехи ждали, дремля вполглаза и гадая, кто кого колошматит. В этом районе эльфы прорывались нередко, грызли гоблинские позиции, пытаясь отбросить оккупантов и не дать им закрепиться на занятых участках. Точных сведений не было, потому Сказочнику, Гробовщику и Хилому пришлось поломать голову над подходящим маршрутом. Зона боев могла охватить все окрестности озера, и нет никакой гарантии, что именно сейчас взвод не находится, сам того не зная, в окружении. Эльфы могли усилить натиск и, сломав гоблинскую оборону, продвинуться на юг – либо по обоим берегам Слезы, либо по какому-нибудь одному.

Так сказал гобломант. Крот слушал напоминающую перебранку беседу стратегов. Рядом с ним лежала на боку и спала Этайн. Шершень пристроился с другой стороны от нее, прислонился к теплому камню спиной, сдвинул каску на глаза.

* * *

Став капралом, Хилый смекнул, что теперь его мнение могут и должны слушать. Во всяком случае, в положении, в котором оказался взвод.

– Усадьбы на том берегу стоят пустые и неразрушенные, – сказал ботаник. – Что это значит? Это значит, что ни наши, ни Дети Цветов еще в тот район не вышли. Иначе бы давно какие-нибудь подразделения, хотя бы тыловые, устроили там стоянку.

– Ну и? – спросил Сказочник.

– Бои идут севернее. Наши войска могли зайти в тот сектор лишь с востока или юго-востока. Вот в этом направлении местность как раз ровная. Здесь наверняка на высотах поставили артиллерию. А эльф прет отсюда – северо-северо-запад. Судя по карте, это городок или группа небольших селений. Пока какая-нибудь из сторон не возьмет их, она не сможет контролировать зону…

– Мы не знаем, как далеко наши продвинулись, – сказал сержант.

– Понятно. Но нам и не надо. Мы спокойно должны идти на северо-восток, как было решено. Скорее всего, этот участок чист. Восточный берег озера и местность, к нему прилегающая, внутри нашего кольца.

– Почему знаешь?

– Этот фланг – левый фланг наступления нашей группировки. Вряд ли что-то существенно изменилось с тех пор, когда эти обозначения наносились на карту.

Гобломант покачал головой. Уважительно.

– Парень, ты соображаешь. Тебя в школу офицеров надо, – сказал он.

– А зачем?

– Армии Освобождения нужны умные гоблины.

– Без меня найдутся.

– Ладно, хватит лирики. Значит, так и идем, – сказал Сказочник.

Звук далекой канонады изменился. Протяжно выли и гремели, отдаваясь глубоким эхом, снаряды, выпущенные из дальнобойных мортир. «Фрекен Бок» – так называли зеленые этих малышек с двадцатиметровыми стволами. Изобретение гномов, с любовью и заботой поставляемое гоблинам для войны в Злоговаре. Ну если свои подтянули такое чудо, то хана перворожденным. Напичканные бронебойными чарами, снаряды «фрекен» могли пробивать насквозь самые глубокие блиндажи и вполне уверенно справлялись даже с многослойными бетонными укреплениями.

Крот почувствовал, как что-то касается его руки, робко, тайком. Он замер, скосил глаза. Этайн нащупала его длань, осторожно, не меняя позы и не поднимая головы. Со стороны казалось, что она так и спит, ничего не видя и не слыша. Гоблин ждал, что будет дальше. Этайн остановилась, убрала кисть, но потом снова двинула рукой и сжала его пальцы, указательный и средний. Крот покрылся горячей испариной. Ждал, что Шершень, спящий рядом, заметит. Эскулап не заметил. Этайн стиснула пальцы, и Крот ответил, чуть сжав ее маленькую грязную холодную руку. Всеми силами хотел прекратить это, но не мог.

Сказочник, Гробовщик и Хилый, на сегодняшний день самый талантливый стратег, спорили еще какое-то время. Решили отдохнуть еще час, чтобы потом идти до упора. Только дремали, прислушиваясь к грохоту разрывов. Когда он почти сошел на нет, гадая, кто же одержал верх, тронулись в путь.

10

12 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Направление северо-восток

Пробирались сначала вдоль озера, держа ушки на макушке, потом взяли восточней, отходя от воды. Лес был редким, хорошо просматривался. Изредка в нем встречались островки густого кустарника. Их изучали с особым вниманием, потому что каждый мог скрывать неприятный сюрприз.

Наступила ночь, потянуло холодным ветром. Собрались тучи, и повисла тяжелая тишина. Гобломант освещал путь тусклыми левитирующими шариками, которые повсюду следовали за подпехами. Они передвигались по воздуху, давая возможность видеть, что творится в ночном лесу.

Крот нес Этайн на плечах. Рыжая спала, навалившись телом на его каску. Пели сверчки, ухали ночные птицы, какое-то зверье ворочалось в темных борах, заставляя держать оружие наготове. Гобломант успокаивал: лоси, олени, одинокий медведь, страдающий от бессонницы. С этим все ясно, но думал о звурах, мантикорах и прочей дряни.

Час за часом взбирались подпехи на пригорки, поросшие густой травой, спускались в низины, пересекали ровные участки. Сказочник рассматривал на ходу карты, указывая, что где-то неподалеку должна быть грунтовая дорога, ведущая на восток. Получалось, они шли в стороне от нее.

Звуки боя, не такого уж и далекого, хотя и непродолжительного, заставили подпехов спрятаться. Гобломант погасил огни. Переждали грохот в сыром яру, потом вылезли, шепотом ругаясь. Этайн проснулась и дала знак, что может идти сама.

Дорога показалась из-за гряды кустов. Сказочник велел остановиться – где-то поблизости зарычал мотор. Гоблины мигом нырнули в темноту. Через пару минут с востока вспыхнули фары, а вскоре показался и сам источник света. На приличной скорости, словно удирая от кого-то, на запад, в сторону озера пронесся «онагр», эльфийский бронетранспортер-полутрак. Камуфляжные борта покрыты грязью, гусеницы взрывают и так размягченный недавним проходом войск грунт, мнут подсохшие колеи. Бронированная машина с тремя огневыми точками – сверху и по бортам – прокатилась в трех метрах от подпехов. Крот еще ни разу не видел ни одного «онагра», но сразу узнал по описанию, которое слышал. Машина поддержки пехоты способна вместить в себя взвод вооруженных до зубов солдат.

Качаясь, полутрак укатился в ночь. Был виден силуэт сидящего за верхним гвоздеметом эльфа в каске, украшенной тонкими веточками с листвой. Свет фар вскоре пропал во мраке. Рокот стих.

– Разведка, – сказал Сказочник. – Наверное, нарвались на наших, потому и удирают. – Сержант выбрался из кустов. – Идем вдоль дороги. Крот с… ней… вы позади меня. Хилый и Шершень по левой обочине. Гробовщик впереди – нюхаешь и слушаешь. Если повезет, выйдем к нашим.

Через несколько метров Этайн споткнулась, упала, слабо пискнув. Крот наклонился над ней. Эльфка сообщила шепотом, что не в состоянии больше идти, и попросила прощения. Подпех молча посадил ее на себя.

И снова – ходьба, бесконечная, через тьму и свистящий в кронах деревьев ветер.

Подпехи добрались до места недавнего боя: перевернутый вверх колесами мотоцикл, пять мертвых тел. Оружия у эльфов не было. Сказочник сделал вывод, что зеленые успели забрать все, что может пригодиться, и отошли на позицию. Только вот где она была, оставалось неясным. Сказочник хотел объявить привал до утра и остановиться где-нибудь в низине, чтобы дождаться рассвета, но гобломант сказал, что чует впереди костер. Подпехи остановились, после чего чародей исчез. Канул в пустоту – по-другому не назовешь.

Крот и пленница уселись под деревом. Эльфка дрожала. Теперь, пользуясь темнотой, она держала его за руку, не боясь, и льнула к гоблинскому боку. Подпех молчал.

Через несколько минут нарисовался Гробовщик и сказал, что метрах в ста находится перекресток, а за ним городок. Гобломант видел у въезда мешки с песком и блокпост, на котором сидят зеленые. Все при оружии. Гвоздемет смотрит в сторону леса. Так что, по словам гобломанта, идти надо осторожно, чтобы не получить на орехи.

Сказочник приказал выдвигаться. Теперь гоблины шагали, не скрываясь.

На блокпосте суеты не было. Из сооруженного из подручных средств «домишки» вышли пятеро солдат, увешанных оружием. Встали поперед проезда, с двух сторон ограниченного мешками с песком. Ждут. На гвоздеметной точке гоблин приник к мушке трофейного «эльронда».

– Стоять! – рявкнул голос.

– Реконкиста! – рыкнул в ответ Сказочник, поднимая руку.

Со стороны леса выдвинулся дозор размером со взвод. Подпехи тут же оказались в кольце мрачных фигур.

– Принесла же вас нелегкая, – сказал подошедший к Сказочнику пехотинец с лейтенантскими шевронами. Левая рука висит на перевязи, на щеке еще незажившая рана. Ее сшили, концы нитей торчат в разные стороны, словно лапки паука. – Назовитесь. Кто и откуда.

Сказочник объяснил. Крот слушал, повесив гвоздемет на плечо, как ворчат пехотинцы, чувствовал, как смотрят они на маленькую худую фигурку Этайн. Ему это не нравилось. Рыжая стояла близко от него – искала защиты.

– Да, чего только не бывает, – сказал лейтенант, представившийся Злыднем, командиром роты Десятого Пехотного Полка. – Секретная миссия… Ладно, спрашивать не буду, раз секретная. Потрепало вас, видно. Идемте. Тут есть где остановиться. У нас тут рота, держим Хлоп с позавчерашнего дня. Эльфов вышибли, но они все равно валандаются в окрестных лесах, твари остроухие. Сорок минут назад прищучили кое-кого на дороге, вы их и видели. Остальное отродье смылось, но зуб даю, что вернутся.

Злыдень повел подпехов в центр городка. Ночью развалины казались зловещими. Темные остовы разбомбленных домов, кучи мусора, воняющие гарью мокрые доски и бревна. Трупный запах долетал из ям, куда гоблины сбросили тела убитых во время боев перворожденных. То же, что и везде.

Этайн шла рядом с Кротом, как можно ближе, слабина цепи волочилась по земле, усеянной мелкими каменными осколками.

Тут и там на перекрестках укрепленные позиции, минометные расчеты, заграждения из колючей проволоки; в более-менее уцелевших зданиях – тоже зеленые, снайперы, наводчики. На самых высоких точках – наблюдатели и связисты. В Хлопе было тихо, но солдаты в основном не спали, ожидая в любой момент новой вылазки.

Злыдень привел подпехов в штаб, сказал располагаться. Потом распорядился насчет ужина и щедро накормил гостей. В здании, где обосновалось командование роты, было почти уютно и почти цивилизованно. Насколько позволяла обстановка. Горел камин, возле которого Крот и усадил рыжую. Ее трясло. Подпех подумал, стащил с себя куртку и набросил ее на плечи Этайн. Злыдень понаблюдал за его хлопотами, хмуро посопел и почесал лоб. У лейтенанта нашлась гоблиновка, крепкая, аж слезу вышибало, и он охотно поделился ею с подпехами. Хотел услышать последние новости и получил их целый ворох. А потом некоторое время он и Сказочник обсуждали ситуацию в Зоне Твельнех, в которой подпехи находились со вчерашнего дня.

Побормотали над картами. Злыдень дал несколько советов и сказал, что войска сейчас развивают наступление на северо-западе, как раз за озером Слеза. Канонада, которую подпехи слышали, означала бой за Мшистые Высоты. Результатом столкновения стало то, что перворожденные, хотя и при серьезной поддержке танков, были отброшены на двадцать километров и отошли за линию, образованную рекой Гнилушкой.

– Сейчас наши наступление приостановили, – сказал Злыдень. – Обмениваются с кукляшками артиллерийскими посылками. Но куда этим недопыркам? Когда наши «фрекен» начинают петь, тут спасайся, кто может. Переправиться через реку, конечно, не враз и получится, но если наши отдохнут, так их не остановишь. Тут главное – давления не снижать. А эльфы, говорят, драпанули! Танки, что не на ходу оказались, не успели подорвать. Бросили кучу боеприпасов, оружия, транспорт, полевой госпиталь со своими ранеными, даже несколько самолетов. А все почему? Подземная пехота вышла у них в тылу. Диггеры пробились через холмы и выпустили роту из Отдельной Вырвилльской Бригады. Знаешь?

– А то, – сказал Сказочник. – Кореша у меня там.

– Вот-вот. Такие же бешеные берсерки, что и в «Смердящем», – крякнул Злыдень, разливая гоблиновку. – Эй, вашей красотке тоже дайте, а то неважно выглядит, – добавил он. – Что твой зомбак.

Гобломант передал Кроту дополнительный стакан, чтобы он попотчевал Этайн с хозяйского плеча. Тот вручил выпивку рыжей. Та сначала отказывалась, но подпех взглядом, как мог, дал понять, что быть дурой сейчас не самое лучшее занятие.

– В общем, зашли подпехи ваши куклам в тыл и давай крушить и ломать, а тут и остальные поднялись. Навязали эльфюгам рукопашную, опрокинули две линии, захватили траншеи, блиндажи, гвоздеметные точки прикрыли, а там уж, считай, как через распахнутые ворота можно было переть. Давайте, бойцы-освободители, за нашу победу! – Злыдень поднял стакан. Другие тоже подняли. Этайн не подняла, но выпила вместе со всеми, задохнулась. Крот, ворча, похлопал ее по спине.

– Так вы что, «языка» прихватили? – спросил Злыдень.

– Вроде того, лейтенант, – ответил Сказочник. – Будь добр. Не спрашивай. В общем-то, «язык» и есть «язык». Не обижайся.

– Да ладно. Мне-то что? Просто поболтать о том о сем охота. Давай выпьем за Ржавого. Не знал я его, но все одно – толковый был мужик.

– Согласен.

Эльфка сопела и дышала через рот. Крот удивленно скосил глаза, принял у нее пустой стакан, соображая, что рыжая наверняка никогда не пила такого крепкого. Через минуту ее щеки зарумянились. Огонь от потрескивающего камина также помогал расслабиться. Через несколько минут под рычащее бормотание гоблинов она уснула. Как сидела на полу, так и съехала набок, привалившись к боку Крота. Подпех стиснул зубы – от необъяснимой злости, – но не шевелился. В разговоры командиров он не вслушивался. В его голове бродило тенью что-то страшное – не рассмотришь, не потрогаешь, не спросишь, зачем пришло; сиплое дыхание, отдающее мертвечиной, и холод.

Тяжелая тень смотрела на него и, может быть, о чем-то спрашивала, но вопросов ее Крот не слышал, а потому ответить не мог. И сомневался, что его ответы пришлись бы этому по душе.

Тень смерти.

Крот открыл глаза, глядя сквозь дымку на сидящих за столом Злыдня и Сказочника. Шершень, пользуясь моментом, закемарил в углу. Компанию ему составил гобломант.

Смерть ищет тебя, Крот.

Я давно ее вижу.

Но ты не бойся.

Не найдет.

Он четко слышал этот призрачный голос, складывающийся из потрескивания угольков, из эха, порожденного свистом ветра, из криков ночных птиц в лесу.

Не бойся, Крот.

Подпех открыл глаза. Сердце билось сильно и болезненно. Крот сглотнул, обнаружив, что рот полон горькой тягучей слюны.

Этайн спала. Поглядев на ее волосы, выглядывающие из-под берета, на эти отросшие яркие локоны, ощутил, как что-то внутри него начинает знакомо рваться и подвывать, словно раненый волк. Это чувство было на самой грани возможного. На грани.

Крот зажмурился от ужаса. Ему казалось, сейчас он сорвется – и тогда может произойти что-то непоправимое.

Тень смерти.

Он знал теперь, что давило на его утомленное сознание, что передвигалось в холодном мраке. Ответ был самым простым. Смерть. Банальная. Смердящая отвратительна тварь, всегда стоящая за спиной у солдата. Иногда она близко, иногда далеко, но она всегда есть.

Ворох знал о ней. Знал, какие у нее глаза.

Глаза Этайн. Всего-навсего.

По крайней мере в чем-то Ворох оказался прав. Свой конец он себе напророчил.

Чья-то тень упала на Крота, и подпех поднял глаза.

Сказочник с гвоздеметом на плече стоял над ним. Слегка пошатывался от выпитого.

– Идем. Нам выделили отдельный дом. Целую гостиницу, мать ее так… – глухо сказал сержант. – Надо отдохнуть и утром двигать дальше. Подъем, боец.

Шершень, Хилый и Гробовщик топтались в стороне, потирая глаза и зевая, как дети, которых подняли ни свет ни заря.

Крот разбудил и поднял Этайн. Поймал себя на том, что забывает о данном себе обещании ничем не выдавать своего отношения к пленнице. Видел ли кто-нибудь? Замечал его нечаянную заботу? Подпех бросил взгляд по сторонам. Сказочник и остальные успели выйти на улицу, Злыдень стоял там же на крыльце и дымил длинной самокруткой. Никому не было дела…

Ночь висела над городком.

* * *

От штаба «гостиница» находилась в двадцати метрах. В тусклом свете костра, разожженного на ближайшем перекрестке, Крот увидел небольшой эльфийский особнячок, почти не пострадавший от боев. Со стороны улицы каменная ограда почти вся упала, гвозди изрешетили фасад с правого края, изгрызли белые колонны, вышибли стекла, но в целом домик остался невредимым.

Сказочник приказал располагаться. Не уточнил где, и подпехи разбрелись по комнатам, шатаясь во мраке разграбленных собратьями помещений, точно призраки. В конце концов упали, не особенно заботясь о комфорте. Крот поднялся на второй этаж – туда его потянула рыжая – и остановился на пороге одной из спален. Здесь все еще пахло чужими, эльфами, жилье впитало в себя запах перворожденных. Он въелся в стены, и, казалось, сами хозяева до сих пор здесь. Крот хотел вернуться вниз, но Этайн воспротивилась.

– Лучше здесь, – сказала она шепотом. – Пожалуйста. Это как дома. Почти… Похоже.

– Но это не мой дом, – проворчал он, глядя на приоткрытое окно с одним уцелевшим стеклом. Ночной ветер задувал внутрь комнаты, раскачивая занавеску, которая терлась о резной подоконник с тихим шелестом.

– Сними наручники, – попросила эльфка. – Я не убегу.

Крот снял, сам не зная для чего. Ни о чем думать не хотелось. Подпех надеялся, что сон поможет ему вылечиться, разогнать тьму, в которой он оказался. И понимал, что надежда слабая.

В спальне сохранилась кровать, на ней лежал матрац, исполосованный ножом. Мебель стояла на своих местах, но ее успели обшарить сверху донизу, выбросив на пол то, что сбежавшие хозяева не успели утащить с собой.

– Иди туда, – сказал гоблин, указав на кровать. – Спи. Завтра идти.

Этайн стояла в темноте и смотрела на него.

– Что?

– Ничего.

Занавеска шелестела, качаемая ветром. Внизу поскрипывали половицы. Кто-то из подпехов пытался устроиться на полу.

Крота захлестнуло тяжелое чувство чуждости всего окружающего.

Не обращая внимания на Этайн, гоблин забрался в угол возле окна и постелил на пол гобелен, когда-то украшавший стену. Еще один, чудом уцелевший, висел над его головой и изображал белого единорога с пышной гривой. Зверь стоял на задних ногах на пригорке, а позади него блестел зеркальный овал озера, на противоположном берегу которого виднелся замок, выстроенный, сплетенный, сотканный из росы, дымки и солнечных зайчиков.

Крот нарочно не стал присматриваться к гобелену. Ему не нравилось это внезапное чувство непоправимой утраты, чуждое простому гоблину.

«Мне говорили, что эльфьи штучки могут быть заразны, – подумал он, кладя под голову ранец в качестве подушки. – Нас предупреждали на занятиях на учебной базе. Проникновение в чужую культуру – начало разложения, опаснейшего для армии. Мы идем воевать, чтобы вернуть свое и вычистить мусор, говорил инструктор. Большего гоблин не может и желать».

Инструктор был одноглазым, и, видимо, знал, что говорит. Во всяком случае, его рычание звучало весьма убедительно для зеленых во всех смыслах новобранцев.

И вот свершилось. Крот, боец могучей Армии Освобождения, превратился в мягкотелого рефлектирующего слизняка. Тяжелый диагноз, братья…

Крот лег и закрыл глаза, нарочно игнорируя пленницу. Та стояла посреди комнаты, словно ей приказали не двигаться ни в коем случае. Подпех раздраженно выдохнул, но не знал, что сказать. Зло стиснул кулаки, засовывая их под мышки. Думать о доме, невзирая на все старания, не получалось. О Маргаритке Крот не вспоминал несколько дней, и только сейчас до него дошло, что письмо так и осталось незаконченным.

Мысленно выругался. У него был выход – отказаться от участия в миссии. Пойти на конфликт, но не бросать батальон. Так нет, дурень, мечтал именно об этом и распустил восторженные сопли, когда удача похлопала его по плечику.

Тревожимый рваными беспорядочными образами и воспоминаниями, Крот начал засыпать. Втайне наделся, что эльфка сбежит, что наконец воспользуется предоставленным шансом. Свои не так уж и далеко, достаточно дунуть в лес, где шастают вражеские диверсионные группы. Вернувшись в регулярную армию, может быть, получит медаль, орден или еще что-нибудь.

Этайн не сбежала. Не воспользовалась шансом.

Крот обнаружил это вскоре. К своей ярости и отчаянию.

* * *

Ветер влетает в окно, качает занавеску. Единорог вот-вот зашевелится на гобелене, вскинет голову и понесется вскачь. Ему не хватает какой-то секунды, мгновения решимости, чтобы прервать свой иллюзорный покой.

Этайн лежит на изуродованном ножами матраце и смотрит на темно-серый оконный проем. Дыхание спящего гоблина иногда прерывается судорожными вздохами, словно ему что-то снится. Рыжая видит его неясный силуэт, слышит, как подергиваются его руки и ноги.

Ветер влетает в окно, качает занавеску. Занавеска тихо шелестит.

Этайн обхватывает голову руками, стараясь быть как можно меньше, а то и вовсе исчезнуть, превратиться в призрак. Раствориться в воздухе. Улететь с ветром и никогда не возвращаться на эту политую кровью землю.

В конце концов она начинает всхлипывать, закрывается лицо руками, полой Кротовой куртки, пахнущей грязью и резким, почти звериным потом.

Ей не хватает какой-то секунды, мгновения решимости, чтобы прервать свой иллюзорный покой. Точнее, чтобы изгнать страх и неуверенность.

Слова? Слова ничего не значат, поэтому им нечего друг другу сказать. Молчание красноречивей всего. После того разговора в блиндаже не было ни минуты, чтобы Этайн не жалела о сказанном, и теперь понимала, что ничего не вернуть. И хотя слова бессильны что-либо выразить, они в состоянии ранить и убить.

Этайн казалось, что она умирает. Здесь и сейчас. Безысходность сковывает прочнее всяких кандалов и причиняет саднящую докучливую боль, которая хуже натертой железками кожи на запястьях. Много хуже.

Ветер влетает в окно, качает занавеску.

* * *

– Зачем ты уходишь? Разве тебя кто-нибудь заставляет? Ответь, не молчи!

– Я должна, мама. Я должна, и все.

– Кому и что ты должна, глупая дочь?

– Сама знаешь… все идут… Сражаться. Я не могу стоять в стороне.

– Ты хочешь убивать?

– Я ненавижу их. Они пришли на нашу землю, чтобы нас уничтожить, они уже подписали нам приговор. Они давят сапогами нашу родину, нашу землю. Как я могу оставаться в стороне, мама!

– Смерти ищешь?

– Нет участи почетней, чем смерть за родину.

– Где ты вычитала это? Где услышала?

– Все говорят. Прямо сейчас эти грязные твари убивают мой народ… Мама, почему ты молчишь?

– Думаю о выборе.

– Выбора нет. Свобода или смерть!

– Что ты знаешь о свободе? О справедливости и… чести?

– Моя почетная обязанность…

– Почетная! Ты хочешь оставить нас с отцом, бросить. Это тоже для тебя почетно? Предать нас?

– Я не понимаю тебя.

– Я знаю. И ты все равно уйдешь, забив себе голову всякой патриотической дребеденью. Ты все равно не послушаешь меня – по глазам твоим вижу, глупая дочь. Ты пойдешь проливать кровь, убивая грязных животных. Тех самых, которые хотят всего лишь справедливости.

– О чем ты говоришь, мама?

– Я помню, как все было… я помню.

– Что ты помнишь?

– Вряд ли ты готова к правде.

– Не понимаю. Они собираются уничтожить Шелианд, нашу землю…

– Она никогда не была нашей!

– Что? Ты врешь!

– Нет. Я знаю. Видела. Наши корабли атаковали злоговарское побережье и предали его огню и мечу, как было задумано. Сокрушающий удар смел неприятеля, после чего войска двинулись в глубь континента. Почти без остановки. Зиаркена осталась позади, земля белых башен и золотых дворцов, и мы, пресытившиеся разбойники, посчитали, что имеем право вмешиваться всюду, где якобы есть наши интересы. Мы пошли по трупам, сжигая и топя в крови всех и вся. Резня в Осколке, побоище в Глубокой Меже. Потом были Трещина, Шепот, Гусиное Перо. Мы не брали пленных, мы сооружали на площадях гоблинских поселений башни из отрезанных голов. Мы жгли, рубили и калечили магией, которая была во сто крат сильнее, чем у них… этих грязных тварей. После нас оставалась только выжженная земля, очищенная, как мы думали, от скверны. На ней мы рассчитывали создать собственный мир, полный гармонии и добра. Как понимали эти вещи сами. Мы подняли на знамена серебряные ладьи, белые древа и лики Ларны, Аэрниэн, Феалиссы Звездоокой, тех, кто никогда бы не понял того, что мы делали. Мы посчитали, что имеем право. И считаем до сих пор. Во всяком случае, те, кто играет во владык Шелианда… Мы заигрались. Пришло время платить по счетам. Ты слышишь меня, глупая дочь? Пришло время отдавать долги, с процентами.

