Павел Верещагин

И танки наши быстры

Нет, господа, что бы ни говорили пессимисты, а жизнь с каждым днем становится все лучше и лучше. В самом деле! Оглянитесь вокруг: почти каждый встречный говорит что-нибудь в мобильный телефон. От шикарных витрин магазинов дух захватывает, казино искрятся огнями, швейцары у дверей ресторанов дадут сто очков вперед любому английскому лорду, поп-звезды мировой величины к нам в очередь стоят, машин на улицах — не протолкнуться, и такие проносятся мимо — просто загляденье! То и дело слышишь, что кто-то квартиру купил буквально рядом с Зимним дворцом и сделал в этой квартире фонтан и плавательный бассейн или домик в родительском садоводстве перестроил в четырехэтажный особняк с пятнадцатью спальнями, а дедушку с бабушкой отправил в круиз к острову Маврикий.

Да и сами мы как будто повзрослели. Бодрее смотрим вокруг, увереннее. Потому что знаем: сам о себе не позаботишься — никто о тебе не позаботится. Будешь щелкать клювом — останешься без обеда. Хочешь жить в мире — готовься к войне. А бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Вспомните, какими зашуганными мы были лет пятнадцать назад. Нас запросто можно было испугать стриженым затылком, золотой цепью на шее и спортивным костюмом «Адидас». Смешно сказать, мы верили, что все американское — хорошо, а пиджак цвета бордо — это шикарно. Человек с двадцатью тысячами долларов казался почти миллионером! А Канарские острова — символом недостижимой вовек роскоши.

А теперь мы ходим среди развернувшегося вокруг нас великолепия как ни в чем не бывало, можно даже сказать, по-хозяйски, и ничему не удивляемся. Живо интересуемся котировками нефтяных контрактов на Нью-Йоркской сырьевой бирже. Обсуждаем на кухнях цены недвижимости в Москве и на Лазурном берегу так, будто до Билла Гейтса нам рукой подать! А уж Рождество на Елисейских полях в Париже и вообще кажется плевым делом! Подумаешь! Нашли чем удивить!

И все же… Все же… Бывает, такое вдруг накатит… Особенно поздней осенью… Или в январе, когда вместо хрустящего снежка под ногами вторую неделю льет дождь. Выглянешь в окно, а там денек серый-серый, как будто и не рассветало… И помойка под окном разбухла от воды и расползлась на полдвора… Собака сиротливо роется в отходах… И такая вдруг тоска возьмет от этой нашей похорошевшей жизни, что хоть волком вой!

Короче, Бурцев отправил жену с дочкой отдыхать на юг, в Анталию. А сам, как положено, отметил с друзьями это событие. И то ли сказалось напряжение последних рабочих недель перед Новым годом, то ли, наоборот, подвело то, что к концу года удалось-таки свести концы с концами и даже получить некоторую прибыль, а может, Бурцев переволновался, снаряжая своих женщин в дальнюю дорогу, но как-то дал он слабину в алкогольном плане. То есть, как начинали отмечать отъезд у него дома, он помнил. А куда потом пошли и чем все закончилось, — нет.

Спал Бурцев плохо. То просыпаясь, то вновь проваливаясь в тяжелое забытье. Хотелось пить, но сил подняться не было. И снилась какая-то чушь. Как будто кто-то ходит по квартире, причем ходит в резиновых ластах, влажно шлепая по только что положенному финскому паркету. Ходит, распространяя вокруг запах йода и водорослей. А время от времени дышит в лицо тяжелым духом.

Проснулся Бурцев, когда за окном уже теплился серенький пасмурный денек. Проснулся оттого, что кто-то стоял рядом и в упор на него глядел.

Бурцев разлепил веки и рядом с диваном увидел живого пингвина средних размеров, который смотрел круглыми пуговичными глазами ему прямо в лицо, должно быть, ожидая, когда Бурцев проснется. Пингвин — как на картинке в учебнике биологии. Черненький фрак поверх белой манишки. Розоватые перепончатые лапы. В пол упирается крепкий хвостик, похожий на третье крыло. Только то, что на картинке казалось нежным и пушистым, вблизи оказалось жесткими короткими перьями. Да и фрак выглядел изрядно поношенным и как будто припорошенным меловой пылью, а на манишке во многих местах пятнами проступала желтизна.

Увидев, что человек зашевелился, пингвин переступил с лапы на лапу, несколько раз двинул вперед шеей, как будто пытаясь проглотить слишком большой кусок, и прокричал: «Гха-гха-гха!»

Бурцев вздрогнул от неожиданности и сразу сел, опустив ноги на пол. Он оглядел пингвина вытаращенными глазами и проговорил непослушным хриплым голосом:

— Привет, морда! Ты откуда взялся?

Пингвин склонил голову набок, опять подвигал шеей, будто проталкивая в горло неразжеванный кусок, и повторил свое: «Гха-гха!»

«Хорошенькое дело, — удивился Бурцев. — Что это мы такое вчера вытворяли? Пытались закадрить цирковых актрис? Или лазили ночью в зоопарк?»

Пингвин тем временем развернулся, раскинул крылышки в стороны, как самолет, и, смешно переваливаясь с боку на бок, сделал несколько шагов по направлению к кухне. Он обернулся на Бурцева, похлопал крыльями по черным лоснящимся бокам, будто приглашая за собой, и скрылся за дверью.

Бурцев поморщился, почувствовав спазм в желудке, с усилием поднялся на ноги и вслед за птицей прошел на кухню. Пингвин стоял посредине, требовательно глядя на человека.

— Ну, и что ты хочешь мне сказать? — спросил Бурцев. — Голодный, что ли? А хозяин твой где?

На столе стояли неубранные тарелки с остатками еды и полная окурков пепельница. На залитой бульоном плите валялась чья-то кепка…

Бурцев взял со стола недопитую бутылку пива, сделал несколько глотков… Вы пробовали когда-нибудь пиво, которое всю ночь простояло открытым на столе? Бурцев поморщился и вылил пиво в раковину…

Он обошел комнаты, носившие следы вчерашнего пребывания гостей, но кроме пингвина не обнаружил в квартире ни одной живой души.

«Вообще осатанели, — подумал Бурцев о вчерашних неизвестных приятелях. — Оставили у меня птицу. Хорошо еще, что не крокодила!»

Пингвин дожидался Бурцева, стоя посредине кухни. Когда Бурцев вернулся после обхода квартиры, пингвин нетерпеливо потоптался на месте и похлопал крыльями по бокам.

Бурцев оглядывал неубранный после вчерашнего банкета стол в поисках какого-нибудь подходящего куска, когда раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, гражданин Бурцев, — проговорил в трубке голос лучшего друга Мишки Айвазовского. — Медвытрезвитель вас беспокоит. Когда собираетесь платить за оказанные услуги?

— Привет! — отозвался Бурцев, пропуская мимо ушей дежурные шутки.

— Привет в карман не положишь. Не булькает. К тому же нанесен ущерб: выбитых стекол — пять, перевернутых автомобилей — два, свернутая челюсть прапорщика Закидайло — одна…

— Ясно, — перебил его Бурцев. — Вы где?

— Поправляем здоровье в «Петровиче», — бодро отрапортовал Айвазовский. — И тебе, между прочим, звонили… Но ты спал, как дитя…

«Есть же люди, которые с самого утра — в прекрасном настроении», — с завистью подумал Бурцев. Он прислушался к шуму и звукам музыки, пробивающимся в разговор, — в центре развлечений «Петрович» народ гулял круглые сутки без перерыва.

— Слушай, Айвазовский, — спросил он, — а чей это пингвин тут у меня бродит? Мы что, вчера в цирке были?

Друг на том конце линии замер. Потом он, прикрыв рукой трубку, сказал что-то дружкам, находившимся рядом. Те смолкли на мгновение, а потом дружно захохотали.

— Вы что? — спросил Бурцев.

— Да ничего!

— А пингвин чей?

— Так это… твой!

— Кто — мой?

Айвазовский некоторое время молчал, стараясь не рассмеяться.

— Ты что, ничего не помнишь? — спросил он.

Бурцев начал терять терпение.

— А что я должен помнить? — спросил он.

— Ты его вчера купил!

— Кто?

— Ты!

— Где?

— У мужика возле метро.

На том конце линии дружно заржали. Бурцев покраснел. Он покосился на стоящего рядом пингвина. Тот внимательно слушал разговор, чуть склонив голову набок.

— Ты что, совсем ничего не помнишь? — опять спросил друг. — Мы были у тебя. Потом в бане. Потом пошли в клуб шары гонять. Там добавили. Из клуба вышли… Патрикеев стал тачку ловить. Но нас пьяных никто сажать не хотел. А ты увидел, что в переходе животных продают. Кто котят, кто щенка. Бабка какая-то кролика толкает. Ну и мужик с пингвином.

— Что еще за мужик? — мрачно спросил Бурцев.

— Обычный. В ушанке и унтах. Полярник.

— И что?

— Ну ты и купил.

— А зачем?

— Ты у меня спрашиваешь? Не знаю. Понравился очень!

Бурцев посмотрел на пингвина. Маленький такой. Неказистый. Пахнет водорослями…

— А мужик что? — спросил он.

— Ничего. Взял деньги и ушел.

Бурцев нахмурился. Как же это получилось, что он ничего не помнит?

— А вы?

— Мы — отговаривали, — заверил друг. — Но ты уперся — и ни в какую. Покупаю и точка. «На тещу мою, орал, похож. Научу его тапочки приносить. Чтобы пришел домой, а тебе теща тапочки несет».

Бурцев поморщился. До чего же люди глупеют под действием алкоголя!

«Отговаривали они, — подумал он. — Небось, рады были бесплатному представлению. Жеребцы!»

— Ну, елки-палки… — проговорил он.

— А ты что, вообще ничего не помнишь? — спросил на том конце провода лучший друг.

Бурцев опять не посчитал нужным ответить.

— И почем же нынче пингвины? — как можно более небрежно спросил он.

— Ты — купил за пятьсот баксов, — дипломатично сообщил Айвазовский.

— За пятьсот?! — удивился Бурцев. — А у меня что, с собой было? — спросил он.

— Наодалживал у всех. У меня, между прочим, сотку…

Бурцев замолчал. Ничего себе аттракцион! С какого, интересно, квасу его так понесло?

— Да ладно, ты не расстраивайся, — успокоил его Айвазовский. — Патрикеич вчера у метро сказал, что он в зоомагазине точно такого же за тысячу видел. Так что ты лишнего не переплатил.

«Сволочь он, твой Патрикеич», — почему-то подумал Бурцев сердито.

— Ладно, разберемся, — оборвал он разговор.

— Приедешь? — спросил Айвазовский.

— Позже. Я перезвоню.

И Бурцев повесил трубку.

Он закурил, сел на табуретку на кухне и посмотрел на пингвина новыми глазами. Вот, значит, как. Значит, у этого пингвина нет никакого хозяина, который забыл его по рассеянности, а точнее, этот хозяин — сам Бурцев. Интересное получается кино.

«А что? Симпатичное, между прочим, животное, — подумал Бурцев. — Да и дочка давно просит купить ей какую-нибудь живность. Правда, дочка мечтает о собаке бойцовской породы… Но пингвин, если подумать, — это почти то же самое»…

К тому же, если Бурцев купил пингвина за пятьсот долларов, а такие продаются по тысяче, то получается совсем неплохая сделка. Особенно если учесть, сколько перед этим было выпито. А также тот факт, что Бурцев ничего не помнит.

Он поглядел на пингвина с невольным интересом. Тысяча баксов! За этот пенек с крыльями. Ничего себе! Примерно по двести долларов за кило.

А вот интересно, пингвина нужно на улицу выводить гулять или он, как кошка, в туалет ходить будет?

— Ну, брат! — сказал Бурцев. — Давай знакомиться.

Пингвин, однако, по-своему понял обращенные к нему слова. Он сделал приставной шажок вбок, прокричал свое: «Гха-гха!» — потом шагнул еще раз и сильно стукнул клювом в полированную поверхность стоявшей рядом табуретки.

— Но-но, ты потише, — прикрикнул Бурцев. — Не казенная…

«Хочет жрать, — констатировал Бурцев. — Нужно кормить. А что, интересно, они едят?»

На столе, кроме шелухи от фисташковых орехов, колбасных шкурок и сырных обрезков, ничего не было.

Бурцев протянул пингвину сырную корочку. Пингвин склонил голову набок так, чтобы корочка попала в поле зрения пуговичного глаза, и презрительно отвернулся.

Бурцев поднялся и подошел к холодильнику. Он помнил, что жена перед отъездом готовила ему про запас какую-то еду.

В холодильнике, который еще вчера с трудом закрывался, было пусто. На полках осталась лишь негодная на закуску кисломолочная мелочь: йогурт, творожные сырки, кефир… Даже большая суповая кастрюля с борщом на нижней полке оказалась пуста — ко дну пристали последние свекольные стружки и кружок вареной морковки. Правда, в миске под крышкой кем-то была деликатно оставлена половинка котлеты. И на дне кувшинчика сохранилось немного клюквенного киселя.

«Как Мамай прошел, — подумал Бурцев. — Друзья называется».

Он залез пальцами под крышку, достал остаток котлеты и положил на табуретку перед пингвином. А сам прямо из кувшинчика допил кисель.

Пингвин повернул голову и оглядел котлету выпуклым глазом. Потом запрокинул голову назад и зло клюнул табуретку, отчего котлета развалилась на две части и свалилась на пол.

— Что, котлеты не ешь? — спросил Бурцев.

В ответ пингвин огляделся, опять сделал приставной шажок в сторону и стукнул твердым клювом в дверцу кухонного шкафа. Отчего по дверце звездой разбежалась трещина.

— Эй! Эй! — прикрикнул Бурцев. — Кухня-то итальянская!

Пингвин мстительно крякнул, сделал еще шажок и клюнул еще сильнее — на этот раз в круглый иллюминатор стиральной машины. Немецкое стекло выдержало, но внутри машины пропела какая-то пружина.

— Ах ты чучело! — Стараясь ничего не повредить, Бурцев подхватил пингвина на руки и огляделся по сторонам.

Перехватив забившуюся птицу под мышку, Бурцев шагнул к туалету, потом к платяному шкафу, потом заглянул в ванную, вытащил из-под раковины пустую бельевую корзину, сунул пингвина внутрь и закрыл крышку.

Пингвин затих, но уже в следующее мгновение он в негодовании заверещал и забился. Поставленная на середину кухни корзина принялась трястись и раскачиваться из стороны в сторону.

«Ничего, ничего. Посиди. Приди немного в себя! — подумал Бурцев. — А птичка-то с характером… С ней не соскучишься».

Он опять набрал мобильный номер Айвазовского.

— Центр по подготовке мировой революции слушает, — строгим голосом ответил слегка хмельной Айвазовский.

Есть же, черт, такие жизнерадостные люди!

— Слышь, Айвазовский, — отходя подальше от корзины, спросил Бурцев, — а полярник не сказал, чем пингвинов кормят?

— Не сказал.

— А ты как думаешь?

Айвазовский на том конце прилежно задумался.

— Я думаю, солеными огурцами, — сказал он. — И каждый вечер нужно приглашать свежих девочек.

— Почему огурцами? — удивился Бурцев.

— А почему девочек, тебе понято?

— Я серьезно.

Айвазовский опять задумался.

— Рыбой! — заявил он.

— Ну, это само собой. А какой? Свежей?

— Чем свежее, тем лучше!

Айвазовский, видимо, что-то сказал своему окружению, прикрыв рукой трубку, потому что на том конце послышался дружный смех. Бурцев почувствовал, что Айвазовский тоже с трудом сдерживает веселье.

Бурцев понял, что от друга помощи не дождешься.

«Радуйтесь, радуетесь, — терпеливо подумал он. И представил себя на их месте. — Будет и на нашей улице праздник».

— Ну а вы как? Как здоровье? Поправляется? — язвительно спросил Бурцев.

— А то! Уже заметно лучше прежнего!

На том конце опять засмеялись.

— Ладно. Я перезвоню, — сказал Бурцев.

«Нужно идти в магазин, — понял он. — Там на месте разберемся».

Он поднял затихшую корзину и вынес ее на балкон. А сам накинул куртку, сунул в карман пакет и вышел из квартиры.

«Вот интересно, — думал Бурцев, стоя у лифта, — и почему мы в России столько пьем? И дело даже не в том, что много, а в том, что всегда больше, чем стоило бы. Да-да! Вот выпил ты, например, три рюмки или четыре. Или даже пять. Не важно сколько — у каждого своя норма. Главное, что чувствуешь — уже хорошо! В голове весело, язык развязался… И ведь по опыту знаешь, сколько дальше ни пей, лучше не будет. Будет только хуже — сотни раз уже пробовал… А все равно! Тебя будто что-то под локоть толкает. И ты опять наливаешь и опять пьешь… Еще одну, а потом еще одну и еще… До тех пор, пока твое хорошо не перейдет в свою противоположность и тебе не станет худо».

В это время дверь квартиры напротив распахнулась и на площадке появилась молодая женщина в очень модной, но ненастоящей дубленке — соседка Бурцевых, Зина.

Жена Бурцева по-соседски дружила с Зиной. Но будь на то воля Бурцева, он бы эту самую Зину отселил бы куда-нибудь подальше от жены. Потому что Зина — опасный человек. Женщина без нервов. Которая отлично знает, где ее польза, и прет к цели, как танк.

При виде Бурцева Зина проницательно усмехнулась, и это не обещало ничего хорошего.

— Что, Бурцев, жена за порог, и у тебя сразу дым коромыслом? — буравя соседа бесцеремонным взглядом, спросила Зина.

Бурцев решил на всякий случай держаться сдержанно и неопределенно — это лучше всего, если не помнишь, что было накануне.

— Ну и как? — поинтересовалась Зина. — Головка, небось, бо-бо, а денежки — тю-тю?

Бурцев философски поднял брови, вздохнул и развел руками. Потом прокашлялся:

— Ты же знаешь, Зин, я человек приличный. И сам терпеть не могу шума. Но ничего не поделаешь. Таков обычай: проводил жену в отпуск, напейся на радостях с друзьями.

Зина иронично покачала головой.

— Знаем, знаем, какой ты приличный! — сказала она. И спросила язвительно: — А как твой пингвин поживает?

«Е-мое! — неприятно удивился Бурцев. — А про пингвина-то она откуда знает?»

Он вопросительно посмотрел на Зину.

— Ты вчера на скамейке перед подъездом с ним в обнимку сидел, — пояснила Зина. — Свежим воздухом дышал.

Подошел лифт, и Зина, а за ней и Бурцев вошли внутрь.

— Молчишь? Эх ты! Вот и получается, что вы, мужики, бесполезный народ, — сказала соседка. — Даже если от вас и получится польза на копейку, то потом все равно выйдет убытку на три рубля.

— Почему именно на три? — деловито осведомился Бурцев.

— А потому! Вот на хрена, спрашивается, тебе пингвин? Зачем ты его купил?

Бурцев кашлянул.

— Как — зачем? Дочка давно какое-нибудь животное просит — вот и будет ей подарок.

— Ага! Рассказывай. О дочке он думал! Сдуру, небось, купил! По пьяни. Чтобы перед дружками покуражиться. А теперь сам не знаешь, куда его девать!

Бурцев хотел было возмутиться, но не нашел, что сказать. Настроение его заметно испортилось.

— Молчишь? То-то! И денег, наверное, за него, отдал — кучу! Жена на что-нибудь полезное копила, а ты все деньги на это чучело ахнул. Эх, жалко Татьяны твоей нет. А то была бы тебе сейчас картина Репина «Двадцать шесть бакинских комиссаров».

Бурцев промолчал. А что тут скажешь?

Бурцев почему-то вспомнил бывшего Зининого мужа — зубного техника по имени Тимур, миниатюрного и очень элегантного мужчину. Они с Зиной прожили вместе всего полгода. После чего Зина выставила мужа вон: она не смогла найти ему должного применения. Как оказалось, польза, которую она от него получала, не компенсировала неудобств, которые доставлял живущий рядом человек.

