Каргалов Вадим Викторович

Меч Довмонта

Художник Спасский И. П.

Глава 1. ЛИТОВСКИЙ БЕГЛЕЦ

Непроходимыми лесами покрыта Псковская земля. Только у болотных топей и бесплодных песчаных наносов вдоль рек отступали могучие сосны, открывая путникам невысокое северное небо.

Много рек и речек протекает по Псковской земле. Самая широкая и полноводная река, названная Великой, вливается с юга в Псковское озеро. На этой реке и встал Псков, пригород Господина Великого Новгорода.

Псковский каменный кремль — детинец — возвели на высоком мысу, при впадении в Великую речки Псковы, и назвали его Кромом. С двух сторон прикрывали утюжок Крома обрывистые речные берега, а с третьей — высокая каменная стена, которая тоже имела свое имя — Перша.

Выше Перши был только белокаменный Троицкий собор, стоявший в центре детинца. Собор был виден и из Завеличья, и из Запсковья, и от Спасского монастыря, что при устье речки Мирожи. А с песчаных холмов, которые тянулись вдоль реки Великой ниже города, только кресты Троицкого собора и видны были. Если человек говорил, что видел верх Живоначальной Троицы, это значило, что он побывал в Пскове…

— Се Псков! — сказал бородатый ратник, указывая на блеснувший вдали купол собора. — Скоро приедем, княже.

Молодой воин, ехавший рядом с ним, молча кивнул головой. На голове воина был круглый литовский шлем, из-под которого выбивались длинные русые волосы. Голубые глаза смотрели строго и внимательно, губы твердо сжаты. Это было лицо человека, привыкшего повелевать. На простом суконном кафтане воина поблескивала серебряная цепь, знак высокого княжеского достоинства.

Отставая от передних всадников на несколько шагов, ехали на лошадях еще десятка полтора псковских ратников, вооруженных мечами и копьями.

А еще дальше, растянувшись по дороге беспорядочной толпой, двигались всадники в коротких литовских кафтанах, без оружия. Их было много — две или три сотни.

Литовцы не походили на пленников. Псковская стража не окружала их, а держалась поодаль, возле телег, на которых везли литовское оружие: панцири, шлемы, боевые топоры, копья.

Всадники преодолели холмистую гряду, спустились к речке Усохе. Копыта коней, разбрызгивая неглубокую студеную воду, звонко простучали по речной гальке.

Отсюда виден был весь Псков: каменная громада Перши, деревянные стены Предгородья, а перед ними — дворы смердов и ремесленников, разбросанные по изрезанной ручьями и оврагами зеленой равнине.

— Се Псков! — повторил ратник.

Из ворот Предгородья выехали всадники в цветных плащах, в высоких боярских шапках. Передний — могучий старец с серебряной витой гривной тысяцкого[1] на груди — приветственно поднял руку:

— Будь здрав, князь Довмонт! Добро пожаловать в град Псков!

Два боярина, подъехавшие вместе о тысяцким, слезли с коней, бережно взяли под уздцы княжеского жеребца и повели к мосткам через глубокий ров.

От воротной башни Предгородья вела к Крому длинная неширокая улица. Вдоль улицы теснились квадратные бревенчатые избы ремесленников, приземистые купеческие домины с подклетями для товаров. А над всем этим, поднявшись под самые облака, тяжкой глыбой нависла стена Перши. Казалось, деревянные постройки Предгородья покорно склонились перед каменным величием Крома, навсегда признав его верховодство…

Прохожие поглядывали на всадников дружелюбно, но без любопытства. Трудно было удивить торговый Псков иноземными гостями! К тому же, как сразу отметили опытные купеческие глаза, на этот раз литовцы приехали без товаров. А если так, то торговым людям они без интереса.

У самой Перши, перед оврагом, который псковичи называли Греблей, тысяцкий повернул налево — туда, где возвышалась над рекой круглая Смердья башня.

Довмонт незаметно оглянулся.

Псковская стража заводила телеги с оружием его дружины в ворота Крома. Но Довмонт ни словом, ни жестом не выдал своего беспокойства. Поздно беспокоиться: сейчас он, князь-беглец, в полной власти псковских бояр…

Просторный боярский двор, куда привели на постой литовцев, находился под самой Смердьей башней. Через бойницы было видно все, что делалось здесь, за частоколом, отделявшим двор от улицы. Довмонт понял, что осторожные хозяева на всякий случай приглядывают за литовцами. Что ж, их право — хозяева…

Довмонт вежливо поблагодарил тысяцкого и бояр за гостеприимство, поднялся в отведенную ему горницу. Видно было, что к приезду князя готовились. На стенах горницы висели ковры, лавки покрыты красным сукном, в открытых ларях отсвечивала серебром дорогая посуда.

Довмонт подошел к окну, выглянул во двор.

Псковичи уже разводили его людей по клетям и амбарам. Кони стояли под навесами, хрустели овсом. Во двор заезжали телеги с мешками, коровьими тушами, какими-то бочонками и коробами. Холопы разгружали телеги возле поварной избы, откуда уже тянуло дымком.

В воротах стояли псковские ратники с копьями в руках: не то охраняли гостей, не то сторожили их…

Довмонт присел к столу, сжал голову ладонями. Тяжелые раздумья, страшные воспоминания согнули плечи князя. Надежна ли пристань, к которой причалила его ладья? Найдет ли он в Пскове то, что тщетно искал два последних года, — убежище от врагов и войско для мести?

Бурные и кровавые события привели литовского князя Довмонта в Псков.

Еще совсем недавно Довмонт, князь Нальшенайский, был при дворе великого князя Миндовга, гордился своим родством с ним: были они женаты на родных сестрах. Как вдруг, словно гром среди ясного неба, смерть жены Миндовга и ее странное завещание…

Миндовг позвал к себе Довмонта с женой и, будто не замечая своего родственника, обратился прямо к женщине:

— Сестра твоя, умирая, велела мне жениться на тебе, чтобы другая не обижала ее детей. Волю покойной я исполню…

Два года прошло, но Довмонт снова, как наяву, увидел смертельную бледность своей жены, упавшей к ногам великого князя. Но Миндовг смотрел не на распростертую женщину, а на него, Довмонта. Тяжело смотрел, предостерегающе…

Неслышно ступая по ковру, к нальшенайскому князю уже было двинулись телохранители Миндовга…

Сдержал тогда Довмонт свой гнев и обиду, склонился перед великим князем, благодаря за оказанную честь, но месть в сердце затаил…

Случай скоро представился. Жмудский князь Тренята, племянник Миндовга, предложил Довмонту помощь. Когда Миндовг послал войско за реку Днепр, Довмонт и Тренята повернули свои дружины с полдороги и напали на великокняжеский замок. В яростной схватке полегли верные, как псы, телохранители Миндовга, Довмонт сам искрошил мечом двух сыновей великого князя, пытавшихся отстоять дверь во внутренние покои. Настигнутый в темном переходе воинами Треняты, Миндовг сам бросился грудью на обнаженный меч.

Ничего не взял Довмонт из разгромленного замка: ни драгоценностей, ни пышных одежд, ни пленников. Только отрубленную голову своего обидчика увез в мешке, привязанном к седлу. Без спора уступил всю власть Треняте, возложившему на свою голову поднятый из крови золотой обруч великого литовского князя.

Но Тренята недолго властвовал. Слишком много было в Литве сторонников Миндовга, сохранивших верность младшему его сыну Воишелку. Четверо бывших конюших великого князя подстерегли Треняту в сенях дворцовой бани и убили. Один из них тут же повез окровавленные ножи, перевязанные прядью волос с головы Треняты, в город Пинск, где скрывался Воишелк.

Вернув великокняжеский стол, Воишелк жестоко расправился с друзьями Треняты. Не пощадил он и мачехи своей, считая ее виновницей гибели отца. Конное войско Воишелка, к которому присоединились дружины многих литовских князей, обрушилось на Нальшенайскую землю, наследственное владение Довмонта. Началась кровопролитная война.

Довмонт защищался отчаянно, до последнего воина, до последней стрелы в колчане, но силы были неравными. Союзники Воишелка мстили не только Довмонту, но и всей Нальшенайской земле: жгли деревни, вытаптывали поля, убивали скот, оставляли позади себя дымящуюся пожарами пустыню. Самым жестоким в Воишелковой рати был князь Гердень Полоцкий. Воины его не знали жалости.

Довмонт лишился всего — городов, войска, княжеского венца. Только триста воинов привел он в Псков, спасаясь от неминуемой смерти.

И вот теперь, в чужой земле, в чужом городе, в чужой горнице, принадлежавшей какому-то псковскому боярину, с горсткой обессиленных и безоружных воинов, Довмонт ждал решения своей судьбы. Ждал, не ведая, что его судьба была решена еще вчера, на совете в хоромах близ Троицкого собора, где собрались хозяева Пскова — посадник, тысяцкий, знатные бояре, духовенство.

Для города наступили трудные времена. Умер великий князь Александр Ярославич Невский, мечом своим оборонявший западные рубежи от рыцарей-крестоносцев. Новый великий князь Ярослав Ярославич прислал в Псков наместником своего сына Святослава. Был Святослав тихим и приветливым, но полководец из него получился никудышный. Да и не волен был Святослав в своих поступках, его руками великий князь хотел лишить псковитян старинных вольностей. Крепко были недовольны Святославом в Пскове и решили взять себе другого князя, покрепче, чтобы оборонял Псков и не потворствовал гордыне великого князя. В одиноком литовском выходце Довмонте, не имевшем опоры в городе и вне его, а потому вынужденном быть послушным, псковские власти увидели самого подходящего для себя князя. К тому же, по слухам, Довмонт был храбрым и опытным воеводой…

Доверенные люди псковской господы — тысяцкий Елеферий Твердиславич и воевода Давид Якунович — пришли к Довмонту в тот же вечер и передали условия, на которых Псков соглашался доверить литовскому князю свой меч. Довмонт должен был креститься в Троицком соборе по православному обряду вместе со всеми своими людьми и, не медля, добывать мечом воинскую славу, чтобы ведомо было всем, какой славный воитель новый псковский князь!

— Верно буду служить Пскову! — взволнованно сказал Довмонт. — Поклянусь на мече…

— На кресте! — поправил его тысяцкий. — Отныне не на мече, а на кресте христианском клясться будешь!..

До поздней ночи горели свечи в горнице Довмонта.