– Мама…

– Хочешь правды? Вот она. Как есть. За каждую мечту, которая осуществилась, приходится платить. То, что происходит, мы заслужили.

– Ты врешь! Мама, ты сошла с ума. Ты… ты просто предательница. Мы отвоевали Шелианд у грязных варваров, которые насиловали и оскверняли его многие века!

– Это ложь. Ложь имеет свойство умножаться с течением времени, и сейчас она достигла своего апогея. Я не хочу в этом участвовать. С меня довольно. Спроси у отца, он тоже знает. Спроси у тех, кто участвовал в той войне. Они расскажут, какое это было освобождение и от чего… Мир знает о том, что было на самом деле, но только мы живем ложью. Мы построили Шелианд на мифе, который родился в нашем больном воображении, взрастили древо из порченого семени. Хотели мира и гармонии, но вместо этого на его ветвях выросла ненависть и злоба. Все, к чему мы прикасаемся, изменяется, и если когда-то чудо творения позволяло нам возделывать и созидать, то теперь – лишь сеять смуту, ложь и боль.

– Ты… Ты лжешь, я тебе не верю! Зачем тебе это?

– Зачем? Не знаю. Но я готова к тому, чтобы оплатить предъявленный мне счет. Были сны – и в них я видела… Словом, война не стала для меня новостью. Так же, как твой выбор…

– Я не могу поступить иначе.

– Да. Многие так думают. Сражаться за то, что логично, близко тебе по духу, за то, что отвечает твоим принципам, – это нормально. Отделять правду от лжи трудно и в критической ситуации кажется самым обыкновенным предательством и трусостью. Об этом трезвонят на каждом углу, но, поверь, многие думают так же, как я и отец. Речь идет о справедливости.

– Какой справедливости?

– Точнее говоря, о шансе. Для нас, Детей Цветов. Начать все заново. По-другому. Не так. Не позволить себе жить во лжи, а в конечном итоге в рабстве, которое хуже всяких кандалов.

– Ты не права! Я не хочу тебя слушать. Я знаю, что такое долг. Знаю, что когда зовет родина, когда она приказывает, я не могу оставаться в стороне… а ты, вы… Когда-нибудь вас спросят, почему вы не стали с оружием в руках против тьмы…

– Я смогу ответить. А ты сможешь? Сможешь сказать, для чего ты воевала? Для чего… умерла?

– Да!

– В таком случае я тебя не задерживаю. Ты отъезжаешь завтра утром?

– Да…

– Попрощайся с отцом.

– Я вас ненавижу! Я проклинаю вас обоих! Вы для меня не существуете! Если я умру, то знаю за что. И это не ложь! Молчи. Тебе нечего мне сказать… лучше прислушайся к тому, что трезвонят на каждом углу. А вдруг они правы?

– Прощай. Пожелаю тебе удачи.

– Я тебя ненавижу!

* * *

Ветер влетает в окно, качает занавеску. Занавеска тихо шелестит.

Сквозь тяжелый, мутный, но поверхностный сон Крот чувствует прелые запахи. Трава, мокрая от дождя земля. Листва, поющая еле слышно свою зловещую колыбельную. А потом ветер меняется, и ноздри гоблина улавливают смрад войны и смерти. Вонь сгоревших жилищ, вонь тлена, в который превратились ухоженные сады.

Подпех открывает глаза. Даже сквозь сон он чувствовал, что она рядом, очень близко. Реальность не обманывает. Этайн лежит возле него, притаилась, словно мышка.

– Уходи, – сказал Крот.

– Нет. Мне холодно. – Шепот.

– Возьми этот гобелен со стены и завернись, все теплее.

Рыжая молчала. Крот лежал не шевелясь, окаменел, точно от волшебства. Глыбой себя чувствовал неповоротливой, но внутри что-то билось и пульсировало, больно было и страшно.

– Я видела сон, – сказала эльфка, – о нас.

– Чего? Не мели ерунды. Какой еще сон про нас?

– Повсюду огонь. Мы в огне, но нам почему-то не больно. И никуда не уйдешь, потому что за пределами огненного круга – смерть. Как в лесу, когда Гробовщик щит из пламени сотворил.

– Ну и что? Что это значит?

– Были разрушенные башни, упавшие стены, мраморная лестница и опрокинутые статуи.

– Иди на кровать и спи. Нечего голову забивать всякой дрянью! – прошипел Крот.

– Делай, что хочешь, не уйду…

– Упрямая!

– Да.

– Если кто-нибудь увидит нас, знаешь, что будет?

– Да.

– Странно. Не шипишь, не брызгаешь слюной. Добренькая стала, Морковка.

– Не надо.

– Чего не надо? Чего ты добиваешься?

– Сама не знаю. Не знаю, почему я здесь, не знаю, почему хочу быть возле тебя, не знаю, как могу… предать то, во что верила. Ты ведь мой враг.

– Враг.

– Считай, что мы встретились на мосту, перекинутом через пропасть.

– Боюсь, мосточек этот мою тушу не выдержит, – осклабился гоблин.

Этайн нашла его руку, погладила шершавую кожу на костяшках.

– Значит, погибнем оба.

– Будто я этого хочу. Надо было спросить.

– Думаю, ты меня не прогонишь. Может быть, только здесь и сейчас. Над пропастью. Единственная встреча без ненависти… Возможно? Крот?

– Понятия не имею, – вздохнул он. – Если бы я отказался от задания, то было бы все по-другому. Сейчас я не торчал бы в этой эльфьей дыре, а сражался на передовой.

– Почему?

– Хм… там тебе некогда думать. Ты дерешься, выживаешь, выполняешь свое предназначение. Твоя правда в том, что ты солдат, твоя задача – проливать кровь, свою и чужую. Тут все ясно, демон меня задери! А здесь – это словно по минному полю с повязкой на шарах разгуливать, да еще и под мухой. До сих пор не понимаю, почему подо мной не рвануло и не разметало на миллион крошечных гоблинов.

Этайн сжала его большие пальцы. Крот не отвечал. Голос готов был сорваться.

Накатило, накрыло с головой, заставляя кровь кипеть и бежать по жилам с бешеной, убийственной скоростью. Крот ощутил нехватку воздуха, хотя ветерок так же задувал в приоткрытое окно.

– В моем сне мы были вместе до конца.

– Так где именно? О чем ты?

– Только не смейся, зеленый. Было что-то такое, в этой боли и огне… невозможно описать… Я знала, что могу что-то сделать для тебя… и я сделала. Помню, что потом мне стало хорошо, спокойно, я уже не боялась, ибо не видела смысла.

– Не понимаю, – ответил Крот, помолчав. – Хочу понять, но не понимаю. Боюсь, что этот мост рухнет. А там пропасть. Наверное, я слишком тяжелый.

В ответ Этайн только прижалась к его груди. Он боялся, что она услышит, как бухает сердце.

– Моя мать… она из тех, кого называют пятой колонной. Когда я уходила из дома, я сказала ей, что ненавижу ее. Она считала, что за все надо платить и что пришло наше время вернуть долг – с процентами. Мне было невыносимо жить с мыслью о ее предательстве. Она говорила такие вещи, невозможные, убийственные… а в то же самое время тысячи эльфов шли добровольцами в армию, чтобы защищать Шелианд… в то же самое время зеленые жгли и убивали моих соплеменников.

– И что? Ты пошла – и теперь жалеешь?

– Надо знать, за что сражаешься и умираешь, Крот.

– Ну… на твоем месте я бы сделал то же самое.

– Почему?

– Но ты ведь видела цель.

– А если эта цель неправильная?

Крот засопел.

– Откуда мне знать? Каждому свое. Я не философ, не мыслитель или что-то в этом роде. Я сделаю все, чтобы освободить Великий Злоговар и снова сделать его гоблинским. А эльфы дерутся за то, чтобы оставить все как есть.

– Но разве правильно?

– Этайн… кхе… не раскачивай мост.

– Я не хотела бы сражаться за ложь, Крот. Моя мать сказала, что, если ты вооружен ложью, выходя на поле боя, ты не имеешь права драться за свободу.

– Мудрено.

– Но гоблины дерутся. У них есть право. И многие из наших переходят на вашу сторону. Я лично расстреляла бы всякого перебежчика, будь на то моя воля. Еще вчера. Я бы поступила так еще вчера, Крот. Теперь мне непонятно, ради чего все, что мы делаем. Для чего сопротивляемся неизбежному.

– Я не дам тебе совета, если ты просишь его, – сказал подпех.

– А что ты говорил тогда в блиндаже? Ты смеялся над нашими убеждениями.

– Не назвал бы это смехом. Они меня в ярость приводят. Это мне чуждо.

– И я?

– Боги! Вот в чем проблема. Ты – мой враг, но у меня к тебе ненависти нет. К другим эльфам есть, но к тебе нет. Это меня убивает наповал. Как дубиной по башке… Что тут поделать? Я – гоблин, и мне не вылезти из своей зеленой шкуры!

Замолчал. А потом Этайн сделала то, чего он боялся едва ли не до обморока. Взяла его руку и положила на свое плечо.

– Ты думаешь о смерти, – сказала рыжая. – О том, что болтал Ворох. Не отрицай. Но я вижу другое – она не коснется тебя, пройдет мимо, подарив долгую жизнь. Айлеа часто пророчат, их слова сбываются. Поэтому не бойся, верь мне.

– Я не боюсь! Я солдат, который знает, на что идет!

– Тише… Разбудишь других, – сказала Этайн. – Не надо. Пускай здесь и сейчас, на хрупком мостике мы побудем вдвоем. Я выбрала свой жребий.

– Какой?

– Даже если бы ты вывел меня за пределы городка и выпустил, я бы не вернулась к своим. Ты считаешь, что это лучший выход. Однако я не хочу. Не знаю, есть ли мне место среди гоблинов, но среди своих… среди своих уже нет. Пришло время платить по счетам, Крот.

– Почему все эльфы просто обожают высокие слова? – проворчал подпех. – Какой в них смысл? По-моему, это чушь собачья.

– Нет смысла. Есть вещи, которые невозможно назвать, они всегда будут слишком непонятными.

– Ага. Как то, чем мы тут занимаемся.

– Не гони меня.

– Не буду.

Ветер влетает в окно, качает занавеску.

В настороженной, тяжело раскинувшейся ночной тиши они старались стать невидимками. Искали тропу туда, где никто и ни при каких обстоятельствах не мог бы им помешать ни взглядом, ни звуком. Кажется, в конце концов, после многих осторожных попыток, им это удалось. Они шагнули за грань, существовавшую только в их воображении, но им было достаточно и этого. А потом недолгие минуты полного освобождения изменили стоящих над пропастью, готовых сорваться во тьму существ. Вопросы остались вопросами, ненависть ненавистью, любовь любовью – однако было и еще что-то. То, что невозможно назвать. Что навечно останется слишком непонятным. Несбывшимся. Мимолетным. Ярким. Как сто тысяч солнц.

Крот посмотрел на гобелен над своей головой. Единорог, готовый сорваться с места, все так же вскидывал голову. Ему не хватало какой-то секунды – осуществить мечту.

Подпех закрыл глаза.

Им хватило – мгновения, украденного у вечности. И хотя она не упустит шанса предъявить им свой счет, ни тот, ни другой не жалели. Они были готовы платить.

Этайн пошевелилась, потянулась. Наверное, улыбается, подумал Крот, чувствуя восторг вперемешку со страхом. В какое-то мгновение хотелось бежать куда глаза глядят, но он не дрогнул. Обеими руками, неуклюжими руками, привыкшими к боям и тяжелому труду, Крот держал Этайн. Она казалась невесомой тенью, призраком, которого без труда прогонит свет утра, росой, умирающей после восхода солнца.

Но она была настоящей. Этайн дышала, втягивала воздух забитым носом, вытирала ладошками слезы. Крот молчал. Боялся, что мост рухнет; ведь он такой тяжелый и неуклюжий увалень.

В конце концов Этайн успокоилась и уснула, уткнувшись лицом в его шею и обняв руками. Дыхание у нее было горячим. Крот хранил ее сон, боясь сомкнуть глаза, и так пролежал до самого рассвета. Только услышав, как внизу заскрипели половицы и заворчали подпехи, он сообразил, что реальность вернулась на свое законное место.

Время идти дальше.

Они спустились на первый этаж быстро, чтобы не вызывать подозрений. Сказочник злобно рычал, поднявшись не с той ноги, другие тоже были не в настроении. Не разговаривали.

Наскоро перекусив, подпехи вышли в туман, в котором утопал разрушенный городок. Было сыро и зябко. Этайн куталась в Кротову куртку, которая доходила ей до колен. Подпех вел ее на цепи, и оба продолжали играть свои роли.

Все как всегда. Все по-другому.

11

14 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Направление северо-восток

Первые капли теплого дождя упали в полдень, с глухим стуком забарабанили по листьям лопухов, растущих по обочинам разбитой грунтовой дороги. Через несколько минут зашелестела потревоженная дождем трава. Кузнечики выпрыгивали из-под ног тяжело шагающих подпехов, прятались, переставая стрекотать.

Хилый стащил каску с потной головы и подставил лицо под теплые капли, зажмурился.

– Грибной, – сказал ботаник. – А грибов пока и нет, рано. Эх, не отказался бы я от большой сковородки белых, да с луком, да с приправами.

– Заткнись, во имя предков, – отозвался Шершень, идущий с опущенной головой.

Этайн, шагавшая рядом с Кротом, поглядела на них обоих и снова погрузилась в себя. Крот двигался в арьергарде их поредевшего отряда. Рыжая не могла выдерживать быстрый темп, что теперь до крайности бесило Сказочника точно так же, как раньше лейтенанта.

Весь вчерашний день взвод топал намеченным маршрутом, стараясь держаться дорог. Шел по гоблинской территории, и хоть примыкала она непосредственно к линии фронта, внезапного появления эльфов можно было особенно не опасаться.

Местность раскинулась по обеим сторонам в основном открытая. Небольшие холмы, покрытые травой, крошечные лесочки, луга, искалеченные струпьями воронок от снарядов и бомб, замусоренные разбитой техникой, убитыми лошадьми, разнесенными вдребезги повозками. Темнели безобразными пятнами острова выжженной растительности – резко бросающиеся в глаза на ярко-зеленом фоне. Вдали грохотали разрывы, эхо разлеталось на многие мили, но на это никто не обращал внимания. Все знали: перворожденные сейчас предпринимают отчаянные попытки прорвать линию фронта и продвинуться обратно на юг, сюда, откуда их недавно вышибли.

Подпехи то и дело встречали разрозненные отряды Армии Освобождения. Тыловые, разведывательные, особисты, спешащие по своим делам, патрули, связные. В тылу всегда такая возня. У всех находится какое-нибудь дело, приказ, который надлежит выполнить. Сказочник часто общался со встречными офицерами, докладывал, кто они сами, выспрашивал обстановку. Зеленые были злы, им не нравилось, что творилось на севере. Всерьез говорили, что эльфы вот-вот прорвутся через позиции по линии Гроб – Зараза. Там сейчас жарко, говорили, слышите грохот? Конечно, слышали. Слышали и видели, что к передовой направляются бомбардировщики зеленых, «назгулы», сопровождаемые истребителями. Артиллерия била по наступающим эльфийским танкам, но сама несла потери. По свидетельствам раненых, которыми был забит встреченный подпехами обоз, эльфы бросаются в рукопашные атаки как сумасшедшие. Неся потери, все равно лезут на пулеметы, наваливая груды тел. Так не воюют, ворчали бывалые командиры, но им все до свечки, проклятым недопескам. Победа любой ценой – вот главный эльфий девиз. Размениваться по мелочам Дети Цветов уже не собирались.

Утром четырнадцатого взвод Сказочника вышел на магистраль, соединявшую Тоэлтанн и Ниннаймос. У зеленых не было названия для этих городов, потому что их построили в более поздние времена, но гоблины уже коверкали эльфийские слова по-своему, кто как; пытались присвоить завоеванное себе, свыкнуться, адаптироваться. И вместо Тоэлтанна появился Долбан, а Ниннаймоса – Ничегосебе. Над руинами Долбана, Сказочник успел заметить, уже развевался флаг Армии Освобождения Злоговара.

Гоблинские армии в этом секторе производили перегруппировку, подтягивали свежие подразделения, а прежними укрепляли оборону. Тяжелая техника сосредоточивалась в поле к северу от широкой дороги; выстраивалась в наступательную колонну, готовясь к броску. Танкисты ждали приказа, а батальон поддержки, пехтура, разлегся в траве неподалеку, покуривая и наслаждаясь подаренными случаем минутами спокойствия.

По дороге шли колонны войск. Покрытые пылью, потрепанные в недавних столкновениях, но с тем же фанатичным блеском в глазах, гоблины шагали твердой поступью. Впереди у них были новые высоты, новые штурмы и бешеные, всесметающие атаки.

С грохотом и рычанием катились грузовики и бронетранспортеры. В месте, где недавно шел бой, по обочинам корчились подбитые танки. Их оттаскивали в сторону при помощи металлических тросов. Для этой цели использовали двух слонопотамов и два танка из Первой Добровольческой Дивизии. Мат и ругань стояли до небес, громадные животные трубили и рычали, а погонщики-тролли почесывали затылки, осыпаемые шквалом непристойностей; с грехом пополам металлолом удавалось отволочь с дороги, чтобы освободить путь войскам.

Подпехи проходили мимо и с интересом наблюдали. Не слишком удивлялись, потому что, кажется, потеряли эту способность. Военная машина двигалась. Может, и беспорядочно, как могло показаться, и с натужным скрипом, но неумолимо. Несмотря на все разговоры о тяжелом положении зеленых в этой зоне, подпехи радовались, когда видели своих. Грохот, производимый армией, убеждал их в том, что жизнь продолжается. Каждая минута – шаг к свободному Злоговару. Все просто. Ни отнять, ни прибавить. Если бы понадобилось, все они тут же вступили бы в бой. Даже Крот, мысли которого по большей части занимала Этайн.

Теплый грибной дождь продолжался минут десять, а потом яркое солнце вжарило в полную силу. Кузнечики снова завели свою песню. А гоблины шли. Движение на тракте чуть ослабло. Позади остались готовящиеся к выступлению на поле танки, начали попадаться деревушки и отдельные здания. Почти все сгоревшие, превращенные в руины, разбитые целенаправленно заложенной взрывчаткой. Известно, что, отступая, эльфы уничтожают все, что может представлять для гоблинов ценность, особенно места для постоя. Потому в большинстве случаев зеленым приходилось разбивать палатки в чистом поле, о чем закаленные вояки не сожалели. Подумаешь, эка невидаль!

Отдаленная канонада пошла на убыль, наступило затишье, нарушаемое отдельными разрывами.

Хилый отстал, поравнявшись с Кротом. Посмотрел на эльфку, улыбнулся.

– Все молчишь, Морковка?

– Тебе чего? – отозвался подпех.

– Не горишь ты желанием изучать эльфийский, Крот, да? Уже нет необходимости?

Гоблин посмотрел на бредущих впереди Гробовщика, Шершня и Сказочника. Сержант прихрамывал.

– На что намекаешь, Хилый? – спросил Крот, глядя ему в глаза. Стекла очков того веселенько поблескивали.

– Дурила она нам головы, нам и Гробовщику, всем, кто с ней разговаривал в батальоне. И СМЕРШу.

Крот молчал. Этайн рассматривала на ходу покрытые коркой грязи изношенные ботинки.

– Ребят, по-моему, вы оба меня боитесь, – сказал ботаник. – А почему?

– Ты идиот, больше никто. Ну чего привязался! – фыркнул Крот. – Чего надо?

– Поговорить хочу… с ней. Морковка!

Этайн не отозвалась.

– Я знаю, что она нас хорошо понимает. И говорит не хуже. Не отрицай, Крот. И что-то там между вами потихоньку варится. Вам этого не скрыть.

Крот схватил его за плечо, сильно сжал пальцы.

– Давай, растрезвонь еще на всю округу!

– Да ты полегче, – обиделся Хилый. – Разве я угрожаю чем-нибудь? Просто давно за вами наблюдал. Партизаните хорошо, но шило в мешке не утаишь. Морковка слишком часто ошибается. Слушает наши разговоры и не может скрыть реакцию. Хоть у меня и очки, но я не слепошарый, так что дурачка из меня не делайте.

– Ты сам делаешь! – ответил Крот, убирая руку.

– Так я прав?

– В чем?

Хилый воздел глаза к небу.

– Какой ты трудный, Крот! Ничего я не сделаю ей, ничего не скажу сержанту и другим, если сами не догадаются. Хотя, подозреваю, Гробовщик в курсе дела, может, первым и узнал, учуял своей чародейской душой. К тому же я слышал, как вы разговариваете…

– Когда? – спросил Крот, глядя на него.

– Тогда, ночью.

– Так…

Этайн только сейчас поглядела на гоблина. В ее больших глазах загорелся холодный огонек. Хилого это не смутило, ботаник подмигнул пленнице, щерясь от уха до уха.

– Понимаю, что вторгся на чужую территорию, узнал страшную тайну, но что поделать.

– Вот именно, – сказал Крот. – Что делать будешь?

– Да ничего. Это, в конце концов, ваши дела… к тому же чего только на войне не бывает. Морковка скрывала и скрывает многое, ты…

– Не продолжай, – прошипел подпех.

– А я не боюсь, – отреагировал Хилый тут же. – Любопытство не порок.

– Как посмотреть.

– Если боитесь, что я разнесу эту весть, то ошибаетесь.

– Как я могу тебе верить? – спросил Крот. – По-моему, ты трепло.

– А вот здесь обижаешь, – посерьезнел Хилый.

Крот выплюнул слюну на размягченную недавним дождем дорогу. Навстречу, с левой стороны, ехали грузовики, за ними полз трофейный полутрак с намалеванным на борту новым символом – рогатым черепом. Подпех не знал, какому подразделению он принадлежит.

Над краем бронированного борта торчали гоблинские головы, покрытые сажей.

– Ладно, умник, извини.

– Ерунда. Чего ж я, не понимаю? Морковка, ну скажи что-нибудь!..

– Меня зовут Этайн!

Крот вздрогнул. Ему показалось, что она почти прокричала. Может, так и было, но рокот идущих колонной машин приглушил ее слова.

– С ума сойти! – выдохнул Хилый. – Потрясающе! Акцента почти нет! Где научилась?

– Тебе не все равно, герой?

– Обалдеть, сдохнуть!

– Ты долго намерен восторгаться? – проворчал Крот. – Она что-то сказала, ты удовлетворился, а теперь отвали.

– Отвалю, конечно, отвалю. Можете наслаждаться друг другом.

– Полегче, ботаник, – рыкнул Крот.

– Может, хватит? – спросила Этайн. – Он сказал, что не будет никому рассказывать. И не расскажет.

– Очень справедливое замечание.

– На твоем месте я бы не стал увлекаться… Сказочник или кто-то из них могут обернуться в любой момент.

– Ладно тебе, Крот, – сказал Хилый. – Никому до вас дела нет, не надо думать, что вы, или ты один, пуп Злоговара. Шелианда, прости, Этайн.

– Не любезничай понапрасну, умник.

– Я потрясен. Нет, правда. Я подозревал, что за этими прекрасными глазами скрывается неординарный интеллект, но чтобы вот так, враз получить доказательства!

– Получил? Что я такого сказала?

– Подчас слова не важны, достаточно одних интонаций.

– Заткнись, Хилый! Нашел время трепаться! – прорычал Крот. – Дождись привала, что ли, если так невтерпеж! И что это за… прекрасные глаза?.. С врагом любезничаешь?

– Ну и дурень ты, Крот. Отвлекись хотя бы немного, вспомни, что ты уже перешел через… короче, не прикидывайся злым и страшным. За эти дни… словом, ты стал совсем другим. Не знаю почему, хотя догадываюсь. Но это не мое дело. Каждый выращивает те цветы, какие может, – отозвался Хилый, ускоряя шаг. – Ладно, оставлю вас одних. Не отставайте сильно. Если потеряетесь, Сказочник расстроится.

Этайн проводила ботаника хмурым взглядом.

– Ты просто молодец, Крот, – сказала она.

– Зачем он полез? Зачем ты… заговорила?

– Он знал, знает Гробовщик…

– Да? Может, и сержант с костоправом?

– Нет. Они нет.

– Откуда такая уверенность?

– Чувствую.

– Успокоила.

Этайн опустила голову, пряча улыбку. Если Крот ничего такого за собой не замечал, то от нее нельзя было этого скрыть.

* * *

Изредка по обеим сторонам тракта росли одинокие деревья. А на них, не так уж и редко, – трупы, подвешенные за шею. Мертвые эльфы взирали с высоты искаженными лицами, тронутыми в той или иной степени разложением. Обрывки одежды, как правило формы, болтались на ветру. Этот же ветер разносил в горячем воздухе смрад мертвечины.

Гробовщик протер глаза, прищурился, чтобы разглядеть, что написано на табличках. Четыре полуистлевших тела висели почти над самой дорогой. На ветках по соседству с мертвецами отдыхали сытые вороны. Одна из них, правда, не стеснялась и продолжала обедать.

– Интересно? – спросил Сказочник, поравнявшийся с гобломантом.

– Не то слово. Каждый день новые грани борьбы за существование наблюдаю, – ответил Гробовщик.

– Грани?

– Они самые. Реконкиста не просто война, сержант. Мы и эльфы боремся за место под солнцем.

– Серьезно?

Чародей повернул голову, проверяя, шутит Сказочник или нет. Сержант не шутил.

– Все так или иначе сводится к этому. Мы убиваем их, чтобы вернуть себе не просто землю, а территорию для проживания и размножения, а без этого нельзя.

– Да. Без траха никуда.