— Эх, Бурцев! Избаловала тебя жена. Моя бы воля… Бурцев почувствовал, что от голоса соседки у него начинает болеть голова.

— Ты, Зин, за кого меня принимаешь? — опять прокашлявшись, спросил он. — Я тебе что — мальчик? Я, может быть, этого пингвина три месяца повсюду искал!

Он посмотрел Зине прямо в глаза.

— Ага! Рассказывай! — презрительно протянула Зина.

— Вот тебе и «ага»! Этот пингвин теперь на меня как папа Карло работать будет!

— Как это?

— Яйца мне будет нести!

Зинка хотела рассмеяться, но заглянула в честные глаза Бурцева и сдержалась.

— А зачем тебе яйца? — спросила она.

— А ты не знаешь? — снисходительно ответил Бурцев.

— Что?

— Сколько такой пингвин в зоомагазине стоит?

— Сколько?

— Как минимум восемьсот бакинских!

— Да иди ты!

— Век воли не видать! А при правильном рационе он четыре раза в год по три яйца сносит. В книжке написано. Вот и посчитай!

Зинка даже и перемножать не стала. И так видно, что большие деньги.

Она подозрительно прищурилась:

— И ты что же, купил своего пингвина за восемьсот долларов?

— Я по случаю. Дешевле, — скромно сказал Бурцев. Зинка хмыкнула, но, посмотрев в глаза Бурцеву, опять задумалась.

— Пингвину холод нужен, — напомнила она.

— Зимой на балконе будет жить. А летом — в холодильнике! — пояснил Бурцев.

Зинка рассмеялась, но ее глаза продолжали пытливо ощупывать лицо Бурцева. Несмотря ни на что, Зина привыкла считать Бурцева человеком неглупым и оборотистым. А может, он правду говорит? В наше время чего только не бывает!

— Иди ты! Трепло! — проговорила она. — А как он яйца высиживать будет — тоже на балконе?

Бурцев хмыкнул.

— Ты чего, Зин, маленькая? Да за такие бабки отдельного человека можно нанять, чтоб яйца высиживал! Прямо у себя на квартире. Или вон, в моем гараже, на электропечке.

Зинка наконец расхохоталась.

— Ну, Бурцев! Ну ты и трепло! За дурочку меня считаешь, да?

Лифт остановился на первом этаже, и двери отворились.

Бурцев пропустил Зину вперед и вышел вслед за ней.

— Кстати… — заметил он. — Моя-то — того… На курорт уехала… Так ты, это… Заглядывай как-нибудь… на рюмку чаю…

— Ты что, Бурцев! Опух? — возмутилась Зинка. — За кого ты меня принимаешь! Я с мужьями своих подруг шашни не развожу! Это, если хочешь знать, вообще последнее дело…

Бурцев пожал плечами: как знаешь, дело твое.

Вообще-то он ничего особенного не имел в виду. И сделал предложение Зине больше из приличия. Мы ж не папуасы какие-нибудь — остаться наедине с молодой незамужней женщиной и ей совсем ничего не предложить!..

— Тем более мы соседи, — продолжала рассуждать вслух Зина. — А как сказал классик, где живешь, там не спи!

Бурцев хотел было поинтересоваться, какой это классик так сказал, но не успел. Они вышли на крыльцо, и Зина остановилась как вкопанная.

У подъезда стояла элегантная иностранная машина, небольшая, но новенькая, с иголочки. За рулем скучал шофер в костюме и при галстуке. В машине нарядно светилась лампочками и стрелками приборная доска и едва слышно работал двигатель. Видимо, водитель, дожидавшийся кого-то, прогревал салон.

— Это он новенькую ждет. Из восьмой квартиры, — понизив голос, сообщила Зина. Она подхватила Бурцева под руку и двинулась вперед, мимо автомобиля. — Помнишь, там ремонт с перепланировкой полгода делали, а потом продали за бешеные тысячи.

Бурцев кивнул.

Они миновали машину и повернули к выходу из двора.

Проходя мимо помойки, они с Зиной спугнули немолодую женщину в очень приличном когда-то пальто и дешевых кроссовках. Женщина задержалась у помойки, заметив люстру, выброшенную кем-то после ремонта. Но увидев проходящих Бурцева и Зину, она покраснела и заторопилась прочь.

— Я теперь про эту новенькую все знаю. От Вальки Филиппенко, — сообщила Зинка, не обращая внимания на женщину. — Ей все это мужик оставил.

— Кому? Вальке?

— Какой Вальке! Девчонке из восьмой квартиры!

— Что — это?

— Все! Квартиру, машину, мебель. Да еще денег в банк положил, чтобы она каждый месяц себе ни в чем не отказывала.

— Ну и что?

— Что-что! — передразнила Зина. — Девчонке-то еще только двадцать пять, а у нее уже все есть. Представляешь?

— А почему он ей все оставил? Помер, что ли?

— Бурцев! Ты что вчера, вообще все мозги пропил? Он не помер. Но они расстались. Другая его увела. Или он уехал куда… Не знаю. Но главное, что он ее перед расставанием полностью упаковал. Понял?

— Да.

— То-то! Скажи, повезло девчонке! Все — и сразу! Она машину пока водить сама не умеет, так к ней его шофер приезжает, когда нужно.

— А Валька Филиппенко откуда все это знает? — спросил Бурцев. Ему неприятны были Зинины слова. «И с такими экземплярами общается родная жена!» — думал он.

— Валька к ней ходила соль одолжить. Ну, соль, сам понимаешь, предлог. А ходила Валька для того, чтоб познакомиться.

— И что же, эта девушка твоей Филиппенко так прямо все и рассказала? Что ее мужик бросил, и все такое прочее, — не поверил Бурцев.

— А чего ей скрывать? Если мужик на нее так запал, что по полной программе раскошелился? А впрочем, не знаю. Может быть, Валька все это хитростью выведала. Она ведь знаешь какая! Что не выведает, то носом учует.

Бурцев кивнул. Он всегда подозрительно относился к этой Филиппенко. Улыбается, льстит, расстилается перед тобой, а у самой глаза узенькие, злые…

— Вот так, Бурцев! — продолжала Зина. — Есть еще в этом мире настоящая любовь!

— Где же здесь любовь, — возразил Бурцев, — если он ее бросил?

— Что бы ты, Бурцев, в этом понимал! Обстоятельства разные бывают, но тут, сразу видно, большая любовь!

— Любовь, Зина, — назидательно заметил Бурцев, — это не только деньги.

Зина презрительно смерила его с ног до головы. Бурцев понял: его мнение не является для Зины сколько-нибудь авторитетным.

— Но ты знаешь, — сказала Зина, следуя неведомому ходу своей мысли, — у Вальки сложилось впечатление, что эта молодая дурочка ничем и попользоваться как следует не умеет…

— Чем это — ничем?

— Да ничем! По магазинам не ходит… Покупок не делает… На машине вон — кажется, первый раз за полгода выехала…

— А почему?

— Кто ее знает… Вальке показалось, что она сидит дома и целыми днями ревет.

— Почему ревет?

— Да потому! Мужика своего забыть никак не может. Ну не дура ли!

Бурцев оглянулся на стоящую у подъезда новенькую машину с шофером. Он и в самом деле эту машину видел в их дворе первый раз.

Зина тем временем посмотрела на часы.

— Ладно, Бурцев, ты куда? — закруглила она разговор. — В магазин? Значит тебе направо, а мне налево.

И Зина удалилась, напористо ступая по снежной каше на мостовой.

А Бурцев еще раз оглянулся на стоящую у подъезда машину.

Это сколько же у человека должно быть денег, чтобы он, расставаясь с двадцатилетней девчонкой, так просто купил ей квартиру, машину и все прочее. И машина-то не какая-нибудь… А как из другой жизни. И светится так уютно… На улице грязь и слякоть, а машина — как будто только что из магазина…

В этот момент дверь подъезда распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина в красивой шубке по колено. Качнулась каштановая шапка хорошо вымытых волос… Едва касаясь сапожками асфальта, женщина сделала несколько легких шагов к машине, шофер, поспешно покинувший свое место, распахнул заднюю дверку, и женщина погрузилась внутрь нагретого уютного салона.

Шофер захлопнул дверь и вернулся за руль. Загорелись фары, машина тронулась, медленно обогнула двор и, выезжая на улицу, поравнялась со стоящим у ворот Бурцевым.

Заглянув внутрь, Бурцев перехватил устремленный на него заинтересованный взгляд. Хотя глаза девушки и вправду показались ему очень печальными. Девушка приветливо улыбнулась Бурцеву и кивнула как старому знакомому. Бурцев немного удивился — они, кажется, раньше не встречались, — но молодцевато втянул живот и галантно поклонился в ответ.

Машина моргнула задними фонарями и выехала на улицу.

А Бурцев вздохнул и повернул за угол, чтобы, наконец, двинуться в сторону магазина.

Но не успел он пройти и десяти шагов, как его опять остановили. Из полумрака ближайшей подворотни к нему шагнула незнакомая фигура.

— Мужчина! Можно вас на минутку… — ломким баритоном спросила фигура.

Бурцев замедлил шаги и неохотно обернулся.

Перед ним стоял мужчина лет тридцати пяти, коренастый и коротконогий, тщательно и даже щеголевато одетый. Но одет мужчина был как-то очень старомодно: почти новое добротное пальто с каракулевым воротником и такая же шапка пирожком, какие носили лет тридцать назад, кожаные перчатки с тисненым узором… Теплые ботинки с золочеными пряжками, которые, несмотря на слякоть вокруг, блестели чистотой… Можно было подумать, что мужчине от престарелого родственника достался в наследство парадный гардероб в хорошем состоянии, и мужчина его с удовольствием донашивает. Лицо незнакомца, полноватое, с тщательно постриженными усиками было бы красивым, если бы не самовлюбленное и какое-то себе на уме выражение. Шею щеголевато схватывал шелковый пестрый шарфик…

«Странный какой-то, — подумал Бурцев. — Педик, что ли?…»

— Мужчина, не хотите ли заработать? — фамильярно спросил незнакомец.

— Что?! — удивился Бурцев.

— Мне нужна помощь. Вы ведь из первого подъезда?

— Из первого.

— Я бы хотел попасть в одну квартиру…

— И что? — еще больше удивился Бурцев.

— Мне обязательно нужно поговорить с одним человеком, с женщиной. Мы с ней дальние родственники, — развязно добавил мужчина.

«Нет, не педик», — понял Бурцев.

— А я здесь при чем?

— Я не уверен, что она хочет меня видеть… — неопределенно сказал незнакомец. И добавил развязно: — Вы же знаете, как это бывает у женщин. Разные там обиды… Капризы… Как ее сосед, вы могли бы мне помочь.

— Как это?

— В дверь позвоните вы, а войду я. — Незнакомец почему-то подмигнул.

Бурцев удивленно посмотрел на странного мужчину. Встречаются же прямо на улице такие чудаки!

— Не надо беспокоиться, я заплачу! — по-своему поняв взгляд Бурцева, высокомерно заявил мужчина. — Я хорошо заплачу!

Отпахнув полу пальто, он запустил руку в карман брюк, вытащил пятидесятирублевую бумажку и со значением продемонстрировал ее Бурцеву.

— Ты чего — псих? — спросил наконец Бурцев.

— Почему это псих? — насторожился незнакомец.

Бурцев покачал головой.

— Если она не хочет тебя видеть — позвони по телефону. Или напиши письмо. А я в эти игры не играю.

Он развернулся и зашагал в сторону магазина.

За углом два бомжа с тележкой, на которую был собран по помойкам разный утиль, как зачарованные стояли возле открытого подвального окна. Из окна валил пар, внутри кипела работа — шумели струи смешивающихся жидкостей, гремела посуда, клацал металлом старенький станок. Внутри под видом насосной станции функционировал цех по изготовлению паленой водки. Бомжи жадно втягивали носами льющийся из окна тяжелый парок.

"А вот интересно, – думал Бурцев дорогой, – почему у нас в России фантазии у людей носят, как правило, какой-то диковатый характер! Взять, например, англичанина. Или, там, немца! Они ведь, если мечтают, то о чем-то понятном и солидном. О том, чтобы машину купить вдвое дороже той, что у них под окном стоит. Или дом свой в двести квадратных метров поменять на другой, в котором этих метров будет триста. Да еще бассейн будет и теннисный корт – чтобы все соседи позавидовали! А что у нас? Нам это скучно! Нам или мост какой небывалый нужно построить через соседний пруд. Или башню посреди поля – просто так, для красоты. Или дома завести какого-нибудь крокодила. От которого тебе самому, может быть, и радости нет никакой, но зато всему миру на удивление!"

* * *

Бурцев не пошел в супермаркет через три квартала, а заглянул в круглосуточный магазин в соседнем доме, в магазин, который пожилые хозяйки по старой памяти называли коммерческим.

В витрине рыбного отдела раскинулось тучное гастрономическое изобилие: лоснящиеся срезы красной копченой семги, золотистого палтуса, розовой форели, тугие тушки скумбрии слабой соли, морские окуни с вытаращенными глазами и копченые угри, разложенные рядком по ранжиру. Горкой росли разнокалиберные баночки и бочонки с икрой. Посредине громоздился балык осетрины горячего копчения, толстый, как слоновья нога.

Молоденькая продавщица с лицом хорошеньким, как у глупой куклы, и макияжем, как у фотомодели, подвинулась к прилавку и улыбнулась американской улыбкой. «Такая в продавщицах долго не засидится», — почему-то мелькнуло в голове у Бурцева.

Он оглядел копченое изобилие на витрине.

— Что это у вас все осетрина да осетрина… — спросил он. — А свежей рыбы нет? Или хотя бы мороженой. Какого-нибудь хека? Или мойвы?

Вопрос почему-то обидел продавщицу.

— Мойвы не бывает. — Она поджала губы и отвернулась.

В другое время Бурцев, может быть, проявил бы характер и показал девчонке, что она стоит за прилавком, чтобы торговать, а не для того, чтобы демонстрировать покупателям, кто из них чего стоит, но сейчас он не стал тратить силы.

Он еще раз оглядел витрину:

— А вот, интересно, животные едят копченую рыбу?

Продавщица фыркнула, и в ее глазах появилось подобие интереса.

— Это смотря какие животные, — ответила она. И помедлив, добавила: — Кошка моя, например, ест.

Ее кошка! Если бы разговор шел о кошке, Бурцев бы не спрашивал. Про кошек он как-нибудь и сам бы сообразил.

«В супермаркете наверняка есть свежая рыба, — прикинул он. — Но переться за три квартала, а там возиться с тележкой, стоять в кассу… Чтобы потом выяснить, что этот гад не всякую рыбу жрет».

— А если не кошка? — спросил Бурцев.

— Не кошка? А кто? — удивилась девушка.

Бурцев вздохнул и посмотрел в окно. Почему-то не хотелось этой жизнерадостной кукле рассказывать про пингвина.

— Скажем, птица…

— Ну, вы, мужчина, даете! — рассмеялась продавщица. — Где ж вы видели, чтобы птица рыбу ела? Птицы семечки едят. Или червяков.

Бурцев поморщился. Червяков! Скажет тоже! И вообще, что за жизнь такая сегодня выдалась!

— Ладно, — сказал он. — Дайте мне пачку крабовых палочек и банку кальмаров в собственном соку. — Бурцев прикинул, что кальмары в собственном соку — это все-таки натуральный продукт. А в крабовых палочках, как известно, от крабов один только запах, а все остальное — треска.

Уже почти выйдя из магазина, Бурцев заметил в глубине недавно открытый отдел — корм для домашних животных. Раньше на этом месте продавали косметику, но, видимо, торговать косметикой оказалось невыгодно.

Бурцев на всякий случай подошел к витрине — вдруг что попадется на глаза. Он принялся изучать ряды разноцветных баночек и коробочек. Банки и коробки были, в основном, всего нескольких типов и различались лишь цветом, каждый тип — с портретом одной и той же самодовольной кошачьей или собачей морды.

— Вам чем-нибудь помочь? — предложила Бурцеву немолодая и приятная на вид продавщица.

Бурцев неопределенно пожал плечами.

— Вы для кого покупаете корм? Для собачки? Или для кошечки? — начала подсказывать продавщица.

Бурцев посмотрел ей в лицо. Интеллигентная такая продавщица… Предупредительная. Возможно даже, с высшим образованием.

— Для пингвина! — сказал он, чтобы с самого начала избежать недомолвок и двусмысленных ситуаций.

Продавщица помрачнела.

— Для кого?! — тихо спросила она.

— Для пингвина! — грубовато повторил Бурцев. — Знаете, животное такое. Сам черный, нос красный и крылышки маленькие. На севере живет.

Женщина покраснела.

— Я, конечно, знаю, кто такие пингвины, — ровным голосом сказала она. — Я просто не расслышала, что вы сказали.

— То-то и оно! Есть у вас что-нибудь для пингвинов?

Женщина задумалась.

— Мы, в основном, продаем корм для кошек и собак. Для пингвинов как-то пока никто не спрашивал… А для собак большой выбор… Для маленьких, больших, для щенков, для пожилых животных…

— Зачем мне для собак, если у меня пингвин? — спросил Бурцев.

— Я понимаю… — Она оглядела свое хозяйство. — Есть корм для волнистых попугайчиков. С повышенным содержанием йода. Попугайчики без йода болеют.

— Очень интересно! — язвительно прокомментировал Бурцев.

— А для пингвина… — Женщина задумалась. — Кстати, пингвин — это не млекопитающее. Пингвин — это птица. И живет он не на Севере, а как раз, наоборот, на юге, в Антарктиде. Относится к хищникам. Так что питается, я думаю, некрупной рыбой.

— Ну, это-то и ежу понятно. А вы что — биолог?

— Да. — Женщина опять покраснела. — Кандидат наук. Что-то подобное Бурцев и предполагал. А где сейчас биологам, да еще кандидатам наук, работать? Так, чтобы за твою работу деньги платили. А продавать корм для животных — это почти по специальности.

Продавщица, между тем, расстроилась.

— Даже не знаю, что вам и предложить… Честное слово… Если бы хоть канарейка…

— Ясно! — сказал Бурцев. Он заглянул в свой пакет и спросил: — А вот, скажите, кальмары — это рыба? Кальмаров пингвин будет жрать?

— Кальмары — это не рыба, это моллюски. Головоногие. Они в полярных широтах не водятся. Обитают в теплых морях. А вот будет ли пингвин их есть… — Она неопределенно пожала плечами.

— Понятно, — сказал Бурцев. — Всего вам хорошего!

Бурцев вышел из магазина, думая о том, что образование в наше время — бесполезная вещь. Особенно хорошее. От него одни только неприятности в жизни. А в любом вопросе — за что ни возьмись — нужен свой собственный практический опыт.

В дверях Бурцев столкнулся с молодым мужчиной, одетым для загородной прогулки — в лыжный комбинезон и спортивную шапочку.

— Вася! Вася! И воды купи минеральной! — прокричала вдогонку мужчине молодая женщина, высовываясь из окна стоящей у тротуара машины.

— Да-да! И мне шоколадку! — нетвердо выговаривая букву «л», прокричала из другого окна девочка лет шести. И женщина, и девочка тоже были одеты во что-то спортивное, розовое с белым.

— Окей! — бодро отозвался Вася и исчез в глубине торгового зала.

На крыше автомобиля лежали закрепленные в специальном багажнике горные лыжи: побольше — мужские, поменьше — женские, и еще одни, совсем маленькие, — детские.

Бурцев с завистью оглядел машину и двинулся в сторону дома.

«А все дело в том, — думал он, шагая по улице, — что не умеем мы как следует отдыхать! То есть, спору нет, мы многому научились за последние годы. Сравнивать нельзя! И в делах, и по жизни… Узнали и про сыр в мышеловке… И про бесплатные пряники… А вот отдыхать пока не умеем! У нас один отдых: напиться до потери памяти и вытворять черт-те что!»