Ликовали литовцы, поднимая чаши за удачу своего князя. Требования псковичей приняли как должное. И раньше немалая часть воинов Довмонта была христианами. Русский же язык знали почти все — веками Русь и Литва соседствовали бок о бок. А что касается воинской славы — кто из дружинников не мечтает ее добыть?

Слуги достали из походной сумы княжеский наряд. Не оборванцем приехал князь Довмонт, есть еще чем удивить народ на улицах!

Утром загудели колокола Троицкого собора.

Псковские бояре, в нарядных кафтанах, привели на двор белого коня, посадили Довмонта в украшенное золотой тесьмой седло. Медленно, торжественно двинулась процессия к Великим воротам детинца. Псковские ратники, выстроившиеся вдоль улицы, приветственно поднимали копья.

Соборная площадь была заполнена народом. Князя встречали духовенство в златотканых ризах, бояре, заслуженные воеводы. Довмонт уверенными шагами поднялся по широким каменным ступеням и скрылся в дверях собора.

Тихо стояли люди на площади, ожидая конца церемонии.

Снова загудели колокола.

Князь Довмонт, нареченный в крещении Тимофеем, вышел на паперть показаться народу. На поясе у него был меч города Пскова, выкованный для этого случая искуснейшими псковскими кузнецами, — длинный, прямой, сужающийся к концу, с крестообразной рукояткой. Знаменитый меч Довмонта…

Больше не было Довмонта Литовского. Перед людьми стоял князь Довмонт-Тимофей Псковский, принявший власть над порубежным русским городом.

В тот самый час, когда вторично ударили колокола, возвещая об избрании нового князя, из ворот Предгородья выехал с немногими людьми княжич Святослав. Печальны были тверские дружинники Святослава: их боевые товарищи-псковичи остались в Пскове, служить новому князю. Те же псковские ратники, которые привели Довмонта с литовского рубежа, проводили Святослава до границы Новгородской земли…

Глава 2. МЕСТЬ

Через дремучие леса, тянувшиеся от верховьев реки Великой до самой Двины, пробиралась к Полоцку конная рать. Три сотни своих дружинников, пересевших на свежих псковских коней, повел Довмонт на своего заклятого врага — князя Герденя. К походу присоединились и псковские ратники, решившие попытать счастья в Литовской земле. Град Псков никогда не был беден удальцами!

Над литовскими дружинниками начальствовал воевода Лука Литвин, а над псковичами — Давид Якунович. Но голова всему походу — князь Довмонт. Это он задумал дерзкий набег, мстя Герденю за обиды.

Владения князя Герденя начинались за рекой Полотой. Здесь не ожидали нападения: резвые кони мчали воинов Довмонта быстрее, чем разносились вести об их приближении.

Жаркими кострами пылали избы в деревнях Герденя. Дымом пожаров окутались леса. Ветер раскачивал тела герденевых управителей, повешенных на развилках дорог.

Мужиков Довмонт не убивал. Вместе с женами и ребятишками, с нехитрым мужицким скарбом и скотиной перегоняли их псковские ратники на север, в свою землю, чтобы населить новые деревни. А как же иначе? Земля тем сильнее, чем больше на ней людей. От людей богатство, а не от голой земли. Без пахарей земля мертва, бесплодна. Щедро отблагодарят псковские бояре своего удачливого князя за присланный полон…

С мечом в руках бросался Довмонт на сторожевые заставы Герденя, добывая себе славу. Вечерами, как простой ратник, сидел у дружинного костра и засыпал тут же, закутавшись в плащ. Но короткими были ночлеги в лесу — Довмонт спешил к Полоцку.

Многолюден и богат Полоцк, столица князя Герденя. Нечего было и думать с небольшой ратью штурмовать ею крепкие стены. Помочь могла только военная хитрость.

…Ранним утром к воротам Полоцка подошел обоз, десятка два скрипучих телег, покрытых бычьими шкурами. Несколько ратников с копьями и рогатинами брели следом за телегами. А у мужиков-возчиков и такого оружия не было, только топоры заткнуты за пояса.

Один из ратников крикнул воротным сторожам, что пришел обоз из дальней Герденевой вотчины. Даже сельцо назвал, откуда будто бы пришли.

Сторожа открыли ворота, впустили обоз на городскую улицу.

Вдруг раздался свист. Полетели наземь бычьи шкуры, покрывавшие телеги, и на ошеломленных сторожей бросились с обнаженными мечами дружинники Довмонта.

А из ближайшей рощи к распахнутым воротам мчалась конница.

Дружинники Довмонта и псковские ратники ворвались в Полоцк.

Сам Довмонт и воевода Лука Литвин с дружиной бросились к Верхнему замку, где стоял дворец князя Герденя. И здесь стража не ожидала нападения. Воины стояли возле крыльца, с удивлением глядя на ворвавшихся во двор всадников, копья их были прислонены к стене.

— Довмонт! Довмонт пришел! — вдруг раздался испуганный крик.

Воины Герденя разбежались кто куда.

Довмонт подъехал к крыльцу. Опередившие его дружинники уже ворвались внутрь дворца. Оттуда доносились крики, лязг оружия, стоны.

Лука Литвин удержал за рукав Довмонта, рванувшегося было к дверям:

— Не ходи, княже! Без тебя управимся!

— Герденя, Герденя ищите! — крикнул Довмонт.

— Уже ищут, княже!

Довмонт вложил меч в ножны, огляделся.

Незадачливых стражников князя Герденя дружинники загнали в угол двора и вязали ремнями. Не слышно было шума битвы и из города, где остались псковские ратники воеводы Давида Якуновича.

Сам Давид приехал на Герденев двор, доложил:

— Сдались полочане. За Герденя никто биться не хочет, чужой он им. Посадские старосты просят город не разорять, обещают выкуп, какой назначишь…

— И то верно, горожанам мстить не за что, — заметил Лука Литвин. — Им Гердень тоже не друг, насильно в Полоцке сел. Возьми, княже, умеренный выкуп. Ни к чему в Полоцке дурную память оставлять.

Довмонт кивнул, соглашаясь.

Два дружинника подтащили к Довмонту старика дворецкого.

— Говорит сей Герденев слуга, будто самого князя нет в городе, уехал гостить к родне. Не то к Гогорту, не то к Лучайле, — сердито сказал дружинник, ткнув ножнами меча в спину старика.

Тот вздрогнул, поднял на Довмонта умоляющие глаза.

— Правду ли сказал, что Герденя нет в городе?

— Правду, благородный князь, правду! — заторопился старик. — Только княгиня здесь с сыновьями. Пощади…

Княгиню молодцы Луки Литвина нашли не сразу, она спряталась в чуланчике на черном хозяйственном дворе, куда вела из дворца потайная лестница. Может, и вовсе бы не нашли, если бы сами Герденевы люди не подсказали, где она.

Княгиню привели к Довмонту.

— А, княгинюшка! Заждались мы тебя. Да и сыновья без тебя скучают. Вон, на телеге сидят, матушку поджидают! — насмешливо сказал Довмонт.

Княгиня, извиваясь в крепких руках дружинников, кричала пронзительно, ненавидяще:

— Погоди, злодей! Вернется Гердень, всем вам будет лихо! Дня сегодняшнего не переживете!

Довмонт шепнул воеводам:

— Может, со злости грозит, а может, и вправду бабьим своим языком проговорилась о скором возвращении Герденя? Коли так, уходить нужно. В чужом городе бой принимать не с руки. Распорядитесь, чтобы скорей снаряжали обоз. А дворец Герденев сжечь…

Длинный обоз, окруженный псковскими ратниками, потянулся к городским воротам. В середине обоза везли на простой телеге жену Герденя и двух его сыновей.

Позади клубился дым над подожженным дворцом.

Свершилась первая месть Довмонта, князя псковского!

Войско Довмонта пошло на север, вдоль берега Двины, потом переправилось через реку и скрылось в лесах. За полверсты от берега, на большой поляне, разбили шатры, распрягли усталых коней. Довмонт позвал воевод на совет.

— Думаю, если Гердень действительно близко, то с обозом от погони не уйти. Надо перегородить крепкой заставой брод через Двину и задержать литовцев. Ты, Лука, возвращайся со своими людьми к броду. А ты, Давид Якунович, с псковичами поведешь обоз. Сам думаю здесь остановиться, если Гердень приспеет — поспешу на помощь. Верно ли рассудил, воеводы?

— Верно, княже, — одобрил Давид Якунович. — Только я с Лукой на Двине останусь. Обоз-то по псковской земле и без воеводы пройдет, а мне перед битвой отъезжать негоже…

— Ну, коли хочешь, оставайся…

Лес возле брода подступал к самому берегу. Только неширокий песчаный плес отделял прохладную речную воду от ельника, прогретого июньским солнцем. За ельником поднимались высокие прямые сосны.

Псковскому ратнику Антону, Лучкову сыну, с верхушки сосны была видна и река, и полоска желтого песка вдоль берега, и дорога, спускавшаяся из леса к броду на другой стороне реки. Хорошее место для сторожи выбрал князь Довмонт!

У подножия сосны пощипывали бледную лесную траву стреноженные кони. Дружинники сторожевой заставы сидели на моховых кочках, негромко разговаривали. Для воевод Луки и Давида раскинули шалаш из бурого войлока. Холопы собирали в ельнике сухие ветки для костра. Кому ведомо, сколько стоять заставе на двинском берегу?

Антон Лучков недаром славился зоркостью глаза. Иной, может, и не заметил бы, как дрогнули ветки на другом берегу реки, как показалась и тут же скрылась голова в круглом литовском шлеме. Но Антон усторожил врага, негромко постучал обухом топора по сосновому стволу, предупреждая об опасности.

Дружинники вскочили, один из них метнулся к воеводскому шатру.

Давид Якунович подошел к сосне, вопросительно поднял голову:

— Чего увидел, Антон?

— Ратный какой-то из леса выглянул. Похоже, литовцы подошли.

— Смотри лучше! А вы изготовьтесь, — повернулся воевода к дружинникам.

Тихо, стараясь не звенеть оружием, воины разошлись к коням.

Опять зашевелились ветки на другом берегу. Теперь уже не один, а несколько литовских воинов внимательно осматривали брод. Из-за деревьев выехали всадники.

Антон узнал переднего — седобородого, в черном немецком доспехе. Сам Гердень! Антон его запомнил, когда литовский князь прошлым летом приезжал в Псков.

А к броду выезжали новые и новые отряды литовцев, каждый под своим знаменем.

На сосну залез воевода Лука Литвин, встал рядом на толстую ветку.