– В этом суть. Вид, который занимается этим часто и с удовольствием, воспроизводясь достаточно быстро, чтобы покрывать биологические ресурсы, потерянные по тем или иным причинам, твердо стоит на ногах. В конце концов, я думаю, наша война продиктована желанием преодолеть разрыв в рождаемости. В последние десятилетия гоблины так много воевали, что наша раса стала испытывать нехватку… личного состава, выражаясь военным языком. Сам ход нашей истории подтолкнул зеленых к войне. А Харкплюй Брод был всего лишь орудием естественной необходимости.

– Мудрено говоришь, гобломант, – сказал Сказочник, взирая на трупы эльфов. И на таблички. – В обучении у волшебника нахватался?

Гробовщик поморщился от мимолетных воспоминаний. Снова. В последнее время этот период его прошлого почему-то воскресал в памяти слишком часто.

– Нет, трах здесь ни при чем, – сказал Сказочник. – Политика. Есть необходимость возродить Древний Злоговар, а значит, будет и реальность. Многие уж богам души отдали, но, думается, не зря. Все во имя великой цели. Во имя свободы. И справедливости.

– Да я и не спорю. Только подойти можно с разных сторон.

– И с этой… как ее… биологической?

– Да. Потому что она и есть первопричина. Выживаемость. У гоблинов уже долгое время нет прочной базы для того, чтобы развиваться и множиться. Злоговар должен стать ею вновь. Опорной точкой. Разбросанные тут и там зеленые, даже в королевствах, как Вырвилла, не могут составлять единую самодостаточную силу. А время на месте не стоит. Требует. Ставит условия. Тот, кто не в состоянии играть по новым правилам, рискует с треском вылететь со сцены истории, сержант.

– Понятно, хотя и башку сломать можно. А причем тут дохлые эльфы?

– Грани борьбы за существование, – сказал гобломант. – Одна из них называется «Убийца мирных жителей», другая «Диверсант», третья «Пособник тиранов»… На двух языках, чтобы всем было предельно ясно…

– Этого повесили свои. Перебежчики. Никто бы месяц назад и подумать не мог, что такое случится. Чтобы эльф эльфа убивал! Они же все против нас.

– Выходит, не все. Сейчас только и говорят, что о них, пятой колонне, повстанцах… Вот еще одна грань, – сказал Гробовщик. – Политика и биология переплетаются так тесно, что не разорвать.

– Не понимаю, – отозвался Сказочник. – Предатели воюют на нашей стороне… Зачем им это позволили?

– Политика. Военные соображения. Мало ли причин?

На следующем дереве повешенных было еще больше, целые гроздья. Нижних ветвей не хватило, и одного перворожденного просто приколотили к стволу гвоздями. Кора под телом побурела от длинных неровных полос крови, тянущихся к земле.

– А чего им надо?

– Свободы. Как нам, – ответил Гробовщик. – Свободы жить по своим правилам, а не тем, какие навязывают владыки. Потому эльфы берут в руки оружие и уходят за линию фронта, чтобы потом вернуться – уже в авангарде нашего наступления. И голос крови здесь оказывается слабее, чем голос мечты.

– Бред. Как может он быть сильнее?

– Мы гоблины. Мы до этих вещей будем доходить еще лет сто. А почему? Потому что столь тонкими материями сроду не заморачивались. Но они, куклы эти, способны понимать, как правильно отделять одно от другого. В их заумностях можно и заплутать, но на поверку все достаточно стройно. Убей собрата, который предал твой народ, потому что он уже не собрат. Если он служит тирану, который сделал твоих соплеменников рабами, будь беспощаден. В общем-то, не ново. В этом есть своя логика.

– Теперь-то, выходит, предатели согласны, чтобы мы вышвырнули их из Злоговара?

– Они борются под нашими знаменами, формально, но не за нас, а против своего правительства, которое их унижает, которое лжет им и посылает на смерть за то, что им не нужно.

– А Шелианд разве не нужен?

– Спроси их, я не в курсе. Надо отдать должное, наши союзнички решительны. Не видел я, чтобы зеленые вот так развешивали эльфюг на деревьях. Эту моду ввели перебежчики. Они и развлекаются таким способом чаще всего. Слышал, что говорят наши? Мол, лютуют эльфюги. Попадись им в руки диверсант, не сносить ему головы. На этих деревьях болтаются твердые доказательства твердых намерений новых эльфов…

Сидящая на голове трупа ворона каркнула и продолжила сдирать с черепа остатки скальпа.

– Они жаждут мести, – добавил Гробовщик. – Отступая, регулярная армия сжигает за собой города и фермы, стирает с лица земли селения. Расстреливает тех, кто не хочет уходить на север. Счет идет на сотни тысяч жертв. Эльфы взрывали здания вместе с жителями – об этом зеленые узнали в первые дни войны. Еще их армия расстреливала колонны беженцев, которые пытались уйти в нашу сторону. Думаю, среди перебежчиков много таких, чьи родные были уничтожены своими же карателями. И если мы еще пожалеем как-нибудь тех мясников, которые топят в крови собственное гражданское население, то эльфы никогда. Это тоже вопрос крови, выживания. Справедливости. Чаши весов должны уравновеситься, ибо природа не терпит перекосов.

– Кровь за кровь, – прогудел Сказочник. – Все ясно. Но все одно – не доверяю я им. Они предали своих. Зачем им сохранять верность нам? И кто из наших согласится сидеть с эльфюгами в одном окопе?

– У них собственные подразделения, их не смешивают с нами, – сказал Гобломант. – А вот, кстати, и наши герои! Погляди на них, сержант. Возможно, момент исторический. Новые отряды в составе нашей могучей армии. Новые грани в борьбе за выживание.

Грани показались на дороге из клубов пыли. Сказочник никогда не видел новых союзников, но сейчас имел возможность убедиться, что они не подходят на роль нелепой сказки или неудачной шутки. И хотя сержанта, воевавшего большую часть жизни, ничем нельзя было поразить на войне, сейчас он удивился.

Конные эльфы ехали по двое, легкой трусцой, и их колонна, казалось, уходила за горизонт. Ни единого звука. Только скрип упряжи и топот копыт.

Сказочник остановился неподалеку от накренившегося набок грузовика. Остальной взвод последовал его примеру. Обдаваемые пылью зеленые взирали на всадников. Именно такие сражались под командованием знаменитого рубщика Вриаля Дафинга и причиняли своими стремительными кавалерийскими наскоками большие неприятности гоблинским тылам. Именно летучие эскадроны эльфов оказались самыми мобильными частями первых дней войны. Могли появляться из ниоткуда, бешено атаковали и уходили в никуда. В «Смердящем» помнили несколько стычек с конниками, в том числе и Сказочник – ему повезло участвовать в контратаке через час после того, как батальон принял его под свое крыло.

Теперь эльфы были на противоположной стороне и сражались под другими знаменами. Никто не ехал в доспехах или шлемах – экипировка и длинные мечи крепились к седлам. Лошади покрыты попонами из гибкой брони, способной выдержать удар гвоздя или каменной пули, головы животных защищали маски, украшенные вездесущим орнаментом из листьев и цветов. Форму регулярной армии Шелианда эльфы оставили, правда, избавились от знаков отличия. Вместо них – синие лоскуты ткани на левом плече. Рукава подогнуты, воротнички расстегнуты нарочито небрежно, а сами сидят в седле так, словно на прогулке. Это первое, что отметил Сказочник.

– Братки, огонька не будет?

От грузовика, косолапя, подбежал низкорослый гоблин с самокруткой в зубах. Хилый достал спички и чиркнул, закрывая огонек ладонью. Водила, грязный с ног до головы, выдул дым.

– Доловары, – сказал гоблин, щурясь от пыли.

– Чего? – спросил сержант.

– Доловары, говорю. Синие по-нашему. Не слыхали, что ли, как себя эльфюги кличут?

– Почему доловары? – спросил Хилый.

– А мне откуда знать? Синие и есть синие.

– Наверное, долвайры. Dolvayru, – поправил ботаник.

– И с чем это едят? – спросил Гробовщик.

– Это не «синие», – объяснил Хилый. – Это что-то вроде… «серые птицы». Так в эльфийских мифах назывались призраки, жившие в Сумеречном Лесу. Птицы, служившие богине мести Кеаксе…

– Синие, – упрямо повторил водила, – повязки, что ли, не видите? Нету здесь никаких птиц, никаких перьев. Конные рубаки. На северо-запад едут, чтобы своих кромсать. Присягу приняли.

– Присягу? – спросил Сказочник. – Это кому присягнули?

– Харкплюю Броду Клыкастому и Армии Освобождения.

– Чего только не приснится средь бела дня! – пробормотал Гробовщик.

Доловары ехали и ехали. Количество всадников уже перевалило за полторы сотни, и из-за клубов пыли было не видно, где заканчивается колонна.

Никто из них не смотрел по сторонам, только вперед. Большие холодные глаза перворожденных, такие странные на нежных кукольных лицах с острыми подбородками и ушами, словно заглядывали через край реальности. Видели что-то, что недоступно другим. Созерцали собственные, чуждые и леденящие кровь миражи…

А может, так и есть, подумал Сказочник, сплевывая в пыль. Эти будут драться. Так, как хотят, могут, умеют. Им уже нет необходимости дурака валять – и своих, которые их тиранов или еще кого защищают, они будут резать с большим удовольствием, чем гоблинов. Гоблин, он что? Враг. С ним ясно. Другое дело – тот, кто сделал другой выбор. Прав был Гробовщик, когда словеса развешивал, не дурак колдунище. Более всего ненавистен тот, кто свой по крови, но идет по неверной дорожке…

Нет, чужие это дела, далекие, не гоблинские. Непривычно было Сказочнику думать о них.

Уже под конец один из эльфов все-таки повернул голову и долго смотрел через плечо, поворачиваясь назад.

Его взгляд предназначался Этайн. Подпехи это заметили. Сержант хмуро почесал подбородок, но ничего не сказал. Эльфка опустила глаза.

Наконец проехали мимо последние кавалеристы.

– Да их, мать твою за ногу, тут целая армия, – сказал Шершень.

За конными доловарами шли пешие. Эльфья пехота, какую гоблины привыкли видеть, ту, что вызывала безотчетное желание поднять ствол и взять на мушку. Подпехи с трудом удержались. Перебежчики тоже носили синие лоскуты на левом плече. Тоже шли мрачные, но решительные, зная наверняка, что за линией фронта многие из них погибнут в первом же столкновении.

– Ладно, двигаем, – сказал Сказочник. – Нечего глазеть. Мозоли на зенках натрем.

Сержант зашагал вдоль обочины.

Слишком много эльфов, думал он. Слишком много для меня. Передоз…

Но были и другие – словно в насмешку. Ближе к Ниннаймосу подпехам встретилось два временных лагеря, наполненных в одном случае пленными эльфами, оборванными, грязными, с отчаявшимися взглядами, а в другом – не менее грязными и оборванными, но почему-то более уверенными в себе гражданскими. Было много женщин с детьми разных возрастов. Невзирая ни на что, ребятня носилась внутри условного периметра и трещала, словно стая сорок. Гоблины-охранники и те, кто обслуживал полевую кухню, наблюдали за ними с выпученными глазами. Многие зеленые впервые видели в Злоговаре невооруженных эльфюг, к тому же детей. А те, хотя и впервые видели тех самых, страшных и кровожадных чудищ, ничуть не стеснялись заниматься своими детскими делами. Матери покрикивали на них, чтобы немного приструнить, и подозрительно косились на солдат, но те лишь смеялись. Маленькие эльфы почему-то походили на котят и, может, потому лазили всюду, куда могли забраться. Приставали к гоблинам, тараторили по-своему, клянчили сладости. Сказочник, пять минут назад приказавший себе не удивляться ни в коем случае, тем не менее нарушил собственный приказ. На его глазах один здоровенный гоблин, прямо башня, увенчанная большой головой в каске, с рожей такой страшной, что такой только мертвяков пугать на кладбище, раздавал малышне конфеты. Другой сидел на камне, положив карабин на траву, и играл с двумя белокурыми девочками в «камень-ножницы-бумагу». И, судя по обескураженной физиономии, проигрывал.

Подкатили горячие котлы. Пятеро гоблинов бегали взад-вперед, разнося тарелки с едой. Беженцы ели с жадностью, а зеленые только стояли в стороне и почесывали затылки. Никаких протестов, криков, попыток бежать, хотя отведенные для «лагерей» зоны ничем не огораживались.

То же самое с военнопленными. Несмотря на страх, который испытывали эльфы, недавно попавшие к зеленым с передовой, никто из них дисциплину не нарушал. Вели себя спокойно, вполне уверенные, что им ничего не будет.

Сказочник видел, как лейтенант с нашивками какого-то тылового подразделения через переводчика что-то там втолковывал новеньким. Должно быть, разъяснял политику зеленого командования относительно военнопленных. Некоторые эльфы при этом просто спали в нагретой траве, игнорируя лейтенантские излияния. Либо покуривали и – со стороны могло показаться – рассказывали друг другу анекдоты.

Это были не те эльфюги, которых подпехи привыкли видеть. Совсем другие. Им гоблины не могли подобрать названия, да и нужно ли было?

Солдат, игравший в «камень-ножницы-бумагу», продул в очередной раз и наклонил лоб для неуклюжих щелбанов, которые только что заработал. Маленькие эльфки смеялись. По части щелбанов они мастерами не были. В стороне над неудачливым корешем хохотали солдаты.

– Ну что скажешь, Гробовщик? – спросил Сказочник, когда снова обрел дар речи. – Это тоже грани?

– Да, сержант. – Гобломант откашлялся, чтобы скрыть улыбку, грозящую разорвать его рот. – Вот именно. Они и есть.

В конце концов и эльфы, и большая часть передвигающихся по тракту войск остались позади. Ничегосебе показался из-за рощицы через пятнадцать минут. В городе стоял деловитый гудеж. Зеленые укрепляли оборону, военная машина Армии Освобождения работала как часы. Сказочник посовещался с Гробовщиком и Хилым и принял решение не входить в город. Разумней всего было обогнуть его по южной окраине и двигаться дальше, к сектору, в центре которого располагался мост через Брюшину – реку, которая разделяла Корку и Сучок.

Когда-то Ржавый планировал пройти к югу от Сучка, полагая, что эта щелочка поможет сократить путь и сэкономить время. Сержанту решение далось нелегко. О том, что творится в том районе, подпехи не знали. Можно было угодить прямиком в кипящий котел, оказаться в окружении прорвавшихся на юг частей вражеской армии. Совершить ошибку в этом случае означало бы погубить всех и провалить миссию. Однажды лейтенант уже сделал неверный ход – и погиб сам. Если бы не магия Гробовщика, то звуры к этому времени уже обглодали бы дочиста гоблинские косточки. Взвешивая альтернативные варианты, Сказочник в конце концов заработал себе головную боль. Его состояние из-за развивающейся болезни и так было неидеальным, а еще это. Сержант ощущал себя беспомощным и боялся, что подпехи заметят его смятение.

Но гоблины шли. Шли и не задавали вопросов. Взвод снова оказался вне основных скоплений войск, снова наедине с собой и своими мыслями. Снова вокруг были низкие, поросшие травой холмы, и редкие, хаотично разбросанные рощицы, обрамленные густым кустарником.

Сказочник ковылял впереди – теперь он не мог притворяться и скрывать хромоту – и думал о том, как может быть на самом деле велик Злоговар. Не на карте, а по-настоящему. Тот, который ты чувствуешь под ногами, который вдыхаешь и видишь перед собой. Есть ли ему предел? Есть ли предел Реконкисте? Ну дойдет Армия до столицы, а что дальше?

Голова кружилась, солнце било прямо по глазам, провоцируя беспорядочный пляс цветных пятен. Да еще рана на ноге стреляла болью. Невидимые молнии ее скользили вверх, по икре, по бедру, вонзались в низ живота.

Протопав еще час, подпехи устроили привал, выбрав место для стоянки за небольшой рощицей.

* * *

– Крот, позови сюда сержанта, – шепнула Этайн, опускаясь на траву. Подпех, только сбросивший с себя рюкзак, удивленно вытаращил глаза. – Ну что ты уставился? Не смотри так!

Крот обернулся. Вроде бы никто не слышит и не обращает внимания. Даже Хилый. Или притворяются? Уже какое-то время подпеха одолевали подозрения, что над ним просто смеются, играя в молчанку. Что Хилый в конце концов все разболтал, хоть и обещал помалкивать.

– Скажи, что я хочу поговорить с командиром, – добавила Этайн.

Крот сел на корточки, спиной к остальным, делая вид, что роется в недрах рюкзака.

– Ты уверена? Ты хочешь…

– Да.

Эльфка не шутила. Заглянув ей в глаза, Крот почувствовал, что свой выбор она сделала.

– Ладно. – Гоблин встал. Этайн обхватила руками колени, ткнулась в них подбородком.

На мгновение она усомнилась, правильно ли поступает, но это быстро прошло. И когда появился Сказочник, прихрамывающий, раздраженный, с потным злым лицом, Этайн не испугалась.

– Ну что тут у вас за цирк? – прорычал сержант. – Зачем звал?

Сказочник поглядел на рыжую, на Крота, опять на рыжую. Она встала с травы, заметив, что Шершень, Хилый и Гробовщик смотрят на них со стороны. Гобломант сидел и покусывал травинку со слабой улыбкой на физиономии.

– Она хочет с вами поговорить, – сказал Крот.

– Да, хочу, – прибавила Этайн.

Глаза Сказочника вылезли на лоб. Крот поморщился, потому что ожидал именно этой реакции, именно такой, напоминающей карикатуру на гоблинов, какие рисуют эльфы на своих пропагандистских плакатах.

– Так-так, значит, по-нашему спокойненько говорим, да? – рыкнул сержант, сцепляя руки на груди. – Спектакль разыгрываем?

Эльфка спокойно смотрела на него.

– Ну чего ты имеешь мне сообщить?

– Хочу изменить свой статус, – сказала Этайн и подняла руки, скованные стальными браслетами.

* * *

Почти целый час кипели страсти на стоянке. Их источником и оформителем был Сказочник. Как взорвался, так и не мог успокоиться, пока не стал походить на вампира с горящими глазами, готового наброситься на свою жертву. Что именно его не устроило во всем этом «передвижном дурдоме», подпехи толком не уразумели. Крот подумал, что сержант просто изливает все, что накопилось в нем за последнее время: злобу, растерянность, боль, страх перед неизвестностью и только боги знают, что еще.

Этайн выдержала натиск, восхитив в конечном итоге не только Крота и других подпехов, но и самого сержанта. Поняв, что эльфка не шутит, он плюнул и сказал ей, что она теперь свободна – насколько позволяет ситуация. «А ситуация такова, – рыкнул он, склонившись над ней, – что мы вели, ведем и будем вести тебя к месту назначения».

– Где гобломанты пропесочат тебя сверху донизу! – добавил, выпятив челюсть, Сказочник.

Этайн молча подняла руки, напоминая, что пора бы убрать эти дурацкие железки.

– Пес с тобой! – сказал гоблин, давая знак Кроту. Тот подошел и открыл замки. Наручники эльфка бросила в траву и пнула носком ботинка.

Хилый захлопал в ладоши, на что сержант повернулся и вонзил в него горящий взгляд. Ботаник положил руки на колени, делая вид, что он – не он.

– Дисциплинка разболталась, – заворчал Сказочник, – но этого следовало ожидать. Напоминаю, что по возвращении в батальон вы все снова станете подпехами – если вдруг сейчас думаете, что сделались обычными туристами, мать вашу так! У «Смердящего» давние традиции воспитывать из законченных кретинов хороших солдат. Методики наработаны и проверены. Не сомневайтесь. Я лично займусь вашим перевоспитанием. Вы забудете у меня прогулки и пикнички на природе! Забудете рыженьких эльфок и спанье на травке! Обещаю!

Подпехи ухмылялись. Сказочник зарычал и прянул в сторону, словно испуганная лошадь.

– Шершень, иди за мной! Секретное совещание!

Костоправ вскочил и поскакал следом за ковыляющим к деревьям сержантом.

– Ага, совещание, – качнул головой Хилый. – Совещание на тему: «Отгрызть больную ногу сейчас или подождать, пока сама не отвалится».

– Пойду, посмотрю, – сказал Гробовщик. – Может, чем смогу помочь.

Гобломант отправился за Сказочником и Шершнем, а ботаник провожал их долгим стеклянным взглядом. Затем очнулся, словно от тычка иглой, и повернулся к новоиспеченному союзнику. Сидя на траве, Этайн рассматривала натертую железом кожу на запястьях. Крот закурил.

– Свершилось, – сказал Хилый. – Я заключил сам с собой пари. И выиграл. И проиграл тоже. Было пятьдесят на пятьдесят. Примкнет к нам Морковка или нет. События, свидетелем которых я только стал, заставляют меня задумываться.

Эльфка ответила ему мрачным взглядом.

– Нынче думают все кому не лень.

– Абсолютно истинное замечание, – ответил Хилый. Горящий, ревнивый, по-настоящему ревнивый взгляд Крота не произвел на него никакого впечатления. – Сегодня, встретив доловаров, я имел возможность посмотреть на проблему с иного угла зрения. Это потрясающе. Тут есть над чем подумать.

– Смотри, башка лопнет, – предупредил Крот. – Кто же тогда будет водружать флаг над Главной Цитаделью?

– У нас в Армии сплошные герои, – ответил Хилый. – Всегда говорю: я всего лишь скромный боец. Правда, теперь скромный капрал, но сути это не меняет.

– Дурень ты скромный, – ответила эльфка, попросив у Крота фляжку с водой.

Хилый почесался, не стесняясь, что при «даме».

– Странная у нас миссия. И сержант, думаю, теперь не знает, какова ее цель.

– Цель та же, – бросил Крот.

– Та же, да не та. Кого мы раньше вели? Врага, да к тому же, как предполагается, опасное магическое оружие, секрет которого, кровь из носа, надо разгадать нашим квалифицированным чародеям. Мы и охраняли, и стерегли Этайн, понимая, как все это важно. А теперь чего? Кого охранять?

– Меня, – сказала эльфка. – Я ведь не бессмертная.

– Да, правда. Но все едино – идеологическую, так сказать, подоплеку наша миссия потеряла. Теперь ты вроде этих, доловаров… Не смотри на меня так, Морковка, извини, Этайн, но мне очень хочется спросить тебя: почему? Простой вопрос задать… Но ведь ты не ответишь…

– Скорее всего, нет, – отозвалась Этайн.

– Не ответишь… Подозреваю я, что не единого дня размышлений это результат. Не сиюминутного порыва. И не без помощи, пусть и невольной, со стороны…

– Не надо намеков, – огрызнулся Крот.

– А при чем здесь ты? Не дергайся. Я говорю о сегодняшней занятной экскурсии. Я краем уха слышал беседу между Гробовщиком и сержантом и полностью согласен с кудесником. Грани одного и того же явления. Не играющие ли среди гоблинов дети заставили тебя взглянуть на нас по-другому, Этайн?

– Будь добр, заткнись! Вот уж не думала, что среди вас встречаются такие брехуны! Раньше думала, что у вас одна извилина встречается на сто голов, а по части разговора и слова не вытянешь. Все по той же причине, потому что речь мозгов требует. Но поди ж ты – умник на умнике, говорун на говоруне. Я слышала, что молол ваш гобломант.

– И каково же мнение? – улыбнулся Хилый.

Этому хоть кол на башке теши, подумал Крот.

А ведь права Этайн. Говоруны да мыслители собрались. Точно специально командование подбирало их для экспедиции. Доживи Отвертка до сегодняшнего дня, и он, поди, дубина стоеросовая, начал бы рассуждать о высоких материях, как профессор.

– Никакого мнения, – ответила рыжая. – Во-первых, я не обязана отчитываться. А во-вторых… стал бы ты у тех доловаров спрашивать, за каким лешим они присягнули вашему королю Харкплюю?

– Пожалуй, – ответил Хилый.

– Ну так иди и спроси: вдруг ответят.

– Как хочешь, не говори.

– А чего ты радуешься-то? Я ж бывший враг, но тем не менее – чужачка. Я на вашей стороне, я стала такой, как все они, эти бравые рубаки. Я предательница, а ты прямо бросился со мной общаться!..

– Не все так просто.

– Просто. Проще не бывает. Я хочу сохранить свою шкуру. Нам говорили, что предатели переходят на сторону врага из трусости. Я всегда так думала.

– А теперь? – поинтересовался Хилый.

Крот поискал глазами в траве что-нибудь пригодное для метания. И бросил бы в болтуна, но ничего не нашлось. Божья коровка, ползущая по листику клевера, не годилась.

– Отвяжись! – фыркнула Этайн.

– Неправда, что дело в трусости, – сказал Хилый. – Вот Брагох Даолаг в своей книге «История войн» описывает случаи, похожие на твой. Некоторые примеры из истории поразительно совпадают с тем, что мы наблюдаем сейчас. Не думаю, чтобы ты боялась, Этайн. Ты могла бы держаться до самого конца, если бы захотела, до того момента, когда гобломанты и СМЕРШ посчитали бы, что тебя пора выбросить в ров… Уверен, ты бы не сломалась. Конечно, магия способна подавить и стереть в порошок любую волю, но вряд ли победа над тобой далась бы чародеям просто и легко.

– Ну-ну, ври дальше, – буркнула Этайн.

– Твое решение твердо и принято сознательно. Извини, обзывайся сколько угодно, но трусихой тебя не назовешь.

– Больно много ты в эльфах понимаешь!

– Да. Почему бы нет? Чтобы сделать тот шаг, который сделала ты и доловары, нужно обладать мужеством. Тот, кто делает этот выбор, лишается возможности вернуться. Он оторван от рода и приговорен к смерти заочно. Ему остается либо победить, либо умереть. Такой «предатель» сам ставит себя в самые невыгодные условия. Что, я совсем-совсем не прав?