По тротуару навстречу Бурцеву пробежала вереница бездомных собак. Кобели с озабоченными мордами трусили в определенной последовательности — впереди большие, за ними маленькие — за бегущей впереди сучкой. У всех — и у кобелей, и у сучки — болтались у плеча разгоряченные языки. Бурцев узнал полубродячих архаровцев, подрабатывающих охраной автомобильной стоянки, а заодно держащих в страхе всю собачью округу. Последний кобелек из стояночных шестерок, который, видимо, не очень надеялся, что ему достанется сучкиной любви, на всякий случай тащил в зубах увесистую кость. Чтобы в случае чего можно было хотя бы погрызть в свое удовольствие.

В подъезде Бурцев застал у лифта девочку с третьего этажа, ту, что постоянно ходит с нотной папкой и скрипочкой. И сейчас в руках у девочки был кожаный футлярчик и папка.

— Здравствуйте, — сразу сказала девочка тоненьким, но громким и отчетливым голоском.

— Здравствуй, — ответил Бурцев. Подошел лифт, и он пропустил девочку вперед. — Ты что же, и по выходным в музыкальную школу ходишь?

Девочка с достоинством склонила голову.

— Конечно! — сказала она. — Потому что музыкант должен каждый день тренироваться. Но сегодня я не с занятий иду. А с благотворительного концерта.

— Какого-какого концерта?

— Благотворительного. Это значит бесплатного. Мы играли в детском доме. Для детей-сирот. Это такие дети, у которых родителей нет.

Бурцев кивнул. И посмотрел на девочку с уважением. Еще такая маленькая. А уже такая серьезная. А некоторые дяди… Выросли здоровые, как кабаны, а ума…

— Молодец! — похвалил он.

— Да, — не стала возражать девочка.

Лифт остановился на третьем этаже.

— До свидания, — громко сказала вежливая девочка.

— До свидания, — отозвался Бурцев.

* * *

Девочка вышла. А Бурцев доехал до своего этажа, открыл квартиру, разделся и сразу прошел к балконной двери.

Корзина с пингвином валялась на боку и не подавала признаков жизни.

«Этого еще не хватало!» — подумал Бурцев. Он втащил корзину внутрь, откинул крышку, взялся за дно и вытряхнул содержимое на пол. Пингвин, барахтаясь, вывалился на середину кухни.

«Надо бы с ним поосторожнее, — предупредил сам себя Бурцев. — Как-никак не три копейки стоит».

Пингвин некоторое время лежал без движения, поводя боками и то открывая, то закрывая пуговичный глаз. Потом завозился, захлопал крыльями и хвостом по полу и поднялся. Даже не взглянув на Бурцева, он сделал несколько шагов в сторону и забился за холодильник.

— Ты что, обиделся? — спросил Бурцев. — Ловко! Я вожусь с ним целое утро, а он обиделся. Сам, братан, виноват! Нужно было вести себя по-человечески!

Он открыл банку с кальмарами и поставил ее на табуретку.

— Ладно. Иди, ешь! Я не имел в виду ничего плохого.

Пингвин никак не реагировал на слова Бурцева, а продолжал стоять, уткнувшись носом в угол.

— Иди, иди!

Бурцев переставил табуретку поближе к птице. Он подцепил пальцами кусок кальмара, пронес его мимо носа пингвина и опять положил на табуретку. Пингвин неохотно развернулся вслед за куском и, склонив голову, вытаращил глаз на банку. Посомневавшись, он сунул клюв внутрь и подцепил длинный змеевидный кусок. Потряхивая головой, он перебросил кусок с одной стороны клюва на другую, как будто прикидывая, съедобен он или нет.

— Ну, давай, давай! Жуй! — посоветовал Бурцев. — Уплачено!

Но вместо того, чтобы глотнуть, пингвин сильно мотнул головой, и кусок кальмара, описав в воздухе широкую дугу, улетел куда-то за шкаф. Не успел Бурцев глазом моргнуть, как следующий кусок, вытащенный из банки, шлепнулся в оконное стекло и сполз на подоконник.

— Но-но! — прикрикнул Бурцев, поспешно убирая банку из-под носа пингвина. — Не хулиганить! Не нравится — так и скажи!

А вот крабовые палочки пингвин оценил сразу. Бурцев едва успевал освобождать их от целлофановой упаковки и подкладывать на табуретку. В считаные мгновения пингвин проглотил обе купленные пачки и вопросительно обернулся на Бурцева.

— Все, братец! Хорошего понемножку!

Пингвин переступил с лапы на лапу, вытянул несколько раз шею и энергично похлопал крыльями по бокам.

— Что, не наелся? — спросил Бурцев. — И зря! Больше ничего нет. Знаешь, сколько стоят крабы в наше время? Ты не к Биллу Гейтсу в дом попал!

Пингвин в ответ прокричал «гха-гха!» запрокинул голову и с размаху клюнул табуретку.

Бурцев не стал дожидаться продолжения. Он подхватил пингвина под мышку, отнес его к балкону и выпихнул наружу.

— Посиди-ка, брат! Остынь.

«Да-а… — думал Бурцев. — С ним будет не просто. И странный он какой-то! Не поймешь, что на уме. С собакой — гораздо легче. У той все на морде написано. А этот… Но ничего, ничего. Утрясется», — успокоил он сам себя.

В это время пингвин на балконе как-то подозрительно замер, напрягся, встрепенулся, потом мотнул шеей, похлопал крыльями и отошел в сторону. А на его месте осталась влажная перламутровая улитка, от которой поднимался теплый парок.

«И с этим вопросом, — понял Бурцев, — тоже будет проблема. К опрятности его, похоже, приучить поленились…»

Однако сначала нужно решить, чем же его все-таки кормят. На кальмарах да на крабовых палочках далеко не уедешь. Тем более что кальмаров он не жрет. Как-то же люди выходят из положения?

Бурцев подумал некоторое время и достал с полки телефонный справочник… Перелистал страницы… Нашел нужный номер… Набрал.

— Это зоопарк? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал вежливо.

— Да, — ответила энергичная женщина.

— Добрый день, — сказал Бурцев.

— Добрый.

— С директором я могу поговорить? — спросил Бурцев, по опыту зная, что в наших учреждениях начинать разговор лучше с самого верха.

— А по какому вопросу?

Бурцев помедлил минуту.

— По вопросу условий содержания животных в вашем зоопарке, — сказал он. Выдержал паузу и добавил: — И рационов питания.

Женщина некоторое время соображала, что имеет в виду Бурцев. Потом ответила:

— По этому вопросу можете говорить прямо со мной. Я — старший зоотехник. Я вас слушаю.

Бурцев со значением помолчал.

— Меня особенно интересуют условия содержания пингвинов, — сказал Бурцев. — У вас ведь есть пингвины? Скажите, чем вы их кормите?

— Что?! — почему-то нервно отреагировала женщина. — Вы по поводу пингвина? Минуточку. — Бурцев услышал, как она бросила на стол трубку и крикнула кому-то: — Сан Сеич, еще один звонит!

Начало Бурцеву не понравилось.

В следующую минуту в трубке забился истерический мужской фальцет.

— Послушайте, вы! Последний раз предупреждаю! Прекратите безобразить! Вы что, сговорились все? Чего вам пингвины спокойно жить не дают? С милицией вылавливать, что ли?

Бурцев слегка опешил от обрушившегося напора.

— А в чем, собственно, дело? — удивился он. — Я ведь только спросил.

— Каждый день звонят! Каждый день! Сначала чем кормят, а потом не хотите ли купить. Мы что вам — справочная служба? Или стол находок? Дадите вы, наконец, спокойно работать или нет?!

— Ты чего разорался?! — грубовато оборвал он мужчину. — С первым тебя апреля, морда!

И повесил трубку, пока мужик не пришел в себя.

«Какое первое апреля? — удивился он сам себе. — С чего это я взял?»

Однако некоторые слова, сказанные нервным мужчиной, оставили в душе неприятный осадок. Что-то про людей, которые каждый день звонят… И спрашивают…

Бурцев не успел как следует об этом подумать. Потому что в это время зазвонил телефон.

— Это клуб юннатов повышенной половой зрелости? — спросил в трубке строгий голос Айвазовского.

— Нет. Это крематорий, — огрызнулся Бурцев.

— Тогда дайте мне отдел главного истопника. Вам, господа, дрова не нужны?

Бурцев почувствовал легкое раздражение.

— Ты чего это такой веселый? — спросил он.

— А что грустить? Мы как в «Петрович» с утра зашли, так еще и не выходили. В пулялки поиграли. Кегельбан сгоняли. Дротики пометали. Теперь решили прямо здесь и пообедать.

— Пообедать? — удивился Бурцев. — А что, в «Петровиче» и пообедать можно?

— А почему нет?

— Да мы там кроме пива и орешков никогда ничего не брали!

— Это потому, что голодными никогда не были. А теперь проголодались.

— И что же дают? Ты что взял?

— Оленину с анчоусами под соусом пармезан.

— А если серьезно?

— Охотничьи колбаски в томатном соусе.

Бурцев почувствовал, как во рту начала стремительно скапливаться слюна.

— Орел, — похвалил он.

— А что стесняться!

— И что же, тебе и гарнир дали?

— И гарнир!

— А что на гарнир?

— Ну как обычно… Картошечка, горошек… цветная капуста…

— Да?… Странно. — Бурцев вспомнил, что сегодня еще ничего не ел. — А как сегодня пиво?

— Как только что сварили!

Бурцев вздохнул.

— А ты чего звонишь-то? — спросил он.

— Мы тут подумали… Ты что со своим пингвином делать собираешься?

— Еще не знаю. А что?

— Мужики предлагают из него шашлык сделать! Шашлык из лягушек мы пробовали, из медведя — пробовали. Патрикеич даже из страуса пробовал! А из пингвина — еще никто!

— Ага! Щас! Шашлык вам за тысячу баксов! Разбежались! Рожи у вас не потрескаются?

— А почему за тысячу? Ты же за пятьсот купил?

— Купил за пятьсот. А стоит он — тысячу!

Друг не стал спорить.

— А вот тут мужики интересуются: ты уже нашел у пингвина эрогенные зоны?

В трубке послышался дружный смех.

Бурцев отвечать не стал.

— Вы теперь куда?

— В клуб. В бильярд гонять. Ты с нами?

Бурцев задумался. Но через некоторое время вздохнул:

— Не могу. Нужно с пернатым что-то решать.

— Ну, как знаешь, — сказал Айвазовский. И отсоединился.

«О чем это неприятном я думал? — постарался припомнить Бурцев. — Ах, да! Мужик в зоопарке…»

Он прошелся взад и вперед по квартире, опять подошел к справочнику, поворошил страницы и отыскал лист с зоомагазинами.

Большинство зоомагазинов прямо в справочнике сообщало, что они торгуют только кормами и товарами для животных. И лишь возле одного было помечено: «Продажа животных».

Указанный в справочнике номер долго не отвечал, а потом в трубке раздался усталый мужской голос.

— Это зоомагазин? — спросил Бурцев.

— Ну, вроде того, — уклончиво ответил голос.

— Здравствуйте!

— И вы тоже.

Бурцев решил начать без предисловий.

— У меня дома живет оригинальное животное. Экзотическая птица. Но по семейным обстоятельствам я думаю его продать.

— Пингвин, что ли? — вздохнув, спросила трубка.

— А вы откуда знаете? — удивился Бурцев.

— И что вы хотите? — спросила трубка.

— Если решусь продавать, смогу я реализовать его через ваш магазин?

— Пингвина? Нет.

— Почему?

— Пингвинов не берем.

— Совсем что ли? А вот я недавно видел у вас одного… Трубка промолчала.

— Мы могли бы обсудить этот вопрос… — со значением сказал Бурцев. — У меня особые обстоятельства… Цена могла бы быть интересной для вас…

Трубка вздохнула:

— У вас какой пингвин?

— Шустрый такой, сообразительный, — пошутил Бурцев.

На том конце провода на иронию не отреагировали.

— Я спрашиваю, какой породы пингвин. Адели, императорский, галапагосский?

— Почем я знаю! Ростом, — Бурцев постарался вспомнить, — метр с кепкой. Чуть больше табуретки.

— Маленький… — констатировала трубка. И вздохнула. — А сертификат происхождения есть?

— А это что еще такое?

— Значит, нет. Без сертификата мы его вообще не имеем права продавать.

— Да ладно! В наше время любая бумажка — не проблема. Вы, наверняка, можете этот сертификат сделать.

— Можем, — согласилась трубка. — Но это геморрой. И денег стоит.

— В наше время все денег стоит, — заметил Бурцев. — Ну, так за сколько вы согласились бы его взять?

— С пингвинами много хлопот… — вместо ответа поделилась трубка. — Их берут… Потом возвращают обратно… Нам неприятности…

— А почему возвращают? — насторожился Бурцев.

— Потому что покупают сдуру. Не узнав как следует, что к чему. — Бурцев почувствовал, что краснеет. — А с пингвином мороки выше головы. Для содержания условия нужны… Холод… Опять-таки они очень нечистоплотны…

— Короче — сколько? — перебил Бурцев.

— Даже не знаю…

— Сколько?

Трубка опять вздохнула:

— Пятьдесят долларов. Питание за ваш счет и деньги после реализации.

Бурцев замер.

— Ты чего, мужик, рехнулся? Я на прошлой неделе у вас такого же точно за тысячу видел.

— Так то у нас… А то у вас… — логично заметила трубка.

Бурцев задумался.

— Ловко вы устроились! — сказал он. — А с чего это у вас такой рэкет?

— Тяжелый товар. Хлопот много. Нам их купить предлагают — два раза на дню, а продаем мы — одного в месяц.

Бурцев почувствовал, что слова продавца почему-то не прибавляют ему настроения.

— А что это у нас пингвинов такое изобилие? К похолоданию готовимся?

— А кто его знает! Сам удивляюсь… Может, кто-то завез слишком большую партию… А может, пароход пришел из Антарктиды и полярники рынок затоварили.

— Короче, другой цены не будет?

— Нет.

— Ладно, я позже перезвоню, — буркнул он. Но перед тем как повесить трубку, спросил: — Слушайте, а чем вы их кормите?

— Кого? Пингвинов? «Вискас. Рыбное меню».

— И что — едят?

— Только треск стоит.

— Ясно. И на этом спасибо. Да-да! Еще вопрос.

— Ну?

— А кто их покупает?

— Новые русские… В частные зоопарки. Но чаще — другу в подарок. В виде шутки.

— Понятно.

— А друг через два дня его обратно к нам сдает.

— Об этом я уже слышал.

Бурцев повесил трубку, остановился у кухонного окна и посмотрел на улицу.

Редкие прохожие скакали по тротуару как зайцы, — растаявший снег образовывал не лужи, а целые моря. «И что только дворники делают! — подумал Бурцев. — А кто их теперь видит, дворников? Это раньше они сновали тут и там со своими березовыми метлами, сгоняя воду в люки. А теперь…»

На ближайшем перекрестке случилась авария — «Жигули» столкнулись с джипом. Печальная история. В поддержку джипу съехались еще три его внедорожных соплеменника — они стояли, красноречиво перегородив дорогу. Высыпавшие из джипов мужчины все как один разговаривали по мобильным телефонам.

«Вот так значит! — подумал Бурцев. — Затоварили полярники рынок — дальше некуда. Ошибся, значит, Патрикеич…»

Он прошелся по квартире. Остановился у балконной двери. Посмотрел на пингвина. Тот сидел в уголке, вжав голову в плечи. Маленький такой. Нахохлившийся… Упрямый.

«А вот интересно, — раздраженно подумал Бурцев, — почему люди с возрастом так сильно глупеют? Казалось бы, должно быть наоборот. Они становятся старше, больше узнают, опыт накапливают… Должны бы быть умнее, а они нет! То есть сначала, примерно до тридцати, дело еще кое-как идет в гору. Например, один раз наступишь на грабли, или, скажем, попадешь в руки валютного кидалы, в другой раз этого уже делать не будешь. Но потом… Просто беда. Человек начинает считать себя абсолютно умным, просто непогрешимым, умнее других. Появляется в нем какое-то непонятное упрямство. Вот, скажем, говорят ему друзья: „Не ходи туда!“ Или: „Не делай этого!“ Или: „Не покупай эту ерунду, она тебе совершенно не нужна!“ А он как будто специально! Как будто кому-то назло!»

«Ладно, ладно! — остановил он себя. — Не надо киснуть. Ничего страшного пока не произошло».

Бурцев подумал немного, вернулся к телефону и набрал мобильный номер жены.

— Алло, — почти сразу ответил хорошо знакомый голос. Слышно было так, как будто Турция находилась в соседнем подъезде.

Бурцев вдруг растрогался от звука родного голоса.

— Ну как вы там? — грубовато спросил он. — Как долетели?

На том конце линии повисла пауза.

— Ты что, Бурцев?

— А что?

— Ты уже звонил вчера. Спрашивал. Двадцать минут проговорил. Не помнишь, что ли?

Бурцев не стал развивать эту тему.

— Ребенка мне позови, — сказал он.

В трубке что-то стукнуло, а потом прозвучал голос, как две капли воды похожий на голос матери.

— Ну что тебе, Бурцев?

— Слушай, ты ведь собаку на день рождения просила. Так?

— Так.

— Я вот что подумал… Может, нам вместо собаки птицу завести?

Трубка некоторое время молчала. Потом обиженно ответила:

— Ты что, Бурцев, заболел? Ты сам-то прикинь: птица и собака. Разве можно сравнить?

— А почему нет?

— Ну ты даешь! Птица только и знает, что в клетке сидеть и чирикать. А собака…

— Это смотря какая птица… Бывают такие… Ого-го-го! Не соскучишься, — Бурцев покосился на балконную дверь.

Дочка молчала.

— А мы какую-нибудь необычную птицу заведем! — продолжал Бурцев. — Экзотическую! Каких ни у кого нет.

Дочка упрямо молчала.

— Бурцев! — через некоторое время сказала она. — Я не хочу никакую птицу! Я хочу французского бульдога. Потому что он клёвый. И вообще! Мне собака нужна, понимаешь? Чтобы был друг. Чтобы он меня понимал, когда мне плохо. И чтобы защитить мог, если кто-нибудь пристает. Разве птица может защитить?

«Нет, — понял Бурцев. — Птица защитить не может. Тут и говорить не о чем! И вообще! Какой из птицы друг?»

— А почему ты спрашиваешь про птицу, Бурцев? — вдруг подозрительно спросила дочь.

— Так просто.

— Ты что, уже с кем-то договорился?

— С чего ты взяла! — возмутился Бурцев. — Как я мог, не поговорив с вами?

— Ну смотри! — сказала дочь. — И вообще, Бурцев, заканчивай разговор! Мама трубку просит.

В разговор вступила жена.

— Бурцев? Ты чего звонишь-то? Ты что, нашкодил там чего-нибудь?

— Что за выражения! Нашкодил! Я тебе что — школьник?

— А что тогда? Может, еда кончилась?

— Да нет! Еды навалом. И вообще все нормально.

— Если ты так часто будешь звонить, у нас все деньги на телефоне кончатся.

— Кончатся — я еще положу!

— А звонишь-то зачем?

– Просто так, – огрызнулся Бурцев. – Соскучился!

Он повесил трубку, прошелся по квартире и опять остановился у балконной двери.

День, так и не успев начаться, переходил в сумерки. В сером небе не было ни намека на солнце. Опять моросило… Помойка, распухшая от дождя, расползлась на полдвора.

Прямо под окнами Бурцева два бодрых пенсионера из соседнего подъезда вкапывали в газон моток колючей проволоки.

Дело в том, что за последние годы количество автолюбителей во дворе естественным образом увеличилось, и мест, где бы машины можно было парковать, осталось ровно столько же, сколько было — два с половиной. Водители стали ставить машины, заезжая колесами на газон. В связи с чем не имеющие машин жители развязали с ними настоящую войну. Дело шло по нарастающей: от угрожающих записок на капоте — к вызовам милиции, от рассыпанных гвоздей — к врытым в землю покрышкам и вздыбленным поребрикам. Но поскольку машины куда-то все равно нужно было ставить, то записки рвали в мелкие клочки, милицию подкупали, а поребрики и покрышки выкорчевывали и выбрасывали…

И вот теперь два пенсионера партизанского вида мстительно вкапывали в раскисший газон колючую проволоку. Один из них подкапывал землю, другой укладывал смертоносный для автомобильных шин сюрприз и присыпал его сверху чахлым снежком. Дьявольская суть замысла заключалась в том, что проволоку нельзя было увидеть. Ее можно только почувствовать, проколов колесо.