— Это — князь Гогорд. А это — Лотбей. А это — Лючайло, — перечислял Лука. — Всех родичей поднял Гердень… Нелегко задержать такую рать…

Гердень взмахнул мечом, и литовские всадники погнали коней к броду. Всего литовцев было сотен семь, если не больше.

— Нелегко будет сдержать такую рать! — передал гонец князю Довмонту слова воеводы.

Но Довмонт только усмехнулся:

— Рать, говоришь? А где Лука рать-то увидел? Герденя со своими холопишками видел, Гогорта видел и Лотбея, каждого со своими. Разве это рать? Так только на охоту ездят, зайцев по полю гонять. А мы их сами погоняем. На коней!

Дружина князя Довмонта поехала к броду по единственной дороге через лес. Все дружинники были в остроконечных русских шлемах, с длинными копьями и красными щитами. Всадники ехали по четыре в ряд, и никто не нарушал строя. Это было войско, послушное князю, как собственная рука, сжатая в кулак. Как железный слиток…

Князь Довмонт был уверен в успехе. Литовцы выйдут из реки на песчаный берег, к частому ельнику, а по единственной дороге спешит навстречу его дружина. «Только бы Лука и Давид догадались поставить у края ельника своих лучников, вынудить литовцев растянуть строй! — думал Довмонт. — Только бы догадались! Тогда дружина разрежет литовцев надвое, погонит в стороны от брода. Из этой западни Герденю один путь — в воду. А река обманчива, от берега до острова Гаитова мелководье, а за островом — глубокая стремнина. Конец тогда князю Герденю!»

Опытные воеводы Довмонта не оплошали. Когда литовцы переправились через Двину, лучники забросали их стрелами из ельника. Гердень, как и предполагал князь Довмонт, начал выстраивать своих людей вдоль берега, вправо и влево от брода.

Литовские стрелы застучали по еловым стволам, но ратники Луки и Давида были неуязвимы в чащобе. Ответные же стрелы легко находили цель. Литовцы заметались на берегу.

За криками и стонами раненых не слышно было топота приближавшейся дружины князя Довмонта. Она вылетела из леса неожиданно и ударила в середину растянутого литовского строя. Всадники в блестящих кольчугах разили воинов Герденя длинными копьями.

Гердень повернул коня и погнал его обратно через брод. За ним устремились телохранители. Только это и спасло Герденя: остальным литовцам была уготована горькая судьба.

Воины Лючайлы и Лотбея отступали вверх по течению реки, попали в болото и почти все утонули в трясине. Гогорт начал отходить по берегу в другую сторону. Но далеко уйти ему не удалось: дорогу преградил обрыв, подступавший прямо к воде. Повелительный возглас князя Гогорта, и литовцы остановились, повернули копья навстречу дружинникам Довмонта. Их и теперь было немало, раза в два больше, чем русских дружинников. Предстоял тяжелый бой.

Довмонт остановил дружину, осмотрелся. За спиной литовцев, словно подпирая их боевой строй, поднимался крутой берег. А что, если?..

— Возьми лучников, обойди лесом и с обрыва обстреляй Гогорта, — приказал Довмонт воеводе Давиду. — Да побыстрей, пока не опомнился князь Гердень и не вернулся на помощь…

Воевода Давид понимающе кивнул.

Медленно тянулись минуты. Литовцы осмелели, кричали, угрожающе размахивая оружием. Но вот за их спинами, над обрывом, показались псковские лучники. Засвистели стрелы.

Литовцы смешались, толпой побежали по мелководью к острову Гаитову. За ними устремились дружинники.

Упал на мокрый песок князь Гогорт, сраженный копьем.

Немногие уцелевшие в сече литовские воины бросались в стремнину и тонули: тяжелые доспехи тянули на дно полноводной Двины даже самых искусных пловцов.

Князь Гердень так и не вернулся…

Победа была полной. Князь Довмонт не потерял ни одного дружинника. Псковичи недосчитались только Антона Лучкова, сраженного случайной стрелой.

Псковский летописец, восхищенный почти бескровной победой князя Довмонта, запишет после: «…убили в том бою единого псковича Антона, Лучкова сына, а иные все сохранены были без вреда…»

Праздничным колокольным звоном встретил Псков князя-победителя. Напоказ всему городу провезли по улицам богатейшую добычу. Дружина князя Довмонта выросла за считанные дни почти втрое: многие псковские удальцы пожелали служить такому удачливому воителю.

Но дороже добычи, дороже славы показались Довмонту слова тысяцкого Елиферия Твердиславича, сказанные наедине в тайной беседе:

— Теперь ты, княже, во Пскове сидишь твердо!

Вести о победе дошли до Великого Новгорода, и новгородские вечники наотрез отказали в помощи великому князю Ярославу, обиженному на псковичей за изгнание сына. Поход на Псков не состоялся: воевать одними своими дружинами великий князь не решился. Разгневанный упрямством новгородцев, он отъехал в стольный Владимир, оставив своим наместником в Новгороде племянника Юрия Андреевича Суздальского. Великий князь надеялся, что новгородцы позовут его обратно, без великокняжеских полков им трудно оборонять свои рубежи от немецких и датских рыцарей. Но великий князь ошибся. Новгородское посольство отправилось за помощью не к нему, а к молодому переяславскому князю Дмитрию, старшему сыну прославленного воителя Александра Невского.

Великий князь Ярослав забеспокоился, побоялся остаться в стороне, допустить в Новгород одно переяславское войско. Он обещал послать в Новгород сыновей Святослава и Михаила, а с ними полки из Владимира, Твери и иных низовских городов.[2] Но главным в войске остался Дмитрий Александрович. На этом новгородские послы стояли твердо. «Вот если бы ты сам, великий князь, пришел в Новгород, тогда другое дело», — заявили они.

Но сам великий князь Ярослав в поход не выступил.

Глава 3. РАКОВОРСКАЯ БИТВА

Переяславская рать пришла к Новгороду на исходе первой недели января, в лютые крещенские морозы. Ветер с Ильменя переметал сухой колючий снег. Бороды дружинников заиндевели. Пар валил от конских спин. Пешцы бежали по сторонам обоза: в такую стужу на санях невозможно было усидеть даже в тулупах.

Новгородский тысяцкий Кондрат и посадские старосты встретили переяславцев далеко от города, в устье Волхова. Кондрат объяснил, кивнув на своих спутников:

— Дружина твоя, княже, будет стоять в городе. Старосты укажут, кому в каком дворе жить…

Переяславцы многозначительно переглянулись. Редко с таким почетом встречал Новгород чужое войско. Обычно прибылые рати останавливались за городскими стенами, по селам и пригородным монастырям, а то и просто в шалашах на поле.

— Спасибо, тысяцкий! — поблагодарил князь Дмитрий.

— Тебе спасибо, княже. Ты первым откликнулся на призыв Нова-города, тебе и первая честь!

Начали подходить остальные рати. Только владимирскую дружину Святослава, старшего сына великого князя, новгородцы впустили в город, а остальные разместились за городскими стенами, в воинских станах. Обиженные князья отъехали на Городище, где безвылазно сидел наместник великого князя Юрий Андреевич Суздальский. Новый псковский князь Довмонт в Новгород приехать не пожелал, обещал присоединиться к войску по дороге.

Вооружалось и разбиралось по полкам новгородское ополчение.

Но новгородский архиепископ, владыка Далмат, и вечевые бояре решили похода пока не начинать, дождаться немецкого посольства, о котором известили гонцы. Новгороду были опасны не немцы, а датские рыцари, засевшие в приморских городах Колывани и Раковоре.[3] Это от них страдала торговля Господина Великого Новгорода. А с немцами лучше было бы договориться миром, чтобы не впутывались в войну.

Немецкое посольство приехало в Новгород ночью. Ратники владычного полка с горящими факелами в руках проводили послов к Ярославову дворищу. Хоромы, где остановились немцы, тысяцкий Кондрат велел окружить крепким караулом. Ни к чему послам знать, что делается в Новгороде! Да и самих послов от любопытных глаз спрятать нелишне: не известно ведь еще, чем закончатся переговоры.

Послов принимали в парадной палате архиепископского дворца. Кроме новгородской господы — владыки Далмата, посадника Михаила Федоровича, тысяцкого Кондрата и больших бояр, — здесь были низовские князья, приехавшие для участия в походе.

Посольство было большим и пышным. В Новгород прибыли доверенные люди и от ливонского магистра, и от рижан, и от юрьевцев, и от мариенбургцев, и от иных городов немецкой земли.

Послы убеждали владыку Далмата:

— Нам, господине, нужен с тобою мир. И со всем Великим Новгородом. Наши купцы к вам ходят, а ваши к нам, обиды и брани не имеют никакой. Пусть и дальше будет между нами мир и любовь. А захотите идти войной на колыванцев и раковорцев, людей датского короля, мы им помогать не будем. До тех людей нам дела нет…

На том целовали немецкие послы крест.

А чтобы прочнее была клятва, к ливонскому магистру поехал Лазарь Моисеевич — привести к кресту рыцарей, божьих дворян. В Ригу для того же дела послали доброго мужа Семена.

Посланные вернулись в Новгород, подтвердили, что все немцы целовали крест не помогать колыванцам и раковорцам и что обмана будто бы нет.

Месяца января в двадцать третий день войско выступило в поход. А год был от сотворения мира шесть тысяч семьсот семьдесят шестой.[4]

По зимним дорогам пошли к Раковору переяславцы Дмитрия Александровича, владимирцы Святослава Ярославича, тверичи Михаила Ярославича, дружина наместника великокняжеского Юрия Суздальского, новгородское пешее ополчение. Возглавляли ополчение посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондрат.

За войском везли на санях тяжелые метательные орудия — пороки — разбивать каменные стены немецких городов. Задолго до похода начали готовить их порочные мастера на владычном дворе.

Старший из порочных мастеров Тогал, латинянин родом, сопровождал грозные орудия. Имелись в Новгороде и свои мастера, но Тогал был опытнее, лучше знал военные хитрости. Тысяцкий Кондрат обещал ему за поход большую награду.

Полки двигались медленно, с продолжительными остановками. До порубежной реки Наровы шли почти три недели: воеводы давали отдых людям, пока еще была своя земля.

Первыми перешли за Нарову переяславские конные дружины, а с ними проводниками ладожцы и ижорцы. На границе земли Вирумаа не оказалось ни укреплений, ни сторожевых застав. Редкие деревни были покинуты жителями. Видно, раковорцы решили не выводить войско в поле, отсиживаться за каменными стенами.