– Не прав, – ответила Этайн. – Может, те кавалеристы и поставили себя в какие-то там условия и упиваются своей храбростью, но – не я. Мне дорога моя шкура. Встречи с гобломантами из вашего хваленого Корпуса мне все равно не избежать, но так у меня есть шанс выбраться из этого переплета живой. Я кое-что знаю, имею сведения, которые хочу сообщить. Сведения на войне – это товар. И я буду торговаться. Я выторгую для себя максимально комфортные, выгодные условия, Хилый, и не строй рожи, я достаточно их насмотрелась за последнюю неделю.

– Ух, какая сердитая! – сказал ботаник. – Так и вижу, как мы выходим из батальона и ведем бешеную рысь.

– А что твой Брагох Даолаг говорит о таких, как я? О трусах?

– Этайн…

– А потом… потом я приспособлюсь, – сказала эльфка. – Тебе ведь хочется знать мою подоплеку? Изволь. Я приспособлюсь. Уеду из Злоговара вместе с беженцами. Куда-нибудь, где на нас, остроухих, не смотрят как на париев. Хотя бы в Фаэдлин. Если, конечно, до них не дойдут слухи, что я предательница. Как получится. Вы вернете свой Великий Злоговар, а я – обрету новую жизнь. Я буду наблюдать, как моя родина, превращенная в пепел борцами за справедливость и свободу, возрождается. Вот только все, что я знаю и люблю, исчезнет. Но я иду на это, потому что стремлюсь сохранить свою шкуру в целости и сохранности. Выбрось свою кретинскую книжонку, тем более что она написана не гоблином, не эльфом. Что человек может понимать в нашей вражде?

Хилый покачал головой.

– Я тебе не верю, Морковка. Ты лжешь из упрямства и бросаешь вызов. Кому? Мне? Кроту? Сержанту? Глупо. Себе, может?

– Отвали. Дай мне попереживать, – огрызнулась Этайн. – Все-таки предаешь свой народ, свою расу и родину не каждый день. У меня нет опыта.

– Не верю, – повторил Хилый, вытягиваясь на траве. – Все равно не верю.

Он уже не смотрел на нее и не заметил, что Этайн метнула в него полный ярости взгляд. Эльфка обернулась на сидящего поблизости Крота. Тот пожал плечами. Брать эстафету у ботаника он не собирался.

На этом дискуссия исчерпалась. Хилый оборвал ее, не дав рыжей распалиться еще больше. Крот подумал, что ботаник поступил правильно. Никому эти споры, от которых только голова пухнет, не нужны.

Вернулся Сказочник. Он шел, почти не сгибая правую ногу, и лицо у него было страшным. Рот перекосился, глаза зло сверкают в глазницах и похожи на угли, подернутые налетом пепла.

– В общем, так. Чтобы не было вопросов в дальнейшем, – рыкнул сержант. – Мы тут вроде стали одной семьей. Подпехи по идее и должны быть такими, ибо опасность и общие цели не могут не сплачивать… И сегодня мы получили нового члена нашего маленького героического сообщества. – Сказочник указал на Этайн. – И надеемся, что принесем друг другу пользу во имя общего дела. Тьфу! Но это все дерьмовые высокие слова… а вот правда. Касающаяся меня.

Подошли Гробовщик и Шершень. Оба выглядели примерно так же весело, как сержант.

– Похоже, парни… и девки, я скоро откину копыта! – сказал Сказочник. – Еще в лагере я повредил ногу, наступив на осколок мины, который прорезал подошву ботинка. В рану проникла грязь, и с ней бы справился любой мало-мальски соображающий костоправ. Моей ногой занимался сам Ресница. По обычной медицинской части он дока, однако в магии не шарит. Суть в том, что я заразился некрофорой и запустил болезнь. Признаю, должен был сразу обратиться к Гробовщику.

– Я бы смог, сержант, – сказал чародей.

– Знаю. Но что случилось, то случилось. Короче… мне осталось несколько дней. Некрофора множится и поражает все больше тканей. Уже как минимум на одну четвертую я… зомби, живой труп. Как только некрофора поразить мои мозги, считайте, все!.. Теперь поздно что-либо делать…

– Моя блокада должна продержаться до того момента, когда мы найдем специалистов, – сказал Гробовщик. – Не все потеряно…

– Ты не уверен, кудесник, – сказал Сказочник. – И я сам знаю. Шансы весьма невелики.

– Можно было бы… – пробормотал Шершень. И замолк.

– Что? Язык проглотил?

– Я имел в виду ампутацию…

Крот решил, что сержант взорвется. Но он только качнул головой, напоминая старую усталую собаку.

– Ни в коем случае, Шершень. Лучше я подохну с двумя ногами, чем выживу с одной, – сказал гоблин. – У меня в любом случае останется пистолет. Я отойду в сторону и сделаю свое дело – когда достигну последней черты. Но если я не успею, если превращусь в ублюдочную тварь раньше, обещайте, что не дадите мне «жить» так!.. Ну!

Подпехи молчали.

– Что? Воды в рот набрали? Обещайте, что прикончите меня! Особенно это касается тебя, гобломант. Может статься, обычные пули и гвозди не подействуют. Понадобится магия.

– Обещаю, – ответил Гробовщик. – Я уже видел это…

– Что?

– Ничего.

– И вы, парни, держите ухо востро. Надеюсь, не подведете!

Зеленые кивнули. Крот был как все, но не представлял, как это – выстрелить в своего.

– И еще. Если замечу, что из жалости или еще по какой дурной причине вы носитесь со мной, как с инвалидом, плохо вам будет. Рассказал я вам для того, чтобы ввести в курс дела и не ставить перед фактом в последний момент. Мне жалость не нужна. Все будет как прежде, только, может, быстро бегать я уже не сумею! Мы по-прежнему неуклонно и твердо премся выполнять свою миссию – и нас ничто не остановит!

Ясно, подумал Крот. Чего же неясного? Никакой жалости. Жалость унижает.

И нас ничто не остановит.

– Ну а теперь, героическая компания, идем дальше. Мне, честно говоря, поперек горла эта прогулочка. Пора заканчивать. До Окрошки еще далеко, поэтому двигаем, зады не расслабляем!

Собрались без галдежа, без зубоскальства. Кто переваривал услышанное от сержанта, кто думал об Окрошке, которая казалась ему последним городом на краю света. Возможно, недостижимой целью.

Крот наклонился, чтобы поднять с травы цепь и наручники – по привычке, но потом выпрямился и пошел прочь. Этайн припустила за ним, стараясь не отставать и не жаловаться, хотя испытывала нешуточные боли в натертых ногах.

В воздухе парило. Пели птицы, летали бабочки-капустницы. Подпехи прошли через поле, на котором не было ни малейшего намека на войну. Вдалеке стояла пустующая ферма. Посередине большого участка, покосившись на воткнутом в землю шесте, торчало огородное пугало. Одна рука поднята, словно в приветствии.

При желании в этом можно было увидеть символ – голова у пугала была тыквенной и точно так же зловеще-весело скалилась широким прорезанным ртом. Так же, как на шевроне батальона «Смердящий».

12

16 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Направление северо-восток

– В нехорошее время пришли, подпехи, в нехорошее. Эльфы прорвались…

– Где?

Сказочник достал карту, развернул. Командир гаубичной батареи, гоблин в расстегнутой куртке и с непокрытой головой, с ухмылкой сунул нос в грязные потертые бумаги.

От полевой кухни тянуло едой: кашей с мясом. Лейтенант Полдник только что распорядился накормить гостей, и они утопали в сторону котлов, стоящих в хорошо замаскированной низине в стороне от наблюдательного пункта.

Тяжелые длинноствольные гаубицы, врытые в землю так, что торчали лишь верхушки, сейчас молчали. Жерла орудий смотрят в хмурое небо, затянутое дымами от пожарищ. Обманчивая тишина и расслабленность. Обслуга и артиллеристы, впрочем, были все время чем-то заняты. Чувствовалось напряжение. Враг приблизился вплотную, а батарею никто не прикрывал. В случае если Дети Цветов атакуют непосредственно ее, гоблинам придется отбиваться самим.

– А вот здесь прорыв. Так нам передали, – сказал Полдник, указывая на карту. – Через мост таки прорвались.

– Мы прошли южнее Сучка вчера вечером.

– Вам повезло – аккурат после вас эльфы бросили к мосту через Брюшину три пехотные дивизии, одну бронетанковую из войск Стального Легиона и кавалерийскую бригаду. Это то, что я знаю. Но мы видели самолеты и передвижные артиллерийские установки. Сейчас затишье, но наши еще в Сучке, хотя пришлось драпануть за реку и бросить Корку. Эльфюги все спланировали: не просто наскок, а тщательное продуманная, мать их так, операция! Вчера мы работали по этому, этому и этим секторам. Тысячу двести выстрелов сделали. Вот по этим дорогам эльфы хотели рвануть на юг. Нам доложили, что наступление пока остановлено. Видишь, сержант, гады собирались обойти зеленых, чтобы заскочить в Сучок с юго-востока. Шиш! Севернее нас есть еще две батареи – Гуронский Артиллерийский и батальон минометной поддержки из Восьмой Штурмовой. Пока мы находимся на месте, эльфам не окружить Сучок… Но кто знает… Уверен, они вычислили наше местонахождение. Вчера мы заметили двух стрекозабров – кружили над вон теми холмами. Пока вот тишина, но недобрая… Самый косяк в том, что в Сучке наших мало. Подвести резерв не успели. Долго не протянуть мужикам!

Сказочник мрачно качал головой. Получалось, он завел взвод в ловушку. И хотя не знал о ней, это его не извиняло. Самое паршивое заключалось в том, что назад не повернуть: сектор, через который подпехи прошли в полном неведении, уже занят войсками противника.

– Плохая у тебя карта, сержант, – сказал Полдник, почесывая голое пузо. Довольно грузный, он не любил долго стоять, а потому взгромоздил свой зад на приземистый бочонок из-под селедки. – Вот здесь. Погляди на мою… Видишь? Тут есть город, а у тебя он не обозначен.

– В самом деле, – ответил Сказочник, сравнивая. – Бастион?

– Бастион. По-нашему. По-ихнему не знаю. Старое гоблинское местечко. Бывшая крепость, а теперь уже эльфюгами перестроенная. Как пить дать. Сам не видел, но что хорошего могут сотворить эти куклы? Была крепость. Была. А теперь, наверное, луна-парк. С каруселями, прыгалками, гадальными палатками и жареными каштанами в кулечках.

– Бастион наш?

– Наш. Пока. К нему из Сучка ведут две дороги. Боюсь, что эльф их уже перекрыл. Тактика у них такая, раскидывать по всем сторонам разведбригады, которые, чтоб им, не просто разведывают, а кусаются, что бешеные собаки, и диверсии совершают направо и налево…

– Знаю, – ответил Сказочник. – Встречались.

– Ну вот. Это как гриб поганый: само войско – это гриб, а его отряды – что твои споры. Где спора упадет, там, считай, прорастет вражье рыло.

– Считаешь, что эльфы уже здесь?

Полдник ткнул указательным пальцев в карту.

– Ставлю сто монет, что они уже в наших тылах восточней Сучка шебаршатся! Зуб даю, сержант. В принципе через Брюшину можно и без моста переправиться, да? На их месте я бы использовал все возможности, чтобы захватить Бастион и закрепиться. Мыслю так: Сучок, Бастион и Корка на том берегу – это для них лакомый кусок. А если эльфюги еще и стянут в эти прорехи дополнительные подразделения, получится весьма недурственная сила. Чтоб ее сломать, нужен мощный контрудар. Бастион-то даже важнее Сучка. Если это была наша крепость, то ее удобней оборонять, чем обыкновенный населенный пункт…

Лейтенант все трещал, радуясь возможности продемонстрировать свой талант к стратегическому мышлению, а Сказочник занимался тем, что перерисовывал на свою карту недостающие обозначения. И думал над тем, в какое дерьмо вляпался. Мысль повернуть на юг от Сучка он отверг по той же причине, по которой ее забраковал бы и Ржавый, если бы не отправился в страну духов. На юг – это значит растягивать маршрут. Пришлось бы обходить озеро, перелазить через реку, затем снова в обход, минуя болота. Все это заставило бы подпехов сделать немалый крюк в пять, а то и семь дней.

Теперь Сказочник ворчал про себя, что пять-семь дней в принципе значат немного в сравнении с угрозой очутиться в окружении. Лейтенант ведь прав – эльфы не преминут запустить в гоблинские тылы хорошо вооруженные и многочисленные отряды. Такая тактика себя оправдывала, создавая в тылах ненужное зеленым напряжение. Оккупанты не могли чувствовать себя уверенно при очередном наступлении, зная, что в любой момент могут получить удар в спину.

Пришло время принимать новое решение. От батареи можно было идти на север-восток, прежним маршрутом, либо повернуть на юг – сейчас. Второй вариант выглядел самым опасным. На юге – если не последует результативных контрмер со стороны Армии Освобождения – эльфы появятся в течение нескольких часов. Сказочник был уверен, что перворожденные постараются навести шороху в слабо защищенной теперь западной части Зоны Твельнех. Пока идет штурм Сучка и Бастиона, Дети Цветов вполне могут несколькими мобильными и неожиданными ударами расстроить перегруппировку войск зеленых. Тогда откроется восточный фланг армии, стоящей на линии Гроб – Зараза, стройный рисунок линии фронта рассыплется. В общем и целом юг станет в скором времени площадкой для беспорядочных и яростных кошачьих схваток. Эльфам как раз будут нужны бессистемность и хаос. Как показывал опыт, лишь так можно было расшатать позиции захватчиков и заставить их совершать ошибки. Эльфы, что ни говори, умели учиться. Схватывали на лету, перенимая у неприятеля его методы ведения войны. Гоблины были в ярости, но ничего с этим поделать не могли. Приходилось изыскивать адекватный ответ.

– Хочешь, сержант? – Полдник показал Сказочнику длинную толстую сигару. – Угощаю. С гномских табачных заводов Грондханура. Старые запасы у меня. Сейчас таких в армию не поставляют. Только дешевку.

Сказочник кивнул. Лейтенант разрезал сигару пополам, после чего гоблины закурили, рассевшись, словно на пикнике. Снаружи было жарко, а здесь, под крышей, прохладно, однако все едино – сержант обливался потом. Болезнь развивалась, и хотя ее атаковали одновременно с двух сторон – Гробовщик и Шершень, – своего продвижения она не останавливала. Замедлялась под воздействием лекарств, эликсиров и чар, но не проходила. Цепанула крепко, так что правая нога Сказочника под ботинком и штаниной стала походить на покрытую безобразной черной корой ветку дерева. Подвижность не снижалась, но боль, тупая, мучила постоянно. Сказочник ел обезболивающие и пил варево, изготовленное Гробовщиком. Так и держался.

Сержант пытался вообразить себе, что произойдет дальше. Гобломант утверждает, что некрофора сейчас перестраивает его ткани, уродует их, забирает настоящую жизнь из клеток и заменяет призрачной, послесмертной – как у зомби и настоящих вампиров. Жизни и не-жизнь, сказал кудесник. Передвигается некрофора по крови, множится, повсюду рассеивая свои микроспоры. И в конце концов добьется своего.

Пот, зловонный, пахнущий болезнью пополам с лекарствами, стекал за шиворот.

– У меня хороший врач в батарее, – сказал Полдник. – Могу помочь. Неважно смотришься, сержант.

– Спасибо, обойдусь, надо мной и так целых двое трясутся с утра до вечера. Да и некогда баклуши бить.

– Куда пойдете? Скоро все мы тут можем оказаться в ведьмином котле…

– Думаю вот.

– Ну-ну. А что за эльфку ведете?

Сказочник устал от одних и тех же вопросов. Никто не удовлетворялся простым объяснением, что подпехи выполняют секретное задание, всем нужны были подробности. И хотя на передовой скучать не приходилось, некоторые зеленые просто изнывали от любопытства, стремясь занять хотя бы свой ум чем-нибудь интересным.

– От нее зависит судьба Злоговара, – сказал сержант и посмотрел Полднику в глаза. Лейтенант сначала выпучился, а потом захохотал.

– Да-да, именно от нее, этой худышки с глазами, как прожекторы… Впрочем, откуда мне знать? Ладно, судьба, значит, судьба. А я-то все думал, как выглядит эта курвина дочь? Оказывается, вот… – Полдник запрокинул голову, колотя себя кулаком по коленке.

Сказочник вздохнул. Зря он это ляпнул. В последнее время ему стало казаться, что Ворох был прав и эльфка действительно причина всех неприятностей, что свалились на взвод. С другой стороны, чего они хотели? На экскурсию, что ли, отправились? В поход? Нет же. Почти по линии фронта двигались, через войну, и кто тут может сказать на сто процентов, что не будь Этайн, отряд добрался бы до Окрошки в полном составе? А приказ остается приказом, олицетворяет рыжая судьбу или нет. Если погибнут все, тогда и придет время сожалеть и проклинать, считал Сказочник. Но если остается один-единственный боец, миссия не закончена.

Сержант воевал много и знал, что как раз в такие моменты, когда в головах даже самых отъявленных головорезов начинают крутиться ненужные мысли, нельзя опускать руки. Дисциплина грозит расшататься, но пока угроза не так и велика. Подпехи идут, пленница (союзница) идет. Остальное не важно. Лишь бы не пропустить момент, когда отряд начнет бунтовать по-настоящему.

Решение пришло как-то само собой, однако на всякий пожарный Сказочник поинтересовался у Полдника его мнением.

– Хочешь знать, куда двинул бы я? Исключая юг? Да, вопросик. Назад не выйдет. Остается восток-северо-восток. Бастион и вон этот пятачок под ним. С юга пятачок подпирает лес. Знаю, потому что сюда мы приперлись как раз с востока. Тут местность ровная, закрепиться негде, а в лесу повсюду низины и топи. Танки не пройдут, орудия не протащишь. В принципе можете идти через него – вас мало, вы налегке. Километров через семь, если в лес нырнете, выйдете к опушке, а там точно эльфов не будет. Далеко это для них, туда не сунутся, я думаю.

– Значит, лес безопасен?

– Ага. Вам что – шмыгнул под кочку, и нет вас. Все путем. Лично я так бы и полз. Время сэкономите, избежите заодно близкой встречи с эльфюгами. А дальше, можно сказать, сразу на финишную прямую до Окрошки. Правда, там свои косяки…

– Ясно. – Сказочник свернул свою карту, убирая ее за пазуху. – Прямо военный совет какой-то. Прямо генеральный штаб. Или на худой конец батальонная ставка. Так я и думал.

– Ага. Слушай, сержант, возьми у нас сухпайки и боеприпасы пополни. Мало ли что!..

– Спасибо, лейтенант. И за сигару…

Гоблин вышел, стараясь не сгибать правую ногу в колене. Солнце врезало по глазам. Сержант надвинул каску и отправился в сторону кухни. Спи, когда можно, ешь, когда дают, – он тоже всю жизнь следовал этому незыблемому солдатскому принципу.

* * *

– …Вот такие пирожки, парни, – сказал сержант. – В самом худшем варианте мы окажемся прямо на передовой. Линия фронта сломана, эльфюги вклинились далеко, и где именно они сейчас, никто не знает. Во всяком случае, нам никто этого сказать не может. Значит, пойдем наугад, на цыпочках… Если удастся пробраться через лес, проблема решится сама собой. Там до Окрошки недалеко.

– А если нет? – спросил Шершень, сидя на деревянной колоде, врытой в пол рядом со стенкой траншеи.

– Если нет, повернем на север. Проскочим авось по ровному участку.

– Проскочим, если там наши, – сказал Хилый. – А если эльфы, то придется ломиться на юг. В глубину леса, в болота или еще хрен знает куда. А там могут быть звуры, мантикоры и прочие классные зверушки. Верно, Гробовщик?

– Как пить дать, – проворчал гобломант, играя металлической цепочкой. Непростой, судя по всему, была эта бирюлька. На звеньях высечены тонко-тонко колдовские руны.

Крот неотрывно наблюдал за тем, как закручивается и раскручивается цепочка. Движения завораживали, гипнотизировали. Случайное движение сидевшей рядом Этайн вывело подпеха из транса. Он посмотрел на Сказочника, отмечая, что с каждым часом его лицо становится все более… ненастоящим, что ли. Как маска, которую он надел не сразу, а прикрепляет частями. Просто демон какой-то, а не гоблин.

Немудрено, учитывая, что за дрянь пожирает сержанта изнутри.

– Вполне может быть, что эльфы просочились в этот сектор. Без данных для наводчиков артиллерия, которая тут стоит, бесполезна. Ну остановили они танковую колонну, но ведь пехота с «онаграми» и прочей дрянью могла уже достичь вот этих деревушек. А это фактически вплотную к полумесяцу, образуемому батареями, – сказал Хилый, водя пальцем по карте. – Дело труба. Укрепившись, эльфюги врежут по ним. В частности, и по тому месту, где мы сидим сейчас.

– Сам знаю, стратег, – буркнул Сказочник, отбирая карту. – Идем. Все едино выхода у нас нет. Через лес потащимся. Боеприпасы взяли? Жрачку? До темноты должны пройти большую часть, а завтра утром скроемся под гостеприимными кронами.

Сержант попрощался с Полдником, пожелал ему удачи, и остатки взвода покинули позиции Третьего Гаубичного Дивизиона.

Успели отойти на сто пятьдесят метров, не больше, как земля закачалась под ногами, а следом спокойный летний день взорвался грохотом, тяжелым и сырым буханьем гоблинских орудий. Гаубицам дали цель, и зеленым нашлась работа.

Подпехи затрусили в сторону небольшой рощицы. Позади них, правда на приличном расстоянии, взвился кверху столб земли. Эльфы отвечали. Снаряды раскатисто свистели в воздухе, но ложились неточно, слишком далеко от батареи. Подпехи добрались до укрытия, остановились там, наблюдая.

Шесть гаубиц методично выплевывали снаряды в северо-западном направлении. Каждый раз из дул вырывалось видимое даже днем пламя и снопы черно-серого дыма. Грохот порождал продолжительное эхо.

Сказочник подождал минут десять, убеждаясь, что линию, по которой шел отряд, ответные залпы эльфюг не задевают, и приказал рвать когти. Снаряды грохали все ближе к позициям гаубиц. В небе появились стрекозабры-разведчики, они же производили наводку, оставаясь вне досягаемости выстрелов снизу.

Что было дальше, подпехи не видели. Местность стала понижаться, и позиции батареи остались наверху, за срезанным гребнем холма.

Через полчаса быстрого хода звуки перестрелки стихли, уступив место обманчивому спокойствию. Изредка попадались на пути знакомые рощицы, в которых гоблины делали непродолжительные остановки, обследовали местность, в основном при помощи Гробовщика, и шли дальше.

В конце концов после очередного сообщения гобломанта, что поблизости болтается воздушный разведчик, надолго залегли под кустами на берегу ручья. Зачарованные кудесником птицы не ошиблись. Стрекозабр появился в полусотне метров от убежища. Направлялся на юг и, кажется, не интересовался чем-то конкретным.

Гобломант дал добро. Теперь бежали. В какой-то момент Крот и эльфка начали отставать. Этайн долго держалась, но наконец пожаловалась, что болят ноги. Подпех взял ее, посадил на плечи и чуть не расхохотался, представив, как это выглядит со стороны.

* * *

Сказочник гнал, точно пятки ему поджаривали горящим факелом. Гоблины стискивали зубы, хотя не могли взять в толк, для чего нужен этот лихорадочный марш-бросок. Тем более что гобломант дал гарантию – в радиусе пяти километров от них нет ни одного эльфа.

Все это очень походило на учения: сержант впереди и чуть в сторонке, а остальные гуськом, с гвоздеметами, висящими поперек груди, и ранцами за спиной. Последним бежал с эльфкой на плече Крот. Легкой-то рыжая, конечно, была, но с каждой преодоленной стометровкой ее вес увеличивался. К вечеру, когда зеленые уже клали языки на плечо, подпеху казалось, что он волочит на себе не Этайн Риорфейн, а подросшего детеныша слонопотама. Сколько потов сошло с него, Крот давно сбился со счета. Форму можно было выжимать.

Наконец Сержант скомандовал привал. Гоблины повалились на траву у опушки леса, того самого, к которому чесали почти весь день как ненормальные. Крот перевернулся на живот и уткнулся лицом в землю. Пыхтел он, словно кузнечные меха, а в глазах кружились темно-красные спирали.

– Уже недолго, Крот, – прошептала Этайн рядом с ним. Повернув голову, подпех увидел ее большие глаза. – Потерпи…

Гоблин промолчал. У него не было сил отреагировать на это таинственное, в эльфьем духе мистическое замечание. В котором наверняка скрывается куча смыслов. Да еще это скорбное выражение в глазах Этайн. Ну хорошо: если она что-то знает, почему бы прямо не сказать?

Крот сел, утирая пот с лица. Гробовщик расположился неподалеку и глядел на эльфку. Она знала это, хотя не оборачивалась.

Подпех скрипнул зубами: вот же, встретились два одиночества.

«Все верно, – подумал подпех. – У них чары, у них телепатия или что еще. Знаки, знамения, пророчества, сны, видения… демон ногу сломит… сложно с этой публикой… Почему молчат, если знают?»

Крот слишком устал, чтобы думать. По правде говоря, ему было все равно, что случится дальше. С каждым солдатом однажды происходит это – он желает смерти; хотя бы из любопытства. Слишком долго ходит она рядом и заглядывает через плечо, слишком часто сталкиваешься с ней нос к носу. Костлявая держит тебя в напряжении, и в один прекрасный момент хочется сделать ей назло. «Взять и сдохнуть, – подумал Крот. – Сдохнуть и все. Что она будет делать после этого?»

Крот не боялся умереть. Здесь и сейчас.

Так он думал в тот момент.

13

18 июня 1549 года.

Южная Дурландия.

Окрестности Бастиона

Крот выглядывал из укрытия – глубокой воронки от попадания бомбы – и вслушивался в далекий грохот разрывов. Впереди, сзади, справа и слева. Долгое эхо чередовалось с коротким громогласным гавканьем, а потом все менялось, перемешивалось. Голоса орудий перебивали друг друга, постоянно разрушая и создавая заново рисунок канонады.