«Ну что за придурки! — вдруг прорвало Бурцева. — Что за дикое удовольствие делать друг другу гадости!

Ведь мы все же земляки, соседи. У меня машина. А у тебя собачка. А у него мальчишка подросток… Так почему нужно портить друг другу жизнь? Почему мы друг с другом, как фашисты? Вы с ним вкапываете проволоку, чтобы я проколол колесо. А потом я буду поливать двор дустом, чтобы твоя собачка сдохла, подняв лапу на дворовую акацию. Или копать посреди двора ямы, чтобы его мальчишка не мог играть в футбол?

Давайте соберемся вместе и перенесем этот чертов поребрик на полметра. И газон будет цел, и машины встанут. А потом о собачках подумаем. А потом о футболе для пацанов. Так нет! Это неинтересно! Мы будем рассыпать гвозди и вкапывать проволоку, а потом депутату кляузы строчить, чтобы только не мириться. Нам на газон, может быть, и наплевать. Нам важно, чтобы соседу жизнь медом не казалась.

Ну что это за жизнь такая! А?»

Бурцев стукнул кулаком по оконной раме и прислонился лбом к холодному стеклу.

Опять зазвонил телефон.

— Это живой уголок? — спросил нетвердый голос Айвазовского. — Скажите, пионерка Петрова сегодня всем дает?

Бурцева отчего-то покоробил веселый тон друга.

— Ты чего звонишь? — спросил он.

— Анекдот хотел рассказать. Патрикеич тут газету купил…

— Ну?

— Два новых русских сидят на соседних горшках в туалете. Один другого спрашивает: «А вот ты как думаешь, тужиться — это умственная работа или физическая?» А другой отвечает: «Конечно умственная! Была бы физическая, я бы человека нанял!» — с подачей закончил Айвазовский и сам рассмеялся.

— Я это уже слышал.

— Слышал? Тогда другой. Мужик стоит посреди Аничкова моста на Невском проспекте и писает в Фонтанку. Подходит милиционер: «Вы что? Сдурели?» — «А что, немцу можно, а русскому нельзя?» — «Что вы несете? Какому немцу?» — «А вон на памятнике с лошадью внизу написано: „Отлил барон фон Клодт“».

— Это я тоже слышал.

— Тогда еще. Случилась у Красной Шапочки первая менструация…

— Слушай, ты чего звонишь? — перебил его Бурцев.

— Просто так. Проверка связи, — заявил пьяный Айвазовский. — Ну как там это… твой пингвин?

Бурцев не ответил.

— Вам, я слышу, уже весело… — заметил он.

— А нам всегда весело. И вообще, чего грустить? Пообедали, выпили… Сейчас в баню пойдем. А потом в пейнтбол играть. Или наоборот.

— Молодцы! — язвительно сказал Бурцев.

— А что такое? — удивился Айвазовский.

— Да ничего. Как дети малые. Здесь поиграть. Там поиграть.

— А что еще делать? Ведь выходной же! Делать-то нечего!

— Хоть бы с ребенком своим позанимался. Научил бы его чему-нибудь.

— А зачем? Он и так растет, как курс доллара. И вообще, чему я могу его научить? В бане париться? Так еще рано…

— А люди, между прочим, на лыжах с детьми ездят… В театры с ними ходят. Книжки читают. Или концерты благотворительные дают!.. Для детей-сирот. Это, чтоб ты знал, такие дети, у которых родителей нет.

Айвазовский молчал почти целую минуту.

— Ты чего это, Бурцев? — тихо спросил он нетвердым голосом. — Заболел?

— Нет. Не заболел.

— А что?

— Да ничего!

Айвазовский опять некоторое время молчал. Потом возмутился:

— А ты на себя-то посмотри! Тоже мне, воспитатель Макаренко! И вообще! Что ты на меня орешь? Я, что ли, виноват, что ты купил этого дурацкого пингвина?

— Да при чем здесь пингвин?! — прокричал Бурцев. — Пингвин здесь абсолютно ни при чем!

Он хотел еще много что сказать. Но не сказал. Какой смысл разговаривать на серьезные темы с пьяным человеком?

— Мы, если помнишь, тебя отговаривали! — заметил напоследок друг.

– Помню, – коротко ответил Бурцев. И повесил трубку.

Он прошелся по квартире. Поворошил волосы.

«На самом деле! Ну что это за жизнь! Что за жизнь!

Чем мы занимаемся целыми днями! Все деньги, деньги, деньги. Втираем друг другу всякую дрянь. Чтобы заработать побольше, а потом потратить эти деньги на всякую ерунду.

А что у нас есть кроме работы? Все интересы — пожрать, напиться — и в баню. Или играть, как маленькие. То бильярд, то автоматы. Или на машинах гонять. У кого круче.

Вот, в детстве как было… Ты открывал утром глаза, и сердце замирало от предчувствия удивительных вещей, которые ждут тебя на каждом шагу! А как блестела вода! Как хрустел снег под ногами! Солнце било в глаза даже сквозь сомкнутые веки. А какие запахи были после дождя! Как удивительны были самые простые вещи, какие-нибудь травинки и козявки!

А как виделась жизнь впереди! Сплошным непрекращающимся праздником, полным радости и счастья! И казалось, что в этой жизни будет место всему — и любви, и приключениям, и верным друзьям, и подвигам… И ты будешь стоять на штормовой палубе, широко расставив ноги и держась за обледенелые корабельные снасти, и высматривать в студеных водах северных широт терпящих бедствие. Или мотаться по пустыне, страдая от песчаных бурь и ядовитых гадов, и бороться с последствиями гуманитарной катастрофы, разразившейся из-за несознательности диких племен, взявшихся истреблять друг друга! Или не спать день и ночь, изобретая вакцину против смертельной болезни, обрушившейся на человечество! Или что-нибудь еще… А потом получать за все это какую-нибудь премию, скромно и с достоинством глядя утомленными глазами с освещенной софитами сцены в зал, где стоя аплодируют тебе люди во фраках и вечерних платьях, а после этого в симфоническом зале слушать божественное пение теноров, пришедших специально ради тебя, и смахивать тайком слезы восторга и очищения!

А что получилось? Только и знаешь: работа, работа, работа. И хоть бы заниматься чем-нибудь нужным… А ведь тратишь жизнь на всякую ерунду! Исправляешь ошибки разных раздолбаев. Потому что у нас в отечестве – то понос, то золотуха! То трубы прорвало, то электричество отключили. То милиция склад опечатала, то чиновники с проверкой нагрянули, потому что и тем и другим денег надо. И так год за годом!

А дома? Жена висит целыми днями на телефоне. И на работу не ходит, и в квартире вечно бардак. Пусть бы хоть за собой следила! Так нет, ходит целый день в халате, нечесаная. Дочка — туда же! Учиться не хочет. Книг не читает. Ничем не интересуется. Или играет в компьютер, или вертится перед зеркалом.

И куда, спрашивается, делись светлые мечты детства? И что от них осталось? Из всех приключений — популять друг в друга краской или съездить с семьей к морю, в Египет или Турцию. И разве это то счастье, о котором ты мечтал?

Ешь, пьешь, спишь… А зачем?

И что же выходит? Ты родился только для того, чтобы сожрать свои центнеры всякой еды, выпить бочки водки, родить парочку таких же проглотов и помереть?

Помните, картинка такая была в школьном учебнике, показывала, сколько всякой всячины человек съедает за свою жизнь. Там в разинутую пасть жизнерадостного крепыша въезжал целый железнодорожный состав с вагонами пшеницы, цистернами молока, платформами, на которых толпятся животные и нагружена ящиками и просто кучами разная прочая жратва. Жуткая, между прочим, картинка. Если представить, что все это без всякого смысла…

И стоило ли для этого вообще рождаться на свет?»

Размышления Бурцева прервал телефонный звонок. Да что они все, как с цепи сорвались!

— Бурцев, с кем это ты без остановки болтаешь? — прокричал в телефоне женский голос.

Бурцев узнал соседку Зину.

— А ты что хотела?

— Я по поводу пингвина. Ты мне вот что скажи, Бурцев: где пингвину самца берут?

— Самца? В каком смысле?

— В том самом! Для яиц. Пингвин, Бурцев, один яйца нести не может. У них самоопыление не предусмотрено. Курица, чтоб ты знал, цыплят без петуха не выводит!

Бурцев долго не мог понять, о чем говорит Зина. Потом понял и сразу подобрался.

— У тебя ведь самка, Бурцев?

Бурцев сквозь стекло посмотрел на пингвина. И не нашел ответа на этот вопрос.

— Конечно! — сказал Бурцев.

— Впрочем, это не важно. Их, наверняка, только специалисты различают. Ты мне, главное, скажи, где ему пару брать?

— Пару?

Бурцев понял, что в эту минуту нельзя дать осечки.

— Так это… — сказал он. — Пару берут на прокат в зоопарке. Я имею в виду самца. Тариф — бутылка. Ставишь сторожу бутылку — и самец на целую ночь твой.

Зинка почему-то хмыкнула. Но возражать не стала.

— Ладно, — сказала она. — Сам, наверное, придумал, но… сойдет… А чем его кормить? На свежей рыбе одной, наверное, разоришься?

— А вот и нет! Пингвин — крайне экономная птица. «Вискас» трескает — только хруст стоит. «Вискас — рыбное меню».

— Точно?

— Точно.

— Не отходи далеко от телефона. Я скоро перезвоню.

И Зина повесила трубку.

Бурцев посмотрел на нахохлившегося пингвина. Птица стояла у самой решетки и, склонив голову набок, разглядывала проезжающие по улице машины.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Зина звонила неспроста. Но Бурцев решил раньше времени об этом не думать.

"Пока суд да дело, нужно в магазин идти. А то засранец с голодухи помрет раньше времени".

* * *

Образованная продавщица в отделе кормов для животных встретила Бурцева как старого знакомого и не отпускала его до тех пор, пока не нагрузила самыми сбалансированными, питательными и здоровыми сублимированными калориями.

Когда Бурцев с пакетом, полным «Вискаса», возвращался из магазина, уже начало смеркаться. «Вот так, — думал он. — Не успело рассвести, а уже опять темнеет! Живем, как кроты…»

Он ждал лифта, когда дверь распахнулась и в подъезд вошла девушка, та самая, из восьмой квартиры.

Она вошла раскрасневшаяся и оживленная, с какими-то нарядными пакетами и коробками в руках. Лестничная площадка заполнилась приятным запахом чистоты и свежести. Бурцев вспомнил слова Зины о том, что девушка целыми днями оплакивает расставание с любимым человеком, но никаких следов грусти в ее глазах в эту минуту не нашел.

При виде Бурцева девушка улыбнулась. Улыбнулась так, будто они были давно знакомы.

— Здравствуйте, — сказала она.

Бурцев насторожился. «И эта тоже… И что это они все мне так радуются?» — подумал он.

Подошел лифт, Бурцев пропустил девушку вперед и вошел сам.

— Ну? — спросила девушка. — Как ваш пингвин?

«И она знает! — мысленно охнул Бурцев. — Да что же это такое?»

— Осваивается понемногу, — лаконично ответил он. Девушка внимательно посмотрела на недовольного Бурцева и пояснила:

— Мы вчера вечером вместе ехали в лифте. И, кажется, успели с ним подружиться.

Бурцев склонил голову в ответ на ее слова.

— Как я вам завидую! — сказала девушка. Бурцев посмотрел вопросительно. — Я так люблю пингвинов. Они такие потешные… Эти их фраки. И клювы… Для меня пингвин — существо особенное!

— Почему?

— С детства. Я одна росла, с мамой… И жили мы бедно. Мама все время работала — и днем, и вечерами. А я ее ждала, сидя на подоконнике. Смотрела в черное окно… Там фонарь качался… Ветер завывал, метель… Было страшно. Я сидела, закутавшись в платок, и представляла себя маленьким пингвиненком, который посреди полярной ночи ждет свою маму…

Бурцев вежливо улыбнулся.

— Да-да! И не смейтесь! — сказала девушка.

Лифт остановился на ее этаже. Девушка собралась выходить, но помедлила.

— А ваш пингвин очень симпатичный, — подумав, сказала она. И добавила: — Передавайте ему привет.

Бурцев не нашелся, что ответить, и лишь поклонился в ответ.

* * *

Дома Бурцев насыпал пингвину целую миску «Вискаса», выставил ее на балкон и некоторое время стоял, любуясь, как пингвин поглощает корм. Пингвин, наклоняясь, подхватывал из миски очередной кусок сухого корма, тряхнув головой, проглатывал его и тут же нагибался за другим.

«Смотри, не обожрись с голодухи», — мысленно предупредил пингвина Бурцев. Как все оказывается просто, когда знаешь, что делать.

В это время на столе опять затрезвонил телефон.

— Бурцев! Где ты ходишь! Я уже полчаса звоню без перерыва.

— А что такое? — спросил Бурцев.

— Пляши, Бурцев! Тебе повезло!

— В чем повезло?

— Я тут навела кое-какие справки. Выходит, не трепал ты по поводу пингвина. Они в самом деле почти по тонне баксов идут.

На этот раз Бурцев почти не удивился.

— Я, Зин, никогда не треплю, когда дело касается бабок, — торжественно заметил он. — Бабки — это святое. А в чем вопрос?

— Я тут с одной подружкой поговорила… Короче, Бурцев, там, где ты своего пингвина брал, еще одного такого не было?

«Ну, с Богом, — сказал сам себе Бурцев. — Теперь главное — не суетиться!»

— Еще одного?…

— Моя подруга… ты про нее слышал… У ее мужика четыре ларька у метро… Ну та, что у экстрасенса лечится от женской болезни токами высокой частоты.

— Ну-ну. Припоминаю.

— Она с этим мужиком поссорилась. Купила новую шубу, а он ей — скандалешник на всю округу. Совсем обнаглел, куском хлеба попрекает. И главное, был бы мужик мужиком. А то противный, как скунс… «Все, — говорит моя подруга, — буду свой бизнес начинать. Чтобы этот гад подавился от злости». Хотела йоркширского терьера взять, чтобы щенков разводить, но мы посчитали, что пингвин покруче будет.

— Конечно, круче, — согласился Бурцев. — Я, Зин, фуфлом не занимаюсь.

Зина почему-то хмыкнула.

— Да уж молчал бы! — насмешливо сказала она. И спросила: — Ну, так как?

— Что?

— Где бы мне взять пингвина подешевле?

Бурцев выдержал паузу.

— Не знаю, Зин. Боюсь, что с этим проблема. Я ведь прямо у полярника брал. Как говорится, из первых рук. Последнего унес. Следующая партия будет после того, как он опять в Антарктиду съездит.

Зинка издала какой-то звук, значение которого Бурцев не очень понял. Поэтому он продолжал:

— А в Антарктиду, сама понимаешь. Путь неблизкий. Уйдет как минимум месяц. Если, конечно, на самолете. Потому как, пока туда… Обратно… А там еще пингвинов нужно наловить… Да и самолеты не каждую неделю летают…

Зина некоторое время молчала. Потом спросила язвительным голосом.

— Ты, Бурцев, у нас что — доктор?

— Почему доктор?

— А что ты меня лечишь? Что ты все пытаешься меня на туфту развести?

— Что за выражения, Зина! — укоризненно сказал Бурцев.

— Ежу понятно, что ты своего пингвина сдуру купил, по пьяни. И теперь рад его поскорее сплавить. Ты ведь даже не знаешь, самца тебе подсунули или самку. Ведь так?

— Почему это не знаю?! Знаю. Если бы был самец — то лапу бы приподнимал, когда писает. А этот — приседает. Значит, самка!

— Не смеши народ, Бурцев! Пингвин лапу не задирает. Короче, я даю за твоего пингвина четыреста баксов. Согласен?

«Вот зараза! — подумал он. — Откуда она взяла цифру четыреста?»

— Подружке-то, небось, за восемьсот отдашь… — заметил он.

— А это уже не твоего ума дело. Понятно, что я не за просто так с ним париться собираюсь.

Бурцев почувствовал, что прижат к стенке.

— Да уж не знаю, Зина, — сдаваясь, сказал он. — Я к нему как-то привыкать стал. Уж и воспитывать его начал. И он, подлец, чувствую, ко мне привязался.

— Не ной, Бурцев. Лови момент, пока я добрая.

Бурцев задумался.

— А что ты будешь делать, если это окажется самец? — прямо спросил он.

— Какая разница! Думаешь, у нее дело до яиц дойдет? Я на каждый день рождения ей рыбок в аквариум дарю, они еще ни разу больше двух недель не прожили.

Бурцев помолчал. Зина знает, что делает.

— Короче, я звоню ей и говорю, что ты согласился уступить нам своего и дожидаться следующей партии, — подвела итог Зина. — А ты будь наготове. И чтоб пингвин блестел, как стеклышко.

Бурцев вздохнул. Не дождавшись его возражений, Зина собралась вешать трубку.

— Зин, Зин, постой! — остановил ее Бурцев. — А как же чай? Не надумала еще заглянуть?

Зинка фыркнула и дала отбой.

* * *

Бурцев прошелся по квартире, остановился у балконной двери и снисходительно посмотрел на пингвина.

«Ну что, морда? Вел бы себя прилично, мог бы наслаждаться покоем и любовью нашей семьи. Дочка водила бы тебя гулять на поводке. Жена баловала бы рыбными котлетками. А так… Будут тебя лечить от бесплодия токами высокой частоты. Сам виноват!»

Он отошел от балкона и закурил.

«Но-но! Не расслабляться, — одернул он себя. — С этим клиентом еще работать и работать! Да и вообще… Ежу понятно: одного покупателя, да еще такого ненадежного — крайне недостаточно».

Он сменил домашние шлепанцы на туфли, накинул пиджак и уже через минуту звонил в дверь квартиры номер восемь, той самой, где жила девушка-ангел. После разговора с Зиной Бурцев чувствовал коммерческий кураж и особенную легкость в общении с женщинами.

К дверям долго никто не подходил. На площадке стояла тишина. Откуда-то сверху доносились звуки скрипки — это знакомая Бурцеву девочка проделывала свою ежедневную работа, потому что музыкант, как известно, должен упражняться каждый день. Да из-за дверей напротив доносились бойкие голоса гостей популярного телевизионного шоу.

Постепенно Бурцев понял, что монотонные звонки телефона, к которому никто не подходит, доносятся именно из восьмой квартиры. Телефон умолк. Помолчал несколько мгновений и зазвонил опять, как будто звонивший никак не хотел поверить в то, что в квартире никого нет.

Бурцев собрался было развернуться, как вдруг камера видеонаблюдения над дверью зажужжала, отыскала его объективом, замерла, защелкали замки — и дверь отворилась.

На пороге стояла молодая хозяйка в домашних джинсах и свитере. Ее лицо было отчего-то встревоженным.

— Это вы! — с облегчением сказала она. — Как я рада! Заходите!

— Простите, что я вторгаюсь без звонка… — церемонно начал Бурцев.

— Ничего, ничего! Это хорошо, что без звонка!

— Я зашел, чтобы познакомиться. А то живет рядом очаровательная девушка, а я даже не знаю, как ее зовут! Это неправильно!

Хозяйка невнимательно улыбнулась на комплимент и отступила назад, освобождая Бурцеву проход в квартиру.

Бурцев ступил в прихожую и огляделся. Интерьер квартиры был таким, как Бурцев и предполагал, — хорошие материалы, подобранная профессионалом цветовая гамма, строгость и стиль. Прихожая без дверей переходила в гостиную. Пахло свежестью и дорогим деревом.

— Как хорошо, что вы зашли! — возбужденно сказала девушка, жестом приглашая его проходить дальше, вглубь квартиры. — Вы правы, нам уже давно пора познакомиться! А то я живу в вашем доме уже больше полугода, а из жильцов знаю только одну соседку, Валентину. Да и с той познакомилась лишь на прошлой неделе. — Девушка улыбнулась, что-то вспоминая. — Очень любознательная женщина и… приятная…

Бурцев согласился с тем, что с соседями нужно знакомиться, и не стал возражать по поводу приятности Валентины.