Скучным показался низовским и новгородским воинам этот поход: только бесконечные снега, морозный ветер да низкое серое небо над головой.

Встреча с псковской ратью показалась вроде как праздником, нарушившим путевое однообразие. Псковичи были румяные, веселые. Да оно и понятно: идти сюда им было много ближе, чем остальным. Князь Дмитрий и Довмонт обнялись как боевые товарищи. Они с первого взгляда понравились друг другу: Дмитрий — своей искренней молодой горячностью, Довмонт — спокойствием и дружелюбием. Кто мог догадаться, что это взаимное расположение обернется верной дружбой на всю жизнь?

Вечером семнадцатого февраля впереди показались зубчатые стены и башни Раковора.

На заснеженном поле у реки Кеголы войско остановилось для ночлега. Разошлись во все стороны сторожевые заставы. Ранние зимние сумерки спустились на воинский стан.

В шатре князя Дмитрия собрались князья и воеводы. Порочный мастер Тогал развернул пергамент с чертежом Раковора. За большие деньги купил этот чертеж тысяцкий Кондрат у приезжих немецких купцов. Купил без нужды, про запас, задолго до похода, а теперь князья и воеводы только похваливали тысяцкого за предусмотрительность.

Военачальники договаривались, кому с какой стороны приступать к Раковору, где ставить пороки. Разошлись поздно, порешив завтра же начинать осаду.

Воевода Федор заботливо укрыл Дмитрия медвежьей шкурой, пожелал спокойной ночи.

— Завтра твой день, княже, — сказал воевода. — Возьмем Раковор — вся честь твоя. А теперь спи, ни о чем не думай. Сторожевые заставы сам обойду…

Дмитрий вспомнил нового знакомца князя Довмонта, его рассудительные речи на совете, его желание первым приступать к стенам Раковора, и подумал, что отдельной чести нет, есть честь и слава всего русского воинства. Но возражать воеводе не стал, накрылся с головой меховым пологом…

Незадолго до рассвета Дмитрия разбудили голоса и звон оружия. Князь откинул медвежью шкуру, приподнялся.

Посередине шатра, на низком складном столике, горела свеча. Воевода Федор, в шубе, накинутой поверх кольчуги, простоволосый, сидел и покачивал седой головой. К нему склонился воин в остроконечном шлеме, что-то шептал. Дмитрий узнал десятника из сторожевой заставы.

— С чем приехал, Кузьма, в такую рань?

— Беда, княже! — взволнованно говорил дружинник. — Немцы из Ливонии идут к Раковору. Верст за десять отсюда. По всему видно, что не с миром идут — вооружены для боя…

Воевода Федор гневно взмахнул кулаком:

— Измена это! Не надо было верить немецким послам, не надо! И рыцари немецкие, и рыцари датские — одинаково враги. Ворон ворону глаз не выклюет…

— Раз враги — чего ж на измену сердиться? Другого от немцев и не ждали, — усмехнулся Дмитрий и, обернувшись к Кузьме, спросил: — Скоро ли здесь будут, как думаешь?

— Да если так пойдут, как до того шли, неспешно, то в третьем часу дня жди немцев на Кеголе…

— Будем ждать! И встретим, как подобает! А ты, воевода, — обратился князь к Федору, — поднимай князей, пусть строят полки.

Воевода, придерживая рукой падающую с плеч шубу, быстро пошел к выходу. Десятник в нерешительности топтался на месте, глядя, как княжеский оруженосец помогает Дмитрию одеться и приладить доспехи.

— Скачи обратно к заставе, Кузьма, — отрывисто говорил князь, застегивая у правого плеча золотую пряжку красного плаща. — Беспрестанно шли вести. Может, не одно рыцарское войско сюда спешит?

— Исполню, княже!..

Дмитрий Александрович вышел из шатра.

В разных концах русского стана раздавались сигналы труб. Из шатров и шалашей вылезали ратники, бежали по снежной целине к берегу Кеголы, скрывались в предрассветном сумраке.

К шатру спешили князья и воеводы. Молчаливым полукругом встали позади Дмитрия Александровича князья Святослав, Михаил, Юрий и Довмонт, посадник Михаил Федорович, тысяцкий Кондрат, воеводы дружины и ополчения.

За падающим снегом не было видно, как выстраиваются полки. Но князю Дмитрию и не нужно было этого видеть. Он знал, что воины занимают привычный, веками проверенный боевой строй: посередине, в челе, новгородское пешее ополчение, а справа и слева от него — крылья дружинной конницы.

Таким строем великий князь Александр Ярославич Невский разгромил немецких рыцарей на льду Чудского озера: дал их «железной свинье» увязнуть в центре и ударил конницей с боков! Он, Дмитрий, повторит эту военную хитрость…

«Но нужно ли повторять? — вдруг подумал Дмитрий. — Рыцари ждут повторения. Урок Ледового побоища[5] не мог пройти для них даром. Лучше удивить врага новой хитростью. Немцы будут ждать удара справа и слева… Пусть ждут! А мы ударим с одного бока, но сильнее. А с другой стороны только для вида нападем, чтобы рыцарская конница не могла оттуда на помощь прийти. Так и решу…»

Дмитрий Александрович обернулся к князьям, ждавшим его приказания:

— Ты, Святослав, переводи свою дружину на правое крыло. И ты, Довмонт, там же с псковичами встань. А ты, Михаил, останешься на левом крыле с одной тверской дружиной. Только растяни ее пошире, пусть не догадаются немцы, что там лишь малая часть войска…

Князья недоуменно переглянулись. Не было такого раньше, что надумал переяславский князь!

Только Довмонт сразу понял замысел:

— А ведь верно! Не ждут немцы, что мы одним крылом на них навалимся!

— Удивим немцев! — поддержал псковского князя тысяцкий Кондрат.

Отъезжая, Довмонт еще раз ободряюще улыбнулся молодому переяславскому князю:

— Верно задумал, князь!

Дмитрий помахал ему рукой. Приятно было понимание и дружеское расположение, прозвучавшее в словах псковского князя. Мил Дмитрию новый псковский князь, мил. Мечтать только можно о таком товарище… Но все это после, после… А сейчас к полкам, светает…

Русское войско уже перешло реку Кеголу и стояло вдоль берега, лицом к приближающимся немцам. Снегопад кончился. Ветер уносил к Варяжскому морю серые тучи. Стала видна черная полоска леса вдалеке, а между лесом и русскими полками, посередине просторного поля, изготовившаяся к бою немецкая рать. Белые стяги с красными и черными крестами лениво полоскались над неподвижным строем рыцарской конницы.

Медленно тянулись минуты. Немецкое войско не трогалось с места.

Со стороны Раковора доносился торжествующий рев труб и колокольный звон — горожане радовались подмоге.

— Чего они стоят? Чего ждут? — шептались воеводы. — Может, биться не хотят?

— А может, и вправду не хотят! — вдруг сказал Дмитрий. — Пока немецкая рать у нас за плечами, к Раковору приступать нельзя. Видно, без боя задумали оборонить город. А сражаться опасаются. После Ледового побоища спеси у них поубавилось…

Русские полки медленно двинулись вперед. За перестрел от рыцарского войска Дмитрий приказал остановиться. Рыцарский строй, отсвечивавший железом доспехов, оставался неподвижным. Только из-за спины рыцарей вдруг высыпали пешие кнехты, вытянули в сплошную линию большие черные щиты, выставили копья. Зачем это? Раньше немцы сразу врезались железным рыцарским клином…

С наступавшими рыцарями русские ратники биться умели. Нужно было только сдержать их первый, самый страшный натиск. Потом сомкнутый строй рыцарской конницы рассыпался, закованные в железо неповоротливые всадники тонули в толще пешего ополчения, а крылья русских конных дружин довершали разгром…

Но сейчас рыцари просто стояли.

Нападать на их железные ряды было то же, что пробовать прорубить мечом крепостную стену — даже лошади у рыцарей были закованы в броню.

Туловище и руки рыцаря защищала кольчуга, а поверх нее — латы. На ногах — железные сапоги. Шею закрывал кольчужный капюшон, спускавшийся на грудь. В кованом рыцарском шлеме прорезались только узкие щели для глаз и дыхания; попасть стрелой в эти щели можно было только случайно. У каждого рыцаря — щит, длинное тяжелое копье, меч, кинжал, боевой топор; мечи и кинжалы привязывались к широкой рыцарской перевязи ремнями, чтобы не потерять оружие в бою…

Чтобы перечислить все предметы рыцарского вооружения, пришлось бы дважды загибать пальцы на обеих руках. Непомерной тяжестью давили доспехи на плечи рыцаря. Выбитый из седла, он уже не мог без посторонней помощи влезть на коня. В немецких замках у ворот строили помосты со ступеньками, и только с этих помостов рыцари садились в седла. Неповоротлив рыцарь в бою, если оторвать его от строя, окружить со всех сторон.

Но сейчас перед русским войском была сплошная железная стена.

Русские стрелы ломались о доспехи. Немецкие же железные стрелы, которые пускали из-за щитов пешие арбалетчики,[6] пронизывали русские легкие кольчуги насквозь. Особенно большие потери несло новгородское ополчение: кольчуги и железные нагрудники не все ратники имели…

Падали русские воины на снег, орошая его кровью.

К Дмитрию подъехал князь Довмонт:

— Нельзя так стоять! Побьют ратников без толку!..

Дмитрий сердито оборвал его:

— Сам вижу, что стоять худо. Но и идти на копья — не лучше!

А тяжелые арбалетные стрелы летели и летели из-за немецких щитов, находя новые жертвы…

— А ведь можно потревожить немцев, можно! — вдруг сказал Довмонт. — Вели приказать, чтобы привезли пороки. Да каменных ядер побольше!

— Верно! — загорелся Дмитрий. — Пусть едут в обоз!

Вскоре через головы новгородских ополченцев полетели тяжелые каменные глыбы, сбивая с коней рыцарей, проламывая латы, калеча лошадей. Рассыпалась линия щитов впереди рыцарской конницы. Немецкие пешцы, бросая копья, разбежались.

И не выдержали немцы!

Взревели, возвещая атаку, боевые рожки. Тронулась на новгородский лицевой полк железная немецкая «свинья». Русские полководцы навязали-таки рыцарям свою волю, по-своему повернули ход сражения!