И так четыре часа кряду.

Крот вспоминал. Вспоминал и одновременно мучил листок не дописанного Маргаритке письма. Понимал, что в скором времени ему может не представиться такого шанса, может не быть этих спокойных минут, этого затишья перед бурей…

Буря будет. Она приближается, и артиллерийская канонада – только прелюдия к чему-то гораздо большему.

Крота отправили дозорным. Гробовщик окучивал своими чарами противоположное направление, а ему досталось это – запад. Взвод укрылся неподалеку, и Кроту приказали предупредить, если заметит на дороге неприятеля.

Конечно, в дозор гоблин отправился один, оставив Этайн с другими. Так он получил возможность побыть наедине.

Крот отложил гвоздемет и съехал вниз по склону громадной воронки, окруженной по краю вывороченными комьями земли и обломками стен разрушенного деревенского здания. Недавние бои буквально сровняли с землей две ближайшие деревушки. Дома метрах в пятидесяти от Крота, точнее, их фрагменты, все еще горели. Эльфы использовали зажигательные бомбы, чтобы превращать в пепел собственные жилища.

Сухая земля сыпалась к центру воронки от малейшего движения, тихо шелестела в стоячем теплом воздухе.

Крот попытался вернуться к письму, но в следующие несколько минут ничего не сумел придумать. В раздражении свернул листок грязной бумаги и спрятал его.

«Ошибку нельзя было исправить, – думал он, прислушиваясь к далеким разрывам. – Мы слишком далеко зашли. И даже Гробовщик с его чародейской интуицией и возможностями по части разведки мог лишь соглашаться. Он делал все, что в его силах, но они не бесконечны. Однако именно благодаря ему мы смогли выползти из окружения… А что дальше? Долго ли мы просидим здесь, ожидая, когда ловушка захлопнется?»

Ничего исправить было нельзя.

* * *

Пройти через лес не получилось. Там были эльфы, причем так много, что сложилось впечатление, что перворожденные решили обустроить там базу для целой роты, а то и батальона. Никто, даже Гробовщик, не сумел предвидеть такой поворот событий, и только случайность спасла подпехов от провала.

Отдохнув на опушке после долгого перехода, точнее, незапланированного марш-броска, Сказочник решил двигать в лес. Там можно было устроиться основательнее, пообедать и обсудить обстановку, а также провести разведку при помощи гобломантских приемчиков. Гробовщик копил силы, так что их вполне должно хватить на хороший магический час.

Не просто лес, а чащоба. Об этом предупреждал Полдник и не соврал. Почва оказалась болотистой. Кругом кочки, между которыми нередко попадались поросшие зелеными локонами травы ямки, наполненные водой. Там, где явной воды не было, ботинки продавливали дерн, из которого тут же выделялась влага. Под ногами хлюпало.

Принюхавшись, Гробовщик сказал, что болота как такового здесь нет, так что бояться нечего, можно идти спокойно. Впрочем, спокойно не получилось: чем дальше, тем чаще гоблинам попадались рытвины, кочки, нагромождения упавших деревьев разной степени гниения. Те, что умерли давно, превратились в комья благоухающей массы, обросшей мхами и лишайниками. В обилии росли папоротники, над которыми перемещались тучи голодного гнуса. Вдобавок к невозможности идти быстро прибавились проблемы с насекомыми. Гоблины ворчали и обмахивались ветками. Этайн, сидевшая на шее у Крота, обмахивала их обоих и стоически помалкивала.

За час взвод отдалился от опушки не так уж и далеко. В общем и целом Сказочник был доволен. В этом лесу царил такой бардак, что эльфы, если они еще не рехнулись окончательно, сюда не сунутся. Здесь пройдет разве что танк. Если полезет пехота, увязнет, если лошади, тем паче. Сержант считал, что разработал верный план, но убедился в обратном буквально через пятнадцать минут.

Чувствуя, что больная нога вот-вот взбунтуется, Сказочник велел остановиться. В ближайшей луже квакали лягушки. Трещали над головой какие-то птицы. Парило, воздух, насыщенный болотными испарениями, лез в ноздри, вызывая почему-то непреодолимое желание заснуть.

Этайн упала рядом с Кротом, тяжело дыша. Они обменялись усталыми взглядами. Подпех кивнул, желая приободрить, но эльфка стремилась это сделать сама. На чумазом лице появилась улыбка. Зеленый подмигнул.

– Так мы недели две будем переться через эту чащобу, – проворчал Шершень, откидываясь спиной на кочке. – И этот проклятый гнус!

– Заткнись, – сказал ему Гробовщик.

– А чего? Нельзя?

Гобломант показал ему кулак и склонился над очередным своим амулетом. Шершень сплюнул, затем высморкался.

– Ложись! – прошипел Гробовщик через мгновенье. – Всем лечь!

– Что? – Сказочник сидел, держа в левой руке только что снятый ботинок. Перебинтованную ногу он приподнял, словно собака, намеревающаяся сделать у столбика мокрое дело.

– Мы не одни! Всем лечь! – шикнул Гробовщик, скаля зубы.

Подпехи повиновались. Крот накрыл рукой Этайн, и оба они вжались в сырую пружинящую землю.

Сказочник неуклюже скатился с кочки, ругаясь про себя, и успел заметить, что гобломант быстро жестикулирует. Гробовщик плел маскирующие заклинания. На это требовалось время, но он справился, со страха поставив настоящий рекорд. Внезапно он замер на своем месте, стараясь слиться с травой.

А еще через мгновение из-за деревьев выглянула эльфья голова в каске, увенчанной листьями. Перворожденный смотрел по сторонам. Гоблины лежали перед ним, словно на ладони, но он никого не видел. Ближе всего к эльфу был Хилый. Крот видел его распахнутые во всю ширь глаза и стиснувшие оружие грязные руки. Ботаник смотрел на него, словно спрашивая: ну и что дальше? Подпех еле заметно пожал плечами.

К первой голове присоединилась вторая – вынырнула из зарослей в трех метрах слева. Обе вглядывались и вслушивались.

Крот сморгнул пот, на уже искусанное лицо садились комары, но подпех терпел. Что-то такое хитрое Гробовщик сумел-таки навести, накрыл отряд маскировкой. И кто знает, может быть, нечаянное движение собьет настройку заклятий…

Появилась третья голова. Тогда эльфы заговорили. Сначала тот, кто появился первым, затем третий, а второй тихо рассмеялся. Таким тоном обычно сообщают: вам, ребята, померещилось!

Перворожденные вышли из зарослей, и почти одновременно с этим где-то позади них загалдели голоса. Потом заработал мотор, и что-то тяжелое стало продираться через лес. Что-то не меньше «онагра».

Сказочник осторожно поднял голову, не в силах поверить. Эльфы встали рядом с ним. Лыбились своим шуткам, переговаривались, закурили, разгоняя комаров. Если раньше сержант подумывал по-быстрому завалить троих, то теперь радовался, что не стал пороть горячку. Судя по звукам, поблизости эльфюг не меньше взвода.

Гоблин ощутил холод в больной ноге. Падая, он угодил ею в ямку с водой. Да-а, из огня да в полымя – так, что ли, говорят хоббиты? Сказочник ждал выстрелов и криков, но, похоже, гобломант успел закончить свои манипуляции. Эльфы были, что называется, ни в зуб ногой. Оружие висит на ремнях, сдвинуто за спину; значит, не готовы к активным действиям. Не заметили.

«Это ж надо – угодить в такое гэ… Откуда они здесь? Что потеряли в болоте?» – скрипнул зубами сержант.

Он сделал еще одну ошибку, думая, что дремучий лес станет для врага препятствием. Не стал. Эльфы мыслили в несколько ином ключе. Выдвинутые в тыл подразделения должны были где-то базироваться, хотя бы временно. К северу от леса – почти ровно, почти гладко. Негде кости бросить, чтобы не заявить о себе на всю округу. А тут – лучший плацдарм для вылазок. Можно окопаться, не опасаясь массированной атаки, и выполнять себе боевую задачу. С воздуха вряд ли возможно заметить эльфью стоянку, непосредственную же разведку Дети Цветов спалили бы разом.

Теперь едва не спалились подпехи. Сунули башку прямо во вражье логово. Им еще повезло, что эльфы пришли посмотреть, а не принялись блажить во все горло и не подняли тревогу.

Кто-то крикнул красивым альтом, отдавая приказ. Перворожденные побросали сигареты и попрыгали в заросли, ломая сухие ветки. Зеленые остались наедине с тучами комаров.

* * *

«Ошибку нельзя было исправить… только минимизировать ущерб, – думал Крот, лежа в воронке. – Сказочник принял единственное решение, какое могло прийти на ум: немедленно смазывать лыжи».

Тут ему понадобился весь его опыт – все те годы, в течение которых он воевал на разных континентах против разных противников. Все те тысячи ситуаций, требовавших недюжинной смекалки и мужества.

Эльфы все еще толклись неподалеку, их голоса, размеренные, словно они обсуждали всего лишь погоду, были слышны со всех сторон.

Крот помнил напряжение, в котором лежал на траве, помнил тяжелое дыхание Этайн. Проклятые минуты ползли медленней улитки. Эльфка нашла его руку и стиснула. Как всегда, пальчики у рыжей были ледяными.

Сказочник умудрился натянуть на ногу ботинок и сделал несколько жестов Гробовщику. Гобломант кивнул.

* * *

– В заднице мы, кудесник, – прошептал Сказочник, подползая. – Какие-нибудь мысли есть?

– Можем выбраться. Теоретически, – ответил гобломант.

– Это как?

– Это если получится призвать нужных для этой цели духов, – проворчал Гробовщик. – Но, боюсь, Силы не найду. В последнее время много расходовал…

Сказочник прислушался к смеху. По его прикидкам, самые ближние эльфы – наверняка охранение по периметру – находились метрах в десяти от зеленых.

– Понятно. Так… Сохранить эту маскировку можешь?

– Пока да.

– Тогда закрепи ее или еще чего там… Будем отползать, поиграем в черепашек. Дай только мне знать, куда лучше всего двинуть свои рыла.

Гробовщик посмотрел в темное, искаженное болезнью лицо сержанта и кивнул.

Невидимые из-за кустов перворожденные над чем-то хохотали. Один – артистическая натура – изображал кого-то фальцетом.

Сказочник оглядел подпехов и приставил указательный палец к губам. Лишнее. Петь боевые песни никто не собирался. Гоблины набычились.

Сержант задержал взгляд на Этайн. Как бы там ни было, он до сих пор не мог взять в толк, почему рыжая ни разу не воспользовалась шансом убежать. Или хотя бы привлечь внимание своих. Что ей мешает сейчас? Конечно, она вроде бы и записалась в доловары, но ведь искушение должно быть весьма нехилым. Стоит ей крикнуть пару слов на родном языке, лес закипит…

Гробовщик положил руку на предплечье сержанта и указал налево.

– Там никого нет. Можно уйти вдоль тропинки.

– Хорошо. Двигаем помидорами, бойцы!

* * *

Эльфов в лесу оказалось более чем достаточно; по прикидкам Крота, не меньше двух сотен. Подпехам повезло остановиться на самом краю их позиции, с южной стороны. Если бы по чистой случайности Сказочник не решил проверить, что там с его ногой, буквально через несколько метров зеленые столкнулись бы с перворожденными не только нос к носу, но и лбами.

Выползали гоблины по-пластунски. Отдалившись метров на семьдесят, остановились. Требовалось перевести дух. Грязные, потные, искусанные комарами, они все стали походить друг на друга. Этайн тоже приобрела гоблинские черты. Кукольное личико, покрытое слоем грязи, казалось зеленым, и сами черты ее как-то огрубились. Издали она еще сильнее напоминала гоблина-подростка.

Гробовщик занялся своим делом, а подпехи на всякий случай организовали круговую оборону. Возился чародей долго, но ничего утешительного в итоге сообщить не смог. Духи леса, которых он заарканил, вынюхали, что эльфы находятся буквально повсюду. Нагнали техники, навострили гать, заняли все самые твердые и сухие места, укрепились, протянули связь. Так и так, выходило, что теперь взвод в окружении.

Быстро стало темно. Эльфы вертелись тут и там: патрули, связные, просто шатающиеся взад-вперед вдали от начальственных глаз вояки. Лежа в зарослях, гоблины видели, как движутся по тропкам повозки, как едут, урча, мотоциклы. Однажды прямо перед ними лес напролом пересекал «онагр». Валя небольшие деревца и подминая кустарник гусеницами и колесами, камуфляжная машина раскачивалась, словно корабль.

Почти четыре часа подпехами пришлось провести в небольшой низине, сбившись в кучу, и дожидаться, когда изменится обстановка. Тревожные часы в липком густом тумане, упавшем ночью на лес, в облаках гнилостных испарений – Крот запомнит это надолго. Лежа рядом с Этайн, он то дремал, то вздрагивал, выныривая из сна, и слышал вновь и вновь эльфийскую речь.

Иногда Сказочник просил Хилого перевести то, что он слышит. Ничего интересного в речи Детей Цветов не оказалось.

Дело шло к рассвету, но эльфы не уходили, держа зеленых в кольце. Сержант начал подумывать об отчаянной и неожиданной вылазке. Допустим, захватить пару мотоциклов, убить охрану, навести шороха при помощи магии и дать деру. Вырваться из леса, а там как пойдет…

Гробовщик отверг эту идею. Он собрался с силами и сплел усыпляющие заклятья. На большое число эльфов оно бы не подействовало, но заряда оказалось достаточно, чтобы глубокий сон сморил троих, что стояли в охранении как раз у южного края зоны патрулирования.

Крот выглянул из-за веток и увидел силуэты перворожденных. Один упал на землю, другой уронил голову на грудь, сидя на пеньке. Третий, наоборот, откинул ее и разинул рот, посапывая.

Хилый предложил прикончить всех троих, пока никто не видит, но сержант двинул ему по каске и сказал, что, как только их найдут приконченными, поднимется хай до небес.

Дальше крались тенями за пределом размытых световых пятен от костров, останавливались, выжидали. Было несколько моментов, когда казалось, что выход один – пробиваться из окружения с боем. А потом опасность отползала, давая возможность подпехам вздохнуть свободней.

К утру, еле держась на ногах, они достигли опушки леса, с которой открывался вид на уже знакомую равнину, покрытую низкими зелеными холмами. И тут были эльфы. Не встречая поблизости неприятеля, они в открытую колесили по окрестностям на бронемашинах и мотоциклах, не опасались тревожить ночную тьму светом фар.

Пережидая, подпехи снова укрылись, на этот раз в овраге, дно которого покрывала темная мутная вода. Зато по краям его густо рос кустарник, скрывая не только гоблинов, но и сам овраг.

Крот помнил, как в конце концов замерз, даже притиснутый к боку Хилого. Этайн и вовсе забралась ему под куртку и свернулась там калачиком. Подпех сидел в луже. В самом прямом смысле.

* * *

«Зато потом, когда мы драпали, у нас была возможность обсушить портки, – думал Крот. – Сплошная веселуха. Одно хорошо – в грязи ли, в воде ли, мы все-таки отоспались».

* * *

Горизонт очистился примерно в восемь утра. Сержант приказал выдвигаться. Вопрос был в том, куда именно. А так, с большой радостью.

– Идем пока что в направлении Бастиона. Там свои. Там можем пересидеть…

– А если он взят? – спросил Хилый.

– Мы не знаем, – рыкнул Сказочник. – Пока не вынюхаем, как далеко зашли наши дружки, не будем строить прогнозы и обсуждать приказ! Вперед!

Гоблины пошли. Крот отметил, что сам шагает с неохотой и ловит себя на мысли, что уже не доверяет Сказочнику. Сержант сгорает. Некрофора жрет его изнутри – и где гарантия, что он точно знает, что делает? Он уже ошибся, причем не раз, едва не поставив отряд на грань гибели.

И снова марш-бросок, на этот раз по местности, где в любой момент из-под земли мог выскочить враг. И не только из-под земли – к примеру, материализоваться из воздуха или грохнуться на башку из голубой выси.

Им повезло. Через час бега впереди показались деревушки, разрушенные недавними боями. Согласно карте за ними, на севере, была железнодорожная станция, принадлежащая Бастиону. Сказочник приободрился. Главным образом потому, что до сих пор гоблины чесали в тишине и никем не замеченные. Так, впрочем, долго продолжаться не могло. Гробовщик сказал, что чувствует возмущения в токах Силы.

– Ну и что это значит? – Сержант поглядел на гобломанта из-под набухших тяжелых век. Словно двухсотлетняя черепаха.

– У них есть чародей, – ответил Гробовщик. – Поблизости валандаются, опять разведка. Гоблинов тут нет, но они хотят убедиться, что зеленые не пытаются вернуть себе территорию.

Хилый присел на корточки, протягивая Этайн половину плитки шоколада. Сейчас рыжая взяла ее и без колебаний запихала в рот целиком, измазав губы. Облизала пальцы.

– Значит, куклы вышибли отсюда наших, и те засели в Бастионе? – спросил ботаник.

– Думаю, так. Прочесывают.

– Пойдем вперед.

– Вперед? Зачем, сержант? – спросил Шершень. – Если там противник?

– А ты предпочтешь отсиживаться тут, на ровном месте? В селении можно найти убежище и бой принять легче, чем если будем торчать как прыщи на голом заду, окруженные со всех сторон.

Никто не возражал. Пригибаясь под защитой кустов вдоль края деревушки, гоблины добежали до остова сгоревшего эльфийского броневика, рядом с которым валялся скелет перворожденного. Этайн отвернулась, чтобы не смотреть.

– Бой был. Сильный. Вон там, выше по улице, трупы двоих наших. Кругом здесь гвозди, пули. – Хилый поднял с сухой земли, похожей на песок, каменный цилиндрик, заостренный с одного края.

Подпехи промолчали. Гробовщик поколдовал и сказал, что, скорее всего, надо двигаться туда: он показал вправо и вперед. Зеленые перебежали к стене из серого камня, огораживающей участок, и присели по обеим сторонам от пролома. Отсюда был виден дом, издырявленный прямыми попаданиями танковых мортир. Ни одного целого стекла. Рамы вырваны с корнем. Целых кусков кладки не существовало, на их месте зияли рваные проломы в пустоту.

Шершень сбегал на разведку и вернулся, сказав, что дом свободен. Его и выбрал Сказочник для временного пристанища.

Гоблины протрусили через двор-помойку и вошли внутрь. Из дома с другой стороны открывался вид на перекресток и валяющиеся в пыли тела гоблинов. Мешки с песком, перевернутые железные бочки, сдвинутая в стороны колючая проволока, укрепленная на деревянных распорках. Своих убитых Дети Цветов успели убрать.

Видно, бой продолжался не пять минут, не пятнадцать, а гораздо дольше. Дорожную грязь пропитала кровь, тут же растоптанные внутренности. Там, где зеленых настигли гранаты, было очень мало целого, только фрагменты. После драки эльфы куда-то ушли. Вышибли зеленых из деревушки, но не стали останавливаться здесь. Почему?

Сказочник решил, что их интересует Бастион. Город был виден с высоты второго этажа. Скрытый наполовину шлейфом возносящегося к небесам дыма, он казался миражом. Сержант приставил к глазам трубу, всматриваясь в нечеткие силуэты разрушенных строений. Позади основной их массы возвышался холм с массивными нагромождениями камня. Нет, это не камни. Обман зрения. Просто довольно большое сооружение, напоминающее дворец.

Сержант утер пот со лба. В голове шумело, а сердце бухало. Болезнь прогрессировала. Теперь Сказочник был почти уверен, что не доживет до Окрошки. Даже если они выберутся из этой заварухи, не потеряв никого, даже если… ему все равно каюк. Вопрос нескольких часов.

Сказочник осматривал окрестности еще несколько минут, стараясь уловить следы эльфийского патруля.

«Гробовщик сказал, у них должен быть чародей, – думал сержант. – Хреново. А еще какую дрянь приготовили эльфюги для грязных захватчиков? Снайперов? Минометные расчеты, замаскированные в лесополосах? А что на железнодорожной станции? Не стоит ли там парочка вооруженных до зубов дивизий?»

Сказочник не видел станции – ее загораживал стоящий слева от перекрестка дом, какое-то подобие ратуши, разваленное пополам мощным взрывом. В небо нацелились концы обломанных перекрытий, трагически улыбались полуразвалившиеся арки. Из недр руин поднималась струйка серо-сизого дыма.

Сержант, хромая, спустился на первый этаж. Зеленые молчали. Эльфка все так же жалась к Кроту. Сказочник уже научился читать по ее лицу: пленница боялась – и теперь причиной страха были не гоблины, а свои, перворожденные. Еще одно чудо войны, еще одно в бесконечной череде уже известных.

– В пределах видимости никого, – сказал сержант. – Что скажет магия?

Гробовщик, сидевший у дверного проема и смотревший на улицу, повернул голову.

– Их чародей достаточно далеко, но, похоже, он применяет поисковые заклятья. Надо валить отсюда, сержант.

– Ладно. Продвигаемся на север по улице. Неизвестно, что там на станции, поэтому соваться туда не будем. Чешем сразу к Бастиону. В трехстах метрах от края этой деревушки есть длинная лесополоса. Там спрячемся… если повезет.

* * *

«Пока что не очень везло, – вспоминал Крот, сидя в воронке. – Мы дошли до конца деревушки, огляделись, и нам показалось, что путь свободен… Пошли, но меньше чем через пятьдесят метров услышали рокот моторов. По дороге рядом с нами, буквально под носом, ехал патруль. По нашивкам – наши знакомые, бригада «Дримхорн». Полутрак и два мотоцикла с гвоздеметами на колясках. Едут, твари, и готовы шмалять в любую секунду. Думаю, нас они и выискивали, а их чародей нос по ветру держал… Я уже начал подозревать, что они не просто так, охотятся на диверсантов, а ищут Этайн. Ржавый говорил, возможно, эльфюги пошлют за айлеа охотников. А как можно найти ее на такой громадной площади фронта? Только при помощи магии. Ну эти все вопросы по части гобломанта, а правда в том, что эльфюги почивать на своих лаврах не собираются…

Затаились мы за обломком стены и видели, как мимо нас проезжает «онагр» и следом два мотоцикла. Гробовщик поколдовал. Кудесника трясло. Выглядел он не лучше сержанта, которого без конца донимала эта его болезнь. К тому же Гробовщик терял много сил и не имел достаточно времени, чтобы их восстановить. Все боялись, и больше всего он сам, что, когда дело дойдет до танцулек, он не сумеет удержать свою планку.

Эльфы уехали – по направлению к южной части деревушки. Гробовщик самым мрачным тоном заявил, что идти сейчас было бы верхом дурости. Сказочник послушался, а гобломант получил возможность провести более тщательную разведку. Опять наколдовал птиц и распустил их по окрестностям. Мы же отступили и спрятались в другом доме. Удачная позиция – с нее видно улицу, уходящую на север, в сторону Бастиона. Все подъезды к ней с этой стороны были разбомблены, так что атаки отсюда мы не ждали. Гробовщик вкалывал по-черному, а мы чувствовали себя крысами, которые отсиживаются в подвале, зная, что рядом рыщут голодные кошки…

В конце концов гобломант выудил из своей сумы какой-то флакон темно-синего стекла и отпил часть содержимого. Вытяжка из магических трав придала ему сил, и Гробовщик даже улыбнулся. Жутенько. Стал походить на упыря.

Потом меня отправили в разведку. Вот сейчас и торчу в воронке, вынюхивая, высматривая и прислушиваясь. Гобломант ведет разведку при помощи магии, я – собственными силами.

Сколько мы здесь просидим, неизвестно. Что в Бастионе происходит – тоже. Такое впечатление, что город взят. Присутствие своих не ощущается. Словно и нет зеленых здесь, нет в радиусе десяти километров, а все наши надежды и расчеты – только морок и обман. Мы по-прежнему в окружении, не важно, что это уже не лес. Даже хуже, чем лес.

Канонада продолжается. Со всех сторон. Несколько минут назад дым и пыль стали подниматься над окраинами Бастиона. Хотя город мне виден не слишком хорошо, думаю, эльфюги перенесли огонь туда. А если так, то наши все еще там, держатся…

Ощущение, что мы идем, бежим и прячемся уже год или два. Когда все это длится долго, теряешь чувство реальности. Высокие заумные слова, любимые эльфами и людьми, но они очень здесь подходят. Живешь как во сне. Бывают такие, когда застреваешь в чем-то липком и не можешь вырваться. Затягивает в болото, барахтаешься, а сил, чтобы сопротивляться, все меньше. И главное, и страшное – нет желания продолжать…

Надоело. Я хочу, чтобы это закончилось!»

Откуда ни возьмись появляется Этайн и спрыгивает в воронку, приземляясь рядом с Кротом.

Подпех хватается за оружие.

* * *

– Я мог тебе башку отстрелить, – прорычал Крот. – Что ты делаешь? Почему ты здесь?

Эльфка прижалась к нему и долго ничего не говорила. Подпех водил ушами, прислушиваясь к звукам далеких разрывов. С юга стрельба из оружий прекратилась. Что там происходило, можно было лишь догадываться.

– Меня послали к тебе, – сказал Этайн, отстраняясь.

– Тебя? Тебя?!

– Что?

– Ничего. Просто Сказочник, кажется, начал тебе доверять. А так… послушай, у тебя есть шанс присоединиться к своим. Их тут много. Ты им, конечно, не скажешь, что сначала предала, а потом передумала…

– Зачем ты так? Зачем ты это говоришь?

– Не знаю. Устал. Извини, что ли.

Эльфка села рядом, обхватив руками плечи.

– Я вызвалась проверить, как тут дела, и сообщить о том, что узнал гобломант.

– У меня дела хорошо, – сказал подпех. – А что у чародея?