— Ну, проходите, проходите!

Демонстративно пошаркав о коврик возле двери, Бурцев вслед за девушкой прошел вглубь квартиры.

Квартиру, которая до ремонта была такой же трехкомнатной, как и у Бурцева, решительная рука дизайнера перекроила на современный манер — появились ниши и полуколонны. Дверь дорогого дерева вела, видимо, в спальню. Из-за угла мерцали космические формы какой-то современной кухни с никелированными стержнями и полусферами.

Но вся эта красота, как показалось Бурцеву, оставалось какой-то необжитой, слишком с иголочки, почти нетронутой после ремонта. Стулья с высокими спинками вокруг стола, вазочки с искусственными цветами и несколько случайных книг на полках и в нишах, подобранные по цвету корешков стояли именно так, как их расставил дизайнер.

Лишь кусочек дивана перед телевизором нес следы человеческого пребывания: на спинку был сброшен с плеч бабушкин пуховый платок, через подлокотник лицом вниз была перекинутая раскрытая книга, рядом лежал телевизионный пульт, а в углу сидел потертый плюшевый бегемот внушительных размеров — старенький и, видимо, любимый…

— Ну, давайте знакомиться, — проговорил Бурцев. — Вас как зовут?

— Настя.

— Очень приятно. А я — Бурцев.

— Просто Бурцев? А по имени?

— Георгий. Но меня все Бурцевым зовут. Даже дочка. Настя кивнула.

Она указала Бурцеву на кресло, стоящее напротив дивана, а сама уселась рядом с бегемотом, переложив на журнальный столик переносную трубку телефона.

— Как хорошо, что вы зашли! — повторила девушка. — А то сидишь дома одна, и в голову лезут всякие нехорошие мысли, — она виновато улыбнулась. — А рядом, оказывается, живут такие хорошие люди. Я вчера, как только увидела вас с пингвином, так сразу поняла, что вы хороший человек.

«А она ничего, — подумал Бурцев. — Симпатичная». Он напустил на себя вид потешной строгости.

— Кстати, вам от моего пингвина привет, — сказал он. Настя оживилась и охотно вступила в предложенную игру.

— Спасибо, — так же шутливо ответила она. — Как он поживает?

— Он-то? Очень хорошо! А что бы ему не жить? Только и знай — ешь да спи. Я бы сам так не отказался. Вот только… — Бурцев опечалился.

— Что?

— Скучновато ему…

Настя вопросительно вскинула бровь.

— Он ведь еще молодой, охота поиграть… пошалить… — пояснил Бурцев. — А со мной разве пошалишь? Нет. И это еще в выходной день! А что будет в понедельник, когда я уйду на работу?… — Бурцев вздохнул.

Девушка пытливо посмотрела на Бурцева, вникая в скрытый смысл его слов, потом рассмеялась, кивнула и заговорила о другом.

— Какая сегодня погода противная! Бр-р-р! — Настя передернула плечами. — Снег не снег, дождь не дождь! Может быть, от этого и на душе как-то не по себе?…

— Конечно! Погода, она, знаете, как на людей действует! — горячо поддержал Бурцев.

«Ничего, ничего! — успокоил он сам себя. — Хорошие мысли приходят людям в головы не сразу… Их нужно подготовить. Постепенно, шаг за шагом… Только, черт, времени мало. Эта морда там на балконе…»

Бурцев начал терпеливо заходить с другой стороны.

— А вы, наверное, ездили по магазинам… — предположил он.

— Почему вы так решили?

— Женщины любят магазины, я знаю… Наверное, накупили себе кучу разных приятных мелочей.

Настя терпеливо улыбнулась.

— Нет-нет. Я была не в магазине.

Бурцев удивился.

— А где же вы были?

— Я была в церкви, — сказала девушка. И почему-то смутилась.

Бурцев кивнул. Церковь — хорошее место. Хотя ему лично больше бы подошло то, что Настя ходила по магазинам.

Он сокрушенно вздохнул.

— С этими покупками просто беда, — признался он.

— Да? А что такое?

— Да вот, хотел я сделать дочке приятное… Купил ей пингвина… Думал, она обрадуется… А она… — Бурцев в досаде махнул рукой и вопросительно посмотрел на Настю.

Настя встретила его взгляд, некоторое время внимательно изучала его лицо, потом покраснела, поджала губы и нахмурилась.

— А знаете что? — сказала она. — Давайте пить чай! У меня, кажется, где-то было печенье!

Девушка спрыгнула с дивана и отправилась на кухню. Вскоре оттуда послышался шум наливаемой в чайник воды, стук дверок и звяканье посуды.

«Ну вот! Все ясно, — сам себе сказал Бурцев. — Напрасно я сюда и притащился. И, как маньяк, пристаю к человеку со всякими глупостями. А у него о домашних питомцах — даже мыслей нет. Ну да ладно. На нет — и суда нет! Хотя бы чаю попью. А то дома после вчерашнего — хоть шаром покати».

Чтобы не сидеть, как истукан, Бурцев тоже встал и прошелся по комнате, от нечего делать оглядываясь по сторонам.

Он рассмотрел фарфоровые безделушки в нише на стене, вьющееся растение, свисающее со шкафа, картину, изображающую Венецию, и остановился перед столиком в углу, на котором стояла группа фотографий в рамочках.

На всех фотографиях были запечатлены памятные для Насти моменты ее недавнего прошлого. Везде она была в обществе одного и того же мужчины лет сорока пяти, с лицом красивым, мужественным и романтичным. «Ба! — мысленно воскликнул Бурцев. — Да это же… Как его…» Лет пятнадцать назад это самое лицо с печальной и мужественной улыбкой смотрело на город с сотен афиш кинотеатров — то в роли героя отечественной войны, то Казановы, то мудрого шута, то ковбоя, то доброго волшебника… Но потом, после какого-то скандала, лицо как-то разом исчезло, Бурцев даже не был уверен, что артист все еще жив или не уехал за границу… А он оказался живехонек и неплохо проводил время.

«О-па! — с неожиданной досадой подумал Бурцев. — Так вот кто, оказывается, участник этого романа! Герой-любовник! Тогда все ясно!» Бурцев почему-то почувствовал себя разочарованным.

Киногерой и Настя позировали фотокамере то в нарядных горнолыжных комбинезонах на фоне Альпийских вершин, то в купальных костюмах на борту океанского катера, то за столиком ресторана на фоне тропической ночи, прямо на песке средиземноморского пляжа… Бурцев одну за другой внимательно изучил все фотографии. Одна из них ему не понравилась. На ней бывший ковбой и волшебник был заснят во время охоты: в сапогах выше колена и с ягдташем на поясе он переломил ружье над поверженной метким выстрелом косулей. «Ну конечно! — подумал Бурцев. — Тут никогда не любили животных». Впрочем, на другой Настя и ее друг кормили декоративных курочек на лужайке какого-то поместья в наших широтах.

— Вы уж извините, что я вам не предлагаю кофе, — донесся с кухни голос Насти. — У меня тут есть кофеварка, и очень современная… Но я так и не научилась ею пользоваться. Кипячу воду по-старинке, в мамином чайнике…

Она появилась в дверях, катя за собой сервировочный столик с чайными приборами. Заметив Бурцева, рассматривающего фотографии, она на мгновение помрачнела.

— Так вот кто, оказывается, ваш бывший друг! — не удержавшись, воскликнул Бурцев. — Популярный человек!

Настя непроизвольно вздрогнула.

— В том смысле, что… — попробовал исправить свою оплошность Бурцев и не договорил.

— Вы уже знаете мою историю… — печально сказала девушка. — Откуда?…

— Да так… Во дворе говорили…

— Ах да, понимаю… Валентина…

Настя нахмурилась. И молчала все время, пока выставляла на стеклянный журнальный столик чашечки тонкого фарфора, чайник, молочник, вазочку с печеньем.

— Не смущайтесь… — посоветовал Бурцев. — Вам нечего стесняться…

— Что вы имеете в виду? — неприязненно спросила девушка.

— То, что с вами случилось, — ответил Бурцев. — Вас можно понять. Популярный артист, красивый мужчина, богач… В такого грех не влюбиться!

Девушка покраснела. И некоторое время сердито молчала.

— Это совсем не то, что вы подумали… — отрывисто сказала она.

«А и правда, кто меня за язык тянет, — подумал Бурцев. — Мне-то какое дело?»

— Да я, собственно…

— Это совсем, совсем не то!.. — повторила Настя. Она некоторое время сидела, хмурясь и стараясь справиться с собой. — Наша история — другая. Ведь мы с этим человеком — земляки. Он родился в том же маленьком городке, что и я. И учился в той же школе. Девчонки даже хотели музей в нашей школе сделать в его честь, «наши знаменитые горожане», но РОНО не разрешило.

Она помолчала, сердясь на Бурцева, который втягивал ее в неприятный разговор, а потом все-таки заговорила, сначала с усилием, потом — все с большим и большим чувством.

— Он ведь был очень популярен лет пятнадцать назад. По всей стране. А уж в нашем городке — можете представить… У каждой девчонки над кроватью висел его портрет. И у меня висел… Но если другим девчонкам портрет был нужен для того, чтобы целовать его на ночь и млеть, то мне — совсем, совсем для другого.

— Если вам неприятен этот разговор, то вы можете не продолжать… — заметил Бурцев.

— Нет, отчего же. Раз уж начали… — упрямо проговорила Настя. — Конечно, тогда я была самонадеянной и глупой… Но дело не в этом. Теперь я понимаю, что была влюблена не в него самого… Он для меня был воплощением другой жизни, знаком того, что эта жизнь достижима… Ведь как мы жили в нашем городке?… Учительница приходила в класс в сапогах по колено, потому что на улице грязь. Один фонарь на всю округу — и тот постоянно разбит. Кинотеатр с индийскими фильмами, а под ногами хрустит ковер из подсолнечной шелухи. На улицу после семи выйти нельзя — девчонкам опасно. А в телевизоре мы видели — есть другая жизнь. Автомобили, высокие дома, шум и по ярко освещенным улицам запросто ходят люди — и в том числе известные на всю страну. И вот я всегда знала, что когда-нибудь эта жизнь будет моей — и его фотография над кроватью напоминала мне об этом.

Настя замолчала. Бурцев подумал и кивнул. Так бывает. Кажется, что любишь человека, а на самом деле…

— Тогда он был очень популярен, — вспомнила Настя. — Это потом у него случились известные неприятности. Его втянули в политику, он выступил в поддержку людей, а они оказались негодяями. Вышел скандал… Его поливали грязью… Только ленивый журналистишка не трепал его имя. Он страшно переживал. Пропал из виду. Говорили, что навсегда оставил театр и кино… Ушел в бизнес…

Настя помолчала. И заговорила опять.

— А я между тем выросла. И дважды пыталась поступать в столичный вуз. И оба раза провалилась. А его стали забывать… И уже над кроватями местных девчонок висели другие фотографии. Кумиры меняются быстро… Лишь я… я по-прежнему оставалась ему верна… — сказала она.

Бурцев опять кивнул: это правильно.

— А потом мне выпал шанс переехать в этот город. И я переехала. — Настя запнулась, вспомнив что-то неприятное, и почему-то посмотрела на телефонный аппарат, стоящий на журнальном столике. — И первое время ходила по этим улицам так, будто со мной произошло чудо. Оттого что я все-таки здесь… И могу запросто пойти в этот театр или в этот музей. Или увидеть, как проезжает в машине известный всей стране человек. И даже случайно повстречать его, моего кумира… Я уже знала, как сложилась его судьба. Знала, что он по-прежнему живет в этом городе. И стал преуспевающим бизнесменом. После моей глубинки мне казалось удивительным, что я могу запросто пройти мимо офиса его компании, ставшей известной. И, может быть, увидеть у дверей его…

Девушка взглянула в глаза Бурцеву, и тот кивнул.

— А потом опять большая удача… В его фирму набирали новый персонал. Я пришла на собеседование — и меня взяли! Взяли почти никем, девочкой в торговый зал… И уже это было вообще невероятно! Если бы я рассказала кому-нибудь из школьных подружек — мне бы не поверили. Я по нескольку раз в день видела его в коридорах. Слышала его голос. Попадалась ему на глаза. Вблизи он оказался еще лучше, чем на экране… Такой интеллигентный. Деликатный… И в то же время сильный. А глаза — грустные-грустные… И седые виски. Я влюбилась по уши, уже по-настоящему…

Настя некоторое время сидела, глядя невидящими глазами перед собой. Потом накинула на плечи пуховый платок, зябко укуталась и заговорила опять:

— Я мечтала, молилась, колдовала, чтобы он меня заметил, — и он заметил. Я была такая свеженькая, такая непосредственная, веселая. К тому же землячка. Я ему понравилась… Он перевел меня в свою секретарскую группу, помощницей, я стала работать в соседнем с ним кабинете, общалась с ним по нескольку раз в день.

Она мимо Бурцева посмотрела на деревья за окном.

— А дальше… Дальше… Все эти двадцать он лет был женат на одной и той же женщине, с которой познакомился еще студентом. Интересная женщина, независимая. Дизайнер. Сама зарабатывает деньги. У них взрослая дочка. И вот мы узнали, что его жена увлеклась другим мужчиной… То ли продюсером… То ли режиссером… И оставила мужа. Ради этого режиссера. Она вообще такая… Отчаянная… И думает только о себе.

Настя посмотрела на Бурцева, и Бурцев почувствовал, как на дне ее глаз зарождается привычная застарелая боль.

— Все были потрясены. И он, конечно, в первую очередь. Перестал показываться в компании, все дела вел через заместителя… Говорят, пил… А я каждый день ходила в церковь. И молилась, молилась… Через несколько недель он появился, всего на несколько минут, чтобы…

Настя замолчала. Глядя широко раскрытыми глазами в пространство и думая о чем-то своем.

— Он пришел, чтобы поговорить со мной. Чтобы позвать меня к себе. И мы стали жить с ним вместе. И опять я не могла поверить своему счастью… Думала вот проснусь — и все исчезнет. Это была как сказка… Он решил на время оставить дела на заместителя и немного отдохнуть… И мы стали просто жить… И нам было так хорошо вместе. Он был внимательный… И благодарный. А я чувствовала, что родилась на свет именно для этого… Для того, чтобы готовить ему еду, гладить рубашки, и мне ничего в жизни не надо, только видеть рядом его удивительные глаза, чувствовать запах его одеколона, ночью доставлять радость, когда-нибудь потом, может быть, родить сына. И у меня нет другого предназначения. Мы ездили путешествовать. Ходили по театрам… Вели светскую жизнь… Но мне все это было не нужно, не обязательно… Даже мешало…

Она горько усмехнулась.

— И вот казалось бы… Если вспомнить ту смешную девчонку в маленьком городке, ожидающую на подоконнике мать с работы и мечтающую о знаменитом артисте… И потом меня, рука об руку с ним, влюбленным, где-нибудь на океанской яхте или в кафе на Елисейских полях… Какая счастливая судьба… Какой фантастический путь… Какая череда невероятных удач…

Она замолчала и постаралась справиться с собой. Но вопреки воле ее глаза стали медленно наполняться слезами.

— А оказалось… Оказалось… Что все эти удачи нужны были только для того, чтобы… — Она подняла лицо вверх, старясь, чтобы слезы затекли обратно. — Для того, чтобы потом все обернулось для меня таким ужасным несчастьем… Бедой… Пустотой…

— А что случилось? — осторожно спросил Бурцев.

— Сначала я стала замечать, что он как будто остывает, привыкает ко мне… Ему как будто иногда становится скучновато. Я пыталась что-то придумать, развлечь его. Может быть, ему нельзя было оставаться без дела? Теперь поздно гадать… Только я стала чувствовать, что я ему не так нужна, как раньше… А потом… Потом… Потом у его жены кончилось там… С этим человеком… Она позвонила и предложила моему любимому начать все сначала…

Настя встретила вопросительный взгляд Бурцева и кивнула: да-да, так все и было.

— …И он подумал-подумал и согласился.

На глазах Насти опять появились слезы, и ей пришлось замолчать, справляясь с собой.

— То есть все это произошло не сразу, не в один день… Он сначала стал какой-то задумчивый. И смотрел на меня какими-то мудрыми глазами. А в один прекрасный день…

Настя достала из заднего кармана джинсов носовой платок и высморкалась.

— В один прекрасный день все кончилось. Все мое счастье. Он собрал вещи и ушел. То есть он постарался быть честным по отношению ко мне… Не хотел, чтобы я терпела неудобства. Устроил так, чтобы я ни в чем не нуждалась… Могла жить в свое удовольствие… Чтобы мне не нужно было бы возвращаться к прежней жизни. Но оказалось, что мне все это совсем-совсем не нужно…

Настя умолкла и молчала, наверное, целую минуту. Потом горько усмехнулась:

— Вот я знаю, все вокруг считают, что мне ужасно повезло. Что я ловко устроилась… Пожила с мужиком пару годиков и раскрутила его на все сто! А я жила как в тумане. Просыпалась утром и начинала плакать. Все спрашивала себя: «Ну почему, почему? Зачем все так получилось? Зачем нужно было давать мне такое удивительное, неслыханное счастье, чтобы потом разом все отобрать? Ну чем я провинилась?» И плакала, плакала.

— Может быть, я просто не могла поверить в то, что мое счастье ушло сквозь пальцы?… В то, что все позади?… Я садилась с утра у телефона, обнимала вот этого бегемота и начинала колдовать: «Ну, пожалуйста, пусть он сегодня позвонит. Пусть позвонит! Пожалуйста! Он не может не позвонить!» Смешно!

Она попробовала рассмеяться. Но смех у нее не получился.

Наступило молчание.

На журнальном столике неожиданно громко зазвонил телефон. И опять Настя вздрогнула от неожиданности, впилась глазами в аппарат и не стала снимать трубку.

Бурцев помолчал некоторое время, дожидаясь, пока телефон умолкнет. И не стал спрашивать, почему Настя не снимает трубку. Вряд ли это звонил ее друг. А если нет, то мало ли какие соображения могут быть у человека.

— Да-а… Грустная история, — согласился он. — Но вы знаете, время — оно все лечит. Точно. Я по себе знаю… Вы еще очень, очень молодая… И красивая… У вас вся жизнь впереди! И в ней еще будет много хорошего. Поверьте!

Девушка вскинула на Бурцева горящие глаза и упрямо помотала головой.

— Нет, в моей жизни уже ничего больше не будет! Вся моя жизнь уже в прошлом.

Бурцев пожал плечами и не стал спорить. Есть вещи, которые нельзя объяснить и которые человек должен понять сам.

Он почему-то подумал, что через какой-нибудь десяток лет его дочка будет такой же, как эта Настя. И будет мучиться над вопросами любви и нелюбви, добра и зла, жизни и смерти — вечными вопросами этого мира.

— Я вот все думаю, — опять заговорила Настя. — Если он смог так все забыть… И простить измену жены… Значит… Значит, он просто ее любит. Так? — Она заглянула в глаза Бурцеву.

Бурцев пожал плечами. В двух словах не скажешь. Непростой это вопрос.

— Ведь он мог отказаться начать все сначала из одной только гордости… — сказала Настя. — Не простить ей обиду… Так часто бывает. Но ведь это… Когда не любишь. А если любишь… — Она замолчала. — Любовь… как это объяснить? Это что-то непонятное. Когда просто сидишь с человеком, пусть даже на маленькой кухоньке, и тебе так хорошо!.. Вокруг — будто дворец чудесный и все переливается огнями. Так что ничего другого не нужно… Мы с ним жили разнообразно, ездили на охоту, катались на лошадях… Но мне все это было не важно. Мы могли бы просто сидеть на этой самой кухоньке. И я была бы счастлива. Но я это чувствовала, а он, видимо, нет. А с ней… С ней он чувствует… И с этим ничего нельзя поделать.

Настя вопросительно посмотрела на Бурцева, и ее глаза опять начали наполняться слезами.