С оглушительным лязгом оружия и воинственными криками рыцарская конница врезалась в строй новгородского ополчения. Попятились новгородцы под страшным напором. Все дальше и дальше, разрезая их строй, пробивался немецкий железный клин.

Всадники в рыцарских доспехах, мерно поднимая и опуская мечи, плыли над головами пеших новгородских ратников, как черные варяжские ладьи по бурным волнам. И как ладьи, тонули в волнах новгородского ополчения.

На помощь новгородцам Дмитрий Александрович двинул с левого крыла тверскую конную дружину князя Михаила. Как и ожидалось, это не было неожиданностью для немцев. Отряд рыцарей, прикрывавший фланг войска, неторопливо выехал навстречу тверичам и задержал их. Дружинники тверского князя рубились отчаянно, но пробиться через заслон не могли.

А к месту схватки уже спешили другие рыцарские отряды. Еще немного, и тверичи будут смяты.

Дмитрий оглянулся.

За его спиной плотными рядами стояла заждавшаяся переяславская рать. Правее ее — конные дружинники князя Довмонта, отличавшиеся от остального русского войска темным цветом доспехов; на псковичах были и литовские, и немецкие, и шведские панцири. А еще дальше, на самом краю, застыли в ожидании владимирцы князя Святослава, суздальцы князя Юрия. Вот она, прибереженная сила, которая переломит ход сражения.

К Дмитрию подъехал князь Довмонт:

— Не пора и нам, княже?

Дмитрий кивнул: пора…

— За Русь!

Взметнулось голубое переяславское знамя.

Повторяя сигнал, поднялись стяги псковских, владимирских и тверских дружин. Русская конница устремилась вперед, нацелившись во фланг рыцарского войска.

Древний воинский клич: «За Русь! За Русь!» — гремел над полем битвы.

Впереди конницы с мечом в руке мчался князь Дмитрий. Почти рядом с ним, отставая лишь на половину лошадиного корпуса, — Довмонт Псковский.

Спохватившись, немецкие воеводы начали поворачивать своих рыцарей навстречу русской коннице. Но — не успели. Дружинники с налету врубились в немецкий строй.

Все смешалось.

Битва распалась на множество яростных единоборств. Перед каждым русским витязем был свой противник: или рыцарь в латах с длинным прямым мечом, или оруженосец в кольчужном доспехе с секирой и кинжалом, или пеший лучник-кнехт в круглом железном шлеме.

Дмитрий схватился с каким-то рыцарем. Перегнувшись в седле, князь ускользнул от сокрушительного удара тяжелого рыцарского меча, наотмашь рубанул по шлему, украшенному перьями. Рыцарь удержался в седле, попробовал было снова напасть, но подоспевший телохранитель Дмитрия свалил его ударом боевого топора.

А Дмитрий уже рубился с другим рыцарем.

Обгоняя князя, в сечу рвались переяславские дружинники. Теперь князь видел впереди только их спины, поблескивавшие железом кольчуг, наклоненные вперед остроконечные шлемы.

Подъехал воевода Федор, укоризненно посмотрел на погнутые и исцарапанные доспехи князя:

— Поберегся бы лучше, княже. И без тебя есть кому биться. Не простой, чай, ратник, а предводитель войска…

— На бранном поле все мы ратники, — не согласился Дмитрий.

Рыцари отчаянно отбивались, и неизвестно еще было, на чью сторону клонится чаша победы, пока не подоспело новгородское пешее ополчение.

Проворные, не отягощенные доспехами новгородцы сновали между сражавшимися всадниками, вырывали рыцарей из седел железными крючьями на длинных древках, вспарывали ножами незащищенные кольчугами животы рыцарских коней. Поверженные рыцари неуклюже ворочались на истоптанном, испятнанном кровью снегу, не в силах подняться. Тяжкая неуязвимость рыцарских доспехов оборачивалась теперь против них самих.

Третий час кипела битва. Уже не торжественно, а тревожно трубили трубы в Раковоре, будто призывая рыцарей держаться, не уступать.

Немецкое войско пятилось обратно к лесу, из которого вышло утром на бой. Дмитрий понимал, что дать рыцарям уйти — это не победа, а только половина победы. Нужно отрезать их от леса.

Будто прочитав на расстоянии мысли Дмитрия, из сечи вырвался Довмонт со своими лихими псковичами.

«Теперь немцы не уйдут!» — подумал Дмитрий, видя, как псковские дружины выстраиваются между полем битвы и лесом, перерезая путь возможного немецкого отступления.

Заметили опасность и немцы.

Кучки рыцарей, вырвавшись из сечи, скакали не к лесу, а вдоль берега Кеголы — к видневшемуся вдали Раковору. Затем в ту же сторону начало отступать и все немецкое войско.

Русская конница устремилась следом. За ней спешили новгородские ратники, оглашая поле радостными криками. Конные дружинники, настигая рыцарей, вынуждали их обороняться и, отколов от строя, оставляли на расправу ополченцам. То здесь, то там в кольце пешцев неуклюже кружились рыцари, отмахивались мечами и падали в снег, выбитые из седла ударами длинных копий и рогатин. Новгородцы добивали поверженных рыцарей тонкими, как шило, ножами-убивцами, мстя за своих павших.

Многие знатнейшие мужи Ливонской земли нашли в тот день смерть на студеном берегу реки Кеголы…

Конница Дмитрия, Довмонта и Святослава неотступно преследовала остатки рыцарского войска. Уже близко были стены Раковора, сложенные из огромных гранитных плит. Князь Дмитрий надеялся ворваться в город, пока ворота еще открыты для бегущих рыцарей.

Кто сможет остановить мчащуюся как вихрь русскую конницу? Уж не те ли неуклюжие раковорские латники, что толпятся в воротах?! Куда им, зажиревшим горожанам, биться с русскими витязями!..

Раковор спасло приближение еще одного рыцарского войска.

Протяжно запели переяславские трубы, останавливая дружинников.

К Дмитрию спешили князья и воеводы, на их лицах было недоумение и обида. Довмонт закричал еще издали:

— Почему задержал войско, княже? Упустим победу!

Дмитрий молчал, сурово сдвинув брови. Потом кивнул гонцу, приехавшему со сторожевой заставы:

— Повтори воеводам весть, что привез с заставы…

— Вторая немецкая рать подходит к Раковору. Опять идут от ливонской стороны через лес. Немецкие разъезды уже грабят наши обозы за рекой, едва отогнали их обозные мужики.

— Откуда еще немцам взяться? — засомневался князь Святослав. — Били их, били…

Но Дмитрий оборвал его:

— Не время спорить. Поспешите к своим дружинам. Пойдем встречать немцев.

Русское войско снова строилось для боя. В центре было новгородское пешее ополчение, поредевшее, но еще способное сражаться. Вправо и влево от пешцев вытянулись крылья дружинной конницы. Только Юрий Суздальский остался со своим полком против воротной башни Раковора, чтобы горожане не устроили вылазку.

А из леса выползала свежая немецкая рать.

Снова стояли друг против друга два войска, только теперь между ними была не снежная нетронутая целина, как утром, а бранное поле, залитое кровью, вытоптанное, покрытое остывающими телами. И таким ужасающим показалось немцам это поле, что они не решились войти на него, остановились на краю.

Встали у кромки поля и русские полки, набираясь сил перед новой сечей. Нелегко досталась первая победа: поредели дружины, устали кони, перетрудившиеся руки воинов без прежней твердости держали копья и мечи, кровь сочилась из недавних ран.

Тишина над полем поразила Дмитрия. Будто и не было здесь двух больших, изготовившихся к бою ратей. Воины переговаривались шепотом, кони ржали тихо и приглушенно. Не звенело оружие, смолкли боевые трубы. Ветерок лениво шевелил поникшие стяги.

Дмитрию вдруг показалось, что никакого боя еще не было, что он только-только вывел полки на это поле. В наступавших сумерках не было видно убыли в русских полках. Воинский строй стоял твердо и несокрушимо.

«Чего же я жду? — думал князь. — Скоро будет совсем темно…»

Но что-то удерживало его от приказа, которого ждали воеводы.

Только спустя много лет, пережив не единожды радость побед и горечь поражений, князь поймет, что это что-то было воинской мудростью, даром, которым отмечены только истинные полководцы. А в тот февральский вечер на реке Кеголе молодой переяславский князь мучился сомнениями.

— Как пришли немцы, налегке или с обозом? — вдруг спросил он гонца с заставы.

Воеводы недоуменно переглянулись. О вражеском обозе нужно думать после боя, когда неприятель разбит, когда пришло время делить добычу…

Гонец обстоятельно рассказал, что рыцари двигались налегке, полностью изготовленные к бою, обозов с ними не было. Даже шубы с собой не везли. Стучат, поди, зубами. Вечер-то морозный!

— Без шуб, говоришь, немцы? — весело переспросил Дмитрий. — Мерзнут, говоришь? Ну, мы их боем греть не будем, пусть мерзнут!

И опять раньше других понял князя Довмонт:

— А ведь верно, княже! Не выстоять немцам всю ночь в железных доспехах, померзнут! Выбор у немецких воевод невеликий: или тотчас на бой идти, или убираться восвояси. А времени для раздумий у них нет — скоро совсем стемнеет!

Воеводы захлопотали, отдавая распоряжения сотникам и десятникам.

Из обоза, стоявшего за рекой, в полки привезли шубы, тулупы, войлоки. Воины накидывали их поверх кольчуг: и тепло, и можно мигом скинуть наземь, если понадобится сражаться.

Обозные мужики даже шатры раскинули позади полков, чтобы ратники могли поочередно отдохнуть в тепле. За шатрами разожгли костры. В медных котлах над огнем забулькало горячее варево.

Воины повеселели, перекидывались шутками:

— Так можно и постоять: и тепло, и неголодно…

— А каково немцу? Железо — оно холодит…

— Выморозит их наш князь, как тараканов из избы…

— Студена ночка, хороша ночка…

— Для немцев не больно хороша!..

Когда рассвело, рыцарей уже не было на том краю поля. Они ушли под покровом ночной темноты, так и не решившись напасть на русские полки.

Поехавшие вслед конные разъезды сообщали воеводам, что рыцарей не было ни за два, ни за четыре, ни за шесть часов пути. Совсем ушли немцы!

Три дня стояло русское войско на поле битвы.