– Он узнал, что на юге эльфы развернули батарею и бьют в направлении города. Справа и слева от нас тоже. Станция занята… нашими… регулярной армией, но солдат там немного. Пока. С запада подтягиваются другие…

– Великолепно, – проворчал Крот. – Наших, видать, прижали не по-детски, а сейчас, твари, прутся к Бастиону. – Гоблин внимательно посмотрел на Этайн. – У тебя есть последний шанс. Сейчас. Если не уйдешь к своим, повернуть назад не сможешь.

– Не уйду, – ответила рыжая, правда, немного помолчав. – Не уйду. Нам дорога в Бастион…

– Сержант все-таки твердо решил?

– Решил. Гобломант не ставит другого диагноза. В Бастионе находятся подразделения Моркарской Оперативной Бригады. Судя по всему, наши не идут на открытый штурм, но, я думаю, это вопрос времени… В конце концов большого боя не избежать.

– Отлично. Мы пойдем в Бастион, а твои родственнички подождут, когда мы прибудем, и захлопнут крышку!

– Сержант считает, что так больше шансов спастись. Отбиться.

– Да, точно… им видней… – сказал Крот.

Эльфка посмотрела на него, дождалась, когда он ответит на ее взгляд.

– Что? – спросил подпех.

– Ты ведь знаешь, что мы все равно оказались бы там.

– Откуда?

– Ты не видел Бастион во сне?

– Нет.

– Но я видела. Послушай, расскажу. Этот сон… он показал мне, как было, то есть… будет… ты должен знать.

– Не должен, Этайн! Забудь! Ничего не рассказывай! Во-первых, я во все это не верю. Все решает случайность. Случайный гвоздь, прилетевший из тумана, случайный осколок мины, растяжка, на которую ты напорешься в темноте… все что угодно. Выбирай. Что тут можно предсказать, даже при помощи всякой там магии… А во-вторых, даже если я не прав, что я буду делать, когда узнаю?

Этайн молчала.

– Вот Гробовщик знает, когда отправится в страну предков. Он живет с этим грузом пес знает сколько лет. Не хочу быть в его шкуре…

– Я… – сказала эльфка, потирая плечи.

– Если даже предположить, что твое пророчество верное и исключает другие варианты… Ни к чему это, – добавил гоблин тихо. – Приказ? Супер. Пойдем выполнять. Ты с нами?

– Да.

– Хорошо! Возвращаемся!..

– Подожди, Крот.

– Что?

Этайн протянула руку и взяла его за пальцы.

– Обещай мне, что сделаешь то, о чем я попрошу.

Крот сел возле нее. Он чувствовал себя все больше неловко, находясь с ней наедине. Вспоминал ту ночь в городишке возле леса, в том доме, в той комнате с гобеленом на стене. Вспоминал единорога, замершего на пригорке. И свое чувство, вселяющее отчаяние и ужас. Бессилие перед тем, что надвигается. Он знал, о чем говорила Этайн, хоть и делал вид, что ему все равно. Никогда в жизни Крот так не боялся. Все, что он пережил раньше, не шло ни в какое сравнение с тем жутким, что подбиралось к ним двоим. Что смотрело холодными, замораживающими глазами и навевало кровавые видения.

– Обещаю, – сказал подпех.

– Ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу?

– Да… почему нет? – Крот опустил глаза. – Если это… все равно… предначертано…

– Ты же не веришь.

– Не имеет значения, во что я верю. Но все равно – обещаю тебе, что исполню твою просьбу.

Этайн обняла его за шею очень сильно и не отпускала долго. Ничего не говорила и не плакала.

В конце концов он нашел в себе мужество ответить на ее объятия.

А потом они вернулись к остальным, думая над тем, как странно завершается этот путь.

* * *

Мины рвались в непосредственной близости от места, где залегли подпехи. Земля содрогалась от каждого нового разрыва. Лежащих осыпало земляной крупой и вырванными из почвы камнями. Запах горящей травы щекотал ноздри.

Сказочник поднял голову, чтобы посмотреть. В ста метрах от них эльфы устанавливали новый миномет.

– Гробовщик! – прохрипел сержант.

– Делаю, делаю, – ответил тот, скрючившись на земле. Перевернулся на правый бок, смял в кулаке лист бумаги с начертанными на нем знаками. Раскрыл ладонь – в ней оказался пепел. Этот пепел гобломант с силой сдунул с руки в сторону эльфов.

Мина грохнула буквально в полутора метрах от гоблинов.

– Тьфу, – сказал Шершень. – Гады, сейчас пристреляются… Надо валить…

Легче сказать, чем сделать. Последние пятьсот метров, мимо железнодорожной станции, гоблины пробежали в спринтерской манере. В конце концов их заметило боевое охранение – и поднялась тревога. Вначале выглядело неопасно, но потом в погоню ринулись два джипа и мотоцикл. Подпехам пришлось остановиться и принять жесткий и непродолжительный бой, в результате которого эльфы потеряли пятерых убитыми, троих ранеными и вынуждены были отступить. Гобломант накрыл группу охранительным заклятьем, способным отводить большую часть осколков и гвоздей, и только благодаря ему подпехи продержались так долго.

Проскочили мимо железнодорожной станции. В спину им строчили гвоздеметы. Сталь рыла траву и землю под ногами, над головами свистело. Оставалось удивляться, почему до сих пор никого серьезно не зацепило. Некоторым порвало одежду, в том числе Кроту. Он почувствовал, как в дырку в штанине задувает ветер.

На пригорке за станцией подпехи остановились и легли в высокую траву. Это дало им возможность отдышаться, но ничуть не увеличило шансы на выживание. Эльфы установили минометы и принялись палить. Шершень был прав, но все и так это знали. Стоит эльфюгам подкорректировать траекторию, и мины начнут приземлять им на спины.

Чары гобломанта сработали. Минометчики забегали, закричали, размахивая руками. Обстрел прекратился. Подпехи рассматривали представление, но недолго. Рыча, они поднялись, словно в последнюю атаку. Снова бежать. Пока враг не перекрыл последнюю тропу, ведущую к Бастиону. Пока есть возможность продолжать миссию.

Гвоздеметы снова заговорили, но были слишком далеко, чтобы грозить серьезными неприятностями. К вопящим и катающимся на земле минометчикам-эльфам галопом скакал всадник. Осадил коня, взмахнул рукой, но тут произошла вспышка, сопровождаемая хлопком. Эльф с криком вылетел из седла и рухнул на спину. Конь заржал, опрокидываясь на него, и через мгновение был уже мертв.

Обернувшись на бегу, Гробовщик захохотал.

– Вот он, их ублюдочный колдун! Съел, сучий сын! Съел?! Не нашлось еще того, кто мог бы…

Крот, бегущий позади него с Этайн на плече, увидел, как чародей споткнулся и свалился в траву ничком. По инерции его тело сложилось пополам, ранец хлопнул Гробовщика по затылку. Крот едва не налетел на тело, прыгнул вперед и в сторону, после чего услышал визг. Так гвоздь бьется в камень по касательной.

– Ложись! – крикнул Сказочник. Подпехи сразу же снова оказались на земле.

– В чем дело? – задыхаясь, прошептал Хилый. – Гвоздеметы? Где? Далеко ведь!

– Другой какой-то! – ответил Шершень, прячась за невысоким камнем.

Крот перекатился на бок, давая возможность Этайн нормально лечь. Эльфка замерла лицом вниз.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо…

Сказочник рычал от ярости.

Обстрел города на время прекратился. Надо было пользоваться случаем и поднажать, но нет.

Гробовщик задерживал. Какого лешего ему понадобилось загорать? Ну споткнулся, ну и что?

Сержант протянул правую руку и схватил гобломанта за плечо. Перевернул. Фонтан крови туго ударил в лицо Сказочнику, заставив его от неожиданности рявкнуть.

* * *

Твердый наконечник посоха колдуна уткнулся в его ребра. Наконечник, обернутый листовой сталью. При желании эту штуку можно было использовать в качестве копья.

– Когда-нибудь… когда-нибудь ты станешь… может быть… чародеем… Но до того ты пройдешь путь, полный боли, ненависти и разочарования…

Старик стоял над в кровь избитым слугой и ухмылялся через грязную бороду ртом, из которого несло, точно из выгребной ямы.

Его посох только что без помощи хозяина наказал гоблина за провинность. На алхимической посуде осталось одно-единственное пятнышко, которого Гробовщик не заметил во время мытья. Которое пропустил. Которое как-то повлияло на результат опыта.

За это должно было последовать наказание.

Оно последовало.

Как всегда.

Гробовщик лежал на каменном полу. Кровь капала в забитые пылью и грязью стыки между плитами. Гоблин с трудом разлепил склеивающиеся от крови веки. Домашняя тапка чародея была рядом с его головой. Бывало, старик пинался ею не менее яростно, чем охаживал посохом.

Гробовщик ждал продолжения, чувствуя, как что-то утекает из него. Не только кровь, острый запах которой он чувствовал, но то, что кровь содержит в себе. Жизнь.

Чародей еще что-то говорил. Гробовщик старался не слушать. Этот старый выродок был не в своем уме. Все чаще случались с ним периоды глубокого умопомрачения, все чаще он впадал в состояние, близкое к помешательству. И всегда объектом его «поучений» становился Гробовщик.

Как сейчас. Крепко попадало ему и раньше, но никогда так сильно. Гробовщик понял, что умирает, и только обрадовался этому. Только смерть, пожалуй, и могла освободить его от рабства, в которое он угодил благодаря «милосердию» старого чародея.

Гробовщик выплюнул сгусток кровь и улыбнулся. Каменные плиты, на которых он распластался, вытягивали из его тела тепло, а сознание проваливалось во что-то мягкое, успокаивающее.

Так продолжалось недолго. Его разум вдруг закрутило, обдало нестерпимым жаром, и голова наполнилась гулом, пронизывающим все трепещущее от боли естество. Гробовщик увидел, как спустилась тьма, укрывая его тяжелым покрывалом, а потом она же и разорвалась во вспышке света.

Чародей с интересом наблюдал за корчащимся в судорогах гоблином. Гробовщик плевался кровью и скреб ногтями пол.

Он видел длинный коридор, уходящий в бесконечность, но знал, что путь ему туда закрыт. Боль говорила ему, что у него нет шансов перешагнуть последнюю грань. Пока нет. Пока нельзя. Гробовщик завыл, но никто не слышал этого воя в реальном мире. Зато слышала она. Та, о которой он с той поры думал часто, о встречей с которой грезил.

Она ждала его в тумане, через который Гробовщик двигался неуверенным шагом. Ее фигура наплыла из серой дымки, стала четче. Гоблин мог прикоснуться к ней, но не был уверен, что она позволит.

Тогда она ничего не сказала ему. Слова были не нужны. Достаточно видений, которые открылись Гробовщику в следующий момент. Он понял и не стал возражать, понимая, что бесполезно. Не здесь и не сейчас он умрет, не на этом грязном полу в башне у сумасшедшего чародея. Не подохнет, как пес, попавший под тяжелые дроги.

Иди. У тебя другая судьба, Гробовщик.

Ее рука, прозрачная, сотканная из предрассветных снов, тревожных и талых, словно весенний снег, поднимается и отбрасывает гоблина назад.

Не сейчас. Рано. Уходи.

Гробовщик медлит, не в силах оторваться от ее глаз. Он видел их тысячу раз во снах и в то же время встречает впервые. Они знакомы ему и одновременно чужды до отвращения. Они притягивают и отталкивают во тьму, неся ужас и холод. Глаза судьбы. Глаза смерти.

Глаза Этайн Риорфейн.

– Нет, ты не сдохнешь, – сказал старый маг, качая головой. – Слишком просто было бы для тебя… подохнуть в начале пути…

Гробовщик не слышал. Не слышал и толком не осознал, какая боль его ждет.

– Нет. Еще рано, – сказал чародей и поставил посох гоблину на спину.

Заряд Силы подбросил тело Гробовщика, он закричал, извиваясь в агонии.

Он вернулся в мир страданий, в мир, который единственно знал все последние годы. В мрачную башню старого дегенерата.

С тех пор он знал, где и когда это произойдет, и ни на секунду не сомневался. Он шел туда, где снова мог бы увидеть эти большие глаза, эти бездны, заполненные до краев бесконечностью.

Глаза эльфки с рыжими волосами.

Этайн его не обманула. Видение сбылось. Гробовщик все-таки получил ответ на свой главный вопрос.

Исходя кровью на пыльной траве, он снова видел ее глаза.

И этого было достаточно.

* * *

– Снайпер! Где-то снайпер!

– Твари!

– Не мешайте мне! Гробовщик, слышишь меня?

– Да не слышит…

– Заткнись!

– Так, давай обезболивающее! Да не это…

– Снайпер! А мы тут как бородавки на заднице!

– Заткни пасть, Хилый!

– Этайн! Этайн! Проснись! Ты – чародейка… сделай что-нибудь!

– Я не чародейка! Я ничего не умею!

Гоблины орали наперебой, а кровь бежала из раны у Гробовщика на груди. Гвоздь попал ему под правую ключицу. Шершень знал, что перебита вена и что в этих условиях он бессилен что-либо сделать. Выстрел был точным, не оставляющим шансов. И все-таки костоправ пытался бороться. Его руки были почти по локоть в крови.

– Посмотри в его сумке! – крикнул Шершень Этайн. – Может быть, там есть что-нибудь… не знаю, эликсир или…

Эльфка не могла снять рюкзак со спины Гробовщика, поэтому расстегнула его и принялась выгребать содержимое прямо на землю, не разбирая. Ее пальцы дрожали, она ничего не могла удержать в них. Крот пришел на помощь, но сообразил, что у него еще меньше шансов что-либо понять в этом хаосе.

– Мертв? – рычал Сказочник через плечо, держа на прицеле возможные направления вражеской атаки. – Он мертв?

Никто не ответил. Шершень пытался зажимать рану Гробовщика, но кровь текла, с каждой секундой слабее. Через две минуты все прекратилось. Гробовщик лежал, глядя вверх ничего не выражающими глазами, глазами-камешками.

Хилый выругался. Шершень отнял руки от груди гобломанта и посмотрел на них. Крот не двигался, не произносил ни слова. Этайн плакала.

Сказочник на коленях подполз к телу.

– Мертв?

Гоблины промолчали.

– Да будь все проклято! Проклятье!

– Я не виновата, – всхлипнула Этайн. – Я не умею колдовать… я не умею расходовать свою силу…

– Заткнись ты, – тихо сказал Шершень, – ты здесь при чем?

Рыжая отвернулась.

– Где-то сидит снайпер, – напомнил Крот. – И он держит нас на прицеле.

Все замерло. Подпехи ждали, сами не зная чего. А потом новый гвоздь, выпущенный из невидимой винтовки, прорвал у эскулапа куртку на левом плече и, пролетев дальше, отрикошетил от камня. Шершень свалился набок, чтобы не получить еще.

– Собирайте барахлишко – и дуем отсюда! – прошипел Сказочник. – Пока всех не перехерачили! Ну, шевелитесь! Покойников не видели? Шевелитесь – и жопу ниже!

Подпехи ушли ползком, прячась за удачно расположенной каменной грядой. Спустились в низину, из которой было рукой подать до группы сожженных деревьев. Там, можно сказать, и начинался Бастион. Ряд разбомбленных построек, обугленные остовы деревянных сараев и конюшен. Отпечаток яростной драки.

Сказочник ушел последним, закрыв Гробовщику глаза.

– Твое пророчество сбылось, брат. Прощай.

Сержант корчился от боли в ноге. Ползти было еще большей мукой, чем идти, и дважды гоблин едва не терял сознание. Однако ему удалось нагнать остальных и не схлопотать снайперский гвоздь.

Он посмотрел на поредевший отряд. Крот, Хилый, Шершень. Он сам. И эльфка.

Бывший взвод спрятался за деревьями. Ждали приказа.

Что еще мог сказать им Сказочник? Впереди Бастион, куда они и стремились. Путь завершается – сержант мог говорить об этом с уверенностью; в его случае это так. Отсюда ему не выйти живым. Не убьют эльфы, так сожрет некрофора. Двух мнений тут быть не может. Вот у других, вероятно, имеются шансы.

Может быть, у этой парочки – Крота и Этайн.

– Ладно, как шли, так и идем, – сказал сержант.

Гоблины молчали.

14

18 июня 1549 года.

Южная Дурландия. Бастион

– У меня всего восемнадцать рыл, – сказал Кирпич, утирая рукавом нос. Лейтенант походил на сухую узловатую корягу, одетую в форму солдата Армии Освобождения. К тому же прокопченную до черноты. Голубые глаза прямо светились на чумазом лице. – Скоро эльфюги начнут штурм, и нам точно не удержаться. Мы вызвали подмогу, обещали прислать, кого смогут, но когда это будет? Сегодня во время обстрела убило нашего связиста и повредило рацию. Теперь мы не только слепы, но и глухи… А то, что вашего гобломанта убило… очень скверно, сержант. Наш погиб пять дней назад, во время очередной атаки. Случайно.

Лейтенант вел их по лабиринтам глубоких, в рост гоблина, траншей, вырытых на окраине Бастиона. Через каждые десять метров – укрытия для лошадей, оборудования, блиндажи, склады с боеприпасами. Повсюду изрытая, изуродованная взрывами и стрельбой земля.

«Здесь дрались, долго и яростно, – подумал хромающий за лейтенантом Сказочник. Позади него брели Хилый, Шершень, Крот и его благоверная. – Трупы убрали, но видно, как много крови впиталось в пол траншеи. Как все это знакомо, демон меня задери. Миллион раз это было и в миллионах мест. – Сержант не вспоминал нарочно: образы прошлого сами лезли в сознание. – В таких местах многое заканчивается. И для многих».

Думая об этом сейчас, гоблин приободрился. В конце концов он получает возможность погибнуть в бою, а не загнуться в грязном углу под взглядами сочувствующих однополчан. Для каждого настоящего бойца первый вариант должен быть наиболее предпочтительным.

– Нам бы не помешала магия, – сказал Кирпич. Лейтенант из Моркарской Оперативной Бригады высморкался на ходу и вытер пальцы о бедро. – Тем паче, что у эльфюг есть свой колдун…

– Не знаю, есть ли теперь. Гробовщик что-то такое с ним сотворил. Может, вывел-таки из строя…

– Неплохо бы…

…Передвигаясь легкой трусцой, подпехи выдвинулись к Бастиону. Рисковали получить пулю с вражьей стороны в спину, но оно того стоило. Злые, взвинченные гоблины, окопавшиеся в городе, могли пальнуть и по своим. Требовалось сразу показать, кто идет, предотвращая неприятный инцидент.

На боевое охранение в лице двух пехотинцев наткнулись сразу. С двух сторон, из окопов, вынырнули две фигуры, вооруженные камнеметами. Выяснять, кто есть кто, долго не пришлось; пароль и отзыв не понадобились. Сержант потребовал отвести его к командиру. Им и оказался Кирпич, единственный на весь Бастион офицер. Остальные погибли, даже капралы. По словам лейтенанта, изначально на усиление группировки в город прислали целую роту из Моркарской Бригады, но все, что от нее теперь осталось, это восемнадцать бойцов, способных держать оружие. Были и раненые – семеро. Медика ухлопали сегодня утром.

«Куда ни кинь, всюду клин», – подумал Сказочник, услышав эти «жизнеутверждающие» новости.

Бойцы Моркарской не переставали удивляться, как подпехам удалось пройти в окруженный город. Сержант объяснил. Удивление вступило в следующую фазу, когда зеленые рассмотрели самого низкорослого члена взвода. Этайн не смутилась, привыкла уже к такой реакции и не замечала ее. А Кирпич ни о чем не спрашивал, просто бросил на эльфку пару долгих взглядов. Потом, видимо, решил, что не его дело. Раз она с подпехами, значит, так надо.

– Говоришь, только сейчас они кольцо замкнули? – спросил Кирпич, входя в довольно широкий и глубокий блиндаж, освещенный масляной лампой. На столе лежали карты.

Подпехи расположились у порога. Кто сел, кто прислонился к стене.

– Выходит, так, лейтенант.

– Эх, если бы рацию не уничтожили… Глянь, сержант. Где наши друзья теперь?

Сказочник выложил все, что знал, все, что смог выудить Гробовщик. Кирпич уперся обеими руками в стол.

– Что ж… грядет жаркая вечеринка… это точно… так какие твои планы, Сказочник?

– Никаких. Мы не баклуши бить пришли. Из кольца нам не выбраться, а сидеть сложа руки не будем. Драться так драться.

Кирпич посмотрел на него, потом перевел взгляд на остатки взвода подпехов.

– Ладно. Каждый ствол у меня на счету. Но… я так соображаю, у вас секретное задание… боюсь, вы тут застряли. И можете не дойти до конца.

Подпехи и бывшая пленница смотрели на лейтенанта.

– Просто предупреждаю…

– Нет проблем, – ответил Сказочник.

Кирпич пожал плечами.

– Тогда придется засучить рукава. Мы как раз к штурму готовились. Хорошо, если эльфюги протянут время, чтобы дать возможность нашим подойти. Но это, если подкрепление вообще идет. Вот в чем закавыка.

– Не будет языками чесать, лейтенант, – отозвался Сказочник.

* * *

– Вот и началось… – сказал Шершень, входя в «госпиталь», святилище полуразрушенного храма, что стоял на холме в северо-восточной части города.

На расстеленных спальных мешках и кусках брезента лежали раненые гоблины. У кого туго перевязана культя и почти скрыто бинтами лицо. У кого нет обеих ног. У кого что-то с брюшной полостью. Шершень определял с первого взгляда и понимал, что большинству из семерых больше не светит не только воевать, а даже просто вести нормальную жизнь.

Одурманенные лекарствами, раненые спали. Кто-то стонал во сне и рычал, дергая конечностями, словно пес.

В углу, уронив голову, дремал гоблин с перехваченной крест-накрест грязным бинтом головой.

Шершень осмотрелся. Еще недавно здесь хозяйничал убитый санитар, теперь придется хозяйничать ему. В воздухе стоял стойких запах некроза и грязи. Лекарства и растворы для дезинфекции не справлялись с вонью.

Подпех снял ранец, оружие и положил все это там, где громоздилось убогое медицинское хозяйство. Затем потряс за плечо спящего гоблина. Тот вскочил, гаркнув, словно ему дали хорошего пинка, и вытянулся во фрунт.

– Спокойно, братишка, – сказал Шершень. – Я не офицер.

Гоблин облизнулся, расслабился.

– Как зовут?

– Штифт!

– Шершень.

Подпех огляделся.

– Ну вводи в курс дела, раз ты дежурный. Теперь я вроде как за старшего…

Штифт улыбнулся.

– Наконец-то… Это вы из новых?

– Ага.

– У нас тут куча делов. Гребень и Удод совсем плохи. Помирают.

– Тогда давай – за работу. Там будет драка, а мы займемся своими делишками. Вода найдется – руки помыть?

– Найдется, – хмыкнул Штифт. – Только спиртом, поди, лучше дезинфекцию проводить. Вон целая канистра.

* * *

«Храм Бога Войны Творга Могучего, – думал Хилый, рассматривая руины каменной громады, стоящей на холме. – О нем написано в «Истории войн». Этот случай… Вообще автор много писал про Злоговар – тех времен, когда эльфы прошлись по нему огнем и мечом… Дети Цветов перестроили храм, не стали сравнивать до основания, как было с другими… Почему? Кто ж их знает? Кто скажет?

А когда-то это была еще и крепость. В ней двести зеленых в течение двух месяцев оборонялись от захватчиков. Со всех сторон окруженные, дрались до последней капли крови, выстояли и против магии, и против стрел, и против накатывающих валов отборной пехоты. Они держались, но все погибли. Брагох Даолаг пишет, что эльфы были настолько поражены мужеством и стойкостью гоблинов, что похоронили их с почестями, под храмом, вмуровали тела в основание, чтобы увековечить их память. Такова легенда. Но скорее всего она врет – эльфы наверняка сбросили тела в вонючую яму и сожгли, как бешеных собак. Сожгли, а пепел закопали, после чего насадили на этом месте очередной сад. Стерли это неприятное воспоминание из своей памяти навечно, предали анафеме… А теперь здесь мы. Я. И все как будто повторяется. С тем же количеством шансов выжить в мясорубке. Нулевым…»

Хилый сидел в траншее вместе с двумя другими солдатами. У одного была базука, другой вооружился снайперской винтовкой. Третий, сам Хилый, держал гвоздемет дулом на юг, откуда ожидали атаки.

Первая линия обороны. Сюда враг обрушит всю ярость первого натиска. Гоблины размазаны на фронте шириной почти в сто пятьдесят метров. Меньше двадцати единиц личного состава.

Хилый обернулся на Храм. Туда отступят те, кому удастся выжить. Там – последняя линия. Повсюду взрывчатка. Эльфам не достанется храм Творга. Снова не достанется.

Хилый ощутил холодную дрожь, пробирающую до костей.

«Мелодраматично. Мистически. Словно в романе, словно в нелепой сказочке или армейской байке, сложенной солдатом с убогой фантазией… Это глупо. Очень глупо и несправедливо. Мы – не они. Нас, в конце концов, не двести, – подумал новоиспеченный капрал, поправляя очки. – И я не хочу так умирать!»

– Говорят, они поят свою пехтуру какими-то магическими отварами, – сказал гоблин справа от Хилого. Оптический прицел его винтовки обмотан, словно шарфом, чистой лентой из плотной тряпицы. – И от них эльфюги дуреют. Крышу у них отрывает, и они лезут напролом. Им наплевать, что в морду им лупит гвоздемет. Они будут идти. Потому что знают: если зелье не подействует и они не смогут выполнить приказ, их расстреляют… Такая вот любовь к своим.

Гоблин повернул голову к Хилому и приподнял брови.

– Вчера был бой. Вон там, где подбитый «онагр», видишь? Там была чертова куча трупов. Три взвода мы их положили, а эльфюги лезли и лезли. На кучу, прямо под очереди. Дерьма кругом было, скажу я тебе… Лезли и скатывались. А тем, кто следом пер, легче было – словно мостик через траншеи… Хлоп-хлоп! Легкими ножками по трупам, чтобы получить промеж глаз!

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Хилый.