— Вы только не подумайте! Я не жалуюсь. Тысячи и тысячи женщин отдали бы половину своей жизни за то, чтобы в ней были такие два года, как у меня… Я это понимаю. Но я… я… Я никогда не думала, что это бывает так больно…

Бурцев пошевелился в своем кресле.

— Мне иногда кажется, — голос Насти осекся, — что я не смогу дожить до вечера. Ведь это невозможно. Ведь оно все время болит…

— Что?

— Я не знаю что! Что-то вот здесь. — Настя прижала руки к груди. — Раньше бы сказали — душа! Мне иногда хочется расцарапать грудь ногтями! Хочется разорвать ее и вынуть то, что болит!

Бурцев пристально посмотрел на нее.

— Я даже пить пробовала! — Настя по-своему поняла его взгляд и горько усмехнулась. — Только мне не помогает.

Бурцев кивнул. Это известно. Кому-то это дело помогает, а кому-то нет.

Он смотрел на девушку и чувствовал к ней все большее и большее сочувствие. Даже не просто сочувствие… А нечто большее.

Эх, если бы не обстоятельства… Если бы не его сегодняшние заботы… Бурцев покосился на окно, за которым, двумя этажами ниже, ждал его на балконе одинокий житель полярных широт.

Взгляд Насти упал на телефон. Она вздрогнула. И почему-то усмехнулась.

— Ну да ладно! — тряхнула она головой. — Может быть, недолго уже осталось.

— Что вы имеете в виду?

— Да так… Ничего. — Настя спрятала глаза. — Налить вам еще чаю?

Бурцев отказался.

Он все больше и больше прислушивался к непонятным звукам, которые начали доноситься из-за окна. Как будто кто-то с настойчивостью, достойной лучшего применения, стучал молотком в железный лист. Бурцеву эти звуки очень и очень не нравились.

Настя заметила изменившееся выражение его лица и тоже прислушалась.

— Что это там за шум? — спросила она.

— Не знаю…

— Думаете, ваш питомец?

Бурцев пожал плечами. Он встал и подошел к окну.

Люди, проходившие под окнами, задирали удивлено головы и смотрели куда-то вверх, туда, где располагался его, Бурцева, балкон. Несколько человек даже остановились и, переговариваясь между собой, указывали руками вверх.

Некоторое время царила тишина, потом опять раздались глухие удары по железу. Потом удары смолкли, и до Бурцева приглушенное хорошими стеклами донеслось знакомое «гха-гха».

— Он? — спросила Настя.

— Он! — Бурцев прошелся по комнате и остановился перед Настей. — Вы меня извините, но мне нужно идти…

Настя смотрела снизу вверх в его лицо.

— Не уходите… — вдруг попросила она. — Посидите еще…

Высказав все, что было на душе, она как-то немного успокоилась, повеселела.

— Я бы с удовольствием… — сказал Бурцев. — Но там этот тип. Слышите?

— Да.

— А я к вам еще приду. Вот разберусь со своим пернатым и приду.

— Обещаете? — улыбнулась она.

— Обещаю!

Настя проводила его до дверей.

И уже открыв замки, она вдруг замерла еще на мгновение и задумалась. А потом улыбнулась как-то странно — себе на уме, — и проговорила:

— Самое ужасное состоит в том, что я сама во всем виновата!..

— Не понял…

— Когда между нами еще ничего не было… И я еще ходила по этому городу и только мечтала о своем счастье…

— Ну?

— Я как-то зашла в церковь, поставила свечку и попросила: «Господи, сделай так, чтобы он разлюбил свою жену. Совсем разлюбил. И вместо нее полюбил меня».

— Ну и что?

— Как — что? Я попросила у Бога несчастья для другого человека. Для его жены. Из-за этого все мои несчастья…

— Так ведь у вас все вышло по-другому. Не ваш герой разлюбил жену, а она его.

— Ну и что? — тихо улыбнулась Настя. — Но я-то попросила! Понимаете?

Стук за окном нарастал.

— Ну, знаете! — сказал Бурцев. — Это уж вы чересчур! Да если каждого человека наказывать за то, о чем он подумал и что попросил, — на земле вообще людей не останется! Среди нас такие перцы ходят — мама не горюй. Они человека пришьют за копейку, а за сто тысяч сотрут с лица земли целый квартал. Сироту или бабушку по миру пустят — и не задумаются! А вы говорите…

Настя не стала возражать. Но по ее лицу Бурцев понял, что его аргументы ее совсем не убедили.

Эх, было бы побольше времени! Бурцев бы рассказал ей, что такое жизнь! Но такое не объяснишь в двух словах.

— Постойте, постойте! — вдруг спохватилась Настя. И испытующе посмотрела на Бурцева. — Ведь вы не просто так приходили… Ведь вам что-то было нужно?…

Бурцев крякнул, ничего не ответил и вышел вон.

* * *

Бурцев обнаружил пингвина стоящим у стареньких детских санок в виде жестяного круга, о существовании которых Бурцев уже успел забыть. Пингвин выглядывал между прутьев балконного ограждения на улицу, потом поворачивался, что есть силы бил клювом в круглую тарелку санок и опять выглядывал на улицу. Под балконом уже успела собраться небольшая толпа зевак.

«Ну и пусть!» — подумал Бурцев. Он вдруг почувствовал приступ усталости и безразличия.

Опять зазвонил телефон.

— Бурцев, это ты? — спросил лучший друг Айвазовский.

— Нет, это Усама бен Ладен! — вяло огрызнулся Бурцев.

Айвазовский, видимо, хотел пошутить что-то по поводу международного терроризма, но сдержался. Голос его был заметно трезвее, чем в прошлый раз.

— Слышь, Бурцев… Мы это… в клуб пришли, шары погонять… — как-то виновато сказал друг. — Ну, в тот, где вчера все вместе были…

— Так держать! Молодцы! — язвительно прокомментировал Бурцев.

— Я не об этом… Мы по дороге шли мимо подземного перехода. Того, где мужик вчера стоял…

— Какой мужик?

— Ну, полярник… У которого ты пингвина… того…

Бурцев понял, о ком идет речь.

— Ну и что?

— Так это… Он опять стоит.

— Кто?

— Да я же говорю — мужик.

— И что?

— Ничего.

— Он что, опять кого-нибудь продает?

— В том то и дело, что нет…

— А что?

— Просто… Стоит… Унтами притопывает.

Бурцев задумался:

— Ну и что?

— Да так, ничего…

— А зачем ты мне это говоришь?

— На всякий случай. Чтобы ты знал, — сказал Айвазовский и повестил трубку.

Не успел Бурцев как следует подумать над его словами, как телефон зазвонил опять.

— Бурцев, это ты? — спросил Зинкин голос.

— Бурцева нет дома, — почему-то решил соврать Бурцев.

— Ладно, слышу, что это ты. Ты где ходишь? Я же велела тебе быть у телефона!

— А что такое?

— У нас проблемы, Бурцев! Этот ларечник, ну, мужик моей подруги, — денег не дает! Требует справку, что пингвин твой может детей иметь.

— Чего?!

— Он, видишь ли, один раз уже обжегся на этом вопросе. Второй год мою подругу лечат, денег вбили — немерено, а конца все не видно.

Бурцев помолчал и спросил:

— А где я ему такую справку возьму?

— Ты что, не знаешь, как в наше время дела делаются? Пойди к ветеринару, дай денег, он тебе любую справку выпишет.

Бурцев задумался.

Он вдруг представил, сколько еще пустых разговоров ему придется провести с этой напористой Зиной, с ее дремучей подругой, с их нервным ларечником; сколько глупостей придется наговорить, сколько лапши навешать им на уши, сколько нервов потратить и какой урон нанести собственной совести. И Бурцеву вдруг стало тоскливо.

То есть раньше бы он не обратил на эту тоску внимания, бояться трудностей — не наш стиль. Но после разговора с Настей — он чувствовал — что-то неуловимое изменилось у него внутри.

Бурцев вздохнул:

— Ладно, Зин, пошутили и хватит. Пора заканчивать комедию.

— То есть, как заканчивать? Какую комедию?

Бурцев поморщился.

— Ну, эту. С яйцами. Сама подумай, какие тут могут быть яйца?

Зина некоторое время соображала, что имеет в виду Бурцев.

— Ты чего, с дуба упал? — спросила она.

— Нет. Не упал. Но зачем же людей обманывать? Я ведь даже не знаю, самец это или самка.

— Да какая разница? Я же тебе говорила, он у них больше двух недель все равно не протянет. Моя подруга его заморит.

Бурцев помолчал.

— Ну? — поторопила Зина.

— Нет.

— Слушай, Бурцев! Ты, может, трудностей испугался? А ты вспомни, кому в наше время легко?

— Нет, — еще тверже сказал Бурцев.

— Бурцев, ты мне коммерцию не порть! Если ты можешь несколько сотен баксов на ветер пустить, то это еще не значит, что все вокруг такие. Я, между прочим, свои деньги добываю в ежедневной борьбе!

Бурцев ничего не ответил.

Зина помолчала, прикидывая что-то в уме.

— Ладно, Бурцев, если ты такой жмот, справка — за мой счет. Но не больше пятидесяти долларов. И ветеринара ты находишь.

Бурцев опять вздохнул.

— Слушай, Зин, а тебе самой-то не противно? Ну что мы с тобой все об одном — баксы, баксы…

— Ну и что? — не поняла Зина.

— А то!

Наступила пауза. Бурцев слышал, как посапывала Зина, напряженно соображая.

— Ты что, в самом деле не хочешь его продавать?

— Не хочу.

Зина не сдавалась.

— Бурцев, чувствую, что у тебя какая-то мысль в голове, а какая — не пойму. Скажи честно, тебе кто-то лучше цену предложил? Да? Так мы можем перетереть этот вопрос.

— Нет, Зин. Не в этом дело.

— А в чем?

Бурцев помолчал.

— Сам не знаю… Может быть в погоде… Слякоть проклятая. Хоть бы снежок выпал.

Зина вздохнула.

— Обламываешь меня, Бурцев, да? — сказала, она, подумав. — Вот так с вами, мужиками, — всегда облом! А я уж планы построила. Сапоги новые в магазине приглядела. Вот и выходит, что бесполезные вы люди. Одни убытки от вас.

На этот раз Бурцеву нечего было возразить.

* * *

Он подошел к балконной двери и посмотрел на пингвина.

Пингвин тоже уставился на Бурцева. Они некоторое время пристально смотрели друг другу в глаза. Потом пингвин, расправив крылья самолетом и переваливаясь с боку на бок, сделал несколько шагов навстречу человеку и сильно стукнул клювом в стекло.

— Ну все! Хорош! — сказал Бурцев пингвину. — Поиграли и хватит. Собирайся. Поехали.

Он зажал пингвина в углу балкона, подхватил тревожно заверещавшего птицу на руки, запихал в хозяйственную сумку и вышел из квартиры.

Он очистил от снега машину, которая стояла припаркованная со вчерашнего утра, сел внутрь и пристроил сумку с пингвином на сиденьи рядом с собой. Затем набрал мобильный номер Айвазовского.

— Айвазовский, а тот мужик у какого метро стоял? — спросил он.

— Какой мужик? — не расслышал друг из-за шума голосов.

— С пингвином.

Айвазовскому потребовалось почти минута на то, чтобы сообразить, о ком идет речь.

— Я же говорил! Как выйдешь из клуба, так налево. В подземном переходе.

— Где газеты продают?

— Ну!

Бурцев помолчал.

— А вы что делаете? — спросил он.

Айвазовский почему-то замялся.

— Шары гоняем, — сказал он. — Бильярд.

— У Макарыча?

— Нет. В «Шароварах».

Бурцев вздохнул.

— Приедешь? — спросил Айвазовский.

— Нет.

Айвазовский промолчал. Друг, он на то друг, чтобы понимать твое состояние. И не задавать лишних вопросов.

— А как он хоть выглядел? — спросил Бурцев.

— Кто?

— Да мужик этот!

— Мужик?… Ну, как обычно. Валенки с галошами. Ушанка из собаки. Короче — полярник.

Когда Бурцев подрулил к подземному переходу возле клуба, стало уже совсем темно. Тусклые фонари ничего не освещали, а лишь добавляли рыбьего жира в тоскливые сумерки.

«И это центр города! Почти столичного, между прочим, города! А вокруг темно, как в деревне Задрыгино», — горько подумал Бурцев.

К тому же температура уже в который раз за последние дни переползла из минуса в плюс и под ногами образовалась грязная снежная каша. В воздухе повисла какая-то отвратительная влажная морось. Чтобы припарковаться, пришлось по ступицу въехать в бескрайнюю, как море, соленую лужу.

В переходе сразу за газетным развалом выстроился рядком мелкий торговый люд: молодая тетка с лотком орешков и семечек, задрапированная под бабку и даже обмотанная платком, молодцеватый отставник в добротных доперестроечных галифе и с несгибаемой офицерской выправкой, торговавший батарейками и аккумуляторами, две смазливые девчушки с пухлыми накрашенными губками, созданные явно для любовных утех, но временно вынужденные продавать чужих двухнедельных котят из картонной коробки…

Завершал шеренгу неунывающий мужичок в валенках с галошами и рыжей ушанке. Завидев Бурцева с объемистой сумкой в руках, он почему-то оживился. Как будто давно его ждал.

— Добрый вечер! — приветствовал Бурцева мужичок, который при ближайшем рассмотрении оказался совсем еще молодым парнем с внимательными, неглупыми, можно даже сказать, интеллигентными глазами.

— Ты, что ли, полярник? — мрачно спросил Бурцев, опуская у ног сумку с пингвином.

— Получается, что я.

— Значит, это ты вчера мне эту живность впарил… — Бурцев коснулся носком ботинка зашевелившейся сумки.

Молодой человек улыбнулся и развел руками: что было, то было. Он, по-видимому, был готов к тому, что последует дальше.

Он посмотрел куда-то поверх голов, и Бурцев, обернувшись, заметил фигуру милиционера, который стоял возле турникетов метрополитена в другом конце подземного перехода. Кроме того, при появлении Бурцева из-за электрического щита выступили еще два каких-то типа с заспанными лицами — стриженные, в спортивных костюмах…

«Ну конечно, — подумал Бурцев. — Все схвачено. И подмазанная милиция на страже».

— Что же это получается? — тем не менее строгим голосом спросил Бурцев.

— А что такое?

— Правила торговли нарушаете. Продаете бракованный товар.

— Как это бракованный? Нет. Вы ошибаетесь. Товар соответствует кондициям…

— У животного энурез и стригущий лишай, — мрачно сказал Бурцев.

— Не может быть, — пряча улыбку, сказал парень. — Животное абсолютно здорово. На этот счет имеются справки ветеринарной службы.

Он достал из кармана и показал Бурцеву какие-то бумажки с медицинскими треугольными печатями.

— Но если у вас есть вопросы, — добавил парень, — мы готовы их рассмотреть. В договорном порядке.

Бурцев горько усмехнулся. В другое время он бы устроил скандал, а то и драку. Вызвал бы Айвазовского с приятелями, и они бы показали молодежи, на что способно среднее поколение. Но теперь он почему-то не почувствовал необходимой для этого злости и спортивного азарта.

— Ладно! — сказал Бурцев. — Я все понял. Вы, как я вижу, приготовились к моему приходу. А у меня сегодня… — он махнул рукой…

Парень охотно кивнул. Вот и правильно. Дела нужно решать мирно, в рамках рыночных отношений. Приятно иметь дело с разумным человеком.

— Давайте сделаем так, — предложил Бурцев. — Я купил вашего пингвина за пятьсот долларов. Вы берете его обратно за четыреста, и мы расстаемся с приятными воспоминаниями об этом курьезе.

Парень, который очень внимательно слушал слова Бурцева, поморщился и огорченно вздохнул. Ему не хотелось говорить неприятные вещи столь симпатичному человеку, но…

— Обычно мы возвращаем клиентом треть суммы… Бурцев удивленно вскинул глаза.

— Обычно? — переспросил он.

— Ну конечно. Вы же не первый его покупаете. И не первый приносите обратно.

— Вот как?

— Да.

Бурцев посмотрел парню в лицо. Открытое такое лицо. И неглупое. Наверное, любит хорошее кино. И в компьютерах разбирается. Симпатичный парнишка. Смотрит на Бурцева как ни в чем не бывало и глазом не моргнет. «Вот так, — подумал Бурцев, — приличные молодые люди делают свой маленький бизнес. Подрабатывают. Раньше вагоны разгружали, а теперь… Новое поколение. Мозги устроены по-другому. Все нормально. Жизнь идет вперед».

— То есть, за сколько ты готов взять его обратно?

— За двести долларов. Максимум за двести пятьдесят.

Бурцев осуждающе покачал головой.

Парень развел руками. Не хотите — можете не возвращать.

— И откуда только вы беретесь такие наглые… — сказал он.

Парень рассмеялся и пожал плечами: сам не пойму!

— А триста нельзя? — спросил Бурцев.

Парень с сожалением развел руками.

Бурцев понял, что это, в самом деле, предельная сумма. Хорошо еще, что столько дают.

Он махнул рукой.

— Ладно, давай двести пятьдесят. Я получил массу удовольствия с твоим пингвином. А за удовольствие нужно платить, — пошутил Бурцев. А что еще оставалось делать? Только шутить.

Он ногой сердито подвинул свою хозяйственную сумку в сторону продавца.

— А вы, однако, долго не везли его обратно, — желая сказать Бурцеву что-нибудь приятное, заметил парень. — Обычно клиенты к обеду уже здесь.

Бурцев поклонился в ответ на комплимент.

— И часто вы его так продаете? — спросил он.

— Раз в неделю точно. А иногда и чаще. Если место менять.

Бурцев кивнул.

— А ты что, и в самом деле полярник?

— Ну что вы! Я студент. Учусь на юридическом.

Бурцев кивнул. Он что-то подобное и ожидал.

— И что же, все возвращают?

— Мы, честно говоря, недавно начали. И пока — все возвращали. Кто раньше, кто позже.

В другое время Бурцев подивился бы и этому, но теперь его это не удивило.

— А если кто-то не вернет?

— Придется другого пингвина заводить. Или еще какую тварь. Мы все равно не в прогаре. У меня дядька родной — проводник на железной дороге. У него живность разную то и дело в вагоне оставляют. Кто по забывчивости, а кто специально.

— Ясно! Ты, это… деньги не забудь отдать, — напомнил Бурцев.

— Ах да!

Парень полез в карман брюк, отсчитал положенные доллары и протянул их Бурцеву…

«Что в мире обходится дороже всего? — мысленно спросил себя Бурцев. И устало ответил: — Собственная глупость!..»

* * *

Обратно Бурцев возвращался уже в полной темноте.

Дорога освещалась плохо, к тому же с неба начала падать какая-то гадость — снег не снег, дождь не дождь — короче, осадки. В жидковатом свете уличных фонарей вообще ничего не стало видно. Бурцев понял, что фары совсем забрызгало грязью из-под чужих колес, но выходить из машины, чтобы протереть их тряпкой, не хотелось. Он ехал медленно, ощупью, следя за тем, чтобы под колеса не выскочил какой-нибудь сумасшедший пешеход.

«Вот так. Купил за пятьсот, продал за двести пятьдесят, — устало думал Бурцев. — Ай да молодец! Ловкий бизнес провернул! Можно подумать, что я деньги сам рисую. Сколько надо, столько и нарисовал!»

«И что, спрашивается, мешает нам жить по-человечески? Вот, вроде бы, и с работой наконец наладилось, и с деньгами… Семья, жилье, машина… Все хорошо… Живи и радуйся! Так нет! Мы не можем. Нас будто кто под руку толкает, и мы ищем приключений себе на голову. Сами же превращаем свою жизнь в дурацкий анекдот».

«А вообще-то, нужно Бога благодарить, что отделался таким образом. Запросто мог бы до конца дней нянчиться дома с этим уродцем, служа посмешищем друзьям, семье и всей округе».

Бурцев поморщился и пригнулся к стеклу.

«Благодарить Бога… Кто это сегодня так проникновенно говорил о Боге?… Девушка из восьмой квартиры. Которая считает себя виноватой, потому что попросила у Бога то, что нельзя просить… А некоторые дяди…» — Бурцев покачал головой.