Тяжелыми оказались потери, особенно в пешем ополчении. Павших новгородцев длинными рядами укладывали вдоль берега Кеголы. Среди убитых опознали добрых новгородских мужей: Твердислава Чермного, Микифора Редитина, Твердислава Моисеевича, Михаила Кривцова, Ивача, Бориса Ильдетинича, брата его Лазаря, Ратщу, Василья Воиборзова, Осипа, Жирослава Дорогомиловича, Парамона, Полюда и иных многих.

Шестеро скорбных новгородских ратников понесли к обозу тело посадника Михаила Федоровича. Прямым и твердым был посадник в жизни, не слукавил и в свой смертный час. В пешем строю, как простой ратник, бился он в челе новгородского полка и погиб, сраженный секирой кнехта.

Тысяцкого Кондрата не нашли среди убитых: не то немцы, отступая, уволокли его с собой, не то снегом засыпало где-нибудь в овражке. Не нашли и Радислава Болдыжевича, и Данилу Мозонича, и порочного мастера Тогала. Горька участь пропавших без вести. Не осталось их близким даже родной могилки.

А из простых ратников едва половина осталась в новгородском ополчении, да и те почти все поранены. Много полегло и псковичей. Неистовый князь Довмонт не щадил ни себя, ни своих воинов. Но и честь немалую взял. Имя Довмонта люди называли рядом с именем предводителя войска — князя Дмитрия Александровича, сына Невского: «Славные витязи! Истинные ратоборцы оба!»

Остались навечно в неласковой раковорской земле многие переяславцы и владимирцы, тверичи и суздальцы. Как бились плечом к плечу, так и теперь лежали рядом под серым чужим небом, завещав вечную скорбь родным и близким…

Хмур был князь Дмитрий. Не утешили молодого князя ни униженные просьбы раковорских послов о мире, ни богатейший выкуп, привезенный из города в русский стан, ни обещания датских королевских людей впредь не пакостить новгородской заморской торговле, ни славная военная добыча — пятьдесят саней, доверху наполненных рыцарскими доспехами и стягами, ни даже громкая слава полководца, добытая в этой битве. Слишком дорогой оказалась победа!

Много боевых товарищей потерял князь Дмитрий, но зато приобрел верного друга — князя Довмонта Псковского. Эта дружба переживет все испытания временем.

Низовские и новгородские полки возвратились в Новгород, а неугомонный Довмонт пошел со своими псковичами по земле Вирумаа, сокрушая рыцарские замки и сжигая деревни. До самого моря продолжался этот опустошительный поход, нагоняя страх на немцев и датчан.

Мирно стало на новгородских рубежах. На этот раз — надолго…

Глава 4. ВЕРНОСТЬ

Князь Довмонт Псковский был верным человеком. Жизнь его была прямой, как взмах меча. Довмонт любил повторять: «Враг — это враг, а друг — это друг, даже если дружба оборачивается смертельной опасностью, потому что обмануть друга — то же самое, что обмануть самого себя, а обманувшему себя — как жить?» Повторял не для себя, а для других, потому что для самого князя Довмонта сказанное было бесспорным — так он жил…

Весь смысл жизни князь Довмонт видел в защите города, доверившего ему свою судьбу. Под стягом князя Довмонта псковские ратники громили немецких рыцарей, и летописцы, извещая о победах князя, неизменно добавляли, что воевал он за правое дело. И передавались из уст в уста рассказы о подвигах Довмонта Псковского, воодушевляя людей на служение родной земле. «Давит и жжет иго ордынское, а мы — живы, а мы вот на что способны!»

…В лето шесть тысяч семьсот семьдесят девятое[7] начали пакостить немцы на псковском рубеже, взяли несколько сел. Князь Довмонт на пяти насадах, с дружинниками и шестью десятками псковских охочих людей, нагнал немцев на реке Мороповне, отбил пленных и добычу. Конные рыцари спаслись бегством, а пешие кнехты, побросав копья, спрятались в камышовых зарослях. Воины Довмонта подожгли сухой камыш. Многие кнехты погибли в огне, а остальных псковичи побили стрелами на песчаной косе…

…В лето шесть тысяч семьсот восемьдесят первое[8] подступили немцы ко граду Пскову, на кораблях и сухопутьем, кованой рыцарской ратью. Князь Довмонт, не дожидаясь полков из Новгорода, вышел на них со своей дружиной и мужами-псковичами, многих побил, а иные побежали без памяти за речку Опочку.

Вдругорядь принялись немцы нужу творить в псковских волостях на речке Желче, отбегали и снова приходили. Князь Довмонт на плотах переправился с войском через Узмень между Псковским и Чудским озерами и повоевал немецкую землю, отвадил рыцарей от разбоев…

Случалось, что имя князя Довмонта надолго исчезало со страниц летописей, но это молчание было многозначительнее иных слов. Оно означало, что немецкие железноголовые рати, устрашившись меча Довмонта, на время оставляли в покое псковские рубежи.

Многие князья добивались расположения прославленного воителя, но князь Довмонт неизменно оставался в стороне от междоусобных распрей. Так и состарился, не осквернив свой меч кровью русских людей. С уважением повторяли на Руси гневные слова Довмонта, обращенные к честолюбивым искателям великокняжеского стола: «Как можно обнажать меч в собственном доме?!»

Одно исключение сделал Довмонт — для своего друга великого князя Дмитрия, сына Александра Невского, когда другой Александрович — Андрей — стал спорить с ним из-за стольного Владимира и наводить на брата ордынские рати. Не участие в усобицах, но защиту родной земли от ордынцев видел Довмонт в своей помощи великому князю Дмитрию. В лето шесть тысяч семьсот восемьдесят девятое,[9] когда на Русь обрушилась ордынская рать Кавгадыя и Алчедая и Дмитрию пришлось бежать, князь Довмонт помог ему отбить хранившуюся в Копорье серебряную казну и вернуть великое княжение.

Не только старая дружба была тому причиной. Довмонт видел в сыне Александра Невского единственного князя, способного возродить былое могущество Руси. И — не ошибся. Великий князь Дмитрий Александрович первым открыто обнажил меч против ордынцев. Было это в лето шесть тысяч семьсот девяносто третье,[10] когда в русские земли ворвался ордынский царевич, салтан Алгуй.

Безоблачное небо дышало зноем. Шумели вековые сосны. В успокаивающем шелесте ветвей даже чуткое ухо с трудом различило бы негромкие голоса, треск валежника, приглушенное конское ржание, звон оружия. Издали же сосновый лес над Окой казался тихим и безлюдным.

Великий князь Дмитрий Александрович, князья Даниил Московский и Михаил Тверской стояли за кустами у самого обрыва, а внизу, на пойменных лугах, высушенных июльским солнцем, чернели кибитки ордынского войска.

Ордынцы не привыкли к открытому сопротивлению. Они готовились, как во время прошлых набегов, распустить во все стороны летучие конные загоны для грабежей и захвата пленников. На это и рассчитывал Дмитрий Александрович, выступая навстречу врагу. Он спрятал войско в лесу и ждал, когда с салтаном Алгуем останется поменьше людей, чтобы напасть на ордынцев и разгромить их.

«Довольно ордынцам безнаказанно разорять Русскую землю! — решил великий князь. — Пришла пора заслонить Русь от ордынских сабель!»

Долго великий князь Дмитрий Александрович копил ратную силу, собирал людей в полки. Ни у одного из прежних великих князей, ни у Ярослава Тверского, ни у Василия Квашни Костромского, не было такой многочисленной и хорошо вооруженной рати. Появились союзники, на которых можно положиться, которые были готовы вместе сражаться против ордынцев. Князья Даниил Московский и Михаил Тверской по первому зову привели свои дружины к Оке…

Великий князь Дмитрий Александрович хмурился. Ему не нравился покой, царивший в ордынском стане. Только несколько отрядов ушло вдоль берега в сторону Гороховца, а остальное ордынское войско оставалось здесь.

Сторожевые разъезды ордынцев подъезжали к обрыву, подолгу смотрели на сосны, на кусты, свисавшие над кручей.

«Не учуяли бы спрятанного войска, — тревожился Дмитрий. — Въедут в лес — и все, пропала неожиданность…»

Но ордынцы подняться на кручу поленились, отъехали прочь.

Молодой Даниил нетерпеливо дергал за рукав великого князя:

— Не пора ли ударить, княже? Сколько стоять-то без дела?

Но Дмитрий отрицательно качал головой:

— Рано еще, рано…

После полудня вниз по Оке ушла еще одна конная рать. Но воинов в стане ордынцев оставалось все-таки много, больше, чем было ратников у великого князя.

Князь Михаил Тверской, утомленный ожиданием, прилег тут же в кустах на разостланный плащ, закрыл глаза. Возле него присел на корточки дядька-оберегатель, заботливо обмахивал платком лицо своего господина, отгоняя лютых июльских слепней.

Сквозь кусты медведем продрался, ломая ветки, воевода:

— Княже, к ордынцам подкрепление идет!

— Теперь немедля битву начинать надобно! — загорячился Даниил.

Его поддержал проснувшийся Михаил Тверской:

— Решайся, великий князь! Не пропустить бы время!

Дмитрий Александрович глубоко задумался.

Не сражения он боялся. Сражений за долгую жизнь было многое множество: с немцами и датчанами, с литовцами и со своими князьями-соперниками. Но биться в поле с татарами предстояло первый раз!

Велик страх перед ордынским неисчислимым воинством, казалось оно людям непобедимым. Ни одной удачи не было еще на счету русского войска в битвах с ордынцами. Привыкли русские люди отсиживаться от ордынских ратей за городскими стенами, хорониться в лесах, отъезжать от беды в дальние северные волости.

«Не пора ли сломать эту рабскую привычку? — думал Дмитрий Александрович. — Не мне ли, сыну Александра Невского, предначертано открыть счет победным сражениям с Ордой? Не мне ли суждено ободрить народ, задавленный ордынским ярмом, и снова вдохнуть в него веру? Ради такого святого дела стоит рискнуть всем, даже собственной жизнью!»

Дмитрий Александрович переступал сейчас черту, за которой ждала его смерть или вечная слава — слава первого победителя ордынского воинства!

Много будет после сражений…

Спустя пятнадцать лет Даниил Московский встанет под Переяславлем-Рязанским против ордынской рати, и одолеет ее, и погонит к Дикому Полю, нещадно истребляя насильников.

Еще через полтора десятка лет выйдет с мужами своими, тверичами и кашинцами, навстречу ордынскому полководцу Кавгадыю князь Михаил Тверской, и побегут ордынцы, побросав стяги, восвояси.