Голос подал пехотинец, сидящий на полу траншеи с базукой в обнимку:

– Это он к тому, что с такими раз в двадцать сложнее, чем с нормальными. Хотя эльфюги все повернутые. Если эти наширяются своей дряни, все – крендец! Пока не выпустишь им кишки, не остановятся. В таком состоянии они не умеют отступать, ничего не соображают. Почему, думаешь, у нас потери такие? А вот и потому.

– Срань, а не война, – отозвался снайпер. – Не по правилам. Эти уроды не хотят их соблюдать. А когда мы ответим тем же макаром, то вопят, что мы изуверы. А сами? Позади своих гвоздемет поставить – додуматься! Видать, не так велико у кукол желание воевать за свою родину… – Гоблин выстрелил через верхние зубы струйкой слюны.

Хилый молчал, рассматривая уходящую вниз с пологого холма дорогу. Зеленые перегородили ее колючей проволокой и навалили подобие баррикады из бревен и досок. Танки сомнут укрепление, но пехота задержится и станет хорошей мишенью.

– Как зовут-то? – спросил снайпер.

– Хилый.

– Сонный.

– Волос. – Гоблин с базукой показал в улыбке отсутствующие зубы.

Потом уже не говорили, ждали.

У Хилого было чувство, что храм смотрит ему в спину. Или, может, не храм, а сам Творг Могучий. Хилый не верил в богов, но сейчас вдруг подумал, что повелителю войны не мешало бы подсобить своим подопечным.

И еще были мысль об Этайн.

Прав оказался Ворох.

«Мы все из-за нее погибнем…»

* * *

– Какой будет приказ? Нам двоим. – Крот поставил ногу на упавший в траншею камень и посмотрел на Сказочника.

– Вам?

Сержант поглядел на подпеха и рыжеволосую. Этайн перестала походить на испуганное, жалкое, слабое создание, смирившееся со своей участью. Сказочник не мог понять этой перемены, да и не пытался. Эльфка больше не была врагом. Это удивляло, но уже не вызывало вопросов.

Честно говоря, сержант понятия не имел, какие отдать Кроту распоряжения. Сержант огляделся. На первую линию обороны стопроцентно подпех не пойдет – потому что не один. На второй и третьей ему тоже делать нечего. Шанс, хотя и крошечный, что подмога подойдет вовремя, все еще есть, а значит, остается и шанс, что миссия будет доведена до завершения.

Приказ командования пока еще никто не отменял.

– Займешь позицию возле храма. Вон там, где гвоздемет. За ним сидят два бойца. Поступишь в усиление, а если им достанется на орехи, берешь ствол и дуешь дальше. Отходи в храм… За его стенами легче обороняться.

– Но сержант…

– Что? – Сказочник шагнул, припав на ногу, к подпеху и выдвинул челюсть. – Что? Приказ будешь оспаривать? Ты же сам спрашивал! Ваше место там – и точка! Выполнять! Это и тебя касается, рыжая! Не смотри на меня так, я огнеупорный. Что не устраивает? Тебя, кажется, никто не тянул переходить на нашу сторону и записываться в доловары! А раз перешла, изволь! Не советую никому из вас испытывать мое терпение. Сейчас во мне гуляет столько дряни, что я могу в любой момент превратиться в хренова мертвяка и начать грызть глотки всем подряд! Я могу свихнуться в любой момент. И с меня достаточно Гробовщика!..

Крот молчал. Молчала рыжая.

– Выполнять!

* * *

Сказочник развернулся и похромал прочь, на левый фланг первой линии. Правый должен был удерживать сам Кирпич. Центр оставался относительно открыт и нарочито слабо защищен – туда предполагалось пустить авангард атакующих. На мины, на заложенную взрывчатку. Это могло бы серьезно повлиять на расклад сил. Если, конечно, соотношение эльфов и гоблинов в этот раз не будет один к сотне…

Сержант остановился, чтобы влить в себя последнюю порцию эликсиров и лекарств. Боль уже сильно донимала, жгла и рвала, словно крючьями. Почти сразу сделалось легче. Появилась легкость во всем теле, особенно в ногах, а в черепушке словно взорвался файрбол. Сказочник улыбнулся. В таком состоянии он вполне мог насладиться ярким солнечным днем. В такой даже помирать приятно.

Разведчики до сих пор не вернулись, поэтому оставалось только гадать, что происходит в окрестностях Бастиона. Наступать – и тут других вариантов не было – эльфы могли только с юга, востока и частично с запада. Со стороны храма, стоящего на холме, никакой штурм был невозможен. Холм с северной стороны резко обрывался. От его вершины до дна обрыва было метров двадцать пять – и так на протяжении двух третей склона. Нынешние эльфы будут идти в атаку тем же маршрутом, как те, что впервые пришли завоевывать Злоговар. Сказочник не знал ничего о крепости под названием Бастион и связанной с ней исторической легенде, но чувствовал подспудно, что во всем этом что-то такое скрывается. «Мистическое», – как выразился бы Хилый.

Ждали. Неизвестность давила. В направлении железнодорожной станции рокотали танковые двигатели. Там перемещались подразделения противника, готовые начать наступление в любой момент. Наконец, минут через двадцать пять, гоблины заметили ползком возвращающихся разведчиков. Зеленые свалились в траншею к лейтенанту. Пятеро бойцов, которыми непосредственно командовал Сказочник, переглядывались, но ничего не говорили. Знали: началось.

Вскоре прибежал связной. Молодой гоблин сверкал глазищами и тараторил, пока Сказочник не посоветовал ему не блажить на все окрестности.

Ничего нового зеленый не сообщил. Эльфы идут. Три танка, три полутрака, двести рыл пехоты. Всего-то. Минометные расчеты и легкая артиллерия развертываются в районе железнодорожной станции, готовятся угостить оккупантов на славу.

– Молоток, парень, возвращайся, – сказал сержант, хлопнул гоблина по плечу. – Скажи Кирпичу, что у нас все по плану. Стоим насмерть!

Связной удрал, колотя ботинками по утоптанному дну траншеи. Бывалые вояки улыбались ему вослед.

Сказочник хотел сказать что-нибудь ободряющее, вспоминая, как это делали когда-то его командиры, но не успел.

Засвистело, звук раскатился в теплом воздухе, подобно грому. Снаряд из тяжелого миномета врылся в землю в центральной части первой линии и поднял в воздух обрывки почвы.

Дальше – больше. Все вокруг закипело от взрывов и загрохотало. Гоблины нырнули в траншеи.

* * *

Гоблины у гвоздемета удивленно взирали на Этайн. За все время, пока она находилась в обществе зеленых, рыжая привыкла ко многому, поэтому просто не обращала на них внимания. И все-таки – эти выпученные глаза ей порядком надоели. На язык так и просились резкие слова.

Крот сел на каменные плиты неподалеку, стащил с себя ранец, чтобы не мешал. Разложил запасные магазины, две оставшиеся у него гранаты, проверил кристалл в гвоздемете. Молча. Эльфка забилась в пространство между мешками и наблюдала.

Гоблины из Моркарской закурили, предложили Кроту. Тот сказал, что у него есть, и задымил. Этайн злилась. Никогда не было достаточно времени и не попадались по-настоящему подходящие места, чтобы поговорить с Кротом наедине. И сейчас, уже в самом конце, ничего не изменилось. Опять кто-то был рядом, слушал, смотрел на нее, словно на дрессированную мартышку.

Эльфка отвернулась, откинула голову на мешки и закрыла глаза.

Она чувствовала токи Силы, опутывающие полуразрушенный храм, пыталась прочесть их, даже увидеть. Иногда это удавалось – внутренним глубинным зрением, и тогда перед ней разворачивались светящиеся живые жгуты или щупальца; они были в постоянном движении.

Сила пронизывала храмовые руины, била из-под земли фантастическими фонтанами. Этайн умела подключаться к ней, но до сей поры у нее не было возможности как следует испробовать инструментарий, которым ее снабдили наставницы. Будь она поопытнее, то, может, смогла бы как-то использовать Силу, направить ее. Использовать, вероятно, в качестве оружия…

Этайн очнулась, когда внизу грохнула мина, и выглянула из-за мешков с песком.

С вершины холма позиции гоблинов были как на ладони. Разветвленная сеть траншей и оборонительных точек, блиндажи под толстыми земляными шапками и ряды колючей проволоки. Выше – то, что, собственно, и называлось в Бастионе «городом».

Минометным огнем накрыло уже большую часть пространства, где когда-то стояли небольшие домишки. Теперь Дети Цветов сравнивали с землей даже эти жалкие развалины. Две-три улочки – и вот уже дорога к храму.

Повсюду взрывы поднимают вверх столбы земли и обломков. Крошится мостовая, разлетается строительный мусор. Стелется дым и пыль.

Внезапно взрывается фасад храма.

– Ложись! – Крот падает рядом с Этайн. – Артиллерия!

Эльфы бьют издали, из орудий малого калибра. Прощупывают оборону, зондируют.

Внизу мины, подумала эльфка, корчась на земле. А нам пушечные снаряды… для разнообразия.

Развалины содрогаются, с уцелевших сводов падают слои штукатурки. Площадку, где заняли позицию два гвоздеметчика и Крот с эльфкой, полностью заволакивает облаком серой пыли. Осколки пронизывают воздух шрапнелью. Этайн слышит, как поблизости басовито орет, бранясь, один из пехотинцев Моркарской:

– Хрен вам в рыло! Хрен собачий не хотите! – И дальше. Цветасто, зло и весело.

Этайн содрогнулась. Неподалеку от них свалился кусок стены.

* * *

Эльфы идут с юга, востока и запада: пригнувшись – пока не добрались до передовой линии.

Три танка ползут впереди, прокладывая дорогу. Пехота держится за ними. Тяжелые машины переваливаются на неровностях, перелезают через самодельные баррикады. Трещит грязное дерево, а металлические траки лязгают, словно кто-то мерно бьет молотом по наковальне.

Артподготовка закончилась. Пыль оседает.

Слышно, как ревут танковые моторы и что-то голосят эльфийские офицеры.

Сказочник трясет головой, надеясь избавиться от гула в правом ухе. Несколько раз мины чуть не свалились в траншею, где он прятался.

Засыпанный десятком килограммов земли, сержант не получил ни царапины. Бойцы, что поступили под его начало, тоже.

Без напоминания вскочили, выставляя оружие в сторону врага.

– Ну, шпана, все пучком? – спрашивает Сказочник.

Гоблины отвечают, что лучше быть не может. Словно их нисколько не смущает численный перевес. Словно сейчас всего лишь пикник.

«В принципе, – думает весело Сказочник, сплевывая, – терять нам нечего. Ответ правильный».

Эльфы идут без остановки. До передовой линии зеленых остается метров пятнадцать. Сказочник отчетливо видит наползающий слева от его точки танк, покрытый грязью и пылью, с длинным дулом и неразличимым символом на башне.

– Давай, давай, – шевелит губами сержант.

Гоблины не стреляют, ожидая сигнала. Эльфы же ведут себя так, словно уверены на сто процентов, что сумели расчистить своим огнем себе плацдарм для легкой прогулки.

Когда до линии колючей проволоки, к которой подошел один из танков, остается метра три, вверх взмывает с шипением красная ракета.

– Время поработать.

Сказочник целится в серо-зеленые силуэты и нажимает на гашетку. Дикая пальба по всей линии гоблинской обороны.

Хлопает и летит, оставляя за собой шлейф дыма, файрбол из базуки. Заряд магического огня вспыхивает у основания танковой башни. Машина останавливается, но выстрел не приносит должного эффекта.

Сказочник видит, как падают под перекрестным огнем фигурки эльфов. Валятся, словно их сносит с ног незримая дубинка, перекувыркиваются, теряя оружие и каски, которые катятся, подскакивая, словно мячи. Кровь брызжет. Гвозди и дюбеля с одинаковым успехом буровят и землю, и плоть перворожденных.

Гвоздеметы зеленых работают в полную силу, ведя настильный огонь по наступающему противнику. Первые шеренги смешиваются, продвижение замедляется. Дети Цветов кричат, старясь уйти от стального дождя.

Еще один файрбол. Удар. Вспышка. Порванная гусеница. Тяжелая машина замирает в облаке пыли и дыма и начинает поворачивать башню в сторону гвоздеметной точки.

Гоблины в траншеях разбегаются. По высокой дуге летит в сторону атакующей пехоты граната, падает. Эльф, подхваченный взрывной волной, делает немыслимый кульбит. Приземляется он не слишком целый, у него не хватает половины тела.

Зеленые подхватывают гвоздемет, уходя с линии танкового огня, и трусят по траншее, но наводчику удается сместить дуло на должный градус. Снаряд врезается в стенку окопа ниже края, и все пропадает в облаке брызжущей земли.

Два других танка проламываются через хилые баррикады и подминают колючую проволоку. За ними под шквальным огнем прут пехотинцы. Их косит одного за другим, они падают друг другу под ноги, но они и не думают останавливаться.

Сержант палит как ненормальный. Кувыркаются в воздухе гранаты. Одну из них гоблин еле успевает вышвырнуть из окопа и доставить отправителю.

Внезапно танк изменяет направление, и Сказочник видит, как бронированная туша приближается к нему. Гусеницы наезжают на эльфов, на раненых и живых. Даже сквозь грохот бешеной перестрелки и разрывы гранат слышно, как хрустят кости, как хлюпают выдавленные внутренности.

Сказочник чувствует, как холодеет, глядя на это месиво. Земля и песок в замесе с размозженным, намотанным на траки мясом выглядят кошмарно.

Гвоздеметное гнездо танка просыпается только в этот момент и начинает сечь по траншеям.

– Отходим! – кричит Сказочник, ныряя вниз. Дюбеля тыкаются в грунт над его головой. Зеленые бросаются ко второй линии по заранее намеченному пути. Бой обтекает позицию Сказочника, он уже спереди и с боков. Эльфы, невзирая на убийственный заградительный огонь, идут и идут.

Сержант бежит следом за гоблинами из Моркарской Бригады. Пыль и дым мешают нормально видеть. Слева и справа, вверху, взрывается. В глаза летит земля.

Разогнавшись, Сказочник сталкивается с зелеными. Не сразу понимает, что происходит, и попадает в центр яростной рукопашной. Несколько эльфов прорвались и спрыгнули в траншею. Враги сцепились, словно дерущиеся кошки. Кто-то орудует прикладом, кто ножом, кто мечом, визжа и вопя.

Сержант сечет ножом. Его удар опережает атаку эльфа, который уже нацелился загнать штык ему в брюхо. Из лица перворожденного вырывается фонтан крови. Сказочник бьет, пригвождая упавшего к земле.

Яростная и короткая драка заканчивается победой зеленых. Ранен, легко, только один.

Сержанта тянут за собой, держат за воротник куртки и плечо.

Убеждают, что нужно идти. Все наши уже на второй линии. Эльфюги давят. Их тут целый, мать их, долбаный полк!

Сказочник с трудом различает слова. Подняв глаза, видит силуэт пехотинца, который разевает рот и вытаращивает зенки. Видит, что каска его съехала на левое ухо, а из-под правого течет кровь, такая яркая.

«Вот это дерьмо меня и достало, – подумал Сказочник. – Амба. Конец!»

Тут его подбросило, он увидел, как траншея уходит вниз, а потом возвращается, а его самого словно опускают нижней частью в котел с крутым кипятком. Сил кричать нет. И вроде бы даже нечем. Но вот траншея. Вроде бы можно продолжать идти, вырвать у болезни еще пару минут.

Сказочник не знал, что всему виной была граната, взорвавшаяся как раз в тот момент, когда пехотинец сумел-таки поднять его на ноги.

* * *

– Надеюсь, ты не пришел на вербовочный пункт, салага, и не отвлекаешь занятого гоблина шутки ради?! Надеюсь. Потому что иначе могу и всыпать! Напоминаю. Если ты, молодой и полный желания принести пользу обществу, заявляешься сюда и выдвигаешь такие ультиматумы, ты подписываешься под своей хреновой судьбой! Понял, Сказочник? Эх, что за молодежь…

– Я понял, господин вербовщик!!!

– Да не ори, не глухой! Значит, так… А теперь без воплей и истерик, без юношеского, чтоб его, энтузазизма, повтори еще раз! Значит, ты хочешь завербоваться в армию? Именно в наемную бандеру. Да? Чтобы пройти путь настоящего мужчины? Да?

– Так точно!

– Понятно!

– Готов подписать контракт немедленно!

– Подпишешь, парень! Я спрашиваю тебя, готов ли ты к лишениям, трудностям, тяготам, мукам, боли и унижениям? Именно этого ты нахлебаешься вдосталь в первое время, и именно это в будущем будет преследовать тебя во всех землях и в любое время года?! Готов? Готов ли терять товарищей, ползать в грязи, глотать дерьмо, гнить в болотах, замерзать на севере, голодать и блевать от скверной жрачки? Готов? А ранения, увечья, мордобой, тупые приказы тупых командиров и в конце бессмысленная смерть? Тебе оно надо, Сказочник?

– Так точно!

– Ага… Выходит, ты настоящий псих! Такие нам и нужны. Добро пожаловать, парень! Отныне ты солдат! У тебя появился шанс стать настоящим мужчиной, воином, продолжателем славных традиций своей расы! Ты горд?

– Так точно!!!

– Да не ори, а то у меня в ушах звенит!..

* * *

Сказочник смотрел, как танк перемахивает через траншею. Истекая кровью, сержант еще какое-то время дышал. В его мозгу билась только одна мысль: «Если мне оторвало ноги, то некрофора больше никуда не пойдет… нашли мы на нее методы!»

Сержант действительно остался без ног, но вместе с ними он лишился и большей части тазобедренных костей, внутренностей и нижней части лица.

Эльфийский танк перебрался через траншею, гусеницы сбросили вниз разрыхленную землю, которая засыпала открытые глаза Сказочника.

Этого он уже не почувствовал.

* * *

Вражеская пехота все прибывала. Казалось, вырастала из воздуха и множилась под воздействием какой-то магии. Гоблины отошли на вторую линию, продолжая вести заградительный огонь и забрасывать эльфов гранатами. Поле боя представляло собой кровавое месиво, особенно после того, как перворожденных впустили в ловушку, куда они пошли без раздумий.

Рядом с Хилым убили обоих пехотинцев, Сонного, снайпера, и Волоса. Волос, правда, сумел остановить один танк, но нелепо лишился головы, когда шальной осколок гранаты срезал ее подчистую. Сонный тоже отличился. Снял офицера, но при отходе сам получил выстрелом из карабина в спину. Где-то остался лежать лицом вниз.

Сам ботаник еле выбрался с первой линии обороны. Бежал по траншее, пригнувшись и ничего не видя, под огнем и дождем из земли и осколков. В любую секунду ждал взрыва, точного выстрела или еще какой дряни, которая вышибет ему мозги.

Повезло. По крайней мере на время. Он выбрался на новую позицию и очутился рядом с мерно кашляющим гвоздеметом. Присоединился к дружному залпу.

А потом грохнуто. В середине, где гоблины заготовили перворожденным сюрприз. Накрыло сразу два взвода, остальных разметало в разные стороны, когда сдетонировала взрывчатка.

Хилый заметил, что целый мясной ряд взлетел на воздух. Тела и фрагменты с глухим стуком валились на изрытую землю.

– Так! Так! Так! – орал гвоздеметчик, поворачиваясь в разные стороны.

Невозможно было поверить – эльфы, сраженные крупнокалиберными дюбелями, падали и падали, но на их месте появлялись новые. На них брызгала кровь соплеменников, но их это не смущало.

«Их поят какой-то наркотической волшебной дрянью, – вспомнил Хилый, стреляя в унисон с гвоздеметом. Сменил обойму, прячась от шальных выстрелов. – Они ничего не соображают. Эти ублюдки не соображают!»

Высунулся снова, пяля по бегущим слева эльфам.

Файрбол рвет броню еще одного танка, и, охваченный огнем, тот замирает. Танкисты с криками выскакивают из люков, дымясь и обгорая. Их снимают очередями.

В дыры, образованные проехавшими танками, теперь вползают «онагры» и на ходу выплевывают из себя новые подразделения Отдельной Бригады «Дримхорн». Эти поумней, поопытней и не дают себя пристрелить за здорово живешь. Полутраки стараются подавить своим огнем гоблинские гвоздеметы, и им отчасти это удается. У Хилого на глазах погибает расчет, с которым он так хорошо спелся. Ботаник вовремя прячется в траншею, думая, что дело труба. Кто-то рычит, словно дракон, но где-то далеко. Кажется: «Уходим! Все назад!»

Вражеская пехота все так же наступает по центру, где недавно накрыло крупный отряд. Теперь замысел ловушки обернулся против самих гоблинов. У них нет сил заполнить чем-то этот разрыв, поэтому остается отступить, чтобы не оказаться рассеченными на две части и не потерять связь друг с другом.

Хилый ничего не видит, но чувствует, что пора рвать когти. Эльфийские голоса повсюду. Еще немного, и он окажется у них в тылу.

«Как же быстро эти твари продвигаются!»

Ботаник бежит что есть сил. Траншея заканчивается тупиком, где стоят притиснутые к стенке ящики. По ним гоблин выскакивает наверх и вприпрыжку несется в сторону разрушенных зданий. Земля под его ногами и вокруг кипит от роющих ее гвоздей. Впереди в стену дома попадает снаряд из танка. На улице раскрывается серый пыльный цветок.

Ничего не видно. Хилый петляет, не замечая, что забрал слишком сильно вправо. Кто-то проносится рядом с ним, а потом он слышит крик. Потасовка совсем рядом. Обе стороны орут во всю глотку. Хилый не знает, какое направление теперь взять. В общей неразберихе ему кажется, что враг окружает его толпой. Он стреляет наугад, в пылевую завесу и тень, которая там маячит. Тень беззвучно падает.

Что-то сильно кусает его за правый бок. Хилый взбрыкивает, но не сбавляет темпа. Гвозди догоняют его, жалят, точно громадные злющие осы.

Заметив с правой стороны улицы какой-то разваленный почти до основания дом, он мчится туда. Боль является вскоре и скручивает правую половину его тела.

«Воистину, братья, все это глупо и банально…» – думает Хилый, отчаянно хромая. Кровь течет, хлюпает в ботинке.

«Все-таки до Крутизны я хотел дойти! Честное слово!»

Хилый теряет гвоздемет и выдергивает на ходу пистолет из кобуры. Ему стреляют в спину. Краем глаза подпех видит фонтанчик крови и облачка пыли, выбитые из куртки при ударе. У разрушенного дома стоит эльф. В упор целится в него из карабина.

Хилый поднимает пистолет, эльф неуклюже заваливается набок. То же самое делает и гоблин. Правая нога отказывается слушаться, а плечо разрывает дикая боль. Оттуда течет, словно из зарезанной свиньи.

«Нет, так умирать не интересно… Ручаюсь, так думали и те гоблины, что обороняли храм… но у них, похоже, не было другого выхода!»

Хилый ползет, надеясь найти убежище в развалинах; замечает, как по сторонам месят пыль эльфьи ботинки.

«Это ж просто какие-то уличные беспорядки», – смеется про себя ботаник.

«Что ж они так орут-то?»

Эльф, выскочивший откуда-то справа и сзади, с криком всаживает в Хилого штык. Гоблин переворачивается на спину, чувствуя, как что-то в его внутренностях как будто разъезжается.

Выстрелил из пистолета, промазал. Оружие сдохло – кончилась обойма.

Эльф с визгом поднимает и опускает свой штык, погружая локоть стали в живот Хилого.

Затем появляются и другие. Хилый вдруг отчетливо видит офицера из Бригады «Дримхорн» и занесенный над собой меч. На кукольном лице эльфа горят громадные сумасшедшие глаза. Маленький рот перекошен.

Подпех видит – и очень хорошо, хотя еще где-то в траншее потерял свои очки.

* * *

Хилый ненавидел этого типа. Не потому, что тот не был гоблином, а потому, что тот был ублюдком и его начальником.

– Пиши заявление и уматывай, зеленая скотина!

Хилый стоял перед его столом, словно провинившийся мальчик, и молчал.

– Ты достиг предела возможного, – сказал начальник. – Ты долго варился там, где тебе вариться не следовало! Ты узнал слишком много и стал шпионить. Продавать информацию конкурентам!

– Вы знаете, что я не виновен, – сказал Хилый.

– Да? Откуда мне знать? Ты, вонючий нелюдь! От тебя только такого и можно ожидать!

– У вас нет доказательств.

Хилый сжимает кулаки. Но он знает, что никогда ничего не сделает этому хмырю.

– Уматывай! Скажи спасибо, что тебе это не вышло боком! Я бы мог натравить на тебя законников, но мне неохота возиться. Расчета не получишь. Все! Валяй! Дальше тебе идти нельзя, будь ты хоть десяти пядей во лбу!

– Куда же мне теперь? Я… лишился всего…

– А мне что? – фыркнул начальник, раскуривая сигару. – О! Придумал… сейчас все гоблины свихнулись на своем Злоговаре… Может, тебе к ним присоединиться? Иди на войну, Хилый! Там не будет проклятых человеков, которые тебя ненавидят и подвергают дискриминации!.. Там все свои. Все братья. Ну? Хорошо я придумал?

Хилый молчал.

– Ну чего стоишь? Не пусти корни на моем ковре, не то топор возьму! Пшел вон из моего кабинета!

* * *

Эльф из «Дримхорна» опускает меч. Уж больно медленно. Хилый удивленно таращит глаза, не понимая, в чем дело, что здесь вообще происходит. Время замедлилось или даже вовсе остановилось.

Умирая, гоблин шарит по земле грязными пальцами, пытаясь найти оружие, ну хоть какое-нибудь; ничего нет. Хилого окружает пустота.

Он не отрывает взгляда от лица своего убийцы, и оно вдруг трансформируется во что-то очень знакомое.

Лицо Этайн Риорфейн. Ее глаза. Именно ее, а не те, что принадлежали впавшему в безумие врагу. Большие, испуганные, печальные глаза.