Он вспомнил Настю, ее лицо, волосы, заплаканные глаза. Вспомнил их бестолковый разговор. «Человеку нужно было с кем-то поговорить, кому-то выговориться. Она была явно не в себе, нервничала, а я слушал вполуха, и говорил какие-то глупости. Потому что в то время мог думать только о своем пингвине. Как псих, ей-богу!»

И тут вдруг Бурцев вспомнил еще одну встречу, еще одного человека, с которым он разговаривал сегодня утром. Того странного мужчину, который просил за деньги помочь ему попасть в квартиру к своей знакомой и которого Бурцев посчитал за психа. Бурцев напрочь забыл об утреннем разговоре, а теперь разговор этот вдруг всплыл в памяти во всех подробностях.

К кому хотел попасть тот мужик? К своей знакомой, к одинокой женщине, которая живет в одном с Бурцевым подъезде. А таких женщин, собственно, две: Зина и эта девушка из восьмой. Если отбросить Зину, остается именно Настя.

В одну минуту Бурцев вспомнил телефонные звонки, на которые девушка не отвечала. Ее странные слова… Ее неестественное возбуждение…

Бурцев почувствовал, как под ложечкой у него засосало…

Въехав в свой двор, Бурцев заметил стоящий у подъезда желтый милицейский газик. Чуть в стороне от него, возле дверей серело несколько человеческих фигур. Бурцев наспех припарковался и вышел из машины. Проходя мимо газика, он увидел за рулем сержанта-водителя, который дремал, надвинув на глаза серую форменную ушанку. У дверей стояли соседские женщины. В центре — Зинка и маленькая старушка из двенадцатой квартиры.

— Что? Что случилось? — подошел Бурцев к женщинам.

Зинка посмотрела на него укоризненно. Ее лицо было сильно заплакано.

— Бурцев!.. Тут такое было… Такое… — сказала она.

— Что?

— Там в восьмой квартире…

— Что?

— Убили…

— Убили?!

— Да!

— Кого? Ее?

— Да! Валентину!

— Какую еще Валентину?

— Нашу Валентину. Филиппенко. С шестого этажа!

— А ее-то зачем?

Бурцев почувствовал спазм у себя в животе.

— В том то и дело, что просто так!

— А Настя? Ну, эта новенькая, из восьмой квартиры.

— Эта жива. Что ей сделается?

Бурцев недоуменно посмотрел Зине в лицо.

— Постойте, постойте! Я же только что… Был в восьмой… Разговаривал…

— Это час назад случилось. Или чуть больше…

— Ну? Говори!

— Валька там сидела. В восьмой. Зашла поболтать, а хозяйке нужно было в магазин. Вот Валька и осталась… Цветы пока полить или еще что-то… Хозяйка сказала, что скоро вернется…

— Ну?

— Ну и какой-то мужик. Среди бела дня. Представляешь!

— Мужик?!

— Да!

— Это Зинка его туда пустила, — скрипучим голосом сообщила сухонькая старушка. И скорбно поджала губы.

— Что вы такое говорите! — пошла красными пятнами Зинаида.

— Да-да, — подтвердила старушка. — Эта-то, молодая, из восьмой, мужика, видать, пускать не хотела. А Зинка ему помогла.

Бурцев все еще ничего не понимал.

— Я же ничего не знала! — начала оправдываться Зинка. — Что внутри Валентина… И все прочее… Он остановил меня во дворе… «Позвоните, говорит, в восьмую квартиру, скажите хозяйке, что вы соседка».

— А как он выглядел? — вдруг что-то вспомнив, спросил Бурцев.

— Солидный такой. С усиками. Пальто с воротником. Бурцев кивнул.

— «Мы, — говорит, — с ней поссорились, она меня не пускает. А я хочу помириться. Я ее муж».

— Как муж? — не понял Бурцев. — Какой еще муж?

— Я не знаю. Он так сказал. «Она, говорит, совершила ошибку. Предала меня. Но я готов простить…»

— И что? — спросил Бурцев.

— Я и позвонила.

— Вот-вот, — подытожила соседская старушка. — Теперь, Зин, ты пойдешь как соучастница. Как пить дать!

— Какая соучастница, Господь с вами! Вы думайте, что говорите, — плачущим голосом воскликнула Зинаида. — Откуда я могла знать, что у него на уме!.. — она повернулась за поддержкой к Бурцеву.

— А денег он тебе не предлагал? — спросил Бурцев.

Зинаида сердито на него посмотрела.

— Какие деньги, Бурцев? Откуда?

— Ну, ну. И что дальше?

— Я в дверь-то позвонила… А он к стене прижался, чтобы его в глазок не было видно. Валентина спросила: «Кто?» Я ответила, что, мол, я. Она дверь и открыла.

— Там же видеокамера на дверях.

— Валентина с ней, видимо, не умеет…

— И что?

— Он шмыг сразу в квартиру и дверь перед моим носом захлопнул.

— Ну?

— Ну, я-то не ушла, конечно… Как чувствовала. Слышу, Валентина там на него ругается, говорит, чтобы он немедленно уходил вон… А он сначала все ее уговаривал, мол, он ничего плохого не сделает, он только поговорить. А она ни в какую, рассердилась, ругается на него. Сейчас, мол, милицию вызову. Ну, он и начал нервничать. «Замолчи, говорит, глупая женщина, или я за себя не отвечаю». Потом больше: «Заткнись, сука, а то хуже будет». Потом слышу, борьба началась… Валентина, видимо, к двери хотела пройти, а он ее не пускал. Потом будто упало что-то… Валентина, вроде как мычать стала. Ну, тут уж я в дверь стала колотить. Соседям звонить… Мы милицию вызвали… Но там уж тишина была…

— А хозяйка?

— Хозяйка уже после милиции пришла. Милиция даже успела службу спасения вызвать, чтобы дверь бронированную вскрыть…

— И что мужчина? Сбежал?

— Почему сбежал? Нет. Поймали. Там сидит. Милиция его допрашивает. Он странный какой-то. Под кровать, дурачок, от них спрятался. Не найдут, что ли, думал?…

— Иди и ты, Бурцев, наверх… Там следователь… Скажешь, если что видел.

— Да я-то… Что я видел? Я и не видел ничего.

Во двор, переваливаясь с боку на бок на неровностях, въехала санитарная машина и, прокатившись по двору, остановилась у подъезда.

Водитель, выглядывая через лобовое стекло вверх, за-сигналил, а с бокового места выпрыгнул средних лет санитар, жизнерадостный на вид.

— Ну, показывайте, где тут у вас покойник? — весело спросил он.

Старушка перекрестилась.

Санитар ухмыльнулся, тоже посмотрел наверх, на светящиеся окна и закурил.

Через несколько минут из дверей подъезда вышел участковый.

— Здоров, начальник! — приветствовал его санитар.

Участковый огляделся по сторонам.

— Ты что, один? — хмуро спросил он.

— Напарник болеет.

— А как же нести?

Санитар пожал плечами: не его дело.

— А этот? — участковый кивнул на мужчину за рулем.

— Это водитель.

— Скажи ему, чтоб тоже нес.

— С чего вдруг? Ему за это деньги не платят.

— А кто, по-твоему, понесет?

— Сам и неси.

Милиционер досадливо отвернулся.

— Мне при форме не положено, — строго сказал он.

— А мое какое дело? Вызывай еще машину.

— Так это еще два часа.

— А что я сделаю?

Участковый осмотрел людей вокруг. Его взгляд остановился на Бурцеве.

— Помогите медикам, — то ли попросил, то ли приказал он хмуро.

Бурцев, подумав, выступил вперед.

* * *

В квартире царил беспорядок. Кресло лежало на боку. По поверхности стеклянного столика звездой разбежалась трещина. Ковер сбился со своего места, один угол загнулся.

Настя сидела посредине дивана, как вошла в шубке, судорожно сжав руки, раскачиваясь и глядя прямо перед собой остановившимися глазами.

За диваном на корточках спиной к присутствующим сидел мужчина в коричневом костюме. Рядом с мужчиной стоял разложенный саквояж, на откинутой крышке которого были навешены медицинские инструменты и пробирки с реактивами. Руками в хирургических перчатках мужчина пинцетом поднимал к свету, а потом опускал в полиэтиленовые пакетики что-то невидимое. Из-за его спины высовывалась нога лежащей на полу женщины в спущенном до колена чулке. Восковая нога была неестественно напряжена и выпрямлена, а пальцы ног почему-то судорожно поджаты, как у балерины на пуантах. Под ногой по полу мелом был очерчен контур.

На табуретке возле окна сидел фатоватого вида мужчина с усиками и постриженными баками — тот самый, что утром остановил Бурцева во дворе. Мужчина сидел, перегнувшись и наклонившись к батарее, — он был пристегнут к трубе отопления наручниками. Пижонский пиджак в крупную белую полоску, напоминающий о временах нэпа, был перепачкан в мелу и треснул под мышкой. Пальто с воротником валялось в углу. Лицо мужчины было разбито, из уголка рта сочилась кровь.

Немолодой оперативник за обеденным столом, сверяясь с потрепанной записной книжечкой, набирал по телефону какие-то номера. Перед ним на столе лежал паспорт, сигареты, ключи — вещи, найденные при обыске. Прижав трубку плечом к уху, опер посмотрел поверх очков на вошедших, сначала на веселого санитара, который с любопытством вертел по сторонам головой, потом на Бурцева. На Бурцеве его взгляд задержался.

Еще один опер, гораздо моложе, высокий парень с волевым лицом, стоял, расставив ноги, напротив Насти и, видимо, ее расспрашивал.

Он повернулся к вновь пришедшим.

— Спецтранспорт? — спросил он.

— Он самый! — весело рапортовал санитар.

Опер посмотрел холодно и на жизнерадостный тон санитара никак не отреагировал.

— Руками ничего не трогать, — напомнил он.

— Да уж знаем… не первый день замужем, — отчего-то обрадовался санитар.

Опер высокомерно поднял и опустил бровь, показывая, что веселье санитара здесь неуместно.

— Семен Аркадьич, спецтранспорт, — заметил он мужчине на корточках.

Медэксперт кивнул и обернулся через плечо к вошедшим.

— Что-то вы нынче быстро, добры молодцы.

— А что тянуть? — отозвался санитар. — С утра выпил — весь день свободен!

Медэксперт хмыкнул, кивнул и вернулся к своим занятиям.

— Еще пять минут, — бросил он через плечо.

Бурцев переступил с ноги на ногу.

— Ох, Настя, Настя! — вдруг по-актерски громко, с трагической театральной интонацией произнес пристегнутый к трубе мужчина. — Что же ты наделала, Настя!

В комнате повисла неловкая тишина. Бурцев почувствовал, что у него по спине отчего-то побежали мурашки.

Медэксперт мотнул головой, а пожилой опер глубже склонился к записной книжке.

— Я любил тебя страстно, безумно! А ты! Ты! — Мужчина принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Настя побелела, как мел, и стиснула пальцы.

— Это что же, псих? — весело спросил санитар. Ему никто не ответил.

— Ты что, опять за свое?! — с вызовом обернулся к психу молодой опер и сделал шаг в его сторону.

Пристегнутый испуганно втянул голову в плечи и умолк.

— Не трогайте его! — крикнула Настя. А потом другим, ровным голосом, каким говорят с неразумным ребенком, обратилась к пристегнутому: — Успокойся, Коля. Этим людям совсем не интересно то, что ты говоришь.

Она вполне владела собой, только все потирала ледяные пальцы, будто стараясь их согреть.

— Значит, вы говорите, что это ваш троюродный брат? — обратился к ней молодой опер.

— Да.

— А он утверждает, что вы его жена.

— Это отчасти верно.

— Как это — «отчасти»?

Настя поймала взгляд Бурцева и опустила голову. На все остальные вопросы она отвечала, глядя в пол.

— Мы с ним состоим в фиктивном браке.

— Как это — в фиктивном? — подчеркнуто удивленно переспросил молодой опер.

Настя пожала плечами.

По напряжению спины медэксперта Бурцев понял, что он внимательно прислушивается к разговору.

— Очень просто. Мне была нужна здешняя прописка. Мы договорились с его матерью. И фиктивно оформили брак.

— А матери зачем это было нужно?

— Я заплатила ей денег. К тому же это моя двоюродная тетя…

— Нет, Настя, нет! Не говори так! — вмешался пристегнутый. — Я всегда любил тебя — страстно, безумно!

— Ты опять! — с угрозой обернулся к нему опер. Псих втянул голову в плечи и умолк.

— Мы не жили вместе ни одного дня, — добавила Настя. — Первое время я снимала комнату. Потом… потом здесь…

— Ясно. И когда вы видели его в последний раз?

— Неделю назад.

— При каких обстоятельствах?

— Я заходила к нему домой.

— Домой? — оживился опер. — Зачем же?

— Приносила деньги. И продукты.

Старший опер поднял голову, и они встретились с молодым глазами.

— Его мать умерла полгода назад, — пояснила Настя.

— Вот как? И что?

— Я, как могла, ему помогала.

— И вы часто с ним виделись?

— Нет. Не часто.

— Почему?

— Доктор сказал, что ему лучше меня не видеть. У него возникла навязчивая идея, что я должна жить с ним. Вы понимаете… как жена…

Настя отвечала на вопросы ровным голосом, ничего не скрывая.

— И что?

— Я старалась с ним не встречаться. За ним по очереди приглядывают две профессиональные сиделки.

— А почему вы ездили на прошлой неделе?

— Позвонила сиделка и просила приехать. Сказала, что он очень беспокоен.

Пристегнутый не проявлял к разговору никакого интереса, как будто речь шла не о нем. Старательно перегибаясь вбок, он все старался откусить болтающуюся нитку с оборванного рукава.

— И что?

— Я с ним поговорила. И он, кажется, успокоился. А доктор добавил дозу успокаивающего.

— И после этого вы его не видели?

— Нет.

— И не знали, что он пытается с вами увидеться?

Настя промедлила мгновение.

— Нет.

Опера переглянулись. И старший незаметно пожал плечами и кивнул.

— Завтра вам нужно будет проехать с нами, чтобы дать показания следователю. А пока вам лучше подождать у соседей. Найдете где?

Настя поднялась с дивана, чтобы идти.

— Он ни в чем не виноват, — сбиваясь, сказала она. — Потому что… Это я во всем виновата!

— Вот как?

— Да! А он — он просто больной человек.

— Не волнуйтесь. Мы во всем разберемся.

— Настя! Настя! Не уходи! — крикнул пристегнутый. — Зачем ты оставляешь меня с этими ужасными людьми? Я их боюсь!

Настя посмотрела на него полными слез глазами.

— Не бойся, Коля. Они не сделают тебе ничего дурного. Они просто делают свою работу.

— Настя!.. Почему ты на меня не смотришь? Я тебе противен?

— Нет, Коля, нет.

Настя вышла. Псих опустил голову и заплакал.

— Сергей, ты бы все же закончил с протоколами, — напомнил старший опер. — А то соседей опросили, а протоколов нет.

— Сейчас, сейчас, — отмахнулся Сергей. — Надо бы, Михалыч, по месту жительства пробить. Проверить.

— Уже занимаюсь, — с ироничной готовностью ответил старший. Как будто показывая, что указания молодого коллеги старшему — неуместны.

Молодой опер, однако, не обратил внимания на иронию.

— Бывают же в природе такие уроды, — заметил он, ни к кому не обращаясь и покосившись на пристегнутого. — И зачем только их земля носит? Угробил женщину ни за что ни про что. А у нее еще, наверное, семья…

— У нее нет семьи, — помолчав, сказал Бурцев.

Опер покачал головой, прошелся по комнате и остановился в двух шагах от лежащей женщины.

Оглядев тело, он обернулся к дверям.

— А вы санитар? — вглядываясь в лицо Бурцева, спросил он.

— Нет. Сосед.

Опер кивнул:

— Подойдите ближе.

Бурцев подошел к дивану и заглянул через плечо занятого своим делом медэксперта.

Мертвая женщина лежала на полу в неестественной позе — левая нога откинута, руки подняты к горлу. Одежда находилась в беспорядке и была местами порвана. Но Бурцев заметил это лишь краем глаза, не в силах оторваться от лица — страшного синюшного лица с вытаращенными глазами и вывалившимся изо рта толстым языком. Красный рубчатый след пересекал шею.

Бурцев почувствовал спазм в горле и поспешно отвернулся.

Опер с интересом наблюдал за его реакцией.

— Узнаете потерпевшую?

— Ну, вроде, — с усилием сказал Бурцев. Хотя в ужасном лице трудно было узнать обычно румяное и живое лицо соседки.

— Назовите имя и фамилию.

Бурцев сглотнул:

— Это Валентина. Валентина Филиппенко.

— Из какой квартиры?

— Точно не знаю. Кажется, на шестом этаже.

— Что же это вы ничего друг про друга не знаете? — насмешливо спросил опер. — Живете всю жизнь рядом, а ничего не знаете…

— Серега, — прикрыв трубку ладонью, вмешался следователь постарше. — Оставь человека в покое. Все и так ясно. Займись протоколами.

Молодой опер опять пропустил замечание мимо ушей, но от Бурцева отступился. Бурцев вернулся к дверям.

— Ну, вот и все, — сказал, разгибая спину, медэксперт. Он стянул с рук перчатки, оглядевшись вокруг, бросил их в угол и принялся укладывать свой саквояж.

— Ну что, Аркадий Семенович? Было изнасилование? — спросил у него молодой опер.

Эксперт пожал плечами.

— Не похоже. Впрочем, вскрытие покажет, — отделался он дежурной шуткой.

— Это был порыв, — быстро вставил свою актерскую реплику убийца, который последние минуты прислушивался к разговору в комнате и понял, что речь идет о его судьбе. — Я действовал по велению минуты! Ах, Настя, Настя, что же ты наделала!

Он, кажется, совсем не понимал, что сделал и что ему предстоит.

— Ах ты опять! — развернулся в его сторону молодой опер.

Он сделал шаг в сторону человека на табуретке и замахнулся.

Мужчина втянул голову в плечи.

— Оставьте меня в покое! — крикнул он.

Опер опять сделал вид, что собирается ударить, убийца испуганно дернулся и прикрыл свободной рукой голову.

Эксперт тем временем уложил свой саквояж и подошел к стоящим в дверях.

— Ну-ка, золотая рота, дайте огоньку, — смущенно попросил он. Ему была неприятна происходящая сцена.

Бурцев поднес зажигалку к его сигарете и закурил сам.

— Что, боишься? — презрительно спросил опер и опять замахнулся. — А когда душил ее, не боялся?

Молодой опер скосил взгляд на старшего коллегу. Тот нажимал кнопки телефона с каменным лицом. Ему не нравилось происходящее, но он не вмешивался — видимо, это на их службе принято не было.

«Этот далеко пойдет», — почему-то подумал Бурцев о молодом.

Они с экспертом курили, стараясь не обращать внимания на разворачивающуюся сцену.

— Опусти руку! Ну! Руку опусти. Не слышал?

Эксперт встретил взгляд Бурцева и отвел глаза.

— Как это он ее? — спросил Бурцев.

— Задушил ремнем от брюк, — неохотно ответил эксперт.

— А он что, правда, псих? — вполголоса спросил Бурцев. Тот неохотно пожал плечами. Бурцев понял: милиции полагается задавать вопросы, а не отвечать на них.

— Может быть. А может быть, состояние аффекта. Перевозбужден. И неадекватно реагирует. — Эксперт сделал шаг к столу и раздавил свой окурок в пепельнице. — А то и просто дуркует. Так тоже бывает.

— Но ведь если он псих, ему ничего не будет? Медик как-то странно посмотрел на Бурцева.

— Если экспертиза признает невменяемым. Но в спецпсихушке тоже не сладко, — заметил он.

За их спиной послышался удар и звук падающего тела.

— Зачем вы деретесь? Мне же больно! — вскричал пристегнутый.

— На место! — с презрением прокричал опер. — На табуретку! Быстро!

Псих, ограниченный пристегнутой рукой, закопошился на полу и принялся карабкаться на табуретку.

Медэксперт мельком взглянул в их сторону и покачал головой.

В это время старший опер повесил трубку и стал собирать бумажки на столе.

— Все, Серега! Кончай! — объявил он. Молодой опер стоял, собирая губами кровь с разбитого кулака. — Все ясно! Я дозвонился до участкового по месту жительства. Все подтверждается. По документам — она его жена. И была прописана в квартире. А на самом деле — вместе не жили.

— А как у него с вменяемостью? Известно? — спросил эксперт. — Как брак-то разрешили?

— Раньше состоял на психучете. Но агрессивности не проявлял. Жил с матерью. Соседи отмечали странности — и все. Потом мать похлопотала, с учета сняли… Она была какой-то деятель в комитете по здравоохранению…

Псих на табуретке, казалось, не слышал этого рассказа, всхлипывая и трогая пальцем быстро вздувающуюся гематому под глазом.

— Потом ему и вообще стало лучше. Пристроили его на работу на почту. Даже в самодеятельности стал вступать. А потом заметили, что кто-то письма вскрывает. Вышел конфликт с начальством. У него срыв. А потом еще… Коллеги вызвали скорую… Опять поставили на учет. С работы, ясно дело, уволили.

— Обычная история, — подал голос медэксперт.

— А полгода назад его мать умерла. Он и вообще пошел вразнос. Жил, продавая родительские вещи. Был пойман на том, что прятался в общественном туалете и подглядывал за женщинами. Участковый хлопотал о госпитализации, но ему отказали, сказали, раз не агрессивный, то и оснований нет. Связались с женой… Она устроила ему домашний присмотр. Но вот сегодня, похоже, сиделки не углядели…

— Да, обычная история, — повторил эксперт.

— Короче, все. — Старший опер с удовлетворенным видом сложил бумажки в папку и защелкнул кнопки. — Преступник взят на месте. Мотив есть. Орудие изъято. Картина ясна. Раскрыто по горячим следам. Нам — плюс. Можно сворачиваться и передавать в прокуратуру. А уж они пускай решают, что с ним делать.

— Это был порыв минуты! — торопливо повторил пристегнутый. — Я не сознавал, что делаю…

— Ах, ты все еще не успокоился? — спросил молодой опер. И опять шагнул к пристегнутому, отводя назад сжатую в кулак руку.

— Оставьте меня в покое, гадкий человек! — заплакал больной.

Эксперт досадливо крякнул.

— Серега, дай покой, — поморщился старший опер.

— А вы что стоите, как в цирке?! — сердито прикрикнул он на Бурцева и санитара. — Выносите!

Санитар бойко вышел вперед. Он огляделся вокруг, сдернул с дивана накидку и расстелил на полу рядом с телом. Обошел сбоку, нагнулся, подхватил тело под мышки.

Бурцев так и остался стоять у дверей. Санитар поднял на него голову.

— Ну, елы-палы, давай! Хватайся!

Бурцев почувствовал дурноту и с усилием сглотнул.

— Ты на лицо-то не смотри! Не смотри! — крикнул бывалый санитар.

Бурцев справился с собой, подошел, подхватил под коленки и они, приподняв, переложили труп на покрывало.

Псих на табуретке болезненно дернулся, но, опасливо поглядев на молодого опера, ничего не сказал.

Санитар связал покрывало двумя узлами — в головах и в ногах — наподобие гамака.

— Берись!

Бурцев взялся за узел в ногах. Убийцу охватило беспокойство. Он задергал пристегнутой рукой.

— Куда вы ее! Не уносите. Она еще встанет. Меня же накажут…

Бурцев и санитар, перетаптываясь и шаркая, двинулись к дверям.

Проходя в двери, санитар задел выступающей круглой частью узла за косяк. Раздался глухой стук.

— Тише, ты, не налегай! — сердито крикнул санитар.

— Куда вы ее! Пусть она сама идет! — Краем глаза Бурцев видел, что убийца вскочил с табуретки и забился.

На лестничной площадке возникла заминка — кому идти первому.

— Иди, иди! — мотнул головой вниз по лестнице санитар. — Ногами вперед. Теперь можно.

* * *

Остаток дня Бурцев просидел дома. Он никому не звонил и сам не отвечал на звонки. Пробовал смотреть телевизор и никак не мог сосредоточиться на том, что говорили с экрана. Несколько раз заглядывал в холодильник, но там ничего не было, да и есть как-то не хотелось.

Дважды Бурцев поднимался по лестнице и звонил в восьмую квартиру. Он волновался за Настю. И до убийства-то девушка была явно не в себе, а теперь и представить было трубно, каково ей. К кому из соседей она могла пойти, он не знал, но в любом случае ей пора было уже вернуться. Однако на его звонки никто не отзывался, и как Бурцев ни прислушивался, ему не удалось услышать за дверью никаких признаков жизни.

Но уже после десяти часов кто-то позвонил Бурцеву в дверь. Удивляясь позднему гостю, Бурцев открыл двери и увидел на пороге Настю.

— Вы еще не спите? — спросила она. — Я увидела, что в окнах горит свет…

— Не сплю. Проходите, — сказал Бурцев.

Но девушка осталась стоять на пороге.

— Спасибо. Я на минутку.

Она посмотрела в лицо Бурцеву. В полумраке лестницы Бурцеву было плохо видно выражение ее лица.

— Какой ужасный день… — проговорила Настя. — Какое несчастье…

— Да.

— Бедная Валентина… Бедная… Бедная… Вот так жил человек, жил… И вдруг его не стало… А ведь на ее месте должна была быть я…

Бурцев пожал плечами:

— Не думайте об этом. Вы не должны об этом думать. Настя кивнула. И неуверенно переступила с ноги на ногу.

— И Коля… — добавила она. — Его тоже очень жалко… Он ведь совсем не злой… Только очень замкнутый… И совсем беззащитный… Ну, вы понимаете…

— Если он болен, то его не станут сажать с уголовниками, — сказал Бурцев. — Поместят в больницу… Будут лечить.

— Да? — с надеждой взглянула ему в глаза девушка.

— Конечно! — отвел глаза Бурцев.

Настя кивнула. Было заметно: она цепляется за любую соломинку, чтобы убедить себя в том, что все не так плохо. Бурцев исподтишка внимательно на нее посмотрел. Что-то в ее поведении было не совсем так…

Она вздохнула, хотела сказать еще что-то, но сдержалась и не сказала.

— Простите, пожалуйста, что я так ворвалась… — помолчав, проговорила Настя. — Но я, оказывается, боюсь идти в свою квартиру… Вы меня не проводите?

— Конечно.

Бурцев накинул куртку и вслед за девушкой вышел на лестницу.

Они поднялись на Настин этаж. В квартире царил все тот же беспорядок. Кресло было опрокинуто. Диван сдвинут с места. На полу был мелом очерчен контур тела.

— Давайте я помогу вам прибраться, — предложил Бурцев.

— Нет, нет, не надо. Завтра… А сейчас я лягу здесь, на диванчике…

Бурцев зажег все огни, которые нашлись в доме, и все же кое-как расставил мебель по местам. Не сговариваясь, они не стали оставаться в гостиной, а прошли на кухню и сели у барной стойки.

— Хотите, пойдемте ночевать ко мне? — сказал Бурцев. — У меня места много. Семейство уехало отдыхать…

— Спасибо. Но если я сегодня себя не пересилю, потом уже никогда не смогу здесь жить.

Бурцев согласился.

Настины глаза, покрасневшие от слез и волнений сегодняшнего дня, блестели.

— Говорят, в таких случаях нужно выпить водки, — сказала она. — Как вы думаете?

— Думаю, что говорят правильно.

— А у меня нет водки. Только коньяк.

— Это все равно.

Настя достала какую-то причудливую бутылку, каких Бурцеву никогда не приходилось прежде видеть, и две тонких рюмочки. Бурцев отрицательно помотал головой и указал на фужеры. Настя достала фужеры.

Бурцев разлил коньяк по фужерам. Они не стали чокаться, Бурцев опрокинул в рот коньяк, не почувствовав вкуса. Настя вслед за ним залпом выпила свой.

Почти сразу по внутренностям полилось тепло. Настя достала плитку шоколада. Они отломили по дольке и закусили коньяк.

— А где вы были? — спросил Бурцев. — Я заходил к вам несколько раз…

Настя пошевелилась и посмотрела на Бурцева каким-то странным взглядом.

— Я?

— Да.

Она запнулась. И тон ее почему-то стал торжественным.

— Я ходила встречаться с Игорем… — сказала она.

— С каким Игорем? Кто такой Игорь?

— Игорь? Это он. Мой бывший друг.

— Кто?! — Бурцев вытаращился на Настю с открытым ртом.

Настя тихо улыбнулась.

— Мой друг. Тот самый. Оказывается, он звонил мне сегодня целый день. И никак не мог дозвониться. Я не поднимала трубку, думала, это Коля, а это был он! Понимаете?

— Нет.

— Он не звонил мне полгода, с тех пор как мы расстались. А тут позвонил. И не просто позвонил, а настойчиво дозванивался. Потому что почувствовал: со мной что-то не в порядке, мне угрожает опасность. Понимаете?

Бурцев внимательно посмотрел Насте в лицо. Ее глаза блестели.

— И что?

— Он не дозвонился и вечером приехал сам. Когда все это… уже случилось. Мы два часа сидели в машине и разговаривали. Он даже хотел остаться ночевать, просто так, чтобы мне было не страшно одной, но потом мы решили, что этого не нужно делать.

Ничего себе. Бурцев боялся, как бы девушка с собой чего-нибудь не сделала, а она, оказывается…

Бурцев помолчал, не зная, что сказать.

— И что? Что он вам сказал?

Настя на минуту задумалась, и ее лицо как будто потеплело и осветилось изнутри светом тихой радости.

— Ничего особенного. Мы просто сидели. И говорили. — Она улыбнулась, видимо, вспоминая разговор. — Он сказал, что часто меня вспоминает. Что помнит все дни, когда нам было хорошо вместе, все до единого. И что прошлое никогда не проходит бесследно. Прошлое нельзя стереть из памяти, оно навсегда остается с нами…

— А-а…

Бурцев отвел глаза и принялся крутить на стойке перед собой пустой фужер из-под коньяка.

Настя зачарованно молчала.

— И что теперь? — спросил Бурцев.

— Ничего особенного. Мы будем просто дружить, общаться, разговаривать по телефону, гулять, пить кофе… Он даже сказал, что мне хорошо было бы познакомиться с его женой. — Настя заглянула в глаза Бурцеву. — Но я не думаю, что это хорошая идея.

«А он не прост, этот Игорь, — подумал Бурцев. — Очень не прост! Опять, что ли, с женой нелады?»

— Но главное в том, как он почувствовал, что мне плохо! — со значением сказала Настя. — Сердцем почувствовал. Понимаете? Он ни разу не позвонил за эти полгода, а тут не только позвонил, но и приехал. Значит, я для него еще что-то значу!

Бурцев пожал плечами. Настя вопросительно посмотрела ему в лицо и забеспокоилась.

— Вы не верите?

— Во что?

— Что я ему небезразлична?

— Почему же, — отвел глаза Бурцев. — Верю.

Она некоторое время изучала его лицо. Потом вздохнула.

— Ведь в любви брать — не главное. Главное — давать!

— В каком смысле?

— Женщина говорит: «Я его люблю. Он мой!» Это означает, что она готова дарить счастье мужчине и хочет получать от него счастье взамен. Понимаете? Дарить — это дарить! А получать — это для себя, это эгоизм! Вот так и со мной. Я люблю Игоря. И значит, хочу давать ему счастье или что-то другое, то, что ему нужно. А то, что он не мой, — имеет отношение только к моему эгоизму!

Бурцев внимательно посмотрел на девушку.

— Это он вам так сказал?

Настя улыбнулась.

— Нет, это я сама поняла.

Бурцев пожал плечами и взглянул на часы.

— Знаете что, — сказал он. — Мне кажется, вам нужно хорошенько выспаться. Утро вечера мудренее. Завтра на свежую голову вы во всем как следует разберетесь. — Он взялся за бутылку. — Давайте выпьем еще понемногу и будем спать!

Он на треть наполнил фужеры, закупорил бутылку и отставил ее в сторону. Они выпили. Посидели некоторое время молча. И Бурцев поднялся, чтобы уходить.

— Да, кстати! А я что-то не заметила у вас в квартире пингвина, — сказала напоследок Настя.

— Я вернул его прежнему владельцу, — ответил Бурцев.

— Да? — невнимательно отозвалась девушка, и Бурцев понял, что она, погруженная в свои мысли, уже успела забыть про свой вопрос и не слышала его ответа.

В дверях они еще на минуту остановились.

— Какой ужасный день, — повторила Настя. — Мне просто не верится…

— Да.

— Бедный, бедный Коля! — сказала девушка.

— И Валентина, — добавил Бурцев.

— И Валентина.

* * *

Дома Бурцев долго бродил по опустевшим комнатам… Включил телевизор… Пощелкал программами, но ничего хорошего так и не нашел. Хотел было еще выпить. Но почему-то не стал.

Он подошел к окну и остановился, опершись локтем о переплет. За окном потихоньку начал идти мокрый снег.

Бурцев нашел трубку телефона и набрал номер Айвазовского.

— Прачечная слушает, — ответил в телефоне подчеркнуто строгий голос.

— Почему прачечная? — удивился Бурцев.

— А ты куда хотел попасть? В министерство культуры?

— А-а, — Бурцев смутно припомнил какой-то старый анекдот.

С трубкой возле уха он вернулся к окну.

— Вы где? Все еще в бильярдной? — спросил он.

— Нет. Уже дома. От отдыха тоже нужно иногда отдыхать. Проверяю географию у дочки.

— Ясно.

Бурцев поглядел в окно. На ветку ближайшего дерева прилетала ворона, которая притащила в клюве пластмассовую коробку из-под маргарина, размером чуть ли не с нее саму. Ворона устроилась поудобнее, с трудом сохраняя равновесие. И где только она ее стащила? И что теперь с ней будет делать на ветке?

— Ну, а пингвин твой как? — спросил Айвазовский.

— Все в порядке.

— Продал, что ли?

— Обратно вернул. Полярнику.

— И он взял?

— Взял, — коротко ответил Бурцев и не стал вдаваться в подробности.

— Ну и правильно! — одобрил Айвазовский.

Ворона за окном, повертев головой с круглой коробкой в клюве и о чем-то подумав, стала пристраивать ее под когти одной из лап, стоящих на ветке. Это было непросто, но в конце концов ворона справилась. Еще раз оглядевшись вокруг, она принялась выковыривать из коробки остатки маргарина.

— Знаешь, Миша, а у нас на лестнице сегодня женщину убили. Совсем молодую…

— Да? А за что?

— А кто его знает… Просто так. Псих какой-то. Больной человек.

— Ограбление?

— В том то и дело, что нет. По ошибке… В общем, не поймешь…

— Это бывает… — согласился Айвазовский.

— Задушил ее ремнем от брюк.

— Ремнем? — переспросил Айвазовский. — Ну, это еще ничего. А то я сейчас кино смотрел, так там бабу из огнемета… Заживо сожгли…

— То в кино… А то совсем рядом… В соседней квартире…

Друзья помолчали.

— А я, представляешь, был в той квартире всего за час до этого. С хозяйкой разговаривал. Чай пил. А потом женщину… В той же самой комнате…

Айвазовский, похоже, хотел ответить какой-то шуткой, но не стал. Все-таки друг — он на то и друг, чтобы понимать твое состояние.

— Да-а… Бывает, — посочувствовал он.

— И знаешь, что самое страшное? — спросил Бурцев.

— Ну?

— Вот я смотрел на нее… Вроде бы лежит она на полу… Вроде бы такая же… И одета так же… А человека-то уже нет. Понимаешь?

— Нет.

— Как бы это сказать… Ну, вот ты смотришь на нее — и вроде бы все то же самое… руки, ноги, лицо… А ты чувствуешь, что это уже не человек. А всего лишь его тело.

Друг опять помолчал, стараясь понять, что имеет в виду Бурцев.

— И что? — спросил он через некоторое время.

— Не знаю… Но как-то начинаешь понимать, что есть в нас что-то… Душа, что ли… И когда она уходит из тела — тогда все!

Бурцев подумал, что друг, скорее всего, не поймет простоту и глубину этой мысли.

— А для того, чтобы душа ушла, достаточно одного несчастного психа и обычного ремешка от брюк… — добавил он.

Айвазовский для приличия помолчал. Потом согласился:

— Ну, это само собой. А ты из-за этого такой грустный? Бурцев некоторое время не отвечал, следя за вороной.

Маргарина в коробке оказалось совсем немного. Ворона очень быстро все съела и теперь раздумывала о том, стоило ли тащить на дерево такую тяжесть ради нескольких жалких калорий.

— Да я все думаю сегодня… — сказал наконец он. — Что мы как-то… Не так как-то живем…

— В каком смысле?

— Ну, вообще. Жрем целыми днями, пьем, спим… А зачем?

Айвазовский старательно задумался. Он молчал, наверное, целую минуту. А потом строго сказал:

— Э, друг! Ты эти разговоры брось! На нас лежит ответственная миссия. Мы строим новую Россию! Вносим свой скромный труд в великое дело! Вот так!

— Ну, это понятно.

— А что, тебе мало? — с вызовом спросил друг. — Между прочим, в трудное время мы живем с тобой, товарищ! Враг не дремлет! Но не надо унывать, товарищ! Мы победим! И они не пройдут!

— Я серьезно…

— И я серьезно!

Ворона за окном выпустила из-под лапы бесполезную коробку и рассеянно проследила за тем, как та упала на землю.

— И еще… Я с соседкой на лестнице познакомился… — сказал Бурцев. — Молодая, в общем, девчонка…

— Так-так! И что? — оживился Айвазовский. — Хорошенькая? Я ее знаю?

— Нет, не знаешь. Она у нас недавно… Хорошая девушка… Только запуталась…

— И что?

— Да так, ничего. Жалко ее…

— Но-но, Бурцев! Ты дурака-то не валяй!

— В каком смысле?

— В том самом! Не теряй контроль над ситуацией. Как сказал классик, где живешь, там не спи.

— А ты откуда это знаешь? — удивился Бурцев, который слышал эту фразу уже второй раз за день. Он опять хотел поинтересоваться, какой классик это сказал, но не стал. — Нет, Миша, здесь другое…

— Тем более. Не валяй дурака. Ты что, мальчик маленький? Сначала тебе ее жалко, а потом не успеешь оглянуться… А семья, Бурцев, — это святое. Семья — это ячейка капиталистического общества!

— Да знаю я…

Бурцев тоскливо посмотрел в окно. Падающий снег стал снова на лету превращаться в дождь.

— Знаешь, а я решил больше не пить, — сказал Бурцев.

— Молодец! — похвалил друг. — И что будешь делать в свободное время?

Бурцев задумался.

— Сам не знаю.

— То-то и оно! — значительно заметил Айвазовский.

Ворона снялась с ветки и, неторопливо махая крыльями, полетела вдаль.

— А знаешь что? По-моему, ты просто устал! — сказал Айвазовский. — И тебе нужно отдохнуть. Переключиться на что-то другое. Устроить хорошую встряску организму. Например, напиться, как следует. Хотя… Нет… Это не подходит.

Друзья помолчали.

— Ладно! Не переживай, — сказал Айвазовский. — Все утрясется как-нибудь. Вот снежок, наконец, выпадет… Будем на лыжах кататься. Съездим куда-нибудь в горы…

— Съездим, — согласился Бурцев.

— Ну вот и отлично. Я ведь, знаешь ли, тоже… Как навалятся, бывает, мысли разные… Хоть волком вой. А я их сразу гоню! Потому что от мыслей этих — никакого проку. Одно расстройство. И в семейной жизни нелады…

— Ты думаешь?

— Конечно!

Бурцев, может быть, и не был до конца согласен со старым другом, но возражать не стал. Так, на ходу, об этом не поговоришь. К тому же, может, и прав Айвазовский. И сильно задумываться — вредно. Особенно в наше время.

Что, интересно, думают об этом врачи?

Content

Павел Верещагин
И танки наши быстры