Будет и река Вожа, и кровавое Куликово поле, прославившие князя-воителя Дмитрия Донского, тоже потомка Александра Невского.

Будет, наконец, хмурая осенняя Угра, равнодушно уносящая трупы воинов хана Ахмата, а вместе с ними и последние следы ордынской власти над Русью.[11] И станут уже называть Русь — Р о с с и е й…

Но все равно в истории земли Русской великий князь Дмитрий, сын Александра Невского, останется п е р в ы м, кто разбил в поле ордынскую конницу!

Долгие годы шел Дмитрий Александрович к этому сражению. Шел, добиваясь великого княжения и объединяя под своим знаменем раздробленную Русь. Шел, первым из князей не подчиняясь ханским ярлыкам, которые перекупали в Орде его соперники. Шел, добиваясь в степной ставке Ногая разобщения ордынских сил…

Слишком многое было положено на весы в этот час, чтобы можно было решиться без колебаний и тревоги за исход дела. Но великий князь Дмитрий Александрович решился…

Нападение русской конницы было полной неожиданностью для салтана Алгуя. Ордынские караульные приняли ее за свое же войско, возвращавшееся с награбленной добычей. А когда разобрались, было уже поздно: дружинники Дмитрия Александровича, Даниила Московского и Михаила Тверского ворвались в ордынский стан. Между юртами и кибитками началась жестокая рубка.

Русские воины повсюду теснили ордынцев, лишенных своих главных преимуществ в бою — простора для маневра и четкого воинского строя. А в схватках один на один русские дружинники были намного сильнее быстрых, но нестойких в рукопашном бою степных наездников.

Опытный Алгуй сделал единственно возможное в таких обстоятельствах: он начал отводить воинов, еще не вовлеченных в сечу, к береговому обрыву, чтобы построить конную лаву и стремительным ударом сокрушить неприятеля.

На призывные вопли боевых труб к обрыву стекались ордынские воины, искали свое место в строю десятков и сотен, выравнивали ряды, натягивали луки, готовясь встретить русскую конницу потоком каленых стрел.

Салтан Алгуй успокоился. Сражение приобретало привычное для него обличье. Воины уже стояли сомкнутыми рядами — локоть к локтю, стремя к стремени.

Одного не предусмотрел Алгуй: того, что в лесу над обрывом, за спиной его войска, притаилась пешая владимирская рать. Когда русская конница устремилась в атаку, над головами ордынцев затрещали кусты, и вместе с лавинами сухого желтого песка по обрыву покатились владимирские ратники с копьями и топорами в руках.

Заметались ордынские всадники, избиваемые со всех сторон. Перемешались казавшиеся несокрушимыми десятки и сотни. Попадали в траву разноцветные флажки тысячников.

За считанные минуты тумены Алгуя превратились в беспорядочную, отчаянно вопящую толпу, в которой каждый думал только о собственном спасении.

Еще отбивались, взмахивая кривыми саблями, отдельные кучки ордынских всадников, но дух войска был уже сломлен. Алгуй понял это и, бросив своих гибнувших воинов, с нукерами личной охраны устремился на прорыв.

Падали на землю удальцы-нукеры, прикрывавшие бегство своего господина. Вместо павших в сечу кидались другие и тоже погибали под копытами русской конницы, оплачивая кровью каждую сажень пути.

Светлая гладь Оки, за которой чудилось спасение, приближалась.

Русские воеводы видели бегство ордынского предводителя, но помешать не могли. Слишком далеко стояли от этого места русские запасные дружины.

С последней горсткой нукеров Алгуй вырвался на берег и бросился в воду. Быстрое течение Оки закружило всадников. Они начали тонуть, захлебываясь в водоворотах. Однако арабский скакун, гордость ханской конюшни, перенес салтана Алгуя через реку.

Алгуй выехал на пологий правый берег, погрозил кулаком в сторону русского войска и неторопливой трусцой двинулся к недалекому лесу. «Как побитый волк…» — подумал великий князь Дмитрий Александрович, провожая глазами незадачливого ханского сына.

А тем временем русские дружинники и пешие ополченцы добивали у обрыва остатки ордынского войска. Ордынцы погибали молча, обреченно. Жестокий не верит в возможность милосердия…

Победа далась малой кровью. На каждого убитого русского ратника приходилось по пять и более ордынцев. А сколько было перебито потом ордынских всадников из летучих загонов, отправившихся за добычей, и пересчитать невозможно. Ордынцев убивали дружины, выезжавшие из городов и перегородившие дороги; спасавшихся поодиночке добивали на лесных тропах мужики из деревень, звероловы и бортники, купцы и странники-богомольцы. Казалось, сама земля поднялась на насильников, и не было им спасения нигде!

Князь Довмонт не участвовал в этом славном сражении. Другое дело было у него — оборонять псковские и новгородские рубежи. Но может, потому и решился великий князь Дмитрий вывести все свои полки против ордынцев, что не опасался тогда немецких рыцарей?

А потом, во время Дюденевой рати,[12] Довмонт Псковский оказался единственным князем, который осмелился дать приют Дмитрию Александровичу в своем городе и тем спас его от мести ордынцев…

Глава 5. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

В лето шесть тысяч восемьсот седьмое[13] летописцы записали в своих книгах: «Пришли немцы ко Пскову и много зла сотворили, и посад пожгли, и по монастырям, что вне града, всех чернецов мечами иссякли. Псковичи со князем своим Довмонтом, укрепившись духом и исполчившись ратью, из града вышли и прогнали немцев, нанеся им рану немалую, прогнали невозвратно…»

Все было верно в этой записи, кроме последнего: немцы возвратились…

4 марта, в канун дня Герасима-грачевника, черные немецкие ладьи снова появились возле Пскова. Ночью они проплыли рекой Великой мимо неприступного псковского Крома и приткнулись к берегу возле посада, огражденного лишь невысоким частоколом.

Коротконогие убийцы-кнехты, не замеченные никем, переползли через частокол и разошлись тихими ватагами по спящим улицам. Посадских сторожей они вырезали ножами, подпуская в темноте на взмах руки. Крались, будто ночные тати-разбойники, вдоль заборов, накапливались в темных закоулках.

Первыми почуяли опасность знаменитые кромские псы, недремные стражи города. Они ощетинились, заскулили, просовывая лобастые волчьи головы в щели бойниц.

Десятник со Смердьей башни заметил легкое шевеление под стеной, запалил факел и швырнул его вниз. Разбрызгивая капли горящей смолы, факел прочертил крутую дугу, упал на землю и вдруг загорелся ровным сильным пламенем.

От стены Крома метнулись в темноту какие-то неясные тени, послышался топот многих ног.

Чужие на посаде!

Будоража людей, взревела на Смердьей башне труба. К бойницам побежали, стягивая со спины луки, караульные ратники. Из дружинной избы, которая стояла внутри детинца у Великих ворот, выскакивали дружинники и проворно садились на коней.

Оглушающе взревел большой колокол Троицкого собора, и почти тотчас, как будто только и ожидали набатного звона, в разных концах посада вспыхнули пожары.

На посадские улицы выбегали полуодетые, ошалевшие от испуга люди. Бежали, размахивая руками, падали сраженные немецким железом, отползали со стонами в подворотни.

«Господи! Кто? За что? Господи, спаси!..»

Кто посмелее, сбивались в ватаги, ощетинивались рогатинами, пробивались к Крому, чтобы найти спасение за его каменными стенами. Им преграждали дорогу кнехты, похожие в своих круглых железных шапках на грибы-валуи.

Истаивали ватаги посадских людей под ударами, потому что кнехтов было много.

Горестный тысячеустый стон доносился до ратников, стоявших у бойниц Перши. Будто сама земля взывала о помощи, и нестерпимо было стоять вот так, в бездействии, когда внизу гибли люди…

На воротную башню поднялся князь Довмонт, поддерживаемый с двух сторон дюжими холопами-оберегателями; третий холоп тащил следом простую деревянную скамью.

Князь Довмонт присел на скамью, поплотнее запахнул суконный плащ — ночь была по-весеннему студеной. Седые волосы князя в дрожащем свете факелов казались совсем белыми, глубокие морщины избороздили лицо, руки бессильно опущены на колени. Трудно было поверить, что этот старец олицетворял воинскую удачу Пскова.

К князю подскочил тысяцкий Иван Дорогомилов, предводитель псковского ополчения, зашептал просяще:

— Всех посадских побьют, княже! Неужто допустим такое?!

Князь Довмонт молчал, прикрыв ладонью глаза.

Никто лучше Довмонта не знал жестокого закона обороны города. А закон этот гласил, что нельзя отворять ворота, когда враги под стенами, потому что главное все-таки город, а не посад. Лучше пожертвовать посадом, чем рисковать городом. Нет прощения воеводе, который допустил врагов в город, сердобольно желая защитить людей с посада. Большой кровью может обернуться такая сердобольность…

Молчал Довмонт, еще не находя единственно правильного решения, прикидывал: «Главное — бережение града. Никто не осудит меня за осторожность. Но не позор ли оставить без защиты беззащитных? Можно ли на склоне жизни принимать на душу подобный тяжкий грех?»

Задыхался в дыму, истекал кровью посад.

«Почему я медлю? — думал старый князь. — Неужели с годами уходит решимость? Я, всю жизнь отдавший защите Пскова, медлю спасать гибнущих людей его?»

Пронзительный женский крик донесся из темноты, поднялся на немыслимую высоту и вдруг оборвался, как обрезанный.

Князь Довмонт поднялся со скамьи, досадливо оттолкнул локтем кинувшихся помогать холопов, крикнул неожиданно звонким, молодым голосом:

— Выводи конную дружину, тысяцкий! За ворота!

Иван Дорогомилов с посветлевшим лицом кинулся к лазу винтовой лестницы. За ним стремительно покатились вниз, царапая кольцами доспехов тесно сдвинутые каменные стены, сотники конной дружины.

Князь Довмонт опять сел на скамью и замер, весь — напряженное внимание…

Страшен ночной бой в переплетениях посадских улиц, стиснутых глухими заборами, на шатких мостках через ручьи и канавы. Страшен и непонятен, потому что нельзя даже разобрать, кто впереди — свои или чужие, кого рубить сплеча, не упуская мгновения, а кого брать под защиту.

С в о и х псковские дружинники узнавали по белым исподним рубахам, потому что посадские люди, застигнутые врасплох, выбегали из дворов без кафтанов, простоволосые, босые. Своих узнавали по женскому плачу и испуганным крикам детей, потому что посадские люди пробивались к Крому вместе с семьями. И погибали вместе, если топоры и рогатины не могли защитить их от кнехтов.

Ч у ж и х распознавали по отблескам пламени на круглых шлемах, по лязгу доспехов, по тому, как отшатывались они, заметив перед собою всадников с длинными копьями в руках. Дружинники опрокидывали немецкие заслоны, пропускали через свои ряды посадских беглецов и ехали дальше, пока слышны были впереди крики и звон оружия: это значило, что там еще остались свои люди, ждавшие спасения…

Князь Довмонт с высоты башни слушал бой. Именно с л у ш а л, потому что нельзя было увидеть ничего в дымной мгле, окутавшей посад.

Шум боя удалялся, слабел и наконец затих. Что это значило, Довмонт знал: псковская конница прошла посад из конца в конец, и все, кто остался в живых из посадских людей, были уже за ее спиной. Пора отводить дружины, пока немцы не отрезали их от города.

Князь Довмонт приказал трубить отступление.

В распахнутые настежь Великие и Смердьи ворота вбегали люди. Спотыкаясь и путаясь в длинных ночных рубахах, семенили женщины с ребятишками на руках. Мужчины несли на плечах раненых, волокли узлы с добром. Немного их осталось, спасенных от немецкого избиения…

Довмонт понимал, как это трудно — отстоять ворота, если кнехты пойдут по пятам дружинников. Главное — выбрать миг, когда до ворот останется один рывок дружинных коней. Снова доносился с посада шум боя, но теперь он не удалялся от Крома, а приближался к нему, ширился, нарастал. И вот уже видно с башни, как пятятся дружинники из посадских улиц, сдерживая копьями напиравших кнехтов. Князь Довмонт кивнул трубачу:

— Пора!

Коротко и резко прокричала труба.

Дружинники разом повернули коней и поскакали к перекидным мостам через Греблю, отрываясь от пеших кнехтов. Всадники, не задерживаясь, проскальзывали в ворота и сворачивали в узкий охабень,[14] накапливались там, чтобы грудью встретить врага, если кнехты — не приведи господи! — успеют вбежать под башню раньше, чем закроются ворота.

Черные волны немецкой пехоты катились к Перше, и казалось, что невозможно сдержать их бешеный порыв. Но дубовые створки Великих и Смердьих ворот захлопнулись раньше, чем кнехты добежали до Гребли. Со скрипом поднялись на цепях перекидные мосты. Стрелы брызнули в лицо немецкой пехоте.

Будто натолкнувшись на невидимую стену, кнехты остановились и побежали обратно, в спасительную темноту посадских улиц.

Князь Довмонт облегченно перевел дух: ворота удалось отстоять!

Надолго запомнилась псковичам та страшная ночь: зарево пожара над посадом, багровые отблески пламени на куполах Троицкого собора и зловещая темнота в Запсковье и Завеличье, отданных на поток и разорение кнехтам.

По улицам катились дрожащие цепочки факелов, сплетаясь в причудливые узоры. Псковичи валили на соборную площадь, к оружейным клетям, из которых здоровяки-десятники уже выносили охапками мечи и копья, выбрасывали прямо в толпу овальные щиты и тяжелые комья кольчуг. Псковское городовое ополчение вооружалось к утреннему бою.

А то, что бой неизбежен, что немцы не уйдут, если их не прогнать силой, в Пскове знали все — от боярина до последнего посадского мужика, как знали и то, что, кроме них самих, прогнать немцев некому!

Только утром затих пожар на посаде. Свежий ветер с Псковского озера погнал дым за гряду известковых холмов, и глазам псковичей открылась черная обугленная равнина на месте вчера еще кипевшего жизнью посада, а за пепелищами — цепи кнехтов.

Левее, на берегу реки Псковы, возле пригородной церкви Петра и Павла, стояли большие шатры, развевались стяги с черными крестами. Там разбили стан конные рыцари — цвет и сила крестоносного воинства. Вокруг стана суетились пешцы, устанавливая рогатки на случай вылазки псковичей. К стану тянулись по дороге припоздавшие кучки рыцарей. Видно, немцы готовились к длительной осаде.

Но князь Довмонт решил иначе. Он не стал дожидаться, когда соберется все немецкое воинство и укроется за окопами и рогатками.

— Будем бить немцев в поле! — сказал он воеводам.

С глухим стуком упали перекидные мосты перед Великими и Смердьими воротами. По мостам густо побежала псковская пехота.

Сила Пскова — в городовом пешем ополчении, едином в любви к родному городу, стойком в бою, потому что все знали всех, и дрогнуть в бою означало навеки опозорить свой род: в одном строю стояли отцы и сыновья, деды и внуки, соседи, дальние родичи, мастера и подмастерья, торговые люди и их работники, иноки псковских монастырей, сменившие монашеские посохи на мечи и копья!

И на этот раз пешее ополчение первым начало бой.

Перепрыгивая через канавы, обрушивая наземь подгоревшие жерди заборов, ныряя в овраги, псковские ратники стремительно и неудержимо рвались к рыцарскому стану.

Древний клич: «Псков! Псков!» — гремел над пепелищами посада, над покатыми берегами реки Псковы, ободряя своих и устрашая врагов.

Князь Довмонт, выехавший следом за пешцами на смирной белой кобыле, едва поспевал за быстроногими псковичами. Воины обгоняли его, оборачивались на бегу, и их лица, внешне такие разные, казались Довмонту похожими друг на друга, как лица братьев.

И князь Довмонт был сейчас в одном потоке с ними, в одном устремлении, в одной судьбе. Он выпрямился в седле, будто сбрасывая тяжелую ношу прожитых лет, и тоже кричал ликующе:

— Псков! Псков!

А между немецкими шатрами уже началась сеча.

Рыцари едва отбивались от наседавших со всех сторон настырных псковских пешцев. Падали, продавливая мягкую осеннюю землю непомерным грузом доспехов. Сбивались кучками, стояли, ощетинившись копьями, и тогда уже псковичи платили многими жизнями за каждого повергнутого рыцаря.

От устья Псковы, от Водяных ворот Крома, спешила псковская судовая рать. Ладьи приставали к берегу под рыцарским станом. Ратники в легких мелкокольчатых доспехах поднимались по склону и нападали на немцев с тыла.

Поле битвы походило теперь на взбаламученное весенним штормом озеро, и редкие островки рыцарского войска тонули в волнах псковского ополчения.

Трубы у шатра магистра звали на помощь.

Но помощь не пришла. Псковская конница, выехавшая из Великих ворот, проехала сгоревший посад и обрушилась на немецких пешцев.

Дружинники гонялись за кнехтами, кололи их копьями.

Погибало немецкое пешее войско, которое магистр хотел бросить на весы боя, погибало без пользы, и в этом была тайная задумка князя Довмонта: связать кнехтов дружинной конницей, пока пешее ополчение избивает рыцарей…

Когда князь Довмонт подъехал к рыцарскому стану, все было кончено. Понуро стояли в толпе ликующих псковичей плененные рыцари и их оруженосцы. В клубах пыли откатывались прочь немногочисленные рыцарские отряды, успевшие прорваться через окружение. Кнехты врассыпную бежали к речке Усохе, карабкались, как черные муравьи, на известковые холмы.

Меч, обнаженный князем Довмонтом за правое дело, снова оказался победоносным!

Псковичи праздновали победу, не зная, что это — лебединая песня старого князя Довмонта. Весна набирала силу, но сам Довмонт, окруженный любовью и благодарностью горожан, медленно угасал, как будто отдал в последней битве все оставшиеся жизненные силы.

Мая в двадцатый день, на святого Федора, когда покойники тоскуют по живым, а живые приходят на погосты голосить по родителям, не стало князя Довмонта Псковского. А вскоре наречен был Довмонт святым. Не за смирение наречен, не за умерщвление плоти и не за иные иноческие добродетели, но за ратную доблесть, подобно другому прославленному воителю земли Русской — Александру Невскому.

Висит над воротами Псковского кремля огромный, в два человеческих роста, прямой меч, символ воинской славы русского пограничного города. И псковичи до сих пор называют его «Мечом Довмонта».

* * *

Каргалов В. В.

К21. Исторические повести / Худож. Спасский И. П. — М.: Дет. лит., 1989. — 239 с.: ил. — Литературно-художественное издание. Для старшего школьного возраста.

Тираж 100 000 экз. Цена 85 к.

В книгу входят исторические повести, посвященные героическим страницам отечественной истории начиная от подвигов князя Святослава и его верных дружинников до кануна Куликовской битвы.

ISBN 5-08-000873-3

ББК 8467

ИБ № 11472

Ответственный редактор С. П. Мосеичук

Художественный редактор А. Б. Сапрыгина

Технический редактор Т. Л. Тимошина

Корректоры Л. В. Савельева, Э. Н. Сизова

Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 05.01.2003

О найденных в тексте ошибках сообщать почтой:

vgershov@chat.ru

Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru/

Примечания

1

Т ы с я ц к и й — предводитель городского ополчения.

2

Н и з о в с к о й з е м л е й новгородцы называли Владимиро-Суздальскую Русь.

3

К о л ы в а н ь — город Ревель; Р а к о в о р (немецкое название — Везенберг) — город в земле Вирумаа (Виронии).

4

1208 год.

5

Л е д о в о е п о б о и щ е — битва великого князя Александра Невского с немецкими рыцарями в 1242 г.

6

А р б а л е т — метательное оружие, состоявшее из лука и ложа с прикладом. Стрелы арбалетов имели большую убойную силу.

7

1271 год.

8

1273 год.

9

1281 год.

10

1285 год.

11

В 1480 году, после того как было остановлено на р. Угре нашествие хана Большой Орды Ахмата (Ахмед-хана), ордынское иго было окончательно свергнуто.

12

Д ю д е н е в а р а т ь — большой ордынский поход на Русь в 1293 г., во время которого ханский полководец Дюдень опустошил значительную часть русских земель.

13

1299 год.

14

О х а б е н ь, или з а х а б е н ь, — длинный коридор, примыкавший с внутренней стороны городской стены к воротам. Если враг врывался в ворота, его задерживали в запертом охабне.

Content

Каргалов Вадим Викторович Меч Довмонта

Глава 1. ЛИТОВСКИЙ БЕГЛЕЦ

Глава 2. МЕСТЬ

Глава 3. РАКОВОРСКАЯ БИТВА

Глава 4. ВЕРНОСТЬ

Глава 5. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Примечания