Хилого окружает пустота, и в ней ему на удивление вольготно. Словно он каким-то чудом попал домой. «Пускай это не продлится долго, – приходит ему мысль. – Наплевать. Хотя бы секунда. Мне достаточно».

Говорят, что смерть – дело одинокое, но подпех так не считает. Ему удалось увидеть ее. Разве этого мало?

Когда же офицер Бригады «Дримхорн» опускает клинок на его шею, гоблин улыбается. К тому моменту он уже мертв.

Мертв целую секунду.

Мертв целую счастливую вечность.

* * *

– Они отступают. Бегут, – сказала Этайн, наблюдая за боем в городе. – Всего двадцать минут, а обе линии сдали. И… наших… то есть… их все больше… Не удержаться.

Крот не ответил, глядя вниз.

– Мы и так знали, – сказал гоблин за гвоздеметом. – Нас сомнут. Этим тварям, твоим родственничкам, нужно напиться нашей крови. Может, они и напьются, но сначала мы заставим их вдоволь похлебать своей!..

Подпех поглядел на гвоздеметчика.

– Если ты еще что-нибудь вякнешь в ее адрес, я тебя зубами загрызу, – сообщил подпех. Спокойно, тихим голосом.

Гоблин спал с лица, открыл было рот, но рисковать не решился. Подносчик, возящийся с лентами, вообще сделал вид, что ничего не слышал и не видел.

Бой катился вверх, к храму. Шум нарастал. Ор и стрельба, перемежающаяся разрывами.

Гоблины старались придерживаться плана и занимали заранее оговоренные позиции в домах. Хотели зажать противника в клещи, но сил не хватило. Эльфы заполняли собой все, визжали и орали, прорываясь через любой огонь.

В дыму и пыли носились серые фигурки, сталкивались, переворачивались, сцеплялись врукопашную. Прямо на середине улице зеленые сцепились с превосходящими силами вражьей пехоты, и пошла жестокая сеча. Гоблины, конечно, были сильнее и больше, но эльфы навалились на них со всех сторон.

Бледная, Этайн отвернулась. Гвоздеметчики выругались. Им было хорошо видно, что там происходит.

Схватка закончилась быстро, и зеленые победили. Правда, из пятерых живыми вышли только двое, зато эльфы оставили на месте десять трупов и еще столько же раненых. Под огнем прикрытия пехотинцы помчались в сторону храма. Прикрывающие снялись с места несколькими секундами позже и присоединились к бегству.

Крот на мгновение закрыл глаза.

Бегство. Никакого отступления. Сказочник убит. Это ясно. Кирпич, скорее всего, тоже не пережил бойни. Командовать теперь некому.

– Ну ближе, твари, ближе, – ревел истомившийся от безделья гвоздеметчик, наблюдая, как Дети Цветов преследуют отступающих зеленых по пятам. Ему нужна была цель, но пока перворожденные были слишком далеко, чтобы вести прицельную стрельбу.

Был еще один небольшой рубеж-ловушка в двадцати метрах от площадки, где находились Крот и Этайн. Идея простая и эффективно работающая: мины по обеим сторонам улочки.

Крот надеялся, что это приостановит напор эльфюг, даст зеленым хотя бы пару минут передышки.

Гоблины миновали условную линию, и двое остановились, чтобы подпустить врага поближе и привести взрывчатку в действие.

Сосредоточившись по центру, перворожденные не обманули ожиданий. Им казалось, добыча близка и ничего не стоит сцапать ее за шкирку. Орущая толпа вбежала в зону поражения, а затем все повторилось. Ничему не научившись после бойни в центральном секторе, Дети Цветов снова подорвались на зарядах. Пользуясь суматохой, под аккомпанемент диких пронзительных криков, несущихся из черного облака дыма, гоблины побежали к храму.

В общей сложности Крот насчитал шестерых бойцов. Шесть плюс три плюс Шершень с тем, кто остался заменять убитого медика.

Всего одиннадцать. Против такой оравы.

Наблюдая за бегущими, подпех не заметил в их числе ни Сказочника, ни Хилого. Лейтенант Кирпич тоже исчез.

Получив еще один удар, эльфы организовались для дальнейшего наступления не сразу. Это дало возможность гоблинам добраться до площадки перед храмом, накрыть проход колючей проволокой и занять огневые позиции у барьеров из мешков с песком. Все галдели, матерились. Потеряв командиров, солдаты Отдельной Моркарской Бригады вели себя как необстрелянные новобранцы. Крот поразился. После всего, что он видел, после того, как зеленые заставили эльфюг заплатить немалую цену за захват траншей и улиц, бойцы Армии Освобождения превратились в орущую толпу.

Рядом с Кротом возник Шершень.

– Что, плохие новости? – осклабился костоправ, выглядывая из-за мешков. – О-о! – Шершень поглядел на Крота, затем на Этайн.

Эльфка держалась спокойно, будто раньше успела поучаствовать в дюжине сражений и уже потеряла способность удивляться. И испытывать тяжелый холодный ужас, преследующий солдата по пятам всякий раз, когда он бежит под вражеским огнем.

– Я думал, мне раненых потащат, – сказал Шершень, заряжая гвоздемет. – Жду, жду, а тут, оказывается, никто не хочет загрузить меня работой…

– Если кто-то и остался, то там, среди месива, – ответил Крот, указывая на развороченные траншеи и горящие танки. – Можешь сходить и посмотреть…

– Нет уж, дудки, – отозвался Шершень. – Значит, все? Подкрепления не дождемся?

Как раз в этот момент эльфы готовились к решительному штурму, подтягивались «онагры», устанавливали минометы.

– А ты ждал? – спросил подпех. – По-моему, здесь мы и закончим. Этайн в этом уверена.

– Да? – усмехнулся Шершень. – Ну ладно. Ворох-то говорил…

– Заткнись! – отозвался Крот. – Что было, то прошло…

– Ясно. И что, никто из наших не уцелел?

– Никто…

Пехотинцы установили принесенный с собой тяжелый гвоздемет. Приободрились. Через такой заслон, да еще карабкаясь в гору, не так легко и проскочишь. И боеприпасов вроде достаточно. Заговорили даже, что продержимся до подкрепления. Ощерили зубы гоблины, засверкали глазами, чувствуя, как снова вздымается в них боевая ярость. Что ни говори, а позиция выгодная. Беспокоили главным образом минометы.

– Может, лучше отойти в храм? – спросил Шершень. – Там удобней обороняться.

– Нас накроют артиллерией, – ответил Крот.

– И так и так накроют, – пожал плечами эскулап. – Выбирать не приходится.

Крот ждал неизбежных в таком положении излияний, исповедей и разговоров по душам. Раньше представлял себе это и боялся, что окажется либо в роли говоруна, либо в роли слушателя. Но Шершень избавил его от этой банальности. Костоправ просто ждал. Ждали все. Разговоры постепенно прекратились. Бравада почти сошла на нет, когда зеленые узрели, какая сила собирается наведаться к ним в гости. Пыль успела улечься, полностью открывая панораму.

Гоблины заворчали. Хорошо было видно, как подходят к эльфюгам все новые взводы, свежие, те, что в бою до сих пор не участвовали.

Бригада «Дримхорн», полная сил и ярости.

– А было бы хорошо, – негромко сказал Шершень, – если бы… если бы Этайн колданула этот свой фокус, которому ее научили… Она же ласточка. Айлеа. Ходячий источник силы. Вот если бы… и тогда Бастион сделался бы девственно чистым. Ни единой живой души. Возможно, так мы бы сохранили честь. Больно не хочется попадать в плен.

Этайн молчала и даже не глядела на Шершня. Крот стискивал зубы.

О том же самом он подумал несколько минут назад, но и рта не раскрыл. Костоправ же не постеснялся, выкладывая, что у него на уме.

Этайн отмалчивалась. Крот боялся, что она думает именно об этом.

Тут заработали гоблинские гвоздеметы.

Эльфы пошли на штурм.

* * *

Дойдя до середины, эльфюги приостановились. Зеленые выкосили несколько первых шеренг и отметили это достижение громовым ревом. Кто-то орал: «Реконкиста!» – и тряс кулачищами.

Быстро сориентировавшись, перворожденные изменили тактику. В ход пошли минометы.

И на площадке перед храмом разверзлась преисподняя. Заряды ложились кучно, разрывая камень и плоть. Гоблины заметались, бросая позиции, ища спасения, но мины рвались среди них, не давая шансов даже тем, кто прятался за мешки с песком.

Этайн упала лицом вниз, защищая голову. Ее оглушило, но не сильно, и она слышала сквозь грохот отчаянные крики раненых и умирающих. Повсюду была смерть.

Эльфка дышала с трудом, дым и пыль забили ей глотку, перед глазами плясали черно-красные точки. Каждый раз, когда поблизости падала очередная мина, ее внутренности, кажется, начинали бешено крутиться.

Совсем рядом кто-то дико закричал. Так может лишь умирающий.

Нет спасения. Кругом одна смерть. Этайн попыталась сосредоточиться на токах Силы, опутывающих и пронизывающих храм, но они ускользали. Пробовала схватить их и не дать раствориться, но они словно играли в кошки-мышки.

Ничего. Нет надежды. Только смерть.

Именно это она видела в своих снах и видениях.

* * *

Шершень умирал. Его постигла участь большинства оказавшихся в прямой зоне обстрела. Сделав несколько удачных выстрелов в первые минуты штурма и внеся свою лепту, он не знал, что жить осталось всего ничего.

«По крайней мере, все довольно быстро, – подумал он, лежа среди обломков и мертвых тел, среди окровавленных кусков того, что раньше было солдатами Армии Освобождения Злоговара. – Повреждена печень, зуб даю… Как же больно… позвоночник, скорее всего, раздроблен… Руки нет, нет обеих. Холодно. Словно кто-то открыл дверь зимой… дует… холодно».

Он мог лишь дергать головой, больше ничем. Больше ничего не было.

…Инструктор стоял у доски, к которой пришпилили наглядные пособия.

– Помните. Вы никогда не спасете всех, кого хотите. Это не в ваших силах. Лечите тех, кого можно, но и они, скорее всего, умрут. Но вы лечите, потому что такова ваша судьба! Старайтесь отобрать у смерти как можно больше. Это единственное правило врача на войне! Вы не имеете права сдаваться!

Шершень видит эту картину отчетливо, словно перенесся в прошлое и снова сидит в душном классе, забитом курсантами Медицинской Школы.

А потом чувствует вонь крови и вывороченных внутренностей. Чувствует холод, сковывающий тело. То, что от него осталось.

– Вы не имеете права сдаваться! – прорычал инструктор.

«Но разве я сдаюсь? – подумал Шершень, вспоминая мертвого Гробовщика, Ржавого, Вороха, Отвертку. – Нет. Я сделал, что мог… а теперь и сам ухожу».

Последним пришел образ Этайн Риорфейн, такой ясный и вещественный, что Шершень хотел протянуть к нему руку. Не смог. Рук не было.

«Отобрать у смерти как можно больше… Может быть, у нее получится? Хотя бы одного?»

Взрывы гремели один за другим. Воняло горелой плотью.

Шершень улыбнулся. Теперь было уже не так холодно.

Гоблин кашлянул, и из его рта в последний раз выплеснулась пригоршня пузырящейся крови.

* * *

Крот не видел, как погиб Шершень. Одним из первых минометных залпов его контузило, и он упал ничком у баррикады из мешков. На пару минут потерял возможность что-либо соображать, слышать и видеть.

Крот падал в темноту. Отчаянно пытаясь зацепиться за что-нибудь, но ничего не получалось. Было чувство, что кто-то украл его тело или превратил его в камень.

Века пролетали над его головой, время неслось галопом, и за ним невозможно было угнаться.

«Этайн… Где она? Кто может выжить в этой мясорубке… нам бы отойти в храм… мы сделали ошибку… новую… наверное, последнюю… С другой стороны… оно и к лучшему…»

В уши внезапно ворвался оглушающий шум. Кто-то орал. Звук плыл, вздрагивал, обрывался глубокой тишиной, но потом возобновлялся, ввинчиваясь в корчащееся от ужаса сознание.

Было горячо, а на губах чувствовался вкус крови и грязи. Чьей крови?

Кто-то визжит. Словно раненая лошадь. Гоблин не может издавать такие звуки. Таких Крот не слышал даже во время штурма бетонных укреплений на Текучке, на прибрежной полосе. Нет, здесь совсем по-другому.

Крота кто-то перевернулся на спину, не с первой попытки. Подпех пытался открыть глаза, но их склеила пленка крови.

Потом его поволокли по обломкам, по каменной крошке, по кускам мяса. Медленно, рывками.

Этайн.

Крот поднял руку, очень тяжелую, и протер глаза. Мир раскачивался перед ним, небо стало грязно-серым с оттенком багрового.

А кто-то еще стрелял и рычал от ярости, выпуская последние заряды.

Мир раскачивался.

Этайн. Крот повернул голову, чтобы посмотреть. Рыжая схватила его за куртку на плечах и пыталась затащить под своды храма. Шла через огонь и смерть.

Крот завыл, заскулил, как побитый пес. Ярость рванула наружу, придала ему сил, и он уперся ногами в истерзанные каменные плиты. Попробовал встать.

– Крот! Крот!

Этайн стоит возле него на коленях, подпех видит ее громадные зеленые глаза.

– Надо идти, слышишь? – Она кричит, борясь с грохотом разрывов. Осколки задели ее лицо, но взгляд остался тем же.

Крот встал, упал, но попробовал снова. Неизвестно, откуда у Этайн взялись силы, но она помогала ему, поддерживала сбоку.

«Какой в этом смысл? – подумал гоблин. – Какой в этом смысл теперь? Никого не осталось, кроме нас. Мы живы, но ненадолго…»

И вот уже они под сводами храма. Руины содрогаются от взрывов, падают статуи, которые до того еще стояли на своих местах. Мир качается и рушится.

Крот падает, исчерпав силы.

– Есть еще время, – твердит Этайн. – Еще немного времени… Потерпи…

– Этайн…

– Прости меня… Прости. Я не могу по-другому…

Эльфка упала на колени.

Крот завыл, закричал, понимая, что ничего не может сделать. Закричал, осознавая собственное бессилие.

Он нашел ее руку и сжал.

Возможно, так оно и есть. Этайн – смерть. Она поведет его прочь отсюда по тропе, которая известна лишь ей одной…

* * *

– Подорвать храм… ты знаешь где… Этайн…

– Нет.

Она стоит возле него на коленях, а он держит ее руку.

– Нет. Прости меня… Я не могу по-другому!

Короткий бой на площадке перед храмом. Те, кто выжил после обстрела, кто мог держать оружие в руках, сопротивлялись до последнего. Этайн вытирает со щек слезы и смотрит на свою окровавленную ладонь.

Наступающие кричат, они сломили сопротивление последних защитников Бастиона и должны были ворваться в храм Творга с минуты на минуту. Подмога так и не пришла. Здесь завершается путь. Этайн знала об этом давно.

Ей потребовалась какая-то минута. Этайн закрыла глаза и склонилась над Кротом.

Сила, бьющая тугими потоками из недр холма, наконец подчинилась ей. Этайн схватила ее и уже не отпускала, собирала в пучок, удерживая каким-то невероятным усилием. Из ее горла вырвался пронзительный крик.

Она нашла способ сломать блокаду, и он оказался до смешного простым. Стоит лишь направить внешнюю Силу в нужное русло, и тогда препоны рухнут.

Еще несколько мгновений.

– Я говорила тебе, помнишь? Смерть не найдет тебя. Не сейчас. Не бойся. Я позабочусь об этом… Не смотри на меня так… Прости. По-другому я не могу. Живи дальше и помни меня. Это все, о чем я тебя прошу. Мне надо заплатить по счету… С этим ничего не поделаешь!..

Крот кричал.

– Ты не хотел знать, что будет. Я знала. Наверное, это к лучшему. Прости.

Подпех попробовал встать, но не смог, тело не слушалось, снова превратившись в камень.

Эльфы были уже внутри храма. Искали выживших.

Этайн подняла голову и увидела их, входящих в разрушенное святилище. Они что-то кричали, размахивали руками.

– Живи и помни меня, – прошептала Этайн. – Все, о чем я прошу.

* * *

Крот задыхался. Боль затопила его, и он искал силы для ее преодоления. Напрасно.

Пальцы Этайн, всегда холодные, вдруг потеплели, а потом сделались горячими. Крот посмотрел в ее громадные зеленые глаза, и заметил, что она улыбается.

Тепло захлестнуло его, поднимая куда-то, точно морская волна.

– Я сделала это. Для тебя. Я не жалею, – услышал Крот у себя в голове. – Помни меня.

Этайн протянула руку и накрыла ладошкой его глаза, направив всю Силу, которую удалось собрать здесь, внутрь себя.

Огонь, пламя, всепожирающая стихия. Громадная вспышка, затмившая яркий день. Мир, сдвинувшийся с места, дрожащий в агонии.

Крот ощутил, как его пронзают бушующие потоки Силы, что они закручиваются вокруг него по спирали, а потом вырываются во все стороны, выплескиваясь с гулом, которому позавидовала бы любая канонада.

Этот пламень уничтожал все, что попадалось у него на пути, превращал в пепел. В воспоминание.

Но он жил. Единственный солдат из взвода лейтенанта Ржавого.

Этайн по-прежнему держала его руку, но вскоре Крот понял, что ему чудится. Никакой руки не было. Этайн исчезла, а вместе с ней и храм, и эльфы, и мертвые гоблины. И Бастион.

На холме, где когда-то стоял храм Бога Войны, Крот остался один.

* * *

В ночь перед отъездом из дома Этайн не спала. Сидела у себя на кровати и писала письмо родителям. Точнее, пыталась написать, но слишком много теснилось в ее голове противоречивых мыслей, которые не желали ладить друг с другом. Иногда она плакала от отчаяния и обиды, но понимала, что, приняв решение, не может повернуть назад.

За окном спал Виатрейн. Пока еще мирный, пока не тронутый бомбами самолетов Армии Освобождения. Этайн знала, что когда-нибудь этому придет конец, поэтому не имела права остаться дома.

Письмо она закончила к рассвету, когда на город опустился туман. Хотела оставить в таком месте, чтобы родители нашли послание не сразу, а спустя время. Чтобы потом прочли и все поняли, чтобы осознали свою ошибку.

Письмо она не оставила. В последний момент испугалась написанного, этого вороха банальностей и глупого максимализма. Живо представила себе, как читает эти напыщенные фразы мать, как молча дает прочесть это отцу… И ощутила сильный страх и стыд.

«Нет, пусть пройдет время, – подумала она. – Я соберусь с мыслями и, может, отыщу другие слова…»

Этайн разорвала бумагу на мелкие кусочки и выбросила их из окна в сад.

«Когда-нибудь потом. Когда-нибудь. Когда мы все будем готовы».

Она вышла из дома, не попрощавшись.

15

18 июня 1549 года. Злоговар

– Как ты сказал?

Капитан Жгут, командующий первого батальона Третьего Воздушно-Десантного Полка, обернулся к солдату.

– Нашли живого. Единственного! Нашего. – Гоблин козырнул.

– Где?

Жгут шел стремительным шагом. Вокруг кипело. Подкрепление Отдельной Моркарской Бригаде подошло пятнадцать минут назад, но до сих пор было неясно, что делать. Города не было. На его месте находилось громадное выжженное пятно примерно полтора километра в диаметре. И ничего больше. Ни руин, ни тел, ни техники. Словно какая-то жуткая сила смела Бастион и воюющие стороны с лица земли, смела походя, вволю налюбовавшись кровавыми играми.

Капитан приказал располагаться и искать следы, хотя чувствовал, что это бесполезно. Надо было что-то доложить командованию, но Жгут, хоть тресни, не знал, что именно. Ни с чем подобным он не встречался.

Жгут подумал, что ослышался, но оказалось, правда. Возможно, этот последний объяснит, что здесь произошло.

Гоблин сидел на обожженном камне в окружении молчаливых десантников, увешанных оружием. Санитар опустился рядом с ним на корточки и пытался задавать вопросы. Зеленый, явно подпех, покрытый кровью, грязью и копотью, сидел и молча смотрел перед собой.

Жгут остановился. Он видел такие взгляды. Ничего хорошего они не сулили. Возможно, парень сошел с ума.

– Я капитан Жгут, – представился командир, приблизившись. – Как тебя зовут? Из какой ты части?

Санитар поднялся и посмотрел на капитана.

– Не пойму. То ли контузия, то ли еще что. Явных повреждений нет. Кровь на нем – не его.

Десантники молчали. Жгут откашлялся, посмотрел по сторонам. Не было города. Ни единого воспоминания. И холм лысый, что твоя коленка. А ведь там, говорили, какой-то храм должен был стоять.

– Где нашли?

– На холме.

– Понятно…

«Ни хрена непонятно, – подумал тут же капитан. – Что-то здесь произошло… хоть убейте, не знаю, к чему приписать… Ежели колдовство какое-то мощное бабахнуло, то почему он жив?»

Он подошел к подпеху.

– Парень, ты слышишь? Можешь говорить?

Крот медленно повернул голову, мигнул.

– Дайте закурить.

Капитан дал ему сигарету из своего портсигара, поднес спичку. Подпех затянулся несколько раз.

– Что тут случилось? Где остальные? Куда подевались? Мы опоздали… но спешили как могли… Но… ведь должен же быть кто-нибудь? Хотя бы тела!

Крот покачал головой, раздвигая в улыбке потрескавшиеся, покрытые коркой губы.

– Нет больше никого.

– А что тут было? – сердито тряхнул головой Жгут. – Помнишь? Почему ты выжил, если…

Капитан замолчал, заметив в глазах гоблина такое, чему не смог найти названия.

– Огонь, – сказал подпех, – просто огонь. Большой огонь.

– Думаю, контузило его, – вмешался санитар. – В госпиталь надо, к спецам. Они разберутся. Бредит он. Ничего больше.

– Ласточка, – сказал Крот, выпустив дым. – Айлеа.

Жгут посмотрел вверх. Никаких птиц тут не было. Ни ласточек, ни других.

– И огонь, – добавил подпех.

Капитан вздохнул.

– Ладно. Накормите его, дайте умыться, привести себя в порядок. Если какая медицинская помощь, оказать в полной мере. А потом расспросить еще раз. Если не поможет – отправим в тыл, в госпиталь.

Жгут посмотрел на Крота в последний раз.

«Точно бредит. Наверное, такое увидел, что мозги набекрень съехали! Но что?»

Встал с камня, впрочем, подпех без труда, пошел, куда его повели. Твердо, как контуженые не ходят.

«А может, не моего ума дело… – подумал Жгут. – На этой войне много всего было, чего никогда и нигде. Нет города. Даже развалин. А этот – живой».

Гоблин посмотрел на пустой холм, вытер вспотевшее лицо, отпил из фляжки.

– Зря шли на подмогу, с боями пробивались, – прошептал он, ни к кому не обращаясь. – Но… если надо было попасть сюда ради него одного, то, пожалуй, игра стоила свеч. Может, так?

Капитан обернулся.

Десантники, бывалые, закаленные, покрытые шрамами ветераны, прошедшие сотни кампаний на разных континентах, молчали. Наверное, угадывали его мысли, сознавая, что слова ничего не значат.

Бывает и так.

Сбросив минутное наваждение, Жгут вздохнул. Работы здесь было много, и от него требовалось снова стать самим собой. Избавиться от странных мыслей. Почтить павших и шагать дальше…

Злоговар ждал.

* * *

Крот шел к только что разбитой на ровной площадке медицинской палатке. Его сопровождали двое санитаров. Гоблины с интересом посматривали на подпеха, но он не обращал на них внимания. Повсюду были взгляды. Вспыхивали тот тут, то там, словно болотные огоньки Десантники хотели увидеть последнего выжившего.

Крот отрешился ото всего.

Он чувствовал, как пальчики Этайн ищут его руку. Нашли. Сжали. Гоблин улыбнулся, чувствуя, как проходит чувство глухой тяжелой тоски. По крайней мере у нее был шанс уйти на время.

Этайн была рядом. Он видел ее глаза, ярко-зеленые, глаза той, что отнимает и дарит жизнь.

«Я долго тебя ждал, – подумал Крот. – Будь рядом».

«Буду. Надеюсь, ты выполнишь свое обещание».

«Выполню».

Только сейчас подпех заметил, что на небе светит солнце, яркое, слепящее. Оно делало длинные волнистые волосы Этайн такими красивыми. Каждая прядь была словно отблеск живого огня.

Того, который отнимает и дарит жизнь.

Гоблин улыбался.

Примечания

1

Даэль, сюда! Сюда! Эта штука не работает! (эльф.)

2

Не подпускай их близко! Они уже под насыпью! (эльф.)

3

Один кристалл треснул! Неси запасной! Где они? (эльф.)

4

Погоди, Глор, надо зарядить! Они подбили шестой расчет – из пушек! Гнуэнн и Лафк мертвы, там еще есть убитые! (эльф.)

5

Иду! (эльф.)

6

Даэль! Даэль! Кристалл! (эльф.)

7

Непреодолимый заслон для врага (эльф.).

8

Попробуйте взять живыми, грязные твари! (эльф.)

9

Заткни пасть, зверье! (эльф.)

10

Что он там гавкает? (эльф.)

11

Отпустите! Отпустите меня! Прошу! Не убивайте! (эльф.)

12

Я связистка всего лишь! (эльф.)

13

Sert-Baalen (эльф.) – Море Чудовищ.

14

Шелианд, Sheliand – Достойная Обитель (эльф.).

15

Тревога! Тревога! (эльф.)

16

Скотина! Лапал меня! (эльф.)

17

Мне надо! (эльф.)

18

Спасибо! (эльф.)

19

Хочешь? (эльф.)

20

Но если что – скажешь. (эльф.)

21

Привет, сестренка! (эльф.)

22

Осколки. Здесь – отщепенцы (эльф.) Эльфы, живущие за пределами известных, принадлежащих им королевств.

Content

Артем Тихомиров
Буря и натиск

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания